Наталья Николаевна Алексеева

Манино счастье

Роман

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Алексеева Н., 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

* * *

Моим родителям, семье, роду

Дисклеймер: «Все имена и события в романе вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живущими ныне или ранее жившими, случайны».

Часть 1

О своем детстве Маня рассказывать не любила. И если ей задавали вопросы о ее детстве, то она что-нибудь сочиняла. На Манин взгляд, история ее происхождения была тем, что следует скрывать. Еще бы: Маню и ее сестру-близнеца мать родила от некоего таинственного мужчины, за которым некоторое время была замужем и который очень быстро из их жизни исчез. Дети знали только его имя – Борис. И то не от матери, а просто потому, что в документах каждой в графе «Отчество» значилось «Борисовна». Отцовской фамилии в документах не оставили – обеим девочкам поменяли фамилию на материнскую – Казариновы.

Младший их брат Киря был и вовсе приемным: когда он только-только родился, его родители уехали на заработки на Крайний Север, оставив внука на бабку (мать матери). Пообещали, что через полгода вернутся. Но не вернулись и пообещали, что еще через полгода точно приедут домой. Но они снова не приехали. Бабка Кири обиделась на дочь и зятя и тоже перестала им писать. И даже когда они захотели вернуться за своим ребенком, она делать им это запретила – так сильно была обижена. Она растила внука в любви и обожании. Но как только ему исполнилось семь лет, умерла. И над мальчиком нависла угроза в виде страшного слова «детдом».

Но мальчик в детдом, к счастью, не попал: правдами и неправдами, проскандалив несколько недель с сельсоветом и местной опекой, его усыновила бабушка Мани и Вари – Капитолина Ефимовна, жившая в Сибири, в деревне Петухово, – старинная подруга родной бабушки Кири. В то время Маня и Варя уже жили в доме у своей бабушки – Капитолины Ефимовны, ибо их мать вечно была занята своей работой. «А что? Где двое – там и трое», – говаривала бабка и растила детей.

Обе сестры и их названый брат жили между собой дружно: помогали друг другу, правда, время от времени ругаясь с бабкой и между собой. Иногда девочки поддразнивали Кирю, называя его своим «дядькой». Но он не обижался и даже в ответ называл их «племянницами». И вроде бы все было неплохо, если б только Маня и Варя не скучали по матери, постоянно жившей в Москве.

* * *

Когда-то давно Манина мать, Людмила Казаринова, была настоящей красавицей и при этом вполне уважаемой преподавательницей физики в одной московской физико-математической школе-интернате, где жили и учились одаренные дети, собранные здесь со всего Советского Союза. Ее ученики побеждали на олимпиадах, после школы поступали в университет и со временем становились гордостью научно-исследовательских институтов страны – открытых и закрытых.

По мнению Мани и ее сестры Вари, эти дети и были смыслом и единственной любовью их матери. Но девочек мучила не одна только эта обида. Вторая их обида заключалась в том, что мать никогда им не рассказывала про их отца.

Девочкам лишь однажды сказали, что он был человеком героической профессии, которому нельзя было раскрывать ни своего имени, ни своего местонахождения. Когда-то Мане и Варе такого объяснения было достаточно: главное, что их папа был героем. Возможно, даже разведчиком или космонавтом. А не каким-нибудь там механизатором, или трактористом, или просто алкоголиком: таких отцов у соседских детей было пруд пруди. Но потом тоска по отцу стала сильнее, правда была какой-то неявной. Эта тоска как будто впиталась в обои, наклеенные в их деревенском доме. Со временем сестры, не сговариваясь, этой темы почти не касались, тем более что судьба Кири была еще более странной и печальной, чем их судьба.

Когда Маня и Варя появились на свет, мать до года продержала их при себе: кормила грудью, но потом отправила к своей матери – к бабке Капитолине Ефимовне. У нее не было другого выхода: будучи преподавателем в ТАКОЙ школе, она не могла позволить себе сидеть дома с детьми. Так что она продолжала свою таинственную жизнь в Москве, а ее дети тем временем жили в далекой сибирской деревне Петухово.

Их бабка, баба Капа, бывшая учительница математики в деревенской школе, вышедшая к тому моменту на пенсию, была раздражительной и скорой на расправу. Детей она колотила всем, что попадалось под руку. Нельзя сказать, что у нее было злое сердце или скверный характер, просто так сложилась ее жизнь. Она, как и ее мать, растила детей одна. Капитолина Ефимовна не стала жить со своим мужем, который был горьким пьяницей и, по ее словам, слабаком. Ее мать тоже почти всю жизнь прожила в одиночестве: она рано потеряла мужа, который не выдержал высылки из Москвы в Сибирь.

Баба Капа по этим причинам относилась ко всем мужчинам и мальчикам (и к ученикам, и даже к Кире) с подозрением: ей казалось, что они все – слабаки и потенциальные пьяницы.

Киря знал, конечно, что бабка в глубине души любит его (иначе не усыновила бы), но вечно чувствовал себя виноватым из-за своего происхождения, поэтому он старался бабке Капе угодить – по хозяйству и особенно в учебе, потому что в школе спрос с него – приемного сына бывшей учительницы – был большим. Но усмирить мальчишескую натуру окончательно он, конечно, не мог: и с обрыва в реку сигал с друзьями, и по деревьям лазал. Даже несколько раз с медведем в лесной сибирской глуши встречался, хотя знал, что дальше заимки ходить было нельзя. Так что перепадало ему за это изрядно и регулярно.

Правда, Кире повезло: с самого раннего детства его взял под свое крыло бывший бригадир-механизатор Трофим Матвеич, живший по соседству. Уже много лет он был вдовцом. Его сын с дочкой жили в Свердловске, приезжали нечасто. Вот ему и было в радость возиться с Кирей. Поговаривали еще в деревне, что давно когда-то захаживал он время от времени к их бабке Капе, да она не больно об этом распространялась, так как, по ее словам, «дело это было прошлое». А Киря с Матвеичем и на охоту ходил, и в моторах тракторных ковырялся, и мастерил что-нибудь. Так что и в самом деле ему повезло.

Сестры, конечно, в чем-то были похожими друг на друга, но все-таки у них была разная внешность и абсолютно разные характеры.

Варя считалась старшей, так как родилась на несколько минут раньше Мани. Она была тихой и усердной и очень похожей на мать: с тонким профилем и темными миндалевидными глазами. Она тоже рано поняла, что лучше стараться – и в школе, и в бабкином доме, – и потому без конца сидела над книжками. За что бабка ее, кажется, любила больше и поощряла частенько. То конфет ей купит и в ранец незаметно подсунет, то юбку новую, то тетрадку красивую. За старание ее и учителя хвалили, и бабка.

Отрадой Вари были книги – целый мир, в который можно было убежать от почти нищей жизни, от ощущения беспомощности и от осознания своего странного положения. Когда она была совсем маленькой, она любила книги про животных и растения. Они казались ей иной цивилизации, пришельцами с других планет, которые чудом остались жить с людьми и на любовь отвечали любовью, и с ними ей все было понятно. В отличие от мира людей, где на любовь отвечали холодом и разлукой.

Но когда Варя стала старше, мать однажды привезла ей книгу Якова Перельмана «Занимательная физика», и Варя влюбилась в эту науку. Она постоянно читала и перечитывала книгу, подаренную матерью, а потом часами просиживала в библиотеке, читая старые и новые энциклопедии, открывая удивительный и таинственный мир, в котором всем и всему было место – от атомов до далеких планет.

* * *

А Маня была средней сестрой. То есть младшей из двух сестер, но так как детей в семье было трое, то все считали ее средней. В ней не было ни одной материнской черты, но у нее были огромные голубые, сияющие глаза, которые придавали ей совершенно ангельский облик. Да еще светлые волосы с золотистым отливом. Может быть, она была похожа на отца. Но сказать этого точно было нельзя, ведь сестры никогда его не встречали.

Собственная внешность ей не нравилась. Глаза ей казались какими-то несоразмерными лицу, волосы – тонкими и бесцветными, уши казались ей почти лишенными мочек, а нос – слишком острым.

Часами она стояла перед зеркалом, смотрела на себя и думала, как ей можно было бы стать красавицей. Такой, как мать. Но в голову, кроме отчаяния, ничего не приходило.

Да еще и бабка подливала масла в огонь. Бывало, выпьет рюмку водки в субботу после бани, посмотрит на Маню, и затянет: «Да-а-а-а-а, средняя и есть средняя. Во всем ты, Манька, средняя. И ум средний, и лицо – смотреть не на что. Одно слово – ненормальная. Потому мать вас и не забирает к себе. Гордиться-то нечем… Ты, Манька, в школе-то старайся, тебе в люди надо выбиться хоть как-нибудь, раз умом и красотой ты обойденная. Даже папашка ваш сбежал. Да что с мужиков брать, со слабаков…»

Потом бабка ложилась и начинала храпеть, а Маня плакала под одеялом, чувствуя нарастающую ярость, смешанную с беспомощностью, и жалость к себе, к брату, сестре и матери.

А однажды она, дождавшись, пока все уснут, пошла к Большой Реке и хотела броситься в ее ледяную осеннюю воду, но, к счастью, одумалась.

Одумалась, решив, что она нужна брату и сестре. Ей казалось, что всем им она заменяла мать. И ей нравилась эта мысль. Во-первых, как ей казалось, она была источником тепла для всех, а во-вторых, какая-никакая, а это уже была власть над обстоятельствами. Так она могла контролировать ситуацию. Причем с самых ранних лет. Незаметно, исподволь, она проталкивала свои варианты решений тех или иных вопросов. Мирила всех, находила для каждого свои слова, умела убедить каждого члена семьи в чем угодно. Даже бабку. Особенно бабку! Хоть бабка почему-то считала Маню недалекой, Маня умела так с ней поговорить (по просьбе ли сестры и брата или по собственным надобностям), что бабка делала так, как Мане было надо.

Маня умела наблюдать за людьми. Она знала о каждом жителе деревни довольно много: кто куда по вечерам ходит, кто кому симпатизирует. Она, будучи ребенком, порой даже легко предсказывала, кто за кого выйдет замуж или кто на ком женится.

И все же Маня очень переживала о том, что она не так умна, как ее сестра и брат. Но к пятнадцати годам она научилась выживать в этих сложных условиях, поняв одну главную вещь: внимательное наблюдение и умение находить общий язык с любым человеком дают надежный контроль над любой ситуацией. А значит, и власть.

* * *

Мама время от времени присылала детям письма, а сама появлялась в их деревне только раз в год, в конце июня, ровно на три дня, после того, как принимала у своих учеников выпускные экзамены и перед тем, как уезжала в отпуск – всегда на Кавказ.

Дети не знали, одна ли она отдыхала на Кавказе или с кем-то, но они совершенно точно знали, что мать их с собой на Кавказ никогда не возьмет. Как бы им ни хотелось увидеть таинственное Черное море и волшебные горы, на вершинах которых даже летом, неизвестно каким образом, лежал снег. Все, что им доставалось, это открытки с видами Кавказских гор и любительские фотографии моря, сделанные то ли матерью, то ли еще кем-то, им неведомым. Бабка приучила сестер на мать за это не обижаться: говорила, что матери нужно отдохнуть от своих учеников-оболтусов. Втайне же бабка надеялась, что ее дочь все же устроит свою судьбу – если не в Москве, так в своих черноморских отпусках.

Вернувшись с Кавказа, Людмила Казаринова появлялась в доме своей матери сияющая неземной красотой, как принцесса из чехословацкой киношной сказки, с подарками и ласковыми словами.

Но терпения ей не хватало: уже на второй день они с бабкой начинали отчаянно ссориться, обе курили и кричали друг на друга страшными громкими голосами, в которых, как от удара сабель, то и дело звенел металл.

Бабка называла детей «си́ротами» и «брошенными», а свою дочь – «гулящей». И детям было страшно. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, в своей комнате и молчали, не в силах смотреть друг другу в глаза. (Ведь так их называли соседи: и в глаза, и за глаза.) Им было невыносимо страшно и стыдно тем самым жутким видом стыда, когда они верили в собственную ущербность, но совершенно не видели никакой возможности хоть что-то исправить. Потому-то они были друг за дружку горой.

Прекращала ругань всегда средняя, Маня. Она выходила из укрытия и дрожащими руками пыталась обнять то мать, то бабку, которые в своем запале порой стряхивали Маню с себя словно назойливое насекомое. Но все же благодаря ей, Мане, ругань скоро прекращалась, и все ее участницы, тяжело дыша, расходились кто куда.

Да и в школе она всегда мирила ссорившихся детей: ей казалось, что, если ссору или драку не остановить, произойдет что-нибудь страшное, непоправимое, и что только она в ответе за всё и за всех.

Правда, иногда, все еще находясь в круговороте ярости, мать начинала паковать вещи детей в свой маленький чемоданчик, а бабка налетала на нее с криками: «Себя сгубила, так хоть детей оставь в покое!» – и мать, вдруг обессилев, опускалась на стул. А потом уходила на берег Большой Реки…

Последний день ее пребывания всегда тянулся долго и бывал мучительным. Бабка демонстративно не выходила из своего угла, мать поминутно курила, дети чувствовали вину и беспросветную беспомощность.

И только Маня, средняя, притворно глупыми вопросами и репликами, как могла, сглаживала этот острый, как лезвие, последний день визита матери.

Это был год, когда Варя уехала в Москву – учиться в той самой физико-математической школе, где преподавала ее мать. То, что она будет физиком, было давно решено.

Маня хотела ехать с ней: ведь они никогда в своей жизни не расставались даже на минуту. Маня даже ходила на почту, чтобы позвонить матери и разрешить ей приехать в Москву вместе с сестрой, но мать была неумолима.

«Варя – будущий физик, и ее место – в моей школе. А ты здесь учиться не сможешь», – как заведенная повторяла мать, а потом и вовсе положила трубку.

Варя обещала безутешной Мане писать каждую неделю, но слова своего не сдержала. Ее поглотила новая жизнь. Пять дней в неделю Варя училась не поднимая головы, а на выходных вместе с матерью они ходили в театры, музеи, кино, на ВДНХ и даже несколько раз – в лабораторию одного научно-исследовательского института. Они обе мечтали, что Варя выучится в университете, а со временем станет ученым-физиком или будет работать вместе с матерью в той же самой физико-математической школе.

Варя боялась писать сестре еще и потому, что сейчас, здесь, в Москве, мама была только ее. Наконец-то. А если бы Маня приехала сюда, то мать снова пришлось бы делить. К тому же (думала Варя) Киря не должен был один оставаться с сердитой бабкой, которая отчаянно скучала по старшей из сестер.

Так что Варя была в Москве, а Мане и Кире все чаще доставалось от бабки, отчего Маня все больше чувствовала страшное бессилие и бесправие. И тоску по своей любимой сестре.

* * *

В те годы Маня очень сблизилась со своей школьной подружкой – умницей и отличницей Валечкой. Валечка была дочкой петуховской докторши и, как ее мать, собиралась стать врачом. Она без конца читала книжки, которые брала в библиотеке, и те, которые ее мать выписывала из Новосибирска. Валечка на будущий год собиралась в медицинское училище, и тоже в Москву. Валечка говорила, что потом поступит сразу на третий курс медицинского института: ей давно не терпелось приступить к делу. Она-то и придумала для Мани отличный план.

Однажды зимним вечером, сидя в библиотеке и готовясь к завтрашнему докладу по физике, подружки разговорились снова про Валечкин отъезд.

Сверкая глазами, Валечка жарким шепотом сказала Мане:

– А поехали летом в Москву вместе со мной! Тоже поступишь в медицинское училище, а?! Будет легко! Вот увидишь! А я тебя подготовлю! Вместе будем жить в общежитии! Давай?!

Маня изумилась и застыла. А через минуту вдруг ее осенило. И в самом деле! Здесь ей жить было невыносимо. Варя уехала и забыла ее. Мать тоже не приезжала. У брата тоже были свои дела, он только и знал, что возиться со своими тракторами. Бабка без Вари стала совсем раздражительной. К тому же Маня никак не могла решить, кем ей быть. Ни к одному школьному предмету она не испытывала интереса. Она даже взяла в библиотеке детскую книжку «Кем быть?» в надежде найти там хоть какую-нибудь идею для будущей профессии. Но книжка так и не дала ей ответа. Она чувствовала, что ее призвание состоит в чем-то, о чем не было написано в этой книге. Но что это могло быть – кто бы ей сказал…

Потому-то ей и понравилась Валечкина идея. Наконец она увидит в своей жизни что-то другое, интересное, захватывающее и, возможно, поймет, кем ей нужно стать! К тому же Маня смогла бы уехать к матери и сестре: без матери она, конечно, привыкла обходиться, но без сестры она была как без руки.

Дело оставалось за малым: нужно было эту идею выложить бабке. Маня несколько дней собиралась с духом, все ходила вокруг да около, пока сама бабка однажды вечером не спросила ее:

– Да что ты маешься всё? Спросить хочешь? Или сказать? Ты там не ребенка нагуляла, часом?

Маня в ответ засмеялась, да и выложила бабке все как есть. Сказала, мол, хочу с Валечкой в Москву ехать, профессию медсестры получать. Сказала и зажмурилась. И, зажмуренная, выговорила что-то бессвязное, вроде: «Чтобы тебя, бабуленька, лечить и других хороших людей».

Бабка выслушала Маню, но не заругалась, а, наоборот, задумалась, глядя куда-то в потолок.

– М-м-м-м… – медленно промычала бабка после затянувшейся паузы. – А что… Это идея… Медсестра – хорошая профессия. Ты и в Москве сможешь работать, и… тут, если захочешь вернуться. – Тут бабкин голос дрогнул, и она нахмурилась и даже как будто всхлипнула. Впервые в жизни она всхлипнула при Мане. – Езжай, девочка, езжай. Только не забывай свою бабку Капу, – надтреснутым голосом продолжила она.

Манино горло сдавило невидимой рукой, а из глаз покатились крупные слезы.

– Ну не плачь, не плачь, – проворчала бабка уже своим обычным голосом. – Иди ложись. А завтра позвоним из сельсовета в Москву матери, пусть она там все узнает про документы и… и… уладит.

* * *

Дальше ситуация развивалась очень быстро. Через несколько дней мать приехала в Петухово, воодушевленная и разгоряченная происходящим. Она обняла Маню и Кирю, раздала им подарки, и сразу они пошли с бабкой прогуляться к реке. А когда вернулись, бабка была неправдоподобно тихой. Только ее красное лицо говорило о том, что пронеслась буря. У матери лицо было заплаканным, но по-прежнему светилось воодушевлением.

– Дети, – сказала бабка тихим хриплым голосом. – Дети… Вашей маме дали в Москве большую квартиру. Там места хватит всем. Вы можете поехать с ней. – Потом бабка откашлялась: – Кто хочет… может поехать с ней.

– Дети мои любимые, поедем домой, в Москву! И ты, Машенька, и ты, Киря! – выдохнула мать и радостно оглядела детей.

Маня и Киря переглянулись. Потом они извинились и на несколько минут вышли из дома во двор. Вернувшись, они все вместе подошли к матери, и Киря, опустив голову, хрипло сказал:

– Мама Люда… ты прости меня… Но я… не могу ехать. Председатель обещал Трофим Матвеичу, что если я здесь останусь, то мне стипендию в техникуме большую дадут, отслужу рядом, в нашей военной части, а потом на новых тракторах работать буду… На новых, понимаешь? А вот Маня может! Маня обязательно с тобой поедет! Она давно хотела!

Бабушка радостно выругалась, почище мужика, а потом громко засмеялась, да так, что слезы заструились из глаз, потом закашлялась. И сквозь слезы и смех прохрипела счастливо, глядя на Кирю:

– Э-э-эх! Патриот какой!

Мать растерянно смотрела на Кирю: она ведь почему-то была уверена в том, что ему тоже захочется в Москву.

– Мам Люда, ты не переживай, я к тебе еще приеду в гости. Летом. Хочешь? – с жаром предложил Киря.

Маня изумленно молчала. Вот это да! Вот как повернулась жизнь! Оказывается, всё складывается как нельзя лучше: и бабка одна не останется, и она, Маня, будет жить в Москве с мамой. И с Варей. Хоть Варя всё это время совсем не вспоминала о сестре.

– А ну вас всех к лешему, – проворчала бабка, – до кондрашки меня доведете.

И, уйдя на кухню, загремела там посудой. Потом она жарила блины с припеком, а потом они, все вместе, долго пили чай, ели блины, болтали и смеялись, как никогда раньше. И в окошках их дома долго горел свет.

* * *

Прошло два года. На дворе стоял тысяча девятьсот девяносто второй год.

Мать, Варя и Маня жили вместе в новой московской квартире. Жили по-королевски – у каждой было по комнате, где они делали что хотели.

Мать бесконечно читала, готовясь к урокам, и непрерывно курила, отчего из-под двери ее комнаты выползал едкий дым, который порой сводил обеих дочек с ума.

Мать выглядела уже не так хорошо: она сильно похудела, лицо стало темным, она поминутно кашляла, перестала заботиться о себе. Хозяйством она не занималась. Лишь время от времени готовила дочкам странный суп из тушенки, картошки, морковки и макарон, который Варя едко окрестила «змеиным супчиком». Кавалеров у матери, кажется, не было. Словно тема эта была навсегда для нее закрыта. На вопросы об отце, которые девочки время от времени задавали ей, она по-прежнему не отвечала.

Варя уже училась на первом курсе в университете, на физмате. На том самом, где когда-то училась ее мать. Время от времени они шушукались с матерью и увлеченно рисовали формулы на пыли материного стола. И такие произносили умные слова, которых Маня раньше и слыхом не слыхивала.

* * *

Маня поступила в медицинское училище, но с учебой у нее совсем не заладилось. Медицина ей была отвратительна, как и все больные, на которых они, учащиеся, практиковались. Ей их было невыносимо жалко, как ей было жалко и себя, ведь мысль о том, что ее жизнь пройдет среди горшков, стонущих и писающих под себя пациентов, сводила ее с ума.

Одно ее держало в училище – ее единственная подруга Валечка, которая блистала там как настоящая звезда. И, в отличие от Мани, практика вдохновляла Валечку. Уже в первый год учебы она работала без устали и с разрешения старшей медсестры зачитывалась историями болезней, а потом делилась с врачами отделения своими соображениями, да так метко, что те к концу года начали спрашивать ее мнение то в одном случае, то в другом. Все чаще, говоря о ней, преподаватели произносили слова «интуиция» или «дар божий», а иногда и вовсе – «вундеркинд». К тому же Валечка расцветала, и молодые пациенты частенько не могли отвести от нее глаз и дарили ей то шоколад, то цветы.

Но все же Маня старалась и порой засиживалась над тетрадками до ночи, потому что боялась, что если она вылетит из училища, то ее в два счета снова отправят в Петухово.

Мане от этого становилось не по себе. По сравнению и с Варей, и с Валечкой она была даже не средней, а самой последней. От этого Маня начала впадать в тоску. К тому же, несмотря на стипендию, у нее не было денег, чтобы купить себе новое платье, или косметику, или, тем более, тонкие красивые колготки. Всё это стоило очень дорого в недавно появившихся коммерческих магазинах. Она все больше себе не нравилась, отчего отчаянно тосковала.

* * *

Прошел еще год. Маня изо всех сил постаралась и все же с грехом пополам окончила медучилище. Валечка же после второго курса, сдав экстерном все экзамены, перевелась в медицинский институт. К тому же у нее начались свидания и почти не находилось времени на подругу.

Сестра Варя к тому времени по-прежнему блистала на своем физмате, а названый брат Киря благодаря знаниям техники блистал в колхозе, научившись чинить все что угодно. Благодаря этому председатель колхоза однажды пошел на поклон к районному военкому, и Кирю не забрали в армию. Так его, к счастью, минула Осетия и прочие горячие точки. Зато колхоз и недавно появившиеся фермеры получили отличного специалиста, который разбирался в тракторах и без которого нельзя было обойтись.

Однажды даже Киря на спор с закрытыми глазами разобрал мотор «МТЗ-82», за что ему аплодировали и Матвеич, и председатель. И Киря так поверил в себя, что собрался наконец с силами и написал письмо в Магадан – туда, куда когда-то уехали его родители. Он уже много лет хотел их разыскать.

* * *

В этом же году, в тысяча девятьсот девяносто третьем, в Москве Маня – дипломированная медсестра – думала о том, куда ей идти работать. Валечка уговаривала ее пойти хотя бы медсестрой в районную поликлинику, но Мане этого совсем не хотелось. Для нее это означало прозябание и вечнозеленую тоску на многие годы вперед. Но ей было стыдно сидеть у матери на шее, и она устроилась на работу в маленький коммерческий магазин, где продавалась женская одежда, привозимая из-за границы.

Маня однажды случайно набрела на этот магазин. Он блистал никогда ранее не виданной Маней неоновой рекламой. Одежда, выставленная на витрине, была нездешней, невозможно красивой, сияющей – словно из итальянских и французских фильмов, которые иногда показывали в клубе в Петухове.

Маня таких нарядов никогда раньше не видела, но, увидев, вдруг поняла, что именно этой красоты ей не хватало всю жизнь. Длинные, до самого пола, шелковые, шифоновые, атласные платья с декольте; разноцветные и разнофасонные туфли из тончайшей нежной кожи и натуральной замши; прозрачные, с люрексом блузки; жакеты самого смелого покроя; небывалое кружевное белье.

Маня несколько дней ходила мимо этой витрины, смотрела на все эти богатства не дыша и мечтала сделать все что угодно, только бы прикоснуться к этой красоте.

Хозяин нанял Маню не раздумывая. Огромные голубые Манины глаза говорили ему о том, что перед ним стояла честная, простая девушка.

Маня такой и была. Она дала честное слово хозяину, что будет верой и правдой на него работать. Правда, кое-что из запрещенного хозяином она все-таки делала: тайком она примеряла эти волшебные наряды, смотрела на себя в зеркало и мечтала, что настанет день, и все это богатство станет ей доступно, как оно было доступно покупательницам магазина.

Она совершенно не понимала, откуда все эти роскошные женщины брали деньги, чтобы купить все это (страна только-только приходила в себя от всех этих путчей, денежных реформ и прочих политических потрясений). Но здесь, в этом маленьком коммерческом магазине с нескромным названием «Континент», царила атмосфера роскоши и богатства. Наряды из Италии, США, Франции и Германии приходили каждую неделю, и за этими нарядами исправно каждый день приходили красивые, ухоженные, приятно пахнущие женщины, от одного вида которых у Мани кружилась голова.

И хоть Маня имела дело с этой красотой каждый день, ее зарплаты даже на пуговицы от этих платьев не хватило бы (хозяин магазина был не очень щедрым), однако Маня старательно выполняла план. И благодаря своему природному чутью и умению уговаривать кого угодно и на что угодно, она даже создала целый клуб постоянных покупательниц, которые ценили Маню за старание и обходительность.

Покупательницы, которым Маня звонила, если приходила та или иная подходящая вещь, иногда благодарили Маню приятными пустячками. Хотя… пустячками они были для состоятельных покупательниц, а для Мани это были щедрые дары: то невиданные ею до той поры кондиционеры для волос, странные импортные копченые колбасы (в первый раз Маня подумала, что ей подарили испорченную колбасу, и выбросила ее, пока хозяин ей не растолковал, что это настоящая дорогая итальянская колбаса, называемая «салями»). Иногда в магазины заезжали иностранцы – партнеры хозяина, и порой от партнеров Маня тоже получали подарки – то сумочку-ридикюль из крокодиловой кожи, то дорогую расческу, украшенную стразами, то еще что-то.

Ее работу нельзя было назвать легкой. На ногах она порой проводила по двенадцать часов в день, но при этом она довольно быстро вошла во вкус. Ей по-прежнему нравилось быть прилежной, и по-прежнему она хотела угодить хозяину. Да и иметь свои деньги ей тоже нравилось. Пусть они были совсем небольшими, но на какие-то нужды ей теперь хватало.

Мама и сестра довольно ехидно отзывались о Маниной работе. Они считали, что она могла бы заниматься чем-то более пристойным, чем торговля. И мать даже стала настаивать, чтобы Маня нашла себе что-то другое. Даже предлагала ей работу медсестры в своей школе. Но неожиданно на Манину сторону со всей твердостью встала бабка Капа, которая вдруг приехала в Москву – повидать дочь и внучек.

Бабка Капа зашла в Манин магазин, деловито прошлась вдоль полок, потрогала за подол пару платьев. И своим обычным командным, с металлом, голосом сказала Мане:

– А вот ты молодец, девка! Молодец! Свой хлеб будешь иметь всегда. Не все должны физикой заниматься в лабораториях. Кто-то должен и в реальной жизни разбираться. Ты их не слушай!

Маня повисла на шее у бабки и расцеловала ее. И с того момента началась их дружба, которая порой была похожа на заговор против всех. Маня стала чаще писать бабке, иногда звонила ей на телефон сельсовета, а то и прилетала на праздники. Они сплетничали о матери и Варе, гадали, когда Киря найдет себе невесту, да пили чай с вареньем.

* * *

Это был теплый сентябрьский вечер тысяча девятьсот девяносто третьего года. Валечка, только что поступившая в медицинский университет, вдруг вспомнив подругу, позвонила Мане и пригласила ее к ним на танцевальный вечер.

На вопрос Мани, придет ли сама Валечка, та ответила уклончиво: она все время так отвечала Мане в последнее время, ведь у нее было полно учебы, напряженный график свиданий, да и вообще.

Маня немного подумала, посомневалась, но все же решила пойти. Она давно уже мечтала что-то изменить в своей жизни: и в самом деле, кроме работы и одиноких прогулок по воскресеньям у нее ничего не происходило. Даже мать предпочитала разговоры с Варей, а не c Маней, которая так ее разочаровала.

Так что Маня решительно открыла шкаф и нашла хоть что-то, что подходило для танцев. То есть для дискотеки. Ничего особенного у нее не было, разве что джинсы с широкими штанинами и высокой талией – ужасно модные в том году (Маня купила их в магазине, где она работала, потратив на них почти две трети своей зарплаты) – и белой трикотажной маечки на тонких бретельках. Сверху она накинула красно-оранжевый шифоновый палантин, который по случаю купила в комиссионке и на котором кое-где были зацепки (но это ничего, подумала Маня, никто не увидит в темноте). Палантин был похож на оранжевые крылья, и от этого Мане стало весело: теперь она была похожа на оранжевую птицу или даже на оранжевого ангела, а вовсе не на невзрачную девушку, какой она самой себе казалась.

* * *

Начало было назначено на восемь вечера. И Маня, ужасно волнуясь от предстоящего мероприятия, вошла в зал ровно в восемь. Так уж случилось, что никогда раньше она на дискотеках не бывала: бабка была очень строгой и категорически запрещала и Мане, и Варе проводить вечера вне дома. Поэтому, боясь бабкиного гнева, обе сестры даже и не помышляли ни о каких танцевальных вечерах в деревенском клубе. А попав в Москву, на танцы не ходили по привычке. И вот теперь Валечка уговорила Маню впервые прийти туда, где, по бабкиным словам, нечего было делать приличным девушкам.

Волнуясь из-за собственной испорченности, Маня подошла ко входу в главное здание медицинского университета. Оно располагалось в прекрасном старинном особняке. И хоть штукатурка на стенах была грязной и покрытой трещинами, этот бывший особняк был совершенно удивительным. Он сегодня обещал Мане что-то такое, чего в ее жизни еще не бывало.

Маня почувствовала, как румянец волнения и предвкушения нового заливает ее лицо. Она открыла тяжелую дверь и вошла.

Сначала в огромном зале царил жутковатый полумрак, но не успела Маня напугаться, как уже через секунду под сводчатым старинным потолком вдруг закрутились зеркальные шары, по всему залу побежали разноцветные радостные огоньки, и оглушительно загрохотала музыка – та самая песня, которая звучала в тот год из каждого радиоприемника и каждого плеера.

И зал, который еще мгновение назад был пустым и темным, вдруг наполнился танцующими – нарядными молодыми людьми и девушками. На месте пустоты и грусти вдруг возник новый мир, полный движения и огня, который обещал и любовь, и счастье, и новые перспективы, и новые города и страны…

Маня, так и не дождавшись на входе Валечку, внезапно для самой себя бросилась в этот скачущий счастливый мир, в самую его гущу, и впервые в жизни закружилась и заскакала вместе со всеми. Здесь никто ее не знал, и для любого из них она, Маня, была молодой девушкой, которая просто пришла отдохнуть от забот и тревог дня, а вовсе никакой не средней.

Одна сумасшедшая песня сменяла другую, более сумасшедшую, и зал был полон. Все скакали еще выше и еще быстрее, и при этом улыбались друг другу, и все любили друг друга просто за то, что они все были молоды и веселы и впереди у каждого была целая бесконечная жизнь.

Маня напрыгалась так, что ей стало ужасно жарко и захотелось пить, и она спустилась на первый этаж в буфет. Она купила стакан лимонада и вот теперь жадно его пила. Она наслаждалась тем, что лимонад был таким холодным и таким сладким и так смешно щипал ей нёбо и горло, что она пила его и смеялась от внезапного счастья. И еще от мысли, что она снова сейчас вернется в зал и снова будет скакать со всеми этими незнакомыми жизнерадостными юношами и девушками, а потом будет идти домой по необыкновенно теплой для сентября улице. А еще от мысли, что жизнь-то только началась, и она еще найдет себя, и будет счастливой, любимой, красивой и обязательно модной. И что она покорит этот город, эту страну. И что мама, и сестра, и брат, и бабка еще узнают ее по-настоящему… и…

– Ее глаза, словно тысячи солнц. И кожа, как тончайший шелк. Кто ты? Чья ты? Почему это блаженство изливается на меня? – неизвестный молодой человек, худощавый, с огромными глазами, с инопланетным, никогда не слышанным ею акцентом, сказал это Мане и добавил: – Позвольте представиться. Меня зовут Амин. Как вас зовут?

Маня молчала. Она была не в силах не то что ответить, она даже не могла сделать вдох, настолько этот молодой человек неожиданно появился. Настолько странную речь он произнес. И она… она никогда не слышала такого акцента.

– Вы узбек? – неожиданно для себя спросила Маня, потому что она вообще в данную секунду плохо соображала, ведь она ни разу в жизни не разговаривала ни с кем, чей родной язык не был русским.

Молодой человек улыбнулся такой нежной, доброй, сверкающей улыбкой, которой Маня тоже в своей жизни ни разу не видела, и ответил:

– Скорее таджик.

Маня захлопала глазами: сейчас она вообще ничего не понимала, кроме того, что именно ей улыбается молодой мужчина.

– Меня зовут Амин, как я уже сказал, и я из Ливана, я здесь учусь. На третьем курсе, я будущий врач-кардиолог. А вы? Вы тоже будущий врач? Студентка? Я раньше вас не встречал здесь.

– Я… я… подождите, а почему вы говорите, что вы таджик, если вы из Ливана? – продолжала спрашивать Маня, чувствуя, как ее ум, ее голова совершенно не здесь.

Она только чувствовала, что от его взгляда у нее в груди распространялось сладкое тепло, как когда… как когда… ешь что-то очень вкусное… нет… нет… как когда долго-долго идешь по холодной промозглой улице и внезапно тебе открывают дверь в теплый дом, и там наливают теплого (не горячего, нет, именно теплого, потому что горячее пить прямо с мороза нельзя, так бабка всегда ей говорила), да, теплого. И теперь она пьет это теплое. И где-то в сердце становится тепло. Очень-очень тепло.

– Потому что таджикский язык – это персидский, тоже почти арабский. Мой язык – арабский, – ответил Амин, а потом вдруг проговорил, даже нет, почти пропел что-то на своем языке, который показался Мане красивым и мелодичным. – Простите, это я прочитал стихи на арабском, одного поэта, я вам в начале нашего разговора произнес это по-русски.

Он удивительно хорошо говорил по-русски. Если бы не этот красивый, мягкий, мелодичный акцент, она бы подумала, что он сын какого-нибудь знаменитого профессора.

– Вы танцевали там, наверху? – спросил снова Амин.

– Нет-нет, – почему-то поспешно ответила Маня, – то есть да. – И от смущения засмеялась.

Еще она засмеялась оттого, что прямо сейчас жизнь показалась ей очень легкой штукой. Такой невесомой, как птичка на ветке. И ей даже стало сейчас непонятно, почему столько лет она думала такие тяжелые мысли об этой легкой и простой жизни.

– Я всегда хочу танцевать там, наверху, – вдруг задумчиво сказал Амин, – но мне неудобно. Стыдно. Я так сильно чувствую разницу между нашей культурой и вашей… Поэтому я иногда прихожу сюда, пью лимонад и слушаю музыку. Наблюдателем быть тоже хорошо. Наблюдатель много видит, гораздо больше, чем участники событий, – странно закончил он свою речь.

– А я сегодня танцевала первый раз в жизни на дискотеке. Никогда раньше я этого не делала. Мне бабушка не разрешала, я жила очень далеко отсюда, в Сибири, в маленькой деревне. Нас трое детей в семье, не до танцев… А теперь разъехались кто куда.

– А у меня три брата и сестра, – с нежностью сказал Амин, – но сейчас в моей стране война, и мои родители вынуждены были бежать из дома, из Бейрута, теперь они живут в Германии… А все мы, дети, разъехались учиться по разным странам, – мрачно закончил Амин.

Они помолчали.

– А кто твой отец? – спросил Амин.

– Мой отец, он… он… он не может жить с нами, у него опасная работа, так что у нас только мама… Да и мой названый брат живет с нашей бабушкой в деревне, далеко-далеко отсюда… – ответила Маня и тоже помрачнела. Она по-прежнему ненавидела отвечать на вопросы о семье.

Амин внимательно выслушал Маню, как будто он все почувствовал и понял. Казалось, больше, чем чувствовала и понимала сама Маня.

– Хочешь, мы погуляем немного? А потом я провожу тебя домой, – предложил Амин.

– М-м-м… – неуверенно ответила Маня. Ей очень хотелось пойти с ним гулять прямо сейчас и куда угодно, но все-таки она его видела впервые и совсем не знала и…

И вдруг в этот момент с улицы неизвестно откуда влетела Валечка и затараторила:

– Ой, Маня! Молодец, что ты пришла! А я на минутку, я хотела тебя повидать, но сейчас мы с Лешиком идем к нему в универ на танцы. И… Ой, Амин, привет! Маня, это же Амин, он учится у нас на третьем курсе! Он такой отличник и вообще, такой правильный, робкий, на девчонок не смотрит, все учеба да учеба, да, Амин?! – И Валечка захохотала, а потом увидела, что Амин и Маня стоят рядом, совсем близко друг к другу, чего они, похоже, еще сами не заметили. И осеклась.

– А мы как раз разговаривали с Амином, – робко сказала Маня.

– Ой, здорово как! – теперь уже скрывая смущение, затараторила Валечка. – Это очень хорошо! Он тебя проводит домой. Да, Амин? Он как раз в общаге, недалеко от твоего дома живет. Он хороший парень! Не бойся его!

Амин ужасно смутился. Сейчас перед Валей он стоял, глядя в пол, ему явно было очень неудобно.

– Ладно, пока, ребята! – крикнула Валечка и убежала, подмигнув Мане, мол, созвонимся потом.

* * *

Маня и Амин брели по темной московской улице. Вечер был теплым и тихим. Даже машин на дорогах было меньше, чем обычно. А те немногие, проезжавшие мимо, тихо шелестели шинами. Поэтому звук шагов Мани и Амина был ритмичным, слышным далеко-далеко, и был похож то ли на стук вселенского метронома, то ли на сердечный ритм.

Выходя, они договорились, что пойдут к метро, но эта маленькая улица ни к какому метро не вела. Они прошли по ней, свернули на какой-то большой проспект, потом вынырнули в каком-то переулке, переглянулись и расхохотались: они совершенно не понимали, где находятся. Хотя каждый из них жил в Москве не первый год, сегодня они ничего вокруг не узнавали: каждый из них был заворожен другим, и это было самым главным на сегодняшний вечер.

Амин был худощавым, чуть выше Мани, но Мане казалось, что рядом с ней – высокий благородный рыцарь или даже принц; ей даже показалось, что он умеет ездить верхом. Она то и дело робела перед ним, при этом чувствуя, что он не рассказывает о себе самого главного. Хоть он и сказал, что он из Бейрута и учится в Москве на врача, Маня чувствовала, что есть еще что-то, что она должна о нем знать.

Сама же Маня в присутствии других людей обычно стеснялась себя. Она казалась себе невзрачной, неталантливой обладательницей совершенно средних, невыдающихся способностей. Но сегодня, сейчас, идя рядом с Амином, она чувствовала себя совсем другой. По ее внутренним ощущениям собственная невзрачность ей уже казалась хрупкостью и нежностью; еще не выявленные пока таланты теснились в ее душе и только и ждали момента, чтобы проявиться, удивив весь мир. И будущее сегодня начало казаться ей невероятно прекрасным.

Они шли, чуть касаясь руками друг друга, и со стороны казалось, что эта пара идет молча. Но это молчание было лишь кажущимся. Пространство вокруг них было насыщено кислородом, в этом пространстве так легко дышалось, в нем каждому из них было так легко быть самим собой.

Маня всем телом чувствовала тепло то ли тела Амина, то ли его души. У него были большие кисти рук, с длинными сильными пальцами. Маня никогда раньше еще не заглядывалась на мужские руки и никогда раньше она не чувствовала так явственно тепло тела другого человека. И, поймав себя на этом ощущении, она почувствовала, что у нее потеплело и заныло где-то в животе.

Она смутилась, на лице вспыхнул румянец. Она уже чувствовала это однажды. Но это было… во сне.

Буквально несколько недель назад ей приснилось, как она лежала на траве, широко раскинув руки и ноги, посреди цветущего луга, так похожего на петуховский лужок возле леса. Она смотрела в небо, в котором сияло летнее солнце, а прямо под солнцем, то есть над ней, плыли зонтики одуванчикового пуха. И так она разомлела от этого летнего жара, этого вкусного воздуха, что не заметила, как на нее опускается… огромная железная крышка, как крышка от большой кастрюли. И она сама уже лежала не на лугу, а на огромной сковороде. И сковорода была горячей, и эта накрывающая ее крышка была какой-то… неизбежной. Только это было не страшно. У нее вот так, как сейчас, заныло в самом низу живота, там стало так горячо и так невыносимо… невыносимо…

Она проснулась от блаженства, которое внезапно разлилось по всему телу и от которого ей хотелось улыбаться и петь целый день, и даже на следующий день…

Вот и сейчас она чувствовала Амина и разглядывала его руки, и это блаженство осторожно, словно на цыпочках, возвращалось к ней.

– Как блестят твои глаза! – вдруг почти выкрикнул Амин. – Они сияют, как звезды, или нет, или… Мне не хватает русских слов! Мне не хватает русских слов, чтобы описать красоту глаз этой девушки!

– Тогда говори на своем! Боже мой, а какой же у тебя свой? Ливанский? – засмеялась Маня.

– Арабский! Мой язык арабский! – воодушевленно воскликнул Амин.

И они захохотали оба. Смех их был слышен далеко-далеко – на других улицах и проспектах и, наверное, еще под облаками.

Амин, внезапно схватив Манину ладонь своими ладонями, прижал ее к своему сердцу, да так крепко, что даже через толстую джинсовую ткань Маня почувствовала, как бешено колотится его сердце.

* * *

Расставшись с Амином, Маня поднялась на свой этаж и вошла в квартиру. Она закрыла за собой дверь и не понимала, что ей нужно теперь делать. Невидящим взглядом она скользила по темному коридору, пока не увидела полоску света, пробивавшуюся из-под двери материной комнаты.

Маня на ощупь дошла до двери, открыла ее и увидела мать, сидевшую в своем кресле и читавшую тонкую брошюру, которая называлась «Адвайта-веданта». В другой раз Маня удивилась бы, потому что ее мать обычно не жаловала подобную литературу. Мать была человеком науки, физиком, и поэтому она принимала всерьез только то, что можно подтвердить опытами в лаборатории или рассмотреть собственными глазами. Но сегодня Мане было не до литературы.

Мать внимательно посмотрела на Маню, сняла с носа очки и будничным тоном спросила:

– Ну, и кто он?

Маня вздрогнула и не ответила: слишком кощунственно по отношению к сегодняшним событиям прозвучали эти слова.

– На кухне есть макароны по-флотски, – не дождавшись ответа, сказала мать. – Поешь иди, худая совсем. И уличную обувь сними, в тапочках-то удобней, – добавила она, снова принимаясь за чтение.

Маня вздохнула, сменила туфли на тапочки, механически вымыла руки в ванной и вошла на кухню. Не включая света, стоя у плиты, она открыла крышку сковороды и лениво поковыряла там вилкой. Потом она подошла к окну и перестала жевать, изумленно глядя во двор. Во дворе, на скамейке у подъезда, сложив руки на коленях в замок, склонив голову, сидел Амин. Вся его фигура говорила о том, что он не желает никуда идти.

Маня выскочила в коридор, спешно оделась и сбежала по лестнице к Амину. Увидев ее, он обрадовался так, как будто не видел ее несколько лет.

– Почему ты не ушел? – тщетно пытаясь скрыть улыбку, спросила Маня.

– Я хотел побыть здесь еще несколько минут, – смущенно ответил Амин.

– Хочешь, поднимись к нам, мы попьем чаю? – предложила Маня, хотя понадеялась, что Амин откажется: она даже не могла себе представить, как на него может отреагировать мать.

– Нет-нет, уже поздно, я пойду, – решительно отрезал Амин, – и ты меня еще не знаешь и… стесняешься меня… и даже боишься. Но я должен тебе сказать еще что-то: ты можешь думать, что я говорю неправду, но за эти три года в России я не встречался ни с одной русской девушкой… Я и думал, что не буду встречаться. Я… мусульманин… Мои родители надеются, что моей женой станет мусульманская девушка. Та, которую они выберут для меня. И я тоже так думал… Но теперь… теперь… я не так сильно в этом уверен… И, прости, что я делаю тебя свидетелем моих сомнений… Дело мужчины – сделать женщине спокойную счастливую жизнь… Я просто понимаю, что когда твои подруги и твоя семья узнают о нас, они будут отговаривать тебя… Они скажут тебе, что я мусульманин, что я из страны, где война, где женщины носят хиджаб и не имеют никаких прав… Они скажут, что я не воспринимаю тебя всерьез, что я хочу развлекаться с тобой… И настанет день, когда ты засомневаешься во мне… Так вот, послушай. Я серьезный… И моя семья – это хорошие, достойные люди. Мои родители знают, что такое любовь. Они примут мой выбор. И вот поэтому я говорю тебе сейчас: по нашему закону молодые люди не должны спать вместе до свадьбы. И я даю тебе слово: я не буду тебя об этом просить, пока не надену кольцо на твой палец. Не бойся меня… Я хочу, чтобы твои глаза всегда сияли… так, как они сияли сегодня… И да-да, я позвоню тебе завтра на работу, как мы и договорились.

Сказав все это, Амин снова прижал Манину ладонь к своей груди и ушел в теплую ночную сентябрьскую даль.

– Так кто он? – снова спросила мать, встретив растерянную, улыбающуюся, растрепанную Маню в коридоре.

– Это ОН, – ответила Маня и юркнула в свою комнату, где, не раздеваясь, легла в постель и моментально заснула.

* * *

Наутро Маня проснулась до будильника – то ли от радости, от ли от того, что яркое, слишком жаркое для сентября солнце светило в окно.

Она огляделась, будто была в этой комнате впервые. Она заметила, что на окне висели другие занавески, что на месте старого драного кресла стояло новое кожаное кресло, что облупившаяся зеленая дверь была по-новому выкрашена блестящей белой краской.

Маня, легкая как птичка, вскочила с постели и заглянула к матери в комнату:

– Мам! А ты когда успела поменять и занавески, и дверь, и кресло?

Мать, собиравшаяся на работу в университет, посмотрела на Маню долгим пронзительным взглядом:

– Дочь, ты что?! Уже месяц назад! – Мать сделала выразительную паузу и продолжила: – Ты у Вальки на танцах с кем-то познакомилась?

– Мама, мне не хочется отвечать сейчас на вопросы, – недовольно отрезала Маня и тут же удивилась самой себе, ведь она никогда не отвечала матери в таком тоне.

Мать тоже удивилась, но не придала этому особого значения.

– Это был не вопрос, – миролюбиво констатировала она. – Это утверждение. И я хочу поговорить не из любопытства, – тут мать поправила себя, – не только из любопытства, но и потому, что ты вроде у нас за романами никогда замечена не была, поэтому я должна сказать тебе кое-что о правилах безопасности.

– Мам, о безопасности сейчас мне меньше всего хочется разговаривать, – снова недовольно возразила Маня, – и не переживай: в училище нам всю плешь этим проели. Я все знаю. И потом… потом… я не планирую ничего такого, по крайней мере сейчас. Просто разговорились с парнем и обменялись телефонами.

Маня сбежала от матери на кухню. И, дождавшись, пока та уйдет, быстро выпила чаю и выпорхнула во двор. Ей нужно было на работу. Обычно она доезжала до магазина на автобусе, а сегодня ей захотелось идти пешком. Ей хотелось надышаться этим утренним солнцем, ей хотелось почувствовать под ногами надежный московский асфальт и… помечтать о том, как вечером ей позвонит Амин.

Эта прогулка была чем-то новым. И жизнь ее ощущалась как новая. Она вдруг заметила, что дома по пути на работу были разноцветными. Заметила, что скверы все еще полны клумбами с цветами. Заметила, что улицы заполнены не одинокими невыспавшимися прохожими, а держащимися за руки парочками, которые после сладкой ночи явно не торопились разбегаться по своим делам. А она сама казалась себе самой красивой на земле. И не просто казалась, она получила этому подтверждение, взглянув на себя в зеркало после пробуждения.

Одно ей только не давало покоя. Что именно, она никак не могла для себя сформулировать. Что-то, связанное с мамой… Точнее, с ее реакцией на Манино знакомство с Амином.

Да и вообще… С тех пор как Маня приехала к маме в Москву, Маню не покидало чувство какой-то странной тоски по прежней жизни в Петухове. Она, так всегда скучавшая по маме и так рвавшаяся жить с ней, вдруг как будто разочаровалась.

Петуховская жизнь была размеренной и понятной. Бабка, которая вроде бы была всегда сердитой и скорой на расправу, теперь казалась ей… более родной, чем мать. То, что казалось в Петухове бабкиной нелюбовью к Мане, сейчас ощущалось как вид заботы: бабка Капа любила внуков как умела. Всю жизнь она учила детей, многие из которых были благодарны бабке Капе (то есть Капитолине Ефимовне) за то, что она помогла выпутаться им из их бед, буквально став им матерью. Время от времени ее уже взрослые ученики, превратившиеся во взрослых солидных дядь, приезжали к ней, пили с ней чай, вели долгие, непонятные Мане разговоры, а прощаясь, расцеловывались с ней как с самым родным человеком.

Именно сегодняшним утром, после вчерашних разговоров с Амином, Маня вдруг почувствовала пронзительную любовь к бабушке, которая заменила ей мать на долгие годы. И почувствовала, как ей не хватает ее бабки Капы. Она даже решила, что, как только будет первая возможность, она обязательно снова к ней поедет.

Еще вдруг этим утром Маня вспомнила, как она скучает по своему названому брату Кире. Он был совсем простым и искренним. Он любил работать на земле, любил приводить все в порядок, любил своих сестер. Другие мальчишки никогда не могли спровоцировать его на драку или на спор. С самого детства он умел мудро разрешать все разногласия. И даже когда бабка ругалась на него за что-нибудь, он старался поскорее исправиться – и не потому, что боялся ее, а потому, что искренне не хотел ее огорчать.

Она вспомнила, как в ее последний приезд в Петухово брат рассказывал ей, как колхоз дышит на ладан. Но при этом он не унывал: ведь если колхоз развалится, он живо организует свою фирму и будет чинить тракторы и прочие машины. Или вообще создаст свой колхоз. И все это, несмотря на то, что ему было еще хуже, чем ей. Его бросили отец и мать, потом умерла его бабушка, и в его глазах всегда был этот тоскливый вопрос: кто я и откуда? Он всегда хотел разыскать своих родных, но боялся встречи с ними…

А по ночам Мане все чаще снилась Большая Река и леса, и поля, по которым она гуляла с Валечкой. А Москва была полна суеты, людского шума; Москву одолевали политические конфликты и нарастающая бедность. Да и профессия, полученная Маней, ей совсем не нравилась. Правда, со вчерашнего вечера Москва показалась ей прекрасной, ведь она встретила здесь Амина.

Но мама… Переезжая к маме, Маня надеялась, что они сблизятся. Что Маня будет чувствовать мамину любовь, что они будут шептаться долгими зимними вечерами, как иногда они шептались, когда красивая, нарядная, счастливая мама навещала их в Петухове. Маня надеялась, что она хоть когда-нибудь почувствует, что такое настоящая семья. Ведь было же это у других! Почему бы этому наконец не быть у нее? Но вышло совсем по-другому.

Мама была уже не красивой, не счастливой и не нарядной. Она перестала надевать красивые платья и все чаще выходила на работу в одной и той же юбке, в одной и той же кофте и в стоптанных старых сапогах. Оказалось, что мама слишком много курит. Московская квартира была вечно наполнена дымом сигарет «Космос». Мать сидела в своем кресле или за рабочим столом. С Маней они говорили только о каких-то мелочах: поешь, помой руки, возьми деньги – купи себе что-нибудь. Интереса к Маниной жизни она совсем не проявляла. Она казалась Мане холодной и чужой: она только и делала, что готовилась к урокам, иногда тихонько разговаривая с Варей – да и то только на тему их любимой физики, которую Маня тихо ненавидела.

А однажды Варя и Маня объединились и сделали очередную попытку поговорить с матерью об отце, но мать была непоколебима. Она уже в который раз сказала: «Он очень любит вас, и он существует». Так что и Мане, и Варе было одиноко и холодно.

Варя по секрету даже рассказала Мане, что она познакомилась по переписке с одним испанцем – молодым ученым Роберто – и даже испытывает к нему чувства. Но подробностей Маня не знала – Варя уже давно и довольно сильно отгородилась от сестры. Они так и жили – втроем, но были совершенно разделены невидимой преградой.

Вот поэтому внезапное мамино любопытство неприятно задело Маню – она увидела в этом недобрый знак.

Так, за своими размышлениями, Маня не заметила, как дошла до работы.

Этот рабочий день пролетел довольно быстро: с самого утра был небывалый наплыв покупательниц. Маня только и успевала показывать, расхваливать и продавать наряды. К вечеру она продала половину новой коллекции, чем хозяин магазина был очень доволен. Маня тоже была рада тому, как прошел день, но настал момент, когда должен был позвонить Амин.

И он… позвонил. Ровно в 19.55. Как и обещал.

– Маша, это тебя! – удивленно сказал хозяин. – Какой-то мужчина! С азербайджанским акцентом!

– Нет, это… нет, – смущенно ответила Маня и взяла трубку.

* * *

Это был первый день из тех чудесных двухсот семидесяти дней, в течение которых Маня и Амин узнавали друг друга. Восьмое сентября тысяча девятьсот девяносто третьего года. Каждый из этих дней был очень похож на предыдущий, и при этом каждый новый день был запоминающимся событием.

Эти девять месяцев жизни Маня, рука об руку с Амином, словно вынашивала в себе свою новую жизнь; она как будто училась заново смотреть на мир, училась заново ходить по земле; она заново узнавала себя. Это было волшебное время ожидания прекрасного.

И вечером этого первого из двухсот семидесяти дней Амин ждал Маню на Пушкинской площади, возле памятника Пушкину, как и другие московские влюбленные.

Маня сразу увидела его: он стоял возле памятника рядом с целым строем нетерпеливых влюбленных юношей, у каждого из которых в руках были цветы. У Амина цветов в руках не было, и неожиданно ее это задело. Это было все-таки ее первое свидание, и она чего-то такого ждала. Валечка постоянно рассказывала о невероятных букетах от своих поклонников. И Маня решила, что цветы на свидании – это что-то само собой разумеющееся. К тому же ей никто еще не дарил цветов.

Одет Амин был буднично, то есть так же, как и вчера: джинсы и черная футболка. Он даже не подумал о том, чтобы принарядиться! Еще Мане бросилось в глаза, что от его вчерашней одержимости не осталось и следа: он выглядел совершенно спокойным.

Маня, как могла, скрывала свое разочарование, но все-таки взяла себя в руки, когда заметила, что его волнистые черные волосы были уложены с помощью геля.

«Ну хоть что-то!» – подумала Маня, по крайней мере это выдавало в нем то, что он готовился к свиданию. И ее сердитость испарилась. А потом, чуть приглядевшись, она заметила, как он был красив: оливковая кожа, прямой нос, густые, причудливо изогнутые брови и миндалевидные глаза, цвет которых был совершенно удивительным – они были голубыми, совсем как у нее. И еще она почувствовала запах, который исходил от него. Стоило ей постоять рядом с ним всего одно мгновение, и она вдруг потеряла голову. Ей хотелось вдыхать и вдыхать запах его кожи, его волос. И это тоже было что-то совершенно новое для нее.

– Пойдем? – вопросительно сказал он.

– Да, – кивнула Маня, снова завороженная им.

– Хочешь, я покажу тебе мое любимое место в Москве? – спросил Амин.

Маня кивнула в ответ. Она устыдилась своей мысли о том, что он обязательно должен был подарить ей цветы. Ну в самом деле, кто знает, чтó там у них за традиции? Может быть, они считают, что у цветов есть душа и их нельзя рвать. Ну, или у него нет денег. Или… или… Всякое, в общем, бывает.

– Ты прости, что я пришел без цветов, – сказал ей Амин, – у нас это не принято. Но… но… вот сейчас я понимаю, что это принято у вас, а мы находимся в твоей стране… Так что, кажется, я полный дурак! Или надо говорить «круглый»?

Маня весело рассмеялась: он моментально развеял ее сомнения. Ну в самом деле: дались ей эти цветы. Пусть Валечка рассказывает о своих ухажерах все что угодно: у нее, Мани, пусть все идет как идет.

– Геометрическая форма и объем дурака не имеют значения! – весело ответила Маня, и они оба покатились со смеху.

Так что они пустились в долгое путешествие по уютным московским улочкам. Этот вечер тоже был тихим, теплым и приятным. Они болтали о разных пустяках, и им было легко друг с другом.

* * *

То первое свидание было удивительным, или даже нет: от того первого свидания у Мани голова пошла кругом. За сутки, прошедшие с момента знакомства Маши с Амином и до их свидания, она чего только не передумала – и о нем, и о его стране.

«Вдруг он какой-нибудь шпион», – думала Маня сначала.

Она понимала, что если бы бабушка услышала о том, что она познакомилась с кем-то из страны, название которой являлось синонимом слова «война», бабушка бы обязательно назвала его шпионом. Или как-нибудь еще. Ну в самом деле, в телевизионных новостях название «Бейрут» звучало только в связи с какими-нибудь обстрелами или терактами. Из того, что она знала, Ливан и Израиль все время что-то делили и все время что-то взрывали. Она вспомнила даже, что однажды Киря со своим другом пытались разобраться в этом вопросе, они полночи о чем-то спорили, а наутро даже отправились в библиотеку читать какую-то энциклопедию.

Вот и сегодня, после того как Маня попереживала о том, что Амин пришел без цветов, она снова начала думать о нем и его стране разные трудные мысли: «А вдруг он пойдет в армию и его убьют?», «А вдруг он окажется хладнокровным убийцей, посланным в ее страну?», «А вдруг вообще невозможны никакие любовные отношения между людьми из таких разных миров?».

Но Амин так был счастлив увидеть Маню, когда она подошла к памятнику, его глаза засияли таким нежным светом, что эти вопросы улетучились из ее головы сами собой.

Сначала они долго гуляли по московским улицам, болтали о разных пустяках, а потом набрели на кафе-мороженое и засели болтать о пустяках там.

– У меня есть для тебя маленький подарок, – вдруг сказал Амин. – Вот, смотри! – и он положил Мане в ладонь крошечный пузырек, на красно-золотой этикетке которого был нарисован затейливый узор, а под узором была арабская вязь.

Маня провела пальцем по арабской вязи и сказала:

– Ваш язык, наверное, невозможно выучить.

– Возможно! Возможно! – с жаром ответил Амин и с улыбкой добавил: – Я выучил его еще младенцем! Но если тебе не захочется его учить, то я уже говорю по-русски. Не волнуйся! Лучше возьми вот это!

– Что это? – спросила Маня.

– Это духи, арабские духи, – ответил Амин. – Они не такие, как ваши, они из масла, то есть в масле, то есть масляные. Дай мне твою руку!

Амин взял Машину ладошку, секунду подержал ее в своей горячей руке, потом сказал:

– Смотри, сейчас я найду твой пульс… Вот он… – Некоторое время он подержал свои пальцы на Манином пульсе и нежно прошептал: – Какой он быстрый! Но это ничего – когда женщина и мужчина рядом, у них всегда будет быстрый пульс. – Он капнул каплю духов из флакончика на то место, где нащупал Манин пульс, и продолжил: – Это горячая точка твоего тела. Когда ты будешь спокойной – аромат будет ощущаться слабее, а когда будешь быстро дышать, то аромат будет ощущаться сильнее.

– Горячая точка! – эхом повторила Маня.

– Правда! – улыбнулся Амин. – У нас, у ближневосточных людей, – горячая кровь! Мы должны помнить об этом, если закипели страсти, то надо бегать кросс или любить, а не воевать! Так ты почувствовала аромат?

Маня действительно почувствовала аромат. Сначала он был довольно сильным – духи пахли и ванилью, и каким-то шоколадом, и чем-то еще очень сладким и знакомым с детства. Потом Амин подул на Манино запястье и сказал ей:

– Теперь вдохни снова!

Теперь у ее запястья был другой аромат: она почувствовала какие-то цветочные ноты и еще что-то знакомо-незнакомое, а потом, через некоторое время, запах как будто поменялся. В нем угадывались другие ноты – какие-то более основательные, древние: то ли запах раскаленного песка далекой пустыни, то ли запах никогда не виденного Маней моря… Или нет, скорее запах земли… Да-да! Так пахла земля в Петухове после дождя жарким июньским днем, когда было так хорошо ходить по траве босиком, вдыхать буйство запахов и ощущать нежное солнечное тепло на своей коже. И вокруг – такая свобода и благодать, а не этот московский нескончаемый асфальт…

Амин осторожно вытер своим белым носовым платком слезу с Маниного лица.

Маня удивилась: она даже не заметила, что плачет. Да и вообще, с чего бы ей плакать – день как день! Она даже рассердилась на Амина за то, что он заметил ее слезы.

Амин снова взял в свою большую горячую руку прохладную Манину ладошку, которая теперь пахла и Средиземным морем, и маленькой цветочной лавкой в Медине, и пахлавой, и розами, выращенными его мамой на балконе, и этим благоухающим воздухом его маленькой горной страны, которая сейчас была от него невыносимо далеко… И с которой его соединяла сейчас только эта маленькая ладошка хрупкой русской девочки.

И Амин тоже заплакал. А потом они еще долго сидели вместе, окутанные облаком из запахов мирры, амбры и сандала, не замечая ничего вокруг.

* * *

Как раз в те сентябрьские дни внезапно у Мани появился еще один важный человек – ее новая подруга, художница Лиза Макарова.

Дело было так. Маня однажды вышла на работу не в очень хорошем настроении – был уже октябрь, лил дождь, и поэтому ей вообще хотелось сидеть в теплом уголке в обнимку с Амином, а не работать целый день.

Маша была уже на рабочем месте, когда вошла девушка, которая, в отличие от обычных покупательниц, ничего не спросила у Маши, а сразу рванула к полкам, на которых были красиво разложены Машей (с таким трудом!) итальянские шарфы, косынки и палантины. Девушка с мокрыми волосами и в насквозь вымокшей одежде заливала дождевой водой дорогой изысканный товар, беззастенчиво и жадно щупая нежную ткань пальцами, измазанными красками, как будто она была маляром или кем-то в этом роде.

Наконец она перестала щупать вещи и бесцеремонно вытащила самый нижний и самый дорогой палантин из нежного шелка цвета морской волны, отчего все остальные палантины упали на пол.

– Этот! – победно сказала девушка.

– Вы берете? – уточнила Маша, удивившись.

– Беру ли я шарф за двести долларов? – с ироничной улыбкой спросила девушка. – Нет, конечно!

Маню затрясло от ярости: эта девица залила все водой, навела беспорядок там, где еще секунду назад все лежало на своих местах, а теперь еще и ничего не берет!

– Тогда зачем вы все перетрогали своими грязными руками! – без вопроса воскликнула Маня.

– Потому что мне нужно было потрогать что-то по-настоящему нежное! – убедительно ответила девушка, осмотрела свои руки и миролюбиво добавила: – Нет, не переживайте: это старая засохшая краска, это еще со вчера. Она ничего не запачкает.

Маня фыркнула и пошла снова раскладывать товар.

Девушка на минуту задумалась и сказала:

– Простите меня! Я в запале опять чего-то наворотила! – И она улыбнулась так трогательно, что Маня не смогла больше на нее сердиться.

И они вдвоем принялись складывать все на место.

И тут, как только они управились, в магазин вошла дама. Нет, Дама. С большой буквы «Д».

Дама была одета в золото, парчу и еще во что-то блистающее, мерцающее и дорогое. Одним словом, в то, что явно стоило дорого и при этом выдавало ее горячее желание стать изысканной. Следом за ней вошел джентльмен. Он был мускулистым и довольно свирепым на вид, но при этом каким-то неуловимым образом выражал нежность к Даме и желание осчастливить ее во что бы то ни стало. Джентльмен хранил молчание, следовал за Дамой по пятам, сжимая при этом в руках сильно раздутую поясную сумку, из которой, как кроличьи уши, торчали зеленые новенькие купюры.

Девушка вдруг весело подмигнула Мане и совершенно другим, уже капризным, тоном спросила:

– Те платья действительно существуют только в одном экземпляре?

Маня удивленно глянула на девушку, но, быстро сообразив, что здесь начинается какая-то игра, с улыбкой ответила: «Да!»

– И вы не врете, что платья этой фирмы шьют также для церемонии «Оскар» в Америке?

– О таких вещах не врут! – весело ответила Маня. – Ко мне приходят такие люди, что им нельзя врать! Иначе они меня… того!

Лиза провела ладонью поперек горло в качестве ответа.

– Да! – ответила Маня. – Причем в течение всего одного рабочего дня!

– Дайте мне телефон! – потребовала Лиза. – Я сейчас буду решать этот вопрос.

Маня подвинула к ней телефон.

Девушка манерно взяла в руку трубку, мизинчиком набрала номер и капризно сказала в трубку:

– Пап, если ты не купишь мне те пять платьев, уйду из дома! Ты обещал купить, если я брошу Валеру! А я Валеру бросила! Хорошо! Жду! – решительно закончила «разговор» девушка.

– Мы с папой приедем через пару часов. Если он не передумает. Пожалуйста, не продавайте эти платья никому!

Сказав это, девушка решительно вышла из магазина.

Дама остановилась и повела ушами, как опытная гончая, унюхавшая в кустах зайца. Ее кавалер тоже остановился и погладил руками поясную сумку. Они переглянулись, и Дама моментально рванула к полкам, начав перебирать платья и что-то шепотом проговаривая своему спутнику. Затем дама взяла все десять платьев, которые были на витрине, и решительно проследовала в примерочную.

После рекордно стремительной примерки Дама вместе со всеми платьями подошла к Мане и скомандовала:

– Заверните!

Ее спутник одобрительно сморкнулся на пол и сказал Мане хрипло:

– Любане папу ждать не надо! Любанин папа уже тут! – И он звонко хлопнул ладонью по груди и по поясной сумке.

Дама, оказавшаяся Любаней, благодарно хохотнула.

– А как же покупательница, которая просила меня эти платья отложить? – кротко спросила Маня.

Дама стрельнула глазами в спутника, и тот сунул в Манин нагрудный карман стодолларовую купюру.

– Хорошо, – согласилась Маня, вздохнув делано-печально, – постараюсь выкрутиться перед ней.

Спутник Дамы, не моргнув, выложил за платья кругленькую сумму.

Маня упаковала для Дамы все платья, и Дама вместе со спутником покинули магазин с довольными лицами.

Через секунду в магазин с торжественным лицом заглянула та самая девушка.

– Ну что, получилось? – с хитрой улыбкой спросила она.

– Да! – весело ответила Маня. – Спасибо вам! Меня зовут Маша! А вас?

– А я Лиза, – ответила девушка.

– А кто такой Валера? И почему его нужно было бросить? – спросила Маня.

– Понятия не имею! – развела руками Лиза.

И они обе захохотали.

И, только нахохотавшись вдоволь, Маша заметила ошарашенного хозяина магазина, тихо сидевшего в углу с самого утра и копавшегося в финансовой документации.

Хозяин молча встал, подошел к Маше, вынул у нее из кармана стодолларовую купюру, пошарил у себя в карманах, нашел две пятидесятидолларовые купюры и раздал их девушкам.

Со следующего утра Лиза уже работала в магазине вместе с Машей, и с этого же дня они стали подругами не разлей вода.

Хозяин магазина сразу понял, что Лиза за птица, поэтому он поручил ей заниматься рекламной политикой, хотя тогда никто в стране практически не представлял, что это такое – реклама.

Лиза постоянно выдумывала разные способы, которые привлекали много новых клиентов и помогали продавать сразу много товара. И у нее это отлично получалось. Она рисовала разные остроумные плакаты, каждый день по-разному оформляла витрину и даже додумалась до того, чтобы собирать потенциальных покупателей на еженедельные вечеринки в магазине, где новый товар расходился как горячие пирожки. Торговля в магазине набрала еще большие обороты, и хозяин магазина открыл еще один магазин по соседству, где он, чтобы не создавать самому себе конкуренцию, начал продавать только обувь, украшения и аксессуары.

Лиза и Маня в работе были отличной парой, одна прекрасно дополняла другую. Маня была аккуратным исполнителем, внимательным и находчивым собеседником. Она находила подход к каждой покупательнице и каждую покупательницу с легкостью делала постоянной клиенткой. Еще до Лизиного появления она создала что-то вроде тайного дамского клуба. У нее были телефоны каждой покупательницы, и она звонила им, если магазин получал товар, который мог бы им понравиться. Потом само сложилось так, что Маня, зная о том, кто есть кто, начала сводить покупательниц между собой, они оказывали друг другу разные услуги и даже начали между собой дружить.

Маня обожала это дело, у нее появился блокнотик, где были записаны телефоны и адреса покупательниц. (Адреса – потому, что Маня придумала доставлять товар на дом.) А потом, когда у нее было свободное время, она записывала в этот блокнотик кое-что о самих покупательницах: дни рождения (чтобы поздравлять их), семейное положение (чтобы, если что, не сболтнуть лишнего), хобби, возраст и так далее. Она знала о них даже больше, чем ей было положено знать, например, то, что муж одной приходился любовником другой; или то, что одна сильно недолюбливала другую, и делала так, чтобы они не встречались здесь.

Именно Лиза подняла вопрос о том, чтобы хозяин магазина начал выплачивать им премии, и теперь обе девушки могли на свои зарплаты позволять себе немного больше.

Так что налицо было взаимовыгодное сотрудничество.

* * *

Лизе было всего восемнадцать лет, она была на несколько месяцев старше Мани. Друзья Амина считали, что они похожи между собой – Лиза и Маня: у обеих были светлые волосы, нежная белая кожа, голубые глаза и обманчиво кроткий взгляд. Лиза была студенткой сразу двух вузов: она училась на филолога и на психолога, и при этом все свободное время она рисовала картины, писала стихи и тоннами читала всевозможные книги.

Лиза обладала широким кругозором, что поначалу Маню приводило в полный восторг. Маня шутила, что она может не читать книг, потому что Лиза все равно пересказывает ей их содержание. Лиза шутила, что пересказывание книг Мане помогает ей лучше запоминать содержание, чтобы потом еще где-нибудь блеснуть. В общем, у Мани сложилось впечатление, что Лиза знала всё и обо всем на свете могла сложить собственное мнение. Все эти свои мнения обо всем Лиза постоянно выкладывала Мане.

И на работе, и в свободное время они вели нескончаемые диалоги – о жизни, о любви, о странностях других людей и о будущем. Таинственном, манящем, невероятном будущем, которое (как они обе были уверены) ждет их обеих впереди. То, что у них у обеих будет фантастически прекрасное будущее, они даже не сомневались, хотя обе даже не имели представления, что это такое – прекрасное будущее.

Лиза высказывала предположение, что будущее должно было бы состоять, во-первых, из счастливой супружеской жизни (просто потому, что у Лизы были и мать, и отец, с которыми она всю жизнь жила) и реализации всех способностей и талантов.

А Маня с Лизой хоть и соглашалась, но на деле на эту тему не имела никаких представлений. Она ни разу в жизни вблизи не видела, что такое супружеская жизнь: и бабка Капа, и мать были одинокими, и даже более того, никогда при Мане о мужчинах ничего не говорили, словно этой категории человечества просто не существует.

Был, конечно, таинственный образ неведомого отца, но этот образ был больше похож на образ далекого, невидимого глазу бога, чем на реального человека. Еще у Мани, конечно, был названый брат Киря, но это не помогало ей сформировать представление о мужчинах. Он держался в стороне от женщин, боясь бабку, и до сих пор не был замечен за интересом к девушкам. Он только и знал, что копаться в своих тракторах да обсуждать тонкости дизельных моторов. Он, как и его сестры Варя и Маня, даже не представлял, что это такое – мужчина и женщина в реальной, взрослой, жизни.

Наверное, поэтому Маня с огромным трепетом слушала Лизины рассуждения о том, какими должны быть отношения мужчины и женщины. Только вот проблема Лизиных рассуждений на эту тему заключалась в том, что каждый день Лизина концепция менялась, в основном в зависимости от книги, которую Лиза читала в данный момент.

Если Лиза читала «Письма незнакомке» Андре Моруа, то идеального мужчину она представляла как мудрого наставника. Если Лиза читала Маркиза де Сада, то хороший мужчина для нее представлялся жестким, но умным любовником. А если под руку ей попадался роман «Отцы и дети», который она любила перечитывать, то тогда она говорила, что, в принципе, можно жить и в одиночестве – главное, иметь поместье и крепостных.

Что касалось реализации способностей и талантов, то Маня тут была в еще большей растерянности: она никак не могла найти в себе ни призвания, ни таланта. Конечно, Лиза ее успокаивала, говорила, что все придет вовремя, но все же сама Лиза прекрасно знала, какие способности у нее есть, а Маня не знала. И Лиза искренне считала, что у Мани есть талант – связывать разных людей между собой и в каждом находить уникальные свойства. Но все равно порой у Мани появлялось неприятное чувство – то ли обиды, то ли ревности к подруге.

Так что по итогу года, в течение которого подруги работали вместе, Маня перестала всерьез воспринимать Лизины рассуждения. Более того, со временем они начали ее сильно раздражать, потому что в них не было никакой системы.

Хотя спустя много лет Маня поняла, что это и был Лизин мир – изменчивый, текучий и яркий, в котором Мане было неуютно: она нажилась в изменчивом и текучем мире. И ей хотелось устойчивости, тепла и любви. И, к счастью, для этого у нее был Амин.

Но, как бы там ни было, Маня с Лизой нуждались друг в друге и еще некоторое время продолжали дружить.

* * *

Маня и Амин встречались каждый день. Иногда это были короткие встречи на бегу, иногда – вечерние прогулки, иногда они целый день проводили вместе. Но сколько бы времени они ни были вместе, это всегда было событие. Если бы кто-нибудь попросил Маню объяснить, почему именно это было событием, вряд ли она смогла бы ответить.

Иногда Маня думала, что это обычный роман, которых потом будет хоть отбавляй; иногда она думала, что ей выпал счастливый лотерейный билет – настоящая удача, и надо держаться за это счастье всеми руками; но чаще всего она думала, что ей просто не с чем сравнить это ее первое чувство.

Весь ее опыт любви заключался в вечно неразделенных чувствах к кому-то из одноклассников или (ей было стыдно об этом говорить) к знаменитым певцам. Плакат одного из них висел у нее над кроватью в Петухове, Киря и Варя посмеивались над ней тайком.

С мамой она не могла говорить о любви: мамы всегда не было рядом, а во время ее редких приездов каждой из сестер тайно хотелось завладеть ее вниманием безраздельно, и получалось что-то вроде конкурентной борьбы. В этой борьбе нужно было победить, а это значило, не говорить о каких-то своих слабостях и проблемах, а демонстрировать свои успехи и достижения.

Маня считала, что успехов и достижений у нее никаких не было – средняя и есть средняя, поэтому все лавры доставались Варе, которая хорошо училась, а порой и вовсе неродному Кире за его страсть к тракторным моторам.

Так что теперь, оставаясь наедине с Амином, Маня оказывалась в совершенно неведомом ей пространстве. А Амин действительно умел создавать пространство, наполненное особыми словами, лаской (существование которой для Мани оказалось настоящим открытием) и ароматами восточных духов и пряностей.

* * *

Амин много времени посвящал учебе в медицинском институте. Он был настоящим энтузиастом своего дела: без конца читал книги, писал конспекты, часами просиживал в библиотеках, выписывал из-за границы разные учебники. Он был из семьи врачей, где врачами были, кажется, все его предки.

Амин мечтал стать кардиологом, потому что, на его взгляд, сердце было центром любви в человеке. Он читал много стихов о любви и всегда обращал внимание Мани на то, что почти в каждом стихотворении о любви говорилось о сердце. Он рассуждал о том, как было бы здорово помочь людям замечать это: как важна любовь для благоденствия целой планеты и здоровья каждого отдельного человека. Он очень расстраивался из-за того, что в классических медицинских учебниках и на лекциях ничего не говорилось о значении любви для здоровья. Ему приходилось читать об этом древние трактаты на арабском, продираясь через целые страницы труднейшего текста. А иногда он звонил своим отцу и деду и много говорил с ними об этом, они как раз разделяли его взгляды.

Много говорил об этом и с Маней. И хоть Маня не понимала ни слова, когда он начинал говорить о медицине, и о философии, и психологии человечества и своих медицинских планах, она любовалась тем, каким он был в этот момент страстным и увлеченным.

Но чаще всего Амин разговаривал с Маней о своей родине – о Ливане. Он никогда не касался политических тем, у него был свой, какой-то удивительный взгляд на события в его стране, который Мане очень нравился.

И со временем Маня так привыкла к этим разговорам! Теперь и она много думала о Ливане, который представлялся ей таинственной сказочной страной – такой маленькой, что ее можно было пересечь на машине всего за три часа или облететь вокруг на ковре-самолете. В этой стране было много гор, где паслись многочисленные стада коз со смешными длинными ушами, а еще была прекрасная долина, спрятавшаяся меж гор, где росли удивительные цветы и фруктовые деревья.

Одна часть страны омывалась теплым морем с красивым названием – Средиземное. Все города этой страны были сказочно маленькими, но очень важными для всего человечества. От названия города Библоса произошло название Библии (так говорил Амин), в городе Баальбеке древние финикийцы построили огромные таинственные сооружения; еще где-то там была крепость, построенная еще крестоносцами; а в старом квартале Медина можно было часами бродить по рынку, где царили незабываемые ароматы лепешек, кебабов и разных сладостей, где можно было купить хумус (Маня, правда, даже не представляла себе, что это такое, но не решалась спросить у Амина, чтобы не выглядеть полной невежей), выпить кофе, сваренный на раскаленном песке…

И страна эта была такой удивительной, что даже на флаге у нее был изображен ливанский кедр, на сваях из которого вот уже много веков стояла прекрасная Венеция, и кроны этих кедров были такими раскидистыми, приятными и прохладными, что…

* * *

– Маня, опомнись! Мне кажется, что ты бредишь! Порви с ним сейчас же! – вдруг однажды резко сказала Валечка, которую Маня посвятила в то, что она начала дружить с Амином. – Ты что, поедешь за ним в Ливан, который населяют самые воюющие люди на планете? Ты хочешь, чтобы на тебя надели черный хиджаб и никогда не выпускали на улицу? Ты хочешь каждый год рожать по ребенку, а когда ты станешь изможденной и некрасивой, то в твоем присутствии он будет развлекаться с новой молодой женой, а то и не с одной, а с тремя? И если ты захочешь оттуда убежать, то он заберет твоих детей себе навсегда, и ты их больше никогда не увидишь!

Маня перестала дышать.

– С чего ты… это взяла? – хрипло спросила она.

– А ты думаешь, он тут первый араб в нашем институте? Это все случилось с девчонкой нашей, с пятого курса, с Люсей Сухаревой… Она с помощью отца-юриста и целой кучи наших дипломатов уже год пытается увидеться со своим сыном, которого у нее отнял ее муж, тоже наш бывший студент! Тоже ей когда-то дифирамбы пел и заваливал подарками, и луну обещал подарить; и все это, чтобы ее в постель завалить! Она даже в страну к ребенку не может попасть, по телефону не может с ним поговорить! И все потому, что она возразила однажды там что-то мужу за завтраком!

– Господи, – облизала пересохшие губы Маня, – он что, тоже был из Ливана?

– Не из Ливана, а из другой какой-то страны, кажется, но все равно!

– А-а-а, – Маня глубоко вздохнула с облегчением, – может быть, в Ливане все и не так?

– Вот зря ты не пошла дальше учиться, – назидательно сказала Валечка, – иначе ты знала бы, что наши культуры не могут никак совместиться! Мы христиане, они мусульмане! Мы для них неверные! Не-вер-ны-е!

– Валь, – улыбнулась Маня, – а знаешь… Имя Амин переводится с арабского как «верный».

– Ну да, – отрезала Валечка, – все правильно: он верный, а ты – неверная!

Они помолчали.

– Валь, – тихо сказала Маня, – а ведь он не поет мне дифирамбов и не обещает подарить луну. И подарками меня не заваливает, и даже обещал до свадьбы пальцем меня не трогать. Он просто рядом и рассказывает мне какие-то удивительные истории и… все.

– Вот-вот! – категорично отрезала Валечка. – Эти удивительные истории и погубят тебя! Беги от него, пока не поздно!

Валечка закурила, приняв изысканную позу.

– А как твои дела с кавалерами? – кротко спросила Маня, изо всех сил желая сменить тему.

– А ну их всех! – грустно сказала Валечка. – Всем им одно надо. Причем от всех девушек сразу.

– Чего надо? – отозвалась Маня.

– А ты что, не знаешь? – со злостью в голосе спросила Валечка.

– Нет, у меня совсем не было такого опыта – чтобы от меня одного хотели, – ответила Маня.

– Ладно… Прости меня, что я лезу не в свое дело. Может быть, твой Амин и правда не такой, как все. Может быть, просто я пока не нашла своего верного…

Маня обняла Валечку, и они так посидели немного, как когда-то, когда они были девчонками и после школы сидели дома у Валечки и мечтали о чем-то за чаем и пирожками, которые для девочек специально пекла Валечкина мама.

Валечка вдруг тихонько заплакала.

– Я так скучаю по маме! – тихо проговорила она. – Она так далеко и не хочет переезжать в Москву! Она, наоборот, мечтает, что после окончания я вернусь домой и буду работать там… А что мне там делать? Царапины йодом мазать? Мы с ней так редко видимся. Я всегда воспринимала ее заботу как что-то само собой разумеющееся, как то, что со мной рядом будет всегда. А теперь я борюсь с жизнью каждый день и каждый день должна делать вид, что все в порядке, что мне не нужен рядом кто-то близкий и родной… А парни… а от парней одни только проблемы. И им неинтересно, что у меня на сердце…

Маня слушала ее, обнимая и качая, как маленького ребенка, а сама вспоминала слова Амина о том, что настоящая любовь – это когда ты можешь обнять гневающегося на тебя… Когда ты можешь расслышать в его гневных обвинениях крик о помощи… И не боясь протянуть ему руку, чтобы вытащить его из омута его собственной ярости…

Она вспоминала его слова о том, что всем людям на планете нужно слушать свое сердце, и тогда везде наступит мир и покой. И еще она вспоминала, что что-то похожее она случайно прочитала в книге, оставшейся от ее прабабки (матери бабы Капы) – и о любви, и о гневе, и о разных других вещах, о которых в окружающем мире было не с кем поговорить. Разве что с Амином, да еще с Валечкой или Лизой.

* * *

В тот же день Амин ждал Маню у ворот Нескучного сада. Шел дождь, и они пошли в кино. До фильма был еще час, и они сели ждать начала в креслах в фойе. Он сразу увидел, что Маня не такая, как всегда.

– Маша, почему твои глаза сегодня такие печальные? – спросил Амин, взяв Маню за руку.

– Мы сегодня разговаривали с Валей, и мне совсем не понравился этот разговор. Она мне рассказала о хиджабах, о войне в Ливане, о том, что вы, арабские мужья, забираете у русских жен детей… И мне стало страшно.

Амин в ответ неожиданно улыбнулся.

– Ну, как минимум ты думаешь о нашей свадьбе! А это уже очень хорошо!

Маня насупилась оттого, что он так несерьезно отнесся к ее опасениям.

– Прости меня, – сказал кротко Амин. – Ты права, возможно, так и бывает. Но такое бывает в разных странах и с разными людьми. А если говорить серьезно, то моя семья совсем другая. Я уверен, что если скажу родителям, что полюбил русскую девушку и хочу на ней жениться, то они будут только рады за меня. Ну… мама сначала, конечно, поплачет, а потом будет рада!

– Почему ты в этом так уверен? – робея от появления этой новой волнующей темы, спросила Маня.

– Если честно, я ни в чем не уверен, но я одно знаю точно: я хочу, чтобы у меня был такой же брак, как у моих родителей.

– А какой брак у твоих родителей?

– Они вместе много лет, и им нравится разговаривать друг с другом. Они часто вместе смеются. И они… они смотрят до сих пор друг на друга как-то… особенно. Вот я тоже так хочу.

– И десять детей? – с ужасом спросила Маня.

– У меня и моей женщины будет столько детей, сколько мы оба захотим! – спокойно ответил Амин. – И вообще: не слушай никого. Смотри своими глазами, а не чужими.

– А война? В твоей стране постоянно воюют! – воскликнула Маня отчаянно.

– Война не вечна, – ответил Амин, – скоро будет все хорошо. Да и жить я могу где захочу. Врачи везде нужны. И еще вот что я думаю… Все в этом мире делают из-за любви. Женятся из-за любви, детей рожают из-за любви, глупости делают из-за любви… даже воюют из-за любви…

– Как это – воевать из-за любви? – пожала плечами Маня.

– Я много думал об этом… Мне кажется, что воюют из любви к своим предкам. Люди думают так: мой отец воевал, мой дед воевал – и я люблю их, поэтому тоже буду, как они, – воевать с теми же людьми. Когда люди берут в руки оружие, они… как будто… хранят верность своему роду. Они из любви делают врагами тех, кого делали врагами их предки. Их нельзя за это осуждать.

– Но на войне гибнут люди, – тихо сказала Маня.

– И это трагедия, – ответил Амин. – Мне даже кажется, что вся жизнь человека – это война между темными и светлыми силами внутри его самого. Но я врач, я мечтаю лечить людей, и поэтому я много читаю о людях. И знаешь, что я однажды прочитал… О! Это так интересно! – с жаром заговорил Амин. – Ты знаешь, что желание воевать – это инстинкт! Человек, он не только человек, он ведь еще и немного животное! Понимаешь? И люди, как животные, делят территорию. И еще я прочитал самую странную вещь: люди враждуют между собой для того, чтобы сохранилась жизнь на земле! Только подумай: когда люди ссорятся, они хотят уехать и улететь друг от друга далеко-далеко! И они расселяются по земле, или по разным городам, или даже по разным квартирам. А это означает, что если какой-то части суши что-то будет угрожать и часть людей, живущих там, погибнет, то люди на другой части суши останутся в живых! И тогда человеческий род продолжит существование! Так что… человек – загадочное существо… Желает мира – и воюет. Желает добра своим близким и… приносит им горе. Несчастное и загадочное существо – человек. Так что нужно к каждому относиться с сочувствием…

Маня осторожно взглянула на Амина: в полутьме фойе его глаза блестели, и он был таким воодушевленным и прекрасным, и таким молодым, но таким мудрым, что… что…

Она почувствовала, что ее губы пересохли, и…

Амин внимательно посмотрел Мане в глаза и… в ту же секунду приблизил свое лицо к ее лицу и осторожно коснулся горячими губами ее нежного приоткрытого рта.

Она мгновенно ему ответила на поцелуй, повернулась всем телом ему навстречу, он обнял ее, прижал к себе и целовал так жарко, что им обоим показалось, что они охвачены пламенем. И в сердце она тоже чувствовала нежное тепло, ласковыми волнами расходящееся по телу.

Некоторое время спустя они оглядели фойе и поняли, что фильм давным-давно уже начался, а они этого так и не заметили. А еще они поняли, что фильм им сегодня совсем и не был нужен: та жизнь, которая вдруг в одну секунду расстелила перед ними свою волшебную скатерть-самобранку, была гораздо прекрасней и интересней чужого, вымышленного кем-то мира на киноэкране.

* * *

Вечером того дня Маня пришла домой поздно. Мать не спала: она, как обычно, читала какую-то книгу, сидя в своем кресле.

Мать внимательно поглядела на Маню, глаза которой сияли как бриллианты, и сказала ей сухо:

– Я случайно встретила твою Валентину, неделю назад. Мы с ней поболтали о том о сем… Она сказала мне, что ты встречаешься с ливанцем из ее института. Это действительно так?

Маня моментально разозлилась на Валечку: вот язык без костей!

– Да, это так, – ответила злым голосом Маня.

– Ну не кипятись, – ответила ей мать. – Я твоя мать, я должна знать о тебе хоть что-то. И потом, ты не так давно в Москве, ты неопытна…

– Мам, я ведь совершеннолетняя и могу делать что захочу! – с возмущением прервала ее Маня. – И потом, я в Москве уже три года!

– Все верно, совершеннолетняя. Но это не значит, что я буду спокойно смотреть, как мой ребенок делает глупости!

– Я просто встречаюсь с парнем! Как и другие девушки!

– Ты встречаешься с парнем из арабского мира! С парнем, о котором ты ничего не знаешь! О стране которого ты даже понятия не имеешь! И ты ошибаешься, если думаешь, что его родители позволят вам соединить ваши жизни. Там так не бывает! – Мать вдруг вскочила и закричала: – Не бывает так, что люди из разных миров могут быть вместе! Не бы-ва-ет! Понимаешь?! Можно вместе спать, можно вместе родить детей! Но потом обстоятельства и другие люди разбросают вас по разным частям света! По разным планетам! И я просто хочу тебе помочь не совершить глупость! Хочу спасти тебя, пока не поздно!

И мать зарыдала в голос страшным, низким, рычащим голосом. И показала Мане знаками, мол, иди, уходи!

Мане стало страшно, как никогда. Она в жизни не видела мать такой. Но она просто не могла сейчас оставить ее одну в комнате в таком состоянии:

– Ма-ам… Мам… ты сейчас говорила о себе и о нашем папе? – дрожащим голосом спросила Маня.

Маня хотела обнять мать, но ей было чудовищно страшно, как будто сейчас это была не ее мама, а неизвестное, пугающее существо с другой планеты; существо, которое она видела впервые и которого не знала.

Она быстро сбегала на кухню и принесла матери воды.

Мать отпила глоток и сказала Мане безжизненным, почти севшим голосом:

– Отпросись с работы завтра. Тебе нужно съездить к бабушке в Петухово.

– Зачем? – изумилась Маня.

– Как зачем? – ответила мать, внезапно придя в себя. – Ты давно у нее не была. Да и отвезешь ей кое-какие лекарства. И побудь у нее неделю-другую. Приди в себя. И… спокойной ночи!

Маня легла в постель, помня жуткий, животный вой матери и ощутив небывалый холод простыней.

Но… сегодняшний ее первый поцелуй и этот вечер, который был таким волшебным, когда в ее груди впервые поселилось нежное тепло, словно жар тела Амина все еще был с ней, сделали так, что она моментально уснула, пообещав самой себе как-нибудь утрясти это недоразумение.

* * *

Через два дня она уже была у бабушки и брата, решив побыть тут несколько дней. Все они встретили ее с огромной радостью. Бабка не переставая нахваливала ее, говорила ей, какая она умница.

И это было что-то новое. Она привыкла, что в этом доме она все время была немного хуже всех. И об этом ей напоминал каждый угол: тут она делала уроки, тут ее бабка ругала за тройку по физике, тут она плакала, скучая по маме; тут горевала о том, что она не нравится мальчикам в классе…

Но мысль, что она здесь всего на пару дней, а бабка рада ее видеть, возвращала ее в хорошее настроение.

– Только чего ты беспокоилась, не пойму? – спросила бабка, расцеловав внучку. – Приехали бы на Новый год, как всегда.

– Так мама сказала, что тебе нужно отвезти лекарство, – ответила Маня, вынимая из сумки пачку таблеток.

– Ничего мне не надо, – сказала бабка ворчливым, но все же веселым тоном, – я ж сказала Люде, что у меня этого добра хватает. Да и живу я тут на чистом воздухе, не надо меня таблеткам заваливать. Или поругалась с матерью, а, Маня? – спросила бабка и закурила.

– А я не знаю, поругалась или нет, – задумчиво ответила Маня.

– Ладно, ладно, потом все расскажешь. Вон Киря идет, встречай.

Маня расцеловалась с братом и залюбовалась им: он стал взрослее, выше, мужественнее, одним словом, превратился в настоящего красавца. И хоть на дворе стоял октябрь, на его руках и лице еще держался летний загар, который говорил о том, что он всю весну и лето проработал в поле. Он почему-то вдруг застеснялся Мани, но было видно, как он ей рад.

Бабушка, Киря и Маня вместе поужинали, поговорили о том о сем. Брат после тяжелого рабочего дня сразу лег спать, а баба Капа начала разговор с Маней.

– Так чего мать-то тебя ко мне отослала? За непослушание? – спросила бабка, прищурившись и держа по обыкновению папиросу в углу рта.

– Бабуль, а как ты думаешь, нужно ли держаться за первую любовь или потом еще полно будет любовей? – вместо ответа спросила Маня.

Бабка Капа тяжело вздохнула и внимательно посмотрела на Маню:

– Пойдем пройдемся по деревне. Подышишь хоть чистым воздухом.

Они шли по единственной деревенской улице. Было совсем холодно, вот-вот стукнет мороз. Три уличных фонаря вдоль дороги выхватывали немного пространства у почти ночной темноты, деревья на ветру шуршали еще не опавшей листвой.

– Мы вроде с тобой никогда об этом не говорили, – сказала бабушка. – Ты маленькой была, глупой, да и мне об этом нечего сказать. Но вот про первую любовь… Любила я парня одного, Трофима, еще в техникуме, он тоже в нашем педагогическом техникуме учился. И он меня любил. Мы как-то с ним поссорились, глупые оба были. И я с женатым электриком переспала, назло Трошке. Потом мы с Трошкой помирились, да я поняла, что беременна от Егора твоей матерью. И снова с Трофимом поссорилась, уже специально. Не хотела ему жизнь портить чужим ребенком. Егор, твой дед, меня очень полюбил, ушел от своей жены, на мне женился. Дура я была дурой, жила-то без родителей. Некому было меня наставить. Думала я потом, что найду кого-нибудь, когда дочка – твоя мама – подрастет, уйду от Егора. Да как-то никто не нравился мне. Так что этот вопрос я и закрыла. А потом работа у меня такая была, что не до семейной жизни: ученики, их родители, тетради… А потом ваша мать вас мне привезла. Так что вся моя любовь – вы, ваша мать да моя работа.

– Подожди, бабушка! – изумленно воскликнула Маня. – Это ты про Трофима Матвеича говоришь?!

– Про него, – ответила бабка Капа. – Он женился потом на нашей сельсоветской бухгалтерше, потом стал вдовцом…

– И теперь продолжает к тебе заглядывать! – торжественно закончила фразу Маня.

– Да какое там – «заглядывать». Выпьем по рюмке настойки, и ладно. Да-а… да и не знаю я, Маня, что такое первая любовь. Кто ее знает – первая она или уже последняя. Никто не знает наперед… Так что какой я тебе советчик? – Бабка тяжело вздохнула и замолчала.

– А мама знает это? – осторожно спросила Маня.

– Мама ваша влюбилась в… в кого не следовало влюбилась она! Тебя с Варей родила… Сама в Москве училась всю жизнь, что-то там ему доказывала… Да, видно, так и не доказала ничего… Так что, Маня, по большому счету тебе самой придется решать – как и что. И на мать не обижайся. Сама родишь детей – увидишь, что воспитание – дело темное. Раньше было все понятно: детей рожали, чтобы они вместе со взрослыми работали, хозяйство поднимали все вместе, чтобы с голоду не умереть… А сейчас разве поймешь? Зачем дети? Как их воспитывать? Только на земле можно хороших людей воспитать, в тяжелой работе… На земле видно, кому какая цена… А вы в городах живете, а там люди как муравьи, потерявшие свои муравейники. Бегают в суете. Ай… Ладно, пойдем домой, чаю выпьем, согреемся да спать будем.

– Бабушка, так где мой отец? – отчаянно спросила Маня, когда они уже сидели за столом.

Бабушка продолжила пить чай, даже не моргнув. Видно, она привыкла к этому напористому вопросу со стороны внучек.

Обычно она отвечала так: «Спрашивайте у матери». Но сегодня она допила чай, молча начала стелить Мане постель и, достелив, сказала ей:

– Я дала слово вашей матери, что никогда не стану обсуждать с вами этот вопрос. Я надеялась, конечно, что она расскажет вам все давным-давно, но она так этого и не сделала. Упрямая она. Но и я такой же была, потому и одна осталась на всю жизнь. Пока вы у меня тут не появились, слова было молвить не с кем. Одно тебе скажу, Машенька, теперь он большой человек. И сейчас, и раньше. Живет за границей. Больше ничего не могу сказать.

Маня с тоской смотрела в окно: она надеялась, что сейчас, когда все выросли и когда все быльем поросло, бабка расскажет ей об отце.

– Так что вы там с матерью не поделили? – спросила бабка, пристально глядя на Маню.

– Баба Капа, я влюбилась, – сказала Маня кротко.

– И в кого? – сверкнула интересом в глазах бабка.

– Он иностранец, но хорошо говорит по-русски, – ответила Маня, боясь смотреть на бабку.

– Этого следовало ожидать, – неожиданно спокойно ответила бабка, – может быть, и я бы влюбилась в свое время в иностранца, да не было у нас их в Петухове. Не было совсем!

Мане стало легко на сердце.

– Бабуль, он такой хороший! – почти выкрикнула Маня.

– Не женатый хоть? – спросила бабка.

– Нет! Он студент, медик, учится с нашей Валей в медицинском. Он из Ливана, – добавила Маня и зажмурилась, ожидая какого-нибудь резкого восклицания от бабки.

– Араб, значит, да? Оттуда, где война всю дорогу? – деловито осведомилась бабка.

– Ливанец… Но он не какой-нибудь там фанатик. Он очень хороший! Я ему и про тебя рассказывала, он даже хотел к тебе приехать познакомиться. И мы даже это планировали, когда у него каникулы будут в университете…

– Ну если он оттуда, то приготовься к битве с матерью, – задумчиво сказала бабка.

– Это почему? – еле дыша, спросила Маня.

– Потому, Машенька, потому… Не любит она этого всего. Не любит. Давай спать, завтра еще поговорим. Утро вечера мудренее.

– Подожди, баба Капа, если ты говоришь, что мой отец тоже иностранцем был, то почему мама против моего иностранца?

– Да он сначала и не был иностранцем. Он потом… стал иностранцем. Да и знаешь, иностранец иностранцу рознь… Давай спать, Мань, давай спать. От этих разговоров только головная боль.

– Бабушка, – жалобно проговорила Маня, – ну скажи мне, что это такое – отношения между мужчиной и женщиной? А? Ничего не понимаю! А ведь скоро, очень скоро придет время, когда мне нужно будет принять важное решение…

– Я тебе, Маня, про это ничего не могу сказать. Сама не знаю… А вот мой Трофим Матвеич как придет ко мне, как выпьет рюмку, интересную он вещь говорит… Говорит, столько войн нашей стране перепало… В каждую войну мужчин от женщин забирали… Женщины, они, конечно, понимали, что надобность в этом была великая, однако обида их копилась на мужчин… Вроде как мужчины их предавали и предавали… из поколения в поколение. Были они без мужчин – и в пору цветения своего, когда любви больше воздуха им хотелось, и в пору старости, когда разговоров хочется с кем-то близким… И когда мужчины с войны возвращались, их мало было, на всех не хватало. Да и здоровьем были слабы… Но продолжали воевать… С женщинами своими продолжали воевать… Война-то всех поломала… Так что вот получается, что до сих пор между женщинами и мужчинами – обида и война… На много поколений вперед – война… Вот как, Машенька, получается…

Киря уже давно спал, бабка и внучка легли каждая в свою постель.

Маня никак не могла заснуть, прислушиваясь к собственным мыслям и душераздирающей деревенской ночной тишине, от которой она давно отвыкла в Москве. Бабка тоже долго ворочалась и что-то шептала в подушку.

В день отъезда, до отхода автобуса в город, в аэропорт, Маня гуляла по берегу Большой Реки, она все думала о словах бабки – о войне между женщинами и мужчинами; о том, что хоть немного узнала об отце.

Вдруг ей пришло в голову, что всю жизнь ее мать говорила детям об отце неправду. Мать всегда говорила, что он работает на опасной работе и обстоятельства не позволяют ему видеться с женой и детьми. Теперь на Маню вдруг обрушилось ощущение многолетнего вранья. Отец, скорее всего, уехал за границу, живет себе припеваючи и думать не думает о детях и о женщине, которая этих детей родила.

Ее, Манина, мать воевала против ее, Маниного, отца!

Думать об этом было горько и противно, но, как свет, сквозь эти мысли вдруг пробилось тепло воспоминаний о горячих губах Амина, о его руках, о его словах. Маню внезапно охватила радость от того, что, как бы там ни было в прошлом, ее жизнь отныне будет совсем другой. Наполненной живым и настоящим чувством. И она ни за что не повторит ни судьбу бабки, ни судьбу матери, ни судьбы всех этих несчастных одиноких женщин ее рода; и она не будет воевать с тем, кого любит. И самое главное, что она теперь будет делать – это хранить от всех в тайне их историю с Амином. Но она даже не подозревала, что, приняв это решение – не повторять бабушкиной и маминой судеб, – она в тот же миг ступила на тот же самый путь, который прошла ее мать – Людмила Казаринова, которая уже много лет хранила свою тайну.

* * *

Людмила, мать Мани и Вари, родилась в селе Петухово, в Сибири. Отца своего, электрика Егора Казаринова, она совсем не помнила, потому что мать выгнала его из-за пьянства, когда Люда была совсем маленькой. Она помнила, что мать не церемонилась ни с мужем, ни с мужчинами вообще, считая их слабаками, обманщиками и предателями. Люда, единственная дочь своих родителей, с детства усвоила, что все, что касается дружбы с мальчиками, нужно держать от мамы в секрете.

Во-первых, мама была сторонницей того, чтобы Люда была круглой отличницей, а это значило, что нужно было только учиться, не отвлекаясь на дружбу со сверстницами и ухаживания мальчишек. Во-вторых, ее мать то и дело повторяла, что, раз связавшись с мужчиной, женщина теряет волю, достоинство и приобретает лишь головную боль, хлопоты и нехорошие болезни. А в-третьих, Люде было жаль своего отца – Егора Матвеича, который любил дочку, но из-за тяжелого характера бывшей жены всего-то и мог смотреть на Люду через забор; а если мать не видела, то он, чаще пьяный, но очень добродушный, протягивал дочке через забор в своей старой клетчатой кепке то клубнику, то чернику, то любимые девочкой леденцы.

Так что первые тайные отношения Люды с мужчиной – это были ее отношения с собственным отцом: строго-настрого запрещенные матерью. Мать постоянно напоминала Люде, что раз отец пьет, то, значит, не имеет права видеть ребенка. Так что Люда тайно получала от папы гостинцы, тайно рассказывала ему о своих школьных успехах и тайно получала от него крошечные крупицы отцовского внимания.

Жили они в деревенском доме втроем: Капитолина Ефимовна, Люда и бабушка – Александра Владимировна. Бабушка вела тихую смиренную жизнь: она помогала Капитолине по дому и по огороду, но в основном сидела в своем уголке да читала молитвенник. Позже Люда слышала когда-то от соседки, что, по слухам, ее бабка была тайной монахиней, принявшей схиму сразу после смерти мужа, но жившей при этом в миру. Но как она ни расспрашивала мать об этом, мать говорила, что ничего такого не знает.

Мать Люды – Капитолина Ефимовна – только и делала, что работала, – и в школе (учителем математики), и дома – на огороде. Денег вечно не хватало, поэтому летом Капитолина Ефимовна ездила продавать излишек выращенных ею овощей в город, на рынок. С этих денег покупала дочери школьную форму и книги. На книги мать не скупилась никогда, она мечтала, чтобы дочь хорошо училась и прославила свою фамилию. Друзей у Капитолины Ефимовны в деревне не было, и вообще она держалась особняком, правда пользуясь уважением родителей своих учеников.

А особняком она держалась потому, что так повелось с ее детства. Ее родителей – мать, Александру Владимировну, происходившую из бедной дворянской семьи, и отца, который был сыном московского священника, – сослали в Сибирь, лишив всего имущества в тридцатые годы. Власти обошлись с ее семьей не так жестоко, как с другими семьями, но отец Капитолины быстро умер, не пережив этих событий, и ее мать, городская, ничего не умевшая молодая женщина, в одиночку растила свою дочь. С самого начала они не чувствовали себя в Петухове своими, хотя соседи относились к ним довольно хорошо – все-таки это была тихая и интеллигентная семья.

Когда Люда окончила петуховскую школу, то было само собой разумеющимся, что она поедет поступать в Московский университет. Школа выдала ей отличную характеристику, особо отметив, что выпускница проявила талант в области физики и математики. Поэтому главной целью Люды было поступить на физмат и потом заниматься наукой.

В Москве у Казариновых оставались кое-какие родственники, и они встретили ее, помогли как могли и устроили в общежитие, после того как Люда поступила, блестяще сдав экзамены.

Переезд, жизнь в Москве и учеба в университете дались ей легко. Москва, в которой она до этого никогда не была, встретила ее словно с распростертыми объятиями.

Когда Люда ходила по Москве, ей хотелось танцевать, настолько Москва ощущалась родным и близким городом. Капитолина Ефимовна была рада за дочь, она, конечно, отчаянно скучала по ней (ее мать, Людина бабушка, к тому времени умерла), но виду не подавала, а, наоборот, как могла, подбадривала дочь и присылала ей посылки с нехитрыми домашними угощениями.

Мать перед отъездом Люды взяла с нее слово, что на время учебы она не будет иметь никаких отношений с мужчинами, чтобы они не могли помешать учебе. И Люде довольно долго удавалось сдерживать это обещание: она училась на «отлично», уже с первых курсов все преподаватели считали, что Люда Казаринова непременно должна поступать в аспирантуру. У Люды даже не было подруг – так, соседки по комнате в общежитии, которые, на ее взгляд, слишком много времени тратили на разную ерунду вроде танцев, коротких романов и поисков нарядов.

Так что Люда вела довольно уединенную жизнь, наполненную одной учебой. До того самого дня – двадцать пятого апреля тысяча девятьсот семьдесят четвертого года.

* * *

Этот день навсегда остался в памяти Людмилы Казариновой. Это был конец пятого курса. Несмотря на то что она жила в общежитии, в комнате еще с пятью девушками, в ту ночь она выспалась удивительно хорошо, как этого почти никогда не бывало.

Обычно девичья комната до утра своими разговорами походила на пчелиный рой, так как все, кроме Людмилы, не особенно интересовались учебой. Они с удовольствием прогуливали утренние лекции, поэтому ночами предавались разговорам и развлечениям.

Обычно Людмиле это мешало, и она частенько просыпалась с тяжелой головой из-за того, что за ночь ее сон несколько раз прерывался хохотом ее соседок.

Но в эту ночь было все по-другому. Накануне она долго гуляла в лесопарке на окраине Москвы, где готовилась к госэкзамену по физике. Она надышалась свежим воздухом, приятно устала, и вечером, едва коснувшись щекой подушки, моментально уснула.

Ей снился странный, но очень приятный сон: как будто солнечный луч нежно долго гладил ее по щеке, по голове, по плечам, по спине. Но был не обычный луч: прикосновение луча к щеке было похоже на прикосновение большой теплой ласковой ладони. Этот луч-ладонь был невесомым и при этом властным. Он как будто понимал, что было нужно девушке, никогда в жизни не знавшей ласки.

И когда Людмила утром проснулась, она почувствовала необычную приятную истому во всем теле и ощущение счастья – простого, обычного, легкого счастья, которое прилетело из ниоткуда, по совершенно неясной причине.

Проснувшись, Люда сладко, долго потянулась в постели, медленно открыла глаза. Комната была пуста – все ее соседки ушли на лекции.

Людмила, как в детстве, кулачками потерла глаза и взглянула на свои наручные часы, лежавшие рядом на тумбочке. Было десять тридцать утра. Она наконец выспалась, потому что сегодня была только одна лекция, которая начиналась в два часа дня. У нее в запасе еще была уйма времени.

Она полежала еще немного, чтобы постараться не потерять это волшебное ощущение счастья и воспоминание об этом волшебном солнечном луче, но потом все же встала и подошла к окну.

По небу носились облака, несмотря на конец апреля, на улице было явно холодно, потому что прохожие кутались в свои пальто и шарфы, но при этом светило солнце.

Людмила подумала, что наконец пришла весна, скоро будет май, а потом и лето, а потом обязательно произойдет что-нибудь прекрасное. Потому что когда происходить прекрасному, как не в конце весны?

Людмила выпила чаю, съела бутерброд с сыром и, немного подумав, достала баночку с клубничным вареньем, присланную матерью. Она берегла это варенье для воскресений и праздников, но сегодня у нее было совершенно воскресно-праздничное настроение, и она решила нарушить свое правило. Она отправила в рот столовую ложку варенья: сладость наполнила всю ее. Людмила широко улыбнулась, а потом, неожиданно для себя, сделала пару танцевальных па в центре комнаты, хоть там было совсем мало места.

Нечасто так у нее бывало, но сегодня ей хотелось быть нарядной и изысканной. Она долго раздумывала, что бы ей такое надеть, и в итоге вытащила из чемодана, стоявшего у нее под кроватью, синее платье, так шедшее к ее синим глазам, которое она хранила для особых случаев.

Она, стоя перед зеркалом в своем синем платье, долго расчесывала густые длинные темные волосы. И вдруг словно впервые увидела, как красивы ее миндалевидные глаза, окаймленные густыми черными ресницами. Она вдруг почувствовала до мурашек, чтó это за колдовское сочетание темных волос и синих глаз, и тонкой нежной кожи, тронутой нежно-розовым румянцем. У нее даже закружилась голова от этого открытия, и она, изумленная этим новым и странным чувством влюбленности в саму себя, даже села на стул.

Но… но ей вовсе не хотелось сидеть в душной комнате! Ей хотелось летать, бегать, прыгать, танцевать, дышать острым весенним воздухом! Ей хотелось совершить что-нибудь глупое, дурацкое, неожиданное! Что-то, чего от нее, вечной отличницы и примерной дочери Люды Казариновой, никто бы и не ожидал!

И ей не удалось ничего такого придумать, кроме как взять и приехать в университет раньше времени, а там она посмотрит и решит, куда ей девать лишние два часа. Она накинула пальто, схватила сумку и легкой ласточкой вылетела на улицу.

На улице было действительно холодно, дул сильный ледяной ветер, но уже уверенно светило солнце, и от облаков не осталось и следа. Половину дороги она проехала на троллейбусе, но ей было так скучно стоять, держась за поручень, что она выскочила раньше и оставшуюся половину дороги то ли пролетела, то ли пробежала. И даже сама не заметила, как оказалась в университете.

Она глянула на часы – был только полдень: до ее лекции оставалось целых два часа. Она поднялась на второй этаж, подумав, что проведет эти два часа в библиотеке, читая что-нибудь глупое и веселое, но она обратила внимание на совсем другую вещь.

Двери в самую большую лекционную аудиторию были распахнуты, и все места в ней были заняты студентами. Более того, заняты были не только места на скамьях: люди также сидели и стояли в проходах, толпились у дверей.

Люде стало любопытно, и она взглянула на расписание, которое висело здесь же. В расписании значилась лекция по физике для четвертого курса. Обычная лекция. Ей стало еще любопытней, и она спросила у студента, пробегавшего мимо, мол, что за лекция, почему так много народу?

Студент смерил Люду презрительным взглядом и возмущенно ответил:

– Ты что, не знаешь? Лекция Либкинда же!

– Либкинда? – легкомысленным голосом уточнила Люда.

– Того самого! – выкрикнул студент и понесся занимать место.

Люда знала, конечно, кто такой Либкинд: он был преподавателем, который читал лекции параллельному потоку. Еще она знала, что он здесь недавно и что он считался каким-то гениальным преподавателем. Но она почему-то никогда на его лекции не бывала.

Внезапно ей стало любопытно: что же такого удивительного говорит Либкинд, на лекцию которого сбежалась, как на концерт эстрадного кумира, добрая половина университета? Он что, сделал открытие? Или он опроверг что-то считавшееся незыблемым?

Недолго думая, она тоже проскользнула в аудиторию, быстро огляделась и, к своему изумлению, увидела свободное место в первом ряду. Она рванула туда и через секунду сидела в самом эпицентре интереса к этому неведомому Либкинду. Аудитория гудела как жизнерадостный шмель, согревшийся под первым весенним солнцем. Но очень быстро гудение смолкло и раздались громовые аплодисменты, которых Люда совершенно не ожидала.

Она вздрогнула, а мгновение спустя увидела, что словно из ниоткуда у доски появился рыжий улыбающийся молодой высокий мужчина.

– Добрый день, товарищи студенты, у которых сейчас физика стоит в расписании, и товарищи студенты, которые прогуливают здесь другие лекции, чтобы узнать, что новенького в физике!

Зал грохнул радостным смехом.

– Вынужден вас огорчить, друзья, – продолжил веселый рыжий преподаватель, – с прошлого вторника в физике ничего нового не появилось! Ну, разве, может быть, вот это!

И Либкинд размашисто написал на доске формулу E = mc^2, и зал снова засмеялся, гораздо громче, чем пару секунд назад. Люда, увидев хорошо всем известную эйнштейновскую формулу, тоже улыбнулась. Но через секунду преподаватель совершенно серьезно продолжил лекцию. Абсолютно на другую тему. Люда оглянулась: она увидела и почувствовала, что каждый, кто был в аудитории, очарован этим человеком и ловит каждое его слово.

Либкинд читал лекцию, двигаясь при этом вдоль огромной доски. Он писал на ней формулы, задавал вопросы всему залу, шутил, отчего зал постоянно взрывался хохотом, но Люда не понимала ни слова, потому что, как только он подходил к ее месту, у нее бешено колотилось сердце по неизвестной ей причине.

Она неотрывно смотрела на него, а он, даже будучи увлеченным своей работой, время от времени перехватывал ее пристальный взгляд и вдруг улыбался ей, отчего его лицо становилось похожим на лицо…

Люда вдруг судорожно стала вспоминать, на кого совсем недавно виденного ею был похож этот Борис Либкинд… И никак не могла вспомнить. А когда он подошел к ее столу и оперся о стол своей ладонью – широкой огромной ладонью с длинными пальцами, – то Людмила совсем пропала. Потому что (как ни звучало бы это странно) эта ладонь и была тем самым солнечным лучом из ее сна. А его лицо…

Его лицо было похоже на лицо Давида! Совсем недавно в университетской библиотеке от нечего делать она листала энциклопедию античного искусства. И там была фотография того самого скульптурного изображения библейского юноши Давида, выполненного Микеланджело! Она тогда, в библиотеке, смотрела на его прекрасное благородное лицо и жалела о том, что ей не попасть во Флоренцию, чтобы увидеть это совершенное изваяние наяву, перед собой, своими глазами! Потому что на несколько минут она влюбилась в это изваяние, в это лицо! И вот теперь Он был перед ней. Живой, настоящий…

Мысли и чувства ее смешались. Она ощутила, что ее как будто захватывает сильнейший вихрь, которому она была не в силах противостоять.

Людмила была совершенно изумлена тем, что прямо сейчас происходило с ней, потому что за все эти пять лет, которые она провела в университете, она ни разу ни в кого не влюблялась. Стоило ей увидеть какого-нибудь мало-мальски симпатичного молодого человека, как ей вспоминался ее отец – когда-то красивый мужчина, который воровато протягивал ей через забор старую кепку с ягодами со своего огорода; и стоило ей увидеть мужские сияющие глаза, обращенные на нее, как ей вспоминались слезы бессилия в глазах ее отца, когда он приходил к ним домой и умолял ее мать, чтобы она отпустила дочь к нему в гости.

И вот теперь, прямо сейчас, с ней что-то происходило. И прямо на этой лекции.

Борис Аронович Либкинд был одним из самых молодых доцентов кафедры на физическом факультете Московского университета. Во время этой лекции она заметила, что в аудитории присутствовали не только студенты самых разных факультетов (она увидела даже кое-кого со своего потока), но и довольно взрослые люди. Некоторые из этих взрослых людей были явно преподавателями, а некоторые – таких она заметила двух-трех (они сидели на первом ряду, с обеих сторон от нее) – были довольно странными. Они не смеялись шуткам Бориса, не записывали, хотя перед ними лежали одинаковые тонкие чистые тетради и одинаковые шариковые авторучки. Их лица ничего не выражали, при этом они смотрели на Бориса очень внимательно, как будто ждали чего-то.

В самом деле, он был невероятно красивым человеком. Он так легко и просто говорил о самых сложных вещах, что у Люды было ощущение, что он не из этого времени. Он был как будто из будущего, и не из этой страны, а из каких-то неведомых солнечных краев, где живут прекрасные умные великаны, которых любят богини. А не такие простые деревенские девушки, как Люда. Так что в течение всей лекции она пыталась подавить в себе этот неуправляемый восторг, который вселился в нее в самом начале.

Лекция его была похожа на концерт: в самом конце зал ему аплодировал, а потом множество людей подходили к нему и задавали вопросы, не давая ему уйти.

Люда тяжело вздохнула, понимая, что сказке пришел конец и ей пора идти на свою лекцию по физике, которую вел совсем другой человек.

Она вышла из аудитории и медленно, словно во сне, пошла по коридору. Чтобы немного прийти в себя, она остановилась возле зеркала и начала расчесывать свои длинные волосы, которые довольно сильно растрепались, пока она добиралась до университета. В зеркале она увидела свои сверкающие глаза – такие сверкающие, что она в этом синем платье, с растрепанными длинными темно-каштановыми волосами была похожа на самую настоящую ведьму.

Люда улыбнулась, глядя на себя: от увиденного к ней снова вернулась утренняя влюбленность в саму себя, отчего ей стало легко и радостно.

Через два часа, после окончания своей лекции, она вышла на улицу, с удовольствием вдохнула весенний холодный воздух, и ей не захотелось ехать в общежитие, где нужно было снова садиться за книги и готовиться к экзаменам. Она удивилась себе: порой она вела себя как солдат, который никогда не отдыхал и руководствовался только велением долга. И тут она вдруг поняла, как она устала от этой пятилетней непрерывной учебы, от этого слова «должна», которое не переставая звучало в речи ее матери и по наследству перешло к ней.

Она вдруг поняла, что чуть не упустила свою юность и свою свободу. Она ведь была в этом городе абсолютно одна, без родителей, без подруг, без возлюбленных. То есть она была абсолютно свободной! Она могла делать все что угодно, не спрашивая ни у кого разрешения и ни перед кем не отчитываясь. Конечно, она ни за что не ударилась бы во все тяжкие и не погубила бы себя и все свои научные стремления, но, боже мой, ей так хотелось вдохнуть пьяного воздуха свободы! Узнать, какова свобода на вкус!

И она развернулась на сто восемьдесят градусов и пошла в противоположном от общежития направлении.

Люда шла пешком куда глаза глядят, потом она ехала на автобусе куда глаза глядят, потом она увидела набережную Москвы-реки и вышла, чтобы прогуляться и посмотреть на текущую воду и, может быть, вспомнить Большую Реку, по которой она так скучала в эти долгие московские годы.

Она остановилась у перил и оперлась о них руками, глядя в холодную воду.

– А я вас узнал, вы сидели сегодня на моей лекции, – услышала она знакомый мужской голос.

Она обернулась и увидела… его – Бориса Ароновича Либкинда собственной персоной. Сердце неожиданно для нее радостно подпрыгнуло, и предательский румянец счастья и смущения залил ее лицо.

– Да, я была сегодня… случайно была… на вашей лекции, – ответила тихо Люда.

– Это я помню, вы сидели на первом ряду. Из-за вас я даже не мог нормально вести лекцию, настолько вы невозможно прекрасны, – немного смущенно проговорил Борис. – Но я видел вас и раньше. Осенью вы выступали на студенческом научном обществе, я слушал вас, я был в зале, вы что-то там такое говорили о новой концепции электричества. И знаете, вы так необычно, так новаторски мыслите, что, мне кажется, вы опережаете время. И вообще, мне кажется это почти невероятным – так соединять в себе ум и красоту!

Люда была изумлена, как никогда в жизни. Вот это да! Ей это говорит Он! Он, который и выглядит как Давид Микеланджело, и говорит так умно, так ново, так невозможно интересно, что она, почти выпускница, отличница, оказалась в новой вселенной.

Она чувствовала такое смятение, такую растерянность и вместе с тем такую мощную, невиданную, радость… пока… вдруг не подумала, что он смеется над ней, шутит… И… она моментально решила бежать отсюда, пока не поздно.

– Хотите, немного пройдемся вместе? – предложил Борис.

– Я бы с радостью, – тихо ответила Люда, – но вы преподаватель, а я студентка… И мне кажется, что не надо…

– Я не прошу вас выйти за меня замуж, – весело сказал Борис, – я, пожалуй, еще погуляю на воле. Я просто прошу вас немного пройтись вместе со мной, только и всего. У меня был трудный день. И мне совсем не хочется расставаться с вами прямо сейчас.

Люда кивнула ему в ответ и тут же разозлилась на саму себя за то, как легко она изменила себе, своим строгим правилам. И все же… у нее теперь совсем не было сил, чтобы расстаться с этим человеком прямо сейчас, будь он хоть трижды преподаватель.

* * *

Вот так и произошло это знакомство. В тот первый день они долго гуляли по Москве, говорили обо всем на свете. Борис без конца смешил Люду, а она то хохотала, то вдруг становилась мрачной, говоря самой себе, что столько смеяться – это не к добру… Но все же молодость и весна сделали свое дело. И когда поздно вечером он проводил ее до общежития, она уже без памяти была в него влюблена. Но, прощаясь, все же сказала ему о том, что они – преподаватель и студентка – встречаться больше не должны. Сказала и… впала в отчаяние от своих слов. Она убежала в свою комнату, оставив Бориса, изумленного и несчастного, стоять в гулком, пустом и холодном холле общежития.

Всю ночь Людмила проплакала в подушку, но утром, глядя в зеркале на свое опухшее от слез лицо, решила, что поступила она как нужно. И даже подумала, что мать ее решение обязательно бы одобрила.

Об одном Людмила не подумала: они не могли избежать встреч в университете.

Сначала их встречи в коридорах университета были редкими и случайными. Встречаясь, они кивали друг другу, едва улыбались, но расходились в разные стороны. А потом Люда сдала все госэкзамены, защитила диплом и уехала домой, к матери, – отдохнуть и начать готовиться к поступлению в аспирантуру. Ей по-прежнему казалось, что она поступила мудро и дальновидно. Ей даже думалось, что она почти забыла о Борисе Либкинде. И летом, пока она была у матери в Петухове, она готовилась к аспирантуре и вообще ни о каком Борисе не вспоминала.

В сентябре Люда, набравшаяся сил для нового учебного рывка и посвежевшая, вернулась в Москву.

Как только она вошла в общежитие, дежурная протянула ей конверт, на котором значилось «Людмиле Казариновой». В письме, которое лежало внутри конверта, было написано вот что: «Люда, я схожу с ума, не видя вас. Позвоните мне, пожалуйста, когда вернетесь». Внизу значился номер телефона.

Люда села на стул и… зарыдала в голос от внезапно нахлынувшего счастья.

Дальнейшие события разворачивались стремительно. Они стали близки и совершенно потеряли друг от друга голову. А через месяц Люда поняла, что беременна. Сначала она пришла в отчаяние и целую неделю не решалась сказать об этом Борису, а потом вдруг решилась.

Он сначала оторопел, а потом нежно обнял ее и прошептал ей на ухо: «Давай я сниму нам комнату, а потом мы что-нибудь придумаем».

И он действительно снял комнату, в которой у них было свое маленькое гнездышко и в которой они ждали их малыша. И было все совершенно чудесно, если бы Борис не тянул с женитьбой. Словно он боялся чего-то. Люда сначала думала, что он женат, и даже потихоньку однажды вытащила из портфеля его паспорт. Но там не было никакого штампа.

– Что мешает тебе расписаться со мной? – однажды встревоженно спросила Люда в тот самый вечер, когда малыш впервые зашевелился. – У малыша должен быть отец! И матери я тоже не могу рассказать о нашем счастье. Она просто не поймет, если мы с тобой не поженимся!

– Скоро я все решу, и мы с тобой будем вместе уже официально, – ответил он.

Люда ему поверила и больше уже этот вопрос не задавала.

А со временем она и вовсе успокоилась: теперь все ее мысли были о малыше. А после того, как ее врач предположила, что она ждет двойню, Людмила и вовсе решила, что вопрос женитьбы – вещь второстепенная. Особенно сейчас, когда она находилась на пороге самого грандиозного события в ее жизни.

К тому же она почему-то знала, что Борис – главный и единственный мужчина ее жизни, поэтому ей было почти все равно, как именно они выстроят свое существование и что будет дальше.

Борис заботился о ней, и она ни в чем не нуждалась. Она даже умудрялась учиться в аспирантуре, потому что с радостью ждала детей (у нее у самой уже не было сомнений, что она ждет двойню), а от этого, несмотря на все трудности, учеба была ей в радость.

Но вот однажды, когда Люда была на восьмом месяце беременности, в дверь Люды, постучавшись и не дождавшись ответа, вошла симпатичная женщина. Видно, ее впустили Людины соседи по квартире.

Женщина сказала приятным голосом:

– Я хорошая знакомая… Я бы сказала, близкая знакомая… Бориса Ароновича. А вы, я так понимаю, тоже… что-то вроде того… – Женщина указала рукой на Людин живот.

– Присаживайтесь, – дрожащим голосом произнесла Люда.

– Я давно знаю о вас, – сказала женщина, сев рядом с Людой на диван. – Конечно, я нормальный человек, и мне не хотелось верить слухам… Кстати, забавно, что меня тоже зовут Людмила.

Люда молчала, она не могла вымолвить ни слова.

– Как все-таки интересно. Вам скоро надо рожать, а потом растить ребенка… И любой скажет, что правда на вашей стороне… Только знаете, я ведь тоже люблю Бориса. И давно. И я многое сделала для него и его успеха… Я бы даже сказала, что он мне очень и очень обязан… Особенно учитывая его… м-м-м… национальность… И мне совсем не хочется, чтобы он уходил от меня, – внезапно сломавшимся голосом проговорила женщина. – Мы с ним давно близки, нам всегда было о чем говорить. Хотя… исходя из того, что я знаю о вас, вы тоже далеко не дура… Так что… – Женщина встала. – Я желаю вам удачи и прошу вас… прошу вас…

Женщина не закончила фразу и быстро вышла из комнаты.

Люде стало невыносимо тяжело: она поняла, что это и была та самая влиятельная любовница Бориса, о которой ей пару раз говорили. Но тогда, раньше, ей не хотелось в это верить. А теперь, в ее положении, она должна была думать о будущих детях.

Когда вечером Борис вернулся домой и Людмила рассказала ему, что произошло, он помрачнел и несколько минут хранил молчание. А потом сказал:

– Мы с ней действительно некоторое время были близки… И она действительно очень много сделала для того, чтобы я мог жить и работать в Москве. Но… но… после встречи с тобой я порвал с ней, а она до сих пор не может с этим смириться… И это нехорошо… Совсем нехорошо… Но ты, пожалуйста, не волнуйся, я все решу. Главное, береги себя!

Потом он выпил стакан воды и лег на диван лицом к стене.

И Люда приняла решение, что ради будущих детей, ради себя самой она больше не будет думать об этой женщине и настаивать на браке. Но ей нужна была поддержка, и эту поддержку Люда решила просить у матери.

На следующий день Людмила телеграммой вызвала мать на переговорный пункт. Она рассказала матери все как есть. И о том, что она живет с мужчиной, и что ждет ребенка, а скорее всего двойню. И о том, что они не женаты и она не знает, произойдет ли это когда-нибудь.

Капитолина Ефимовна, до сих пор не знавшая обо всех этих событиях в жизни дочери, стоически приняла эту новость: конечно, она охнула вначале и некоторое время собиралась с мыслями, но потом неожиданно спокойным голосом сказала: «Что ж, Люда… Значит, так тому и быть… Надеюсь, вы все же поженитесь. Ты у меня умница, и не могла ты так сильно ошибиться в человеке. И вот еще: ты корми ребенка до года, а потом привози мне. Буду растить. И продолжай учебу. Не бросай! А потом уж решим, как дальше быть. Все-таки у тебя есть мать».

Голос Капитолины Ефимовны дрогнул, а потом их заказанные минуты разговора кончились, и Люда услышала в трубке короткие гудки.

* * *

В конце июня на свет появились двойняшки Варвара и Мария. (Врач в женской консультации была опытной и оказалась права.) Люда и Борис были настолько счастливы и ошарашены этим событием, что на некоторое время забыли обо всех своих неурядицах. Если не считать того, что в университете у Бориса состоялось партсобрание, на котором его обвинили в неподобающем поведении и даже угрожали увольнением. Главным обвинением было «незаконное сожительство и появление внебрачных детей».

Было еще кое-что, о чем Борис не говорил Люде, а именно то, что бывшая его любовница продолжала настаивать на том, чтобы Борис бросил Людмилу и вернулся к ней. И все же…

Борис был невероятно счастлив: он неотлучно находился дома и делал все, что мог: купал девочек, стирал и гладил пеленки, баловал Люду. Это было их самое счастливое время. Целые две долгие радостные недели.

Люда не задавала Борису вопросов: она считала, что вопросы только ставят его в неудобное положение и отнимают у них их счастье. Она однажды раз и навсегда решила, что раз так сложились обстоятельства, то она примет их как есть.

Она, правда, видела, что Борис чудовищно мучается из-за сложившейся ситуации. И он однажды все-таки рассказал ей о том, что его бывшая любовница Людмила, та самая, которая приходила к ней незадолго до Вариного и Машиного рождения, была намного старше Бориса и работала секретарем университетской партийной организации. Женщиной она была довольно спокойной, ему казалось, что у них были доверительные отношения, и она, кажется, действительно любила Бориса. Потому-то он и решил, что она с миром отпустит его.

Но дело повернулось совсем иначе.

Еще тогда, после ее визита к Люде, она сказала Борису, что у нее есть чувство собственного достоинства, и по этой причине она ничего не будет делать, чтобы их разлучить. Но она дала Борису честное слово, что если он не бросит свою беременную подругу и, того хуже, женится на ней, то она сделает так, что Борис будет уволен из Московского университета, она постарается сделать так, чтобы в этом случае ни одно из советских учебных заведений на работу его больше не взяло. И тогда его блестящая карьера пойдет прахом, а заодно все обратят пристальное внимание на его национальность. И ему, возможно, придется уехать из Москвы в провинцию и искать себе хоть какую-нибудь работу, чтобы не умереть с голоду. И еще, добавила она, его возлюбленная Люда также потеряет место в аспирантуре и возможность работать в Москве и Ленинграде.

Люда с ужасом выслушала эту историю: она даже не могла себе раньше представить, что такое вообще возможно. Ей казалось, что такие мстительные героини бывают только в приключенческих романах.

Но вместе с тем Люда была так счастлива своим материнством, что старалась не думать обо всей этой истории.

К тому же очень скоро Борис и Люда тайно расписались, а также Борис официально признал дочерей. И теперь на свете появились еще три счастливые женщины с фамилией «Либкинд»: Людмила, Варвара и Мария.

Дочки не были абсолютно похожими друг на друга близнецами. Варя была темноволосой с миндалевидными задумчивыми глазами, она очень была похожа на мать. А Маня смотрела на мир широко распахнутыми, огромными голубыми глазами, золотисто-рыжие (совсем как у отца), чуть вьющиеся волосы обрамляли ее нежное лицо. И никого счастливее Люды и Бориса не было.

Для того чтобы иметь возможность учиться в аспирантуре (хоть это было очень трудно), немного поколебавшись, она вызвала маму из Петухова. Мать сразу приехала.

Благодаря ей Люда смогла учиться и наверстать все, что она пропустила. Борис тоже смог спокойно работать.

До середины мая Капитолина Ефимовна прожила в Москве с дочерью, зятем и внучками. Но со временем она сильно заскучала, начала ворчать, ругаться то с Людой, то с Борисом. И в начале января засобиралась домой. Она решительно сказала: с внучками или без них, но она поедет домой.

Люда проплакала всю ночь, потому что для решения ситуации ей нужно было расстаться или с дочерьми, или с аспирантурой. Оба этих решения представлялись ей ужасными: в любом случае она предала бы себя.

Она поговорила об этом с Борисом. Борис только тяжело вздохнул: он тоже должен был либо расстаться с детьми, либо нарушить данное Люде слово, что он поможет жене окончить аспирантуру и, возможно, поможет устроиться ей на кафедру вместе с ним.

Капитолина Ефимовна, устав смотреть на метания молодых родителей, решила эту проблему сама. Однажды утром она сообщила родителям, что забирает девочек с собой, «на свободу, на свежий воздух, подальше от этой нездоровой ситуации и чтобы не угробить детей спертым городским воздухом».

Через неделю Люда и Борис проводили Капитолину Ефимовну с почти годовалыми девочками на вокзал, и после этого Люда сутки проплакала на груди Бориса, ненавидя себя.

Но время шло, и они все привыкли к этой новой ситуации: Люда с чудовищным рвением продолжала учиться в аспирантуре, Борис работал, но как только у них появлялось хоть немного свободного времени, они неслись в Петухово к детям.

Люда и Борис жили в любви, им было хорошо друг с другом. Пусть невозможность быть с детьми и омрачала их счастье, но они друг друга понимали с полуслова и наслаждались каждой минутой, проведенной вместе.

Люда впервые за всю свою жизнь чувствовала себя безоблачно счастливой. Если бы не одно «но»: она постоянно ощущала угрозу, нависшую над всеми ними, как обещанную синоптиками грозу в тягостно-душный летний день.

* * *

В один из зимних дней, когда Борис был на работе, в ее дверь постучали. Люда сразу узнала этот стук. На пороге снова стояла бывшая любовница ее мужа – Людмила.

– Говорят, у вас счастливая семья? – спросила женщина, без разрешения присаживаясь на диван. Ее голос был таким спокойным и уверенным, что Люда замерла от ужаса.

– Да, – дрожа, ответила Люда.

– И мой любимый мужчина продолжает жить с вами?

Люда растерянно кивнула.

– И как он вам? – спросила женщина железным голосом.

Люда молчала, опустив голову. Она вдруг испугалась, что эта женщина, явно будучи в крайнем отчаянии, может сделать сейчас все что угодно. У Люды от этой мысли почти подкосились ноги.

Но женщина ничего такого не сделала.

– Вот что я скажу вам, – снова спокойно сказала незваная гостья. – Борис должен вернуться ко мне. Я все еще надеюсь, что он не идиот. А вам я предлагаю уехать из Москвы. В Ленинграде вас возьмут в аспирантуру, я договорюсь, чтобы у вас была хорошо оплачиваемая работа. Например, на кафедре Ленинградского университета. Заметьте, я далека от идеи мести или чего-то подобного. Месть требует много душевных сил, которые я хочу потратить на любовь к МОЕМУ мужчине.

– А если мы… не согласимся с вашим предложением? – еле слышно прошептала Люда.

– Мы? – женщина улыбнулась страшной улыбкой. – Если ВЫ, Люда, не согласитесь с моим предложением, то я не завидую вам, вашим детям и тем более Борису. Лично вы выглядите невинной птичкой, и симпатии любого хорошего человека будут на вашей стороне… Заметьте, я даже не прошу вас уезжать прямо сегодня и разрушать это миленькое любовное гнездышко. Вы можете все обдумать в течение недели, а потом дайте мне знать – вот по этому номеру.

Женщина положила на стол листок бумаги с номером телефона и ушла, осторожно прикрыв за собой дверь.

Люда присела на край дивана и положила руки на колени – ладонь на ладонь: она поняла, что в игру вступили силы, которые ни ей, ни Борису были уже неподвластны.

Они, конечно, продолжили жить как жили, но Люда понимала, что она никак не может повлиять на то, что вот-вот должно было произойти, Борис же по-прежнему надеялся, что угрозы его бывшей – это всего лишь угрозы. Но еще через полгода он понял, что эта женщина слов на ветер не бросает.

* * *

Он это понял, когда его вызвали в ОВИР (забавно: он тогда решил, что этот вызов был связан с его предстоящей командировкой в ГДР на конференцию физиков стран социалистического лагеря, поэтому совершенно спокойно отправился туда).

Был уже вечер, и усталый сотрудник ОВИРа, мужчина лет пятидесяти, с вкрадчивым голосом, без всякого вступления сказал ему:

– Борис Аронович, мы давно наблюдаем за вами. И, честно говоря, у меня для вас плохие новости. Вы больше не можете преподавать физику московским студентам: в ваших лекциях полно антисоветчины и откровенного научного вранья…

Борис не верил своим ушам: руки и ноги у него похолодели.

– В прежние времена, – продолжал мужчина, и в его голосе зазвучали металлические нотки, – вас бы расстреляли в два счета за такое, но теперь все стали добрее, поэтому у вас есть два пути. Первый: вы убираетесь из Советского Союза в течение суток…

– Куда… куда… мне убираться? – изумленно произнес Борис. – У меня же… у меня же никого нигде нет.

– Ну, если вы поете с чужого голоса на своих лекциях, то пусть этот самый чужой голос и предоставит вам сцену, где-нибудь у себя…

– А второй вариант? – спросил Борис, не веря, что все это происходит наяву.

– А второй вариант вам понравится еще меньше, – ответил мужчина, – поэтому я даже не вижу смысла о нем сейчас говорить. Ну что? И давайте побыстрее, у меня заканчивается рабочий день.

Мужчина посмотрел на часы, а потом перевел отечески внимательный взгляд на Бориса. И, не дождавшись от него ответа, положил перед ним билет на самолет, в один конец. На билете значилось «Рейс Москва – Вена». А ниже дата вылета. Завтра.

– Так какой у меня второй вариант? – почти по слогам произнес Борис.

Мужчина усмехнулся и почти сочувственно посмотрел Борису прямо в глаза:

– Вас отвезут в специальное медицинское учреждение и засвидетельствуют психическое заболевание, а потом незамедлительно начнут лечить. И по опыту я вам скажу, что после лечения вы будете абсолютно безопасны для окружения, но жизнь ваша будет уже не такая, как раньше. Но… выбирать вам. Мы же не звери.

– А как же моя жена? – еле слышно спросил Борис. – Мои дети?

– За них не беспокойтесь, они ничего плохого не сделали, – ответил мужчина и закрылся от Бориса черной папкой с бумагами.

В тот день Люда Либкинд в последний раз видела своего мужа.

* * *

Когда Маня вернулась домой от бабы Капы, она была полна решимости отстоять свое право на личную жизнь. Войдя в квартиру, она сразу направилась в комнату матери.

– Мама, мне нужно с тобой поговорить! – сказала Маня.

– Здравствуй, дочь, – спокойно ответила мать, не отрываясь от чтения книги «Время и вечность», – конечно, поговорим. Поешь там что-нибудь. Я ничего особенного не готовила, но супчик, кажется, еще остался.

Маня поморщилась: мать была умным и интересным человеком, но ее стряпня вызывала у детей желание соблюдать строгую диету. Так что Маня наскоро выпила чаю и вернулась к матери в комнату.

– Как бабушка? – спросила мать, не отрывая взгляда от книги.

– Бабушка хорошо. Она не поняла, зачем ты послала ей лекарства и… меня. И я хочу…

– Вот и чудесно! – ответила мать мирным голосом и перевернула страницу.

– Мам, – твердо сказала Маня.

Мать отложила книгу и внимательно посмотрела на Маню.

– Мама, я хочу тебе сказать, что не позволю тебе вмешиваться в мои личные дела!

– Хорошо, Маша, – сказала мать. – В общем, я и не собиралась этого делать. Поступай как хочешь.

Мать снова принялась за чтение.

– А почему ты устроила мне скандал и заставила ехать к бабушке? – спросила Маня, отнимая у матери книгу.

– Знаешь, – устало сказала мать, – мне вдруг ОШИБОЧНО показалось, что я должна тебя предостеречь от неверного шага. Но я, наверное, опоздала с твоим воспитанием. Я все пропустила. Про-пус-ти-ла. Так что… Поступай как знаешь.

Маня сделала попытку обнять мать, и мать вроде бы даже ответила на объятие, но это получилось так неловко, что обе поспешили закончить этот разговор, пожелав друг другу спокойной ночи.

На следующий день Маня столкнулась с Валечкой вечером в медицинском университете, когда Маня ждала Амина с занятий: это была суббота, но студенты учились в этот день до позднего вечера.

Валечка обрадовалась Мане, обняла ее и сказала:

– Ты знаешь, какая произошла странная вещь… В тот день, когда ты уехала в Петухово, я видела твою маму в нашем общежитии. Она что-то выясняла у комендантши.

Маня вздрогнула, как будто ее ударили в солнечное сплетение.

– Что ты еще видела и слышала? Скажи мне! – взмолилась Маня.

– Я не слышала ничего, но комендантша листала свой журнал и что-то там искала.

– Я боюсь ее. Перед отъездом она пыталась мне внушить, чтобы я рассталась с Амином. И она была при этом какой-то… странной…

Валечка испуганно посмотрела на подругу. И… почему-то не сказала Мане того, что она собиралась ей сказать секунду назад. Сказать о том, что мать Мани звонила ей и спрашивала имя и фамилию Амина. А еще задавала ей разные неудобные вопросы.

Валечке не хотелось ссориться с Маней: все-таки они были школьными подругами, и ей была дорога их дружба. И в конце концов Валечка решила, что раз Маня уже знает о том, что ее мать против их отношений с Амином, то нечего и думать о таких мелочах.

Самое главное заключалось в том, что Маня и Амин были неразлучны с того самого первого дня знакомства. Как это бывает между всеми влюбленными, им казалось, что они друг у друга были всегда. Ну, может быть, расстались ненадолго, а потом снова встретились. Они были по-настоящему близки, хоть и не спали вместе. Амин держал свое слово, хотя обоим это давалось с огромным трудом.

Маня даже говорила об этом Лизе. Сначала Лиза не верила, что это возможно, потом она смеялась над ними, а потом… а потом однажды, когда они прогуливались с Маней по апрельской теплой Москве, Лиза вдруг сказала подруге:

– Ты только подумай, как это красиво! Как это нежно и по-настоящему – ждать этой первой прекрасной ночи… год или даже целую вечность!

Маня недоверчиво глянула на подругу, но увидела, что Лиза не иронизирует вовсе, и мысленно поблагодарила ее.

Ведь Маня чувствовала, что Амин желает ее. Она, как и любая женщина, ощущала его бесконечное томление; но также она была благодарна за эту ответственность, которую Амин чувствовал перед Маней. Поэтому он не торопил события. К тому же между ними было так много ласки, так много нежности, выраженной словами, взглядами и прикосновениями, что Маня купалась в этой истоме и чувствовала себя самой счастливой на свете.

С матерью они больше про Амина не говорили, и этот эпизод как-то забылся, как что-то проходящее и не имеющее значения.

* * *

А время шло, и настал июнь. Теплый московский июнь, когда наконец можно было снять тяжелую одежду и открыться солнцу, ветру и небу. И пусть Маня работала каждый день, а Амин сдавал экзамены за третий курс, каждый вечер они отправлялись гулять по паркам и садам Москвы. Благо погода в тот год была замечательная: везде пели птицы, пахло зеленью, тут и там росли цветы.

Однажды вечером Амин ей сказал, что хотел бы с ней поговорить. Маня предложила прийти к ней домой: в тот день мать была в командировке, Варя ночевала у подруги.

Амин, впервые оказавшись у Мани дома, с интересом и благоговением рассматривал Манино жилище.

Маня сделала чай, и они сели на кухне. Маня видела, что Амин волнуется. Он то и дело поправлял волосы, чесал в затылке и время от времени делал глубокий вдох. И вот наконец он сказал ей, отодвинув от себя чашку:

– Маша, мне нужно ехать к родителям, в Германию, где они сейчас живут. И я хочу… я хочу им рассказать о тебе. Я хочу им сказать, что мечтаю жениться на тебе. И что хочу взять у них разрешение на это. Ты не волнуйся, они согласятся! Они у меня умные и хорошие! И я хочу спросить у тебя: согласна ли ты выйти за меня замуж?

Амин опустил руку в карман и вынул оттуда маленькую черную коробочку. Он очень волновался. Он даже не понимал, почему волнение было таким сильным, ведь они с Маней были вместе девять месяцев; почти год – целую вечность, ему даже казалось, что они срослись, стали чем-то единым! Они любили друг друга, они доверяли друг другу свои тайны! Казалось, что сделать сейчас предложение любимой девушке было самым естественным делом на свете. Но вместо ощущения спокойствия и благости он то и дело чувствовал, как ему сводит ногу и как немеет его спина, отчего по рукам бегут противные мурашки, заставляющие его пальцы дергаться и дрожать. Ему казалось, что они с Маней не наедине в ее уютной квартире, а на публике, на всеобщем обозрении, при стечении огромного количества людей.

«Да что же это со мной?» – думал он с досадой и стирал совершенно неуместный пот со лба. И тут он понял, что он не просто так робеет!

Ведь на самом деле они были не наедине! У них действительно были свидетели! Это были все его предки, поколение за поколением, жившие с сотворения мира и по сей день, весь его род! И все они как будто смотрели своему потомку в затылок, ожидая дальнейшего развития событий. Не осуждая, не одобряя, а просто наблюдая за тем, как в который раз новый росток, питающийся соками этого могучего родового дерева, на котором он вырос, намеревается сплести свою судьбу с другим таким же ростком, движимый любовью и юной страстью.

«Благословите меня! – мысленно обратился к предкам Амин. – Благословите меня! Мне так страшно! Я и сам не знаю, что нас с ней ждет! Но, пожалуйста… не называйте ее неверной! Нами руководит любовь! Видит Аллах! Благословите нас!»

И ему вдруг показалось, что предки, получившие дань памяти и уважения, заулыбались, закивали седыми головами, одобрительно засияли глазами, окруженными сеточками морщин: «Да, мы согласны, будьте счастливы, дети!»

Тут же Амину показалось, нет, он вполне явно ощутил тепло в спине, словно кто-то стоял прямо за ним, закрывая его с тыла от возможных несчастий и бед, и словно кто-то положил теплые ласковые ладони ему на плечи: иди, мол, не бойся, как-то оно будет! «Не бывает так, чтобы не было никак».

Амину даже показалось, что этот голос принадлежал его деду Юсуфу, старому лекарю, который лечил всех людей на их улице, который этой странной фразой умел утешить каждого и внушить веру в лучшие дни…

Трясущимися руками Амин открыл коробочку. Там лежало тоненькое золотое колечко с прозрачным сверкающим камушком.

– Это, конечно, не бриллиант, – улыбнулся Амин, – но когда-нибудь я тебе подарю бриллианты и все, что ты захочешь. Ты согласна быть моей женой?

Маня не отвечала: в ее глазах Амин увидел слезы. Были ли это слезы радости, Амин не мог понять. Но вот что он совершенно точно понял, так это то, что перед ним сейчас сидела растерянная и совершенно одинокая девушка. Он даже посмотрел украдкой за ее спину, ему казалось, что в этот важный момент их жизни за ее спиной тоже стеной должны были стоять ее предки, но… он никого не увидел. Хотя… конечно, он их не увидел! Ведь и его род, присутствовавший здесь всего минуту назад, был только в его воображении и в его ощущениях.

Но все же он вспомнил, что каждый раз, когда речь заходила о ее семье, она смущалась и пыталась перевести разговор на другую тему, как будто любое упоминание о ее семье ранило ее. Нет, она охотно рассказывала о названом брате и родной сестре, но про отца она никогда ничего не говорила. И о матери упоминала неохотно, хотя она вполне должна была гордиться своей матерью – уважаемым преподавателем физики.

Вспомнив это, он помрачнел: его родители в первую очередь спросят о ее отце. Что отвечать им? Что он оставил семью Маши? Что по какой-то неизвестной причине он не может быть с ними? Сказать, что ее отец умер? Так ведь это неправда! А вдруг он жив? Если они узнают, что она была воспитана без отца, то они будут уверены в том, что она совершенно не годится ему в жены… Они подумают, что она самостоятельна, строптива и…

Маня, увидев растерянность Амина, обняла его. Она хотела сказать, как она рада его предложению, но все же волнение было таким сильным, что она расплакалась в голос. Конечно, она была счастлива! Но на это ощущение счастья легла тень давнего разговора с матерью об Амине.

Моментально Маня попыталась отмахнуться от этой тени, подумав, что, увидев их вдвоем, мать забудет о своих подозрениях… Но неизвестно откуда взявшееся чувство, что без материнского благословения ничего хорошего из их свадьбы не выйдет, сковало ее. К тому же ощущение, что все эти одинокие женщины ее рода смотрели на нее сейчас с изумлением и немым вопросом: «Зачем тебе это нужно?», заставляло ее дрожать и чувствовать вину…

Амин в ответ крепко обнял Маню, потом отстранил немного от себя и надел ей кольцо на палец. Потом он губами нежно коснулся ее губ и сказал уже без вопросительной интонации:

– Маша, ты выйдешь за меня замуж.

Маша кивнула и ответила ему:

– Я не знаю, как моя мама отнесется к тому, что я хочу выйти замуж за иностранца. Но я надеюсь, что, увидев тебя и поговорив с тобой, она сможет изменить свое мнение… то есть я хочу сказать… что она примет тебя… как сына…

Сказав это, Мане стало неприятно от собственного лукавства, потому что мать уже давно вполне четко сформулировала свой взгляд на то, что дочь встречалась с ливанцем. Мане стало неприятно именно потому, что ей нравилось, что Амину она могла рассказать все что угодно, а теперь ей нужно скрывать от него часть правды.

«А может быть, сказать ему все как есть?» – вдруг мелькнула у нее в голове отчаянная мысль.

– У нас принято получать согласие родителей на брак, иначе пожениться невозможно, – задумчиво ответил Амин. – Но мы все преодолеем… Скажи, сколько времени у нас есть, чтобы побыть здесь вдвоем?

– И Варя, и мама приедут только завтра к вечеру, – тихо ответила Маня и тут же поняла, что ему ни в коем случае нельзя говорить то, что ее мать против. Она, Маша, обязательно утрясет сама этот вопрос с матерью. Но ей уже не хотелось сейчас думать о семье, потому что ей вдруг показалось, что сегодня у них с Амином произойдет то, о чем она так долго думала, и сквозь все ее тело пробежала еле заметная дрожь.

И в самом деле, Амин взял Маню за руку и спросил ее, где находится ее кровать. Маня показала рукой на дверь напротив.

– Пойдем, – шепнул ей Амин.

Они легли на ее кровать. Маня так и была в своем легком голубом платье, а Амин в своей неизменной одежде – черных джинсах и белой футболке. Она лежала у стены, он с краю, едва касаясь ее плеча и руки. Точки, в которых их тела соприкасались, горели, словно это были раскаленные шляпки гвоздей. Они оба чувствовали это горение и… бесконечную близость друг к другу. Они могли бы лежать так целую вечность. Два юных существа, рожденных в разных точках земли; юноша и девушка разных национальностей; два человека, упрямо соединявших собой части мира, вечно расколотого враждой.

Они оба чувствовали непреодолимое желание обнять друг друга, целовать друг друга до умопомрачения, слиться наконец воедино. Им обоим вдруг показалось, что это воздержание, уже давно не принятое в современном мире, – самая идиотская вещь на свете. Им обоим вдруг вспомнились слова их друзей и подруг о том, что уже пора забыть эти изжившие себя обычаи, подходившие разве что для вымерших мамонтов, потому что достижения медицины уже давно решили все вопросы, связанные с появлением незапланированного потомства и прочих неудобств. Они оба слышали вокруг то, что физическая близость – это необходимая для поддержания здоровья вещь, и избегать ее в наше время – небывалое ренегатство. Об этом говорили фильмы, книги, песни, стихи.

* * *

Им обоим одновременно стало казаться, что пройдет еще минута – и они, чувствующие пламя уже в каждой клетке тела, набросятся друг на друга, сорвут одежду, которая казалась им тяжелыми кандалами, от которых давно пора избавиться. И они повернулись друг к другу лицом и… прочли это все в глазах друг друга. И вдруг… это сбивчивое дыхание, и жар, и дрожь, которыми были охвачены они оба еще мгновение назад, успокоились. Они сначала не поняли сами, что же такое произошло…

– Амин… – пересохшими губами вдруг прошептала Маня, – Амин, ты знаешь, по моей спине, снизу вверх, вдоль всего позвоночника вдруг взлетело пламя…

– …и улетело в небо, – так же шепотом ей ответил Амин.

Они, не сговариваясь, сели в постели, напротив друг друга. Амин поправил Манины волосы, провел пальцами по ее лицу: по ее бровям, по щекам… Скользнул ладонями по шее… Наклонился к ней и невесомым поцелуем коснулся ее ключицы. Маня в ответ вздрогнула, потом глубоко вздохнула, закинула назад голову, закрыв глаза, и про себя сказала: «Господи, благодарю!»

Потом, так же не сговариваясь, они снова легли и долго лежали, снова касаясь друг друга только плечами, бедрами и краешками ступней. Им казалось, что они парят в невесомости, и блаженство, необъяснимое, никогда ранее не случавшееся с ними, охватило их тела и души. Слившись воедино друг с другом и со всем миром, они не чувствовали ни границ своих тел, ни времени…

Они не поняли, что именно с ними произошло. Они не знали, сколько времени они так пролежали рядом. Маша и Амин лишь чувствовали, что пережили нечто необъяснимое; нечто большее, чем физическая близость между мужчиной и женщиной; нечто такое, что приблизило их к Нему – к тому, кто благословил их… Нечто такое, чего в их жизни может никогда больше не повториться…

По тому, что за окном начало смеркаться, они поняли, что настал вечер. Маша пошевелила рукой, как будто пытаясь убедиться, что она ощущает свое физическое тело.

Амин тоже пошевелился.

– Маша, – сказал он негромко, – ты знаешь, я как будто летал на крыльях.

– Расскажи побольше о своей семье, – попросила Маня. – Ты всегда говоришь, что они хорошие люди, но ты почти не рассказывал о вашей жизни в Ливане, как они спаслись от войны…

Амин приподнялся на локте и заглянул Мане в глаза. Она увидела, что ему был приятен ее вопрос о его семье, и при этом эта тема явно причиняла ему боль.

– Но если… тебе грустно говорить об этом, то не надо, – спохватилась она.

Амин поцеловал ее руку.

– Только представь себе, – с воодушевлением сказал он, – у нас до сих пор такие же свадебные традиции, как и тысячу лет назад! Может быть, с небольшими исключениями.

– Правда? – Маша села, опершись спиной о стену.

– Да! – ответил Амин. – Во-первых, у нас очень большие семьи! Просто огромные! У нас куча братьев, сестер, кузенов, кузин, дядей, тетей, двоюродных дядей и троюродных тетей! И все они считаются семьей!

– Как интересно, – сказала Маня, – а мы часто не поддерживаем связи с нашими дальними родственниками.

– Иногда это даже утомляет, – продолжал Амин, – но все же мне кажется, что это даже хорошо! Тебе никогда не бывает одиноко! Все время найдется тот, кто поддержит тебя и подбодрит. Но, с другой стороны, тебе никогда не удается побыть одному, чтобы подумать! Все родственники легко могут нагрянуть в гости в любой момент! И каждый из них, конечно, всегда принимает участие в помолвке и свадьбе! Так что невесту они все должны одобрить. Но если уж они ее одобрили, то защищают ее репутацию любой ценой! Даже теперь, когда моя семья… когда моя большая семья разлетелась по миру…

– Да… твоя семья больше не в Ливане, – сказала Маня.

– Да, мои родители, братья и сестры больше не живут в Ливане… Пока не живут в Ливане, хотя… может быть, это навсегда, – ответил Амин. – Мои родители и самая младшая сестра – в Германии. Старшие братья и сестра учатся в Швейцарии. Они все получили статус беженцев. Ливан – арена для бесконечных войн… в которых никто не виноват, – вздохнул Амин.

– А дяди, тети и кузены? – спросила Маня.

– А они вообще разъехались по миру. Многие страны предоставили нам убежище.

– Скажи, а почему ты приехал учиться в Россию, а не остался с родителями в Германии?

– Когда я учился в гимназии, я много читал русских писателей! – с жаром ответил Амин. – Достоевского, Толстого, Чехова, Бунина. Я читал их по-немецки, но всегда мечтал прочитать по-русски. И я выучил русский язык из-за ваших писателей! Вы, русские, чем-то так похожи на нас! Гораздо больше, чем немцы или швейцарцы… Мы много часов проспорили с братьями и сестрами, нужно ли мне ехать учиться в Россию. Они даже сначала не поняли мой выбор. Но мой отец, – тут голос Амина дрогнул, – мой мудрый отец-врач понял меня… Когда пришло время решать, где мне учиться, отец сказал: «Мы с матерью могли бы удержать тебя рядом с нами, рядом с семьей, но, как врач, я знаю, что если выбирать сердцем, то можно прожить счастливую и здоровую жизнь…»

– В России же холодно! – улыбнулась Маня.

– Да, очень холодно! – воскликнул Амин. – У вас так холодно, что я… я… однажды плакал от холода. Это было, когда я учился на первом курсе… Я был у друзей, опоздал на метро и шел пешком в общежитие… И тогда был мороз, кажется, минус тридцать градусов. И я бежал, заморозил себе уши, нос и палец на ноге. И я потом плакал в общежитии, честное слово! Но теперь… теперь я привык. А еще однажды была смешная история. Ты знаешь, у нас в Ливане не бывает снега. Почти не бывает. Но пару раз, когда выпадал снег, мы не ходили в школу. У нас это считается чрезвычайной ситуацией, когда снег. И вот когда я в Москве начал учиться, в конце октября выпал снег. Я посмотрел утром в окно – снег. И я лег обратно в постель. На следующее утро – снова снег. Я снова не пошел в университет: снег ведь! И так было целую неделю, пока ко мне не пришел куратор нашего курса и не спросил, почему я не хожу на занятия. Я сказал: снег же! А он мне ответил: «Дорогой Амин! Здесь снег будет идти до мая! Собирайся и срочно иди на занятия, пока тебя не отчислили!»

Маня покатилась со смеху, и Амин следом за ней. Они смеялись до слез и чувствовали себя самыми счастливыми на свете.

Амин вытер слезы и сказал:

– Ты знаешь, так смеяться я могу только в России! И таких разговоров, какие у меня бывают с русскими людьми, у меня никогда не было в Германии. Такие разговоры у меня бывали в Ливане, дома. И здесь…

– Пойдем сделаем еще чаю, хочешь? – спросила Маня и взглянула на настенные часы. – Ого! Уже первый час ночи!

– Да, давай еще чай, – ответил Амин, – и я поеду в общежитие.

– Не уезжай, – вдруг жалобно сказала Маня, – не уезжай, пожалуйста.

– Я тоже хочу остаться, но… мы пока жених и невеста, и мы не можем вместе быть ночью. Зато когда мы станем мужем и женой, то все ночи мы будем проводить вместе и никогда не расставаться. Хорошо?

Маша грустно кивнула в ответ и пошла на кухню ставить чайник на плиту.

– Ты ведь возьмешь мою фамилию? – спросил Амин осторожно, когда они допивали чай.

– Да, – смущенно ответила Маня. – Я буду Мария Альсаади?

– Да, ты будешь моей прекрасной женой – Марией Альсаади, – с удовольствием произнес Амин.

– И мне нужно будет принять мусульманство? – вдруг встревожилась Маня.

– Когда женщина иной веры выходит замуж за мусульманина, она становится мусульманкой. И их дети потом тоже становятся мусульманами.

– Это так странно всё, – растерянно сказала Маня.

– Ты знаешь, древние люди были мудрыми людьми, – ответил Амин, немного подумав, – дело ведь не в том, какая вера. Дело в том, чтобы муж, жена и их дети имели одно и то же мировоззрение. Иначе они будут ссориться. Это давно проверено. Иначе у них не будут совпадать традиции, и праздники будут в разные дни, и это будет мешать семейной жизни…

– А может быть, ты возьмешь мою веру? – спросила Маня, хитро улыбнувшись.

– А какая у тебя вера? – осторожно спросил Амин.

– Ну-у… – вдруг растерялась Маня, – я, конечно, никогда не была в церкви, но наша вера – православная.

– Это вера твоих матери и отца? – спросил Амин, не сводя глаз с Мани.

– Мама тоже никогда, кажется, не ходила в церковь. Бабушка тоже, кажется, никогда не ходила. Может быть, прабабушка…

– А отец? – вдруг впервые настойчиво спросил Амин. – А как же отец? Какая его вера?

Мане вдруг стало чудовищно неприятно от этого разговора: она словно снова попала в этот стыдный круг вопросов, который так сводил с ума ее и ее сестру; как будто она была виновата в том, что никогда в жизни не видела своего отца и ничего про него не знает!

– Я не знаю отца! Ты понимаешь, я вообще не знаю своего отца! Я не знаю, кто он! Я не знаю, жив ли он! Я не знаю, какой он национальности! Какой веры! Я даже не знаю, есть ли у него совесть, что он бросил нашу мать и двух дочерей!!! Хватит меня спрашивать о нем! Хватит мучить меня! Я же не виновата в этом! Не ви-но-ва-та!!!

Маня оглушительно прокричала эти слова, сжав руки в кулаки, будто собиралась драться с Амином, и зарыдала, и очень быстро ее рыдания перешли в самое настоящее буйство – точно такое же, какое овладело ее матерью, когда она узнала, что Маня встречается с Амином.

Амин сначала оторопел и даже не мог пошевелиться. Это все произошло так неожиданно! Он впервые видел Маню в таком состоянии и впервые услышал о том, что на самом деле Маня ничего не знает о своем отце. Он очень быстро понял, что ею овладела настоящая истерика. Ему стало чудовищно неприятно от того, что он вроде как стал причиной этого, но не спросить об отце и его вере он не мог. Это был его долг. Долг жениха! Но пока он должен был успокоить ее во что бы то ни стало.

Амин сгреб Маню в охапку и крепко прижал к себе. Сначала она как рыба билась в его руках, пытаясь вырваться. Она кричала, что не нужно никакой свадьбы, никакой женитьбы, потому что она обычная безотцовщина и ничего, кроме позора, она в жизнь Амина не принесет. Она кричала, что пусть он ищет нормальную женщину своей веры, а она ничем не может ему помочь! Она кричала это и все пыталась вырваться из его рук, но он ни на мгновение не отпускал ее.

Он вдруг понял, что в этой истерике сейчас вырвалось все напряжение, связанное с отцом; напряжение, которое накопилось в ней за всю жизнь и которое не имело выхода. Пусть ему было очень неприятно, он подумал, что это очень даже хорошо, что это случилось сейчас – и этот взрыв, и то, что узнал, что Маня совсем ничего не знает о своем отце…

Через пару минут, когда у Мани закончились силы, она вдруг замолчала, время от времени тихонько всхлипывая, и обмякла в руках Амина.

Амин осторожно посадил Маню на табуретку, присел перед ней на корточках и, погладив осторожно по щеке, сказал:

– Маша, я люблю тебя. Ничто не помешает мне жениться на тебе. Я ведь просто спросил о вере твоего отца, раз ты предложила перейти в твою веру…

Маша громко всхлипнула и прошептала ему:

– Прости меня, пожалуйста… Я не понимаю, что сейчас случилось со мной… Просто… просто… это было такое напряжение… всю мою жизнь, когда люди спрашивали меня о моих родителях. И мы жили не с мамой, а с бабушкой… И они ни за что не хотели рассказывать нам об отце. Они просто сводили меня с ума этим…

Амин взял ее за руку и отвел в ее комнату и уложил в постель. Потом он принес воды. Маша немного отпила и продолжала рассказывать Амину про свое детство. Про то, как одноклассники смеялись над ними за то, что они были такими бедными, и что у них не была отца, и мать приезжала очень редко. Про то, как соседи называли их «безотцовщиной» и про все те вещи, о которых она столько лет молчала и никому никогда не могла пожаловаться на то, как жизнь несправедливо с ними обошлась.

Амин сидел рядом с ней и вытирал ее слезы, слушая эту нестерпимо печальную историю и сравнивая ее с историей своей семьи, в которой мать была невероятно доброй и заботливой ко всем детям, и такой любящей и нежной к мужу. Он думал о том, что не мог бы даже представить себе такую ситуацию, в которой отец, будучи живым и здоровым, мог бы оставить жену и детей навсегда. Даже во время обстрелов и бомбежек отец делал так, что семье ничего не угрожало, потому что он все время предвидел опасность и, как мог, оберегал всю семью. А когда вся семья была вымотана войной, он просто организовал их отъезд в Европу, в безопасное место. И хоть ему было так трудно, он, будучи уважаемым успешным врачом с прекрасной частной практикой, взрослым человеком, подтвердил свой диплом в Германии, хотя один Аллах знал, чего ему это стоило.

Но Амин ничего этого Мане не сказал. Он понимал, что скорее всего с Машиным отцом случилось что-то настолько страшное… Что-то настолько сильно грозило семье, что для ее блага он был вынужден семью оставить. Да-да, скорее всего было именно так…

И Амин продолжал слушать свою невесту.

Время от времени и на глазах Амина показывались слезы, которых он не прятал от Мани, потому что он понимал, что все, что ей было нужно сейчас, – это быть с ней рядом, любить ее всем сердцем и возвращать ей веру в мужской мир и веру в людей.

В какой-то момент Маня замолчала, потому что у нее уже совсем не было сил. Амин накрыл ее одеялом, как ребенка, еще раз поцеловал ее в щеку и сказал:

– Маша, я люблю тебя, и я хочу, чтобы ты стала моей женой. Ты станешь моей женой, примешь мою веру и ощутишь твердую почву под ногами. Я даю тебе слово. Слово мужчины. До завтра, милая Маша.

Маня кивнула ему и услышала, как за ним тихонько закрылась входная дверь. Она улыбнулась – светло и нежно – и моментально уснула.

* * *

Наутро Маня проснулась со странным чувством. Во-первых, ей было стыдно за то, что произошло с ней накануне. Такая истерика была у нее впервые, да еще и на глазах Амина и к тому же после его вопроса об отце…

Конечно, Амин повел себя как джентльмен: успокоил ее, уложил, сделал так, чтобы она вчера не чувствовала себя неловко… Но сегодня ей было так неловко, что нельзя и описать. Во-вторых, к этому стыду примешалось ожидание разговора с матерью, ведь нельзя уже было замалчивать то, что Амин сделал ей предложение. У Мани, правда, мелькнула мысль, что можно было бы сначала пожениться, а потом сказать об этом матери: так было бы надежней. Но… Амин сто раз сказал, что по их обычаям нужно благословение родителей на брак.

Маня встала с постели, умылась и поехала на работу, чтобы там до вечера ни о чем не думать. К тому же они еще позавчера договорились с Амином, что он сегодня будет собираться в дорогу и останется в общежитии, и они не смогут встретиться.

Вечером, когда Маня вернулась с работы, мать и Варя уже были дома. Они, как обычно, сидели в своих комнатах и занимались своими делами.

Маня наскоро перекусила, зашла в ванную, почему-то вымыла руки и поглядела на себя в зеркало. Как ей показалось, из зеркала на нее смотрела взрослая женщина, которая вполне может решать свою судьбу так, как ей захочется.

Она глубоко вдохнула, потом выдохнула и решительными шагами направилась в комнату матери.

Мать сидела за письменным столом и что-то чертила на бумаге простым карандашом: то ли графы таблицы, то ли еще что-то. Маня не поняла, что именно.

– Я хочу поговорить с тобой, мама, – официальным голосом сказала Маня.

Мама повернулась к ней.

– Амин вчера сделал мне предложение, и я собираюсь выйти за него замуж. Хочешь ты этого или нет.

Мама продолжала внимательно смотреть на Маню, и Мане даже показалось, что мама или не расслышала, или не поняла, что именно говорит ей дочь.

– Мама… – Голос Мани дрожал.

Мать, ничего не ответив, отвернулась от дочери и продолжила что-то чертить в тетради.

– Мама, мне не нравится то, как ты себя сейчас ведешь! – воскликнула Маня. – Я тебе говорю о том, что выхожу замуж и, возможно, уеду жить в другую страну. Хотя бы поэтому ты должна мне что-то ответить.

– Так ты у меня ничего не спросила, – спокойно ответила мать. – Что же я должна тебе ответить?

– Я… я… спросила, – уже совсем запинаясь, проговорила дочь.

– Доченька, ты повтори свой вопрос, потому что я, похоже, его пропустила, – отозвалась мать неожиданно мягким голосом.

– Я… я выхожу замуж и хочу спросить… рада ли ты?

– Я рада. Это все, что ты хотела спросить?

– Нет… Да… Я… я… хотела спросить, не против ли ты? – выдавила из себя Маня, вдруг вспомнив слова Амина о родительском благословении.

– Против, – спокойно, но твердо ответила Людмила Казаринова.

Маню бросило в жар.

– Мне все равно, против ты или нет – я все равно выйду за него!

– Я так и поняла, поэтому не понимаю, почему ты так настаиваешь на нашем разговоре и на моем разрешении. Ты взрослый, совершеннолетний человек. Ты можешь поступать как захочешь. Я же это тебе уже говорила. И вообще, Маша, я немного занята сейчас: мне нужно доделать таблицу. Это важно для моей работы. Мы можем поговорить, например, завтра, когда ты будешь более вменяемой и способной на разговор.

– Завтра я не могу. Амин послезавтра улетает к семье, и завтра я буду с ним! – ответила Маня.

– Значит, поговорим послезавтра. У нас полно времени. Хорошо?

– Хорошо, – тихо ответила Маня и вышла.

Она заглянула в комнату к сестре.

– Варь, – тихонько позвала Маня.

– Я все слышала, – полушепотом ответила Варя, – я подслушивала под дверью. Знаешь, я тебя поздравляю, конечно. Твой Амин – хороший парень. Кажется… И классно, наверное, получить предложение выйти замуж. Но… мама сказала мне, что ты будешь с ним вместе только через ее труп…

– Так и сказала? – шепотом спросила Маня.

– Да. И ужасней всего, что она такими словами обычно не разбрасывается.

– Да-а, – протянула Маня, чувствуя ледяной холод, который полз по всему ее телу. – Валечка ее даже видела в их общаге, она там что-то у комендантши выясняла.

– Держись, сестра, – сказала Варя и вдруг улыбнулась. – Ты должна победить этого демона. Может быть, и мне твоя победа со временем пригодится.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Маня озабоченно.

– Пока ничего, – уклончиво ответила Варя, – пока ничего.

Маня не стала допытываться у сестры ответа: последние годы Варя стала совсем скрытной, как мать, да и Маню больше волновала ее проблема с материнским согласием на брак.

* * *

Людмила Казаринова обычно по вечерам готовилась к предстоящим урокам или занималась своими рукописями (она была одним из составителей школьного учебника по физике), но сегодня она поняла, что должна немедленно действовать.

Конечно, хоть Маня и не показывала ей своего кавалера, но Людмила уже давно все узнала. Она побывала в общежитии, выяснила его имя – Амин Альсаади, посмотрела на него, когда он ходил туда-сюда по коридору. Самое интересное заключалось в том, что он ей понравился: он был приятным на вид парнишкой. Он наверняка порядочный человек и совершенно точно сын хороших родителей. Не будь он ливанцем, то есть мусульманином, она бы слова против не сказала, тем более что ее дочь была покладистой, не блистала никакими талантами и, понятное дело, была бы хорошей женой. Но допустить, чтобы Маша, дочь еврея, жившего в Израиле, вышла замуж за мусульманина, Людмила не могла.

То, что ее когда-то любимый муж, ее Борис, был вынужден уехать в Израиль, она узнала в тот же день, когда его вызвали в ОВИР. Тогда, собирая чемодан, дрожащим голосом он твердил, что уезжает, чтобы сохранить жизнь Люде и детям. Он говорил, что очень скоро вернется или заберет их с собой. Но потом он надолго пропал и позвонил ей только несколько лет назад, в 1989 году, когда перестройка была в разгаре, и когда… она давным-давно от обиды оформила их развод и вернула себе и детям свою фамилию.

Это было так: однажды вечером, когда она допоздна засиделась на работе в школе, раздался телефонный звонок. Она взяла трубку, и на ее «Алло!» какой-то до боли знакомый мужской голос спросил: «Люда… Людочка, это ты?»

Она окаменела. Потому что это был Борис. Мужчина, от которого она родила двоих детей и который внезапно и навечно исчез в один вечер, не подав никакого знака, не написав никакого письма, или записки, или телеграммы… И после исчезновения которого вновь приходила его бывшая любовница и не без удовольствия сказала ей: «Ну что, он и вас бросил? Очень похоже на него. И он не сказал, что его пригласили работать в Америку, в университет? За сумасшедшие деньги? Да-а… А мне позвонил и все доложил… Что ж… Сочувствую вам, Люда».

Так что Людмила Казаринова не знала, что можно сказать этому голосу в трубке. Обвинять? Разве она могла его обвинять? Да и в чем? Что он, будучи талантливым человеком, нашел лучшую долю? Что он бросил ее и детей? Так разве она была одна такая – женщина, которую бросил муж?

– Как живешь, Борис? – как будто чужими губами холодно произнесла Людмила.

– Людочка, я в Москве, я хочу увидеться с тобой! Я все тебе объясню! Я хочу увидеть детей! Я хочу, чтобы они поехали со мной, ко мне! Я теперь все могу. Политическая ситуация такая, что теперь я могу…

– А где ты живешь, Борис? – ледяным голосом спросила Людмила.

– Я в гостинице «Садко»! – обрадованно заговорил Борис.

– Нет, я не спрашиваю, где ты остановился в Москве. Я спрашиваю, в какой стране ты живешь?

– Я живу в Израиле, я работаю в университете, в Хайфе, и там я…

– Послушай… – перебила его Людмила. – Подожди. Я не хочу никаких подробностей. И не хочу встречаться с тобой. Также я не хочу, чтобы ты встречался с детьми. Я не верю, что за все эти годы ты не мог прислать нам письмо или телеграмму… Ты почему-то о своих успехах и об Америке сообщил своей бывшей любовнице. Она была с тобой на связи. Так что я хочу, чтобы ты навсегда зарубил себе на носу: в Москве у тебя никого нет. Ни женщины, ни детей, которых она тебе родила и вынуждена была отправить в Сибирь, к бабке, чтобы здесь я могла заработать им на жизнь, и которых ты не хотел знать.

– Люда… ты… ты… Я просто боялся навредить вам! Но теперь я здесь! Я не женился, у меня нет других детей. Я столько лет мечтал встретиться с вами, и вот теперь я могу! Да, некоторое время я жил в Америке как нищий! Я не мог работать там по специальности! Только когда я перебрался в Израиль, я смог продолжить карьеру преподавателя… И… Я не связывался с моей бывшей! Потому что это именно она подстроила так, что меня в течение суток просто выкинули из страны… Я через такое прошел! Люда, я не хочу сейчас оправдываться! Я… я… Давай просто встретимся, и я все расскажу, и мы все решим! – с отчаянием почти кричал в трубку Борис.

– Ты и раньше говорил: «Мы все решим!» Но ты решил все для себя, сам для себя, а потом просто исчез. Не звони мне никогда. И не смей разговаривать с детьми! Они тоже натерпелись! До свидания!

– Люда, умоляю, послушай меня! Ты не имеешь права так говорить! Это ведь и мои дети тоже! Подожди, через полчаса я буду у тебя…

Борис еще что-то кричал в трубку, но Людмила уже не слушала. У нее все давно перегорело: и любовь к Борису, и ощущение себя как красивой, привлекательной женщины… Она пробовала заводить романы, но у нее ничего не получалось, как будто что-то внутри надломилось и совсем не подлежало починке. Так что ей тогда не захотелось видеть его.

Потом, через два дня, ее мать, Капитолина Ефимовна, звонила ей и говорила, что Борис объявился и вызвал ее на переговорный пункт, но она отказала ему тоже и даже пообещала вызвать милицию, если он заявится к ним.

Так что встреча тогда не состоялось. Зато Людмила узнала, что он жив и здоров и что живет в Израиле и вполне благополучен.

Людмила хорошо знала об арабо-израильских конфликтах. Да и кто не знал о них? Зачастую это было главной темой в новостях, так что ей было яснее ясного, что этот союз – между ее дочерью (наполовину еврейкой) и Амином (арабом, мусульманином) – ни в коем случае не должен был состояться. К тому же Людмила хорошо знала, что политическая ситуация в мире была по-прежнему неустойчивой, и никто не мог дать гарантии, что в один прекрасный день из страны не вышлют всех иностранцев или детей, рожденных от иностранцев, или еще что-нибудь в этом роде… И еще она думала о том, что если международные отношения все-таки будут мирными, вполне может случиться такое, что в случае развода Амин легко отнимет у Мани детей. И получится так, что она будет жить в России, а Амин в Ливане или в Германии с ее детьми. И ее дочь и, следовательно, она, Людмила, никогда не увидят этих детей! А принятие мусульманства? А хиджабы и права женщин?

Нет, она совершенно точно не должна допустить этот брак! Конечно, она знала, что Маня будет долго горевать: она хорошо знала свою дочь, которая легко и надолго привязывалась к людям. Но что делать?! Она, Людмила, мать и взрослый, думающий, человек, и ей с высоты собственного опыта видно то, чего еще не видно юной, ничего не смыслящей в жизни Мане.

* * *

– Машенька, – ласково произнесла мать, стучась к Мане в комнату. – Дочка, можно я зайду?

Маня, готовившаяся ко сну и уже сидевшая на кровати, насторожилась: мать была такой ласковой, какой бывала редко. Особенно это было странно после их сегодняшнего разговора.

Мать села напротив Мани.

– Доча, ты прости меня, – сказала Людмила. – Я сейчас серьезно думала и поняла, что я просто не имею права стоять на пути твоих решений. Я думаю, что ты на самом деле имеешь право выходить замуж за того, за кого хочешь. Завтра встречайся с Амином, послезавтра он полетит домой и спросит разрешения у своих родителей. И если они будут согласны, то и я благословляю вас.

– Мамочка!!! – взвизгнула радостная Маня и бросилась целовать и обнимать мать и, не чувствуя никакого подвоха, начала благодарить ее за то, что она передумала.

Людмила вышла из комнаты дочери, и счастливая Маня моментально уснула. И лишь Варя, притаившаяся в соседней комнате и еще не успевшая заснуть, почувствовала в этом всем неладное.

* * *

На следующий день Маня встретилась с Амином. Он очень волновался перед этой встречей, потому что наутро он улетал к родителям в Германию, чтобы побыть с ними и спросить разрешения на женитьбу.

Маня видела, что он был совершенно невыспавшимся: у него были красные глаза, потому что почти всю ночь он выстраивал для родителей безупречную систему аргументации, чтобы доказать то, что его Маша – невеста, которая подходит ему как никто другой. И к утру он решил, что все его аргументы вполне весомые, и только тогда он позволил себе поспать пару часов. Но сейчас, встретившись с Маней перед отъездом, он был совершенно счастлив: экзамены были сданы на «отлично» (и ему не придется краснеть перед отцом), скоро он увидит родных и совсем скоро он сможет жениться на своей любимой.

Маня тоже была счастлива. Она, счастливая, рассказала Амину о том, что мать дала согласие на их брак, и теперь она будет ждать его, Амина, в Москве, чтобы пожениться и быть вместе навсегда.

Маня взяла на работе отгул, поэтому они могли целый день гулять с Амином. Они болтались целый день по Москве, много смеялись, ели мороженое, катались на карусели, то и дело целовались, и им казалось, что во всем мире не было никого счастливей их двоих.

Вечером Амин проводил Маню домой и по привычке хотел сразу уйти, но Маня попросила его зайти и познакомиться с ее матерью. И Амин согласился.

– Мамочка, это мой жених, мой Амин! – сияя, сказала Маня матери, едва они вошли в квартиру.

Людмила выглянула из своей комнаты и приветливо улыбнулась Амину:

– Добрый вечер, Амин!

– Добрый вечер, Людмила Егоровна! – солидно и радостно, пусть и немного волнуясь, ответил Амин.

– Приятно познакомиться, Амин!

– Давайте попьем чаю все вместе! – предложила счастливая от этой встречи Маня.

– Мне кажется, уже поздно, – ответил Амин.

– Да, действительно, уже поздновато, – согласилась Людмила. – Давайте так: когда Амин вернется от родителей, я устрою праздничный ужин, и мы все обсудим. Договорились?

– Договорились! – хором ответили Маня и Амин.

Когда дверь за Амином закрылась, Маня приняла душ и легла спать. Эти дни были так наполнены волнениями, что она очень устала, и теперь, едва ее голова коснулась подушки, она тут же уснула. И не слышала, как примерно через полчаса тихонечко стукнула входная дверь: как только дочь уснула, Людмила Казаринова отправилась к Амину в общежитие.

Она вызвала такси и оказалась в общежитии как раз до одиннадцати часов, так что она, уже знавшая, в какой комнате живет Амин, поднялась на его этаж и постучалась в его дверь.

Амин был изумлен ее визитом. Он явно был готов ко сну, потому что наутро у него был самолет. Но все же он вежливо пригласил Людмилу войти, а его сосед, его друг Мохаммед, учтиво вышел в коридор.

– Амин, – сказала Людмила. – Я хочу сказать, что я против вашего брака.

– Как же это… – растерянно проговорил Амин, – вы же только что сказали, что вы согласны…

– Я просто не хотела Машиных истерик у себя дома. И я вам совершенно уверенно говорю, что я против вашего брака.

– Почему? – тихо спросил Амин.

– Прежде чем я скажу почему, я хочу спросить у вас, Амин: является ли мнение матери невесты весомым, важным для вас?

– Да, – ответил Амин. – Родители иногда понимают то, чего не понимают дети, и мнение родителей нужно учитывать… Но… подождите… подождите… Мы же только что говорили…

– Амин, – твердо сказала Людмила. – Вы мусульманин…

– Да, я мусульманин… Но это не проблема, потому что Маша примет мусульманство, и все будет в порядке, все будет очень хорошо, потому что…

– Нет, не будет все в порядке, – жестко парировала Людмила. – Отец Маши – еврей. Она вам говорила это?

– Н-нет, не говорила, – еле слышно ответил изумленный Амин. – Она сказала, что не знает, кто ее отец.

– Она действительно не знает, кто ее отец. Отец бросил детей и теперь живет в Израиле. Он еврей! Надеюсь, вы прекрасно понимаете, что будет с Марией в вашем Ливане или в вашем арабском квартале в Германии, если ваши родители узнают, что она еврейка, пусть даже наполовину и пусть даже по отцу?

Амин сел на стул, уронив подбородок на грудь.

– Это достаточный аргумент для вас? – спросила деловито Людмила.

– Послушайте, Людмила Егоровна, я очень уважаю вас, потому что вы мать моей любимой невесты. И я надеюсь убедить вас в том, что я буду хорошим мужем для вашей дочери! И я надеюсь убедить моих родителей в том, что Маша будет хорошей женой для меня. Я знаю много случаев, когда мусульмане и евреи вступали в брак…

Людмила молчала. Она надеялась, что этого аргумента будет вполне достаточно, чтобы отговорить Амина от идеи брака с ее дочерью.

Но перед ней сидел Амин, ошарашенный, но не сломленный, и совершенно не желал сдаваться, потому что он, юный, неопытный, был склонен считать, что он один в состоянии преодолеть эту арабо-израильскую проблему, которую не в состоянии преодолеть профессиональные дипломаты, военные и целые правительства.

И тут у нее в голове мелькнула сумасшедшая идея:

– Амин, а Маша говорила, что у нее уже был муж, недолго, и что она все еще официально замужняя женщина?

Изумленный Амин встал со стула, снова сел, снова встал… Он посмотрел в упор на Людмилу и совсем страшным голосом спросил у нее:

– Это правда?

– Правда, – мгновенно солгала Людмила. – Вы можете прямо сейчас позвонить ей и спросить. Или вы можете поехать со мной прямо сейчас к нам домой, и я покажу вам документы!

– Нет, я не поеду с вами. Мне достаточно вашего слова, – почти прошептал Амин, но в его глазах Людмила увидела короткий всполох ослепительной ярости.

«Такой зарежет ножом не моргнув глазом!» – подумала Людмила про себя, не осознавая, что это она только что воткнула нож в спину судьбы своей дочери. Совсем так, как это сделала когда-то ее соперница, которую тоже звали Людмила.

Наутро Амин улетел домой, забрав с собой все свои вещи и документы. С тем, чтобы больше никогда не возвращаться в Москву и продолжить учебу в Германии, рядом с семьей.

* * *

Через четыре дня, когда Маня вернулась с работы, мать сказала ей между делом, что звонил Амин и просил передать ей, что его родители против их брака и поэтому их свадьба не состоится.

Мать надеялась, что Маня немного поплачет и успокоится, но Маня не плакала. Она вскрикнула, услышав эту новость, как от неожиданного удара, и… слегла.

Около недели она ничего не ела, только время от времени делая пару глотков воды. Она лежала в постели лицом к стене. Мать умоляла съесть ее хоть кусочек, и варила ей то супы, то каши, а то покупала разные разносолы, при этом пытаясь хоть как-то разговорить ее, но Маня не хотела ни разговаривать, ни есть, ни жить. Она не задала матери ни одного вопроса, поверив ей, что Амин, ее любимый жених Амин, действительно мог так с ней поступить.

Недели через три мать совсем забеспокоилась о здоровье дочери и позвала домой свою приятельницу Елену Павловну, врача-невропатолога. Врач осмотрела Маню, потом заперлась с Людмилой на кухне и с пристрастием начала выспрашивать, что случилось.

Людмила выложила ей официальную версию, но Елена Павловна, выслушав Людмилу, задала ей несколько вопросов:

– Амин действительно позвонил и сказал тебе это?

– Нет, – спокойно ответила Людмила.

– То есть ты решила спасать дочь от неправильной любви? Хорошо, ничего не скажешь, – разочарованно ответила Елена Павловна, – если ты знаешь, что делаешь…

– Я знаю. Я мать, – ответила Людмила.

– Оставь меня с Машей наедине, – холодно сказала Елена Павловна.

Мать осталась на кухне, а Елена Павловна заперлась с Машей в комнате. Судя по звукам, доносившимся из Машиной комнаты, Елена Павловна что-то долго тихо говорила Маше. Потом время от времени Людмила стала различать слабые реплики Маши, потом вдруг внезапно раздался Машин крик, а после то ли звуки борьбы, то ли грохот упавшего стула, и в самом конце Маша начала громко рыдать и что-то кричать.

В течение нескольких минут сердце Людмилы сжималось от ужаса, потому что она никогда не слышала, чтобы ее дочь так плакала.

Людмила то и дело сама себе твердила как молитву: «Я делаю это для ее блага… Я делаю это для ее блага». Потом наконец Маня стала плакать тише и тише, а потом и вовсе в соседней комнате воцарилась тишина.

Спустя примерно час Елена Павловна вышла из Машиной комнаты.

– Люда, я дала ей кое-какие успокоительные, а тебе даю сейчас рецепт. Купи ей эти таблетки, пусть принимает их некоторое время. Завтра пришлю к Маше медсестру из поликлиники, ей поделают уколы, девочке надо немного восстановиться. А тебе я скажу вот что: есть все-таки грань, которую переступать нельзя.

– Спасибо, – тихо ответила Людмила. – Что ты ей сказала?

– Я ей сказала, что в жизни все не так, как кажется. И тебе я скажу то же самое. Я пойду. И звони, если Маше потребуется еще моя помощь, – ответила Елена Павловна, сделав акцент на слове «Маше».

Часть 2

Это был сентябрь тысяча девятьсот девяносто пятого года. Маня брела по Кутузовскому проспекту, не в силах вернуться домой, где мать наверняка спросит, что она думает насчет работы или дальнейшей учебы.

После истории с Амином Маня бросила работу и ничем не хотела заниматься. Так что год с лишним она ничего не делала, кроме того, что с утра до вечера смотрела телевизор, выключая его во время новостей, в которых говорилось о событиях в Ливане (которых в этом году было особенно много); иногда она читала книги и время от времени слушала магнитофонные записи. От нечего делать она начала курить. И теперь порой они дымили в кухне вместе с мамой, хотя маме это и не нравилось. Иногда встречалась с Лизой и Валечкой. Хотя с ними встречаться ей хотелось меньше всего, потому что снова она казалась себе несчастливой, неуспешной и неталантливой.

Мать, видя Манино безделье, все чаще настаивала на том, чтобы Маня пошла куда-нибудь учиться. Но Мане, после такого чудовищного окончания этой истории с Амином, ничего не хотелось. И работа, и учеба казались ей тогда бессмысленным времяпрепровождением. Да и вся жизнь казалась ей абсолютно бессмысленной.

Раньше весь смысл для нее заключался в том, что она, Маня, принадлежала Амину: порой Лиза даже подшучивала над ней, что Маня, как чеховская Душечка, забыла свои интересы и наполнилась его, Аминовым, содержанием. Маня даже тогда из-за этого поругалась с Лизой, но потом все же согласилась с ней. Ну в самом деле, что было плохого в том, чтобы безраздельно принадлежать мужчине и мечтать стать его женой – родить ему детей, быть его правой рукой и не иметь никаких собственных амбиций? Теперь же, без него, весь ее мир был пустым – как квартира, из которой вывезли всю мебель и в которой остались только окна и эхо.

Так что теперь Маню ничто не интересовало, не радовало и не огорчало. Это был год ровного, безэмоционального проживания действительности, только и всего.

Елена Павловна, теперь уже бывшая приятельница ее мамы, ей очень помогла и лекарствами, и беседами, которые в ту пору у них бывали время от времени. Весь тот год Елена Павловна принимала Маню у себя в кабинете, в поликлинике, где она работала.

Разговоры, которые бывали между ними, действовали на Маню удивительно умиротворяюще. Порой они говорили о каких-то незначительных вещах: о Маниных воспоминаниях из детства, о ее несбывшихся мечтах, о каких-то Маниных школьных подружках.

Конечно, они много говорили об Амине, хотя порой Мане эти воспоминания давались очень тяжело: боль потери немного притупилась, но Маня не могла говорить об их разрыве без слез.

«Почему он бросил меня?», – раз за разом спрашивала Маня. «Он тебя не бросал!» – раз за разом отвечала ей Елена Павловна.

А однажды Елена Павловна сказала Мане очень чудную вещь. Она взяла с полки толстый том какого-то словаря, сдула с него пыль, почитала и произнесла загадочным голосом: «Тут говорится о том, что слово „бросить“ когда-то означало „сбивать головки у льна“! Только подумай, Маша! Тут вообще не идет речи о мужчинах и женщинах! Только лён!»

Порой Маня и Елена Павловна говорили о Манином отце, вернее о каком-то абстрактном отце, о котором Маня всегда мечтала и которого у нее не было. И, говоря об отце, Маня, словно забыв про лён, спрашивала то же самое: «Почему он бросил меня?» А Елена Павловна снова отвечала ей: «Он тебя не бросал».

От этих на первый взгляд бессмысленных диалогов Мане со временем стало легче. И когда они говорили о судьбах женщин ее рода (а это всегда были грустные истории об одиноких женщинах – из поколения в поколение), то Мане казалось, что каждая из них спрашивала ее: «Почему он бросил меня?», и теперь уже Маня, стараясь утешить их и внушить им надежду на лучшее, твердила как заклинание: «Он не бросал тебя… Он не бросал тебя… Ты ведь не лён». И женщины рода слушали ее, даже мама, даже бабушка, и с благодарностью кивали в знак согласия с ней, с Маней.

Время от времени Елена Павловна говорила с Маней о том, что любовь всегда есть в самом человеке, и порой даже никто рядом и не нужен, чтобы чувствовать эту свою любовь.

Елена Павловна словно заставляла Маню знакомиться с миром и с самой собой заново. Но чем больше Маня знакомилась сама с собой, тем больше ей казалось, что она все меньше знала себя. И когда она призналась в этом Елене Павловне, та только заулыбалась и поздравила ее с этим.

В тот день это была их последняя встреча перед отпуском Елены Павловны. Елена Павловна, в красивой черной юбке и в замшевых черных туфлях с ремешком вокруг щиколотки, с красиво уложенными вокруг головы золотистыми волосами, много улыбалась и бесконечно говорила, какая Маня талантливая, какое у нее доброе сердце, и как сильно она, Маня, умеет любить, и как это важно для мира, в котором любовь то и дело подменяется чем-то иным.

Маня слушала ее, и ей казалось, что дело действительно обстояло так. А потом ей стало казаться, что минута-другая – и Елена Павловна встанет и начнет танцевать танго и научит Маню танцевать танго.

– Так, может быть, ты хочешь сейчас встать и станцевать танго? – вдруг спросила Елена Павловна, словно проникнув в Манины мысли.

– Я? Я хочу быть кому-то нужной прямо сейчас, – ответила Маня и, сама того не желая, заплакала.

– Ну так будь! Будь нужной прямо сейчас! – воскликнула Елена Павловна.

– Кому? – отчаянно выкрикнула Маня.

– Кому-нибудь, кому ты нужна, – с улыбкой ответила Елена Павловна, – хотя бы самой себе для начала.

– А как же Амин?! Как же Амин?!

– Амин? Амин существует. И кто знает, если Маша вдруг найдет себя, то, может быть, и Амин снова найдет Машу? – предположила Елена Павловна.

Маша разрыдалась: и это было похоже на то, как долгожданная гроза загремела и засверкала над городом, измученным непереносимым зноем, и пролилась наконец на головы людей потоками живой прохладной воды.

И когда, успокоившись, она вытерла слезы, ей вдруг показалось, что жизнь – это очень легкая, простая и веселая штука. Если ты нужен самому себе. Такое же чувство она испытала два года назад, когда во время университетского танцевального вечера познакомились с Амином.

* * *

Как раз в этот вечер Маня вдруг внезапно снова почувствовала интерес к жизни. Возвращаясь от Елены Павловны, она шла домой легкой, почти танцующей походкой, как вдруг ее взгляд упал на асфальт, где маленький росток какого-то деревца, пробив собой толщу дорожного покрытия, возвышался над дорогой и весело шевелил на ветру новорожденными листочками. Маня даже хотела поближе рассмотреть этого смельчака, но в тот самый момент на проезжей части, в двух шагах от нее, с визгом затормозила огромная машина, из которой выскочила девушка в модной блузке покроя «летучая мышь» и в мини-юбке. Она пробежала мимо Мани на высоченных каблуках-шпильках и скрылась в подъезде. Следом за ней рванул высокий черноволосый красавец в костюме из какой-то необыкновенной, искрящейся ткани, и в ярости (это было совершенно очевидно) крикнул вслед девушке, исчезнувшей в подъезде:

– Да провались ты ко всем чертям! – После чего он остановился посреди тротуара и трясущимися руками начал открывать новую пачку сигарет, прозрачная пленка на которой совсем не хотела ему поддаваться. Он и так и сяк поддевал ее пальцами, но ничего не получалось, и он отчаянно матерился, не стесняясь прохожих и глядящей на него во все глаза Мани.

И вдруг Маня поняла, что она должна помочь ему, потому что она получила шанс. Она не знала, какой именно это был шанс, но она почувствовала, что нельзя терять ни секунды. От неизвестно откуда взявшейся смелости она шагнула к черноволосому красавцу и, изумившись сама себе, крикнула ему:

– Давайте я вам помогу!

Он удивился, но все же протянул ей свою пачку сигарет. Маня ловко поддела ноготком прозрачную пленку и сдернула ее, потом она вернула открытую пачку владельцу.

Молодой мужчина, в одно мгновение пришедший в себя, внимательным, змеиным взглядом посмотрел на Маню и, закурив, сдержанно поблагодарил ее. Мане не хотелось уходить: по какой-то невероятной причине этот молодой человек притягивал ее словно магнитом.

Маня, с ног до головы покрывшаяся мурашками непонятного происхождения, смотрела на него в упор и мучительно придумывала, что сделать, чтобы он остался. Или позвал ее с собой.

Воздух наполнился густым ожиданием.

Молодой человек постоял еще немного, потом кивнул, еле слышно произнеся: «Еще раз спасибо!» – сел в машину и уехал.

Задумавшись, Маня стояла посреди тротуара. Она знала его ровно минуту, но в течение этой минуты она привыкла к нему, и теперь он почему-то был ей нужен. Она стала лихорадочно соображать, почему. И поняла, что этот черноволосый молодой красавец мог бы стать ее пропуском в ДРУГУЮ жизнь. Нет, вряд ли она понравилась ему как женщина (честно говоря, она всегда так думала, встречая мужчин), но каким-нибудь образом, КАКИМ-НИБУДЬ ВОЛШЕБНЫМ, МАГИЧЕСКИМ, НЕПРАВДОПОДОБНЫМ ОБРАЗОМ он мог бы стать транспортом, на котором она могла бы эвакуироваться из нищей, средней, жизни; из мира, где она не может ничего контролировать, где все происходит с ней, но не с ее позволения и не по ее воле; где ее покидает каждый значимый мужчина; где ее, как в детстве, могут назвать «безотцовщиной»; и если он заберет ее с собой, в его жизнь, то тогда ее будут УВАЖАТЬ, слушаться, бояться… и любить… И она перестанет быть средней!

И в ту секунду, когда на нее обрушилось это феноменальное открытие, она ощутила бесконечную пустоту от того, что этот необходимый ей человек исчезает из ее жизни.

Но… рыдать она не начала. Потому что произошло что-то невероятное. Рядом с ней хлопнула дверь машины, и черноволосый молодой мужчина, который только что совершенно решительно уехал отсюда навсегда, подошел к Мане.

– Вы не хотите поужинать со мной? – деловито спросил он.

Маня, остолбенев, молчала.

– Вы ведь не боитесь меня? – уточнил молодой человек.

Маня выдохнула:

– Кажется, нет…

– Хорошо, тогда садитесь. – И молодой человек учтиво открыл перед ней дверь машины.

Маня села на пассажирское сиденье, и, хоть она дрожала от волнения и необычности происходящего, у нее моментально появился план. Хотя всего каких-нибудь пять минут назад она не знала, что у нее, у Марии Казариновой, может быть план. А теперь вот отныне и вовеки веков ничто не помешает ей его выполнить.

План ее был таким: раз и навсегда перестать быть покинутой дочерью и покинутой невестой, а еще… стать лучшей. Самой яркой. Самой сияющей. Недосягаемой. Такой, которая если и решит кого-то бросить… то есть покинуть, то сама. И если для реализации этого плана ей будет необходим этот странный молодой человек, то она будет держаться за него зубами. К тому же… к тому же… в течение всего нескольких этих минут он очень ей понравился.

* * *

Они сели ужинать в ресторане здесь же, на Кутузовском. Молодой человек явно был здесь завсегдатаем, потому что официантка ласково ему улыбалась.

– Максим, – представился наконец молодой человек, чуть привстав и чуть кивнув головой, что было похоже на поклон.

– Маня… Мария, – ответила Маня.

– Маня… – задумчиво протянул Максим. – Забавно. Кто это вас так называет? Мама?

– Да, – смутилась Маня, – и мама, и бабушка, и сестра.

– Хорошо, – ответил молодой человек. – Не буду ходить вокруг да около, давайте перейдем к делу.

Маня внимательно пригляделась к нему: он выглядел уставшим, даже измученным, и при этом – довольно спокойным. Темные круги под глазами говорили о том, что он мало спал.

– Мне нужен ассистент. А вы быстро соображаете, вы находчивы, мыслите нелинейно, – сказал Максим, глядя Мане прямо в глаза.

Маня, натянутая от напряжения как струна, молчала.

– В мою фирму, на работу, – продолжил Максим. – Я директор фирмы, которая оказывает транспортные услуги, и мне нужен новый ассистент.

– Что нужно делать? – спросила Маня.

– Тут дело не в том, чтó делать, а в том, какой быть, – странно ответил молодой человек.

– Так какой надо быть? – осторожно уточнила Маня, чувствуя, как ее старая судьба, как огромный тяжелый поезд, внезапно тормозит, останавливается, и начинается что-то совершенно другое. Важное. Не среднее.

– Нужно уметь держать язык за зубами. Быть аккуратным… аккуратной, – красноречиво поправился Максим. – Не иметь своих интересов. И быть преданным… преданной делу. Да, и, понятное дело, не иметь мужа, детей и прочих проблем. Быть готовой проводить на работе много времени… И да, еще… Где вы учились? Или учитесь, может быть?

– Я окончила медучилище, – сказала Маня робко.

– Медучилище? – переспросил Максим. – И всё?

– Еще я работала продавцом итальянской одежды, – добавила Маня смущенно.

– Хорошо, – кивнул Максим. – Сначала вам нужно будет освоить компьютер. Я дам вам человека, он научит вас. Потом вы должны научиться быстро набирать текст. Для этого я тоже дам вам человека. У вас будет хорошая зарплата и рабочее место. От вас потребуется аккуратность, вам придется научиться молчать, если это нужно, и хорошо говорить, если в этом будет необходимость. Также вам нужно быть внимательной с документами. Познакомьтесь со всеми коллегами и будьте к ним снисходительны. Обстановка иногда бывает нервной. Ведь это все-таки коммерческое учреждение.

– А что это за транспортная компания? – спросила Маня.

– Это МОЯ транспортная компания, – отрезал Максим. – Возьмите визитку, тут есть адрес. Приходите завтра, к девяти, – сказал Максим, положил на стол деньги за кофе и вышел из ресторана.

Вечером Маня открыла шкаф и из своего скудного гардероба выбрала юбку и блузку. Белый верх – черный низ. Она примерила свой наряд и, хоть у нее от волнения заколотилось сердце, улыбнулась: новая жизнь началась, и она нравилась ей с каждой секундой все больше.

* * *

Работа в компании оказалась несложной. По крайней мере сначала. Маня, точнее Мария, как она представилась на работе, не позволяла называть себя никаким Машами, Манями и Машеньками. Рабочее место ее находилось в приемной президента компании – Максима Егорова. И здесь Мане сразу понравилось: и обстановка (мебель из красного дерева с дорогой обивкой, стены, обитые тканью, похожей на шелк), и деловая атмосфера, которая казалась Мане воплощением ее мечты о новой жизни.

Посетители здесь были серьезными, и Маня быстро освоила подходящий тон: у всех складывалось впечатление, что она работает здесь много лет и знает абсолютно всё и всех. Благодаря своей способности чувствовать людей она безошибочно угадывала, что за человек пришел к директору. И Максим сразу понял, что он не ошибся в своем новом ассистенте.

С первой зарплаты Маня купила себе подходящий строгий костюм, хорошую блузку и сделала дорогую стрижку у хорошего мастера. Короткая стрижка каким-то таинственным образом изменила ее мироощущение: теперь из зеркала на нее смотрела серьезная девушка, которая жила уже совсем другой жизнью. Она быстро освоила компьютер, машинопись и весь документооборот. Кроме того, Максим нанял для нее репетитора по английскому языку – веселую журналистку-американку, которая некоторое время жила в России и писала статьи о новой российской экономике. И через полгода Маша могла уже сносно изъясняться и писать по-английски и даже находила в этом некоторое удовольствие.

С другими сотрудниками Маша сознательно держала дистанцию: она уже понимала, что дружить с кем-то – это означало потерять контроль, снова пустить жизнь на самотек, впустив в нее других людей и непредсказуемые обстоятельства. А этого она больше не могла себе позволить, потому что второго шанса ей совершенно точно представиться не могло. Но она была с коллегами приветлива. С молодыми была остроумна и доброжелательна, со старшими – членами правления и прочими специалистами – держалась подчеркнуто уважительно.

И через некоторое время такая стратегия дала свои плоды: к Маше на работе относились серьезно и с уважением. Ее шеф – Максим – держался с ней подчеркнуто вежливо, но при этом она видела, что он был удовлетворен ее работой. Она отвечала на звонки, занималась его перепиской, умело контролировала поток посетителей, а самое главное, она помнила его основное пожелание – не иметь своих интересов. Она их и не имела. Маленьких интересов. Потому что у нее появился один большой тайный интерес, вернее цель. И к ней она шла. День за днем.

Как и на прежней работе, в качестве развлечения она завела себе тетрадку, в которую записывала свои наблюдения за всеми сотрудниками, правда, она ни с кем не делилась этой информацией. С одной стороны, она тренировалась в наблюдательности. А с другой стороны, ей нравилось знать и фиксировать все, что происходит.

Каждому сотруднику было отведено несколько страниц: и там время от времени появлялись записи, кто что любит на обед. Кому звонит. С кем встречается. С кем дружит, с кем конфликтует. Кто приходит на работу раньше или задерживается в офисе после окончания рабочего дня. Туда попадали любые мелкие изменения в сотрудниках, которые замечала внимательная Маня.

Она обратила внимание, что шеф набирал сотрудников определенным образом: в основном здесь работали одинокие женщины. Они были и молодыми, и не очень, но почти все были одинокими. Также Маня заметила со временем, что это было не случайно. Она слышала, как Максим, принимая новых сотрудниц, разговаривал с кандидатками. Он всегда говорил им, что его компания похожа на семью, что он ищет преданных делу и фирме людей, что он заботится о каждом. И каждая принимаемая сотрудница на первой же встрече чувствовала непреодолимое желание работать здесь и угождать своему новому шефу. Максим действительно следил, чтобы каждая сотрудница не имела личных интересов, хотя делал это довольно мягко. Каждая из работающих здесь дам чувствовала себя незаменимой и почти любимой шефом, поэтому ни у кого не было желания уходить с работы вовремя, и порой все дамы сидели в офисе допоздна, отдавая месту работы абсолютно все свое время.

Более того, шеф делал так, что он всегда был в курсе личных проблем и личных драм каждой, потому что в случае неудач, происходивших у сотрудниц за пределами работы, они шли жаловаться и просить помощи у шефа.

Быстро заметив это, Маня в шутку окрестила коллектив фирмы гаремом шефа, а шефа – султаном. И, конечно, Маня заметила, что таким образом шеф полностью контролировал каждого сотрудника, чтобы обезопасить себя от неприятных сюрпризов.

Такая стратегия приносила свои плоды: из компании, за редким исключением, почти никто не увольнялся, охотно соглашался на небольшую зарплату, и каждая дама подходящего и неподходящего возраста считала себя кандидаткой в возлюбленные шефа, потому что шеф был не женат.

И хотя Маня быстро разгадала тактику шефа и даже про себя подшучивала над «гаремом», она сама не заметила, как стала постепенно себя считать кем-то вроде «любимой жены» в этом гареме, потому что те же самые приемы Максим применял и к Мане, привязывая ее к себе день за днем.

Так что со временем Маня даже не мыслила себя вне работы, возвращаясь домой порой за полночь, семь дней в неделю, без отпусков и выходных.

Мать, замечая все это, все же была довольна Маней: ее устраивало то, что дочь наконец перестала тосковать и нашла для себя интересное дело.

Так, постепенно, не участвуя ни в каких союзах и альянсах, благодаря своей наблюдательности и практическому уму Маня была в курсе всего происходящего в фирме. Ей нравилось ее положение в фирме, ей нравилось чувство контроля за всем и вся, ей нравилось считать себя на особом счету у шефа. Ей казалось, что она семимильными шагами идет к достижению своей цели. Она была уверена: при достижении этой цели ни один удар судьбы больше не сможет сокрушить ее.

Ее роль в семье теперь совсем изменилась. У матери, по-прежнему работавшей в физико-математическом интернате, была мизерная зарплата. У сестры тоже была крошечная стипендия. Теперь уже Маня регулярно давала им обеим деньги: матери – на ведение хозяйства; сестре – на разные приятные мелочи. И Мане все это нравилось, наверное, больше, чем им. Особенно она любила покупать для них в дорогих коммерческих продуктовых магазинах дефицитные импортные продукты: мраморную говядину, дорогую салями, невиданные ранее кондиционеры для волос (никто и слыхом не слыхивал, что это такое).

Со временем в семье ее перестали называть Маней, и то и дело мать говорила ей «Маша», а однажды она услышала, как в телефонном разговоре с подругой мать сказала: «Спрошу, что думает Мария по этому поводу».

Маня чуть не подпрыгнула от счастья, но сдержалась. Потому что до достижения ее истинной цели было еще очень и очень далеко.

Если сказать, что Маня совсем не вспоминала об Амине, это было бы неправдой. Хотя, конечно, она сделала все, чтобы у нее совсем не оставалось свободного времени на праздные размышления. Но иногда ночами, если ей не удавалось уснуть после длинного рабочего дня, она частенько думала о том, почему Амин так с ней поступил. Почему не приехал к ней и не рассказал о разговоре с родителями? Почему хотя бы не позвонил ей, а ограничился разговором с ее матерью, ведь он знал, когда она приходит с работы?

Иногда к ней подкрадывалось ощущение, что дело обстоит не так, как ей сказала ее мать. Она даже ездила в его университет и спрашивала про него, но ей ответили, что он перевелся учиться в Германию, и отказывались давать его адрес и номер телефона. Она даже несколько раз говорила об этом с Валечкой и просила ее совета: все-таки Валечка училась с ним в одном университете, но Валечка говорила ей то же, что Мане говорили в деканате: он, мол, уехал, и все. При этом Маня ловила в Валечкиных ответа торжествующие нотки, что-то вроде: «Я же говорила тебе, что на него нельзя надеяться. Мы для них – неверные!» И только Лиза в разговорах с Маней на эту тему задумывалась и говорила, что произошло что-то непредвиденное и, возможно, с Амином что-то случилось. Поэтому, прислушавшись к Лизе, однажды Маня даже поехала в общежитие, к другу Амина и соседу по комнате Мохаммеду, ведь раньше они порой проводили за разговорами все вместе по много часов, но Мохаммед встретил Маню очень холодно и только сказал, что Амин решил жить и учиться в Германии, с семьей. И на все Манины уговоры дать ей адрес и номер телефона Амина Мохаммед ответил ей категорическим отказом и почти насильно выставил ее из комнаты.

И только Елена Павловна, с которой Маня время от времени виделась, снова и снова говорила Мане про необходимость соединиться со своей жизнью, и тогда, кто знает…

Но разочарованная Маня считала, что Амин пренебрег ею, и она сделала все, что могла, чтобы забыть его и его вероломный поступок: она выбросила все его подарки, все его фотографии и всё, что хоть как-то напоминало ей о нем. И только новости из Ливана и Германии, которые она слышала по телевизору, ранили ее, как острый нож.

И все же время делало свое дело: боль постепенно утихала. А нескончаемая работа и постоянное нахождение Мани рядом со своим шефом Максимом – привлекательным молодым мужчиной – постепенно отодвигали образ Амина все дальше и дальше.

* * *

С момента расставания с Амином прошли уже четыре года. Наступил тысяча девятьсот девяносто восьмой год. В стране грянул кризис, и экономика страны полетела в тартарары, но компания Максима, довольно сильно пошатнувшись, все-таки выстояла – одна из немногих.

Авторитет Максима среди сотрудников, а особенно среди сотрудниц, еще больше вырос. Так что статус Мани, которая круглыми сутками находилась неотлучно рядом с Максимом и стала его доверенным лицом практически во всех делах, среди рядовых сотрудников стал довольно высоким. И она, конечно, это чувствовала. И это ей необыкновенно льстило: на работу и с работы ее теперь возил водитель Максима на служебной машине; и ей это казалось верхом благополучия, и она даже не заметила, как у нее исчезли любые личные интересы.

В ее жизни осталась только работа. И ее шеф. Хотя порой она думала: «А может быть, это и есть ее новая личная жизнь?»

* * *

Однажды в конце рабочего дня Максим вышел к ней в приемную из кабинета, взгляд его был потухшим, лицо – бледным. Галстук, который он всегда считал обязательным атрибутом делового человека, отсутствовал; две верхние пуговицы рубашки были расстегнуты.

Маня сразу поняла: что-то случилось.

– Маша, Мария… вы можете остаться еще на час? – тусклым голосом спросил Максим.

– Да, конечно, – ответила Маша, ведь она уже и не помнила, когда в последний раз уходила домой в шесть.

– У нас тут проблема… То есть, возможно, есть проблема… ЧП… Если быть точным… Не замечали ли вы, что, может быть, кто-то необычно себя ведет… из наших… сотрудников. – Слово «сотрудники» далось Максиму с трудом.

И Маша вдруг почувствовала, что почему-то ей внезапно захотелось обнять Максима, прижать его к своей груди и, укачивая как младенца, прошептать ему в макушку: «Все будет хорошо…»

Она изумилась этому порыву, совершенно неожиданному, как ледяному порыву ветра в знойный день, но сдержала себя. Ведь она давно решила, что больше никаких любовей! Никаких новых привязанностей! И еще она хорошо помнила, что ее шеф, Максим, был очень важен ей для достижения ЕЕ цели – выскочить в новый мир, где она будет находиться на вершине, где она будет первой, главной, и за эти несколько лет работы в компании Максима она думала, что произойти это должно через повышение по службе.

Но в одном она не позволяла себе признаться. В том, что она давно влюблена в своего шефа. Никто, и в первую очередь сама Маня, и не подозревал, что она влюблена в него и СЛУЖИТ ему. Служит! Как змея у входа в священную пещеру, как горгулья на стенах средневековых замков! Чтобы никто и ничто не смогло навредить ему. От этого она почувствовала и восторг, и ужас. Восторг, потому что она все время думала, что после расставания с Амином, этого странного, тяжелого расставания, она никогда больше не сможет влюбиться. А ужас… потому что влюбиться означало лишь одно – снова потерять контроль над происходящим. Это значило снова стать уязвимой для внезапных потерь… Но восторг и ужас быстро прошли, потому что другая часть Маши – холодная, рассудочная – ни на секунду не забывала о том, что ее главная задача – перестать быть незаметной.

Маня взяла себя в руки, тем более что ее шеф выглядел сейчас очень встревоженным.

– Я думаю, что кто-то из моих сотрудников работает на моих конкурентов: уже несколько недель подряд у нас срываются серьезные контракты. Я уже обращался к нашей службе безопасности. Но они ничего не нашли. Но я уверен, что дело именно так, как я думаю: кто-то из сотрудников нечист на руку. – Он на секунду задумался. – Я надеюсь, вы понимаете, что этот разговор должен остаться между нами?

Маня кивнула, хотя, конечно, Максиму не нужно было напоминать ей об этом: она чувствовала, что в этой истории определенно сокрыт для нее какой-то шанс.

– Подумайте, пожалуйста, не кажется ли вам что-нибудь странным или необычным…

– Хорошо. Я подумаю, – легко сказала Маша. – Мне нужно несколько минут.

– Договорились, – устало и при этом с надеждой сказал Максим, снова закрываясь в своем кабинете.

Маша достала свою тетрадку. Она не хотела делать это при нем. Все-таки это было что-то вроде досье на всех, а он не давал ей такого распоряжения – собирать досье. Она просто чувствовала в себе этот талант – понимать людей, внимательно наблюдая за ними. Хотя…

В ее голове ярко блеснула мысль: не так давно Максим взял новую сотрудницу, красавицу Аню Орлову. Сначала он взял ее на пост рядового экономиста, но уже через два месяца повысил до начальника отдела аналитики. Она очаровала весь мужской состав фирмы. Кажется, что каждый второй не мог отвести от нее глаз. Она же милостиво поддалась на ухаживания начальника отдела по работе с корпоративными клиентами – Аркадия, недавно разведенного и совсем недавно злившегося на всех женщин на свете. Эта пара не могла не обратить на себя внимание: он заваливал ее цветами и подарками, а на обедах в служебной столовой они вели себя совершенно неприлично, целуясь и перешептываясь.

Также Маша вспомнила, что до того, как Аню повысили, она все время была недовольна низкой зарплатой. И то и дело говорила о том, что с ее уровнем образования…

Похоже, это могла быть только Аня. Совсем недавно у нее появился новенький сотовый телефон. А эта штука ведь недешевая. Такой есть только у Максима, у… Аркадия, у еще одного недавно принятого сотрудника Юрия Степанова и у Ани…

Маша выпрямилась на стуле. Поделиться сейчас своими соображениями с Максимом – означало… Она даже не знала, что это означает… Вдруг она может подвести невинных людей… Вдруг Аня и Аркадий совершенно ни при чем… И они, невинные, могут пострадать и лишиться работы, а времена нелегкие… А с другой стороны, если она не скажет Максиму, то их фирма может разориться, и она, как и сотня других людей, потеряет работу, но даже не это главное… Главное заключалось в том, что МАКСИМ МОГ БЫ ПОСТРАДАТЬ… И все же, все же… Пока она ни в чем не уверена, она никого не может подвести. Так что решение было принято.

Маша постучала в дверь кабинета шефа.

– Максим Сергеевич, я ничего подозрительного не заметила, – сказала она.

Максим кивнул и до поздней ночи (Маша решила не оставлять его одного) он то звонил по телефону, то шуршал бумагами, то раз за разом отсматривал видеозаписи, сделанные камерами наблюдения.

* * *

Прошло несколько дней. В течение которых тихо были уволены и Аня, и Аркадий, и новый сотрудник. Без ее, Маниной, помощи и подсказки. Максим тоже кое-что понимал в людях. И Маша почувствовала глубокое удовлетворение: все-таки она оказалась более зрячей, чем думала о себе. И… вовсе не средней.

А еще через несколько дней произошло кое-что. Максим попросил Машу сопровождать его в командировке. Ей быстро сделали выездные документы, и они вместе с Максимом вылетели в Дюссельдорф.

– Я хочу поблагодарить вас… За службу, за дружбу, за всё… Ваша верная служба, то есть отличная работа, – это высокий уровень, вы… вы… видите людей насквозь и хорошо знаете свое дело, – сказал Мане Максим, когда они сидели в соседних креслах самолета.

– И вы поэтому взяли меня с собой? – тихо спросила Маша.

– Вы правы: взял я вас в эту поездку не для того, чтобы вы работали. Я справлюсь с делами сам. А вы отдыхайте. Эти три дня вы можете заниматься чем хотите. У вас будет свой номер в отеле. Отель в центре. Там есть бассейн, магазины, салоны красоты. Гуляйте, развлекайтесь, деньги – не проблема. А завтра вечером я приглашаю вас в ресторан. И там мы с вами серьезно поговорим. Вот для этого разговора я вас и пригласил в поездку.

Сказав все это, Максим откинул спинку кресла и, закрыв глаза, сделал вид, что спит. Манино сердце колотилось: она хорошо понимала, что впереди – что-то новое и абсолютно необыкновенное.

* * *

Приземлившись в Дюссельдорфе, они прошли все формальности и вынырнули в городе. Максим отнесся к этому совершенно буднично: он довольно часто летал сюда по делам. Но Маня была изумлена. Она впервые оказалась за границей.

Пережившая очередную трудную зиму Москва девяностых казалась серой и безрадостной, а мартовский Дюссельдорф был похож на упитанного миллионера: все здесь было чистым, ярким, упорядоченным и вежливым. Время от времени в самолете Маня пыталась представить себе, какой предстанет перед ней заграница, а выйдя из аэропорта, она почувствовала, что все здесь на своем месте. И что она этому месту очень даже подходит. От ее внимательного взгляда ничего не укрылось: ни идеально вычищенные ботинки мужчин, ни автобусы, словно из будущего, ни сверкающие витрины магазинов.

В первый же день она почувствовала себя в этом городе хорошо. Так хорошо, будто она здесь тоже часто бывала по делам. И не просто часто бывала, но и прекрасно в этом заграничном городе ориентировалась.

Поэтому ей хотелось сейчас же окунуться в эту новую, яркую жизнь, которая была не похожа на все ее предыдущее существование. Она, совершенно взрослая и самостоятельная, сопровождает своего босса – владельца и директора транспортной компании… Своего… Которого… который взял ее в эту поездку…

* * *

Они разместились в отеле Breidenbacher Hoff (каждый в своем, отдельном, номере), располагавшемся на центральной улице Дюссельдорфа. Отель внешне был похож на серый бетонный бункер, но внутри был очень изысканным – с цветами на каждом этаже, дорогими коврами ручной работы, камином в ресторане. И для Мани, никогда раньше не бывавшей за границей и не жившей в дорогих отелях, это было настоящим событием. Она воспользовалась предложением Максима и на следующий день после завтрака сходила в салон красоты, потом на сеанс массажа, а после, как царица, возлежала в своем номере на мягкой, приятно пахнущей постели и смотрела телевизор на непонятном ей немецком языке.

Вечером Максим постучал в ее номер и предложил поужинать в ресторане поблизости.

Когда они сели за свой столик, Максим заказал бутылку хорошего шампанского и, когда сомелье открыл бутылку и разлил изысканный напиток по фужерам, сказал:

– Маша, возможно, вы будете удивлены. Но я хочу сделать вам предложение.

– Деловое? – спросила Маня, отпивая глоточек напитка, который так весело щипал ей язык, и улыбаясь от этого приятного переживания.

– Я предлагаю вам стать моей женой, Маша, – спокойно сказал Максим.

– Какой женой? – поперхнулась шампанским Маня.

– Моей женой. Законной, – уточнил Максим.

– Почему? – шепотом спросила Маня. – У нас же нет романа… Ну, в смысле не было романа до этой минуты. И… и… мне казалось, что такой человек, как вы… Не должны делать предложение такому человеку, как я, потому что… потому что…

– Почему же я не должен делать предложения такому человеку, как вы? – вопросительно поднял брови Максим.

– Я… я… не знаю, – сдалась Маня.

Она в данный момент даже не волновалась, настолько происходящее казалось ей то ли шуткой, то ли розыгрышем, то ли желанием шефа изысканно поиздеваться над своей помощницей.

– Если вы имеете в виду то, что у нас с вами не было никаких романтических отношений, то я сразу вам скажу, что я в них не нуждаюсь и очень ценю женщин, которые не настаивают на них. Я предлагаю вам стать моей женой, и все. В конце концов, между подачей заявления в загс и регистрацией брака пройдет некоторое время, и если вы передумаете, то мы тогда все отменим. Но если вы согласитесь, то свадьба состоится, и надеюсь, что вы не разочаруетесь в вашем решении.

– Можно я подумаю до завтра? – спросила Маня, у которой кружилась голова – то ли от шампанского, то ли от этого странного предложения, то ли… да она и сама не знала, от чего.

После ужина они разошлись по своим номерам. И Маня решила, что таким образом Максим дает ей время одеться в лучшую ночную рубашку и… может быть, придет к ней, чтобы провести ночь…

И тут она в самом деле запаниковала, потому что ей было уже двадцать с лишним, а у нее еще ни разу не было близости с мужчиной… И единственный, кого она когда-то хотела, был Амин. И больше никто никогда не вызывал у нее никакого подобного желания…

Конечно, Максим ей нравился, даже очень, и она даже чувствовала влюбленность. Но эта влюбленность была какой-то странной… Казалось, эта влюбленность захватывала только ее ум и, может быть, самый краешек сердца, но тело… Тело совсем не отзывалось на тепло тела Максима, когда он оказывался рядом с ней. Когда Амин был рядом, она вспыхивала как факел, она хотела его, она хотела слиться с ним воедино, хотела быть его продолжением, хотела говорить с ним, слушать его, вдыхать его запах, чувствовать тепло его тела… А Максим… Максима она… даже боялась. И уж точно совсем не могла представить его с собой в постели. И даже когда она пыталась представить себя вместе с шефом в постели, у нее это не получалось.

Мысли ее путались, скакали с предмета на предмет, и в итоге Маня рассудила так: раз он сделал ей предложение, то теперь совершенно точно ждет от нее следующего шага. Шага, который заключался в том, чтобы она пришла к нему в номер и отдалась ему! В конце концов, она всегда делает то, что он хочет. Он ведь шеф! И еще Маня прямо сейчас поняла, что она даже не думает, принимать ли предложение, конечно, она выйдет за него. Потому что… потому что… тогда Амин узнает и поймет, что она не такая уж и никчемная, как думают он и его родители… и вообще, она взрослая, да и ее мама поймет наконец, что она в состоянии привлечь внимание такого серьезного и успешного человека, как Максим… Мама…

Тут Манины скачущие как белки мысли вдруг остановились, уткнувшись в слово «мама»… Вот у кого была сложная жизненная ситуация! Вот бы посоветоваться с мамой, как ей, Мане, быть сейчас, в момент такого трудного выбора… Только это невозможно… Мама никогда не открывалась перед детьми, не обнажала перед ними свои слабости и сомнения, только иногда, как когда-то в Петухове, во время стычек с ее собственной мамой, она представала перед детьми беззащитной и уязвимой, и дети жалели ее, и она становилась ближе к ним. Но теперь такого не случалось: она отныне всегда представала перед детьми уверенной в своих суждениях, опытной женщиной. И, по Маниному мнению, все ее советы сводились к тому, чтобы учиться, работать и не увлекаться мальчиками, хотя судьбы матерей и отцов для детей – это тайны за семью печатями. И сама-то мама уж точно не следовала своим советам: она нарушила все правила, какие только могла нарушить, и теперь, это было очевидно, хотела исправить все свои ошибки, только в судьбах своих детей.

Но Мане страстно хотелось услышать мамину историю от нее самой, чтобы понять, что же такое произошло между нею и отцом! Маня сама в этом случае сделала бы выводы – что в женских судьбах их рода есть зло, а что есть благо, но… именно Маня и остальные дети не знали ничего, и им оставалось брести по неосвещенному полю своей жизни на ощупь.

Маня еще немного посидела на своей кровати, потом медленно встала, приняла душ и надела красивую легкую кружевную ночную сорочку, которую купила сегодня, надела сверху легкий шелковый халатик и, тяжело вздохнув, вышла из своей комнаты и понуро побрела в номер Максима.

Было уже совсем поздно. В коридорах отеля никого не было, и Маня, к своему счастью, без свидетелей добралась до номера Максима, который находился на другом этаже.

Она постучала в дверь, но ей никто не ответил. Маня удивилась, ведь на часах был уже час ночи. Она со словами «Максим, вы там?» постучала еще раз, и только после этого услышала в комнате шорох, легкий стук шагов. Наконец к Мане вышел Максим. Он выглядел безупречно – точно так, как выглядел несколько часов назад в ресторане.

– Маша, а что вы здесь делаете так поздно в таком виде? – невозмутимо осведомился Максим.

– Я? Я думала, что вы… сделали мне предложение, и вы вроде бы имели в виду, что я должна к вам прийти и… – Маня не закончила фразу и смущенно замолчала.

– Вы пришли дать мне ответ? – официально уточнил Максим, как будто Маня пришла к нему не ночью в неглиже, а в официальной форме одежды.

– Нет… то есть да, то есть… – сказала Маня, ощущая нарастающее неприятное волнение из-за того, что эти вечер и ночь, когда ей сделали предложение, складывались очень странно.

– Мне доставили цветы, которые я собирался завтра подарить вам, – спокойно ответил Максим и вручил Мане несколько роз, которые неизвестным образом вдруг появились у него в руках, – но раз уж вы зашли сегодня, то скажите – согласны вы выйти за меня замуж?

– Не знаю, – вздохнула Маня, чувствуя себя совсем неуважаемой, глупой девчонкой, которую жизнь затягивает в очень странный водоворот событий.

– Зайдите ко мне в номер, сядьте, – пригласил Маню Максим.

Маня вошла в номер.

– Так вы согласны? – настойчиво повторил Максим.

Маня почувствовала внезапную тоску, которая еще меньше соответствовала тому, что ей только что было сделано настойчивое предложение. Она вдруг совсем незапланированно, крайне неуместно вспомнила вечер, когда несколько лет назад Амин предложил ей стать его женой. Они оба в тот день парили от любви в небесах. Они желали друг друга, они были связаны друг с другом невидимой нитью, они были продолжением друг друга, они не представляли себе жизни друг без друга. Они тогда лежали вдвоем на постели, чувствуя жар любви, распространявшийся по их телам и душам… И если бы не эти странные, загадочные обстоятельства, если бы не родители Амина, не пожелавшие видеть Маню своей невесткой, все было бы хорошо и они действительно были бы вместе… И, скорее всего, у них уже были бы общие дети, и они все вместе, семьей, гуляли бы здесь… в Германии… в парке, а потом шли бы домой… В один из подобных хорошеньких, почти пряничных, домиков, которых она вдоволь насмотрелась здесь, в Дюссельдорфе… А потом бы они поехали к ее бабушке в Петухово, и там они бы все вместе гуляли по лесам, полям и берегам Большой Реки, где Маня когда-то бродила одна и была такой одинокой до встречи с Амином…

Маня заплакала, чувствуя сейчас себя одинокой, как никогда, и ответила Максиму:

– Да, я согласна.

– Вот и хорошо, – сказал Максим и протянул Мане бумажный носовой платок, чтобы она вытерла слезы, и добавил бесстрастно: – Вы волнуетесь, это нормально в подобной ситуации. Пойдемте, я провожу вас в вашу комнату.

Максим проводил Маню в ее номер.

Всю ночь Маша не спала: то она думала, что ей сейчас нужно идти к нему и отказаться от этого странного замужества, а заодно и уволиться с работы; то она готовила монолог, в котором она отказывалась от заключения брака, но оставалась на своей должности; то она хотела сбежать прямо сейчас в аэропорт, сразу же улететь в Москву и совсем пропасть с радаров, благо рейсов было предостаточно… Но, совсем измучившись к утру, она вдруг волевым решением остановила поток мыслей и приняла одно-единственное решение, которое казалось мало-мальски верным: покориться судьбе.

Оставшиеся два дня Максим занимался своими делами, а Маня почти все время просидела в своей комнате, лишь изредка выбираясь подышать чистым воздухом. И хоть ей было невыносимо тоскливо от ощущения надвигавшейся безысходности, все же с ней произошло одно удивительное событие.

Однажды от нечего делать она стала рассматривать содержимое шкафов и тумбочек номера. Почти везде было пусто, если не считать разных информационных буклетов: где и во сколько можно было позавтракать, какие дополнительные услуги оказывал отель своим постояльцам и так далее, но в одном из ящичков лежал русскоязычный буклет о Дюссельдорфе.

Она с интересом открыла этот буклет и увидела статью о парках Дюссельдорфа. Один из парков назывался «Хофгартен»: статья, снабженная красочными фотографиями, гласила о том, что когда-то рядом с этим парком находился дом, в котором жил великий русский поэт Василий Андреевич Жуковский.

Маня вздрогнула, и по ее коже разбежались мурашки: когда-то в детстве она нашла в бабушкиной библиотеке томик стихов Жуковского, и там, в этом томике, она прочла стихотворение «Светлана» – жуткое, захватывающее и таинственное. Маня вспомнила, как несколько дней она скакала на одной ножке, твердя в такт: «Раз в крещенский вечерок девушки гадали…»

Все это показалось ей хорошим знаком. Да-да, ей вдруг подумалось, что Амин мог жить здесь, в Дюссельдорфе, он вполне мог гулять в этом парке… (Тут она рассердилась на себя: как же могло случиться так, что она, столько времени находившись рядом с Амином, не удосужилась спросить его – в каком городе живут его родные?)

Она в две минуты собралась, на стойке регистрации вызвала такси и уже через полчаса была в этом парке. И до самого вечера она бродила по дорожкам среди пейзажа, который, с ее точки зрения, вовсе нельзя было назвать зимним. Конечно, было довольно холодно, но везде рос кустарник с вечнозелеными плотными листьями, на ветвях пищали, пели и кричали птицы, тут и там деловито сновали белки. На Манином лице то и дело появлялась улыбка: все здесь было наполнено покоем и тихой радостью. Даже внутри она ощутила вдруг смирение – чувство давно позабытое, откуда-то из детства, которое сейчас ей стало вспоминаться как счастливое.

Пусть она не встретила здесь Амина… Но все же сейчас все здесь ей было мило: и старинные фонтаны, и скульптура жутковатого Тритона, и бюст какой-то нежно улыбающейся принцессы, и памятник прекрасного юноши со львом. А в конце своей прогулки она и вовсе набрела на Охотничий дворец, в котором теперь был устроен Музей Гёте. Правда, в течение всего времени, что она находилась здесь, в парке, из головы у нее не выходило то самое стихотворение – о страшном сне Светланы, но все же главное заключалось в том, что оно заканчивалось очень хорошо… Несмотря ни на что.

* * *

Внешне у Мани и Максима было все хорошо: классический служебный роман и помолвка; свадьба, медовый месяц на греческом острове Кос, новоселье в огромной светлой квартире, обеспеченная жизнь. Но Мане казалось, что все это было похоже на театральную постановку, в которой играют хорошие актеры. Казалось, что сейчас актеры отыграют спектакль и разойдутся по домам, к тем, кого они по-настоящему любят и с кем по-настоящему счастливы.

На свадьбу они никого не пригласили. Маня очень хотела позвать всю свою семью: и Кирю, и сестру, и маму, и бабушку, и Валечку, и Лизу, она хотела, чтобы на свадьбе также был брат Максима и родители жениха, но Максим решил иначе.

В тот день, когда они подали заявление, Максим в своей обычной, очень спокойной и сдержанной манере сказал Мане:

– Давай только без гостей. И без этих шутовских нарядов. Только ты и я. Договорились?

– Почему? – почувствовав ставший привычным ужас перед шефом, то есть женихом, еле слышно спросила Маня.

– Ну смотри… – Максим присел на скамейку в парке, по которому они шли, выйдя из загса. – Хорошо, что ты задала этот вопрос «почему?» именно сейчас, до того, как мы поженились. Мой ответ на это «почему» и все другие «почему», которые возникнут во время брака, будет один: «Потому что я так решил». Если тебя это не устраивает, мы просто не пойдем в загс. Поэтому прими решение, подходит ли это тебе, прямо сейчас. Я хочу быть честным с тобой. Я дам тебе все, что ты захочешь: деньги, путешествия, прекрасные квартиры и дома в обмен на послушание. И если хочешь совсем честно, то в обмен на верную службу. Я устал от своенравных и непредсказуемых баб, которые жизнь делают похожей на митинги анархистов, и предлагаю тебе точно такую же роль, какую ты играешь на работе: слушать меня и выполнять мои требования. Точно так же обстоит у моих родителей: отец говорит, что делать, а мать беспрекословно выполняет. И живут они так сорок лет. Так что я считаю, что это вполне работающая модель. Более того, это единственная модель, подходящая мне. Так тебе это подходит?

Мане показалось, что все это происходит не наяву. У нее похолодели руки и ноги, когда она услышала это слово – «роль». И еще вот эту фразу: «Точно такую же роль, как и на работе». В первую секунду ей хотелось вскочить и заорать: «Да провались ты с твоими правилами! Что ты возомнил о себе?! Это же моя единственная жизнь! И я хочу и любви, и свободы, и ругаться хочу, и мириться!..»

Но сразу же она вспомнила, как она, не глядя на то, что многое изменилось и она теперь невеста серьезного человека, по-прежнему не нравится самой себе; какой простушкой она кажется себе! Но тут же она осеклась, потому что также она вспомнила, что за время, прошедшее от расставания с Амином, за эти пять лет, ей впервые хоть кто-то понравился. Все эти годы мужчины, как один, казались ей недостойными внимания… И из-за того, что ее не устраивают какие-то мелочи, вроде требования послушания и тайной свадьбы, она просто не должна отказываться от брака с Максимом! Не должна! Да, в далеком, почти забытом прошлом у нее был Амин, которого она любила, как никого на свете… Так ведь это было в прошлом…

– Максим, подожди, – сказала Маня, – мне надо подумать. Можно я подумаю?

– Конечно, – спокойно и холодно, как всегда, сказал Максим, – подумай еще раз, если ты все любишь так тщательно обдумывать. Такая основательность мне нравится. Я поеду в офис, а ты позвони мне, когда решение будет принято. И я пришлю за тобой машину.

– Да, – слабым эхом отозвалась Маня.

Максим уехал, и Маня, не зная, как ей быть, побрела к Лизе, которая жила буквально в двадцати шагах от этого парка. Лиза, к счастью, оказалась дома.

К тому времени Лиза была уже три года как замужем, и с тех пор, как она вышла замуж, они с Маней виделись нечасто: они обе чувствовали, что у них все меньше тем для разговоров. Тем более что Лиза все время хотела говорить только о своем муже, об их отношениях, а еще о разных вещах, которые Мане были совершенно неинтересны, вроде философских учений и новых изданий авторов, и старые-то издания которых Мане были неизвестны. Но сейчас Маня понимала, что только Лиза с ее широкими взглядами на действительность может помочь ей советом.

Лиза открыла дверь и очень обрадовалась Мане. Маня заметила, что Лиза выглядела очень уставшей: она оканчивала университет и готовилась к госэкзаменам, работала в школе учителем русского языка, получая копейки. Они с мужем жили до сих пор с его родителями, свекровь ее не любила, считая бездельницей, только и почитывающей книжки.

Лиза выбивалась из сил, стараясь угодить мужу и без конца готовя ему завтраки, обеды и ужины, желая хоть как-то смягчить свекровь. Однако свекровь смягчить было невозможно, и она не разговаривала с Лизой. Так что Лиза, будучи по своей натуре свободолюбивой и независимой, вдруг оказалась в тисках раннего брака, к которому она не была готова, нищеты и сложных взаимоотношений со свекровью, от которой она зависела.

Все это она вывалила Мане при встрече, не дав ей открыть рот, потому что больше рассказать это было некому. Лиза старалась сохранить чувство собственного достоинства, поэтому никому, даже родителям, не рассказывала о своей сложной семейной ситуации.

Маня слушала Лизу, все больше понимая, что даже страстный роман, который был у Лизы перед тем, как они с мужем поженились, не может быть гарантией счастливого брака. Так что когда Лиза исповедалась перед Маней и спросила, как ее дела, Маня, не раздумывая и неожиданно для себя, ответила Лизе, улыбаясь улыбкой, которую Лиза теоретически могла воспринять как счастливую:

– Лизик, я выхожу замуж за Максима. Через месяц.

– Маш, а ты хорошо подумала? – вдруг спросила Лиза так, как умела только она – внезапно, не зная фактов, в течение доли секунды поймать самую суть.

Мане стало неприятно от того, как Лиза отреагировала на новость: ей хотелось, чтобы Лиза порадовалась за нее и тем самым… поддержала решение, в принятии которого Маня так сильно сама сомневалась.

Лиза, увидев реакцию Мани, осеклась и сказала, желая поправить ситуацию:

– Машенька, я поздравляю тебя, если ты думаешь, что это правильное решение. Только вот… Максим ведь относится к тебе довольно холодно… Ты ведь сама об этом все время говорила. Да и, по-моему, вы просто коллеги по работе…

– А твое решение было правильным?! – вдруг разозлившись, внезапно крикнула Маша. – Ты что, счастлива? А ведь ты была у нас влюблена до потолка! Прямо Ромео и Джульетта!

– Маш… Маш, прости меня, я все время забываю, что в разговоре с тобой должна поддерживать тебя, а не говорить то, что я думаю… Мы с тобой договорились об этом когда-то…

Маня смотрела на Лизу холодно и враждебно. Лиза поежилась: ей меньше всего хотелось обидеть подругу, она раскаивалась, потому что который раз зареклась говорить то, что думает, ведь, возможно, и в самом деле она, Лиза, ошибается…

– Счастливо оставаться, – холодно сказала Маня. – Желаю тебе всяческого благополучия.

– Пожалуйста, Маш, постой, – расстроенно ответила Лиза, – ты не обижайся… Я сама не знаю, что болтаю… Может быть, из-за своих проблем… Но ты… звони… Прости меня, если я обидела тебя…

– Ладно, пока, – резко сказала Маня и ушла, громко закрыв за собой дверь.

«Как-нибудь обойдусь! – подумала Маня, выходя из Лизиного дома. – Жить в нищете, в дерьме, тяжело работать, думать, что тебя любят, в то время когда это совсем не так, и какую награду получить за это?! Ядовитое лицо свекрови? Оскорбления мужа, которому не понравился запах жареной рыбы? Нищета, как в каждой петуховской семье?! Боже мой, только не это! Я выбираю спокойствие и достаток! И пусть мне кто-нибудь скажет, что я не права! А Амин? Ненавижу его! Ненавижу!!!»

Маня решительно вынула из кармана мобильный телефон, который недавно подарил ей Максим, набрала номер Максима и сказала ему:

– Максим, я согласна на твои условия.

– Вот и умница, – спокойным, деловым голосом ответил Максим, как будто речь шла о чем-то незначительном, и добавил: – Кстати, зайди в офис, надо срочно разобраться с кое-какими документами.

Маня поежилась: этот их короткий разговор напомнил ей деловые переговоры, множество которых она наслушалась в приемной у Максима. Но она все-таки взяла себя в руки: решение было принято, и отступать уже было некуда.

* * *

Они поженились в тысяча девятьсот девяносто девятом году, в мае. Они просто расписались в загсе и поехали в офис.

– Как ты думаешь, как мне одеться? – робко спросила накануне свадьбы Маня Максима, надеясь на чудо. Несмотря на все обстоятельства их женитьбы, ей все же хотелось побыть настоящей невестой-красавицей.

– Это будет вторник, рабочий день, – отозвался Максим, бегло глянув рабочий календарь, – значит, нужно соблюсти офисный дресс-код. Тем более что сегодня ко мне приедет человек, от которого зависит то, как пойдет бизнес дальше, – и добавил: – Так что это будет важный день.

В загсе их быстро расписали. И Маня заметила, как видавшая всякое сотрудница загса с непониманием смотрела на то, как холоден Максим был со своей невестой. Она даже два раза переспросила Маню, является ли ее желание вступить в брак осознанным и добровольным. Маня оба раза сказала в ответ «да», хоть и не вполне уверенно. И ее странная семейная жизнь началась.

Максим, как и обещал, слетал с Маней в Грецию, на остров, где молодой муж снял на целую неделю огромную просторную виллу со своим пляжем.

Как только они вошли в дом, Максим сел напротив Мани и сказал ей:

– Что ж, давай наслаждаться нашим заслуженным отпуском!

Маня в ответ только тяжело вздохнула и кивнула. Как это было ни странно, она довольно быстро поняла, что этот брак будет нелегким и совершенно ей непонятным. Но с другой стороны, она никогда не видела рядом никакого примера брака – ни счастливого, ни несчастливого. Все женщины ее семьи – мама, бабушка, прабабушка – жили либо без мужей, либо быстро их теряли, по тем или иным причинам.

Новость о том, что Маня выходит замуж за своего шефа, вызвала у ее мамы что-то вроде энтузиазма. И это было почти похоже на одобрение. А у Мани особенного энтузиазма не было. Она лишь сидела и думала, что сейчас ее заботило одно: как ей обустроить свою жизнь рядом с мужчиной, который рядом с ней (да и рядом с другими людьми) был холодным и деловитым.

* * *

В первые дни их греческого медового месяца Максим накупил Мане целый ворох дорогих и невозможно красивых платьев, шляп, купальников, туфель и шелковых палантинов. Также он выдал ей кредитную карту, оформленную на ее имя, и предоставил ей автомобиль с личным водителем, для того чтобы он возил ее туда, куда она пожелает. А заодно он сказал ей:

– Я очень устал за прошедший год, мне нужен отдых. Прости, если я буду не всегда полным энтузиазма, чтобы выполнять твои желания. Но ты вольна делать здесь все что угодно.

Маня в ответ кивнула:

– Хорошо. Только скажи мне одну вещь. Я ведь не очень понимаю во всех этих делах. Зачем ты женился на мне, если не любишь меня?

– Скажу, – ответил Максим, чуть помедлив, – ты верный и надежный человек. Именно такой я себе представлял свою жену. Каждый день ты рядом со мной, помогаешь мне в работе, и ты умеешь наблюдать и при этом держать язык за зубами. И я благодарен тебе. А любовь… Любовь – это ненадолго и ненадежно. В браке эта деталь может даже мешать.

Взгляд Максима потеплел, он улыбнулся и тронул ее руку:

– Да не драматизируй ты и не делай из меня монстра. Хотя я довольно сложный человек, даже для самого себя. Но с другой стороны, у кого нет странностей? Тебе еще понравится жизнь со мной, я уверен.

Часть 3

Маня начала устраиваться в своей новой жизни.

Во-первых, даже к ее удивлению, все это свалившееся на ее голову материальное благополучие совершенно не вскружило ей голову. Конечно, ей это показалось удобным и приятным – не волноваться за грядущий день, но не более того. Она не бросилась тратить деньги сломя голову. Она покупала лишь то, что было ей действительно нужно.

Во-вторых, она поняла, что она тоже довольно расчетливый человек. Почти как Максим.

И в-третьих, обнаружилась еще одна вещь, которая понравилась ей сразу, – ее статус.

В тот же день, когда они поженились, Максим представил ее в офисе как свою жену.

Сотрудники, все до одного, были изумлены фактом женитьбы Мани и шефа. Притом что Маня была неизменно мила и добра со всеми в офисе, будучи искусной в поддержании с каждым человеком приятной, ничего не значащей беседы, она ни с кем не дружила, не рассказывала о себе ничего личного и умела держать дистанцию. Потому эта новость прогремела в офисе как нежданная гроза: в офисе было полно ухоженных красавиц, которые мечтали, чтобы шеф обратил на них внимание и которым казалось, что шеф отвечал им взаимностью, хотя с его стороны это было просто умелое обращение с кадрами, так необходимое для того, чтобы каждая из сотрудниц старалась отличиться ударной работой на благо бизнеса.

Так что жизнь Мани в новом качестве довольно быстро обрела порядок, днем она работала, вечером заботилась о том, чтобы на столе был вкусный ужин, который доставлялся из ресторана или готовился их поваром.

Их ночи складывались по-разному. Иногда Максим был ласков с молодой женой и доставлял ей много удовольствия, а иногда он уходил в свою спальню и оставлял жену спать в ее спальне, одну, словно забывая о ее существовании.

Вот тогда-то по ночам ей и вспоминался Амин: как он вздрагивал каждый раз, когда она касалась его руки или гладила его по лицу; как он желал ее всякий раз, когда видел ее; как он говорил о разных интересных и непонятных ей вещах; как мечтал связать с ней жизнь и иметь от нее детей. Но с рассветом память об Амине всегда тускнела, потому что день наполнялся своими обычными заботами и тревогами. И его образ в памяти Мани уже больше походил на черно-белую фотографию, вырезанную из вчерашней газеты: ведь Маня ни на секунду не забывала о том, что его родители были против их свадьбы, а сам Амин ничего не сделал, чтобы их разубедить.

Так что мало-помалу Манина семейная жизнь стала степенной, похожей на жизнь любой другой молодой семьи, и Маня даже начала находить в ней удовольствие и покой.

* * *

Максим был из семьи, в которой он имел огромное влияние на родителей и других родственников, потому что он многого достиг.

Его отец был отставным полковником, прошедшим службу в дальних среднеазиатских регионах Советского Союза и ад горячих точек. У них с женой было два сына – Максим и Владимир. Отец вырастил обоих в железной дисциплине, и они оба оправдали доверие отца. Его жена, мать Максима, была тихой миловидной женщиной, которая, разговаривая с мужем, не смела поднять на него глаза.

Максиму и его брату справедливо казалось, что когда-то она была совсем другой (они видели ее детские фотографии), но она никогда не роптала, словно, как и муж, находилась на тяжелой службе: несла свою ношу, слушалась мужа и старалась угодить взрослым сыновьям.

Младший брат Владимир, вспыльчивый и чувствительный, конечно, пытался противостоять отцовской воле: ему было не по себе в доме, где царила армейская дисциплина и запрет на выражение чувств, но после уговоров матери не спорить с отцом он согласился с этим и однажды уехал жить в Америку, найдя там работу и любимую жену. И уже оттуда, из Америки, раз в неделю он звонил родителям и почтительно беседовал с ними.

Максим вырос довольно холодным, рассудительным и, будучи умным человеком, никогда не спорил с отцом. За это отец, каким-то образом накопивший за годы службы небольшое состояние, отдал это состояние Максиму, для того чтобы тот по окончании университета открыл свое дело. Максим использовал отцовский подарок абсолютно эффективно: он приумножил состояние отца, став смелым и успешным предпринимателем.

В юности у Максима было много девушек, с которыми он легко встречался и легко расставался, пока не встретил Дарью – красавицу с острым умом и острым языком, сестру своего университетского товарища, с которой у него случился роман. Роман этот у них бурно начался, бурно продолжался и бурно закончился по причине, которую Максим никому не открыл. Их роман закончился как раз в тот день, когда на Кутузовском проспекте, после бурной прощальной ссоры с Дарьей, он встретил Маню.

Как раз в тот день Максим дал себе слово больше никогда не попадаться на удочку чувств к женщине. А в Мане он увидел следы детства, полного лишений, и ее неуверенность в себе, и понял, что это как раз то, что ему нужно: именно это могло обеспечить ему ее полное послушание. И еще он почувствовал, что хоть она имела великолепный, подвижный практический ум – такой важный для того, чтобы стать его, Максима, правой рукой и еще одной парой глаз.

К тому же она явно умела быть наблюдательной, верной и благодарной. Так что уже в первый день Максим понял, что сделает ее своей ассистенткой и своей женой. Со времени вступления в брак с ней он даже привязался к ней, чувствуя ее нежность и ласку. Но все же главным он считал свое дело, свой бизнес. Ведь его бизнес и был его детищем. И отныне Максим всю энергию и все силы вкладывал только в него, оставив все любовные страсти в прошлом.

* * *

Время шло. Манина жизнь уже устоялась и доставляла ей некоторую радость: каждый день она открывала в себе новые качества – и как женщина, и как профессионал.

Как женщина, она научилась понимать мужа, легко угадывала его настроение и даже научилась на него влиять.

На работе она теперь заняла высокое положение. Теперь ее должность называлась не «ассистент директора», как раньше, а «директор по связям с общественностью», и если говорить честно, то в налаживании общественных связей Мане не было равных.

Она видела людей и их намерения насквозь. Каждого принимаемого на работу сотрудника Маня изучала лично, и если человек казался ей подозрительным, по той или иной причине его на работу в компанию Максима не брали. Также Максим на все деловые встречи брал ее с собой, и Маня сообщала свое мнение Максиму, надежен ли потенциальный партнер. Поэтому, возможно благодаря Мане, дела компании Максима пошли в гору. Финансовые показатели росли как на дрожжах, да и благодаря связям отца Максима власти и криминалитет не сильно мешали бизнесу развиваться. Поэтому Маня и Максим могли позволить себе любые путешествия, любые развлечения, любые автомобили, и однажды они переехали из квартиры, пусть и просторной, в прекрасный огромный дом, только что построенный в одном из элитных подмосковных поселков. И через несколько дней после того, как они отпраздновали новоселье, это самое «кое-что», изменившее привычный ход событий, и произошло.

Это было лето двухтысячного года. Вечером, когда Маня, лежа в постели, листала перед сном какой-то толстый журнал, в ее дверь послышался деликатный стук.

Маня удивленно произнесла:

– Да?

В комнату вошел Максим. Сейчас, в эту секунду, он выглядел совершенно по-другому, то есть не так, как час назад, когда они вместе сидели в гостиной и смотрели телевизор. Тогда он был, как обычно, спокойный, немногословный и холодный. А теперь его лицо было освещено какой-то новой полуулыбкой, его глаза лучились неизвестно откуда взявшимся теплом. Он откинул уголок Маниного одеяла, нырнул к ней в постель и ласково спросил:

– А ты никогда не думала о наследнике?

Маню мгновенно захлестнули одновременно радость и изумление!

«Боже мой! Наследник!» – воскликнула она про себя.

Предательские слезы моментально показались у нее на глазах, сердце радостно забилось и… она, не думая и не вспоминая ни о чем, моментально отдалась ему, в его руки, в его жар, в день летнего солнцестояния! В день, когда солнце не скупилось на тепло и ласку и, казалось, призывало к этому каждого из живущих на земле.

Все-таки он все делал хорошо: и в постели он был умелым и щедрым на ласку. Казалось, он знал о женщине все. И это была прекрасная жаркая ночь, первая из череды прекрасных ночей, когда он приходил к ней – желанный и внезапный, когда они просто провалились в омут какой-то безумной страсти. Она влюбилась в него без памяти, моментально. Ей даже трудно работалось в тот период: все, что она могла, – это влюбленно смотреть на него на работе и, сгорая от нетерпения, ждать ночи.

На работе он был собой: спокойным и рассудительным, а ночью превращался в прекрасного любовника, джентльмена и… и… мужа, которого все эти годы тайно хотелось Мане.

В те дни их дом казался Мане прекрасным храмом любви, древнегреческим Олимпом, где собрались все боги, святым местом. Она стремилась к своему мужу, жадно глотая его любовь и ласку. И чувствовала себя абсолютно счастливой. Она вдруг поняла: вся холодность Максима была придумана им… Он только ХОТЕЛ КАЗАТЬСЯ таким – деловым, бесстрастным, но ее, Манина, любовь растопила лед, которым он окружил свое сердце.

А через месяц она поняла, что беременна. Максим был невозможно этому рад, он стал еще более заботливым и нежным. Он баловал Маню как мог и постепенно освободил ее от необходимости приходить на работу. Время от времени он обсуждал с ней рабочие дела, но делал это бережно и нечасто. Со временем он нашел ей удачную замену на работе и попросил сосредоточиться на счастливом ожидании, к тому же скоро выяснилось, что она ждет двух малышей-близнецов, мальчиков.

Счастливые девять месяцев ожидания промчались незаметно. Маня себя отлично чувствовала и родила детей довольно легко.

Мальчики-близнецы родились здоровыми и… огненно-рыжими. Маня и Максим были в полном недоумении. Максим был брюнетом, а Манины волосы хоть и были светло-золотистыми, но все же не рыжими, и при этом младенцы были совершенно ни на кого не похожи. Максим даже пару раз поддел Маню, мол, кто отец-то на самом деле? Но все стало понятно в тот день, когда к молодым родителям приехала Людмила – мать Мани. Она, обычно спокойная и сдержанная, как только увидела малышей, громко ахнула:

– Маша! Они же вылитые твой отец! Их дед! Дед Борис!

И закрыла рот рукой, поняв, что впервые сказала дочери об отце хоть что-то.

Максим, бросив быстрый внимательный взгляд на жену, тактично вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

– Мам? – вопросительно сказала Маша. – Расскажи мне что-нибудь об отце, пожалуйста! Он жив? Где он? Он в самом деле рыжий? У него ведь родились внуки, он… он имеет право знать!

Но к этому моменту Людмила Казаринова уже вполне овладела собой:

– Все в свое время! А пока закроем тему. Мы об этом уже говорили.

– Мама! – строго повторила Маня. – Если ты сейчас не расскажешь о моем отце, ты больше не увидишь внуков…

– Не горячись, дочь, – спокойно ответила Людмила и обняла Маню за плечи.

– Мам, мы с Варей сходим с ума от того, что всю жизнь ничего не знали об отце!

– Знаешь, Маш, я уже говорила, что мое молчание – ради вас, ради вашего блага и ради вашего спокойствия. Поверь мне, вам лучше о нем ничего не знать. Достаточно знать то, что он вполне успешный человек и очень хотел, чтобы вы появились на свет. Вот и все. И после нашей с ним встречи я больше не встретила ни одного мужчину, который был бы мне интересен так, как он. Вот такой он человек. И я в самом деле давно не получала от него никаких новостей. Но если получу, то я сочту это знаком, чтобы все вам рассказать. Договорились?

– Нет! – в отчаянии выкрикнула Маня. – Нет!

– Дочь, тебе не нужно сейчас волноваться, – добавила Людмила.

Маня заплакала в ответ, а мать, еще раз обняв ее, ушла.

– Маш, – осторожно сказал Максим Мане, – хочешь, поищем твоего отца? Ведь теперь дело касается и меня тоже: твой отец – еще и дед моих детей.

– Да! – с жаром ответила Маня. – Пожалуйста! Мне кажется, очень важно найти его именно сейчас! Когда он так нужен нам! Он или… или… память о нем…

– Это может занять много времени, но ведь это не упражнение на скорость, правда?

Максим поцеловал жену в лоб и уехал по своим делам.

* * *

Полетели дни их родительства. Маня полностью погрузилась в заботы о малышах, и хоть Максим нанял для нее помощниц и помощников, а малыши родились здоровыми и жизнерадостными, Маня все же частенько плакала от усталости: ей казалось, что она теперь связана крошечными детьми навсегда, по рукам и ногам.

К тому же их огромный дом после рождения детей требовал значительной переделки. Нужно было сделать две отдельные спальни для детей и комнату для няни, а также пару комнат для другого персонала; а еще – оборудовать детскую площадку во дворе. И к тому же Максим попросил Маню сделать во дворе дома настоящий сад и теплицу для выращивания собственных овощей, а в самом доме – оборудовать зимний сад, чтобы дети росли среди зелени и цветов. И всем этим пришлось заниматься Мане. А дело это было непростое. Нужно было искать подрядчиков, ссориться с рабочими и дизайнерами, следить за их работой, менять их в случае необходимости, согласовывать траты с мужем, постоянно что-то заказывать по каталогам и ездить по магазинам и строительным базам.

Поэтому однажды вечером, сидя у окна и ожидая мужа из офиса, когда уже годовалые мальчики наконец уснули, неожиданная волна тревоги пробежала через все ее тело.

Она осознала, что уже почти два года не работала с мужем в офисе, и он, желая поберечь ее и не нагружать рабочими задачами, уже не обращался к ней за помощью по работе как раньше. И еще она поняла, что он приходит домой исключительно ночью, и ей часто приходится общаться с ним только по телефону.

Порой они могли не видеться неделями. То он приходил, когда она уже спала, измотанная домашними хлопотами; то он уходил, когда она еще спала после бессонной ночи с малышами; то он уезжал в командировки.

При этом он не любил, когда она звонила ему и спрашивала, где он находится. Он на такие вопросы не отвечал.

Видеться с подругами Мане тоже почти не удавалось, потому что она была вынуждена все время находиться дома и контролировать множество процессов, протекавших одновременно, а еще заниматься детьми…

Как только Маня это все поняла, она впала в панику. В ее голове все чаще лихорадочно прыгали разные нерадостные мысли. В тот день, когда она это поняла, Маня встала из-за стола и побежала в ванную. Она заперлась, разделась и оглядела себя в зеркало.

Увидев отражение, она закрыла глаза от ужаса: она увидела располневшую, совершенно уставшую женщину. Дряблая кожа, растяжки на животе и бедрах; морщинки, неизвестно откуда взявшиеся в уголках глаз, несовершенная кожа, тусклые, поредевшие волосы и короткая стрижка, которую ей пришлось сделать, потому что близнецы обожали дергать ее за волосы и сводили этим с ума – все это открылось ей, как дверь черного туннеля, ведущего в никуда. И ей показалось, что она поняла причину того, что муж не проявляет к ней интереса: всего за эти два года она стала усталой и некрасивой. Она решила действовать – сделать все, от нее зависящее, чтобы вернуть былую привлекательность и интерес мужа!

И теперь, кроме забот, которых было и так полно, прибавились еще хлопоты: она решила заняться собой. И занялась по полной программе: она подвергала себя болезненным косметологическим процедурам, ходила на бесчеловечный массаж, который ей делала женщина в белом халате и с жестоким лицом, и прочее. Она думала, что снова станет нужной и любимой только в случае, если станет идеальной. А стать идеальной, по ее мнению, означало терпеть эту чудовищную боль. Физическую и моральную.

Но… чем больше она делала все эти процедуры, тем больше ей казалось, что она была все дальше от совершенства. Говорить об этом с матерью и Варей она, конечно, не могла: они с ужасом наблюдали агонию Мани, решившей во что бы то ни стало быть похожей на отфотошопленные картинки из журналов и с рекламных билбордов, словно она потеряла разум.

Мать время от времени пыталась ее остановить, говоря о том, что ей нужно поехать отдохнуть, погулять, подумать, посмотреть на красивые города и прекрасные пейзажи. Мать говорила ей, что ее накрыла чудовищная усталость, депрессия. Мать убеждала дочь, что двое близнецов – это большая нагрузка на психику (она-то это точно знала). Но Маня, которая была охвачена паникой и бесконечной усталостью, уже ничего не слушала.

Однажды она выбралась ненадолго в кафе, чтобы встретиться с Валечкой и Лизой, чтобы получить от них поддержку и хоть какое-нибудь одобрение, но, как обычно, увидела в их глазах, как ей казалось, жуткое непонимание. Они же видели, что ей нужна была помощь, которую она не желала принимать.

Валечка, как внимательный врач, прошептала:

– Мань, послушай, да у тебя депрессия. Умоляю, сходи к врачу, к психотерапевту, психиатру, я дам тебе телефоны хороших специалистов. Только сходи, милая, а?

– Мань, в самом деле! Перестань изводить себя! Дело-то совсем не во внешности, ты вон какая у нас умница и красавица! Съезди одна в отпуск! Отдохни! Послушай Валечку! – твердила ей Лиза.

Но Маню накрыло волной ярости.

– Вы что, совсем сдурели? – крикнула она. – Вы что, не видите, что я превратилась почти в старуху, я теряю мужа из-за своего уродства и из-за того, что дети высосали из меня все соки! Я должна действовать! Я хотела от вас поддержки, а вы!

Валечка и Лиза только переглянулись и замолчали. Маня выбежала из кафе, хлопнув дверью.

Маня ехала за рулем с этой встречи и плакала от злости и разочарования. Она думала только об одном: они все завидовали ей, потому что только она добилась успеха, а они – нет! Они только и могли делать что-то, чтобы утопить ее, чтобы сделать так, чтобы она была такой же, как и они, – неудачницы, не достигшие ничего хорошего, а только и умевшие, что рассуждать о разных странных вещах – о философии и психологии. А сами даже слыхом не слыхивали о том, что такое настоящая достойная жизнь и успех в обществе! И вообще! Все, абсолютно все вокруг ей завидовали. Так завидовали, что она даже перестала приглашать в гости и подруг, и знакомых, и мать, и сестру!

Маня вдруг увидела, что, захлебнувшись от ярости, она свернула не туда, не на то шоссе. То шоссе, которое ей было нужно, шло вдоль красивых, недавно построенных поселков, а это бежало вдоль глухого леса и очень скоро кончилось полянкой-тупиком.

Она вышла из машины и огляделась. У нее совсем не было сил: лицо и тело болели от процедур, которые она делала всю последнюю неделю, каждый день, а на душе лежал тяжелый камень.

Маня сняла ужасно неудобные жесткие туфли с острым носом, надела кроссовки, которые лежали в багажнике, закрыла машину и, немного оглядевшись, пошла в лес по тропинке, которая начиналась прямо здесь.

Она не помнила, сколько шла. Прозрачный березовый лесок с тропинками сменился труднопроходимым, темным буреломом. Но она шла, не замечая, что быстро уходит в глубь незнакомого леса. И когда она это заметила, то ахнула. Вокруг нее, как мрачные незнакомцы, плечом к плечу стояли огромные вековые ели. Нижние их ветки были сухими, с них то и дело осыпались старые иголки, а зеленые ветви, росшие наверху, руками-плетьми безжизненно свисали вдоль стволов. Среди этого леса было довольно мрачно, к тому же из-за подступающего вечера начинало смеркаться.

Маня ужаснулась. Она хотела всего лишь прогуляться среди этих молодых стройных березок, чтобы выдохнуть и прийти в себя!

Она вытащила из кармана мобильник, но сигнала совсем не было. Маня опустилась на землю и прислонилась к одной из елей спиной. В ее голове мелькнула внезапная мысль о том, что если она сейчас навсегда останется в этом лесу и умрет от голода или будет съедена диким зверем, то это будет даже хорошо. Потому что у нее больше нет сил жить эту жизнь, в которой совсем не осталось места любви и дружбе, а были лишь страх, долг, трудное материнство, постоянная борьба за возвращение то материнской, то мужниной любви!

Да, она заблудилась. Окончательно заблудилась. В своей странной судьбе. И она решила, что нужно срочно выбираться.

С удивлением через некоторое время заметила, что по какой-то неуловимой причине она успокоилась. Она с интересом осмотрелась и под одной из елок увидела огромный муравейник, который был ей почти по пояс. Большие рыжие муравьи двигались уверенно и сплоченно. Она вспомнила, что в детстве, собирая ягоды с бабкой, сестрой и Кирей в дремучем сибирском лесу, ей было уютно и спокойно, как дома. Обычно сначала они беседовали друг с другом или даже спорили, а порой и ссорились из-за какой-нибудь ерунды, но потом находили черничник и начинали быстро, слаженно и спокойно собирать ягоду. Их корзины быстро наполнялись, рты становились синими от сладких черничин, а в головах у всех наступала ясность и ощущение, что жизнь – это, в общем, нехитрая и веселая штука. И домой они уже шли гуськом, друг за другом, совсем как эти муравьи: дружные, целеустремленные; пусть усталые, но все же полные необъяснимого смирения.

Маня огляделась: стало совсем темно, но, как ни странно, тревоги по-прежнему не было, наоборот, она чувствовала небывалый душевный подъем. И в этот самый момент раздался звонок мобильника – того самого, который не мог поймать сигнала.

– Маша! – раздался небывало взволнованный голос Максима. – Ты где? Возвращайся домой! Есть новости о твоем отце!

Маней овладели возбуждение и радость.

«Отец! Год назад Максим начал его розыски! Целый год! Пусть только отец будет жив! Пусть он только будет жив!»

Тут же она разозлилась на себя из-за того, что не спросила Максима, как ей понять, где она находится и как ей выбраться отсюда. Она снова взяла телефон, но на экране по-прежнему не было сигнала, и попытка набрать номер ей не удалась. Но теперь Маня была решительно настроена срочно найти выход из этого леса. Она огляделась по сторонам и через секунду вздрогнула от сильного треска: внезапно неподалеку от себя она увидела пожилого мужчину в резиновых сапогах и с рюкзаком, уверенно пересекавшего лес.

– Извините! Подождите! – почти закричала она изо всех сил. – Скажите, как мне выйти на дорогу?! Я заблудилась!

– Так вот же она, дорога! – удивленно ответил мужчина, махнув рукой.

Маня повернулась в сторону, в которую указал мужчина, и увидела, что она стояла совсем рядом с шоссе. Она поняла, что, сделав по лесу круг, вернулась в ту точку, откуда пришла.

Маня быстро запрыгнула в машину и рванула домой. Оказалось, что это шоссе шло параллельно нужной ей дороге, но она, прожив уже в этом доме некоторое время, не знала о существовании этого пути. И хоть Маня очень спешила и не переставая думала об отце и всей своей семье, она пришла в ужас, вспомнив, чем закончился их сегодняшний разговор с Валечкой и Лизой. Она ведь обидела их! В который раз! А ведь они были абсолютно правы: весь этот год она как будто была совершенно сумасшедшей! Более того, она вспомнила, что с тех пор, как она вышла замуж, она больше не может находиться одна. Совсем не может! И, чтобы не быть одной, она постоянно звонит по телефону знакомым, подругам, подрядчикам, да и всем, кому только можно! Звонит, чтобы только не быть одной в этой напряженной тишине! И уже давно не может есть одна: ей обязательно нужен кто-то, с кем можно было бы разделить это время – то няня, то кто-то из знакомых. Иначе эта вечная, уже совсем непроходящая тревога мешала ей даже жевать, сводя челюсти судорогой, а порой она ловила себя на том, что вся еда казалась ей абсолютно пластиковой на вкус, одинаковой. И только обед с кем-то позволял ей чувствовать вкус и запах еды! Господи! Да, кажется, она сошла с ума! Ей нужна помощь, чтобы окончательно не свихнуться в мире, где она перестала понимать что бы то ни было!

Она схватила мобильник и набрала номер Лизы.

– Лизик, прости меня! – жалобно простонала Маня в трубку.

– Ладно… – сердито ответила Лиза, – что с тобой делать, прощаю! Нас ведь навсегда связала продажа итальянских платьев!

Мане стало легко на душе. И как только она положила трубку, она подъехала к воротам своего дома. Ворота открылись, и она увидела Максима, стоящего у входа в дом.

Маня выскочила из машины и крикнула Максиму:

– Ну что? Он жив?

Вместо ответа Максим протянул Мане листок бумаги, на котором было написано: «Борис Аронович Либкинд, профессор, преподаватель физики в университете города Хайфа, Израиль».

– Это твой отец, – сказал Максим. – И да, он вполне жив.

Маня подскочила к Максиму и так сильно, как только могла, обняла его.

– Подожди, – сказал ей Максим, – у меня есть и его адрес, и мейл, и телефон…

– Пойдем звонить! Скорее! – затараторила Маня. – Пойдем! Пожалуйста!

– Подожди, – повторил Максим, – есть еще вот это. Посмотри сначала, а потом решишь, хочешь ты звонить или нет.

Он протянул ей справочник, на хорошо оформленной глянцевой обложке которого по-английски было написано: «Добро пожаловать в Университет!» Одна из страниц была отмечена красной закладкой. На фотографии был запечатлен привлекательный, моложавый седой мужчина.

Маня дрожащими руками, моментально ставшими ледяными от волнения, взяла в руки справочник и стала читать текст. Но потом бросила чтение, отошла в сторону и стала жадно вглядываться в лицо этого мужчины, ее отца. При этом она то и дело то ли шепотом, то ли про себя произносила звонкое, чистое, как родниковая вода, слово «отец». Слово это было удивительным: оно цокало, словно конь скакал по городской мостовой, и, произнесенное тихим голосом, все равно наверняка было бы слышно далеко-далеко.

У Мани захватило дыхание, и она, опустив справочник и закрыв глаза, стала произносить слово «папа». И оно было другим. Слово «папа» можно было петь; этим словом можно было звать кого-то важного, большого; просить о защите; под этим словом, надежным, как крыша добротно построенного дома, можно было пережидать грозу и ливни…

Губы Мани задрожали. Она попыталась сдержать подступающее рыдание, но не смогла. Громко, в голос, она расплакалась как ребенок, совсем как Левушка и Марик.

Максим, так давно не обнимавший ее, подошел к ней и крепко сжал ее в своих руках, на несколько минут закрывая от внешнего мира и позволяя ей плыть в облаке этого долгожданного события…

Через несколько минут Маня немного успокоилась, снова взяла в руки справочник и жадно стала читать дальше.

В статье об ее отце говорилось, что он профессор, заведующий кафедрой, что он выходец из Советского Союза, что ему пришлось оттуда бежать от политических преследований и… дальше было написано, что он женат и что у него… у него… есть один сын… тысяча девятьсот девяносто пятого года рождения.

– Максим, – охрипшим голосом позвала Маня мужа, – а это точно мой отец? Тут написано, что у него молодая жена и только один сын девяносто пятого года, а о нас ни слова… Может быть, это просто не… он?

– Это точно твой отец, ошибки быть не может. У нас было время все хорошо проверить.

– Хорошо, – тихо сказала Маня, – пойдем, пожалуйста, в дом.

– Послушай, – Максим взял из рук жены справочник, – тебе сейчас надо отдохнуть, выпить чего-нибудь, прийти в себя. Потом разберемся, ладно? Я думаю, у него были причины написать именно так. Пойдем, Машенька.

– Хорошо, – всхлипнула Маня, у которой уже не было сил из-за стольких событий этого дня и которая заметила, что Максим впервые произнес это ласковое слово «Машенька», которого не говорил ей никогда раньше.

Но, войдя в дом, Маня прежде всего захотела проведать детей: ведь сегодня у них появился еще один дедушка – как еще одна стена, еще одна опора!

На цыпочках она вошла в детскую. Мальчики давно спали. Их няня сидела между их кроватками и читала какую-то книгу, неслышно переворачивая страницы.

Знаком Маня дала понять няне, что та может идти отдыхать, и некоторое время сама сидела с сыновьями. Ее рыжики сопели во сне и были такими невинными и безмятежными, что Маша снова расплакалась из-за всего, что произошло за этот длинный, удивительный день.

* * *

На часах было уже около одиннадцати вечера. Маня обычно ложилась около десяти, потому что после того, как дети засыпали, у нее не хватало сил на что-то еще. Но сегодня, несмотря на ужасную усталость, она совсем не могла спать. Ей хотелось во что бы то ни стало поделиться этой новостью с матерью и сестрой. Однако матери она решила не звонить, ведь так уже бывало не раз: на любые вопросы об отце мать никакого ответа не давала. К тому же Маня подумала, что мама каким-нибудь своим ироничным словом разрушит это Манино хрупкое состояние счастья и надежности от обретения отца, пусть пока такого далекого и существующего только на обложке хорошо изданного справочника. И она тогда решила позвонить сестре Варе.

Варя на тот момент уже не жила с матерью. У нее был жених-испанец Роберто, с которым Варя познакомилась сто лет назад и которого Варя успешно скрывала от матери, сделав выводы после истории с неудавшейся Маниной помолвкой с Амином. Теперь они вместе с Роберто снимали комнату на окраине Москвы, в скором времени собираясь пожениться. Благо мать решила не лезть больше в дела дочерей и не мешать им обустраивать их личные жизни так, как они пожелают.

– Варь, послушай, тут такое дело, – начала Маня, забыв поздороваться и спросить сестру о ее делах.

– Валяй, – добродушно ответила Варя.

– В это сложно поверить… И, наверное, нужно было мне приехать к тебе и не по телефону.

– Не томи, – попросила Варя, – а то завтра нам рано вставать. У Роберто завтра там кто-то что-то на кафедре такое будет рассказывать!

– Варя! Наш отец нашелся! – выпалила Маня. – Он в Израиле! В Хайфе! Профессор-физик в университете!!!

– Знаю, – совершенно спокойно ответила Варя, – он уже давно нашелся.

– Что?! – моментально вскипела Маня. – Давно нашелся, и ты ничего мне не сказала?!

– Слушай, Мань, – миролюбивым тоном начала Варя, – там есть обстоятельства, с которыми непонятно, что делать.

– Какие обстоятельства?

– Мама давно рассказала мне, что он в Израиле. И Киря знает. Мы с ним только решили тебе попозже рассказать, а то ты впечатлительная у нас, да к тому же то беременная двойней, то кормящая двойню… И вообще… Понимаешь, у него жена молодая и сын маленький еще. И он спокойно занимается своей работой. У него должна быть хорошая анкета, а тут получается, двое брошенных детей и еще более брошенная жена, а в Израиле – культ семьи… Мы вроде как подвести его можем… Своим наличием… – к концу этой фразы голос Вари дрогнул. – Да и вообще…

– Я прочитала о нем в справочнике: он женат и у него ВСЕГО один сын, – глухо сказала Маня, поняв за одно мгновение, что Варя тоже растерянна и не понимает, как ей с этим быть. – Понимаешь, он всем говорит, что всего один сын! А мы?! МЫ?!

– Вот потому мы тебе и не сказали пока…

– А Киря что говорит? – спросила Маня.

– А Киря сказал нам с тобой летом к нему приезжать, ему пока не вырваться в Москву, да и не любит он Москву, ты ж знаешь.

– Ва-арь, – жалобно протянула Маня, – скажи мне, а почему НА САМОМ ДЕЛЕ ты не хочешь позвонить отцу или поехать к нему?

Варя в трубке замолчала, а потом тяжело вздохнула:

– А я представила, что я позвоню папе, которого мне всю жизнь не хватало как воздуха, а он… а он… ответит мне таким холодным… таким официальным тоном: «Простите, а кто это говорит?» И я боюсь, что я не выдержу такого холодного голоса.

И Варя еле слышно заплакала. И Маня следом за сестрой зашмыгала носом. Но уже через минуту Варя выкрикнула в трубку голосом, состоявшим сразу из слез и смеха:

– Господи! Индийское кино какое-то! – и, сделав голос, как в индийских фильмах, с деланым отчаянием воскликнула: – Отец! Это ты? Отец! У нас такая же родинка, как у тебя! Обними меня!

И обе сестры, еще всхлипывая и заливаясь слезами, захохотали.

И позже, положив трубку, Маня упала на кровать и моментально заснула, улыбаясь от огромной, невыразимой любви к своей сестре Варе, к своему мудрому названому брату Кире, и к бабушке, и к маме, и к своим детям, и к далекому незнакомцу отцу, да и ко всей этой странной, но прекрасной жизни.

* * *

Из-за всей этой истории с отцом проблемы с Максимом для Мани отошли на задний план. К тому же она была бесконечно ему благодарна за то, что он нашел ее отца: он был уже не таким равнодушным, каким казался ей в последнее время. Да и сыновья – Лев и Марк – начали ходить и говорить, у них резались зубы, и из-за их смеха, плача, крика, рычания в доме никогда не бывало тишины, и ни у кого не было даже возможности думать еще о чем-то, кроме детей.

Оба мальчика имели властный и решительный характер, они дрались между собой за внимание матери, делили между собой отца в редкие минуты, когда он бывал с ними. Няни менялись одна за другой, потому что не в силах были обуздать детей. Но их новая няня, Марина, жизнерадостная девушка, только-только окончившая педагогическое училище и обожавшая свою работу, задержалась в семье. Она быстро нашла общий язык с детьми: она умела и развеселить их, и успокоить, и накормить, и переодеть. А еще Маня полюбила разговаривать с Мариной, потому что Марина была наблюдательной и очень разумной для своих двадцати лет. По просьбе Мани Марина стала жить в доме постоянно, а та была не против – ей нравились и дом, и дети, и Маня, и ее сестра Варя.

Она стала для Мани настоящим спасением, потому что, как только Маня закончила с ремонтами в доме, Максим распорядился строить во дворе беседку. Так что Маня чувствовала себя самым настоящим прорабом. Но сейчас Маня относилась к своим хлопотам вполне спокойно и даже с юмором, и тому было объяснение. Она, Варя и Киря решили встретиться этим летом в Петухове у бабушки. Встретиться и решить, написать ли отцу, да и вообще. Они все ужасно соскучились друг по другу.

Поездка была назначена на август. Маня решила взять с собой детей и их няню, Марину. К тому же Маня решила, что будет неплохо, если баба Капа повидает правнуков и внучек, да и Леве с Марком не мешало бы побыть на природе и увидеть сибирские леса, Большую Реку, необозримые дали и все то, по чему Маня и Варя так сильно скучали последние годы.

* * *

Киря с нетерпением ждал Маню, Варю, Леву и Марка. Ему хотелось, чтобы его названые сестры увидели, каких успехов он достиг за то долгое время, прошедшее с их последней встречи. Он умудрился за все эти годы ни разу в столице не побывать, потому что ненавидел Москву заочно, от всей души.

На дворе стоял две тысячи второй год, и к своим двадцати пяти годам Кирилл успел многое. После школы он отучился в техникуме, полностью овладел искусством укрощать всю сельскохозяйственную технику, отработал в колхозе и в совхозе, пока те существовали, и вот теперь неожиданно для всех стал совладельцем огромной фермы, и у него даже начали водиться деньги, которых в Петухове никто не видывал раньше.

Но этому предшествовало одно очень важное событие, без которого никакого успеха, возможно, не получилось бы.

В тот самый год, когда Маня и Варя уехали в Москву, к матери, и он остался совсем один, он не на шутку затосковал. Конечно, у него были свои дела, увлечения, мечты, но когда дом опустел, то он вдруг понял, какую важную часть Маня и Варя составляли в его жизни.

Баба Капа тоже затосковала, осунулась, еще больше постарела. Так что в тот самый год Киря и решил, что пора сделать то, что он так давно собирался да не решался сделать: разыскать своих родителей. Все, что он знал о них, так это то, что они, оставив его, когда-то уехали в Магадан на заработки. Долго не возвращались, и его бабушка Зинаида растила его, пока не умерла. После он стал жить с Маней, Варей и бабой Капой.

Все эти годы он мечтал разыскать родителей, но сначала боялся обидеть этим бабу Капу, которая воспитывала его как родного; потом он как огня боялся встречи с родителями – людьми, которые бросили его на произвол судьбы. Обида на родителей, словно обширный ожог, саднила, и он понял, что пришла пора положить этому конец.

Однажды он посадил перед собой бабу Капу и, опустив глаза долу, спросил тихо:

– Баба Капа, прости меня, но я не могу не спросить о… я просто должен тебя спросить… я понимаю, что могу тебя обидеть, но ничего не могу с собой…

Недослушав, баба Капа тяжело вздохнула и, ничего не отвечая, подошла к своей заветной шкатулке с документами и достала оттуда сложенный вдвое листочек. Она протянула этот листочек Кире и еще раз вздохнула.

Вспотевшими, вмиг оледеневшими руками Киря развернул этот листочек и увидел магаданский адрес и номер телефона своих родителей.

Он бросился к бабе Капе и порывисто обнял ее. Потом моментально отстранился и взглянул ей в лицо: в глазах бабы Капы стояли слезы.

– Ну что ты, не плачь! – мягко сказал Киря. – Ты что, думаешь, что я уеду на Север? Я не уеду! Я просто хочу повидаться с ними, потому что… потому что…

Но Киря не смог договорить, он заплакал. Громко, в голос, как маленький потерявшийся ребенок…

Тот день он запомнил навсегда: и то, как баба Капа протянула ему этот листок, и то, как он весь вечер плакал, сидя на реке, пытаясь в глубине своей души найти прощение для родителей, бросивших его когда-то навсегда… И то, как, не найдя этого прощения, он побрел в маленькую церковь, не так давно выстроенную на краю Петухова…

В тот день он впервые вошел в церковь. Внутри никого не было. Только молодой батюшка, тоже недавно присланный в петуховский приход, прибивал к стене отваливающийся дверной косяк.

Увидев батюшку за этим занятием, Киря вдруг оробел и почти повернул назад, но вдруг услышал:

– Не поможете мне?

– Помогу, – растерянно ответил Киря.

Так он и познакомился с отцом Евгением.

В тот день они вместе и починили дверной косяк, и поправили церковное крыльцо, заодно Киря разобрался со сломанной газонокосилкой, укрепил ножку стола в трапезной. Закончили они уже поздно вечером. И пока они занимались этой работой, отец Евгений ни о чем его не спрашивал. И только потом, когда они уже сидели за чаем в ризнице, отец Евгений весело спросил Кирю:

– А что пришел-то сегодня? На службу? Или просто полюбопытствовать?

Тут-то Киря все ему и рассказал. А закончив, спросил:

– Что мне делать? Звонить родителям? Ехать к ним? Звать сюда? Да и как их простить?

– Усложняешь ты все, – ответил отец Евгений и намазал на кусок булки клубничное варенье. – В писании как сказано: «Всем сердцем почитай отца твоего и не забывай родильных болезней матери твоей. Помни, что ты рожден от них: и что можешь ты воздать им, как они тебе?»

Киря замер.

Отец Евгений улыбнулся и продолжил:

– Если с точки зрения обычного человека рассуждать, то тут и правда все очень сложно: прощать или не прощать, ехать или не ехать, звонить или не звонить… Но если не хочешь долго мучиться, то рецепт готовый есть: почитай родителей, и всё. А там как Бог даст. Как тебе такое решение?

Киря посмотрел в окно. На темном небе взошла половинка луны, окруженная звездами.

«И в самом деле, все просто», – подумалось ему.

В те дни связаться с родителями он так и не решился, но с того момента он время от времени стал приходить в церковь. Один раз даже отстоял молебен, но в основном помогал отцу Евгению в разных хозяйственных мелочах.

Отец Евгений был молодым батюшкой. Он только-только окончил семинарию, женился, у них родился ребенок. У него было много хлопот, и помощь Кири ему очень пригодилась. Киря же любил разговаривать с ним, затрагивая разные сложные темы. Ему нравилось, как отец Евгений, почти его ровесник, смотрел на жизнь – просто и мудро. И вот спустя несколько месяцев, когда Киря чинил электрическую проводку, отец Евгений спросил Кирю:

– Родителям-то позвонил?

Киря отрицательно покачал головой. Но про себя решил, что вечером обязательно позвонит, потому что тянуть с этим было уже невозможно.

– Ты можешь позвонить отсюда, если хочешь, – будто угадав его мысли, сказал отец Евгений. – Звони, я выйду, пойду матушку с прогулки встречу.

Киря на секунду сжался, как перед прыжком и… решительно взял в руки телефонную трубку.

Разговор был коротким: трубку снял его отец и, поняв, кто был на том конце провода, сразу заплакал. Подозвал жену, но она не смогла сказать ни слова – только всхлипывала.

Киря ждал от этого разговора чего угодно, но не этого внезапного тепла, которое расцвело у него в груди. Он чувствовал любовь. Одну любовь и больше ничего. Он почти не слышал, что ему говорил отец, – мешало ощущение любви и радости, да такое сильное, что многолетние боль и саднящая, как обширный ожог, обида испарились без следа. Хотя нет… кое-что Киря все-таки услышал от отца: они с матерью были здоровы, ждали его к себе в любую минуту и еще… еще у него была младшая сестра Нина.

Киря вышел из церкви. Его голова кружилась, а ноги подкашивались от этого небывалого наплыва чувств. Навстречу ему шел отец Евгений с матушкой и их маленьким сыном.

– Отец, благослови! – еле слышно сказал Киря, боясь, что сейчас не выдержит и заплачет.

– Да ты в храм-то зайди, – с улыбкой сказал отец Евгений, поняв, что случилось только что.

Киря легко взлетел по трем церковным ступенькам.

– Благослови, отец! – еще раз сказал Киря батюшке. – И… что я должен теперь делать?

– Езжай к родителям, Бог даст, все сложится!

И Киря рванул домой собираться.

Дома его не было неделю, в течение которой баба Капа страшно извелась. Она ничего себе не готовила, ела пару раз в день кусочек хлеба со стаканом молока, да и все. Ей казалось, что Киря больше никогда не вернется, и она останется в этом большом доме совсем одна.

Но Киря вернулся. И зажил в доме с бабой Капой как раньше. Хотя… не как раньше. Кое-что изменилось.

Отец его вышел рано на пенсию, но так как был полон сил, то открыл собственную небольшую фирму – перевозил строительные грузы. Его компаньон, уставший от тяжелого климата, засобирался в более теплые края. В больших городах он жить не захотел и, познакомившись с Кирей, вдруг выразил желание жить в раздольной Сибири. Сказано – сделано.

И в самом деле, уже через пару месяцев после того, как Киря побывал у родителей, этот отцовский компаньон появился в Петухове.

Он потолковал с председателем совхоза да и организовал ферму. Взял себе в компаньоны и бывшего председателя совхоза (потому что у того были опыт и связи), и Кирю. Кире он предложил треть дохода за то, что тот будет заведовать всей техникой.

Так что, недолго думая, они с бывшим председателем наняли бывших колхозников – тех же самых петуховских, и дело на ферме закипело.

Сначала они занимались только скотиной, а со временем начали сажать зерновые и овощные культуры, а там организовали сбор ягод и грибов на продажу. Так что дела пошли хорошо, в том числе и благодаря Кире, который на ниве хорошего заработка расцвел. Он не только закупал и чинил всю технику, он еще и придумывал самые разные приспособления, которых раньше не существовало. Теперь у него имелось даже несколько патентов.

Баба Капа гордилась им до невозможности. И хоть никогда никому не говорила об этом вслух, она была счастлива, что Киря не уехал вслед за всеми в Москву или в Магадан и не бросил ее, хотя почти вся молодежь из Петухова уехала и многие дома уже пустовали.

Киря выстроил на их большом участке себе отдельный дом и теперь жил пусть и рядом с бабкой, но все же в своем собственном жилье.

В этом-то доме он и принял в гостях родных отца, мать и сестру. Они гостили у него около недели, и если не считать, что мать всю эту неделю проплакала и простояла перед Кирей на коленях, то это было вполне счастливое время.

А когда родители, погостив, уехали, он вдруг подумал, что у него в жизни еще не было ни одного романа. На танцы он не ходил и с девушками не встречался, объясняя это тем, что у него мало времени.

Но на самом деле он был очень застенчивым: ему было легче разобрать и собрать большой трактор, чем заговорить с девушкой.

Но вот теперь-то ему стало надоедать одинокое житье-бытье: ему уже хотелось женской ласки, все чаще он подумывал, как хорошо было бы иметь сыновей, чтобы учить всему, что знает сам. С друзьями об этом он стеснялся говорить: по их мнению, все-таки он был еще достаточно молодым для таких мыслей.

Перед приездом Вари и Мани с детьми Киря очень волновался. Он всегда радовался их приезду, но в этот раз волновался особенно, сам не понимая, почему. Бабушка тоже с нетерпением ждала внучек и правнуков.

Так что когда машина с Варей, Маней, Левой, Марком и Мариной подъехала к дому, баба Капа резво выскочила из дома, совсем как молодая, хоть в том году ей исполнилось семьдесят:

– Ну наконец-то! Приехали! А кто это у нас тут?

Лева и Марк с опаской глянули на неизвестную старушку и спрятались за мать, а баба Капа украдкой вытерла кулаком неизвестно откуда взявшиеся слезы: она уже и не надеялась, что увидит внучек и правнуков.

Вся компания пошла в дом, села ужинать и за ужином галдела как птичий базар: все хотели друг другу что-то рассказать, о чем-то вспомнить. А к концу ужина Варя толкнула под столом Манину ногу и кивнула в сторону Кири. Киря словно заколдованный не сводил глаз с няни Марины, которая, наскоро поужинав, возилась с малышами, пытаясь уложить их спать. Но самое интересное заключалось в том, что и Марина то и дело заинтересованно поглядывала на Кирю.

А когда малыши уснули, Киря прошептал смущенно Мане на ухо:

– Отпусти Марину со мной прогуляться, а?

– Конечно, – с улыбкой ответила Маня, – идите!

Так что Киря и Марина ушли гулять, и только за ними закрылась дверь, как баба Капа хохотнула:

– Ну что, Манюня, думаю, что тебе надо новую няньку искать. Эта, по-моему, останется здесь.

Дети, намаявшись за целый день в дороге, спали, и теперь они, Маня, Варя и баба Капа, сидели вместе в этом старом доме, совсем как когда-то. На стене висели все те же часы; побеленная печка добавляла света в избу, в которую уже заползал вечерний сумрак.

Мане вдруг стало не по себе. Внезапно ей показалось, что она снова маленькая, беззащитная и завтра надо идти в школу, где ей снова будет неуютно среди одноклассников, вечно дразнящих ее, а вечером – возвращаться домой, где сердитая бабка будет ругаться на нее из-за «средних» отметок…

Маня поежилась и внимательно поглядела на сестру и бабушку. Они обе сидели притихшие, с затуманенными взорами. И если бы не тиканье настенных часов и не сопение детей за занавеской, Мане стало бы по-настоящему страшно.

– Я тут все думала про вас… Времени у меня много, чтобы думать, – заговорила баба Капа. – Зря, Маня, я тебя с уроками гоняла: только расстраивала ребенка. Вот ты какая стала – красавица, мамаша!

Сестры переглянулись и затаились: в речах бабушки – вечно всех критикующей бывшей учительницы – это было что-то новое.

– А что я такого странного сказала? Всю жизнь я хотела правильно жить. И дочку мою поэтому гоняла, и вас. А потом поняла я, что правил этих я и в глаза не видела. С чего я взяла, что мое понимание жизни правильное? Моя мать тоже мне все говорила: «Учись, дочка!» Так она так говорила мне, очень по Москве тосковала, все хотела вернуться туда, где семья ее, где родители похоронены. Она надеялась, что я в Москве буду работать, а она ко мне туда приедет. А сама она тут сидела. Несчастливой она тут была. Потом, правда, молиться стала много, в церковь ездить начала. А я хоть и любила свою работу учительницы, да вот думаю, что семью свою прохлопала… Чем учиться, лучше бы я за Трофима замуж бы вышла. Детей бы много от него родила. А я поссорилась с ним когда-то из-за ерунды, вышла замуж за вашего деда… Одну только дочь родила и с отцом-пьяницей ей видеться не давала. А может быть, и надо было бы дать им встречаться… А Трофим… всю жизнь он тайно ко мне приходил. Так разве это счастье было? Училась, работала, а с семьей не сложилось… Всё по правилам каким-то жила, дочь и внуков каким-то правилам учила… А толку-то?

Баба Капа тяжело вздохнула и пошла включать электрический чайник:

– Давайте еще чайку попьем… Так я долго ждала вас, мои хорошие… Так ждала…

Маня и Варя почти не дышали от изумления.

Баба Капа открыла форточку и закурила свою папиросу:

– Что, не ждали от меня таких речей? О-о-ой, чего тут только не надумаешь, когда зимними вечерами сидишь одна как перст… Хорошо еще, Киря здесь: я ему готовлю, он у меня тут столуется, а потом к себе только спать идет. Спасибо ему, иначе – совсем тоска… Да не жалейте меня, вы что? Глаза – во! Просто к старости на все по-другому смотришь… Я ведь вам тут, считай, вместо матери была, поэтому не досталось вам доброй бабушки. Получилось, что я была вроде как вторая мамаша, злая как собака. Добрая-то бабка вместе с внуками против их родителей.

Варя и Маня выдохнули и заулыбались.

– Но мысль свою я договорю, – продолжила бабка, – не надо женщине одной жить… Не надо… Ваша мать, вон, одна всю жизнь. Наверное, я тоже виновата. Тоже говорила ей: «Учись, учись», а в итоге – она тоже одна… И мужик ее теперь неизвестно где… Надо было сказать ей: выходи замуж, живи в свое удовольствие… А то она, получается, тоже не свою судьбу получила, а своей бабки, которая все мечтала в Москву вернуться и ученой стать… А и моя мать тоже в итоге одна жила. Отец-то мой рано умер… Так что род наш несчастливый, получается… Мужики – кто пил, кто помер, кого раскулачили… Женщины вон всё одни да одни. Соседи небось считали нас гулящими, а посмотришь – монашки монашками… Э-эх… И моя мать, и я, и моя дочь, и ты, Варя, тоже, кажется… Про своего Роберто все рассказывала раньше, а теперь молчишь… Где он, кстати?

– Ну что ты, бабушка! – воскликнула Маня. – У Вари по-прежнему жених-испанец имеется, да, Варь?

– Кажется, больше не имеется, – тихо сказала Варя.

– Почему? – изумилась Маня.

– Расстались, – всхлипнула Варя.

Баба Капа, забыв про тлеющую папиросу в зубах, с которой прямо ей на колени валился пепел, с сочувствием смотрела на плачущую внучку.

Маня бросилась к сестре и обняла ее изо всех сил:

– Варя, когда это случилось?!

– Да вот, поссорились сразу перед нашим отъездом сюда. Я не хотела говорить, тяжело это так… – всхлипывая, ответила Варя.

– Господи… Подожди… Ты, часом, не беременная? – озабоченно спросила бабка.

– Нет!!! – неожиданно засмеялась Варя. – Налейте мне еще чаю. Бог с ними! С испанцами этими!

И они все вместе захохотали, держась за животы. Но, даже смеясь вместе с бабушкой и сестрой, Маня с грустью думала о сестре: «Что же Варя теперь будет делать?! Всем давно уже было понятно, что Варя – птица высокого полета: талантливая, работоспособная и, как ее называла даже мама, „человек мира“. К тому же Варя великолепно говорила и по-английски, и по-испански, и было понятно, что она просто обязана была сделать карьеру ученого на Западе, раз уж ей выпала такая возможность. И мама явно мечтала об этом тоже – чтобы Варя стала звездой мировой науки! И такое недоразумение – расстались!»

И тут Варя, словно прочитав Манины мысли, вдруг сказала тихо:

– А знаете… Если честно… Мне надоело все время учиться… Мне и в самом деле надоела эта чертова наука! Хуже горькой редьки! Честное слово! Я просто не позволяла себе раньше об этом думать! И вот сейчас бабушка сказала нам это все… А я давно поняла: мне это все надоело! Я все время хотела радовать хорошей учебой тебя, бабуля, и маму! Я хотела доказать мифическому отцу, что он зря нас бросил, притом что у него такая талантливая дочь!!! А отец… А отец… Теперь известно, где находится, и, оказывается, пишет везде, что у него только один ребенок. И это совсем не я, это не мы! Оказывается, у моего отца нет дочери! Это… это…

У Вари дрожали губы, совсем как у ребенка. И Маня изо всех сил сжала губы, так, что они даже стали совсем белыми – чтобы тоже не заплакать…

– Дорогие вы мои… – тихо сказала баба Капа, – вам мама рассказала про Борю? Про вашего отца?

– Мне мама давно рассказала, – ответила Варя, не поднимая на бабушку глаз.

– Я тоже кое-что разузнала, – сказала Маня.

– И тут я перед вами виновата, – глухо сказала баба Капа, – если бы я с ним поласковее была бы, может быть, он никуда бы и не делся…

Варя взглянула на бабушку, и внезапно в ее глазах снова запрыгал веселый огонек:

– Бабуль! Ну и самомнение у тебя! Прям из-за тебя у нас в стране произошла утечка мозгов, с которой наш папа тоже утек за границу вместе со своими мозгами!!!

И тут две внучки и бабка грянули таким хохотом, что разбудили Леву и Марика, которые, испугавшись, громко заплакали. И Маня, бросившаяся успокаивать детей, все равно не могла остановиться и продолжала смеяться до слез. И Варя, и бабушка. И весь дом теперь почти трясся от смеха женщин и испуганного плача маленьких мужчин. В этот момент в дом вернулись сияющие Марина и Киря.

– Ночь на дворе! Что у вас происходит?! – воскликнул ничего не понимающий Киря.

– Бабушка только что призналась нам, что это, оказывается, из-за нее когда-то произошла утечка нашего папы за рубеж, вместе с другими советскими мозгами! – выпалила Варя, которая уже просто выла от смеха.

Киря улыбнулся и обнял хохочущую бабу Капу – счастливую от того, что вокруг нее снова закипела жизнь, которая все-таки была прожита не зря; и еще от того, что все те преступления, в которых она сама себя обвиняла длинными зимними ночами, возможно, были и не преступлениями вовсе, а любовью, которую она выражала как умела.

* * *

Угомонились в ту ночь они поздно: когда все наконец заснули, над Большой Рекой уже занимался рассвет. Но баба Капа, подремав всего пару часов, поднялась в свое обычное время: раз все внуки и правнуки были здесь, рядом с ней, она решили напечь блинов. И когда все встали, их ждали знаменитые бабкины огромные кружевные блины, к которым полагалась жирная сметана, взятая у соседки; клубничное варенье и черносмородиновое желе, вкусней которого на свете не было ничего.

За столом сидели все: Лева и Марик, Маня, Варя, Киря, няня Марина и баба Капа. И все были заняты поглощением вкуснейших блинов и обсуждением планов на день. Погода стояла отменная, и всем хотелось провести этот день так, чтобы вдоволь насладиться летним денечком. Но когда с тарелки исчез последний блин, кое-что произошло.

– Маня, – вдруг серьезным, пусть и чуть-чуть дрожащим голосом сказал Киря, – Марина не поедет с тобой в Москву. Она останется здесь. Со мной.

Маня, совершенно изумленная ходом событий, не понимала, как ей реагировать:

– Киря! Как это не поедет?! Марина – моя няня, и я совершенно не собираюсь ее…

Густо покрасневшая Марина сидела, едва дыша от волнения, рядом с Кирей. Она низко опустила голову и боялась взглянуть Мане в глаза.

– Да, – солидным голосом, которого от него еще никто никогда в этом доме не слышал, сказал Киря, – Марина – твоя няня, но и моя невеста! Я ей сделал предложение.

– Какое предложение?! Киря! – не на шутку рассердилась Маня. – Я еле нашла няню! Да и вообще: какие предложения могут быть! Вы же только двенадцать часов назад познакомились! Я… я… не понимаю…

Но баба Капа и Варя уже многозначительно улыбались и переглядывались между собой.

– Я же говорила! – торжественно произнесла бабка.

– Маша, – еле слышно произнесла Марина, – простите меня. Кирилл торопит события. Я могу поехать с вами в Москву и отработать сколько надо, пока вы не найдете новую няню. Или я могла бы поискать тоже для вас среди своих…

– Марина, – одернул ее Киря, – мы же договорились…

– Нет, Кирилл, я так не могу, я не могу подвести…

Маня, у которой в глазах стояли слезы, тихо сказала:

– Ладно, Марина… Это ваша жизнь, идите за своим счастьем. Просто это так неожиданно… И он… он же младший брат! Хоть и названый. Он тут, кстати, младше всех…

– Маня! – строго сказал Киря.

Маня подошла к Марине и Кире и обняла их обоих. Но самое удивительное заключалось в том, что это было не последнее странное событие сегодняшнего утра.

– А что, если… что, если я тоже не поеду в Москву? – вдруг, глядя в окно, сказала Варя.

– Как это ты тоже не поедешь в Москву? У тебя же учеба, аспирантура! Твоя наука! Ты что?! Вы что, все с ума здесь сошли?!! Это же деревня! Это же Петухово! Это Сибирь! Сюда декабристов ссылали! Тут даже магазина нет! Одна автолавка с просроченной колбасой! Каждый дом здесь покосился! Кроме хорóм Кири! Вы что?! – закричала Маня в отчаянии.

Баба Капа замерла, завороженная развитием событий.

– Варь, если ты не шутишь, то что ты планируешь здесь делать? Ты же стала совсем москвичкой. Тебе нужны университеты, филармонии, универмаги, – улыбаясь, спросил Киря. – К тому же тут у нас, оказывается, колбаса вся просроченная!

– Может быть, я и сошла с ума, – задумчиво протянула Варя, – но ночью я вдруг поняла одну вещь: я ведь тоже не живу своей жизнью. Да, мне очень интересна наука… Но я вдруг поняла, что я все пропускаю… И зиму, и лето, и осень, и весну… В Москве зима и лето – одним цветом! Я так давно не рисовала, а я ведь так люблю рисовать! Я мало играла в куклы… потому что я все время читала какие-то книги… Это было интересно, да… Но жизнь! Жизнь утекает сквозь пальцы! Может быть, поэтому Роберто не остался со мной? Я же все время учусь. А ради чего? Ради того, чтобы написать диссертацию? На вымученную тему? Чтобы эта диссертация потом пылилась на полке в библиотеке университета? И вообще: если хотите знать, то наука так и не ответила на вопрос, который волновал меня с самого детства!

– Это на какой? – шепнула Маня.

– Помните, когда мы были маленькими, вы меня спросили однажды: как так получается, что из маленького желудя вырастает дуб? Помните?

Маня и Киря отрицательно покачали головами: они в самом деле не помнили этот разговор.

– А я ведь задумалась об этом! Из-за этого вашего вопроса я и стала интересоваться физикой, химией, биологией! Мне казалось, я прочту много книг и все пойму, отвечу на все трудные вопросы. Но спустя много лет оказалось, что наука так и не дала мне ответа на этот вопрос: какая сила так меняет желудь, что он превращается в дуб? И не дала мне наука ответа, как из гусеницы получается бабочка? Это же настоящее чудо! Так стоит ли тратить еще много лет на эти занятия?! Я хочу не изучать это чудо! Я хочу переживать эти чудеса! А лыжи?! А коньки?!

– И лыжи какие-то, и коньки! Вот ты хватила, Варвара! – изумленно произнесла баба Капа.

– Бабуль, – ответила Варя, которая нечасто произносила подобные речи, – скажи, а есть ли в нашей петуховской школе место учителя физики, или химии, или… биологии?

Баба Капа просияла и подскочила на месте:

– Подожди, Варька, подожди меня минутку.

И бабу Капу словно ветром сдуло из дома.

За столом воцарилось молчание. Даже Марик и Лева прекратили возню и вопросительно смотрели на взрослых, у которых все утро было что ни минута, то сенсация.

– Ну ты даешь, Варь, – выдохнула Маня. – А как же мама и… и я?

– Мань, ну не так часто мы виделись, давай говорить честно. Да и тошнит меня от Москвы. Я не говорила тебе никогда, но я так к ней и не привыкла. Мне кажется, что и ты тоже. Ты сидишь в своем поселке, в частном доме, и в город носа не кажешь.

Маня вздохнула: сестра была права. Мане тоже не нравилось московское асфальтовое царство, и она была рада, что жили они не в городе, а в поселке возле леса, где были кислород и простор.

– Варь, ну ты могла бы переехать в пригород, – Маня сделала еще одну попытку отговорить сестру.

– Манюня, прости меня, я понимаю тебя очень и изо всех сил желала бы, чтобы мы жили рядом, как в детстве, но вот сейчас я приехала сюда и поняла, что мне нужен этот воздух, наша Большая Река, я больше не могу… Я вижу нашу маму. Она так одинока в этой огромной Москве, среди пыльных книг, у нее почти нет друзей, у нее одни эти… одаренные ботаники… Я не хочу так…

– Ладно, – махнула рукой Маня, – сходите все с ума. Наверное, сегодня просто такой день…

И тут сестры, не сговариваясь, поглядели на Марину и Кирю. Они сидели рука об руку и не сводили друг с друга глаз. А на коленях у каждого из них сидели рыжие близнецы. Марик и Лева затихли, наслаждаясь неизвестно откуда изливавшимся на них блаженством.

– Ты посмотри! Просто святое семейство! – шепнула Варя.

Маня кивнула: ей подумалось, что, если бы Амин был рядом с ней и эти дети были бы рождены от него, она тоже выглядела так, как сейчас выглядела Марина, – счастливой и немного из-за этого смущенной. И тут же подумала: «Откуда в моей голове взялся Амин?»

Она поежилась: ей почему-то показалось, что ее мысли прочитали все до единого.

Марина и Киря поймали на себе взгляды Мани и Вари, застеснялись, спустили детей с колен и засуетились с мытьем посуды, но и тут они выглядели как дружная, слаженно работающая, любящая супружеская пара.

Тут распахнулась дверь, и в дом ворвалась запыхавшаяся баба Капа и еще одна незнакомая женщина.

– Вот! – торжественно произнесла баба Капа. – Это директор нашей петуховской школы Алла Григорьевна! Кстати, моя ученица! Тоже поработала в городе и вернулась в Петухово!

И они втроем – Варя, баба Капа и Алла Григорьевна – сели за стол, и в течение получаса, за чаем и вареньем, Варя из аспирантки-москвички превратилась в сельскую учительницу. Варя не шутила! Наоборот, она была в восторге от того, что теперь она будет преподавать биологию, химию и физику в деревенской школе! Директор пообещала ей дать новый дом, который был построен для учителя из Томска, передумавшего переезжать сюда с семьей, и теперь дом пустовал. А еще они договорились о том, что у Вари будет экспериментальный огород, где они с детьми смогут выращивать экспериментальные овощи!

Так что когда директор ушла и баба Капа пошла ее провожать, Варя запрыгала и захлопала в ладоши! Совсем как девчонка: она так круто изменила свою жизнь! В мгновение ока!

– Варь, – жалобно сказала Маня, – может быть, у тебя это от стресса? От расставания с Роберто? Может быть, у тебя так проявляется депрессия? Хочешь, я дам тебе телефон Елены Павловны? Она хороший врач! Она тебя в два счета вылечит!

– Маня, – нежно пропела Варя, – послушай, я раньше даже не задумывалась о том, насколько я была несвободна. Так смешно: именно здесь я чувствовала себя несвободной, здесь, в Петухове! Мне казалось, что надо ехать в Москву, на волю! Прямо, как у Чехова: «В Москву, в Москву!» А в Москве я включилась в чужую гонку! В чу-жу-ю! А сейчас, здесь… Может быть, ты права, и я сошла с ума, но у меня просто руки чешутся, когда я смотрю на бабкин огород. Мне так хочется заняться им! Понимаешь? Вот прямо сейчас! Хочу пачкать руки землей! Хочу ходить по огороду в старой грязной куртке! Хочу хулиганить вместе с детьми!

– Ужас! – простонала Маня и закатила глаза. – Дети! Это же бандиты!

– Да ты забыла, во всей школе-то сорок детей! – улыбнулась Варя. – Это совсем неопасная, совсем крошечная банда!

– Да, – снова вздохнула Маня.

А баба Капа с удовольствием закурила, глядя на Варю.

А Маня теперь впала в тоску. С тех пор как у нее родились дети, она все время чувствовала усталость. А из-за этого и раздражение. Они напоминали ей их отца, Максима, – деятельного и волевого… С ними справлялась только Марина, в ней было столько материнской энергии, хотя она была совсем юной, но теперь… теперь… Мане снова придется искать няню, а няня снова не будет находиться, это совершенно точно… И она, Маня, такая вечно невыспавшаяся, а еще эти процедуры… Чтобы выглядеть хорошо для мужа, который снова занят только своей работой…

– …а еще мы с детьми можем начать выращивать арбузы, и про нас напишет какая-нибудь районная газета! – продолжала Варя, не замечая, что Маня не слушает ее и уже давно думает о своем…

– Варя, арбузы? Что? Ты в самом деле сошла с ума, – пробормотала Маня, уже совершенно измученная событиями этого короткого утра.

– Послушай, – старшая сестра тронула Маню за плечо, – а может быть… и ты… с нами, а? Твои дети будут бегать среди наших школьных арбузов! Что скажешь?

– Нет, – грустно улыбнулась Маня, – пусть дети бегают среди отца и бабушки Люды.

Варя обняла Маню, и они еще некоторое время постояли обнявшись, чего не было со времен их такого уже далекого детства. И были они в эту минуту так невозможно близки, так похожи друг на друга, так привязаны друг к другу, что у обеих от любви заблестели слезы на глазах.

* * *

На следующий день Маня, Варя и Киря втроем собрались совещаться, как быть с отцом Мани и Вари. Сестер вдохновила история Кири, и они горели желанием идти по его стопам.

Правда, Варя высказала опасение, что они своим звонком могут подвести отца. Маня только испуганно поддакивала сестре. Хотя на самом деле они обе боялись одного – его возможной холодности. Так что ничего они в этот раз не придумали. И хотели было уже эту тему закрыть, да баба Капа, вернувшаяся в дом незаметно, по старой привычке подслушала их под дверью.

– Знаете, что я вам, внуки, скажу? – торжественно сказала баба Капа, войдя в дом. – Раз уж вы знаете про своего отца, то получается, что слово, данное вашей матери, я не нарушу. – Бабка вдохнула, как будто она хотела нырнуть. – Отец ваш звонил и матери вашей, и мне, лет десять назад это было. Может быть, и больше. Он хотел приехать к вам, забрать вас хотел, но не сложился разговор между ним и вашей матерью. Да и я ерунды ему наговорила.

– Бабуля, ты хочешь сказать, что мама была против нашей встречи? – спросила Варя.

– Уж я не знаю точно, как там было, – забормотала бабка, давая задний ход, – но почему-то они не договорились. Так что ваш отец хотел видеть вас. Звоните ему, пишите ему. Хватит этих африканских страстей и пряток хватит! И я, дура, не дала вам когда-то встретиться с отцом! Думала, так лучше будет. А оказалось…

В комнате повисла тишина.

– Вот это да! – первым заговорил Киря. – Ладно тебе, бабуля, сокрушаться. Как случилось, так случилось. А вам надо ему звонить. Срочно звонить! Здесь все просто: «Всем сердцем почитай отца твоего».

Киря сказал это и густо покраснел. С тех пор как он стал прихожанином петуховской церкви, он и в самом деле только слушал то, что говорил в проповедях отец Евгений. Когда он сам пытался что-то подобное произносить (кроме молитв, конечно), то ему казалось, это звучало неубедительно и странно.

Маня и Варя взглянули на Кирю, у обеих мелькнула одна и та же мысль: как же ему идет это все! И эта нежная влюбленность в Марину, и его дружба с веселым и добрым отцом Евгением, и то, что он нашел в себе силы простить своих настоящих родителей – все это было продолжением его светлой натуры и даже, наверное, благословением, которое коснулось наконец их большой семьи.

* * *

Маня с детьми и Варя гостили у бабки еще десять дней.

Маня повеселела, ведь как бы там ни было, а они с сестрой и Кирей снова были вместе, совсем как в детстве. И даже дурачились и делились секретами совсем как в детстве.

Но при всей радости, которую Маня испытывала, встретившись с Кирей и Варей, ей снова, как в детстве, показалось, что она проигрывает им – и в решительности, и в дальновидности, и еще в чем-то. Сейчас, прямо на ее глазах, они смело вершили свои судьбы, не боясь менять привычное течение жизни. Глядя на них, можно было поверить, что жизнь – это просто цепочка поступков, совершаемых человеком по своей воле. А Мане казалось (особенно сейчас, когда она была со своими детьми в доме, где прошло ее детство), что судьба – это рельсы, а она – тяжелый поезд, который управляется волей машиниста.

Отцу они так и не позвонили и не написали. Словно они с сестрой забыли и о его существовании, и о своем общем решении связаться с ним. Страх взял над ними верх.

* * *

Наступил октябрь. Маня так и не нашла новую няню, хотя изо всех сил старалась ее найти. Ни одна из них не была похожа на Марину, на которую Маня все же злилась за то, что она так внезапно ударилась в любовь, хотя Маня и понимала, что Марина была просто находкой для Кири, который, как казалось раньше, до встречи с Мариной, решил прожить свою жизнь в одиночестве. Теперь они готовились к свадьбе, хотя соблюдали приличия: пока Марина жила в доме у бабы Капы и только встречалась с Кирей, как самая обычная классическая невеста.

Варя и в самом деле теперь работала в петуховской школе, преподавая биологию, химию и физику. Хотя Маня до последнего надеялась, что Варя пошутила про жизнь в Сибири и вот-вот передумает. Но школа действительно выделила ей недавно построенный дом, в котором даже были телефон и газ. Несколько раз в неделю она звонила Мане, что было гораздо чаще, чем когда Варя жила в Москве. Теперь сестры снова сблизились, как когда-то в детстве, пусть их разделяли тысячи километров, а Варя с утра до ночи работала в школе.

Еще она рассказывала Мане, что петуховский прораб Сергей Борисов, который занимался строительством новых коровников и зернохранилища, выписанный для такого случая из города, все чаще захаживал к ней – то гвоздь вбить, то репродукцию на стенку повесить. По словам Вари, это был простой, бородатый, жизнерадостный мужик с руками и головой, который, к Вариной радости, ни сном ни духом не подозревал о существовании каких-либо наук. Поэтому он сидел у нее по вечерам на табуретке, пил с ней чай и рассказывал ей свои сибирские байки, и тайно восхищался Вариной утонченностью и столичным образованием. Иногда он просил Варю почитать ему стихи на испанском языке, что Варя делала с превеликим удовольствием, к своему удивлению не вспоминая ни Москву, ни аспирантуру, ни вероломного Роберто.

* * *

Маня была занята детьми с утра до ночи. К тому же с наступлением холодов они начали часто простужаться, поэтому она не могла отойти от них ни на минуту. Пару раз она просила мать приехать посидеть с детьми, но Людмила Казаринова говорила, что если дочь хочет, то может привозить детей к ней, а сама она «на чужую территорию» не поедет.

Людмила не любила бывать у дочери, потому что всегда чувствовала себя там неуютно, даже если находилась там не дольше получаса. Зятя она недолюбливала, но была с ним подчеркнуто вежлива, правда, к счастью, высказывала она это только Мане, поэтому отношения зятя и тещи со стороны выглядели как приличные и полные взаимного уважения.

Маня по-прежнему считала себя плохой матерью, потому что она продолжала чувствовать постоянную усталость и собственную ненужность.

Максим все время работал и не думал что-то менять в семейном укладе. Напротив, он еще больше увеличивал дистанцию между собой и Маней. Доходило даже до того, что они могли не видеться целыми днями, потому что порой, в моменты рабочих кризисов, которых было немало, Максим ночевал в офисе и передавал Мане разные просьбы и поручения через шофера.

Маня тосковала. А порой ее охватывала настоящая ярость, которая налетала на нее внезапно, словно смерч.

* * *

Что-то подобное произошло в начале зимы. Двор был занесен снегом до самого верха их высокого забора.

Маня одела детей, чтобы выйти с ними на прогулку. Дети только выздоровели после очередной простуды и с радостью ползали по снегу. И тут она заметила, что они оба – и Лева, и Марк – едят снег. Горстями! И когда она прикрикнула на них, они начали глотать этот снег с еще большим задором.

И Маня вдруг, вспыхнув от неизвестно откуда взявшегося гнева, схватила детей и поволокла их домой. Она еле раздела дружно ревущих мальчишек, которые, вырвавшись от нее, начали крушить все вокруг – все, что видели.

И тогда Маню в ту же секунду охватила невиданная ярость. Она схватила Марка, начала трясти его в воздухе и кричать какие-то ужасные слова о том, как отвратительны мальчики, мужчины; кричать о том, что они только все разрушают, оставляя одни руины… И тут же она поняла, что единственное, что ей хочется с ними сделать, это… это… ей захотелось…

И тут она увидела ужас в глазах Левы, который еще никогда не видел маму в таком гневе и который пытался спрятаться от нее в шкафу, потому что… Боже!

Когда она поняла, какая ужасная мысль сейчас промелькнула в ее голове, она осторожно опустила Марка, и ее охватила чудовищная истерика. Как когда-то, когда она узнала, что Амин покинул ее…

Только на этот раз из-за накопившегося напряжения, из-за постоянного одиночества, из которого совершенно не было никакого выхода, она поначалу не могла плакать. Ее тело ломал какой-то чудовищный спазм: она каталась по полу, а в это время ее тело выкручивалось причудливым жгутом, а дыхание застряло где-то в груди…

Она видела, что Лева и Марк, не двигаясь, смотрели на нее круглыми от страха глазами, не в силах вымолвить ни слова.

Когда спазм кое-как отпустил ее, Маня подползла к детям и начала обнимать и целовать их, без конца прося у малышей прощения, и только сейчас Лева и Марк заплакали, как будто они все поняли. И в тот же самый момент благодаря ее детям и к Мане тоже пришли слезы, означавшие конец большой иллюзии о том, что она научилась жить сама с собой в ладу.

* * *

На следующее утро Маня проснулась еще до того, как проснулись дети, которые на метель всегда реагировали долгим утренним сном. Ей совсем не хотелось вставать с постели, и она даже не понимала, почему каждое утро она вскакивала и начинала носиться по дому: ведь в этом не было никакой необходимости. В самом деле, у уборщицы есть свой ключ: она придет и начнет уборку. И если Маня знаком даст ей понять, чтобы она сегодня разобралась с фронтом работы сама, то уборщица, конечно, разберется. Работник, который жил в своем флигеле во дворе дома, тоже сделает свою работу: очистит дорожки от снега, починит замок в калитке, съездит на почту и отправит письма, которые нужно отправить. Только вот дети… Дети скоро проснутся, и тут уж точно придется встать…

Маня протянула руку к мобильному телефону и набрала номер матери и попросила ее приехать и взять на себя детей.

К счастью Мани, мать приехала на такси всего через час, испугавшись состояния дочери и потому забыв о своем решении никогда к Мане домой не приезжать. Так что когда Марк и Лева только-только начали ворочаться в своих кроватках, их бабушка уже была у них дома.

– Что с тобой, Маша? – спросила мать, входя в Манину спальню.

– Не знаю, – тихо ответила Маня. – Я смертельно устала…

Мать присела на краешек постели и внимательно посмотрела на дочь. Чувство вины, которое все эти годы, прошедшие после расставания Мани с Амином, она испытывала к дочери, сегодня кольнуло ее сильнее, чем обычно. Даже не кольнуло, а ударило хлыстом. И так сильно, что ей захотелось убежать отсюда со скоростью иноходца.

– Прости меня, доченька, – вдруг сказала Людмила, и на ее глазах показались слезы.

– За что, мама? – тихо спросила Маня, чувствуя, как волной ее накрывает нежность к матери, что в последний раз было очень давно, еще в детстве, в Петухове, когда мама (такая редкая гостья в те дни) вдруг приезжала к ним, и ее, Маню, охватывала щемящая нежность, граничащая с болью и страхом потери.

Людмиле в эту секунду больше всего на свете хотелось рассказать Мане о том, что она сделала с Амином и с ней. Ей хотелось снять наконец этот груз с души, который не только доставлял ей страдания, но и который отдалял ее от дочери, заставляя избегать встреч с ней.

– Наверное, я не была хорошей матерью для вас, – только и смогла сказать Людмила. – Меня всегда не было рядом с вами. Я думала, что все эти годы разлуки можно будет наверстать потом, когда вы вырастете, но это оказалось не так. В детстве вы привыкли, что у вас нет родителей, и эта привычка стала частью вашей натуры. Болезненной частью… А теперь вы все так далеко… Даже Варя уехала… И я лишила вас отца, который хотел увидеться с вами, а я не разрешила ему…

– Не говори так, мама, – попросила Маня. – Ты хорошая. И мы знаем, что ты любишь нас. И знаем про отца… Мы взрослые и сами решим, что с ним делать. Не вини себя… Просто так сложилась жизнь. Да и ты меня прости…

– А тебя-то за что прощать? – Людмила теплой рукой пригладила растрепанные Манины волосы.

– Я однажды решила, что это ты подстроила наше расставание с Амином…

У Людмилы сдавило горло, и она закашлялась, окончательно разбудив детей, которые моментально прибежали к ним в спальню и залезли на кровать к матери к бабушке, сделав невозможными дальнейшие разговоры. К счастью.

* * *

Маня, почувствовав себя капельку лучше от близости матери и возни детей, села в постели и с улыбкой сказала:

– Знаешь, мам, а ведь мы с Варей и Кирей до сих пор не оставляем надежды найти тебе на сайте знакомств какого-нибудь задорного профессора, любящего на обед «змеиный супчик»! Если есть люди, которые любят это готовить, значит, должны существовать люди, которые любят это есть!

Людмила вздохнула, а потом улыбнулась:

– Так много профессоров вокруг! А мне, может быть, хочется плотника или рыбака… Только где их взять? Они же по сайтам не ходят. Ладно, дочь… Давай сделаем так. Я заберу детей к себе домой на пару дней. Разносолов я готовить им не буду, но кашу, суп и компот гарантирую. А ты побудь тут в тишине, приди в себя, погуляй… Вон какой белый снежок сегодня… Ты не думай, я все вижу… Но в вашу семейную жизнь лезть не хочу. Во-первых, в семейной жизни я и сама не очень понимаю, а во-вторых… – Людмила осеклась, решив не произносить вслух это самое «во-вторых». Это «во-вторых» вот уже несколько лет душило ее, мешало ей спать по ночам, мучило кошмарами, напоминало о себе головными болями и сердцебиениями…

Она просто обняла дочь, одела внуков и уехала с ними к себе домой.

* * *

Проводив мать и своих детей, Маня не захотела возвращаться в постель. Каким-то волшебным, непостижимым образом к ней вернулись силы и хорошее самочувствие.

Она с удовольствием потянулась, потом умылась, оделась и решила сварить кофе. Насыпая кофе в кофемолку, Маня осознала, что никогда раньше она не жила для себя. Понятное дело, она покупала себе одежду, делала косметические процедуры, следила за здоровьем и прочее, но это все как будто она делала для других, а не для себя. А вот так, чтобы ощущать пространство и время как что-то, предназначенное именно ей и только для ее удовольствия, такого не бывало никогда.

Она и одна-то не бывала. Особенно в последние годы. Быть одной всегда означало «быть в страхе», «думать о страшном», «бояться того, что может произойти». Поэтому она старалась не принимать пищу в одиночестве: еда просто не лезла ей в горло.

Но именно сегодня что-то изменилось. Маня с удовольствием ощущала пространство вокруг себя и с удовольствием находилась одна в этом пространстве.

Услышав, как уборщица моет в коридоре полы, Маня вышла к ней и отпустила ее домой. Чтобы впервые остаться в доме совершенно одной.

Она с удовольствием выпила черный кофе и съела бутерброд с ароматным швейцарским сыром. Потом приняла долгий душ, вытерлась теплым пушистым полотенцем, уложила волосы и надела новое сиреневое платье из итальянской тонкой шерстяной ткани.

Проделав все это, Маня почему-то села за письменный стол в кабинете мужа и положила перед собой чистый листок и ручку. И удивилась этим своим приготовлениям. Ведь она совершенно не собиралась ничего писать, она, в общем, почти никогда ничего не писала от руки, разве что список покупок перед походом по магазинам.

Но сейчас, когда она вдруг ощутила, что она возникла в пространстве, и когда она осознала, что она существует окончательно и бесповоротно, она словно встала на ноги. И ей немедленно захотелось навести порядок и в пространстве, и в мыслях, и в самой себе.

Она взяла в руки ручку и поднесла ее к бумаге. В голову ничего не пришло, но рука сама вдруг взяла и написала: «Я хочу радости».

Маня удивилась и написала вопрос: «Какой радости?»

И тут же, улыбнувшись, написала ответ: «Любой».

После она решительно встала, порвала эту бумагу на мелкие клочки и ушла в свою спальню, где включила компьютер.

Она открыла сайт «Анонимные знакомства», быстро заполнила анкету и села ждать. Но не прошло и минуты, как на ее мейл пришло письмо с этого самого сайта.

Часть 4

Саша взглянул на часы и еле заметно скривил тонкие губы: до конца лекции оставалось десять минут. Беременная студентка, сидевшая за первой партой, беспрерывно зевала. Фамилию будущей мамочки Саша не знал, да и знать не хотел. На экзамене она наверняка покажет пузо вместо интегралов, и придется ставить тройку. Ее соседка всю лекцию беззастенчиво болтала по мобильному телефону, который стоил больше, чем несколько Сашиных зарплат, и это тоже раздражало его.

Дома Сашу тоже все раздражало: квартира, обветшавшая еще до Сашиного рождения; какой-то старушечий запах и вечное материно нытье: «Когда ты женишься?»

В тот декабрьский день его матери дома не было, и сигарет тоже не было. Саша, чертыхаясь, поплелся в универсам. Взяв пачку Marlboro, он встал в очередь в кассу. Очередь двигалась медленно, и Саша без интереса рассматривал то свои руки, то пачку сигарет.

Вернувшись домой, он закурил и с раздражением вспомнил, как его друг, физик Эдик, вечно подтрунивал над ним, мол, Саша спит со всеми своими студентками, ибо наверняка они пытаются получить свои пятерки через постель.

Саша свирепел, когда это слышал, потому что Эдик нащупал его самое больное место: девушки не обращали на Сашу никакого внимания, наоборот, он явно чувствовал, что они испытывали к нему какую-то брезгливость. Конечно, у него не было такого лоска, как у иных богатеньких сыночков, которые водились в его университете в изобилии. Да и откуда было взяться этому лоску, когда от жизни Саша совершенно не испытывал никакого удовольствия. Он чувствовал усталость, раздражение и разочарование. Время от времени у него, конечно, бывали в гостях женщины. Если матери не было дома. Была однажды коллега – Елизавета Михайловна, некрасивая, толстая, но волевая и умелая.

Елизавета Михайловна красила глаза отвратительными жирными тенями, которые постепенно скатывались в грязные комочки. Встречался Саша с ней ради односекундной разрядки, после наступления которой он старался выставить Елизавету Михайловну. Тогда она уходила, но, что-нибудь специально забывая, вновь возвращалась. После того как встречи с ней сами собой сошли на нет, у него была студентка. Но с ней ему совершенно было не о чем разговаривать. Так что и со студенткой у него ничего не вышло.

После исчезновения Елизаветы Михайловны и студентки наступила тишина: она была тошнотворной. Внутри ее ничего не происходило. Тишина пожирала его.

Но сегодня, вспомнив подтрунивание Эдика, Саша особенно сильно разозлился. Он попытался снять эту злость, выпив немного пива. Но это не помогло. Наоборот, его злость стала только сильнее.

И тогда Саша вдруг сделал несвойственную для себя вещь: он нашел сайт знакомств, о котором так много слышал от Эдика, и, недолго думая, открыл список тех девушек, которые хотели найти мужчин. Открыв первую анкету, в которой не было фотографии и которая была добавлена буквально пару секунд назад, он прочитал слова, от которых по его коже моментально побежали мурашки: «Хочу мужской ласки. Анна».

Он и забыл, что секунду назад был полон скепсиса относительно этого сайта и интернет-знакомств, да и женщин вообще. Он взял и трясущимися руками быстро написал письмо на этот мейл: «Я ласковый. Саша».

Ответ пришел сразу. В письме было написано одно слово: «Где?»

На него Саша ответил в течение двух секунд: «Метро „Водный стадион“. На выходе через час. Синяя куртка, черная шапка».

Как только Маня получила ответ, она ощутила ужас от того, что она сделала. Но тут же себя спросила: «Так что, не ехать?» Ведь номера телефона она ему не дала, имя назвала не свое. Но тут же она подумала, что если не сегодня, то уже никогда, а продолжать жить так, как она жила, было невозможно.

Маня подъехала на своей машине к метро и припарковалась. Она почему-то сразу узнала Сашу: он был невысоким, наверное ростом с нее, и он был каким-то жалким. У него была довольно большая голова, тщедушное тело. Эта тщедушность угадывалась даже сквозь его довольно объемный, словно не с его плеча, синий пуховик. Свою шапку, невзирая на то, что шел снег, он почему-то держал в руках. И вся эта картина, которую она увидела, настолько ей не понравилась, что она дрогнула и почти решила убежать. Но остановила ее моментально появившаяся мысль, что если она сейчас убежит, то ей придется вернуться в ее холодный дом, где сегодня даже нет ее малышей. К ночи вернется муж, который будет, как всегда, холоден и сдержан, и, сказав ей два-три вежливых слова, уйдет в свою спальню. А она ляжет в свою одинокую, холодную постель.

Так что она отмела все сомнения и решительно шагнула навстречу этому молодому человеку.

Саша тоже узнал ее сразу, как будто, даже еще не познакомившись, они были уже связаны незаметной нитью. Но тут же он засомневался, потому что не могло быть правдой то, что эта прекрасная, ухоженная молодая женщина с невыразимо прекрасными, широко распахнутыми голубыми глазами, сегодня была предназначена ему.

Но эта женщина, назвавшаяся в письме Анной, все-таки подошла к нему:

– Ну что, ласковый? – с деланой веселостью произнесла Маня и тут же смутилась, потому что такой стиль разговора был ей совсем несвойственен. К тому же когда она была с ним рядом, то стало заметно, что он еще ниже ростом, чем ей казалось. По сравнению с высоким красавцем Максимом этот молодой человек совсем никуда не годился. Только вот его глаза… У него были большие черные глаза, обрамленные густыми длинными ресницами. А в этих глазах чего только не было: и страх, и надежда, и стыд, и тоска… И в лице читалось благородство, как в лице Амина, который ей вдруг вспомнился совсем не к месту.

– Знаешь, я не Анна, – уже совсем другим, тихим, скромным голосом сказала Маня.

– А как вас зовут? – спросил Саша ласково.

– Маша, – ответила Маня, ощутив радость от того, что он и в самом деле ласковый, как и обещал.

Но в ту же секунду она ощутила запах, который исходил от его волос, от его куртки. Это был запах нафталина, смешанный с чем-то еще – чем-то старым, отталкивающим. И еще она уловила запах дешевого стирального порошка. Такого порошка, которым когда-то баба Капа стирала белье в Петухове.

Маня едва сдержалась, чтобы не поморщиться. Да и Сашин пуховик выглядел затасканным, старым: то тут то там были зацепки, кое-где из швов лез пух. И Мане стало тошно, да так, что опять захотелось сбежать. Но… она не сбежала. Она осталась.

Здравый смысл подсказывал, что они должны пойти в какое-нибудь кафе, выпить кофе, поговорить, познакомиться, но… она подумала, что ей будет слишком неловко сидеть с ним где-нибудь в кафе. Вдруг ее увидит кто-то из знакомых – ее, сидящую с таким неухоженным, пахнущим нафталином, странным человеком.

– Хочешь, мы можем посидеть в кафе, здесь недалеко… Мы познакомимся поближе, поговорим… – сказал вдруг Саша.

Маня про себя улыбнулась: вот это у него настоящее чутье! Но все же сидеть в кафе ей с ним не хотелось. Лучше домой, чтобы их никто не видел.

Домой? К ней домой было, конечно, нельзя. Там был полный дом прислуги и соседей, которые следили за каждым шагом друг друга. Так что оставалось только одно – идти к нему. К тому же интуиция подсказывала ей, что, не глядя ни на какие сомнения, она должна уцепиться за него сегодня. Потому что это была единственная возможность согреться. Пусть даже и возле чуждого очага. С чужим мужчиной. У него дома.

Не дожидаясь ответа, Саша взял ее за руку. Мане это показалось приятным, хотя его ладонь была совсем маленькой, похожей на женскую, и к тому же холодной и влажной от волнения. Но все же это была ЛАСКОВАЯ ладонь живого человека, явно неравнодушного к Мане с первой минуты знакомства.

Его пальцы, знакомясь с Маниными пальцами, нежно перебирали их. Каждый его палец изучал Манины пальчики. Так что ладонь была не просто ласковой, она еще как будто разговаривала с Маниной ладонью, и этот разговор был более содержательным, чем их разговор.

– Послушай, пойдем к тебе домой, – сказала Маня, запинаясь на каждом слове.

– Ко мне домой? – переспросил Саша и улыбнулся.

Ему показалось, что за эти несколько минут он хорошо узнал эту молодую женщину. Поэтому у него не было никаких сомнений в том, что ситуация развивается наиудачнейшим образом.

– Пойдем, конечно! У меня как раз матери сегодня не будет дома.

– Ты живешь с матерью? – недовольно уточнила Маня, заметив его нос – довольно крупный для такого лица, как у него.

– Да, – вздохнув, ответил Саша. – Я преподаватель математики, – и добавил: – Я вроде бы не дурак, но я пока так и не придумал, под каким предлогом можно съехать от матери. Потому что она и слышать об этом не хочет. У нас ведь нормальная еврейская семья. С нормальными нездоровыми отношениями, – сказав это, Саша грустно улыбнулся и смешно пожал плечами.

Маня никогда раньше не задумывалась о еврейских семьях. Хотя она, конечно, что-то слышала о матерях, которые не могут отпустить своих сыновей, даже если они уже немолодые. И однажды она даже собиралась хорошенько обдумать эту тему, ведь у нее было два сына. Но потом она решила, что они еще очень маленькие, и лучше она подумает об этом попозже.

Она кивнула Саше:

– Да, пойдем домой, – и тут же исправила сама себя: – К тебе домой.

Саша заметил эту Манину оговорку, с нежностью посмотрел на нее и, крепко сжав ее руку, ответил:

– Пойдем. Тут недалеко.

* * *

Саша жил и в самом деле недалеко от метро, в старой пятиэтажке. На грязно-сером фасаде кое-где виднелась старая плитка, которая в основном осыпалась. И дом выглядел как старик с выпавшими зубами.

Они поднялись по лестнице на третий этаж. Запах в подъезде был чудовищный. А когда Саша открыл дверь, обитую каким-то древним, с торчащими отовсюду пасмами дерматином, то взору Мани предстала совсем печальная картина.

Квартира была мрачная и старая. Обои, которые когда-то были желтыми, кое-где оторвались и даже свисали длинными хвостами. В квартире пахло тем же коктейлем из запахов, которым пахла Сашина куртка, – нафталин, что-то старое и дешевый стиральный порошок.

– Мы скоро будем делать ремонт, – смущенным голосом сказал Саша.

Маня кивнула и прямо сейчас пожалела, что пришла сюда. Но Саша снова сжал ее ладонь своей рукой, а потом помог ей снять легкую светлую норковую шубку – подарок мужа на день рождения.

– Пойдем ко мне в комнату, – шепнул ей Саша и за руку повел в недра квартиры по старому скрипучему паркету.

Они вошли в крошечную узкую комнату, всю площадь которой занимала кровать. Кровать была кое-как застелена каким-то старинным покрывалом, похожим на ковер.

Они сели на эту кровать и повернулись лицом друг к другу.

– Ты знаешь, я замужняя женщина, – сказала Маня Саше, не мигая, глядя в его огромные черные глаза.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросил он.

– Я хочу, чтобы ты это знал, – ответила Маня. – Не хочу тебя обманывать.

– Хорошо, я буду это знать, – спокойно ответил Саша.

Сидеть на этой кровати было неудобно. Старые пружины пели от малейшего движения двух человек, и какая-то из распрямленных пружин выпирала наружу.

– Как ты здесь спишь? – сменила тему Маня. – Здесь же пружины могут сломать тебе спину!

– Ты не думай, я не знакомлюсь ежедневно с женщинами на сайте, – сказал Саша. – Я это сделал сегодня в первый раз. Сам не знаю, почему сделал. Наверное, так устал быть один по вечерам. А ты почему написала на этот сайт? С мужем всё не очень, да?

Маня вздрогнула.

– Скажи мне, – сказал Саша, – будет легче.

– Он хороший человек, – опустив глаза, еле слышно проговорила Маша, – мне кажется, мы просто не подходим друг другу.

Маня заметила, что Саша как-то странно хмыкнул в ответ на ее признание.

– Я верю тебе. – Саша вновь взял Манину ладошку в свою руку. – Я очень даже тебе верю. И знаешь, давай не будем говорить об этом. Мы ведь сегодня не для этого встретились, да? И вообще, пусть у нас сегодня не будет никакой истории. Но я тебе скажу, чтобы ты меня не боялась: я преподаватель, и мне только исполнилось тридцать. Я обычный одинокий мужчина маленького роста, с большим самомнением. В общем, классика. А сегодня такой холодный снежный день. И мне просто захотелось тепла.

Она внимательно пригляделась к нему и увидела только сейчас, что его губы – очень обветренные, немного потрескавшиеся, темно-красные. Саша был неаккуратно побрит – кое-где торчали островки щетины разной длины.

Мане вдруг стала неприятна мысль о том, что он в любой момент может ее поцеловать.

Саша словно прочитал ее мысли и сказал ей:

– Я не собираюсь вот так сразу впиваться в твои губы, хотя мне этого хочется больше всего на свете. Я хочу тебя обнять. Можно?

Маша кивнула в ответ. И Саша бережно, как будто Маша была из тонкого стекла, или даже нет, как будто она была из бумаги, обнял ее.

И Маня почувствовала его тепло. Ей всего на секундочку, крохотную секундочку, вспомнился Амин и его жаркие объятия, но ей удалось быстро прогнать Амина из головы и сосредоточиться на этом тепле. Ведь сегодня она именно за ним и пришла.

Так и началась эта их история, в которой Маня грелась, а Саша был влюблен в нее, как ни в кого в его жизни.

Саше очень быстро стало казаться, что Маня у него была всегда. В часы их близости она была бесподобной: она была для него и волной, и чайкой, и русалкой, и редким экзотическим цветком. В минуты наслаждения она мелодично стонала. Голос ее понижался до какой-то запредельной ноты, потом взвивался вверх и снова падал вниз. Горячее тело женщины, так быстро ставшей ему близкой и незаменимой, было настоящей стихией: оно то сворачивалось котенком у него на руках, то властно заключало его в кольцо, то легким ветерком касалось его кожи. В минуты отдыха Маня вставала на цыпочки, дотягивалась до высоко расположенной полочки с сигаретами (эту полочку Саша прибил над своей кроватью специально для нее), и в этот момент она становилась похожей на виолончель: тончайшая талия, округлые бедра, струны вен на подколенной впадинке… Саша не выдерживал: он целовал струны и замирал – и мир останавливался, и время переставало существовать. Маня садилась рядом, закуривала тонкую сигарету и рассказывала о своих детях.

Саша покорно слушал и, казалось, был даже не против, если бы эти дети носились вокруг него, спорили, дрались и мирились, и засыпали – голова к голове – где-то поблизости от него.

Эта женщина была нежной и простой. Но самое главное, она разрушила его мучительную тишину. Этого Саше было вполне достаточно. На первое время.

Еще ему казалось, что Маня все-таки любила своего мужа, хоть она и утверждала, что они живут вместе по какому-то недоразумению. Она упоенно рассказывала о его блестящей карьере, о его привычках… И, несмотря на это, Маня почему-то хотела уйти от мужа. Но, бросая даже мимолетный взгляд на своих малышей, на дом, созданный ее, Маниными, руками, она понимала, что не в состоянии бросить это все.

Однажды она рассказала Саше, что она ходила к самому дорогому, модному психоаналитику и, утопая в удобном кожаном кресле, вытирала слезы ароматизированным носовым платком и рассказывала о неудавшемся браке.

Аналитик морщил лоб и советовал стать разнузданной в постели. Такой разнузданной, чтобы муж забыл обо всем на свете. Но у Мани разнузданно не получалось. Просто потому, что муж с ней не спал. Все, на что ее муж был способен, – это детские ласки: перед сном муж гладил ее по голове, как дочку, как маленького котенка, и не видел в ней разнузданную жрицу любви. А она моментально засыпала после целого дня домашних хлопот и детских визгов.

Саша видел, что с ним у Мани было все по-другому. С ним она чувствовала себя целомудренной и распущенной, мудрой и непосредственной. С ним она примерила на себя все роли, которые всегда хотела примерить. И Саша был рад, что именно он выполнил эту роль – сделать ее женщиной, сделать ее свободной, сделать ее счастливой. И пусть он всегда говорил Мане, что хочет одного – чтобы она только была с ним счастлива, все же втайне он надеялся на то, что Маня однажды оценит его по-настоящему. И… выйдет за него, за Сашу, замуж.

Маня же хоть и купалась во всем этом блаженстве два раза в неделю в течение целых шести месяцев, не считала их связь чем-то долговременным. Более того, со временем в разговорах с Сашей она вдруг стала ловить себя на никогда ранее не испытанном желании говорить ему жестокие, колкие слова. Ощутив власть над ним, она невольно то и дело эту власть испытывала на прочность. Каждый раз, упоминая мужа, Маня видела, как Саше больно это слышать, но она продолжала говорить с ним о муже и порой даже о том, как ей хочется вернуть в свою жизнь сладкие супружеские моменты. Она вполне осознавала то, что делает, но искушение отомстить всем мужчинам, которые когда-либо в жизни обидели ее, брало верх.

Саша это терпел. Если мог, он пытался переключить разговор на другие темы. Но ему даже не приходило в голову прекратить из-за этого отношения с Маней. Он хорошо помнил, что та тошнотворная тишина, из-за которой порой ему хотелось покончить с собой, гораздо страшнее неприятных слов, сказанных любимой женщиной.

Месяц за месяцем Маня купалась в Сашиной нежности. Он стал умелым любовником, к тому же без памяти влюбленным в нее. Но настал день, когда Маня вдруг подумала, что Саша постепенно становится неприятным ей, потому что она стала ощущать его слабость, заключавшуюся в его позволении Мане издеваться над ним – то по одному, то по другому поводу. Он позволял ей день за днем растаптывать его гордость, его самолюбие злыми несправедливыми замечаниями. То и дело Маня в разговорах с Сашей осуждала его за то, что он по-прежнему жил с матерью и их встречи происходили только тогда, когда его мать ходила в гости к приятельнице и внукам – детям старшей Сашиной сестры. Порой Маня упрекала Сашу за то, что он так мало зарабатывает, из-за чего совершенно ничего не может себе позволить: ни сводить Маню в ресторан, ни купить ей хороший подарок. Она несколько раз даже нашла ему работу – в банке, через своих знакомых, где у него могла бы быть «приличная» зарплата, но Саша не хотел и слышать о том, чтобы бросить работу в университете. Он надеялся, что его любовь и нежность с успехом заменяют Мане деньги, но Маня раз за разом давала ему понять, что это не так. К тому же Маня стала ловить себя на мысли, что она бесконечно сравнивает Сашу со своим мужем, и Саша в этом сравнении бесконечно проигрывает.

Так что приговор ее отношениям с Сашей ею был вынесен: рано или поздно с Сашей все закончится. И лучше бы сделать это рано, пока муж не узнал обо всем.

Поэтому через полгода, к середине августа, Маня решила: больше никаких встреч с Сашей! Она знала, что некоторое время ей будет тяжело, конечно, но она была уверена, что это скоро пройдет. Пострадает, а потом забудет. Одним погожим летним днем она назначила встречу с Сашей по телефону, прыгнула в серебристый «Неон», и машина, похожая на светлячка, заструилась по вечернему шоссе, ведущему к их озеру. Сюда они ездили купаться и валяться на пляже на протяжении последней пары месяцев.

Саша был уже там. На озере. За эти полгода он хорошо изучил Маню и чувствовал ее как себя. Когда он договаривался с ней о встрече, у него ёкнуло от животного страха где-то в солнечном сплетении. Он вдруг понял, что сейчас она приедет, весело встряхнет нежными золотистыми волосами и запросто скажет: «У нас все кончено». Хотя, если честно, он ждал этого уже давно, два месяца. Ждал почти с нетерпением, потому что слышал в Манином голосе раздражение и злость, и потому что жить в ожидании конца было уже невозможно. При этом как наваждение во время лекций, занятий с учениками, на заседаниях кафедры он ощущал молочный запах ее шелковой кожи, слышал ее заливистый смех, чувствовал нежность ее губ. Ведь раньше, до нее, он никого не любил. Никого!

Манина машина тихо подъехала к берегу. Неожиданно подул сильный ветер, и из-за машины сначала появились летящие голубые лоскутки ее причудливого платья, а потом и сама Маня. Ветер обнажил ее ножки, сдул тонкий шарфик, открыв влажную ложбинку на груди, разметал чуть вьющиеся прядки волос по плечам и лбу. Тонкие каблучки моментально завязли в песке. Маня распустила разноцветные завязки вокруг щиколоток и сняла туфли.

Саша изумленно смотрел на Маню. Он никак не мог привыкнуть к ее красоте – она казалась ему самым прекрасным созданием на свете. Он подошел к ней и вдруг лег перед ней на песок, словно поверженный зверь. Маня не удивилась этому: в последние месяцы она привыкла смотреть на него как императрица на подданного.

Ветер нагнал тучи, озерная вода потемнела. Объяснение их было коротким: Маня хорошо к нему подготовилась, а Саша все знал заранее.

Лето умирало у них на глазах: стало холодно и совсем темно. Душа Мани своей самой маленькой частью хотела, чтобы объяснение произошло на закате. Солнце догорало бы отчаянным пламенем и окрашивало небо в розовые тона.

Вместо этого природа действовала по своему усмотрению, и Манина голая кожа стала мраморной от холода.

– Я хочу поцеловать тебя в последний раз, – сказала Маня.

Она каждой клеточкой тела этого действительно хотела: поцеловать его еще раз, в последний. А потом… Никакого страха, что все узнает муж, налаженная, пусть и трудная жизнь без любви, отдых в Греции, спасительные вояжи по магазинам и… чистая совесть.

Она наклонилась к лежащему на песке Саше и едва прикоснулась своими губами к его губам. Саша молчал и не двигался…

Маня тяжело вздохнула, медленно повернулась, подошла к машине, надела туфли и обвязала разноцветными завязками щиколотки. «Неон» завелся не сразу, словно не желая увозить свою хозяйку из места, где она только что произнесла страшные слова. Потом колеса все-таки зашуршали по песчаному берегу, машина медленно перевалилась через узловатые сосновые корни, выехала на трассу и тихо растворилась в гаснущем дне.

Манины руки дрожали. Она закурила, но поняла, что не может справиться с собой, и остановилась у сада, раскинувшегося возле старого заброшенного дома. Ей захотелось войти в этот сад.

Яблони, усыпанные красно-желтыми полосатыми плодами, неуместно празднично выглядели на фоне полуразрушенного дома. Ветер стихал.

Маня горько заплакала: чья-то жизнь, возможно, давным-давно истлела, а яблоня как ни в чем не бывало цветет, дает плоды и, никому не нужная, осыпается.

Вдруг у Мани перехватило дыхание. Господи! Как она сразу не подумала об этом?! Каждый раз, когда они встречались тут, на озере, она довозила Сашу до первого светофора, он махал ей рукой на прощание и ждал, пока ее авто скроется за поворотом. Потому что последняя электричка уходила слишком рано. А сейчас десятый час, и он остался там, у глубокого озера.

Задыхаясь и предчувствуя страшное, Маня бросилась к машине. Она никак не могла открыть дверь: ручка выскальзывала из ее пальцев, щелкала и больно ломала ногти. Наконец она села за руль и повернула ключ в замке зажигания. «Неон» кашлял, но… не заводился. Манины руки тряслись. Взгляд ее упал на датчик бензина, показания которого были так легко ею проигнорированы днем.

Маня услышала свой резкий крик: «Господи!!!» Захлопнув дверь, она бросилась бежать в сторону озера. Остановилась на секунду, сорвала проклятые туфли и снова понеслась так, как никогда в жизни.

На берегу Саши не было. Середина озера была неспокойной: круги расходились широко и медленно, как в кино…

Маня одним движением сдернула с себя свое затейливое платье и прыгнула в ледяную воду.

Саша вынырнул из той самой точки, откуда расходились круги. И, увидев Маню рядом с собой, изумился. Она, увидев его живым и невредимым, вцепилась в него.

Саша дотащил ее до берега и с иронией в голосе спросил:

– Ты подумала, что я решил утопиться?

В ответ Маня зарыдала и схватила его за волосы. Саша не сопротивлялся. Он обнял разбушевавшееся любимое существо. Существо содрогалось от рыданий и проклятий. Но все страшное для Саши было снова позади: сейчас, в этой точке его бытия, не было тишины, которая едва снова не овладела им.

Холодный, почти ночной воздух обволакивал любовников неласковой пеленой. Середину озера накрывал белый, плотный туман. В километре от бушующих страстей стоял «Неон» – обескровленный символ Маниного замужества. Он ждал хозяйку так терпеливо, как умеют это делать только неживые предметы. А в Манином доме в своих кроватках лежали заметно подросшие Марк и Лёва: они сладко причмокивали во сне, порой вздрагивали и все глубже проваливались в глубокий безмятежный сон.

* * *

Тем летом Маня больше сблизилась с матерью. Это произошло незаметно и при этом как-то естественно.

У Мани, конечно, уже давно появилась новая няня для ее детей. Она была прислана из специального агентства, занимавшегося домашним персоналом. Это была строгая женщина пятидесяти пяти лет, которая имела троих взрослых детей и пятерых внуков.

Маня ей со спокойной душой поручала заботу о своих детях, потому что новая няня придерживалась старинных правил воспитания детей: дисциплина и еще раз дисциплина. Марик и Лёва при ней моментально научились прилично себя вести, есть с ножом и вилкой и ложиться спать без предупреждения.

Правда, Маня заметила, что новая няня недолюбливает ее, Маню, и больше симпатии выказывает ее мужу – Максиму. Хоть это и задевало Маню, но она решила не обращать внимания, потому что, в конце концов, Максим платил ей зарплату.

Маня так и не рассталась с Сашей: они продолжали встречаться, как и раньше – по вторникам и пятницам с семнадцати до девятнадцати. Новая няня, как со временем стало казаться Мане (которая ощущала свою вину перед мужем), стала в дни этих отлучек смотреть на Маню подозрительно. И Маня, чтобы не сталкиваться с этой ситуацией, в эти дни стала вызывать к внукам свою мать.

Мать, по-прежнему не любившая бывать в доме зятя, все же согласилась приезжать к дочери в эти дни. Мать Мане вопросов не задавала, и когда Маня пыталась что-то сочинять матери о причинах своих отлучек, Людмила отмахивалась от этих объяснений.

И в один из дней, когда бабушка сидела с внуками, а Маня приехала от Саши домой, между ними состоялся любопытный разговор.

– Мам, – сказала Маня, – какой теплый сентябрь! Совсем как тот, когда я познакомилась с Амином, как в девяносто третьем, помнишь?

– Не очень, – слукавила Людмила, которая прекрасная помнила тот самый год, когда она разлучила дочь с возлюбленным.

– В самом деле, тогда было очень тепло. Мы с Амином гуляли и гуляли по Москве, и казалось, что снова наступило лето… Я так скучаю по тем дням… Мы с ним мечтали о будущем… И я была невинной и юной… А сейчас… Мне кажется, я совсем изменилась. Как ты думаешь, мам?

– Мы все меняемся с годами, – неопределенно ответила Людмила. – Меня встреча с твоим отцом тоже очень изменила. Родив двух детей и оставшись одной, невозможно остаться невинной.

Маня насторожилась и замерла: неужели мать расскажет ей что-то об отце?! Маня этим летом много думала об отце и о том, что они с Варей так и не позвонили и не написали ему. Конечно, Варя полностью была поглощена своей новой сибирской жизнью, и ей было не до того, но Маня остро ощущала, что они просто обязаны позвонить ему, или даже поехать к нему, или хотя бы… хотя бы… узнать об истории любви отца с матерью.

– Мама, расскажи мне об отце, – тихо попросила Маня, – сжалься надо мной. Мне кажется, что если я узнаю, то…

– Наше знакомство с ним был фантастически красивым, – негромко отозвалась мать. – Он ведь и здесь, в Советском Союзе, был преподавателем физики в университете. Многообещающим, талантливым, красивым преподавателем. Мы поженились, вы с Варей появились на свет… Всё было впереди. Но ему пришлось уехать в Израиль, у него просто не было другого выхода… ради безопасности, вашей и моей. Такое случилось не только с ним, но со многими людьми… Я много лет злилась на него, на обстоятельства, но где-то в глубине души я знала, что мы с ним должны быть вместе, и что вы должны появиться на свет. Так что я ни о чем не жалею. Почти ни о чем…

Маня не верила своим ушам! Она подсела поближе к матери, а потом и вовсе положила голову ей на колени, чего не было между ними даже в Манином детстве. И мать не отодвинулась, не отсела от нее, а принялась теплой рукой гладить Манину голову и продолжала рассказывать об отце.

Маня слушала не шевелясь; чувствовала ладонь матери на своих волосах и тихонько, неслышно плакала сладкими, теплыми слезами оттого, что сейчас вдруг ей открывался совершенно новый мир, в котором она была любимой дочкой своей матери, которая сейчас впервые, не сдерживая своих чувств, дарила свою любовь и ласку только ей. И еще в этом новом мире у Мани постепенно появлялся отец, папа. Ей казалось, что сейчас, в полутьме ее спальни, в самом центре вырисовывались его контуры – сначала нечеткими, тонкими линиями, а потом этот рисунок постепенно становился объемным, живым, теплым… И вот уже Мане казалось, что отец начинает улыбаться ей и ее матери, двигается по комнате прямо к ней, чтобы поцеловать, обнять свою дочку…

Мать рассказала ей почти все: и о его бывшей любовнице Людмиле, и о ее угрозах, и о том, что Борис уехал однажды совершенно внезапно и до самого восемьдесят девятого года от него не было никаких известий. И еще она рассказала ей о том самом звонке и о том, как она жалела, что так холодно поговорила с ним и не дала ему объясниться.

– Что я могла поделать с собой? – сказала мать, сидя в сумерках, заполонивших комнату. – Я была так обижена на него… А в итоге оставила вас без отца.

– Мам, – прошептала Маня, – а если бы он позвонил сейчас и предложил бы тебе встретиться с ним, ты бы согласилась на эту встречу?

– Наверное, я должна уверенно сказать тебе, что согласилась бы… Но… я не уверена в том, что мне хочется возвращаться назад, в те страшные годы после его отъезда, когда я чего только не передумала. Да, конечно, обстоятельства были тяжелыми, но он словно сбежал от меня, от нас, словно не выдержал той ответственности, которую осмелился взять на себя… Но все же тогда, в восемьдесят девятом, когда он позвонил мне, я должна была выслушать его.

– То есть ты бы не встретилась с ним? – повторила Маня свой вопрос.

– Не знаю, Машенька, не знаю, – так же тихо ответила ей Людмила. – Я, наверное, не решилась бы. Испугалась.

– И я боюсь встретиться с ним, и Варя тоже… Мы не знаем, что говорить ему, что писать…

– Мы так оба виноваты перед вами! – проговорила мать. – И все же самое главное, что я поняла, – это то, что нам только кажется, что мы сами выстраиваем свою жизнь. В то время как жизнь – это то, что с нами происходит помимо нашей воли, по воле…

– Мам, мне сейчас так хорошо с тобой, – прошептала Маня, – мне никогда не было так хорошо с тобой, как сейчас. Не вини себя ни в чем, ладно? А папа… Папа у нас есть. Знаешь, я сейчас его почему-то очень хорошо себе представляю. Он добрый был с тобой? Ласковый?

Людмила улыбнулась и ответила:

– Да. Он очень ласковый.

В комнате царила темнота, Манина голова так и лежала на коленях у матери, а мать так и гладила ее нежно по волосам.

– Мама, а можно, я кое о чем тебя попрошу? – спросила Маня.

– Проси, Машенька.

– Купи мне куклу, а?

– Господи, какую куклу? – изумилась Людмила.

– Я в детстве очень хотела куклу, которая открывала и закрывала глаза. Я мечтала о том, что однажды ты мне купишь такую куклу, а я буду сама шить ей одежки и буду делать ей мебель из картона… Но ты мне тогда не подарила ее… Я не обижалась, я просто ждала и надеялась. Потом, когда я была беременной, я сначала думала, что жду дочку, и думала, что куплю ей куклу такую, какая мне нравилась. А потом родились мальчишки! А теперь я хочу… знаешь… такие куклы в нарядных платьях, с красивыми фарфоровыми головами. Купи мне такую!

Маня встала, включила свет и, щурясь с непривычки, стала вглядываться в материно лицо. Мане сейчас казалось, что ей снова пять лет и мама приехала к ней в Петухово ненадолго, и Маня просит у нее игрушку.

И Манино лицо показалось матери вдруг таким детским, таким трогательным, таким смешным, что Людмила рассмеялась и сказала:

– Хорошо! Конечно! Я куплю тебе куклу!

Она обняла дочь и засобиралась домой. И еще раз, целуя дочь на прощание, она в очередной раз промолчала о том, что зятя никогда нет дома – ни днем, ни ночью; и еще она промолчала о том, что видит, насколько дочь несчастлива в своем замужестве, и о том, что она знает, что Маня уже довольно давно тайно встречается с кем-то во вторникам и пятницам, с семнадцати до девятнадцати, продолжая эту печальную семейную традицию – не быть счастливой… Но это были тяжелые мысли, и она, Людмила, была в этом отчасти виновата, и по этой причине она считала себя преступницей.

* * *

К концу сентября Маня и Максим приняли решение отдать детей в хороший частный детский сад, который находился здесь же, в их коттеджном поселке. Садик очень нравился всем местным состоятельным мамам, о чем они с удовольствием говорили между собой на детской площадке. В этом садике были разновозрастные группы, для того чтобы старшие могли заботиться о младших. И всем это очень нравилось.

И когда Маня и Максим объявили детям, что они скоро пойдут в детский сад, то Марик и Лёва пришли от этой идеи в восторг. Им как раз исполнилось четыре и просто не терпелось проводить свои дни в компании таких же, как они, веселых, общительных и любознательных детей.

В первый день, когда Маня отвела детей в сад, она поехала в город, в универмаг. И там, в универмаге, она вдруг увидела, что навстречу ей идет женщина, которая по какой-то причине вдруг привлекла ее внимание. Почему-то Маню это взволновало: по пути домой Маня без конца силилась вспомнить, откуда она знает эту женщину. И как только она вошла в свой дом, то поняла, что она совершенно точно видела эту женщину раньше. Давно. Очень давно. Так давно, что если бы у Мани не было прекрасной памяти на лица, она в жизни бы ее не вспомнила. Они совершенно точно встречались! При каких-то совершенно особенных, волнующих Манину память обстоятельствах. Однако как Маня ни старалась, она так и не вспомнила, кто это.

Манина жизнь была полна хлопотами, потому что Максим просто завалил ее домашними поручениями, и Маня на некоторое время забыла об этой истории со знакомым женским лицом. Но ответ на свой вопрос она получила довольно скоро.

Это было в начале октября две тысячи четвертого года. Максим попросил Маню срочно приехать и привезти ему из дома кое-какие документы.

Когда Маня вошла в приемную, она увидела… ту самую женщину, лицо которой казалось ей таким знакомым. Она поздоровалась с ней, женщина ответила ей приветливо, но под первым же предлогом почти убежала из приемной. Однако Маня успела заметить, что эта женщина беременна, причем уже на довольно большом сроке.

– Кто это такая? – почему-то очень волнуясь, спросила она Максима, когда тот вышел к ней в приемную.

– Как кто? – как ни в чем не бывало ответил Максим. – Это та самая девушка, которая пришла на смену тебе. Уже очень давно. Ты должна была ее видеть.

– Не могу вспомнить, видела ли я ее, – ответила Маня, ощущая нарастающую дрожь в теле. – Ты ведь говорил, что мне больше нет необходимости приезжать к тебе в офис, потому что я должна заниматься собой, домом и детьми. И что ты нашел мне прекрасную замену. И как ее зовут?

– Дарья, – коротко ответил Максим и, не отрываясь глядя в документы, которые привезла ему Маня, добавил: – Езжай домой, у меня много работы.

– А когда ты придешь домой? – вдруг спросила Маня, удивившись истеричной нотке в своем голосе, с которой сейчас она ничего не могла сделать. – Когда – ты – придешь – домой?!

– Держи себя в руках, Маша, – сдержанно ответил Максим, исчезая в недрах своего кабинета, и уже оттуда добавил: – Ты ведь знаешь, что я не люблю, когда у тебя такой требовательный тон.

Но Маня вдруг впервые ослушалась мужа: она широко распахнула дверь в кабинет Максима и задала ему тот же самый вопрос точно тем же самым тоном. И звучало это так угрожающе, что Максим оторвал свой взгляд от бумаг и ответил так, словно он был врачом, а Маня – психически больным человеком:

– Все хорошо. Тебе нужно отдохнуть. Езжай домой, а я приеду как только смогу. Договорились?

Маня перевела дух. Она сама не понимала, как так всегда получалось, что Максим имел над ней такую власть: она подчинялась ему всякий раз, даже против своей воли. Она опустила голову, еще пару секунд помялась в открытых дверях, а потом отступила и вышла в коридор.

Вдруг, оказавшись в коридоре, в том самом коридоре, в котором она пóтом и кровью завоевала когда-то доверие Максима, в том самом коридоре, где она была полновластной королевой – правой рукой короля, Маня вдруг словно обезумела.

От небывалого гнева она почувствовала жар во всем теле, на несколько секунд она перестала понимать, где и почему она находится. Она, не помня себя, понеслась по коридору, каким-то животным чутьем нашла выход из здания и, чудом никого не встретив из бывших коллег, как пробка из бутылки вылетела на парковку, села в машину и с божьей помощью всего за двадцать минут, на бешеной скорости, домчалась до дома. Там она вышла и, сделав пару шагов, поняла, что до сих пор почти задыхается от гнева. От гнева, причина которого ей была непонятна.

Она прошлась, нет, почти пробежала по участку вокруг дома, потом заскочила в дом, легла на диван в гостиной, но, полежав всего несколько минут, поняла, что не может ни сидеть, ни стоять или лежать на месте; она поняла, что ей надо срочно что-то делать. Чтобы убежать от самой себя, потому что эти беспокойство и гнев, которые захватили ее на бывшей ее работе, были какого-то страшного, животного происхождения. Она бросила взгляд на настенные часы и решила, что если она сейчас останется одна, то сойдет с ума, поэтому она моментально собралась и рванула в садик, чтобы забрать детей.

Она увидела Марика и Леву гуляющими на детской площадке, и, как только они подбежали к матери, Маня внезапно вспомнила, откуда она знает эту женщину. Это была та самая Дарья, с которой она видела Максима девять лет назад на Кутузовском проспекте. Он тогда поссорился с ней и не смог открыть пачку сигарет, а Маня помогла ему… Та самая Дарья, о юной страстной любви к которой по неосторожности рассказала Мане однажды мать Максима… Та самая Дарья, которая заменила Маню на работе. И может быть, даже… и в жизни, и в постели…

Маня не помнила, как прошел этот вечер, потому что весь вечер она видела перед собой эту хорошенькую испуганную женщину.

Максим вернулся домой очень поздно. Как ни в чем не бывало он поцеловал детей и подошел к Мане, чтобы тоже ее поцеловать.

– Максим, – еле слышно проговорила Маня, отстраняясь от поцелуя, – я видела, что эта Дарья – беременная. Скажи мне, скажи… Она ведь не от тебя ждет ребенка? Умоляю, скажи мне! Мне очень нужно знать!

– От меня, – спокойно ответил Максим и, не желая продолжать эту тему, добавил: – А что у нас на ужин?

– Ничего, – шепнула Маня.

– Как это ничего? – поднял брови Максим, как будто они только что обсуждали какую-то незначительную бытовую тему. – У нас есть повар, которого можно пригласить, если тебе лень готовить. У нас полный холодильник продуктов, из которых можешь готовить ты. В чем дело, Маша?

– Максим, – еле слышно проговорила Маня, – ты… ты… как планируешь жить дальше? Ты уйдешь к ней, к твоей другой семье, или ты хочешь жить здесь, с нами? Или… или… – Тут Манин голос сорвался на крик: – Или ты поселишь нас всех в одном доме и будешь держать тут как в гареме?! А?! Отвечай мне!!! Отвечай, подлый, подлый… ты не человек… Ты робот!!! Ты железный!!! У тебя нет сердца!!! Ты сводишь меня с ума!! Я уже почти сошла с ума!!! Что ты планируешь делать??? С нами всеми???

Максим уткнулся в Манино лицо стальным взглядом, а после равнодушно вышел из кухни.

Маня поняла, что она сейчас, именно сейчас, должна получить ответ, иначе… иначе…

Она добежала до ванной, где он мыл руки, и еще раз спросила:

– Что – ты – планируешь – делать?

– Я планирую жить как жил, если ты не возражаешь, – ответил Максим, вытирая руки.

– Но у тебя другая семья!!! – выкрикнула Маня.

– Это тебя не касается, – ответил Максим.

– Это меня касается!!! Это касается твоих детей!!!

– Маша, я не планировал этот разговор, – спокойно сказал Максим, – но если тебе это не нравится, то ты вольна делать все, что пожелаешь.

– Я уезжаю к маме и забираю детей, – сказала Маня, не веря тому, что она говорит эти слова, и чувствуя, как ледяной страх наполняет ее нутро.

Максим внимательно посмотрел на нее и ответил:

– Если ты действительно хочешь уйти – уходи. Но помни: обратного хода не будет.

– Я уезжаю, – ответила Маня, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног.

– Хорошо, – ответил Максим, – тебе позвонит мой юрист, и вы обсудите с ним детали развода.

– Подожди! – вскрикнула Маня в ответ. – Подожди!

Максим остановился и взглянул на нее внимательно. Маня хотела что-то добавить, чтобы остановить этот ход событий, поменять его на какой-то другой, но не нашла что сказать.

– Маша, – тихо выдохнул Максим, – Маша… Иногда мне кажется, что судьба – это не пустой звук… Прости меня… Может быть, у тебя хватит сил понять меня? Не рушь все одним махом. Пожалуйста…

* * *

Маня не помнила, как она добралась до своей спальни. Внутри, вместо души, вместо сердца, она ощущала что-то вроде огромной безжизненной ледяной пустыни.

Дети уже спали. Сегодня, возможно из-за бури, разразившейся в их семье, они были особенно усталыми и терли глазки уже за ужином. Поэтому няня быстро уложила их и ушла.

Сейчас Маня хорошо понимала, что только от нее зависит, в какую сторону повернется ее жизнь. Ей нужно только принять это решение, очередное трудное решение – согласиться на то, что предложил ей Максим: стать теперь ОДНОЙ из его жен. Он совершенно серьезно предложил ей это сейчас. Или уйти. Уйти с детьми навсегда из его дома. В неизвестность.

Она почувствовала усталость, сковавшую все ее тело, и легла на постель не раздеваясь.

Здравый смысл подсказывал ей: «Думай, решай. Сейчас нужно принять правильное решение». Но ей не думалось. Все эти годы ее, словно песчинку, гнало по поверхности ее жизни. Куда ветер дул, туда ее и несло. Люди, окружавшие ее, принимали решения, перестраивали свои судьбы, а она ничего не перестраивала и никаких решений не принимала. Она говорила только «да» или «нет». И вот теперь она оказалась там, где оказалась. В огромном доме, где теплому семейному очагу так и не нашлось места, хотя и камин был, и места было хоть отбавляй.

Пискнул мобильник. Она нехотя взглянула на телефон. Это была эсэмэска от Саши. Он желал ей спокойной ночи и спрашивал ее о чем-то, она даже не поняла, о чем. Но вот мобильник был хорошей идеей. Она еще раз взяла телефон в руку и… набрала номер мужа, который был сейчас в своей спальне.

– Да, – ответил Максим, – слушаю тебя.

– Максим, – тихо сказала Маня, – ты… ты…

Она в самом деле не знала, что хочет ему сказать. Но точно была уверена в одном – они чего-то недоговорили, чего-то так и не поняли за эти почти десять лет.

– Максим, – повторила Маня, – приди ко мне. Пожалуйста.

Через минуту Максим вошел к ней в спальню. Он выглядел совершенно по-другому, чем еще час назад. От его спокойствия не осталось и следа. Маня лежала на постели. Он сел рядом с ней и опустил голову.

Маня смотрела на его лицо, на его фигуру и вдруг поняла, как сильно он ей нравился все годы их брака. И до брака. Она поняла, как он красив и статен. Какой он сильный и волевой человек. Она вдруг поняла, что, будучи его женой, она всегда хотела его и при этом старалась скрыть это от самой себя. И все же…

Максим вместе со всеми этими его достоинствами… как будто… предназначался не ей. Как будто, он, Максим, и дом, построенный им, были сияющей витриной большого универмага с высоченными ценами, и все, что там продавалось, было ей не по карману. Ей всегда казалось, что в их дом с Максимом в любой момент может кто-нибудь войти и сказать ей: «Это все не твое. Отдай это истинной владелице».

Маня силилась соответствовать Максиму и… не могла.

Маня вспомнила, как однажды, пару лет назад, их соседи по коттеджному поселку устроили вечеринку и позвали всех, кто жил на их улице. И когда Маня пришла с Максимом и вдруг разом увидела всех женщин, она в мгновение ока поняла, что она совершенно не похожа на них всех. Каждая из них чувствовала себя в своей тарелке – в качестве жены состоятельного человека. Они и считали себя состоятельными дамами, но Маня хоть и была одета, причесана как положено состоятельной даме, чувствовала себя неуверенно. Она не понимала тогда, что единственное ее отличие от них состояло в том, что она была настоящей, естественной. Может быть, именно это и нравилось Максиму в ней.

В тот вечер Мане стало страшно, и она, даже не предупредив Максима, сбежала с этой вечеринки. Она рванула по главной улице поселка и вдруг поняла, что только что у нее открылись глаза на то, что вообще собой представляла жизнь в этом коттеджном поселке. Поселок, точнее квартал, был выстроен внутри старой деревни, по странной прихоти инвесторов. Так что роскошные дома были окружены старыми домами, многие из которых были в аварийном состоянии, а кое-какие – и вовсе разрушенными. Коттеджный поселок был чем-то вроде богатого острова в океане бедности и трудностей, которые выпадали на долю простых людей. Коттеджный поселок был обнесен высоким глухим забором, чтобы отделить жизнь элиты от жизни простых смертных, но это только подчеркивало разницу между ними и существующую в мире несправедливость.

Маня шла по улице и думала: так к какому из миров относится она сама?

Ее деревня Петухово, в которой она выросла, выглядела точно так же, как и эти дома. Ее нынешний дом находился в коттеджном поселке – в этом анклаве респектабельной жизни.

Кто же она? Сегодня ей показалось, что она так и осталась в том петуховском деревенском мире и что она так в нем и останется.

Так что значил для Мани тот сибирский петуховский мир? Разруху и бедность? То место, из которого хотелось поскорее вырваться в большой мир, на волю? Или место, в котором каждый человек был на виду и оценивался по своим истинным заслугам? Или местом, где они с сестрой бесконечно, с утра до ночи, ждали маму? И где она без конца слышала оскорбления соседских детей из-за того, что у нее не было отца? И чем тогда был мир этого коттеджного поселка? Символом респектабельной жизни? Местом успеха? Или местом, где она стала женой, которая оказалась не нужна мужу? Где она превратилась в бессловесного прораба, призванного только выполнять поручения работодателя-мужа? А все остальные женщины, жившие здесь со своими мужьями? Кем были они?

Ответа на эти вопросы не было. Тогда Маня неслась по улице своего коттеджного поселка домой, чтобы спрятаться там и наконец решить этот вопрос: кто она такая? Но тогда тот вопрос решен не был. В самом деле, может ли человек дать себе ответ на вопрос: кто я?

Но потом, позже, она услышала от кого-то, что этот коттеджный поселок кто-то назвал «островом брошенных жен» – из-за того, что в каждом доме жили женщины с детьми, а их мужья и отцы всегда отсутствовали, всегда были где угодно, но не дома, не с ними. Но все эти женщины, как ни странно, охотно смирялись с этим своим положением.

Маня опомнилась от воспоминаний в ту секунду, когда Максим вдруг лег рядом с ней на кровати. Маня сначала вздрогнула, а потом почувствовала плечом тепло его тела. В памяти вдруг мелькнул тот вечер, когда Амин лежал рядом с ней в постели – вот так, как лежал сейчас Максим. Только от Амина исходил жар, а от Максима – почти ничего. Почти – потому что рядом с ней все-таки лежал ее близкий человек, отец ее детей.

Максим лег рядом с Маней и вдруг вспомнил, как однажды (когда ему еще казалось, что у них образцовая семья и у них с женой возможно еще прекрасное будущее, о котором он мечтал) он показал Мане один французский фильм с Ивом Монтаном и Анни Жирардо, он, кажется, назывался «Жить, чтобы жить». Фильм был истинно французским, сливочным, вкусным… Ив Монтан изысканно курил, Анни Жирардо улыбалась своей бессмертной женственной улыбкой; на кадрах фильма мелькали Париж, Амстердам, Африка.

Он не просто показал тогда ей этот фильм. Это был тест: оценит ли она французское кино, сочтет ли этот фильм подарком, украшением вечера… Но Маня откровенно скучала: она зевала и то и дело отвлекалась на что-то, а в конце призналась мужу, что фильм так себе.

Максим помнил, что это разочаровало его тогда. А Дашка… Дашке понравился тот фильм, когда он показал его ей. Он показал ей этот фильм во время той бурной встречи, которая произошла через много лет после их разлуки, последовавшей после их глупой дурацкой ссоры.

Они лежали в номере отеля, в постели, оба курили и смотрели этот фильм. И Дашка вдруг вскочила с постели, совершенно голая, нацепила на себя свое жемчужное длинное ожерелье, села в глубокое кресло и, закинув ногу на ногу, изысканно курила, изображая из себя Анни Жирардо. Дашка…

– Максим, – прошептала Маня, – ты любил меня когда-нибудь?

Максим не ответил. Он включил бра возле кровати, и по комнате разлился мягкий теплый свет.

Он вгляделся в Манино лицо. Оно было совершенно детским: вздернутый нос и распахнутые, испуганные голубые глаза, слезы, текущие по ее щекам.

«Любил ли я ее?» – переспросил он сам себя.

Конечно, любил. Она была его маленькой девочкой. Ему даже несколько раз снилось, что она – его дочь. Именно поэтому он когда-то раздобыл для нее адрес и телефон ее отца: он однажды интуитивно понял, что если у нее снова появится отец, то тогда случится чудо, и она повзрослеет и поверит в себя. Но Маня по-детски испугалась и не использовала этот шанс, навсегда выбрав быть испуганной девочкой, которая так и не посмела стать взрослой женщиной и которая не оценила дары, что к ее ногам положил Максим.

Да-да, он ценил ее… Но потом в его жизнь вернулась Даша, его первая любовь, его главная страсть, его головная боль, его главное искушение, с которой он расстался в тот день, когда встретил Маню на Кутузовском проспекте…

– Максим, я не знаю, как мне быть, – снова прошептала Маня. – Ты мой муж… Что мне делать?! Я не хочу уходить от тебя. Я хочу, чтобы ты бросил ее, эту женщину. Признай, что это была минутная слабость, ошибка!

Максим снова взглянул на нее. Ее щеки горели, нос покраснел, из глаз в два ручья лились слезы.

Максим повернулся к Мане и провел рукой по ее мокрой щеке:

– Ты моя жена. Живи в моем доме. Если хочешь.

– Я останусь, если ты оставишь ту женщину! – с надеждой выкрикнула Маня.

– Маша, – спокойно ответил Максим, – я всегда думал, что полностью контролирую свою жизнь. Но некоторое время назад я понял, что иногда обстоятельства управляют нами.

– Столько времени я была слепой! Дурой, которая ничего не замечала вокруг себя! – вскрикнула Маня, резко сев в постели.

– Перестань, – ответил Максим, вставая с постели и поправляя ворот рубашки. – Это не твоя вина. Это МОЯ старая история, и я ничего не могу с собой поделать. Послушай меня. Оставайся здесь. Живи – ты и дети. Для вас ничего не изменится, все останется по-прежнему.

– И знать, что у тебя есть еще одна семья! Которая живет поблизости. И видеть эту женщину и твоих новых детей каждый день! Ты что, сошел с ума?!

Максим тяжело вздохнул. Потом он взялся за ручку двери и сказал:

– Прими свое решение, когда будешь готова.

Маня осталась в спальне одна. Она не понимала, как так всегда получалось, что рядом с ним она чувствовала себя глупым, маленьким ребенком. Максим никогда не воспринимал ее всерьез. И даже сейчас, когда вскрылся факт существования его любовницы, он повел себя так, будто ничего особенного не произошло! Не произошло! Сейчас с ее глаз спала пелена, и она поняла, что происходит! Сейчас происходит крах ее жизни! Крах жизни ее детей!

Внутри Мани словно загорелся огонь. Чудовищный огонь, который требовал выхода, который требовал сжечь все вокруг. Почему Максим ведет себя так, как будто ничего не произошло?!

Она выскочила в коридор и быстро добежала до спальни Максима, она даже поднесла руку к ручке его двери, но отдернула. Отдернула, потому что поняла, что сейчас она не была готова к решительному разговору. И огонь, пылавший внутри ее, сжигавший ее изнутри, подсказал ей, что делать.

Маня бросилась в гостиную, открыла дверцу мини-бара и достала бутылку виски, начатую Максимом на днях. Она спешно вытащила пробку и стала искать рюмку или бокал, но, ничего не найдя, хлебнула из бутылки, потом еще и еще. Виски обжигал ей рот, горел у нее в горле и потом, соединяясь с гневным огнем, бушевавшим у нее внутри, прыгал в желудке как языки пламени. Ей казалось, что она пьет, но алкоголь совершенно не берет ее, и она пила еще и еще. Еще и еще, пока не почувствовала, что у нее задрожали ноги, но в голове при этом появилась странная легкость и кристальная ясность. И в эту же секунду в голове мелькнула мысль, что он совершенно не считает ее взрослой, привлекательной женщиной. Но не он в этом виноват! Виновата в этом только она, Маня! Она ведь ни разу не дала ему понять, что она его хочет, что она готова стать настоящей тигрицей в постели!

«Дойти до спальни, переодеться и предстать перед Максимом такой женщиной, которую бы он захотел!» – сказала себе Маня и, сделав шаг по направлению к своей спальне, поняла, что она совершенно не может идти. Ее ноги были ватными, в голове же от секунды к секунде становилось все чище и яснее.

Маня собралась с силами, еле добрела до стены и заскользила вдоль нее в свою комнату. Там, открыв шкаф и основательно порывшись в нем, нашла шелковую комбинацию, тонкие черные чулки и кружевной пояс для чулок, которые она однажды купила «на особый случай».

Она скинула платье и белье, облачилась в этот удивительно неподходящий этому вечеру соблазнительный наряд. После она нашла красную помаду и, почти не попадая по губам (потому что руки ее тоже не слушались), она размазала помаду по лицу. Черной тушью она подвела ресницы, при этом постоянно попадая черной краской то в брови, то в глаза, то в переносицу, то в лоб. И снова, держась за стену, добралась до спальни Максима.

Огонь все сильнее бушевал в ее груди, ноги ее уже совсем не слушались, но она нашла в себе силы распахнуть дверь его спальни. Он лежал в постели и читал какую-то книгу. И в ту секунду, когда дверь его спальни распахнулись, он с изумлением уставился на Маню, которая, не ощущая теперь в ногах никакой силы, опустилась на колени и теперь ползла к Максиму в одной шелковой комбинации, чулках и поясе. Ее лицо представляло собой холст, на котором чудовищными мазками были нанесены черные и красные полосы. Волосы ее были растрепанными, а речь, которая внутри Мани звучала как сексуально призывный монолог о том, что она хочет его, хочет как никого и никогда, снаружи, звучала то как звериный рык, то как вой, то еще как-то.

Она ползла к Максиму по полу, рычала и выла, но как только она доползла до его кровати, ее начало чудовищно рвать.

Максим от изумления застыл и не мог двинуться с места, глядя, как его жена, которую он полчаса назад оставил в спальне, потеряла человеческий облик. Еще несколько мгновений он не мог понять, что происходит, но когда до него донесся запах виски, который очень быстро заполонил всю комнату, он понял, в чем дело. Он сгреб Маню с пола и потащил в ванную, но в коридоре Маня потеряла сознание.

К счастью, ее обморок длился недолго, и, после того как Максим похлопал ее по щекам, положил в ванну и начал поливать холодной водой, она пришла в себя.

Сначала она не поняла, что происходит, и бессильно шарила глазами по ванной, силясь осознать ситуацию. И в этот момент ее начало колотить от ледяной воды, которой поливал ее Максим. У нее стучали зубы, она дрожала всем телом, и постепенно сознание ее начало проясняться. И в этот момент она страшно зарыдала, с каждой секундой чувствуя нарастающую ненависть к Максиму, который сломал ее жизнь.

– Оставь меня в покое! – кричала Маня. – Отойди от меня, проклятый, чертов человек! Убери от меня свои проклятые руки! Убирайся отсюда!!!

Она попробовала вырваться из его рук, чтобы убежать, чтобы спрятаться, закрыться от этого чудовища, у которого не было сердца; который никогда не умел любить; который только и делал, что подчинял людей своим интересам, а после, использовав, выбрасывал на помойку!

Но она не могла вырваться, потому что у нее совсем не было сил, а Максим был сильным и огромным, и он держал ее, пока не убедился, что она немного протрезвела и пришла в себя. Он сорвал с нее весь этот странный наряд, вымыл ее теплой водой, мылом и мочалкой. Потом завернул ее в большое махровое полотенце и на руках отнес в ее спальню.

Он положил ее в постель, накрыл теплым одеялом и, сидя рядом, гладил ее по волосам, пока она не перестала дергаться, что-то бормотать и наконец заснула глубоким сном – измученная и потерянная.

Она спала, и ее хрупкое маленькое тело было почти незаметно под одеялом, а ее чисто умытое лицо снова было похоже на лицо маленькой девочки, уснувшей после долгого дня, наполненного тревожными событиями.

Максим вытер слезу, неизвестно откуда появившуюся на его щеке, глубоко вздохнул, еле слышно прошептал: «Прости меня», и, неслышно затворив за собой дверь, вышел из Маниной спальни.

Весь следующий день Маня проспала до глубокой ночи. Детьми в тот день занималась няня, а Максим был на работе и, вернувшись только к ночи, сразу прошел в свою спальню, и Маня его не видела.

Она пришла в себя только через пару дней, и у нее не было сил что-то выяснять с мужем и принимать какое-нибудь решение. Поэтому вопрос с разводом повис в воздухе. И к этому вопросу они не вернулись ни через неделю, ни через месяц. Все сделали вид, будто ничего не произошло. Так что все было как прежде: Маня занималась детьми и домашними делами, а Максим ходил на работу и, как обычно, возвращался к ночи. Со стороны можно было бы подумать, что в семье все в порядке.

Однако у Мани в голове засела мысль, которая заставила ее напиться в ту роковую ночь: а именно то, что муж вынужден был найти другую женщину, потому что она, Маня, была совершенно неумелой в постели. И хотя Саша, с которым она по-прежнему продолжала встречаться по вторникам и пятницам с семнадцати до девятнадцати, утверждал, что она в постели – просто виртуоз, Мане было понятно, что Саша это говорит просто потому, что он любит ее и цепляется за нее.

Маня же Сашу по-прежнему не любила и по-прежнему хотела его бросить, но всякий раз, когда она пыталась поговорить с ним на эту тему, он ныл, всячески изворачивался и делал так, что Маня оказывалась с ним в постели. И как только она оказывалась у него в постели, она с собой уже ничего не могла поделать. Вне постели она видела, какой он жалкий, худой и несчастный. Вне постели он вызывал у нее порой такое чудовищное отвращение, что ей было трудно совладать с собой, и она снова позволяла себе в его адрес совершенно чудовищные высказывания, которые, по ее расчетам, ни один мужчина не мог бы вынести.

Но не Саша. Саша терпел от нее любые унижения, потому что он был терпелив. И к тому же он видел, что в Маниной семье не сегодня завтра прогремит развод. И ему казалось, что он может быть претендентом на роль Маниного второго мужа. Так что он терпел, видя ее отвращение к нему. Вне постели. Но в постели он обволакивал Маню своей лаской, запутывал в своих умных словах, держался за нее руками и ногами, и она теряла волю. Он изучил все ее потаенные уголки тела, знал ее слабости, угадывал ее желания. Но все изменилось в тот самый день, когда ее мать, Людмила Казаринова, сдержала свое слово. Когда мать пообещала Мане подарить ей куклу. В тот самый вечер, когда у них впервые состоялся откровенный разговор.

Потом Маня поняла, что мать как будто забыла о своем обещании, но Маня не напоминала ей. В конце концов, решила Маня, это был такой странный детский порыв, о котором следует забыть.

Но мать не забыла. И в один из вторников, когда Маня вернулась домой от Саши, мать вынула из кармана тряпичную куколку размером чуть больше Маниной ладони, и протянула ее Мане. Куколка была сшита из мягкого плюша. На ногах у нее были разноцветные чулки; волосы, сделанные из рыжих веревочек, были заплетены в две косички, торчащие в разные стороны. Вышитые черной ниткой глаза были широко распахнуты, а вышитый алый рот улыбался во всю ширь лица. Возле вышитого носа весело толпились вышитые золотистые веснушки, а тряпичные руки куколки были разведены в стороны, как будто для объятия.

Маня, совсем уже к тому моменту забывшая о своей давней просьбе, обрадовалась, прошептав: «Да это же Пеппи Длинныйчулок!»

– Ты просила фарфоровую красавицу, – сказала ей мать, – но ты знаешь, за последние несколько лет это ты превратилась в хорошо одетую красавицу с красивым, неподвижным, почти фарфоровым лицом. И мне кажется, что ты этому сама не рада. А это – Пеппи Длинныйчулок, и ты в детстве немножко была похожа на нее. И я почти никогда не заплетала тебе косички. Меня не было рядом. А эта Пеппи… Ты знаешь, это настоящая Пеппи. Мне ее привезли из Стокгольма. Ее купили в сувенирной лавке, рядом с домом, где жила Астрид Линдгрен, которая придумала ее… Ты помнишь, однажды летом я приехала к вам в Петухово, и мы все вместе читали про Пеппи.

И у них обеих на глазах заблестели слезы.

* * *

Они уложили детей спать. Максима еще не было дома, и они сели на кухне пить чай.

– Маша, послушай, – вкрадчиво сказала Людмила, – я вижу, что в твоем доме в последнее время творится что-то неладное…

– Мама, перестань, я разберусь, – перебила ее раздраженно Маня, у которой уже не было сил думать о ее семейной ситуации, когда она уже сама не понимала, замужем ли она, разведена ли и сколько семей у ее мужа.

– Я не буду влезать в твои дела, это неразумно с моей стороны… Но я прошу тебя об одном: позаботься прежде всего о себе. Хорошо?

– Хорошо, – ответила Маня, желая прекратить этот разговор, хотя она не очень поняла, что именно мать имела в виду. Маня вполне заботилась о себе, хотя у нее это явно не очень хорошо получалось.

В тот вечер Маня долго не могла уснуть: она все думала о подарке матери и о ее словах, чтобы она, Маня, позаботилась прежде всего о себе.

Маня даже выпила валерьянки перед сном, но все равно ворочалась, ощущая тревогу. К тому же она чувствовала, что на нее кто-то неотрывно смотрит. Она включила маленький прикроватный ночник и огляделась. Сначала она ничего такого не заметила и даже отругала себя за то, что стала такой мнительной, решив, что так и до сумасшествия недалеко. Но тут вдруг она заметила, что с комода на нее пристально смотрит та самая куколка, которую сегодня подарила ей мать.

Сначала Мане стало не по себе, и она попробовала не замечать этого взгляда кукольных вышитых глаз, затем почувствовала холодок, который пробежал по ее спине, но потом она ощутила сильное желание взять эту куколку себе в постель.

Она на цыпочках дошла до комода, схватила тряпичную Пеппи и одним прыжком допрыгнула до кровати. Она не понимала, почему сейчас ей было так чудовищно страшно: ведь это был ее дом, находящийся под круглосуточной охраной; это была ее спальня, а в десятке метров от нее была спальня Максима! Но она совершенно явственно ощущала чье-то присутствие.

Она еще раз вскочила и включила полный свет. Теперь ей стало немного спокойнее.

Пока она не услышала… голос:

– Маня, взгляни на меня, – сказал ей кто-то, находящийся рядом с ней.

– Мамочки, – в ужасе застонала Маня. – Кто это? Кто это говорит?

– Это говорю, я, Пеппи, – ответил голос и весело захихикал. – Не ожидала?

– Нет, – прохрипела Маня, у которой от страха перехватило горло.

– Послушай, – снова весело сказала Пеппи, – тебя смущает то, что с тобой говорит кукла?

– Д-да, – ответила Маня.

– Тогда давай считать, что это сон. Во сне ведь могут происходить разные странные вещи?

– Могут, – ответила Маня, ей в ту же секунду действительно стало гораздо легче, и она добавила: – Да, пусть это будет сон.

– Послушай, – снова заговорила Пеппи, – что бы ты сделала такого сумасшедшего, если бы не было никаких преград?

– Не знаю, – ответила Маня, – я жена, мать двоих маленьких детей… Я просто не могу делать то, то хочу.

– Ну а все-таки? – не отставала от нее Пеппи.

– Я бы вернулась в Дюссельдорф, в тот день, когда Максим сделал мне там предложение, и… изменила бы что-нибудь в том дне…

– В прошлом ничего не изменить, – вздохнула кукла.

– Мне кажется, если кукла разговаривает, то и в прошлом можно что-то изменить, – заметила Маня.

– Но мы же договорились, что это сон и мы все находимся в рамках реальности, – резонно ответила Пеппи.

– Хорошо, – кротко согласилась Маня. – Хорошо, я все равно вернулась бы в Дюссельдорф. И там… там я бы сделала что-то сумасшедшее… То, чего раньше никогда не делала.

– Тогда лети в Дюссельдорф. Прямо завтра.

– Ого! Завтра! У меня дети и муж!

– Послу-ушай, – укоризненно протянула кукла, – твой муж кругом виноват перед тобой; у детей есть няня; а у тебя настолько поехала крыша, что ты полночи разговариваешь с тряпичной детской игрушкой. Поезжай и сделай там что-нибудь сумасшедшее. Тебе нечего терять. К тому же Дюссельдорф – это непростое место.

– Ну конечно, – кивнула Маня, – там Максим сделал мне предложение…

– Не поэтому, – загадочно ответила кукла, – но тебе это еще рано знать. Лети прямо завтра. И меня возьми с собой…

Маня проснулась рано утром и вспомнила свой сон, который сильно походил на реальность. Но и в реальности на самом деле ей больше всего хотелось сегодня уехать из дома. Улететь куда глаза глядят.

И, недолго думая, Маня набрала номер Максима, который находился в офисе:

– Максим, я хочу улететь в Германию на пару дней, – взволнованно сказала она в трубку, ожидая, что Максим будет возражать, и вообще…

– В Германию, – рассеянно ответил Максим, с трудом отрываясь от изучения контракта, – зачем? И куда именно?

– В Дюссельдорф, – выдохнула Маня и задрожала всем телом. – Я хочу пройтись по магазинам, и вообще, это хороший город, чтобы немного отвлечься от нашего… наших…

– Хорошо, Маша, конечно, лети, развейся. Ты много волновалась в последнее время. Договорись с няней и лети, – растерянно проговорил Максим.

Маню затрясло. Вот это да! Сейчас она, впервые в жизни, одна полетит за границу! Ее английский был в порядке: она вполне сносно уже может на нем изъясняться. И два-три дня свободы – это то, что ей нужно прямо сейчас.

Маня схватила куклу, поцеловала ее в тряпичное лицо с вышитыми глазами, носом, ртом и веснушками. После она вытащила свой маленький чемодан и на дно уложила свою Пеппи.

К вечеру следующего дня Маня была в Дюссельдорфе. Взяв такси, она приехала в отель, который забронировала накануне через интернет. И хоть она с легкостью могла позволить себе отель, в котором они останавливались с Максимом, она все же не хотела вызывать те воспоминания. Так что она выбрала приятный маленький отель, который находился также в центре, рядом с главной улицей Кёнигсаллее.

В своем небольшом уютном номере она быстро приняла душ, высушила волосы, надела свою новую узкую юбку, новую красную шелковую блузку с глубоким вырезом.

И… ощутила такое счастье, какого не помнила со времен Амина. Она даже вскочила с ногами на постель и попрыгала на ней, как девчонка, валяющая дурака от ощущения радости и полной свободы.

Она на мгновение задумалась, хочется ли ей есть, но есть ей не хотелось. Она поела в самолете, и этого было вполне достаточно.

За окном стояло начало декабря, и везде была видна иллюминация: Дюссельдорф готовился к Рождеству. Погода была довольно хорошей – безветренной и теплой.

Маня накинула пальто, обернула вокруг горла нежный теплый шарф и, не забыв положить в свою сумочку тряпичную Пеппи, без всякого плана отправилась гулять по городу.

Маня прошлась по Кёнигсаллее, потом вдруг услышала где-то рядом звуки настоящего птичьего базара: птицы кричали, пели, свистели. Сначала Мане показалось, что это воробьи, но тут же она подумала, что они кричали слишком необычно и слишком громко для воробьев, поэтому Маня свернула и пошла на этот звук. Она вышла в парк, и в парке, увидев дерево, изумилась: хоть на дворе стоял декабрь, это дерево было совершенно зеленым! И, приглядевшись, Маня увидела, что дерево было покрыто зелеными попугаями! Сотни попугаев сидели на каждой ветке и оглушительно кричали!

Мане стало весело: вот это да! Зимой попугаи! Откуда они здесь взялись?! Ответа на вопрос не было, но Маня вдруг поняла, что если зимой в Германии на дереве сидят попугаи, то и в самом деле нет ничего невозможного.

Она осторожно открыла свою сумочку и вытащила оттуда тряпичную Пеппи. Пеппи делала вид, что она игрушка и совершенно не умеет разговаривать, но Маня точно знала, что Пеппи от этой истории с немецкими зимними попугаями в полном восторге!

И Маня вдруг поняла, что у нее совсем нет настроения бродить по городу. Напротив, ей нужно куда-то пойти и что-то такое сделать. Что-то такое, чего она еще никогда не делала! Что-то дерзкое!

Но для начала она решила, что нужно выпить чего-нибудь. Просто так было легче придумать, что бы ей такого сделать. Чтобы расслабиться и стать немного сумасшедшей. Как Пеппи.

Маня вернулась на Кёнигсаллее. Пробежав глазами по вывескам, она выбрала бар, в окнах которого мерцал уютный свет и манил посетителей внутрь. К тому же на ней была яркая юбка, красивое пальто и сапоги на высоченных каблуках. Это был самый подходящий наряд, для того чтобы сегодня стать легкомысленной посетительницей лучшего бара этого города. На вывеске значилось название «Papagei».

Догадавшись, что это слово означает «попугай», Маня улыбнулась и вошла в бар. Она огляделась и, преисполнившись восторгом от того, как она свободна сегодня от всех и вся, заказала виски со льдом.

Маня сделала глоток и поняла, что этот виски – редкая гадость. Все-таки она так и не научилась пить, да и хорошо помнила историю, когда она напилась и потеряла сознание. Но виски в такой малой дозе подействовал хорошо: по телу Мани разлилось приятное тепло.

Она огляделась по сторонам. Там и тут сидели хорошо одетые люди и вполголоса говорили по-немецки. На этом языке Маня, конечно, не говорила, но даже это непонимание действовало на нее вполне умиротворяюще. Более того, она заметила, что она здесь, в этом баре, была самой привлекательной женщиной. Немки, которые сидели здесь, все до одной выглядели вполне аристократично, но при этом скромно и всем своим видом показывали, что их не интересует ни мужское, ни вообще чье-либо внимание. По этой причине спутники этих дам хоть и делали вид, что ничего такого не произошло, все, как один, заерзали на своих стульях и то и дело посматривали на Маню, а некоторые из них даже плотоядно улыбались. Так что вечер начался вполне приятно.

И вдруг кое-что произошло: Маня услышала, как в баре раздался то ли шелест, то ли восторженный шепот. Маня оторвала взгляд от своего виски и увидела, что в бар вошел невысокий мужчина атлетического сложения. На нем были темно-синие джинсы, расстегнутая короткая куртка, из-под которой была видна белая рубашка поло; каштановые волосы, немного волнистые и зачесанные назад.

Его вход не остался незамеченным. Почему-то каждый человек, сидевший в том баре, как-то отреагировал на него. Женщины – улыбкой и восторженным шепотом, мужчины – еле заметным движением брови, в котором читалась зависть. Официантки вообще сияли, глядя на него, и радостно щебетали между собой о его приходе.

Мужчина оглядел бар, потом еще раз и после этого пристально посмотрел на Маню. От его взгляда по Маниной коже словно скользнул ветерок. Хотя… сначала Мане показалось, что в мужчине не было ничего особенного. Хотя нет… Его взгляд. В его взгляде читалось… читалось… нет, ничего Маня не могла там прочитать: в ее голове уже гулял виски.

Бармен заметил мужчину издалека и радостно замахал ему, многозначительно улыбаясь. Затем бармен театрально раскланялся и с театральным же старанием протер стойку, широким жестом приглашая этого гостя сесть за барную стойку, как если бы это было его обычное, привычное место. Но вошедший всё еще смотрел на Маню, немного помедлив… сел рядом с ней за ее столик, хотя вокруг было полно свободных мест.

Маня сразу же ощутила мощную энергию, исходившую от мужчины. Эта энергия меняла пространство вокруг него – Мане это не показалось, потому что воздух в баре моментально стал горячим.

Маня вдруг поймала себя на том, что она сидела рядом с ним и вдыхала запах его тела, запах его рубашки, ощущала его силу, и мысли ее лихорадочно скакали.

Пока Маня переживала его присутствие, мужчина как ни в чем не бывало вытащил откуда-то небольшую книгу, на старой, потертой обложке которой было написано: Гёте, «Фауст».

«Ничего себе заявочка!» – подумала она.

Мужчина же знаком подозвал официантку, тоже заказал виски и только после этого, чуть насмешливо глядя на Маню, что-то спросил у нее по-немецки.

Маня слабым шепотом по-английски сказала, чтобы мужчина повторил то, что он только что сказал.

Мужчина улыбнулся и сказал уже по-английски:

– Можно сесть с вами?

– Вы уже сидите, – ответила ему Маня.

– Вы такая гибкая! – мужчина сказал это и прищелкнул языком.

– Да? – удивилась Маня.

– Вы гениально извернулись, чтобы посмотреть, что написано на обложке моей книги, – улыбнулся мужчина и добавил: – Ваш акцент может свести с ума.

Маня широко раскрыла глаза и почувствовала желание впиться губами в его губы.

– Откуда вы? – продолжал мужчина.

– Э-э-э-э, – ответила Маня, которая уже была не в состоянии одновременно чувствовать вожделение и говорить на иностранном языке.

– Прекрасно! – шепнул он Мане на ухо. – Когда вам не хватит ни английских слов, ни слов родного языка, мы перейдем на язык тела.

Манино тело уже было похоже на электростанцию: от его тихого шепота в каждой клетке ее тела чувствовалась вибрация.

– А когда, по-вашему, мне начнет не хватать ни английских слов, ни слов родного языка? – спросила Маня, поняв, что началась какая-то захватывающая и опасная игра.

– Когда? – Мужчина сделал вид, что он задумался, а потом вместо ответа улыбнулся совершенно одуряющей, ослепительной улыбкой.

И тут же он тронул Манину руку чуть выше запястья, чуть отодвинув вверх рукав ее блузки. Точнее, даже не тронул, а чуть-чуть, очень мягко сжал. Как в булочной слегка сжимают хлеб, чтобы почувствовать, свежий ли он.

– Какая нежная кожа… – тихо прошептал он, зажмуриваясь, но тут же открыл глаза и посмотрел на Манину реакцию. – Так как тебя зовут, иностранка?

– Ма… – Маня произнесла первый слог, не понимая, как по-английски в данной ситуации должно звучать ее имя.

– Китайское имя? Или ты забыла, как тебя зовут?

– Мария, – ответила Маня и улыбнулась.

– Мария… – вкусно произнес мужчина, потом выпил залпом свой виски… и погрузился в чтение своей книги.

Прочитав несколько страниц, мужчина оторвался от книги, попросил у официантки еще виски, а потом тихо сказал Мане:

– Меня зовут Фрэнк.

– А почему все эти люди так живо реагируют на вас? – спросила Маня, не в силах сдержать любопытство.

Фрэнк огляделся, два раза наивно моргнул и пожал плечами:

– Не знаю… Так бывает… Приходишь куда-то, а на тебя смотрят и реагируют… Разве с вами так не бывало?

– Не бывало, – ответила Маня, видя, как окружающие смотрят с интересом и на нее тоже.

Мужчина продолжил читать. А Маня – сидеть рядом и чувствовать все возрастающее желание.

Маня подвинулась к мужчине поближе – так, чтобы своим телом ощущать его тело. Мужчина никак не отреагировал, по-прежнему читая своего «Фауста».

Некоторое время они так и сидели. Маня время от времени крошечными глотками допивала виски и смотрела на бармена-латиноамериканца, а мужчина, сидевший рядом, цедил свой второй виски и читал книгу. А через какое-то время он снова тронул ее руку. После он взял ее ладонь в свою руку и посмотрел на Маню своими голубыми глазами. И Маня внезапно почувствовала жар внизу живота. Жар нарастал, и его языки лизали уже ее ноги, грудь, лицо. Ее щеки, которые были розовыми от прогулки, и от виски, и от сидения рядом с этим незнакомым Фрэнком, моментально стали ярко-пунцовыми.

Фрэнк еще некоторое время наслаждался тем эффектом, который он произвел на Маню, а потом шепнул ей на ухо:

– Пойдем в туалет. Сначала ты, потом – я.

Маня изумилась и громко сказала:

– Ну уж нет!

Фрэнк хохотнул, закрыл книгу, встал, театрально поклонился Мане и сказал ей шепотом:

– До свидания! Но, мне кажется, мы еще встретимся.

* * *

– Кто это был? – спросила Маня у бармена, когда Фрэнк покинул бар.

Тот хитро прищурился и ответил:

– Неужели не поняла? – бармен продолжал заниматься своими делами.

– Нет…

– Ты иностранка, не знаешь. А наши дамы, кстати, очень даже падки на него, он актер и режиссер, – сказав это, бармен развернулся и ушел в подсобку, не желая дальше поддерживать разговор.

Маня вышла на улицу.

Было темно. На небе кое-где поблескивали то ли звезды, то ли летящие во все концы света самолеты. Она пошла не спеша по Кёнигсаллее, потом повернула направо, потом еще куда-то – и неожиданно вышла на площадь. Вдруг она почувствовала, что на ее плечо легла чья-то рука.

Маня резко обернулась и… увидела того самого актера Фрэнка.

– Я вернулся за тобой. Я тут живу недалеко.

– Вернулся за мной, – хмыкнула Маня. – А если я не пойду?

– Но ты ведь пойдешь, – утвердительно сказал он.

И Маня в самом деле пошла: ей вдруг стало очень интересно, что же сегодня будет дальше.

– Фрэнк – это твое настоящее имя? – спросила Маня.

Он достал из кармана какое-то удостоверение, кажется автомобильные права. Там и правда стояло имя Фрэнк.

Они пришли в просторную светлую квартиру-студию, с окном во всю стену и с видом на реку Дюссель.

Он нажал сенсорную кнопку на стене, и рядом с ними, как летающая тарелка, откуда ни возьмись приземлилась большая кровать. Он показал ей знаком: ложись.

Но Маня отрицательно покачала головой и села на кровати, опершись спиной о стену. Он вышел на минуту из комнаты. И через минуту вернулся с сигаретой в руках. Сладко затянулся и прищурился.

Она смотрела на Фрэнка.

– У тебя сильный акцент, – сказал Фрэнк.

– Потому что я из…

– Не надо подробностей. Это не важно. Я просто так спросил, – сказал Фрэнк и через голову стянул рубашку. Сел рядом с Маней и погладил ее ладонью по щеке.

– Нежная кожа. Мне она понравилась, когда мы были в баре.

От него исходила опасность, но вместе с тем было ощущение, что он много знает, много чувствует, много пережил и, главное, умеет обращаться с женщинами, то есть с Маней.

Он отложил сигарету, притянул Маню к себе и хрипло сказал:

– Я очень хочу тебя…

* * *

Утром он проснулся первым и сварил Мане кофе. Ей понравилось, что это не было одолжением с его стороны или чем-то таким, чем он хотел ее удивить. Он просто принес чашку черного кофе и еще одну чашку с молоком:

– Я не знал, какой кофе ты любишь, и потому просто принес молока, – пояснил он в ответ на ее улыбку. – Ты русская, – сказал он.

– Да, – ответила Маня, подливая молоко в кофе.

– А я и не спрашивал, – уточнил он, – я утверждаю, потому что, пока ты спала, я заглянул в твою сумку и увидел это на обложке твоего паспорта.

«Что за черт!» – подумала про себя Маня.

Учитывая характеристику, данную ему барменом вчера, он мог не только проверить мой паспорт, но подсчитать мои деньги или подкинуть мне что-нибудь.

– В кошелек я не залезал, не бойся, – кротко пояснил ее новоявленный любовник.

– А зачем ты рылся в моих документах? – спросила Маня, едва сдерживая улыбку, которая лезла на лицо совершенно против ее желания.

– Для гармонии, ты ведь тоже рассматривала вчера мой документ, чтобы проверить, действительно ли меня зовут Фрэнк, – улыбнулся Фрэнк.

Маня допила кофе, оделась и теперь совершенно не знала, что делать. С одной стороны, надо было идти в гостиницу и, наверное, звонить домой, а с другой стороны, на часах было только восемь утра, и если Фрэнк никуда не торопится, то они могли бы еще…

Фрэнк совершенно не собирался помогать ей в ее сомнениях: он сидел и смотрел на Маню, улыбаясь своей волшебной улыбкой, которая чем дальше, тем больше лишала ее здравомыслия и самообладания. Но все же, немного опомнившись, Маня решительно встала и направилась в ванную – причесаться, почистить зубы, да и вообще позволить жизни течь так, как ей заблагорассудится.

Жизнь так и поступила. Маня привела себя в порядок и была готова выходить. Она бросила взгляд на Фрэнка, который, все так же улыбаясь, сидел на стуле возле окна.

– Пока, – сказала Маня, надеясь, что Фрэнк остановит ее и не позволит ей уйти и продолжать думать о своей печальной жизни.

– Пока, – снова улыбнулся Фрэнк.

Она спустилась на лифте и, выходя из подъезда, захотела остервенело хлопнуть входной дверью, но у нее не получилось, так как это был хороший чистый немецкий подъезд с аккуратной совершенной дверью, оснащенной немецким дисциплинированным доводчиком.

Но когда она вышла на улицу и сделала несколько шагов, то почувствовала, что у нее на душе зачирикали жизнерадостные воробушки. Утро было солнечным, небо голубым, к тому же у Мани оставались целые сутки до отъезда, которые можно было провести как угодно. И она отправилась куда глаза глядят.

Но когда Маня побродила несколько часов, наслаждаясь свободой и полным отсутствием мыслей, флер ночи в ее воспоминаниях рассеялся, и Маня похолодела от чувств вины и стыда, которые охватили ее: что же она наделала! Она ушла с первым встречным! Да еще и бессовестно насладилась этим! У нее вдруг почему-то шевельнулась злость к тряпичной Пеппи, которая по-прежнему лежала в ее сумке.

Она потянула руку в сумку, чтобы вытащить Пеппи и посмотреть ей в глаза, но тут, в эту же секунду, зазвонил телефон.

На экране значилось имя «Саша».

– Боже мой, Саша! – воскликнула Маня, удивив своим возгласом пару встречных немцев: она не только не предупредила его о своем отъезде, но и вообще забыла о его существовании.

Она сбросила его звонок и сразу увидела, что он ей уже прислал несколько десятков истеричных сообщение, вроде: «Где ты?», «Что случилось?» и «Почему ты игнорируешь меня?».

Маня моментально чудовищно разозлилась: да кто он вообще такой?! Что он себе возомнил?! И, не думая ни одной секунды, она написала ему ужасное, злое сообщение, в котором предложила ему убираться из ее жизни раз и навсегда.

Отправив это сообщение, она почувствовала почти садистское наслаждение: сейчас она чувствовала себя совершенно в непонятной ситуации. С одной стороны, она вовсю насладилась своей свободой, а с другой стороны, чувствовала себя жертвой, загнанной обстоятельствами в угол. С одной стороны муж, который признался, что у него есть другая женщина. С другой стороны этот жалкий Саша, который канючит, выпрашивая у Мани любовь и совместное будущее! При этом Маня совершенно не понимала, что ей делать.

Саша на ее сообщение не ответил, и Маня с еще большим наслаждением представила, как он мучается, льет слезы и шмыгает своим вечно мокрым носом: от вида его мокрого носа у Мани сразу портилось настроение, поэтому ей всегда, когда Саша канючил, хотелось его ударить. Теперь она почти улыбалась, осознавая удовольствие от того, что не только ей судьба наносит удары, но и она, Маня, может кого-нибудь сокрушить. Если уж ей не удавалось никак изменить свою судьбу, как это удалось, например, Варе, то она, по крайней мере, сейчас смогла повлиять на ход чужой судьбы, пусть и таким жестоким образом.

Осознав свою жестокость, Маня вдруг неожиданно для себя распрямила спину и пошла дальше по улице с осознанием своей правоты. Настроение ее стало боевым: стыд и вина улетучились, и она начала раздумывать, как провести следующие сутки.

Проходя мимо огромного книжного магазина, она увидела в его витринах изображение валькирии и невольно улыбнулась, вспомнив, что где-то читала о том, что валькирия подбирает с поля боя убитых бойцов, но не всех, а особенно храбрых, чтобы там, в своих небесных чертогах, предаваться с ними любви.

В мыслях у нее даже мелькнула одна ужасная вещь: если он там сейчас решил покончить с собой, то от этого будет легче. Более того, будь она валькирией, она ни за что не забрала бы его тело с собой на небеса.

Подумав все это, Маня моментально ужаснулась, потому что она на долю секунды увидела себя со стороны – жестокую, хладнокровную, мстительную и какую-то такую еще, чему просто нет названия. И это так отличалось от того, какой она ощущала себя в обычной жизни: милой, покорной, покладистой, терпеливой, по-детски наивной.

От этой мысли у нее мороз пошел по коже. Это открытие нельзя было назвать приятным. Более того, от этого открытия уже нельзя было спрятаться или отмахнуться. Как хорошо, что она сейчас находилась в другой стране, что ощущалось, как будто она на другой планете!

Она свернула в первый переулок и случайно вышла на берег широкой реки, быстрое и мощное течение которой заворожило Маню и заставило ее остановиться, чтобы представить себя лодкой, которую река несет куда глаза глядят. Она даже подумала: как хорошо было бы сейчас, если бы она прыгнула туда, в эту реку, и ее унесло бы далеко-далеко и не пришлось бы думать и решать…

При этом она поймала себя на мысли, что она, мать, вот уже больше суток не вспоминала о своих детях. Здравый смысл подсказывал ей, что нужно позвонить Максиму, спросить, как Марик и Лева. Но мысль о том, что она может услышать голос мужа, была ей отвратительна. Буквально вчера и этой ночью ее хотел мужчина, который только что встретил ее, и ее несло в потоке страсти и бешеного желания. А голос Максима вернет ее в это ненавистное ей состояние без пяти минут брошенной жены. Так что она позвонит ему, но не сейчас, а когда-нибудь потом. Завтра, например, или вообще: она ведь здесь буквально ненадолго, она скоро вернется домой, и в этом звонке просто нет необходимости.

Эта идея принесла ей облегчение, и она продолжала стоять на берегу быстрого Рейна и смотреть, как мимо нее проплывают лодки, прогулочные кораблики, как высоко в небе летят самолеты, и чувствовать каждой клеткой свободу, в которой она вдруг оказалась.

А погода в тот день стояла прекрасная, даже было невозможно поверить в то, что на дворе декабрь. Небо было голубым, грело ласковое солнце, дул приятный ветерок. И о том, что приближалось Рождество, можно было понять только по людям, снующим туда-сюда с подарочными коробками, елками и еще чем-то веселым и разноцветным, да по разноцветным гирляндам, которые мерцали на затейливо подстриженных деревьях.

Маня глубоко вздохнула и, не думая ни о чем, зашагала по длинной набережной Рейна, решив, что сегодняшний день еще только-только начинается, а то, как он закончится, это его личное дело; и ее это сейчас не касается.

* * *

День Маня провела превосходно. Она гуляла до самого вечера: обошла весь центр Дюссельдорфа, купила детям игрушки в большом детском магазине, потолкалась на рождественской ярмарке, попробовав глинтвейна, жареного сладкого миндаля и штоллена, забежала в отель, чтобы переодеться, потом она покаталась на колесе обозрения и, снова стоя на Ратушной площади, задумалась о том, что делать дальше.

На улицах давно стемнело, тротуары заливал свет фонарей, группы проходящих мимо людей были одеты ярче, чем днем. Тут и там возле баров и ресторанов столики были выставлены на улицу, за ними сидели огромные компании, которые, попивая что-нибудь из бокалов, вместе распевали песни. В общем, город захватила атмосфера приятной расслабленности, которая передалась и Мане.

Она невольно вспомнила Фрэнка и их вчерашний вечер и ночь. Ей стало жаль, что они вместе были так недолго. Но тут она услышала рядом русскую речь: две девушки, говорившие по-русски, с огромными яркими пакетами, явно только что закончившие шопинг, прошли мимо Мани, и Маня услышала, как они обменялись репликами, явно бывшими частью их сокровенного разговора:

– Ну и что, что не звонит! – громко проговорила одна девушка. – А ты возьми и сама позвони.

– Нет, мне неловко! – жарко возразила ей другая.

Первая девушка остановилась и четко произнесла по слогам:

– По-зво-ни!

Они пошли дальше, а Маня поняла, что это знак. У нее, конечно, не было его номера, чтобы позвонить ему, и она тем более не собиралась идти к нему домой, хотя хорошо запомнила, где Фрэнк живет, но в одну секунду решила, что она пойдет в тот же бар, где они с Фрэнком встретились вчера.

Но тут же испугалась своего решения. Она вынула из сумочки тряпичную Пеппи и шепотом спросила ее: «Ну, и что мне делать?»

Пеппи как будто подмигнула ей своим вышитым глазом, что, по мнению Мани, означало: «Конечно, иди! И будь что будет».

«Спасибо!» – радостно сказала Маня и, недолго думая, рванула в бар, на улицу KÖ, как, по словам Фрэнка, местные называли эту главную развеселую магистраль города.

Маня вошла в бар и уселась туда же, где она сидела с Фрэнком вчера. Она заказала себе бокал белого вина и принялась ждать. Бармен сегодня был другой, официантки тоже были другими, и никто Маню, к счастью, не узнал. Она рассматривала людей, потом заказала еще один бокал вина, потом снова рассматривала людей. Так прошло около двух часов, но Фрэнк так и не появился.

«Какая же я дура, – ругала себя Маня, – ну кто мне сказал, что он придет сюда?»

Она для верности посидела еще немного, но после, не дождавшись, медленно побрела в отель. Ей уже не хотелось никуда идти да и настроение было потеряно. Назавтра Маня должна была лететь домой, так что она решила собрать чемодан, а потом лечь спать.

Она подошла к администратору, чтобы взять ключ, а тот вместе с ключом передал ей записку.

Маня, волнуясь, развернула этот листок бумаги. Там по-английски было написано: «Приходи ко мне сегодня в 22.00. Фрэнк». Ниже значился адрес.

Изумленная Маня, не помня себя, добрела до своей комнаты и села на кровать. Она прекрасно помнила, что не говорила, в каком отеле остановилась. К тому же Фрэнк ее об этом не спрашивал. Но через пять минут на смену изумлению пришла радость: как бы там ни было, жизнь продолжается. Она снова вынула Пеппи из сумки и почему-то поцеловала ее в тряпичный лоб.

«А что, если не идти? – вдруг подумалось ей. – Ну в самом деле, зачем мне идти к нему? Завтра – самолет. Знакомство с ним вряд ли продолжится. И к утру я буду погано себя чувствовать из-за того, что за всего лишь сутки превратилась в какую-то… девку».

Маня хотела употребить слово покрепче, но не смогла, потому что даже в голове это звучало чудовищно. Так что же ей было делать? С Сашей было покончено. Муж уже больше был похож на бывшего мужа.

Маня еще раз взяла в руки записку, написанную Фрэнком. Она ее зачем-то понюхала и посмотрела сквозь нее на свет. Потом еще раз встала и сделала быстрый, нервный круг по комнате.

В ту же секунду ее мобильник звякнул – пришло сообщение. Маня сначала решила, что от Саши: скорее всего, подумалось ей, сейчас будет канючить и выяснять отношения.

Но сообщение пришло от мужа: «Маша, если хочешь, можешь остаться и дольше. Два дня – это совсем мало. Дети в порядке. Деньги я пришлю».

«Как он благороден!» – охнула Маня вслух, но тут же хмыкнула: у него другая, и ему просто хочется побыть с ней наедине.

Тут же пришло второе сообщение. Маня решила было, что оно тоже от Максима. Но это сообщение было от Саши. Маня нажала на кнопку, и на экране появилось: «Чертова бессердечная шлюха! Прощай!»

Мане стало страшно. Она вдруг представила себе, что, когда она вернется домой, Саша найдет ее и зарежет. Или застрелит. Ей стало холодно и совсем не по себе, здесь, в чужой комнате, в чужом городе, в чужой стране.

Она схватила телефон и судорожно набрала номер Максима. От его необычного, неожиданно теплого «алло!» ей стало спокойнее.

– Максим, как дети?! – выпалила Маня. – Ты дома?

Максим был дома, что было несвойственно ему. Обычно в это время он был на работе и возвращался домой далеко за полночь, если вообще возвращался.

– Да, Маша, все в порядке, не волнуйся, дети со мной.

– Дай мне их к телефону, – попросила Маня.

– Мамочка, мы тебя любим! – веселым хором закричали Марик и Лева.

– И я вас люблю, – ответила Маня, улыбаясь, – очень люблю.

– Маша, тебе нужно еще побыть там? – спросил Максим. – Ты скажи, если нужно. Я возьму тебе билет на другое число.

– Да! – внезапно для себя сказала Маня. – Я… я… хотела побыть здесь еще. Здесь скоро Рождество. Так красиво. И я купила вам подарки…

– Хорошо, – прервал ее Максим. – Тогда позвони мне, когда будешь готова ехать домой.

– Да, хорошо, – сказала Маня и, не раздумывая ни секунды, быстро оделась и отправилась к Фрэнку: судьба сегодня была к ней добра.

Ровно в двадцать два часа Маня была у двери Фрэнка, она нажала кнопку с его именем, и дверь открылась.

Маня вошла в квартиру и сразу попала в объятия Фрэнка. Он поцеловал ее в обе щеки и сказал запросто:

– Знаешь, я понял сегодня, что скучаю по тебе. Хотя такое со мной бывает редко. Все-таки я уже не юный и не восторженный. Но еще я знаю, что и ты скучала по мне. Поэтому я послал тебе эту записку.

– Подожди, – сказала Маня, – почему ты решил, что я скучала по тебе?

– Потому что я попросил бармена позвонить мне, если он увидит тебя в баре. Бармен тебя видел и позвонил мне. А я отправил в отель записку, чтобы ее передали тебе.

– Подожди! – изумилась Маня. – А если я была в баре просто для того, чтобы выпить, а не для того, чтобы вспоминать тебя? И к тому же бармен сегодня был не тот, что вчера.

– Я предпочитаю думать, что для того, чтобы вспоминать меня, – улыбнулся Фрэнк.

– Хорошо, – растерянно кивнула Маня, – а как ты узнал, где я живу? Я ведь не говорила тебе!

– Не говорила, – снова улыбнулся Фрэнк, – но когда в прошлый раз я залез в твою сумочку, я нашел визитку твоего отеля. Только и всего.

Маня растерянно кивнула.

– Ты голодна? – спросил Фрэнк, помогая снять Мане пальто, которое до сих пор было на ней.

– Нет, – ответила Маня.

– Жаль, – ответил Фрэнк, – ты такая худенькая, что тебя пора подкормить. А я приготовил рыбу. Дорадо. Хочешь попробовать?

Маня улыбнулась и жалобно проговорила:

– Давай позже.

– Тогда вина? – спросил Фрэнк.

Маня кивнула и прошла в комнату.

– Можно выйти на балкон? – спросила Маня, пригубив глоток приятного рислинга.

– Конечно, – ответил Фрэнк и открыл дверь, ведущую на огромный балкон, скорее похожий на террасу.

На балконе стояли два кресла, диван и столик, сплетенные из ротанга.

– Я люблю сидеть тут летом, – сказал Фрэнк. – Тут хорошо думается.

С балкона и в самом деле открывался чудесный вид на ночной город, на реку и на небо, усыпанное звездами.

Маня загляделась на этот вид и надолго замолчала, лишь изредка тихонько вздыхая.

– Мария, ты еще не успела войти, а уже стоишь на балконе и смотришь с нежным видом на город, – ласково проговорил Фрэнк. – Ты настоящий ангел. Кто ты, Мария? Неужели та самая Мария?

Мане никто раньше не говорил, что она похожа на ангела. Тем более в последнее время. И вообще, если она и была похожа на ту самую Марию, то на ту, которую в финале известного произведения закидали камнями… Но Фрэнк проговорил это так нежно, так просто, что Маня бросила думать обо всем, и по ее телу снова забегали мурашки.

– Я не ангел, – ответила она, – у меня сейчас трудное время. Я просто…

Но Фрэнк не дал ей договорить: он подошел к Мане, развернул ее к себе и крепко обнял.

Маня почувствовала его всем телом. Он был на голову выше ее, и он обнимал ее – сильный, горячий, полный желания.

Маня улыбнулась прямо в его грудь.

– Ты себе не представляешь, как это здорово – тебя обнимать! – сказал Фрэнк, чуть отстраняя Маню от себя и заглядывая ей в глаза, в которых стояла трогательная влажность.

– Я видела, что ты читаешь «Фауста». Это зачем? – спросила вдруг Маня, почувствовав нежность и доверие к Фрэнку.

– Это для работы, – улыбнулся Фрэнк.

– Ты актер? – спросила Маня, зная ответ.

– Да, но в основном режиссер, – ответил Фрэнк. – Хочу поставить «Фауста». То есть уже ставлю. В кино.

– Так вот почему тебя узнают люди, – догадалась Маня.

– Да. Я давно хотел снять что-то стоящее. Не все же только о кассе думать… Те, кому сейчас меньше тридцати, кажется, о «Фаусте» уже и не слышали. А жаль. Хорошая вещь. И, главное, современная… Хотя не будем о печальном. Но вот увидел тебя. Так что уже второй день, как я не могу думать о работе!

Мане было стыдно за то, что она никогда не читала «Фауста». Сначала она хотела спросить Фрэнка, о чем это, но боялась обнаружить свое невежество. Так что она решила переменить тему разговора, увидев хороший фотоаппарат, стоящий на полке:

– Я мечтаю, чтобы какой-нибудь мужчина, которому я нравлюсь, однажды сделал бы фотографию, на которой я сама себе понравилась бы.

Фрэнк почему-то сделал изумленные глаза и хотел Мане что-то сказать, но передумал. Он улыбнулся, поцеловал ее руку и сказал:

– Прекрасная дева хочет, чтобы кто-нибудь влюбился в ее портрет и потом спас ее? Это отличный вариант! Прямо сюжет «Волшебной флейты»! И вот удивительно, именно ее я и хотел посмотреть! Знаешь… А давай заляжем вот на эту шкуру и посмотрим оперу «Волшебная флейта»? У меня есть видео, в этом году эту оперу поставили в Ла Скала. Мне это нужно для работы, а тебе, похоже, это нужно для… для разнообразия. А потом, может быть, ты согласишься поесть. Хорошо?

Маня согласилась, хотя, честно говоря, не любила оперу. Она просто не понимала, о чем поют на сцене, даже когда по-русски. Но сейчас просмотр «Волшебной флейты» был бы великолепной гарантией того, что Фрэнк не будет говорить о «Фаусте». Ей показалось, что сейчас ее невежество было бы совсем некстати.

Они улеглись на ту же самую «космическую» кровать, на которой была расстелена мягкая белая шкура. Фрэнк включил пару небольших бра, которые наполнили комнату нежным светом; затем он зажег еще одну лампу, от которой по потолку и стенам разбежались тени в виде экзотических цветов; запустил видео на огромном телевизоре, висящем на стене, и действие началось.

Они и в самом деле начали смотреть оперу. Но уже через пять минут Фрэнк повернулся к Мане и начал гладить ее по лицу. Маня затрепетала и всем телом тоже повернулась к Фрэнку. Фрэнк нащупал пульт дистанционного управления и, сделав звук потише, принялся осыпать поцелуями Манино лицо: сначала лоб, потом глаза, потом он стал целовать щеки. Дыхание стало горячим, почти раскаленным. И он выдохнул с жаром:

– Разденься, – попросил он. – Разденься сама. Только медленно. Я хочу смотреть на тебя. Только… только начни с ног.

– С ног? – изумилась Маня, не понимая его желания.

– Да, да, милая, с ног, пожалуйста! Хотя подожди… подожди… Я сам… сам…

И, увидев, как удивлена Маня, он вдруг спросил шепотом:

– Разве никто еще не целовал эти прекрасные, нежные ноги?

Маня, по-прежнему удивленная, отрицательно покачала головой. Но, видя, как он распален, начала медленно стягивать со своих ног чулки, а Фрэнк начал осыпать поцелуями пальцы ее ног, подошвы, пятки, помогая Мане с чулками. Он целовал ее и без конца говорил: «Ты такая мягкая, такая нежная, такая женственная, у тебя такие восхитительные ножки, я схожу с ума», – добавляя время от времени по-немецки: «Майн Готт!»

Потом, оторвавшись от Маниных ног, он уложил ее на спину, взял что-то с тумбочки и прошептал ей:

– Я хочу доставить тебе много удовольствия сегодня.

Он капнул на ладонь из бутылочки, и по комнате разнесся густой аромат лавандового масла. Он погрел эти капли в руках и принялся гладить ладонями Манины ступни, потом икры, колени, бедра, а затем начал вытворять с Маней что-то такое, отчего она улетала на седьмое небо, не понимая уже, где она находится и что с ней происходит. Все, что он делал, он делал фантастически прекрасно и фантастически умело. Он был опытным любовником, который творил чудеса: то он был мягким и нежным, то властным и даже грубым. Он не торопился, доводя ее желание до какой-то запредельной степени. И только шептал ей:

– Не торопись, милая, не торопись.

Но было поздно не торопиться: Маню охватил никогда ранее не ведомый ей восторг от опыта, который она только что пережила, потому что она в полной мере почувствовала свою женскую власть над мужчиной! Над ТАКИМ мужчиной! Она почувствовала себя «плохой девочкой» в самом лучшем смысле этого слова. И хоть она уже почти ничего не соображала, она успела подумать, что Фрэнк гениален.

Фрэнк улыбнулся, в его глазах снова блеснул этот хитрый огонек, и он наконец овладел ею! И тут на Маню обрушилось блаженство невероятной силы: как салют, как фейерверк, как самое сладкое в мире забытье.

Мане показалось, что она потеряла ориентацию в пространстве. И через мгновение она и Фрэнк слились в одно горячее тело, забыв свои имена. Каждый из них стонал и что-то повторял на своем языке, и это было запредельное переживание, во время которого Фрэнк вдруг случайно лег на пульт дистанционного управления, и громкие финальные крики любовников совпали с оглушительным хеппи-эндом оперы, во время которого Тамино и Памина целовали друг друга. Так что их блаженство быстро перетекло в бешеный хохот, только усиливавшийся от того, что на этой видеозаписи публика в Ла Скала бешено аплодировала солистам и теперь словно еще и Мане и Фрэнку. И Фрэнк стонал уже от смеха и что-то пытался сказать Мане по-немецки, после чего он нащупал пульт, выключил оперу и, крепко обняв Маню, блаженно пропел:

– Ты лучшая женщина, ты настоящая женщина!!!

Маня улыбнулась в ответ, и они, обессиленные, затихли, лежа на его кровати.

– Ну, сейчас-то ты хочешь есть? – спросил Фрэнк Маню.

– Ужасно! – ответила она. – Неси свою рыбу!

– Нет, – ответил Фрэнк, – рыба уже давно умерла. Теперь тебе нужен кусок хорошего мяса. Я надеюсь, ты не вегетарианка?

В ответ Маня весело отрицательно помотала головой. Фрэнк набрал номер и заказал ужин.

После ужина они лежали рядом, и им было хорошо.

И, уже засыпая, Фрэнк шепнул Мане:

– Завтра я тебя отвезу в одно прекрасное место. Хотя… подожди, у тебя когда обратный самолет?

– Что такое самолет? – пробормотала Маня, которая постепенно проваливалась в сон и поэтому снова забыла и английский, и о том, как устроена мировая транспортная система.

– Самолет – это такая железная машина с крыльями, на которой ты прилетела сюда, – заметил Фрэнк.

Маня улыбнулась и ответила:

– Я потом куплю билет, потом…

– Хорошо, – ответил ей Фрэнк, не дослушав, и они оба провалились в глубокий сон. А Маня, засыпая, думала еще и о том, что Максим был не прав, говоря ей, что она совсем ничего не понимает в искусстве: от этой оперы Моцарта «Волшебная флейта» сегодня она была в полном восторге.

* * *

Наутро Маня проснулась от невероятно сладкого ощущения. Такого сладкого, что с этим ощущением было невозможно совладать: это Фрэнк целовал ее лицо, шею, грудь, живот, спускаясь все ниже. Маней снова овладело сильное желание, и она сделала движение, чтобы отдаться Фрэнку, но Фрэнк… внезапно вывернулся и вскочил с кровати.

Маня недоумевала, но Фрэнк смотрел на нее весело и властно:

– Послушай, девочка, не время сейчас разлеживаться на кровати. Я обещал вчера отвезти тебя в одно прекрасное место, и я намерен сдержать свое слово. Одевайся!

Она еще некоторое время непонимающе смотрела на него, а он бросил Мане ее одежду и еще раз властно и четко сказал:

– Одевайся!

– Послушай… Я хочу есть, и еще мне нужно заехать в мою гостиницу, чтобы взять кое-какие вещи… почистить зубы… И я не хочу целый день быть в том же платье, что и вчера… И…

Фрэнк наклонился к ней очень близко, взял ее подбородок двумя пальцами и, глядя ей прямо в глаза, тихо спросил:

– Тебе нравится, когда мужчина знает, что именно нужно женщине в данный момент?

– Да, – прошептала она, снова чувствуя, как новая волна желания накатила на нее, и ей стало почти больно.

– Тогда, милая, одевайся и следуй за мной, потому что нас уже ждут. Мы позавтракаем в одном милом месте.

* * *

Часом позже Фрэнк сел за руль своего «Мерседеса», Маня – рядом. Она благодаря мужу немного разбиралась в машинах и увидела, что авто Фрэнка могло бы быть поновее и подороже.

– А почему ты не купишь себе машину получше? – спросила Маня, чувствуя желание немного подразнить Фрэнка.

Фрэнк бросил странный взгляд на Маню:

– В Берлине у меня есть и поновее, и подороже.

– Почему в Берлине? – удивилась Маня.

– Потому что я там живу, – ответил Фрэнк, – и там же пускаю людям пыль в глаза хорошей одеждой и дорогим автопарком.

– А что ты тогда делаешь здесь?

– А здесь у меня маленькая квартира, куда приезжаю подумать и спокойно поработать.

– Поработать с женщинами? – уколола Фрэнка Маня.

– Послушай, – ответил Фрэнк, – что бы ты ни думала, то, что у нас с тобой тут происходит, бывает у меня не часто. С тобой – особый случай, я не мог перед тобой – такой невинной, – тут Фрэнк хохотнул, – устоять. Все-таки у меня возраст… возраст, когда иногда страшно, что ты уже всё… Так что машины здесь дорогие мне не нужны. Мне не на кого производить впечатление. Кстати! Ты мне понравилась еще и тем, что меня не узнала. Тебе понравился просто я.

– Ты женат? – осторожно спросила Маня.

– Конечно, женат, – ответил Фрэнк спокойно, – у меня трое детей. Так и ты замужем. Ты ведь даже не удосужилось снять с пальца кольцо. Так что я не думаю, что ты не знаешь, как это бывает.

Маня густо покраснела и замолчала. Она совсем не собиралась говорить с Фрэнком на эту тему, но ей сейчас меньше всего хотелось, чтобы он считал ее совсем уж легкомысленной.

– Послушай, у меня непростая ситуация в семье… Возможно, я вот-вот разведусь с мужем и…

– Перестань, – ответил ей Фрэнк, – мы все так говорим при случае… Уж таковы мы, людишки.

У Мани испортилось настроение. Совсем недавно у них с Фрэнком бушевали любовные страсти, а теперь она ехала в машине злая, голодная, невыспавшаяся с совершенно чужим, почти незнакомым ей человеком, который лепил ей в глаза совершенно ненужную ей правду, от которой она чувствовала себя ужасной женщиной и ни на что не годным человеком.

Тем временем они выехали из города, и теперь их машина неслась в неизвестном направлении, пока они не подъехали к маленькой пиццерии. Фрэнк въехал на парковку, запарковался и знаком показал Мане – мол, выходи. На пороге их встретил улыбчивый итальянец, который, узнав Фрэнка, бросился с ним обниматься.

Фрэнк представил Маню, и итальянец учтиво поклонился ей и позвал за собой в пиццерию. И всего через десять минут он принес им на стол великолепно пахнущую пиццу с пармской ветчиной и сыром и по чашке превосходного капучино. Сам он сидеть с ними не стал, хотя Фрэнк настоятельно его приглашал, но итальянец что-то сказал Фрэнку по-немецки – что-то о том, что не будет мешать ему и его даме.

Дама Фрэнка поначалу все еще была мрачной: только что состоявшийся с Фрэнком разговор ей совсем не нравился. После предыдущих двух дней она чувствовала что-то вроде похмелья, когда на смену веселью пришли будни; хотя буквально сегодня ночью и утром ей казалось, что по мановению волшебной палочки все ее проблемы растворились без следа в этом неожиданном, бешеном круговороте страсти.

Но когда они съели пиццу и выпили кофе, оба слегка смягчились.

– Знаешь, почему еще ты мне так нравишься? – заговорил Фрэнк. – Потому что ты умеешь отдаваться. Ты отдаешься полностью, до конца, как настоящая, НОРМАЛЬНАЯ, женщина, как очень давно никто так не отдавался мне. Все женщины чего-то от меня хотят. А ты нет. Понимаешь?

– Да, – прошептала Маня, хотя и не очень понимала, что он имел в виду. Скорее наоборот, Маня считала, что она не очень изобретательна в постели. Просто ей нравилась власть, которой Фрэнк обладал над ней. Ей нравился его жар, его руки, его губы; ей нравилось, как их тела сразу поняли и полюбили друг друга. А что она могла от него хотеть? Всего два дня назад она вообще о нем не знала.

Маня улыбнулась Фрэнку, немного раскаиваясь, что портит своим плохим настроением это утро, которое, может быть, последнее в их с Фрэнком истории. Она улетит в Москву, он уедет в свой Берлин…

– Кто этот итальянец? – спросила Маня, желая переменить тему разговора и направление своих мыслей.

– Это забавная история, – ответил Фрэнк, – однажды я встретил в Берлине итальянского парнишку, и он очень уж подходил мне для одной роли. Он был как раз то что нужно, я очень хотел его снять. Но тут я понял, что он наркоман. Не так, конечно, что его ситуация была совсем безвыходной, но он совершенно явно несся по направлению к пропасти, хотя я видел, что он тоже очень хочет завязать с этой гадостью и сняться в кино. Так что наши с ним желания совпали. И я тогда решил, что можно попробовать вытащить этого парня из зависимости и заодно снять его в моем фильме. И я отправил его в реабилитационный центр, а потом, когда он немного пришел в себя, снял его в своем фильме. Он в итоге не стал актером. Ему не понравилось. Такое бывает. Но зато он по-прежнему работает на съемочной площадке – делает то одно, то другое… Он женился, у него дети, и наркотики – в прошлом. А этот итальянец в пиццерии – его отец. И всякий раз, когда бываю в Дюссельдорфе, я заезжаю к этому доброму человеку, и он всегда мне рад. Всем хорошо, правда?

– Правда. – Маня, у которой в глазах стояли слезы, кивнула. – Послушай, Фрэнк. Я… я не знаю, как я теперь буду без тебя…

– Мария, милая, ты ведь спокойно жила без меня раньше, – сказал Фрэнк, погладив ее по щеке. – И потом, знаешь… Возможно, тебе понравилось заниматься со мной любовью… Но это только так говорят: «Заниматься любовью». То, что у нас с тобой, – это не любовь. И ты это знаешь.

Мане показалось, что этими словами он наотмашь ударил ее по щеке.

– Что же тогда любовь? – с горечью и упреком в голосе спросила Маня. – Что? Как ее заслужить? Где она?

– Любовь… я не знаю, что это. Если бы я только знал, я снял бы об этом самый гениальный на свете фильм… – ответил Фрэнк. – Скажи, у тебя ведь есть дети, так?

– Да, – вздохнула Маня, почувствовав вдруг острую тоску по детям, которых она, занятая собой, не видела уже несколько дней, – двое сыновей.

– Поезжай к ним, – с жаром сказал Фрэнк, – поезжай. Скоро ведь Рождество. Они ждут тебя, они хотят подарков! Поезжай! Нам с тобой на самом деле было очень хорошо, это правда! Но душу нельзя продать даже за очень хороший секс. Я это точно знаю… и скоро сниму об этом фильм… Езжай к детям… Нам пора ехать, милая Мария. Сегодня вечером я должен быть дома, в Берлине.

* * *

Деревенька, в которой стояла пиццерия, была совсем небольшой: пара десятков ухоженных хорошеньких домиков, каждый из которых был украшен рождественской иллюминацией. И чуть поодаль стояла небольшая ратуша, перед которой была маленькая площадь с рождественской елкой.

Они уже собирались уезжать, как вдруг увидели, что по двум улицам, ведшим к площади с разных концов этой деревеньки, едут навстречу друг другу на велосипедах два человека – парень и девушка.

Маня пригляделась: ей показалось, что они выглядели довольно странно. Как будто одежда была не из сегодняшнего дня, а откуда-то из прошлого. Как будто свою одежду они взяли из костюмерной, собираясь снимать фильм о довоенной поре. На девушке было теплое серое платье в черную полоску; на голове – берет, из-под которого были видны локоны. Молодой человек был одет в клетчатый пиджак и брюки галифе. Они, подъехав друг у другу, сошли с велосипедов и прислонили их к низкой ограде. Молодой человек вынул магнитофон из заплечного мешка и поставил его на землю. Затем включил музыку – танго, довоенное танго! Нежный женский голос что-то запел по-немецки. Молодой человек галантно подошел к девушке. Он нежно обнял ее; сладко поцеловал губы и… они начали танцевать танго на пустой площади.

– Пойдем посмотрим на них поближе, – шепнул Мане изумленный Фрэнк.

Они подошли к ним поближе. Маня смотрела на них, почти открыв рот, потому что это был не танец. Это была любовь, которая распускалась на их глазах волшебным цветком. Эта любовь, как маленький цветок, пробивалась через асфальт, через толщу времени и пространства и доверчиво показывала свое истинное лицо всего двум зрителям, которые изумленно стояли здесь и смотрели на них и не могли наглядеться.

Солнечный луч, пробившийся сквозь плотное облако, скользнул по всей ратушной площади, поцеловал обоих танцующих и остановился на Мане, осветив слезу на ее щеке, широко распахнутые глаза, золотистые волосы, нежно обрамлявшие ее лицо. И Фрэнк, который еще секунду назад не отрываясь смотрел на этих танцоров, возникших из ниоткуда, из пустоты, вдруг залюбовался Маней и, незаметно схватив из машины фотоаппарат, сделал Манин снимок. Он захватил в кадр не только ее нежный профиль и доверчиво распахнутые глаза, но и ратушу, и ратушную площадь, и танцующую пару.

Когда музыка смолкла, мужчина-танцор обнял свою партнершу, едва коснулся губами ее губ, положил магнитофон в свой заплечный мешок, и они разъехались в разные стороны на своих велосипедах.

Фрэнк подошел к Мане, изо всех сил обнял ее, а потом прошептал: «Нам пора».

На подъезде к Дюссельдорфу Маня спросила Фрэнка:

– Скажи, Фрэнк, а то прекрасное место, куда ты обещал меня отвезти, – была эта самая ратушная площадь и танго? Этот танец и был твоим сюрпризом для меня?

– В это нельзя поверить, – чуть помедлив, сказал Фрэнк, – я собирался отвезти тебя в один ресторан, где играют хороший джаз; но внезапно появились эти люди, начали танцевать… И мне показалось глупым ехать куда-то еще… после того, как Бог внезапно подарил нам это…

– Ты еще позвонишь мне когда-нибудь? – спросила Маня Фрэнка.

– Напиши мне свой адрес, – ответил Фрэнк.

Когда Маня оказалась у себя в отеле, она поняла, что больше ни минуты не хочет находиться здесь, в чужой стране, и, не откладывая, позвонила Максиму, который, к ее удивлению, снова оказался не на работе, а дома. Она попросила заказать ей билет на завтра и, расспросив его о детях, положила трубку.

Перед сном она положила себе на грудь тряпичную Пеппи и прошептала ей:

– Пеппи, как мне грустно! Если бы ты только знала, как бы я хотела хоть на секундочку увидеть Амина. Хоть на маленькую, крошечную секунду обнять его. Где он? Ты не знаешь, что он сейчас делает?

И, обнимая свою маленькую тряпичную игрушку, она горько заплакала. Но день был таким длинным и таким трудным, что через несколько минут она глубоко заснула и увидела сон: Пеппи тихонько дергала прядь ее волос. На кресле, стоявшем напротив кровати, сидел… Амин.

Маня вскочила на постели и вскрикнула:

– Амин! Миленький! Амин! Откуда ты здесь? Как ты узнал, что я здесь?

– Я все про тебя знаю, – улыбаясь, ответил Амин, – все до мельчайших деталей.

Его лицо освещал лунный свет, струившийся из окна. И хоть Маня понимала, как сильно она изменилась за прошедшие годы, Амин был все таким же, как в тот день, когда они виделись в последний раз. Его лицо было бледным, но глаза светились от любви и нежности к Мане.

– Подойди ко мне, ляг рядом со мной. Я так ждала тебя, – проговорила Маня, не веря своему счастью.

– Я не могу лечь с тобой в постель, – грустно ответил Амин, – мы ведь с тобой по-прежнему не женаты.

– Амин, ну перестань, ложись ко мне! У меня уже двое детей, и у тебя наверняка чего только уже не было.

Амин отрицательно покачал головой:

– Нет, закон есть закон. Но я по-прежнему люблю тебя. Я могу сидеть здесь, и ты будешь чувствовать весь жар моего сердца, как и раньше.

Сердце Мани наполнилось тоской. Она захотела сама броситься к нему, обнять его, но ощущала такую тяжесть во всем теле, что не могла даже пошевелиться. И, решив не бороться с этой небывалой силой, она осталась в постели.

– Ты так же прекрасна, моя Маша, – прошептал Амин. – Хотя по-прежнему не видишь своей красоты. – Он немного помолчал. – Знаешь, чем страсть отличается от любви?

– Нет, – покачала головой Маня.

– В порыве страсти люди закрывают глаза. Они хотят внутри себя проживать эту бурю чувств. Они хотят пережить внутри себя все удовольствия мира и не делиться ни с кем. В страсти человеку не нужен другой. Потому они закрывают глаза, чтобы не видеть никого… А любящий смотрит на того, кого он любит. Он хочет смотреть на своего любимого человека, он хочет рассмотреть его, он хочет поделиться с любимым теплом. Поэтому любящий смотрит не отрываясь. Главное – не он сам, а его любимый… Страсть – это всегда страдание… Испытывать страсть – все равно что есть сахар горстями, желая наесться, притом что от этого становится только хуже. А любовь – это хлеб. Даже маленький кусочек хлеба способен насытить человека, он может помочь человеку выжить.

Маня заплакала и начала вытирать руками слезы с глаз, и когда она снова взглянула на кресло, в кресле уже сидела ее мать.

– Мама! Что ты делаешь здесь?

– Я просто хотела убедиться, что ты в порядке, только и всего, – ответила Людмила, – и еще я хотела тебе сказать, что жалею, что Амина нет с тобой рядом. Ты прости меня, доченька!

Маня снова сделала попытку встать с постели, чтобы обнять мать и сказать ей, что всё в порядке, потому что Амин секунду назад был здесь, рядом с ней, но тело ее по-прежнему было сковано небывалой тяжестью.

Самое странное заключалось в том, что, пока Маня пыталась встать, мать исчезла. Но тут неожиданная радость накрыла Маню с головой, потому что Амин сейчас лежал рядом с ней в постели. Он, подперев голову рукой, смотрел с нежностью на свою любимую и гладил ее по волосам. Сейчас он ничего не говорил: он просто хотел насладиться тем, что его любимая женщина была так близко от него, что он чувствовал тепло ее тела. И от его тепла Маня вдруг сделалась легкой, почти невесомой, поэтому она вскочила с постели, и уже через секунду они танцевали с Амином танго. Они танцевали так умело, так страстно, так нежно, как будто делали это всю жизнь. А потом они полетели. Сначала – по комнате, потом вылетели в окно и заскользили по ночному небу. И Маня видела, как где-то там, на земле, стоит ее отец. Но выглядел он не так, как в том рекламном буклете университета. Он посреди огромной пустыни – тихий, задумчивый – с любовью смотрел на свою дочку, и Маня видела, как он был рад за нее; за то, что она наконец счастлива и теперь он может за нее не беспокоиться. А потом вдруг всё вмиг изменилось: всё исчезло, и Амин исчез, и Маня, летевшая по небу уже одна, увидела со стороны небывалую картину: отец, мать, Маня, Варя и даже Киря лежали все вместе в волчьем логове. Но они были не людьми: мать и отец были взрослыми волками, а они, дети, были волчатами. Они сосали материнское молоко, а отец лежал рядом и охранял их покой… И было это так… так…

Маня вскочила от того, что рыдания спазмом застряли в ее груди. Она в голос заплакала и… проснулась. За окном брезжил поздний декабрьский рассвет; Пеппи лежала рядом с ней, а на телефоне звенел будильник, возвещающий, что пора просыпаться и лететь домой.

Часть 5

Когда самолет, в котором летела Маня, приземлился в Москве и по громкой связи объявили, что пассажиры могут выходить, Маня осталась сидеть на своем месте. Ее словно пригвоздило к креслу: ей совсем не хотелось домой. Это даже было не нежелание, это был ужас, который сковал ее по рукам и ногам.

Салон был уже пустым, и к ней решительно направлялась стюардесса, чтобы выяснить, почему Маня продолжает сидеть на месте. О чем мечтала Маня, так это о том, чтобы самолет снова взлетел и унес ее куда угодно. Главное, чтобы он унес ее из этого города, где в одном из его домов, по ее ощущению, зарождался самый настоящий торнадо. И только мысль о детях, о маленьких Леве и Марике, по которым она соскучилась и которые теперь придавали смысл ее существованию, заставила ее справиться с отчаянием.

– Девушка, вы в порядке? – стюардесса обеспокоенно смотрела на Маню.

– Да, да, простите, – забормотала Маня и нехотя, продолжая ощущать чугунную тяжесть непослушных ног, выбралась в проход и вышла из самолета.

В зале прилетов ее ожидал их водитель, который взял у Мани чемодан, огромную сумку с подарками для детей и погрузил все это в машину. По дороге Маня молчала, а когда водитель заезжал во двор Маниного дома, он с сочувствием посмотрел на Маню.

Маня не заметила этого, потому что она очень устала и мечтала об одном: обнять детей и, дождавшись ночи, лечь спать.

Когда она вошла в гостиную, дети пулей выскочили к ней навстречу и повисли на Мане, визжа и наперебой рассказывая свои новости. Маня была счастлива от встречи с ними. Только через полчаса в гостиной появился Максим вместе с няней. Он знаком дал понять няне, чтобы она забрала детей в детскую.

Няня, почему-то с торжествующим видом, взяла протестующих детей за руки и силой вывела их из гостиной. Уже где-то там, в холле, дети дружно заревели, потому что совершенно не желали расставаться с мамой, которую они так долго не видели и которая только-только появилась дома.

– Привет, – рассеянно кивнула Маня Максиму.

Она хотела подойти к нему и поцеловать его в щеку, но у Максима был такой странный вид, что она почему-то не решилась это сделать.

– Маша, здравствуй, – каким-то официальным голосом сказал ей муж.

– Здравствуй, – вторила Маня мужу, – что случилось? Почему ты увел отсюда детей? Пусть бы играли рядом с нами…

– Маша, мне нужно с тобой серьезно поговорить, – сказал Максим небывало тихим и почти робким голосом.

– Что-то случилось? – забеспокоилась Маня. – И почему ты дома так рано? Ты стал меньше работать? Ты хочешь больше времени проводить дома? Ты об этом хотел со мной поговорить?

– Не торопись, – странно ответил муж. – Вроде и много чего произошло, но это всё связано с одной ситуацией, поэтому…

У Мани захватило дыхание: слишком жутко это звучало в устах обычно спокойного Максима.

– У меня так сложились рабочие обстоятельства, что я продал свою компанию… Ты сядь на диван, пожалуйста…

У Мани округлились глаза: Максим столько раз говорил ей, что компания – это его любимое детище и он никогда не продаст ее, а только будет стремиться к тому, чтобы улучшить ее, расширить, стать лидером…

– Да, я продал компанию, потому что получил хорошее предложение – стать партнером в другой крупной компании…

– Слава богу, – выдохнула Маня.

– Подожди, – остановил ее Максим, – я стану партнером в другой компании, которая… которая… находится на Дальнем Востоке.

– Где? – спросила ничего не понимающая Маня.

– На Тихом океане. Я уже подписал кое-какие документы, и завтра я лечу на встречу с партнерами во Владивосток.

– А мы? А дети? – прошептала изумленная новостями Маня.

– Понимаешь, Маша… Нас с тобой больше нет… Я вынужден подать заявление на развод.

Маня сжалась, как будто ее ударили. В ее глазах потемнело, ее тело как будто пронзило током…

– Как же это? – через силу выдохнула Маня.

– Мне казалось, что я придумал очередной удачный проект – наш с тобой брак… – сказал Максим, не глядя на Маню, – ты была преданной мне, такой невинной, робкой, нежной девочкой. Мне казалось, что я, сильно разочарованный в любви, найду спокойствие и уют в браке с тобой. Но я ошибался.

Маня закрыла лицо руками.

– Я знаю, я сам во всем виноват: я не смог забыть свою первую женщину. Как смешно звучит для такого человека, как я: «Не забыл свою первую женщину!» Даша была моей первой любовью. Она – дочь сослуживца моего отца. Мы с ней с детства знаем друг друга. И, как я понял некоторое время назад, я всегда любил только ее. Став взрослыми, мы даже жили вместе некоторое время и собирались пожениться, пока не поссорились. Очень поссорились. Причину тебе я называть не хочу. И в тот день, когда мы поссорились с Дашей, я встретил тебя. Я решил, что ты должна стать моей женой. Но после рождения наших с тобой детей я снова увидел ее и понял, что люблю ее, как и раньше… как и всегда ее любил… Я сопротивлялся чувству как мог… Но все же не устоял. Я взял ее на работу, когда ты родила мальчиков. А теперь мы с Дашей ждем нашу дочь.

Маня слушала его, окаменев.

– По этой причине я должен подать на развод и воссоединиться с моей второй женой… Я полностью беру на себя ответственность за сложившуюся ситуацию, – как робот, решивший проговорить то, что было записано в его памяти, продолжал Максим. – Поэтому я оставлю дом тебе. Я буду заботиться о тебе и о детях. Я вас не оставлю. Я скажу даже больше: если ты хочешь, ты можешь поехать с детьми на Дальний Восток. Я куплю вам отдельный дом и буду заботиться о вас. Но если ты решишь жить здесь, я не оставлю вас. Я ставлю только одно-единственное условие: ты найдешь себе работу и будешь работать. Деньги тебе на твои расходы я буду давать только в том случае, если ты будешь чем-то занята. Если ты однажды снова выйдешь замуж, то мы обсудим эту ситуацию отдельно. Но и в том случае я не оставлю детей. Если они будут жить с тобой здесь, я буду брать их к себе на каникулы и навещать, когда стану приезжать сюда… Пока всё… Прости меня…

Маня сидела, закрыв лицо руками.

Максим сделал движение, чтобы выйти из гостиной, потому что этот монолог дался ему тяжелей, чем он думал. Но, глянув на Маню, глухо сказал:

– Спасибо тебе за наших детей… Я уверен: они должны были появиться на свет именно у нас – у тебя и у меня. Прости меня, Маша… Я уезжаю сейчас… И больше жить в этом доме не буду. Адвокат заедет к тебе и всё сделает, что нужно. Прощай!

* * *

«Сутки – это очень долго. Это целых двадцать четыре часа. И час – это тоже много. В часе – шестьдесят минут. Минута – долго. Если смотреть на секундную стрелку, то она делает этот оборот по циферблату целую вечность, запинаясь на каждом своем микроскопическом шагу. Но когда ты одолеваешь сутки – эту Джомолунгму, этот Эверест, – то следом за ней встает другая Джомолунгма, другой Эверест. А потом – еще и еще гора… Эти горы времени складываются в огромные непроходимые массивы, и их невозможно преодолеть. А с каждым шагом все меньше кислорода, все меньше сил…»

Это без конца вертится в Маниной голове, как запись на магнитофоне, которую кто-то то и дело включает. Это Манина правда на сегодняшний день. На первое марта две тысячи шестого года. Правда, если лежать лицом вниз, то время от времени тебя забирает к себе целительный сон, это сладкое забытье. И время, когда ты спишь, – недолгое, нестрашное, – не грозит ничем. На счастье, Мане все время хочется спать. Легкий сон подкрадывается на цыпочках, обнимает ее своими теплыми руками, делает ее невесомой.

Бодрствование же требует титанических усилий. Даже пасмурное подмосковное утро, каких много в этом году, своим темным рассветом режет Мане глаза. Маня даже заменила шторы на черные, непроницаемые. И теперь она всегда может отсрочить рассвет. С такими шторами и таким умением легко уснуть в любую секунду, она могла бы сносно проводить дни.

Но вот дети… Они не дают спать. Они заполняют собой все пространство. Они кричат и смеются. Правда, они стали более задумчивыми и тихими, чем раньше. Наверное, повзрослели… И все же они задают бесконечное число вопросов, «мамкают» каждую секунду, вырывают Маню из состояния покоя.

Няньки у них больше нет: прежнюю няньку Максим, к счастью, забрал с собой на Дальний Восток, а новую Маня брать не хочет. Все-таки чужой человек… И к тому же она так ничем и не занялась. И Максим сдержал свое слово: пока она не устроилась на работу, он дает ей минимальные средства на жизнь. Конечно, Мане и детям хватает. Но без излишеств. Хотя что там говорить: Мане излишества не нужны. Ей просто нужно побольше спать. Так лучше.

Маня отказалась и от уборщицы, которая тоже ей была ни к чему: Маня закрыла почти все комнаты в своем доме. Законсервировала свое бывшее огромное пространство жизни.

Из персонала в доме остался только охранник, и то Мане кажется, что он больше следит за ней, чем за тем, чтобы в дом не влезли грабители. Хотя Максим, наверное, прав и сегодня нужно взять себя в руки и пролистать сайт с вакансиями… с этими чертовыми вакансиями. Но…

Максим, как всегда, прав. Нужно же чем-то заниматься… Хорошо… Она немного поспит еще и потом сядет за вакансии.

Маня легла, и ей вспомнилась ее жизнь в Петухове. Ей ведь ничего было не нужно. Они жили скромно. Как и все остальные.

Теперь же она привыкла жить по-другому. И эта привычка не отпускала ее, и угроза утраты материального благополучия ощущалась ею как постепенно наступающая на нее темнота, как когда-то, когда бабка выключала в доме свет и наступал кромешный мрак. С другой стороны, если хоть как-то преодолеть это желание постоянно спать, – это желание жить с закрытыми глазами и выключенными чувствами, – то можно найти занятие, в котором она смогла бы раствориться, забыться…

В прошлые выходные она гуляла по своему коттеджному поселку. Все, кто ее встречал на улице и кто приветливо кивал из своих окон, все делали сочувственные лица. Хотя… вряд ли ей, Мане, нужно было больше всех сочувствовать.

Вон в том огромном доме, где живут владелец одного огромного холдинга и его жена, там всё непросто: его любовница живет прямо в их доме, и все делают вид, что любовница – это его ассистентка. Его жена давно сидит на антидепрессантах, но зато в качестве платы за их ситуацию он покупает ей новую машину каждые два года. Она довольна и не раз говорила соседкам, что хоть она и лежала дважды в клинике неврозов, но не готова ставить вопрос ребром.

Хозяин следующего дома на их же улице (его приезжал строить один известный голландский архитектор) годами не появляется дома, работая в разных концах света, а его жена, которую он никогда не берет с собой, сходит с ума от одиночества.

И только хозяйка крайнего дома, хорошенькая блондиночка по имени Лика, вполне счастлива: ее пожилой муж, который был старше ее на пятьдесят лет, давно умер, оставив ей все. И теперь она наслаждается жизнью, принимая в гостях разных приятных мужчин, и всего лишь пару раз в год появляется на судебных заседаниях, на которых дети и внуки ее мужа пытаются отсудить себе наследство, доставшееся ей.

Эти прогулки немного отрезвляют Маню: выходит так, что вся человеческая жизнь – это одна длинная, непрекращающаяся ложь. И все с этим смирились. Главное – не говорить друг другу об этой лжи. Жены врут мужьям, мужья – женам, дети – родителям, родители – детям.

Размышляя так, она почти благодарна Максиму: по крайней мере, он с ней был честен. А любовь? Существует ли она? Вряд ли.

Ее любил Амин, и она любила его. Но его родители встали на их пути. Любовь! Да ее первым делом стремятся задушить, если желают близкому добра.

Максим не любил ее, она, Маня, была его бизнес-проектом, его Прекрасной леди, которая не оправдала его надежд. А надежды были на то, что в браке главное не чувство, а разум и расчет. И что в итоге? Максим, оказывается, всю жизнь любил другую. И он остался с другой. И Мане врал про разум и расчет.

Саша любил ее, а она его не любила. Он был так жалок в своем желании понравиться ей, что ей каждый раз было мерзко видеть его.

Фрэнк… Фрэнк… Как ни смешно, Фрэнк оказался самым честным человеком: он ей не врал. Разве врут женщине, которую подцепили в баре?

Хорошо все-таки, что у нее есть дети. Хотя бы с детьми в этой жизни все понятно: они требуют внимания, и ей ничего не остается, как это внимание им давать.

Ей приходится просыпаться и вставать. Открывать окна. Потом кормить их, разговаривать с ними, вести их на прогулку. Следить, чтобы, кувыркаясь с горок, они не покалечили себя. Правда, если они спрашивают ее о чем-то, она иногда не может ответить. Манины мысли разъезжаются, разлетаются в разные стороны. Хотя если совсем честно, то хоть со стороны и выглядит так, что мать гуляет с Левой и Мариком, на самом деле матери с ними почти никогда нет. То есть физически она с детьми, а внутри Маниной оболочки пусто: не только Манины мысли улетают, но и сама Маня. И она уже почти не может вернуть себя в свою оболочку.

«Ну и ничего! – все же иногда думает Маня, если ловит себя на том, что она улетела. – Нашей матери с нами тоже не было. Ничего…»

Маня ждет ночи, потому что ночью она может курить сколько ей хочется.

«Курить». Оказалось, что это такое сладкое, такое хорошее слово! Оно очень помогает ей! Потому что таблетки, которые ей насоветовала Валечка, не помогают. Кому могут помочь таблетки? Смешно! И книги, которые ей насоветовала Лиза, тоже не помогают. Книги! Маня и без книг прекрасно может заснуть. Ей бы проснуться…

Однажды Маня попыталась попросить помощи у матери – посидеть с детьми, как она делала еще какое-то время назад. Но мать отказалась – один раз, другой, третий…

Мать снова стала замкнутой и не хотела проводить время с Маней. Когда Маня рассталась с Максимом, мать как будто успокоилась и потеряла к Мане интерес.

Однажды ночью Мане даже пришло в голову, что мать больше волновалась о ней, когда Маня была замужем. Тогда мать опекала Маню, приезжала к ней, старалась быть рядом. А теперь, когда Маня осталась одна с двумя детьми, мать решила, что вот теперь у ее дочери все в порядке. Словно «в порядке» – это так, как это у них было в роду: одинокие женщины с детьми – из поколения в поколение.

В тот момент, когда это пришло в голову, она закурила сигарету и набрала номер матери.

Мать не спала и ответила на звонок.

– Да, Маша, – спокойно ответила мать. – Почему ты звонишь так поздно? Что-то случилось?

– Мама! – взволнованно воскликнула Маня, и мать услышала, как дочь сделала затяжку на том конце провода. – Мама, я сейчас неожиданно поняла, что ты считаешь нормальным то, что я осталась без мужа! Ты даже как будто рада!

Мать вздохнула: конечно, она всю жизнь ощущала свою вину перед детьми, и, конечно, она всегда была готова к тому, что Маня будет ее в чем-то упрекать. Но ведь она помешала браку Амина с Маней именно из-за любви к дочери. Никто не знает, что сейчас было бы с ее мятежной дочерью, если они с Амином были бы вместе!

– Маша, я не рада, конечно, – заметила мать, – но уж не хочешь ли ты сказать, что это я разрушила твой брак? Я ведь тебе ни разу не сказала ни слова против.

– Не сказала! – выкрикнула в сердцах Маня и сделала следующую затяжку. – Но ты перестала приезжать ко мне, чтобы помочь мне с детьми, и тебе как будто нравится эта ситуация, когда моя судьба стала похожей на твою.

– Не перегибай, – усмехнулась мать, – твои дети при тебе; тебе не приходится тяжело трудиться, чтобы прокормить себя и отправлять бóльшую часть денег в деревню.

Маня устало выдохнула:

– Мама, я существую сейчас на жалкие крохи… У меня нет няни, нет возможности водить детей в садик. Максим сказал, что будет давать мне деньги тогда, когда я устроюсь на работу…

– И правильно сделал, – заключила мать: сейчас поступок бывшего зятя ей даже очень нравился.

– Но, мам! – крикнула Маня в трубку. – Мама, что мне делать?!

– Найди работу, дочь, – устало сказала мать, – муж ведь тебе всё сказал. Найдешь работу – будут деньги; а будут деньги – так и повеселей станет. Пока, дочь, не засиживайся допоздна, отдыхай.

Мать положила трубку, огляделась и подумала: все же она была довольна своей жизнью. Она потерпела полный крах в любви и замужестве, но теперь дети были взрослыми, стояли на ногах, и она занималась тем, чем ей хотелось. Да и, честно говоря, с течением времени мужчины ей и в самом деле казались источником проблем и беспокойства. Так что ей было хорошо. Да и у Мани все было хорошо. Хоть она еще этого не поняла. Но у Мани впереди много времени. Еще поймет.

* * *

Жизнь в Петухове била ключом. Баба Капа была очень довольна тем, что рядом с ней, в соседних домах, жили Варя и Киря. У Кири была молодая жена Марина – работящая и тихая девушка. Днем они оба работали, а по вечерам дружно занимались домашним хозяйством. Марине всё было в радость. Марина устроилась воспитательницей в петуховском детском саду. Детей там было не очень много, так что работа была спокойной. Петуховские дети и их родители сразу полюбили Марину.

Варя тоже уже не была одна. Тот самый петуховский прораб Сергей, который некоторое время назад просто так заходил к Варе время от времени, чтобы помочь новой молодой учительнице с хозяйственными заботами, в какой-то момент перестал от Вари уходить. Не то чтобы они договаривались с ним, что теперь станут жить вместе. Нет! Он просто однажды, после чая с пряниками, сказал Варе: «Вы, как хотите, Варвара Борисовна, но я от вас уходить не хочу!»

Варя удивилась. Нельзя сказать, что она не понимала, что сильно нравится прорабу Сергею, но представить себе роман с прорабом она никак не могла. Более того, она порой даже жалела о своем решении вернуться в Петухово и даже иногда вспоминала об испанце и, страшно сказать, однажды чуть не написала ему письмо… Она почти решила, что отныне будет одинокой сельской учительницей, которая живет своей работой. Каждый день она была занята в школе, а еще занималась школьным биологическим кружком да бабкиным огородом, на котором кое-что растила. Плюс чтение книг, которые она выписывала из Москвы, и помощь бабке… В общем, протест прораба Сергея сильно ее удивил.

– Сергей Васильевич, – удивленно спросила Варя, – как это вы не уйдете?

– Я понимаю, Варвара Борисовна, – ответил ей Сергей, – вы человек образованный и вряд ли меня воспринимаете как достойного жениха. Но я достойный жених, честное слово! Вот вы уже видели, что я и по хозяйству все могу, я вообще все могу. И вы, как человек столичный и требующий аккуратного обращения, нуждаетесь во мне. Хоть и не показываете виду! Без меня вы пропадете!

– М-да, – ответила Варя. – По своему опыту я знаю, что так сразу нельзя вместе жить. Нужно получше познакомиться, повстречаться…

– Варвара Борисовна! – горячо возразил прораб. – Я уже год чиню у вас табуретки, налаживаю отопление, участвую в посевных на огороде вашей бабушки и собираю урожаи! Я даже в школе починил все парты, все микроскопы и всю электрику, хоть я там даже не работаю! Поэтому я считаю, что я довольно хорошо узнал вас, а вы хорошо узнали меня. Больше мне нечего скрывать. Кроме того, что я люблю вас. И хочу от вас детей. А если вы не хотите детей, то я люблю вас и… не хочу от вас детей!

И так он был трогательно горяч, произнося эту речь, и так сверкал глазами, что Варя расхохоталась и, совершенно не задумываясь, сказала ему:

– Ну что ж… Оставайтесь, Сергей Васильевич! Только где я вас положу?

– Это вы не беспокойтесь, я лягу на том маленьком диванчике и вас не потревожу. Просто буду рядом с вами. Пока вы не привыкнете ко мне окончательно. А там – посмотрите!

Варя еще раз улыбнулась и пожала плечами. Она в тот вечер постелила ему на маленьком диване. Но когда они вечером выключили свет, Варя поняла, что Сергей даже и не собирался спать: он вздыхал и ворочался. И Варя, вспомнив о том, какой теплый у него взгляд, и еще вспомнив, с какой страстью им был вбит каждый гвоздь в ее доме и в школе, решила: была не была!

Она выдохнула и шепнула в темноту еле слышно:

– Сергей Васильевич…

– Да, Варвара Борисовна, – моментально ответил прораб Сергей.

– Идите ко мне, – и добавила, чтобы ему было приятно: – Пожалуйста…

И ровно через секунду на нее обрушился шквал страсти, и нежности, и тонны ласковых слов! Так что утром Варя решила: «Бог с ними – и с испанцем, и со всем этим московским цивилизованным миром, в котором всё странно и непонятно, а самое главное – нет никакой радости!»

Вот так они и начали жить вместе. А через месяц, когда они поняли, что Варя забеременела, они с Сергеем просто расписались в загсе. И в тот же день Варя позвонила Мане:

– Маня, привет! Я вышла замуж.

– Правда? – бесцветным голосом спросила Маня.

– Правда, – тихо повторила Варя.

– Я рада за тебя: жизнь идет своим чередом, – тихо сказала Маня.

– Ну, тогда я тебе скажу, что скоро у тебя будет маленький племянник или племянница. И, кстати, как минимум двое, потому что Маринка тоже беременная, – заговорщицки сообщила Варя.

– Какие прекрасные новости, – грустным голосом сказала Маня.

– А знаешь, Маня, приезжай к нам, а? – с жаром сказала Варя.

– Я бы приехала, но мне нужно устраиваться на работу, – ответила ей Маня, – ты ведь знаешь: Максим мне поставил такое условие.

– Вот и молодец! Работать – всегда хорошо! Это прочищает мысли и улучшает жизненные перспективы! – затараторила радостная Варя.

Маня вздохнула: она чувствовала сейчас явные укусы зависти к сестре. Еще недавно Варя была замкнутой, тихой и себе на уме, а теперь голос ее звучал нежно и мягко, как свирелька, и понятно было, что Варя, рассказывая о своих новостях, была совершенно счастлива и, возможно, на том конце страны улыбалась во весь рот. Ей, Мане, с каждым днем становилось только хуже.

* * *

Маня положила трубку и почему-то подумала об этой чертовой Дарье – новой жене Максима. Она ведь была совершенно… обыкновенной. Маня в жизни бы не подумала, что Максим мог клюнуть на такую: совершенно обыкновенную темную шатенку. Ну совершенно обыкновенную!

Потом Маня вспомнила, что после отъезда Максима она нашла в его шкафу фотоколлаж, который был явно сделан давным-давно, наверное в их юности. На всех фото они были вместе: на велосипедах, на лыжах; в компании друзей; на танцах; в лесу; еще где-то. В обнимку, за руки, с всклокоченными волосами, усталые, отдохнувшие, но везде СЧАСТЛИВЫЕ. Это был пазл из жизни Максима, то, чего она не знала о нем, хотя несколько лет была рядом!

У Мани при воспоминании об этом снова потемнело в глазах, она почувствовала мерзкую тошноту. Во что бы то ни стало сейчас ей было необходимо вымыть руки, умыть лицо, чтобы избавиться от этого чудовищного ощущения… собственной неуместности в этом мире! Маня вскочила и понеслась в ванную.

Маня умылась. Из зеркала на нее смотрела женщина с бледным, изможденным лицом.

– Ты никому не нужна, – шепотом сказала Маня своему отражению в зеркале. – И это… ты была разлучницей, а не она… Жизнь просто навела в своих делах порядок…

В ту ночь Маня заснула быстро и спала сладко: ее ярость на судьбу и на Максима, которая столько лет не имела выхода, начала выходить на поверхность ее сознания. Как лава, которая пробивается не только из жерла вулкана, но и через трещины у его подножия.

А когда Маня проснулась, ей в голову пришло решение. Ей нужно наполнить свою жизнь смыслом. Избавиться от одиночества. Таким смыслом, по мнению Мани, могло стать только новое замужество. С того момента эта мысль безраздельно овладела Маней. Пока не произошло одно удивительное событие.

Часть 6

Это был летний выходной день две тысячи шестого года. Маня отвезла детей к матери и теперь бесцельно слонялась по дому. От нечего делать она включила телевизор. В большом безлюдном доме звук телевизора гремел оглушительно. Более того, Мане казалось, что тут и там кто-то ходит. И поэтому, переключаясь с канала на канал, она искала программу, в которой кто-нибудь просто бы что-то говорил и ей не пришлось бы прислушиваться к звукам, то и дело раздававшимся в доме. Так что она бесконечно переключалась туда-сюда и параллельно соображала, чем бы наполнить сегодняшний день. И вдруг на одном из каналов она увидела заставку программы «100 лучших российских профессионалов».

Пока шла заставка, Маня подошла к кофеварке, налила себе еще кофе и не торопясь достала и закурила новую сигарету. И когда она вернулась, чтобы снова сесть на диван перед телевизором, то увидела на экране мужчину, который… который определенно ей кого-то напоминал. Мужчина давал интервью в роскошном холле какого-то отеля, за окнами которого просматривался Санкт-Петербург. Он говорил о том, что поведение сердца очень похоже на поведение хозяина сердца, и о том, что кардиология неотделима от психологии, и о том, что его задача – прежде всего разговаривать с пациентом и… И его голос… его голос… и его акцент… показались Мане ужасно знакомыми. Она отставила в сторону чашку с кофе, схватилась рукой за обратный конец сигареты, обожглась…

– Господи! – вслух закричала Маня и вскочила с места, делая звук громче. – Господи! Это же Амин! Мамочки! Это же Амин!!!

Маня заметалась перед телевизором, пытаясь одновременно слушать то, что он говорил, но она не понимала ни слова. То есть она понимала каждое его слово в отдельности, но никак не могла уловить смысл его фраз. Он говорил что-то о том, что работает в петербургской клинике. И он говорил что-то еще.

Маня схватила в руки мобильник, желая позвонить… позвонить… Она позвонила бы Варе, но у Вари не было мобильника, и сейчас она, скорее всего, пропадала на огороде, да и она беременна, так что нечего ее тревожить…

Маня решила позвонить Лизе, чтобы рассказать ей, чтобы поделиться… Но тут же Маня обругала себя идиоткой, потому что нужно было прежде всего послушать, что Амин говорит… Ей прежде всего нужно было срочно понять, почему он выступает по российскому телевидению, ведь он уехал в Германию, и он должен был быть там… Быть лучшим профессионалом в Германии…

С трудом взяв себя в руки, Маня уселась перед телевизором, желая все-таки внимательно прислушаться к его словам. Но, как назло, программа закончилась, Амин исчез из кадра, а журналистка уже давала анонс следующей программы.

Маня выключила телевизор и некоторое время неподвижно сидела с пультом в руке, ничего не думая и ничего не понимая. Потом она все же взяла в руки мобильник и набрала Лизе. Сама не зная почему. Они с Лизой уже давно общались лишь время от времени, потому что Маня просто хотела, чтобы Лиза ее слушала, а не высказывала свое мнение. Но Лиза постоянно твердила ей о необходимости встречи с отцом, что приводило Маню в бешенство! Встреча с отцом! Да что она в этом понимала?! Как ей, Мане, было простить отца, который бросил ее и сестру?! Как?!

Лиза поучала ее, хотя сама была не лучше: она тоже развелась с мужем и осталась одна с ребенком. Лиза только и делала, что изображала из себя интеллектуалку, которая знает все на свете. При этом сама продолжала прозябать в нищете.

Но сегодня… именно сегодня, сейчас, Мане как воздух было необходимо Лизино мнение о происходящем, тем более что Лизе очень нравилась пара Маня и Амин, и давно, тринадцать лет назад, когда Амин неожиданно исчез под предлогом, что ему родители запретили брак с Маней, именно Лиза уговаривала Маню все же найти его, поговорить с ним и прояснить ту странную ситуацию, которую Маня, по мнению Лизы, пустила на самотек.

– Лизик, – дрожащим голосом сказала Маня в трубку.

– Маша, что случилось? – всполошилась Лиза.

– Ничего такого, но все-таки кое-что произошло. Ты можешь приехать ко мне сегодня?

– Хорошо, – легко ответила Лиза.

Очень скоро она уже была у Мани. Войдя в холл Маниного дома, Лиза громко выкрикнула:

– А-а-а!

Звук эхом покатился по дому.

Маня заулыбалась: все-таки она любила это Лизино ребячество больше всего.

– Амин объявился, – коротко сказала Маня, уже не в силах молчать.

– Амин? Тот, давний… твой Амин? – изумилась Лиза.

– Да! Сегодня видела его по телевизору. Он работает врачом в Петербурге!

– Как врачом в Петербурге? Он же в… Германии!

– Нет, он здесь. И я не знаю, что мне делать… Лиза! Что мне делать?!

– Ну, если допустить, что он доучился в Германии и по какой-то причине вернулся сюда, то есть в Петербург, то получается, что… – бодро начала Лиза, но не закончила, потому что она не знала, что получается из того, что он вернулся…

– Что получается? – спросила Маня. – Что?! Скажи мне! Я ничего не соображаю! Что сделала бы ты?

– Что сделала бы я… – повторила Лиза Маниной интонацией и снова крикнула в пустоту своё «а-а-а-а!».

Эхо снова проскакало по двум этажам и по всем лестницам.

Маня снова улыбнулась.

– Слушай, Мань, налей мне чаю и сладкого дай чего-нибудь. Без сахара думать не могу! – весело сказала Лиза. – Я-то боялась, что с твоими родными что-то случилось, а раз тут такое дело любовного характера, то это можно и под чай.

Маня разлила чай и на тарелку выложила несколько конфет в серебристых обертках. За огромными окнами Маниного дома расцвел летний малиновый закат.

– Слушай, – спросила Лиза, – а что, если бы Амин прямо сейчас пришел бы к тебе сюда и сказал, что любит тебя и без тебя жить не может, что бы ты сделала?

Маня смотрела на подругу, и ей казалось, что сейчас им снова восемнадцать, и они, как в старые добрые времена, гадают на ромашке – любит или не любит.

Ответа на этот вопрос у Мани не было.

Вместо ответа Маня думала о том, что у нее каких только любовных историй не случилось, но парадокс заключался в том, что ни в одной из историй любви-то и не было: ни с Максимом, ни с Сашей, ни с Фрэнком. Единственный раз, когда чувствовала настоящую взаимную любовь, это была любовь к Амину. Но это было так давно! И она тогда была такой юной… Правда, она помнила, что в школе в нее был влюблен одноклассник Леша – смешной, забитый, в вечно грязной одежде, в драных ботинках. Он был просто одержим ею: и это Маню пугало, поэтому она даже не позволила ни разу ему себя поцеловать.

Маня вздохнула и честно ответила:

– Я не знаю… Лизик, а что бы чувствовала ты в этой ситуации?

– Люди меняются, – задумчиво сказала Лиза, – я бы подумала, что раньше мы были совсем другими, а теперь мы выросли. Раньше он мог бы любить меня, а теперь он может быть счастливо женат на другой… Иногда пытаться вернуться в прошлое – глупо и бессмысленно.

И тут же на Лизином лице заиграла улыбка, и она продолжила:

– …но еще глупее – не попытаться с ним встретиться… Ведь не зря же судьба подсунула его тебе в телевизоре?! Понимаешь?! Ты могла бы сегодня гулять с детьми, или ты могла бы не включить телевизор, или ты могла бы включить другую программу! Но тебе его по-ка-за-ли!

Маню на этих Лизиных словах охватил восторг, но через мгновение в животе у нее появился ледяной ужас.

– Лиз… – зашептала она, – это как с отцом… Если я не могу позвонить отцу, человеку, который дал мне жизнь, то как я могу позвонить Амину или встретиться с ним?! Мне… мне кажется, что все мужчины на свете на самом деле холодные и расчетливые! Мне кажется, что мужчинам ничего не стоит предать, оставить умирать, бросить!!! Что вообще такое мужчина?! Что это?! Я боюсь их всех! Понимаешь?! Я боюсь каждого из них! Я не верю ни одному из них!!! Ты не знаешь, как это – всегда быть без отца! Когда тебя дразнят безотцовщиной! А Амин! Он ведь просто внезапно бросил меня, зачем-то перед этим сделав мне предложение! Он унизил меня! И забыл обо мне!

Лиза молниеносно подскочила к Мане и крепко обняла. Маня на некоторое время напряженно замерла в объятиях подруги, а потом размякла и заплакала. Они сели вместе на диван и некоторое время сидели рядом. Маня плакала как маленькая девочка, а Лиза подавала ей бумажные салфетки.

– И этот дом в самом деле такой большой… Он такой гулкий и холодный… Когда здесь нет детей, мне страшно. Понимаешь? Когда Максим дал мне свободу оформить этот дом так, как я хочу, я совсем не знала, как я хочу! Я никогда раньше не жила в таких больших домах! Я позвала архитектора, и он все сам придумал… Как будто у меня не было собственной души… У моего дома должна была быть моя душа… А у меня ее не было. Так что теперь у моего дома душа моего архитектора, который любит все серое, все металлическое и все… гулкое…

Лиза в ответ снова крикнула: «А-а-а!» – И эхо опять запрыгало по дому, весело и по-хулигански. И обе подруги наперебой начали кричать это «А!» на все лады, слушая, как оно скачет по всему дому.

– Послушай, – сказала Лиза, когда они вдоволь наигрались с эхом, – а что вы будете делать с этим домом?

– Максим мне сказал, что разумно продать этот дом и купить нам с детьми другой, поменьше… Он, наверное, прав…

Манины губы задрожали, как будто она собиралась плакать.

Лиза решительно развернула Маню лицом к себе:

– Послушай! Послушай, как это будет здорово! Ты найдешь уютный дом, который понравится тебе и детям. Ты придумаешь, как его обустроить, и там будет ваша с детьми душа! А не серая душа какого-то там архитектора с эхом, а? Ты знаешь… Ты постепенно научишься понимать, чего тебе хочется! Потому что это и есть любовь. Делать что-то с любовью… И на эту любовь придет кто-то, кто будет тебя любить! Потому что, Маша, на этом свете всё – любовь, понимаешь?! Ее надо уметь разглядеть, как золото среди песка! И послушай… не все мужчины подлые и холодные! Они не подлее нас! Ну правда! Помнишь, как когда-то мы в магазине подстроили так, что тот мужик своей женщине все дорогие платья скупил?! Помнишь?! Вот мы подлые были, да?! Для своей-то корысти!!!

И подруги снова покатились со смеху.

И когда Лиза уже уходила, в дверях она сказала Мане:

– Съезди в Питер, в эту клинику, повидай его… А вдруг…

Маня глубоко вздохнула и обняла подругу на прощание.

Проводив Лизу, Маня почувствовала некоторое воодушевление. Она закурила сигарету и… засела за компьютер. Она только ввела в строку поиска: Амин Альсаади, кардиолог, Петербург.

Это было проще простого. Сделав это, она ахнула: ее взору предстал сайт большой частной клиники, кардиологом которой был… ее Амин. На сайте была его фотография, на которой он, уже возмужавший и чуть погрузневший, ставший старше и серьезней, ее когда-то любимый Амин, смотрел прямо на Маню своими чудными глазами и улыбался. Его улыбка была по-прежнему ослепительной. Маня помнила, как улыбка совершенно меняла его лицо. Когда он улыбался, перед ним было невозможно устоять. Правда, теперь в его улыбке было что-то новое. Наверное, это была печаль…

* * *

Маня на всякий случай выписала на листок бумаги телефон и адрес клиники, выключила компьютер и медленно пошла в спальню. Она шла туда шаг за шагом и на каждом шагу меняла свое мнение: встречаться с ним – не встречаться, прошло их время – не прошло их время, Амин так изменился – Амин совсем не изменился, Маня теперь другая – Маня все та же, Амин женат – Амин так никогда и не женился…

Когда Маня легла в постель, она позвонила матери и спросила про детей. Марк и Лева были в порядке.

Маня выключила телефон и вдруг вспомнила, что она очень давно не видела своей тряпичной Пеппи, которую мать подарила ей.

Маня в панике вскочила и заметалась по комнате: меньше всего на свете ей хотелось, чтобы Пеппи где-то потерялась. В последний раз, когда Маня держала свою куклу в руках, ей казалось, что Пеппи – живая! В последний раз, когда Маня держала Пеппи в своих руках…

Ах да! Это было в тот день, когда она в последний раз в Германии видела Фрэнка… Она держала ее в руках перед сном и потом видела этот длинный странный сон про Амина, мать, отца… Сон, который ей запомнился на всю жизнь – такой длинный, странный… Она была в Германии, в Дюссельдорфе… И Амин как будто тоже был в Германии… Боже мой, его родители ведь жили в Германии! И тринадцать лет назад он летел к ним, чтобы просить их позволения жениться на Мане… И через четыре дня мать сказала, что звонил Амин и просил передать Мане, что родители ему не позволили… Он не сам звонил ей… Ей мать передала его слова… Или якобы его слова, потому что на самом деле он… не звонил?

Маня рванула в кладовку и, найдя чемодан и открыв его, заплакала в голос от счастья: Пеппи была там! Может быть, Маня и сошла с ума, но ей казалось, что Пеппи как-то связана с Амином. Как будто Пеппи могла привести ее к нему…

Маня вернулась в постель, поставила будильник на восемь утра и решила, что, как только утром встанет, она сразу позвонит в ту клинику в Петербурге и все спросит у Амина. Чтобы больше не гадать, что там было на самом деле. Тринадцать лет назад.

И, решив это, Маня моментально начала засыпать, крепко обнимая свою тряпичную Пеппи и думая о том, что, когда она думает об Амине, из ее головы исчезают все дурные мысли и мир предстает в добром, нежно-зеленом цвете.

Ровно в восемь утра Маня набрала телефонный номер.

– Клиника «…», доброе утро! Слушаю вас! – медовый женский голос в телефоне сказал что-то еще, но Маня не разобрала – ее трясло.

– Доброе утро, я бы хотела… можно попросить к телефону доктора Амина Альсаади? – пробормотала Маня.

– Да, конечно, – нежно прощебетала девушка и куда-то в сторону сказала негромко: – Доктор Альсаади, это вас.

Маня затрепетала всем телом: в глубине души она надеялась, что его сейчас в клинике нет и что он будет позже, и у нее будет время как-то подготовиться к разговору…

– Здравствуйте, слушаю вас, – тепло и при этом официально произнес мужской голос, который Маня не слышала целых тринадцать лет и от которого мурашки побежали по всему ее телу.

– Амин… Амин, это Маша, помнишь, которая…

– Да, я помню, кто такая Маша. Что вы хотели, Маша? – с неизменившейся интонацией произнес голос.

Маша совершенно растерялась: тот сценарий разговора, который крутился в ее голове, включал в себя какие-то эмоции, которые Амин должен был проявить…

– Амин, я вчера видела тебя по телевизору, – начала медленно Маня, совершенно не понимая, как она должна вести разговор с таким холодным, официальным Амином.

– Маша, знаете, мне сейчас не очень удобно говорить, у меня уже начался прием. Если вы хотели записаться, то вы можете сделать это у администратора. Всего доброго, Маша.

В трубке раздались гудки. Маша положила трубку и снова легла в постель. В душе и в голове у нее была пустота. Она снова обняла Пеппи и попыталась заснуть: до того момента, как она должна была ехать за детьми, у нее оставалось еще три часа. И это время можно было потратить на сон.

Но в этот момент раздался телефонный звонок.

– Маш, привет! – таинственным голосом сказала ей Лиза, хотя Маня ее не узнала и даже специально взглянула на экран мобильника, чтобы понять, кто это ей звонит.

– Привет, Лиза, – тихо ответила Маня.

– Что-то случилось? – сразу поняла Лиза.

– Я звонила только что в Петербург, в клинику, где Амин работает, и он взял трубку. И он… не захотел со мной разговаривать… Лизик, почему?! Это ведь его родители не позволили нам пожениться!!!

И Маня заплакала.

– Постой, Маня… Я ж говорила тебе, что что-то тогда произошло, тринадцать лет назад. То, о чем ты не знаешь! Я сейчас уверена в этом как никогда. Не мог он так внезапно исчезнуть! И я кое-что узнала о нем из интернета. На сайте этой клиники написано, что он приглашенный кардиолог. Он в самом деле живет в Германии и приезжает в Петербург на два месяца в год, консультировать. Как приглашенная звезда, понимаешь? И знаешь, написано, что он какой-то волшебный врач… от разговоров с ним люди выздоравливают…

– Это тоже на сайте написано? – безжизненным голосом спросила Маня.

– Нет, – заговорщицки сказала Лиза, – это в отзывах много где написано в интернете… Там много чего написано… волшебство какое-то. – Лиза хотела сказать еще что-то, но перестала говорить, потому что Маня сейчас как-то совершенно оглушительно молчала на том конце провода…

Но Лиза не сдавалась:

– Маш, послушай! Собирайся и езжай к нему в Петербург. Поговори с ним! Там точно было какое-то недоразумение, которое во что бы то ни стало нужно уладить. И все!

– Нет, Лиза, – тихо сказала Маша, – я никуда не поеду. Когда-то давно он передумал жениться на мне. Я никуда не поеду. Это просто не имеет смысла. Прости меня, Лизик… Мне нужно еще немного поспать… Я очень устала…

Маша спала в тот день до вечера, а вечером она еле-еле взяла себя в руки и поехала к матери, чтобы забрать от нее детей.

Мать, встретив Маню и выдав ей детей, вручила дочери также и какой-то большой конверт. Дети прыгали возле Мани, что-то наперебой ей рассказывали и дергали ее за руки, так что Маня сунула конверт в сумку, решив, что посмотрит, что там такое, когда уложит детей спать.

Дома, сидя возле засыпающих Марика и Левы, Маня была им благодарна: если бы не они, то она сошла бы с ума, расковыривая эту старую рану снова и снова.

Она и Амин. Амин и она. Что произошло тогда, летом тысяча девятьсот девяносто четвертого года? Что? Но думать об этом было тяжело. И Маня, убедившись, что дети наконец заснули, прошлась по дому, подбирая игрушки и детскую одежду. И… ее взгляд упал на конверт, о котором она совсем забыла.

Любопытство искоркой шевельнулось у нее где-то внутри. Она присмотрелась к конверту: внутри явно был лист какой-то плотной бумаги. В графе «Адрес отправителя» значилось: Berlin, Deutschland. В графе «Отправитель» значилось имя: Фрэнк.

«Вот это да!» – изумилась Маня и, теряя терпение, начала разрывать конверт, чтобы посмотреть, что внутри. И когда Маня вытащила кусок этого плотного листа, она ахнула: это была черно-белая фотография. На фотографии была она, Маня: Фрэнк сделал снимок в декабре, когда она была в Дюссельдорфе, в тот самый момент, когда она затаив дыхание смотрела на неизвестную пару, танцевавшую танго на маленькой площади возле ратуши. Это было в тот день, когда они расстались с Фрэнком.

Маня смотрела на свой профиль, который был запечатлен с такой любовью и с такой нежностью, что она не могла не залюбоваться этой фотографией. Она была на этой фотографии не похожа на ребенка. Она была цветущей взрослой женщиной, перед которой расстилалась целая площадь, целая жизнь. И танго, наполненное любовью и томлением… Словно все лучшее еще было впереди. И всё, что оставалось делать, это только дождаться этого… А в ожидании – танцевать на раскрытой ладони этой площади неизвестного крошечного городка…

Но это было еще не все. В конверте лежал еще и листок бумаги. На нем было написано следующее: «Дорогая Мария, у меня получилась чудесная фотография. Такая чудесная, что ее копия украшает стену в дюссельдорфском кафе „Das Fenster“ среди нескольких других прекрасных женских профилей. Надеюсь, что ты не против. Я часто вспоминаю о тебе. И хочу сделать тебе подарок. В Дюссельдорфе, в одном театре, я поставил спектакль „Волшебная флейта“. И ты в любой момент, когда захочешь побывать на этом спектакле, дай мне знать по этому телефону, и я организую тебе билет. Надеюсь, что ты в полном порядке. Целую тебя, дорогая Мария, будь счастлива!»

Прочитав это, Маня некоторое время сидела на своей кровати, глядя в одну точку. Все, что случилось сегодня, в этот день, было слишком для нее: встреча с Амином (пусть даже и по телефону), письмо от Фрэнка… Все это было слишком грустным, слишком странным, слишком счастливым, слишком запредельным…

Маня порывисто схватила Пеппи, которая лежала рядом с ней на кровати, поцеловала ее и прошептала в ее тряпичное воображаемое ухо: «Пеппи, у нас все будет хорошо! Все будет хорошо!»

Пусть Амин исчез так же внезапно, как и появился. Главное, что она услышала его голос, и это точно не могло быть случайностью.

* * *

После этого дня в Маниной жизни вроде бы все было по-прежнему, но кое-что все же изменилось.

Одна из Маниных знакомых, живущая в том же поселке, в центре Москвы открыла свое агентство по найму домашнего персонала. И ей нужна была помощница. Она и предложила Мане эту работу.

Маня обрадовалась: график был свободным, условия – приемлемыми, да и сама работа показалась ей интересной. К тому же она могла быть рядом с детьми. Иногда ее работа требовала разъездов, и Маня постепенно начала этим наслаждаться. Она носилась на машине по Москве, любовалась городом, чего раньше никогда не делала. У нее вдруг исчезло это отвращение к Москве, и, кажется, отвращение к самой себе стало гораздо слабее.

Она то и дело вспоминала о своем коротком разговоре с Амином: она ругала себя за то, что позвонила ему. Уже много лет они обходились друг без друга, и этот обмен репликами по телефону, конечно же, не мог ничего изменить. И все же, все же…

Амин выплыл с самого дна ее памяти, и теперь постоянные раздумья о нем некуда было деть…

Лиза пыталась ей помочь: она то уговаривала Маню поехать к нему в Петербург, то поехать к нему в Германию, то вдруг говорила ей: забудь его, отвлекись, найди кого-то другого…

Но Мане ничего не помогало. До того момента, пока однажды летним вечером она не сделала важное открытие.

В тот день Маня, сидя дома на террасе и наблюдая за тем, как спокойно играют друг с другом Марк и Лева, вдруг осознала, что она стала настоящей, любящей матерью.

Раньше, проводя время с детьми, она все время чувствовала усталость. Пока у нее была няня, она могла позволить себе чаще уходить от них, отвлекаться на свои дела. Но теперь, когда няни у нее больше не было, Маня начала рассчитывать на саму себя. И вдруг, неожиданно, ей стали открываться радости материнства. Сейчас она смотрела на детей и видела: теперь это не малыши, это МАЛЬЧИКИ, будущие мужчины. Они стали старше, интереснее, они даже научились смешно острить!

Они без конца заваливали ее кучей вопросов, удивительных, неожиданных, оригинальных, отвечать на которые было очень трудно, но, отвечая на них, Маня вдруг открывала для себя новую вселенную. Нет, даже сразу две новые вселенные! Точно как она и Варя, ее мальчики были очень разными. Лев верховодил: он был волевым, порой довольно грозным, решительным, постоянно проявлял командирские наклонности, а Марк был более созерцательным, покладистым, все больше и больше он выказывал недюжинный ум – ясный, математически точный, абсолютно инопланетный. Но в одном они были похожи: в своей любви и привязанности друг к другу.

Они не могли обойтись друг без друга ни секунды. Стоило им разойтись в разные комнаты, как моментально начиналась перекличка: «Лева, ты где?», «Марик, ты тут?». Совсем как Маня когда-то была дружна с Варей.

Дети без конца заваливали Маню вопросами, которые охватывали все сферы бытия: почему светит солнце? зачем дует ветер? куда летят птицы? Но самый главный их вопрос был: «Почему одного назвали Львом, а второго не назвали Тигром?» Однажды поняв, что их мать заливисто смеется, слыша этот вопрос, они использовали его как оружие против Маниной немилости, в которую они время от времени впадали.

Часто Маня наблюдала, как они сами придумывали себе игры; они, очень рано освоив грамоту, читали друг другу книги; рисовали; лепили; сочиняли стихи, песни, считалки и исполняли все это своей матери, организуя маленький театр.

Так Манино материнство вдруг стало настоящим: дети как будто включили в ее сердце свет.

Правда, порой к ней возвращались тяжелые мысли об одиночестве, особенно когда дети вдруг вспоминали о папе и начинали спрашивать о нем: когда приедет или когда они к нему поедут? Ей было невыносимо тяжело отвечать на эти вопросы… И тогда ей казалось, что ей совсем нечего детям дать. Лишь иногда, по вечерам, когда она смотрела, как они спят в своих кроватках, она чувствовала что-то пронзительно нежное. В такие моменты она садилась в их комнате на низкий стульчик и, глядя на сыновей, наблюдала эту пронзительную нежность в своем сердце. А что касается отца, то он в их жизни был. Он каждый день им звонил по видеосвязи и время от времени прилетал их навестить. Но Маня видела, как дети тоскуют по отцу, которому замены быть не могло.

В тот летний вечер, когда Маня открыла в себе новое ощущение материнства, к ним домой заехал педиатр Левы и Марика Сергей Александрович: время от времени он заезжал проведать детей, если оказывался поблизости.

Маня налила пожилому доктору чаю, и они вместе некоторое время наблюдали за игрой детей.

– Мальчишки совсем выросли! – с улыбкой сказал Сергей Александрович и потрепал по волосам Леву, который подскочил к врачу, желая показать свою новую игрушку – железный трактор, который Маня купила детям накануне.

– Да, – рассеянно ответила Маня, – совсем взрослые…

– Что-то невесело вы отвечаете, – заметил доктор, – а зря – вон какие молодцы!

– Они молодцы, это да… Но из-за меня дети растут без отца… И это уже никогда не изменить и не исправить…

– Напрасно вы так говорите! – возразил Сергей Александрович. – Отец у детей есть! И прекрасный отец! А то, что его нет с детьми КАЖДЫЙ день, так это не только у вас. Есть отцы, которые месяцами ходят в море, а то и годами плавают на подлодках. А есть отцы-дальнобойщики, космонавты… Не драматизируйте, Машенька. Лишнее это.

– И все же, вы знаете, иногда на детской площадке я вижу матерей, которые по-настоящему делают своих детей счастливыми. Мне кажется, что я совсем этого не умею, – сказала Маня.

– Как это совсем не умеете? – хитро улыбнулся Сергей Александрович.

– Ну, улыбаются им все время, гладят их по голове, не орут на них, когда они делают что-то… ужасное… – осторожно начала Маня, – …и дети ведут себя как положено… Потому что их матери по-настоящему любят их!

– То есть эти матери прилично ведут себя на людях? – переспросил Сергей Александрович. – Знаете, иной родитель улыбается ребенку, а при этом хочет его убить! – неожиданно жестко сказал Сергей Александрович.

Маня поежилась.

– А ребенок все чувствует и видит эту ярость в материнских глазах. Так зачем тогда улыбаться, если в глазах – ярость?! – страстно добавил Сергей Александрович. – Не надо делать из ребенка идиота! Дайте ребенку честную прямую мать – такую, какую он заслужил: мать в ярости – получи ярость. Зато когда мать улыбается, ребенок на седьмом небе от счастья. Потому что это честная, прямая мать. И это честные, ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ, отношения! А не отношения двух роботов, которых однажды запрограммировали на хорошее поведение.

– Ваша теория какая-то ужасная, – осторожно проговорила Маня.

– Послушайте, Маша, – ответил врач, – я намного старше вас. И я второй раз женат. И моя старшая дочь, которую мы родили с моей первой женой, вот уже много лет не хочет разговаривать со мной. И вот с высоты моих лет я скажу вам: настоящая родительская любовь… Нет, любая любовь заключается не в улыбках и не в том, чтоб «не орать», и уж точно не в поглаживаниях по голове…

– А в чем заключается любовь?

– По моему мнению, возможно ошибочному, настоящая любовь в том, чтобы дать человеку то, что он просит. Просит внимания – дайте внимание, любое: орите, гладьте по голове; просит оставить его в покое – оставьте его в покое, только по-настоящему оставьте в покое, не подглядывая в замочную скважину.

– И все-таки. Я не всегда чувствую вселенскую любовь к ним. Это неправильно. И это меня огорчает. Ничего не могу с собой поделать, – проговорила Маня, не глядя врачу в глаза.

– А что вы сейчас в разговоре со мной чувствуете? – спросил Сергей Александрович.

– Ничего, – смутилась Маня.

– Правда? А я вижу, что вы чувствуете злость и раздражение; вам не нравится то, что я говорю.

– Есть немного, – улыбнулась Маня.

– Вы увлечены спором со мной, поэтому не чувствуете своих чувств! Точно так же вы увлечены детьми: чтобы они не обожглись, чтобы не прыгали с крыши, чтобы не подрались с кем-нибудь… Вы живая, вы человек, вы рядом со своими детьми. Это и есть любовь, Машенька. Не сходите с ума.

– А… почему вы не помиритесь с вашей дочерью? – тихо спросила Маня, почувствовав дуновение холода и вспомнив своего отца.

– Мне кажется, она хочет изведать: что это такое – жизнь, в которой нет отца… Поэтому я даю ей то, что она хочет… К тому же есть что-то противоестественное в том, чтобы просить прощения у дочери, тогда как я подарил ей самое ценное, что у нее есть, – жизнь. Помните, у Маяковского: «Крошка-сын к отцу пришел…» А не наоборот… Хотя я могу ошибаться…

– А почему я никак не могу прийти к моему отцу? – чувствуя близкие слезы, спросила Маня. – Я ведь не хочу больше «узнавать, что такое жизнь без отца».

– Я не знаю, почему, – пожал плечами Сергей Александрович, – но я знаю одно: если хотите пить – идите к источнику… Источник не придет к вам сам…

* * *

Она вспомнила этот разговор почему-то именно сегодня, размышляя об отдыхе для детей. Ей самой очень хотелось поехать с детьми в Петухово – к Варе, Кире и бабе Капе. Но Максим без конца твердил ей, чтобы она привезла детей к нему, на Дальний Восток, так как у него были дела, которые не отпускали его в Москву.

Но Маня все время откладывала принятие этого решение: хоть она, как ей казалось, привыкла к мысли о том, что рядом с Максимом другая женщина, но видеть ее рядом с ним, да еще вместе с их общей дочерью, Мане было невыносимо. Сегодня же, вспоминая о том разговоре с педиатром, Маня подумала, что она просто обязана полететь с детьми к их отцу, что бы она там ни чувствовала к Максиму и к его новой жене.

Уложив детей спать, Маня взяла мобильник, чтобы набрать номер Максима и сообщить наконец ему о своем решении, но… она снова утратила свою решимость. Она положила телефон на кухонный стол, потом открыла окно и выкурила сигарету. Потом, снова набравшись смелости, она открыла мобильник, и надо же было такому случиться, что она набрала не номер Максима, а номер его брата – по ошибке, так как он был рядом с номером Максима. Спохватилась Маня уже тогда, когда на том конце провода с ней заговорили.

– Алло, Маша, это ты? – веселым голосом спросил Владимир. – Вот это сюрприз!

Маня ахнула, ей было ужасно неловко, ведь сейчас там, в Нью-Йорке, было раннее утро, и она наверняка разбудила всех на свете.

– Володя, прости меня, ради бога, я случайно! – жалобным голосом проговорила Маня.

– Не поверишь, мы уже на ногах, едем в аэропорт! Летим сегодня во Флориду на несколько дней, а то что-то я заработался. И я очень рад тебя слышать.

Маня услышала, как Аня, жена Володи, прокричала: «Привет!»

– Как ты там поживаешь? Как ваши мальчики? Мы знаем, тебе нелегко… Хочешь, приезжай к нам! Наша младшая с радостью увидится с кузенами, а?

Маня оторопела, а потом почувствовала радость: вот это поворот! Конечно, ей хотелось бы съездить в Нью-Йорк, это была ее давняя мечта, но…

– Спасибо, ребята, – смущенно сказала Маня, – я бы с радостью, но я обещала Максиму, что привезу детей к нему во Владивосток…

– Не отказывайся! – воскликнул Владимир. – Через несколько недель сюда к нам прилетят мои родители, и Максим будет здесь. Я могу с ним договориться, чтобы он забрал детей с собой, а ты тем временем побудешь с нами. Анька тебя любит! Соглашайся!

– Соглашайся! – снова прокричала Аня.

Вот так внезапно судьба под маской случайного звонка сама решила вопрос поездки с детьми к их отцу. Володя и в самом деле в течение суток договорился с Максимом о том, что он заберет детей из Нью-Йорка, а потом через месяц-полтора сам привезет их в Москву. Маня была на седьмом небе от счастья: дети насладятся общением с отцом; она увидит Нью-Йорк и погостит у Володи и Ани пару недель.

Через несколько недель это путешествие состоялось. Дети, конечно, были в полном восторге. Увидев в аэропорту встречавшего их отца, они визжали от радости. Маня даже почувствовала небольшой укол зависти: ей все еще не было известно это чувство – радость встречи с отцом. Хотя, возможно, это была не зависть, а последствия смены часовых поясов: Маня была раздраженной и все время хотела спать.

Максим привез Маню, Марика и Леву в дом брата: это был небольшой дом в одном из нью-йоркских пригородов. В доме уже гостили родители Максима и Володи. А еще здесь были хозяева этого дома – Владимир и Аня, а также их дети – старший сын Алекс (он был уже солидным старшеклассником) и младшая дочь Полина – почти ровесница Маниных детей. Дети были счастливы увидеть брата, сестру, бабушку с дедушкой, дядю и тетю. И, возглавляемые своей бойкой кузиной, принялись со страшным шумом носиться по дому.

К Мане все были добры, и даже, кажется, все были рады ее видеть. И сам Максим, и его родители, и Аня с Володей окружили Маню заботой, и сильное напряжение, которое она чувствовала всю дорогу (она все думала о том, как ее встретят), постепенно ее отпустило, хоть она абсолютно не понимала, какой тон ей следует взять в общении с Максимом. Максим же с Маней вел себя как джентльмен, правда, чуть холодно и отстраненно, что задевало Маню. И все же она была рада тому, что здесь с ним не было той, другой, женщины.

Хозяева дома – Владимир и Анна – были совершенно удивительной счастливой парой. В их в доме царила легкая атмосфера. Даже Марик и Лева почувствовали это. Они легко адаптировались здесь и оставили Маню заниматься своими делами.

Аня была дизайнером интерьеров и художницей. Весь дом был выполнен в каком-то абсолютно сумасшедшем стиле: на белых стенах изображены джунгли, которые были населены обезьянами, крокодилами, питонами и прочей живностью. Детская мебель, сделанная Аней, тоже была довольно сумасшедших форм и расцветок. И среди этого буйства красок, игрушек, мебели, нарисованных слонов и тигров людям тоже было вполне хорошо: ничто не мешало самовыражению каждого.

В последний раз Маня видела Володю и Аню пару лет назад, в Москве, когда она еще была вместе с Максимом. Она подружилась с ними. Они оба были легкими людьми, которые сразу умели расположить к себе. Володя без конца подтрунивал над Максимом, и Маня видела, как Максим, пытаясь внешне оставаться серьезным, был рад встрече с братом.

Первые сутки в Нью-Йорке пролетели шумно и бестолково. Дети не переставали носиться, делая короткие перерывы на сон и еду; родители Максима и Володи наслаждались тем, что видят обоих сыновей рядом с собой. Аня то готовила, то заказывала тонны еды для всей семьи, а Маня немного помогала ей по хозяйству.

Маня старалась не оставаться с Максимом наедине: после их расставания они обычно говорили только по телефону, да и то либо о детях, либо о некоторых финансовых вопросах. За те два дня, которые они провели здесь, в доме, Маня и Максим только однажды случайно остались в комнате одни: в воздухе висело такое сильное напряжение, что на Володиной гитаре, висевшей в углу, дрогнула струна, и глухой низкий звук долго висел в воздухе. Они оба были рады, когда в комнату влетели дети, и их взаимные невысказанные обиды потонули в спасительном шуме детских голосов.

Аня – деликатный человек – не приставала к Мане с расспросами: она понимала, что хоть к Мане все здесь относились с уважением, но ситуация пребывания бывших мужа и жены в одном доме, а особенно в окружении родни мужа, была неудобной для всех. Поэтому Аня хотела сделать что-нибудь приятное для Мани, что-то такое, что доставило бы ей радость.

И через два дня случай представился. Как раз вечером того дня, когда Максим со своими родителями, детьми и племянниками улетели во Владивосток (всем детям было обещано, что они выйдут в океан на самом настоящем корабле и будут по очереди стоять у штурвала), в доме стало непривычно тихо. Тут и там были разбросаны игрушки, стулья толпились на полу, словно люди вышли на минуту и совсем скоро вернутся, а Маня, Володя и Аня сидели на кухне и пили чай.

Отправив детей в путешествие вместе с их отцом, Маня почувствовала острую тоску. Она даже пожалела, что приехала сюда. Так что сейчас, за чаем, она думала именно об этом.

– А ты не хотела бы взять машину и покататься по окрестностям? – спросила вдруг Аня, словно прочитав Манины мысли. – Ну конечно, сейчас ты заскучала по детям, да и созерцание Максима тебе тяжело далось, я это видела… Но все-таки до твоего отъезда остается еще десять дней, и ты можешь полностью это время посвятить себе. А там, глядишь, и что-нибудь наладится, а?

– Я бы доехала до берега Атлантического океана, – вдруг неожиданно для себя отозвалась Маня и почувствовала что-то вроде короткой вспышки восторга.

– Тогда бери мою машину, – сказала Аня, – и езжай на Лонг-Айленд. Побродишь по берегу, покатаешься на старинной карусели. Когда еще представится такая возможность?!

И следующим утром Маня отправилась на Атлантику. Она доехала до небольшой деревушки, которая притаилась на северном берегу Лонг-Айленда. Оставив машину на парковке, Маня побродила по улочкам этой деревушки, зашла в несколько лавочек, где торговали безделицами ручной работы, а потом вдруг, потерявшись в пространстве, набрела на внезапно появившийся из ниоткуда парк. Вернее, сам парк располагался на вершине холма, а в низинах этот холм был окружен густыми, почти сказочными лесами. А за лесом – покуда видел глаз – расстилался темно-синий океан. Атлантика. Дыхание океана ощущалось далеко, и его сила сообщалась и воздуху, и лесу, и небу, и ей – Мане…

Она в течение секунды влюбилась в это место. Она села на траву и… просидела на этом холме, глядя на лес и на океан, несколько часов.

На следующий день Маня снова вернулась в тот парк, а потом и на следующий день. И почти все оставшиеся дни своего пребывания в Нью-Йорке она провела в этом волшебном парке, откуда был виден и слышен темно-синий океан. Порой она бродила по округе и однажды набрела на старинный порт, где был открыт музей, в котором почти не было посетителей, и от этого здесь было уютно и тихо. А по соседству располагались винодельни, пивоварни и лавки, где продавались фрукты, сыры, паштеты и прочие атрибуты беззаботной вкусной жизни. А за всеми этими лавками было лавандовое поле, еще дальше – фермы, где на зеленой траве паслись овцы и коровы.

Из этой точки весь мир казался тихим и безмятежным – как тихим и безмятежным был океан в течение всех этих дней. Но однажды задул сильный ветер, он принес Мане беспокойство и тревожные мысли о будущем. Цвет океана был почти черным, волны – довольно высокими и грозными, и Маня, сидя на вершине «своего» холма и глядя вдаль, вдруг почувствовала страшное одиночество. Она могла бы позвонить детям, но ей отчаянно не хотелось слышать голос Максима, и тогда она вспомнила о матери.

Маня достала телефон и набрала ее номер. Маня совсем забыла, что в Москве была ночь, но, к счастью, мать не спала.

– Мама, я в Нью-Йорке, – сказала Маня без предисловий.

– Это любопытно, – рассеянно ответила мать, которая только что явно читала или писала свои конспекты.

– Дети виделись здесь с отцом, а потом он увез их с собой на Дальний Восток. А я вот осталась и уже больше недели сижу на берегу и смотрю на океан.

– Как любопытно, что ты в Нью-Йорке! – снова повторила мать. – Тогда прогуляйся по городу и посети Бруклин. Там родилась твоя прабабка. Целую тебя, дочь, у меня есть еще дела!

– Подожди, мама! Стой! Не клади трубку! Как это «там родилась твоя прабабка»?! Какая прабабка?! Они же все были из Москвы, ты же сама говорила…

– Бабка твоего отца родилась в Нью-Йорке, – буднично, как будто речь шла о покупке хлеба, пояснила мать, – мне твой отец рассказывал когда-то по секрету. Потом их семья по какой-то причине вернулась в Польшу, потому что они жили там до этого. Вернулись из-за того, что начиналась Первая мировая и им нужно было решить какие-то вопросы в Польше. Да, точно, они жили на востоке Польши. В той самой части, которая потом отошла Советскому Союзу… Забавно, они говорили по-польски и на идише… Русский им пришлось учить позже… Бабку и деда, кажется, звали Натан и Хася. А родителей – Арон и Сара… Борис меня с ними так и не познакомил… Может быть, потому что не успел… А может быть… Ладно, не будем об этом…

– Мама, – ошалело произнесла Маня, – Польша, Нью-Йорк… Почему ты мне раньше никогда этого не рассказывала?!

– Потому что ты раньше не бывала в Нью-Йорке, – резонно ответила мать, – к тому же речь раньше об этом у нас не заходила.

– А Бруклин… Мам, это тот самый район?

– Да, район Нью-Йорка. Там, в Бруклине, до сих пор, наверное, есть этот дом, где они жили. Хотя я точно не знаю. Ладно, дочь, целую! Пока! Не трать деньги!

Голос матери растворился в пространстве, а изумленная Маня замерла с телефоном в руке.

И хоть она была вне себя от злости и на мать, и на отца, и вообще на всех, кто… Да ладно!

Следующим утром Маня рванула в город. Она приехала в Бруклин и стала кружить по району. Она жадно рассматривала дома и людей и все больше чувствовала какое-то странное возбуждение. Пока не поняла, что это была ярость. Чудовищная ярость на ее отца. Которую сейчас, прямо сейчас, она обязательно должна была отправить по адресу.

Она еле-еле нашла спокойный уголок вдали от толпы, которая шумно неслась по улице на огромной скорости, достала свой мобильный телефон и судорожно начала искать в записной книжке израильский номер ее отца, который она очень давно записала в свой телефон.

Найдя номер, Маня нажала кнопку вызова и через несколько секунд услышала мягкий, красивый мужской голос:

– Шалом.

– Простите, кажется, я не туда попала, – испуганно промямлила Маня, испугавшись незнакомого слова.

– Алло, говорите. Я также говорю и по-русски, – ответил голос ласково и терпеливо.

– Это… это Борис?.. Борис Аронович? – спросила Маня, ощущая ужас от того, что она делает.

– Да, я Борис Аронович, простите, говорите! Вы по какому вопросу, просто здесь, у нас, уже очень поздно…

– Я не по вопросу… То есть я по вопросу, но… не по… Я Маша, ваша дочь, – тихо проговорила Маня и крепко зажмурила глаза, словно ожидая удара.

– Маша… Машенька… Это правда ты? – спросил голос с другой стороны Земли.

– Да, это правда я… – ответила Маня, совершенно не чувствуя опоры в своих ватных ногах.

Она была уверена, что их с Варей страх, что отец сейчас скажет, что у него нет таких детей и что он занят и что-нибудь еще, прямо сейчас станет реальностью…

Но ничего подобного не произошло. В трубке Маня услышала обеспокоенный женский голос, который явно спрашивал у отца, что случилось. Но язык был очень странным, никогда Маня его не слышала… Отец ответил что-то этой женщине мягко и успокаивающе, а потом сказал в трубку:

– Машенька, говори… Я слушаю тебя… я так рад слышать тебя… – И мужской голос в трубке внезапно сломался, скомкался и почти охрип.

Они оба замолчали на какое-то долгое, необъятное время.

– Я не знаю, зачем я позвонила вам… – после паузы сказала Маня. – Просто я оказалась в Нью-Йорке, и мама сказала мне, что здесь родилась ваша бабушка, здесь, в Бруклине, и я приехала в Бруклин посмотреть на это место… И вдруг поняла, что я не только всю жизнь прожила без отца… Я прожила без… без всех этих бабок, прабабок, дедов, дядей, теть… без половины моего большого рода… Вы обокрали меня… У всех вокруг меня были большие семьи… А я!!! И теперь я эту безотцовщину передаю в наследство моим детям!!! Я так зла на вас!!! На тебя… – Тут Маня, осмелев, перешла на «ты». – Ты ведь бросил всех нас… И никогда о нас не вспоминал… И я звоню сейчас, потому что… я… хотела тебе все это сказать, о моей ярости на тебя… и теперь не могу… – И Маня тоненько, как в детстве, заплакала.

На другом конце провода повисло оглушительное молчание. И Маня, ужаснувшись своего монолога, нажала кнопку отключения. Ее сердце стучало, и ноги по-прежнему были ватными. Ей показалось, что сейчас она совершила свою самую большую в жизни глупость, что она переступила через свою гордость, через свое достоинство…

Но ее размышления прервал телефонный звонок. И это был отец.

– Маша, – тихо сказал он, – я знаю, что все это не телефонный разговор… Но чтобы наш нетелефонный разговор мог состояться, я должен сказать тебе несколько слов… Я не бросил вас… Так сложились обстоятельства, и я много пережил в своей жизни… Но я не хочу оправдываться, хотя у тебя и у Вари есть все основания меня обвинять… Все основания… Машенька, ты одна здесь? Или Варя с тобой?

– Нет, – всхлипнула Маня, – но со мной приехали мои дети – Марик и Лева… Правда, сейчас они уехали со своим отцом во Владивосток… А Варя не хотела тебе звонить… Она боялась, что ты не признаешь нас с ней…

– Марик и Лева… Это мои внуки? – Голос отца задрожал. – Сколько им лет?

– Они близнецы, им по шесть, – ответила Маня, и слезы побежали по ее щекам.

– Машенька, как долго ты будешь в Нью-Йорке? – спросил отец.

– Я завтра уже улетаю…

– Понимаю, – ответил отец, – я сейчас должен быть в Израиле, из-за моей работы в университете… Но ты могла бы прилететь ко мне в Хайфу! Ты и Варя, а?

– Варя ждет ребенка, так что она вряд ли сможет. К тому же у нее работа… Варя работает в школе, в Сибири, в Петухове. Она бросила аспирантуру в Москве, бросила свою физику и стала работать учителем в деревенской школе.

– Варя занималась физикой? – робко, но, кажется, с улыбкой спросил отец.

– Да.

Они помолчали несколько секунд.

– Машенька, а ты как? – спросил осторожно отец.

– Я никак, – усмехнулась Маня. – Меня бросил муж. Правда, я живу с детьми в огромном доме под Москвой, немного работаю…

– Как замечательно, доченька… Ты мать двоих сыновей – Марка и Льва, – тихо сказал отец. – Ты продолжила род… Ты дала жизнь… Послушай… Я сейчас так растерян, но я так счастлив, что ты позвонила… и я так счастлив, что моя дочь, находясь в Нью-Йорке, не рванула на шопинг в район Пятой авеню, а приехала в Бруклин, чтобы почтить память своих предков по линии отца, который… который… по тяжелому, по невероятному стечению обстоятельств оставил ее в младенчестве на многие годы…

Маня услышала, как отец заплакал… Она молчала, и по ее щекам тоже струились слезы.

– Машенька, – еле слышно произнес отец, – знаешь… найди сейчас вот этот адрес: Eastern Parkway, семнадцать… Это между Underhill Avenue и Plaza Street East, в Бруклине… Я пришлю тебе этот адрес сейчас в сообщении. Там находится старая синагога… Ее посещали наши с тобой предки… Ты их не потеряла. Их невозможно потерять… Они с тобой… Дойди туда… моя девочка… Моя дорогая девочка… И еще: приезжайте ко мне. С Варей и всеми детьми! Или ты сама… Я приму вас… Моя семья будет вам рада. Моя жена знает о вас, она будет рада с вами познакомиться… И мой самый младший сын, ваш брат Даниэль, будет ждать вас… Послушай, Машенька, у вас есть отец! И я так долго ждал этого звонка… Я пришлю мой адрес. Я буду ждать вас.

– Да, папа, – еле слышно проговорила Маня, – да, мы приедем к тебе. Папа.

– Маша, – снова сказал отец, – как там твоя… мама? Она здорова?

– Да, здорова, – ответила Маня, – здорова… и, кажется, навсегда одна… И еще… Папа… Почему ты исчез тогда?

– Связаться с вашей мамой сразу после моего отъезда было невозможно: меня выслали из страны в течение суток. Уже на следующий день я оказался в Вене, запертым в апартаментах, больше похожих на тюрьму. Затем меня отправили в Америку, где я получил статус беженца. В Америке я провел несколько лет, там я работал мойщиком полов в разных домах, пока случайно не встретился с моим бывшим коллегой, который за несколько лет до этого уехал в Израиль, в Хайфу. И стал там преподавателем университета. Он помог мне перебраться туда и начать преподавать физику. Пока существовал Советский Союз, звонить вам или приезжать к вам было тоже опасно. Опасно для вас: телефоны прослушивались, письма прочитывались, вокруг дома, скорее всего, дежурили люди. Как только появилась возможность, я приехал в Москву и хотел встретиться с вашей мамой. Я хотел приехать к вам в Петухово. Но ваша мама была обижена, истерзана, измучена… и она не захотела встреч… Я все эти годы материально поддерживал маму и вас, инкогнито… Но это, конечно, не восполнило ей и вам потерю мужа и отца… Я знаю это… Конечно, вы имеете полное право осуждать меня, но прошлое этим не изменить. Машенька… Но сейчас я жив, мама жива, все живы. Мы можем изменить наше настоящее и будущее… Приезжайте ко мне. Мои дорогие дети…

Когда они договорили, Маня почувствовала, что у нее страшно дрожат ноги, и она прислонилась спиной к стене старого здания. И, прислонившись к этой стене, ощущая вековую надежность этой каменной стены, нагретой солнцем, она на секунду представила себя крошечной девочкой, лежащей на огромных теплых ладонях…

Не то чтобы у нее не было сил идти дальше – она просто была на месте. Ей стало спокойно. Так спокойно, как никогда. Нет, она не перестала осуждать отца: он по-прежнему был для нее предателем и каким-то вымышленным персонажем – как царь из русской народной сказки, как выдуманный правитель выдуманного королевства… Но она услышала его голос… И этот голос был реальным: только что сказал ей: «Мои дорогие дети».

Она открыла сообщение, в котором отец прислал ей адрес этой старой синагоги. Прочитав адрес, она подняла глаза на табличку, висевшую на стене дома. Табличка гласила: «Eastern Parkway, 17». В это было невозможно поверить, но прямо сейчас Маня опиралась спиной на стену того дома, о котором ей сказал отец.

Довольно высокое, семи– или восьмиэтажное светлое здание… Маня хотела туда войти, но… испугалась… Она остановилась у входа. Ее то и дело задевали плечами и боками люди, которые спешили по улице по своим делам. Она понимала, что ей нужно или зайти внутрь, или уйти… Но она не решалась сделать ни того, ни другого… И вдруг из здания вышел пожилой человек. Он пристально взглянул на Маню и неожиданно спросил ее по-русски:

– Вы что-то ищете или кого-то ждете?

– Я? – изумилась Маня. – Нет-нет, я просто хотела посмотреть на это здание… Мой отец сказал мне найти эту синагогу…

– Что ж… значит, вы уже нашли то, что хотели, – улыбнулся ей незнакомец.

– Да, – ответила вслух Маня самой себе, – я нашла!

Часть 7

В один из теплых августовских дней, как раз тогда, когда Маня летала в Нью-Йорк, доктор Амин Альсаади за рулем собственной машины выехал домой. Его путь лежал в Германию, в Дюссельдорф, где находилось постоянное место его работы – кардиологический центр. В тот день его двухмесячная командировка в Петербурге закончилась, и через пять дней он должен был приступить к своей обычной работе в Дюссельдорфе.

Обычно он летал в Петербург на самолете, но в этот раз перед его очередной командировкой в Россию ему вдруг в голову пришла эта на первый взгляд странная идея – проехать этот путь за рулем. Он давно уже мечтал совершить это паломничество. Каждый раз, пролетая между Петербургом и Дюссельдорфом менее чем за три часа, доктор Альсаади всегда с жадностью рассматривал земли, над которыми он летел. Он всегда мечтал там побывать, но вместе этого делал выбор в пользу скорейшего способа путешествия – на самолете.

Так что в этот раз он построил маршрут, от которого заранее был в восторге. Ему захотелось задержаться в Пскове, в котором они с Машей когда-то давно однажды побывали, и теперь вот уже несколько лет хотелось походить по его старинным улочкам, помечтать и подумать. Ему не хотелось думать, что мысль о том, чтобы сюда однажды вернуться, была вызвана воспоминаниями о Маше. Просто, не так давно увлекшись фотографированием, он хотел сделать снимки старинных домов, да и, честно говоря, вот уже пару лет не брал отпуск. Так что и кроме воспоминаний о Маше причин приехать сюда было хоть отбавляй. К тому же это было бы отличной передышкой перед новым рабочим рывком.

Но было еще одно обстоятельство, из-за которого он не торопился домой, в Германию. Это обстоятельство еще ни разу не было облечено им в слова, но ощущалось совершенно явно: его подруга Хелена, с которой он уже давно хотел расстаться. Эти отношения страшно тяготили его, и он даже был рад, что время от времени уезжал работать в другую страну.

Не то чтобы он ее не любил, нет, напротив, он испытывал к ней чувство благодарности за то время, которое они были вместе, но… он уже от всего устал. Хелена была милой, приятной женщиной, но по неизвестной причине с каждым днем она докучала ему все больше. В самом начале их отношений, примерно год назад, ему нравилось, как она выглядела, нравилось, как звонко она смеялась, нравилось, как бесконечно соблазняла его. А ей очень нравилось, что он, Амин, – врач!

Порой она гениально делала вид, что внимательно слушает его рассуждения, разделяет его взгляды и восхищается его умом. Но он понял, что принял желаемое за действительное: ее не интересовало ничего из того, что интересовало его. Да, иногда она слушала его рассуждения о медицине и о жизни, но ей это очень быстро надоедало, и она вновь и вновь переключалась на разговоры о магазинах и распродажах. И о том, что нужно купить дом побольше и взять кредит на то и на это. Все это раздражало Амина. Сначала чуть-чуть, а потом все больше и больше. К тому же все чаще Амин думал, как могла бы сложиться его жизнь, если бы он женился на Маше.

У него после Маши и до встречи с Хелен были, конечно, женщины, но все же ни в ком он так и не смог найти это уникальное Машино свойство – быть по-детски открытой и легкой. В ее голубых глазах он часто видел неприкрытый восторг от самых простых вещей – ясного неба, солнца, цветов, растущих вдоль московских улиц. Она умела быть совершенно доверчивой и непосредственной. Она принимала его нежность и ласку, открываясь ему всем сердцем. Когда-то давно, еще до встречи с ней, он представлял себе истинную женщину именно так. Всякий раз, когда ее ладонь так доверчиво лежала в его ладони в те часы, когда они вместе гуляли по Москве, его тоже охватывал восторг. Ему хотелось вылечить все человечество только потому, что она, Маша, так вдохновляла его. Конечно, порой он разглагольствовал чрезмерно, пытаясь выглядеть в ее глазах еще важнее, еще значительнее, и надувался как индюк. Но все же благодаря тому что она любила слушать то, что он говорит, он получал вдохновение от Всевышнего, и уже тогда, возможно благодаря Мане, он начал придумывать свой метод исцеления людей, за который его теперь так ценили пациенты.

Притом что Маня была из небогатой семьи, она никогда ни о чем его не просила. Она была рада всем его скромным подаркам. И он мечтал, что, когда он станет настоящим врачом, положит к ее ногам весь мир и она никогда не будет ни в чем нуждаться. Он не замечал в ней никакой практической хватки, и ему это нравилось в ней. И ему сейчас этого очень не хватало.

Все эти годы ему не хватало ее. Какой бы она на самом деле ни была.

Почему же он никак не мог расстаться с Хеленой? Он знал ответ: у него все время было ощущение, что он надрывается, работая: дело даже было не в деньгах. То ли после истории с Машей, то ли из-за того, что у него был такой характер, но ему все время казалось, что он может работать лучше, интенсивнее! Поэтому-то он брал больше пациентов, больше дежурств.

Но все же он понимал, что в его профессии ему нельзя надрываться, торопиться; ему нужно то и дело останавливаться; прислушиваться – к пациенту, к его истории, он должен был вести себя как охотничья собака; ему важно было быть внимательным, быть чувствительным, чтобы за одним словом, сказанным пациентом, он мог увидеть всю картину его жизни – его страдания, его чаяния, его несбывшиеся любови… Он давно уже понял (в первую очередь благодаря его отцу, деду и дяде – врачам), что лечить сердце человека – это помогать ему учиться любить… И это было бы просто преступлением – работать «больше и больше» в то время как ему следовало работать… внимательно…

Амин замечал, как на него с тревогой смотрит его мать, как иногда хмурится отец. Родители, конечно, никогда ничего не говорили ему, но он видел, как они сожалели, что он так ни на ком и не женился. Или ему просто казалось, что они сожалели. Возможно, сожалел он сам. Сожалел, что тогда, впав в страшную ярость и обиду, так и не женился на Маше; что не стал бороться за эту женщину.

* * *

Так что доктор Альсаади ехал по трассе Санкт-Петербург – Псков и всю дорогу думал только о Маше. Кажется, он это понял только сейчас! В эту минуту, когда в зеркале заднего вида исчезли Пулковские высоты, когда перед ним расстилалась бескрайняя гладь дороги, которая так располагала к долгим и трудным размышлениям.

Два месяца назад, в июне, услышав голос Маши в трубке, впервые за тринадцать лет, был вне себя от гнева: как она смела после того, что она сделала, сотворила с ним, звонить ему через столько лет и предлагать встречу! Он в ту секунду гордился собой, своим самообладанием. Если бы она набралась наглости и приехала к нему, он задушил бы ее своими руками! Так что она могла бы быть ему благодарна за то, что он сумел вежливо и деликатно отказать ей во встрече. Но вот теперь, думая о том, что ему не хочется видеть Хелену, он понял, что стал встречаться с этой женщиной только потому, что она внешне была очень похожа на Машу. Те же голубые глаза, золотистые волосы…

Сейчас, за рулем, он уже мог себе признаться, что к вечеру того дня, как Маша звонила ему, он пожалел, что так холодно поговорил с ней. И даже несколько дней всерьез думал о том, чтобы поехать в Москву и поговорить о событиях тринадцатилетней давности. Потому что все эти годы нет-нет да и посещали его мысли о том, что все, что сказала Машина мать, могло быть неправдой. Но тут же он стыдил себя, понимая, что ни одна мать не могла бы так поступить со своим ребенком. Его мать ни за что бы так не поступила! Поэтому мысли о своей неправоте и неправоте Машиной матери он решительно отметал. Отметал, пока мог отметать… Потому что эта длинная дорога говорила ему снова и снова, что он поддался на уговоры своего раздутого эго, и что ситуация на самом деле не такова, какой она казалась ему все эти годы.

Размышляя об этом, Амин почувствовал, что весь покрылся испариной и понял, что ему нужно срочно остановиться, потому что в своих размышлениях он зашел слишком далеко и так разволновался, что минута-другая, и случится какая-нибудь неприятность. И, увидев указатель с надписью «Гатчина», он внезапно крутанул руль в сторону этого места, о котором он раньше не имел никакого представления.

Амин некоторое время петлял по узким улицам этого маленького города, глядя на совершенно разношерстные ряды домов – обветшавшие домики чередовались с совершенно роскошно отремонтированными особняками, что производило на него странное впечатление, но через несколько минут справа он вдруг увидел огромный белый дворец – похожий на дворцы, виденные им когда-то во время путешествий в Италию. Дворец казался легким и воздушным, а вокруг дворца Амин увидел прекрасный парк с вековыми деревьями, аллеями и прудами.

Он, почувствовав непреодолимое желание обойти этот дворец вокруг, припарковался недалеко от входа и вошел в парк.

После двух месяцев работы в петербургский клинике он чувствовал себя очень уставшим, хотя, конечно, темп работы здесь невозможно было сравнить с темпом работы в его клинике в Германии. Там был настоящий конвейер, когда порой целыми днями и ночами он работал без остановки. Петербургская же частная клиника была гораздо более спокойным местом, да и его статус был высоким (он сам порой над собой посмеивался, видя, с каким благоговением к нему входили в кабинет пациенты), но все же жизнь в Петербурге всегда казалась ему довольно сложной. Люди были нервными, в воздухе часто висело напряжение, и к тому же рядом с ним не было всей его большой семьи (родителей, братьев, сестер, племянников и племянниц), поэтому в Петербурге он очень устал. И теперь здесь он отдыхал душой: этот чистейший воздух, вид этого старинного парка и дворца переносили его в какую-то совершенно иную историческую эпоху, словно вот-вот из-за поворота выйдут люди в париках и камзолах, как в каком-то фильме, который он на днях видел по телевизору.

В ту же секунду, когда он подумал об иной исторической эпохе, он заметил пару – молодых женщину и мужчину, которые, расположившись под раскидистым дубом, на скамейке, хохотали и что-то без умолку друг другу рассказывали. Затем, словно разыгрывая какую-то сцену, молодой человек встал со скамейки и галантно, как в восемнадцатом веке, поклонился даме. Молодая женщина моментально включилась в игру и, придерживая руками воображаемое пышное, роскошное платье, сделала реверанс, после чего неожиданно и при этом абсолютно закономерно, совершенно роскошным, оперным голосом пропела кусочек из арии на итальянском языке. Молодой мужчина зааплодировал, закричал «браво!», после чего коснулся своими губами ее губ. Они оба были молоды, явно счастливо жили в своей стране и были влюблены, и их любовь придавала этому парку еще большее очарование.

Но Амину стало грустно: эти двое нашли друг друга, а он чувствовал себя совершенно одиноким. Он – кардиолог, который однажды разучился слышать свое сердце…

* * *

Его план был таков: он приедет в Псков и весь вечер и следующее утро проведет в городе, болтаясь без всякой цели по улицам. Может быть, заглянет в кремль, может быть, зайдет в книжный магазин, чтобы купить что-нибудь племянникам и себе.

В Псков он приехал довольно быстро и, разместившись в уютной гостинице напротив Псковского кремля, отправился гулять.

Сделав первые шаги по Пскову, Амин вспомнил, как они гуляли здесь с Машей, ощущая дух древности, который здесь царил. И даже в какой-то момент ему показалось, что белые древние церкви очень напоминают ему белостенные дома Ливана, а здешнее синее ясное небо, еще чуть-чуть, и можно было бы принять за голубое Средиземное море; кучевые облака, которые он заметил на горизонте, были очень похожи на белые вершины гор.

Он давно заметил, что всякий раз, когда он вспоминал Машу и их счастливые дни, проведенные вместе, он начинал думать и о своей стране, о родине, которую он покинул.

Любой человек мог бы сказать ему: «Ты уехал оттуда из-за войны, не вини себя!» Но иногда он винил себя. Потому что уже прошли годы, и ситуация там стабилизировалась, и он вполне мог бы вернуться, и он мог бы быть полезным там… Конечно, его родители, его братья и сестры были рядом с ним, в Европе, но порой ему так не хватало родной земли, по которой сделать хотя бы несколько шагов сегодня было бы так кстати… И, поймав себя на этих воспоминаниях, он ощутил тоску, которая чуть было не завладела им целиком, и Амин постарался отвлечься.

Взгляд его упал на небольшой книжный магазин, рядом с которым был припаркован автомобиль… с немецкими номерами.

«Вот это да!» – подумал Амин и вошел в магазин.

В магазине на первый взгляд было пусто. Продавщица, молоденькая девушка, лениво листала тонкую книжку в яркой обложке, но, увидев Амина, приосанилась и приветливо кивнула ему. И тут же Амин увидел, что все же он не был единственным покупателем в этом книжном магазине. Рядом с одной из полок стоял невысокий бородатый мужчина средних лет, с очень русским, на взгляд Амина, лицом. Так как кроме них в магазинчике не было других покупателей, Амин приветливо кивнул мужчине. Мужчина кивнул в ответ. Проходя мимо, Амин увидел, что он стоял возле стенда с историческими книгами и одну из них перелистывал, держа в руках.

Амин некоторое время постоял возле полок с медицинской литературой и, не найдя ничего интересного, перешел к уголку с детскими книгами, заметив боковым зрением очень изящное издание Корана на русском языке на одной из полок, стоявших напротив.

Детских книг здесь было много – все они были яркими, манящими и точно понравились бы его маленьким племянникам. Он с удовольствием перебирал их и выбрал одну, об истории дружбы мальчика с барсуком: ему показалось забавным такое сочетание. Самой младшей племяннице он купил русскую азбуку. И когда он расплачивался, то заметил, что бородатый мужчина подошел к Корану и, полистав его страницы, задумался и вернулся к полке с историческими книгами.

Выйдя из магазина, Амин еще раз с интересом взглянул на немецкую машину, припаркованную возле магазина, и решил, что этот мужчина точно не мог быть ее владельцем. И почему-то все время, пока Амин гулял по городу и бродил по территории древнего Псковского кремля, он не переставая думал об этой немецкой машине посреди маленького русского города.

Когда наступил вечер и стало совсем темно, Амин вернулся в гостиницу и отправился ужинать в ресторан. В зале гостиничного ресторана, оформленного как старинный трактир, людей было тоже немного. Одинокий мужчина, зашедший выпить водки; молодая парочка, ворковавшая возле окна, и… тот самый мужчина, которого Амин видел сегодня в книжном магазине.

В камине горел огонь, освещение было приглушено, и хоть обстановка была самой уютной, это явно не нравилось тому мужчине, потому что, ожидая свой заказ, он пытался читать книгу при скудном освещении. Мужчина поднял глаза на Амина, и они снова поздоровались друг с другом.

– Вы купили эту книгу сегодня в магазине? – спросил Амин, желая завязать беседу и отвлечься от своих мыслей.

– Да, – ответил мужчина и вежливо отложил книгу.

– А что это за книга, если не секрет? – спросил Амин.

– О, это очень интересное издание, – отозвался мужчина. – Это книга о псковских иконах. Довольно, кстати, редкая. Я купил, раз уж приехал сюда. Здесь, в Пскове, была своя школа иконописи. Но вы… я думаю, мусульманин… Там, в том книжном магазине, где мы с вами встретились, продавалось очень интересное издание Корана. Вы когда-нибудь видели Коран на русском?

– Да, я мусульманин, я родом из Ливана, но теперь живу в Германии, в Дюссельдорфе. Я видел однажды Коран на русском языке. В Москве, в мечети, и в книжных магазинах. У вас в России много мусульман, я знаю. Я учился в Москве когда-то… а вы зашли сюда поесть или вы остановились в этой гостинице?

– Я действительно остановился здесь. Я был в Москве у друзей, на обратном пути заехал вот сюда, в Псков… Очень мне хотелось взглянуть на псковские иконы… А живу в Германии, я русский эмигрант. И мы с вами – соседи. Я живу совсем рядом, в Эссене…

– Как интересно! – воскликнул Амин. – Так это, значит, ваша машина была припаркована рядом с книжным магазином?

– Да, моя, – улыбнулся мужчина и представился: – Алексей Дальберг.

– Амин Альсаади, – в ответ представился Амин.

– Садитесь ужинать за мой стол, раз уж мы с вами разговорились, – предложил Алексей.

– Позвольте мне угадать вашу профессию, – предложил Амин, – мне кажется, вы университетский преподаватель.

– Да, я был им, когда жил в России, в одном городке на Волге. Преподавал литературоведение в университете… Хотя вы, наверное, не знаете такого термина – литературоведение.

– Это явно что-то связанное с литературой, – с улыбкой сказал Амин.

– Вы очень хорошо говорите по-русски! – сказал Алексей. – Мне кажется, что даже не каждый русский человек обладает такой хорошей речью, как вы!

– Благодарю вас! – смущенно ответил Амин. – Мне нравится русский язык. И мне нравится бывать в России. При том, что наши страны, я имею в виду Ливан и Россию, очень разные, в них все-таки много общего… Так вы преподаватель и сейчас?

– Я поэт, – ответил Алексей. – Однажды я круто повернул свою жизнь: уехал в другую страну, поменял профессию, поменял всю свою жизнь… А вы кто по профессии?

– Я врач-кардиолог, – ответил Амин.

– Кстати, я слышал про одного врача из ваших краев! Правда, он жил очень давно.

– Вы про Ибн Синну? – с улыбкой догадался Амин. – Да, благодаря ему профессия врача в Ливане теперь считается очень престижной.

– Вы первый врач в вашей семье?

– Нет, я врач в третьем поколении. Мои дед, отец и дядя – врачи, я просто продолжил династию. Но учился я в России, я так захотел когда-то… И мы тоже всей семьей однажды круто изменили жизнь, уехав из Ливана… уехали от войны. Или это жизнь круто изменила нас? Я не знаю… Вы скучаете по России? Я имею в виду, можно ли быть счастливым, уехав из страны, в которой ты родился? Простите мне мое любопытство… Мне это интересно, потому что я все больше думаю о стране, которую оставил. И порой думаю, что сделал ошибку.

– Знаете, разговоры со случайными попутчиками всегда либо пусты, либо запредельно глубоки – третьего не дано. На пустые разговоры мне было бы жалко своего времени, так что пусть наш разговор будет о том, что действительно может волновать людей… А что понимать под счастьем? Счастье не может быть связано с конкретной страной. Счастье – это радостное ощущение полноты бытия. Я индивидуалист, одиночка. Отъезд из родной страны для меня был прыжком в неизведанное, испытанием. Отъездом я, будто скальпелем, отрезал пуповину, связывавшую меня с моей землей, с моей основой… Пока живешь на родине, ты недооцениваешь важность для тебя этой основы. Пока живешь на родине, критикуешь ее, мол, дурь, косность, хамство, законы не те… но в то же время родина питает тебя своим живительным соком, ты часть большого организма, ты часть целого… В чужой стране не найти этого, ты никогда не станешь органической частью целого. Ты всегда будешь чужим. Тебе придется искать опору в самом себе, а это труднее всего… Но знаете, счастье – не самоцель для меня. По-настоящему важно только быть собой. А это никак не связано со страной пребывания. А по-вашему, как? – спросил Алексей Амина, который слушал этот монолог затаив дыхание.

– Я тоже так считаю, – с жаром ответил Амин, – именно так! Порой, когда у меня бывают ночные дежурства, во время пауз я много думаю об этом. Я много лет пытался договориться с собой о том, что я прав в том, что не возвращаюсь в Ливан… И я понял, что можно всю Землю считать своей родиной. Всю планету! Планета ведь такая маленькая! Это государства, правительства делят Землю на части… Конечно, им приходится это делать – людьми нужно как-то управлять. И еще я думаю, что я восточный человек, я мусульманин, за мной – огромная великая культура, великая цивилизация, и я учился в России, где у меня были великие учителя. И теперь я работаю в Германии, где я могу соединить все достижения медицины – и восточные, и западные…

Официант, с интересом прислушивавшийся к разговору, поставил на стол тарелки с едой.

Разговор на некоторое время угас, но когда на столе появился чай, Амин сказал:

– Вы сейчас говорили как врач, про отрезанную пуповину…

– Да, возможно, поэт – это тоже врач… – ответил Алексей. – Поэт ставит диагноз эпохе, человечеству. Правда, в отличие от обычного врача поэта слушать не хотят; хотя позже всегда оказывается, что поэт прав. Хотя я считаю себя скорее наблюдателем, свидетелем времени. Я как будто должен выполнить задание, посланное мне сверху. Для этого требуется много сил. И для этого требуется одиночество. А вы? У вас, я думаю, есть семья.

– Конечно, у меня огромная семья: родители, братья, сестры, дяди, тети. Многие из них теперь тоже живут в Германии. Мы, ливанцы, очень семейные люди…

Амин осекся. Он понял, что начал говорит лишнее, потому что Алексей смотрел на него внимательным, понимающим взглядом.

– Я смотрю на мир глазами художника. И, как художник, я вижу, что часть сердца вы оставили в России, – вдруг сказал Алексей.

– Да, – грустно ответил Амин. – Часть моего сердца – в Москве. Я кардиолог с разбитым сердцем. Какая ирония, да?

– Насколько мне известно, – задумчиво сказал Алексей, – лечить людям сердца может только тот, кто знает, что это такое – разбитое сердце. Но, возможно, в будущем вы сможете излечить свое сердце, правда?

Мужчина, сидевший у окна и пивший водку в полном одиночестве, хмыкнул и выразительно посмотрел на Амина и Алексея. Однако ничего не сказал и снова повернулся к своему графину.

– Я родился в Сибири, потом жил в Зауралье, потом я жил на Волге, потом вдруг переехал в Германию, – продолжил Алексей. – Всякий раз, когда мне казалось, что нет никаких перспектив, я уезжал. Все бросал и уезжал! Теперь я человек мира. И я вам скажу, как человек мира, как человек, нашедший свое призвание: даже если вам кажется, что сердце разбито и уже ничего не поправить, у вас всегда есть право и возможность все поменять и прожить именно свою жизнь!

Слова Алексея моментально вызвали бурю в душе Амина, и он ощутил что-то странное, что-то новое… Ему захотелось вскочить и пожать руку этому человеку, потому что эти слова были ему сейчас нужны как никогда. Но все же Амин сдержал свой порыв и, немного волнуясь, сказал Алексею:

– Сегодня я слышал звон колоколов. Это было очень красиво! Очень по-русски. Колокола звонили, и у меня было ощущение, что я плыву по волнам. И знаете, очень это было похоже на мое ощущение, когда на моей родине муэдзин с минарета призывает к молитве. Его голос – это тоже… как будто волны… по которым плывешь куда-то…

– Интересное наблюдение, – отозвался Алексей, – я в книжном магазине сегодня перелистывал Коран, и даже по-русски этот шрифт был похож на волны.

– Один из моих дядюшек – каллиграф! – с жаром сказал Амин. – И я с детства любил смотреть, как он пишет суры Корана. Это всегда было так красиво… И позже мне стало казаться, что наша арабская вязь – это не просто волны, это еще и похоже на кардиограмму здорового сердца…

– Вы могли бы быть поэтом, – улыбнулся Алексей, – вы любите поэзию?

– Конечно, я обожаю поэзию! Без поэзии ни один образованный человек не может прожить! В поэзии можно сказать то, чего не скажешь обычными словами… В поэзии соединяется то, чего не соединить в обычной жизни! Я люблю одного палестинского поэта. Махмуда Дарвиша. Может быть, вы читали его стихи? Он всю жизнь выступает за освобождение Палестины, он называет Палестину «потерянным Эдемом», но когда-то он был влюблен в еврейскую девушку по имени Рита и писал ей стихи… Представляете, какой конфликт ума и сердца!!! Но конфликт, неразрешимый в реальной жизни; его можно разрешить только в поэзии… и в своем сердце…

– Если бы не ваша внешность и не ваш акцент, я бы решил, что вы тоже русский поэт, – рассмеялся Алексей. – А знаете что? Раз уже вы любите поэзию, скажу вам, что в Эссене иногда собирается русский литературный клуб. Хотя он условно называется русским. Ведь у нас каких только национальностей нет! И русские, и болгары, и поляки, и евреи, и арабы, и турки… Приходите к нам, можете читать стихи – свои или чужие. Я тоже там читаю иногда. Буду вам рад. Я напишу вам адрес. Скорее всего, вам не с кем говорить о поэзии на работе?

Амин и Алексей пожали друг другу руки, и Алексей ушел в свой номер. Амин же на несколько минут задержался в ресторане. Он хотел выпить еще чаю и обдумать этот нежданный разговор, который у него только что состоялся. Но одиночество его прервал мужчина, весь вечер пивший водку у окна. Он нетвердой походкой подошел к Амину, наклонился прямо к его лицу и, внимательно вглядываясь в глаза Амина, сказал:

– Твоя женщина осталась в Москве? Так не ной! Садись в машину и езжай к ней. Тут всего семьсот километров! К утру будешь там!

Амин был изумлен панибратством мужчины. Он сухо поблагодарил его за совет и ушел в свой номер.

Не включая свет, Амин сел на кровать и стал смотреть в окно, в кромешную августовскую темноту, которая накрыла этот древний город. И вдруг ему стало невыносимо жутко от того, что он не выслушал Машу по телефону. Тогда, в июне, когда она позвонила ему! Только что он говорил своему новому знакомому такие громкие слова о сердце, о любви, о поэзии, а сам не смог даже выслушать Машу, не смог выслушать женщину, которую когда-то так любил, на которой хотел жениться и от которой хотел иметь детей!

Но до начала работы у него четыре дня. Он вполне всё успеет! Он должен прямо сейчас поехать в Москву!

Амин вскочил, быстро собрал вещи, сдал портье ключ от номера и сел в машину. Он понял, что ему нужно во что бы то ни стало увидеть Машу, поговорить с ней. Так…

Он помнил адрес Машиной матери. Он приедет к матери, спросит Машин адрес, поедет к Маше и поговорит с ней. А потом… Потом будь что будет… Главное, поговорить с ней!

Амин проехал несколько километров и, выехав из Пскова, вспомнил, что утром перед отправлением собирался заехать на заправку, потому что указатель топлива говорил, что в баке осталось совсем немного бензина.

Амин, несясь по плохой проселочной дороге, к счастью, увидел маленькую заправку с неизвестным названием на окраине небольшого населенного пункта. Он быстро залил полный бак бензина и повернул на трассу, ведущую в Москву. По трассе он понесся, как никогда жизни. И уже предвкушал встречу с Машей, но тут его новая, отличная, дорогая машина задергалась, зачихала и… заглохла на полной скорости. Быстро отреагировав, Амин моментально переключил коробку передач на нейтральный режим и, цепенея от ужаса, кое-как покатился к обочине.

Остановившись на обочине, он попытался еще раз завести двигатель, но машина несколько раз судорожно дернулась и больше на усилия своего хозяина не реагировала.

Амин выскочил из машины, в ярости ударил ногой по колесу и… заплакал как мальчишка. Сегодня судьба взяла над ним верх.

Прождав помощи до утра, Амин сдал машину в автосервис, и через сутки он уже мчался в Германию, мечтая только об одном – работать и ни о чем и ни о ком не вспоминать.

Часть 8

Всякий раз, когда Маня возвращалась из путешествий, она чувствовала обновление и надежду на лучшее. Вот и теперь, вернувшись из Нью-Йорка и придя в себя после смены часовых поясов и событий, которые произошли с ней там, Маня чувствовала, что она просто обязана что-то изменить в своей жизни.

Ее первый в жизни разговор с отцом был странным: она точно помнила, что позвонила ему, потому что чувствовала ярость. Ее тело и душа уже были не в состоянии вместить в себя эту ярость, поэтому ярость требовала выхода. Столько лет Маня копила ее! Порой в детстве, да и потом, она ощущала эту ярость как огромный котел с кипятком, который бурлил внутри.

Однажды, в свой день рождения, ощутив этот кипящий котел злости на отца внутри, она даже сказала Кире, что не может терпеть этот жар гнева. Тот усмехнулся, а потом сказал Мане, то ли чтобы успокоить ее, то ли чтобы поддразнить, что Маня, по всем законам физики, должна была бы носиться по воде со скоростью пятьдесят узлов в час, потому что внутри ее притаился двигатель от парохода.

Так что Маня позвонила отцу, чувствуя весь этот многолетний гнев. И странным оказалось то, что гнев очень быстро превратился в целый ниагарский водопад слез, который притаился в ее душе. А потом слезы превратились в целый котел горькой тоски, а потом, в самом конце разговора, когда ей совсем не хотелось отключаться, тоска превратилась… еще во что-то… Отчего заканчивать разговора ей не хотелось, потому что отец… папа… оказался… таким… теплым. Его голос был теплым, его слова были теплыми, его приглашение тоже было теплым. И ей хотелось прямо оттуда, с оживленной нью-йоркской улицы, рвануть к нему, в ту неизвестную ей страну, где он живет! Нет, даже так: сгрести детей в охапку, взять Варю и всем вместе рвануть туда!!!

Но вот сегодня, когда она снова очутилась дома, среди своих вещей, среди своего полного одиночества, она почему-то… опять чувствовала злость на отца.

«Да, Маня, ловко тебя объехали на кривой кобыле, – думала она теперь о разговоре с отцом, – сказали пару ласковых слов, а ты и поплыла… уж… дура дурой».

Его предательство теперь стало ей еще ясней, ярче, сильнее.

«К тому же ехать в Израиль – это целая история! Нужно покупать дорогие билеты… И если что-то пойдет не так, то нужны деньги на гостиницу… Вот будет смешно: приехать всей оравой к отцу и, когда что-то пойдет не так, всей оравой брести в гостиницу!»

Но все же… Пусть она снова злилась на отца, пусть не верила ему, все же было что-то новое после ее возвращения из Нью-Йорка.

Во-первых, ей больше хотелось понять, каково ее призвание. Потому что всю жизнь она чувствовала себя жертвой обстоятельств: ее несло в ту сторону, в которую дул ветер, при этом вопрос: «Кто же я такая и что я ищу?», все больше овладевал ею.

А во-вторых, ей совсем не нравилось жить одной. Ей был нужен мужчина. Тот мужчина, которого она могла бы выбрать сама и на которого она могла бы положиться!

Пройдя через все события жизни, она решила, что больше не должна попасться ни в одну ловушку, расставленную судьбой: она больше не выйдет замуж так, как вышла за Максима. Сейчас, вспоминая то, как он сделал ей предложение, она покрывалась ледяным потом. И ладно бы он на самом деле был таким, каким ей тогда казался, – человеком сухим, ледяным, деловым, бессердечным и так далее. Но с Дашей-то он был совершенно другим! Куда девался его ледяной тон?! Где была его холодность, когда он смотрел на свою Дашу влюбленными глазами?! Получается, что она, Маня, одним своим существованием нормального мужчину превращала в сухаря, в ледяной столб?!

Нет, Маня, больше такому не бывать! Она совершенно точно решила, что мужчина, которого она найдет, должен ее желать. Желать так, чтобы дым стоял от их ночей любви! Он совершенно точно должен был быть влиятельным и серьезным (например, ей больше не хотелось нарваться на такого жалкого человека, как Саша).

А любовь? Забавно, что о любви она даже не вспомнила, потому что твердо была уверена в том, что любовь не для нее: как только она влюблялась в кого-нибудь, то сразу теряла волю, а главное, теряла себя. И ей не хотелось больше возвращаться к этим экспериментам над собой.

А пока… Настала осень, и Манины будни снова шли своим чередом. Она продолжала работать и растить детей. Все больше она чувствовала, что крутится как белка в колесе. И все больше она ощущала свое одиночество. Время от времени ей хотелось поехать вместе с детьми в Петухово, увидеться с сестрой и с Кирей, но времени почему-то на это не хватало.

Но когда Маню одолела самая настоящая осенняя хандра, судьба приготовила ей сюрприз.

* * *

Даму, на которую работала Маня и которая владела собственным агентством домашнего персонала, звали Лала. Лала была очень довольна Маниной работой: Маня не только отлично справлялась с набором персонала в семьи, но и прекрасно решала разнообразные сложные вопросы, которые неизбежно возникали в семьях клиентов. В том числе благодаря и Маниным усилиям финансовый оборот агентства вырос, и Лала стала относится к Мане с большим уважением, и даже порой советовалась с ней по разным вопросам, не связанным с работой. Так Маня стала кем-то вроде приятельницы Лалы.

И однажды Маня получила приглашение на традиционную осеннюю вечеринку, которую Лала устраивала в своем доме для соседей.

Трехэтажный дом Лалы и ее мужа в день события был ярко освещен и уже издалека переливался разноцветными огнями. Порой, глядя на их дом, Маня думала, что это Дворец пионеров, в котором открыты кружки для десятков тысяч детей. Но здесь жили только два человека – Лала и ее муж, если не считать обслуживающего персонала, который, правда, жил в соседнем флигеле.

Дом был выстроен в стиле резиденций российских императоров: фасады были украшены многочисленными колоннами, барельефами, маскаронами и лепниной – всё это должно было подчеркнуть высокий статус хозяев. На фронтоне, над входом, красовались вензеля – скорее всего, это были инициалы хозяев. Дом располагался на довольно большом участке земли, и это уже был не участок, а целый парк, над созданием которого, по слухам, трудились ландшафтные дизайнеры из Франции и Англии. В вольерах жили огромные, жуткие на вид сторожевые псы, а по участку разгуливали фазаны.

Кстати, Маня вспомнила как-то, что Максим хорошо знал хозяев этого дома, но он по какой-то причине держал с ними дистанцию – только здоровался, хотя они с уважением относились к Максиму и время от времени муж Лалы звонил Максиму за тем или иным советом.

* * *

Итак, в тот вечер дом блистал огнями и манил гостей из разных уголков Москвы. Поговаривали даже, что сегодня на вечеринку на своем бизнес-джете из Италии прилетел один из гостей.

Одного из приглашенных, на которого Маня сразу обратила внимание, звали Леонид. Он был приятелем мужа Лалы. Леонид явился со своей дамой – яркой длинноволосой блондинкой, в блестящем платье до пола и с очень открытой спиной. Она почти висела на его руке и всячески демонстрировала всем свою преданность этому мужчине.

Лала представила Маню Леониду, сразу выделив Маню из числа прочих гостей, сказав, что это очень интересная девушка, с которой имеет смысл дружить. Мане стало немного неловко, но она все же как ни в чем не бывало продолжала непринужденно улыбаться, к тому же Маня для вечеринки купила восхитительное шелковое платье в пол, лазурного цвета, а также туфли на высоченной шпильке. Так что сегодня она чувствовала себя на высоте.

Официанты разносили напитки, приглашенный музыкант играл на рояле легкий джаз, бриллианты дам в свете люстр сияли ослепительно, но Мане в какой-то момент стало не по себе: то ли вокруг царило какое-то ненастоящее веселье, то ли она просто устала от рабочего дня и бессонной ночи, которую ей устроил Марик, не желая ложиться спать. Поэтому, каким лестным Мане ни казалось ее участие в сегодняшней вечеринке, она все-таки решила уйти домой. Ей не хотелось отвлекать хозяев, и она решила исчезнуть незаметно.

Она медленно продвигалась к выходу из парадной гостиной, но вдруг снова столкнулась с Леонидом – с тем самым, с которым она познакомилась буквально час назад. Он стоял один, и дамы, с которой он пришел, не было рядом.

Маня рассеянно кивнула ему и уже хотела пройти мимо, но Леонид вдруг шепнул Мане на ухо:

– Вы уходите? Подождите, пожалуйста! Уделите мне пару минут.

Мане стало любопытно: с одной стороны, Леонид – приятный мужчина, она почувствовала это сразу, а с другой стороны, ей вдруг стало ужасно интересно – что же такого он собирается ей сказать?

Леонид сел на стоящее в гостиной кресло и знаком пригласил Маню сесть рядом. Она села.

– Знаете ли вы о силе вашего фирменного долгого взгляда? Я имею в виду ваши прекрасные синие глаза, – зашептал Леонид Мане на ухо.

Маня опешила. Такого в свой адрес она не слышала очень давно. Она не знала, что ему отвечать. Но в то же время сегодня она чувствовала себя невероятно привлекательной – в лазурном длинном платье и изящных туфлях.

– Я скажу больше: ваш взгляд сообщает любому внимательному мужчине, что обладательница этого взгляда – верна, мила, скромна, но при этом прекрасно знает себе цену! А еще обладательница этого взгляда умеет вызвать к себе любовь такой силы, что ее жертва будет мечтать удовлетворить все ее капризы, не ожидая ничего взамен, разве что милых пустячков… вроде невинных поцелуев…

– Леонид! – воскликнула Маня даже громче, чем хотела, и при этом на ее щеках вспыхнул яркий румянец – то ли от смущения, то ли от внезапного желания броситься в объятия этого наглого мужчины.

– Простите меня, – ложно смущаясь, проговорил тихо Леонид. – Я понимаю, что перехожу черту…

– Вы пришли сюда с дамой, – совладав с собой, выпалила Маня. – Вам должно быть стыдно так говорить одной… то есть другой женщине, если вы пришли с другой… с одной…

Маня запуталась в своих словах. Ее щеки горели. Она и в самом деле не знала, как себя вести с мужчиной, который на этом вечере был не один.

Она вскочила и быстрым шагом пошла к выходу. Но потом вспомнила о Лале, пригласившей ее сюда, и поняла, что будет невежливо уйти не прощаясь.

Она снова вернулась в гостиную, прошла мимо Леонида, который с удовольствием снова увидел Маню и по этому случаю еле сдерживал улыбку. Поблагодарив Лалу и попрощавшись с ней, Маня вернулась в холл. Леонида она больше не увидела. И не поняв себя (то ли она была рада, что он куда-то исчез, то ли она из-за этого расстроилась), оделась и покинула этот горящий огнями дом.

Лежа в постели перед сном, она раз за разом прокручивала в голове этот вечер. Пусть она прервала (и она ни на секунду не сомневалась в правильности своего поступка) это знакомство в самом начале, ей было приятно, что сегодня на нее обратил внимание привлекательный мужчина.

Она старалась не останавливаться подробно на своем ощущении, что-то в нем было не так: то ли в витиеватости его речи, то ли в его излишней навязчивости, то ли в его не вполне достойном поведении с дамой, с которой он пришел.

Но все-таки теперь она, лежа в полной темноте, чувствовала сияние своей красоты, молодости и привлекательности.

* * *

Утром она проснулась в прекрасном настроении. Разбудила детей, помогла им собраться и отвела в школу. (Той осенью они пошли в первый класс.) Потом вернулась домой, включила музыку и принялась кружить в такт музыке по дому.

Если бы она была юной, неискушенной девушкой, а не матерью двоих детей, бывшей когда-то замужем, она обязательно бы пожалела, что они вчера не обменялись телефонами с этим самым Леонидом. Потому что для юной девушки это было бы чрезвычайно грустно – не продолжить знакомство, которое так весело началось. Но она – взрослая, солидная дама, и ей вполне достаточно того мимолетного внимания, которым она вчера насладилась сполна, поверив заодно в свою женскую силу.

Протанцевав не менее получаса, Маня занялась своей работой – звонками, мейлами, переговорами и прочей рабочей канителью – и до вечера уже о своем знакомстве с Леонидом не вспоминала.

Не вспоминала до того момента, пока вдруг не раздался звонок. Звонили с незнакомого номера.

Маня ответила. Это был Леонид.

– Это вы, – спокойно и приветливо сказала Маня. – Вы все-таки добыли мой номер.

– Это было нетрудно, – чуть хвастливым тоном ответил Леонид.

– Понимаю, – проговорила Маня. – Но все-таки не звоните мне больше, – неожиданно для себя отрезала Маня и положила трубку.

Положила и задумалась: зачем она так поступила? И пока она думала, у нее испортилось настроение. Конечно же, она мстила. Конечно, не лично ему, а вообще – в его лице – всем мужчинам, которые испортили ей жизнь. Очень удобно – месть нажатием одной кнопки: отцу (пусть он и мило однажды поговорил с ней по телефону), Амину, Максиму, Саше и всем тем представителям мужского пола, кто в будущем планировал еще портить ей жизнь.

Это была месть не только мужчинам, но и всем за всё, что в ее жизни было раньше. За нищую жизнь с бабкой в глухой сибирской деревне, вдалеке от матери, совсем без отца, и от Москвы, полной возможностей; за старую чужую одежду, которую она когда-то донашивала за соседскими детьми вместе с Варей; за ее развалившийся брак, который сначала казался счастливым билетом, а потом превратился в сплошную тоску и унижение…

Так что поступила она очень даже правильно. Пусть у нее и испортилось настроение. Ничего, исправится.

И Маня снова принялась за работу. Но работа уже не спорилась. Она сварила себе кофе и закурила.

И тут… снова раздался звонок.

Маня затаилась. Она удивленно смотрела на экран своего телефона, но на звонок не отвечала.

Через пару секунд Леонид позвонил снова. Маня не отвечала. Потом раздался еще один звонок, и еще один.

Однозначно, это уже была игра. И Леонид чувствовал, что Маня включилась в эту игру: он звонит – она смотрит на экран телефона и не отвечает. Маня поняла, что улыбается и что ее настроение снова становится лучше некуда. Что ж… Она выключила у телефона звук и, боковым зрением видя, что Леонид снова и снова делает попытки дозвониться, принялась работать.

Когда к обеду Маня закончила делать свои дела, на экране значилось 218 звонков, оставшихся без ответа. Маня удовлетворенно улыбнулась и отправилась забирать детей из школы.

Конечно, Леонид мог больше не позвонить. Он все-таки был солидным мужчиной, к тому же желающих стать его парой явно было полным-полно. Но тогда эта игра закончилась бы, отчего ей было бы немного жаль.

Но Леонид позвонил вечером еще раз. А потом и еще раз. И еще. И еще. Маня снова не брала трубку, но теперь уже совсем с другим настроением: она поняла, что очень понравилась Леониду и, благодаря тому что сразу не бросилась ему на шею, стала для него желанной добычей.

«Что ж, – думала Маня. – Если он явится к ней домой, то тогда можно будет принять его всерьез».

И в тот же вечер он позвонил в дверь ее дома. Забавная деталь заключалась в том, что несколькими минутами ранее Маня надела на себя вчерашнее платье лазурного цвета и вчерашние изящные туфли на шпильке – ей хотелось снова полюбоваться на себя, раз уж сегодняшний день сложился таким забавным.

Что ж, пришлось Мане в таком виде и открыть дверь Леониду.

– Мария! Я начал сходить с ума! – с порога заявил Леонид, вставая на одно колено и вручая Мане большой букет тонких итальянских копченых колбас, упакованных в бумагу ручной работы и перевязанных алой атласной лентой.

Леонид был ярким брюнетом (карие глаза, выразительности которым добавляли густые черные ресницы, яркие черные брови, бритая голова и аккуратная черная бородка), чуть выше среднего роста. Несмотря на полноватое тело, он казался довольно стройным и держался очень уверенно, пусть даже и стоял на одном колене.

Маня снисходительно улыбнулась ему, взяла «букет» и, понюхав его, ласково сказала:

– Мои любимые!

Так началась их связь.

* * *

Сначала Маня и Леонид встречались тайно, но очень скоро Маня познакомила Леонида со своими детьми. Как только дети увидели этого громкоголосого, суетящегося мужчину, они как-то сразу сжались. И в течение всего вечера при нем старались даже не шевелиться.

Маня это заметила сразу, на что-то надеясь, спросила их, понравился ли им дядя Леня. Они дружно кивнули, видимо не желая расстраивать мать, но как-то испуганно, и сразу съежились, а под первым же приличным предлогом утекли в свою комнату и там затаились.

С тех пор каждый раз, когда Леонид приходил, мальчики боялись его и старались улизнуть под разными предлогами.

А однажды, после его ухода, Марик даже подошел к Мане и спросил ее дрожащим голосом:

– Мамочка, а может он больше сюда не приходить?

– Ну что ты, сынок, он хороший, он заботится о нас, он дарит вам подарки… – ответила растерянная Маня.

Марик тяжело вздохнул, и на его ресницах заблестели крохотные слезы.

Но, несмотря на эти тревожные сигналы, Маня была околдована Леонидом. Она решила, что человек, который так ее желает, который каждую их ночь превращает в любовный фейерверк, просто не может навредить ее детям.

Леонид поначалу каждый день дарил ей цветы; говорил ей комплименты; без конца приглашал ее в рестораны и на чем свет стоит ругал при Мане своих предыдущих жен. Поначалу Мане это даже льстило, ведь его бывшие жены были известными актрисами, и быть лучше целой кучи знаменитых актрис – это дорогого стоило. Это поднимало ее в собственных глазах на новую высоту.

К тому же Леонид был щедрым. Он помнил все их даты, без конца дарил Мане разнообразные подарки то по одному поводу, то по другому. Так что не прошло и нескольких месяцев, как Маня и дети переехали в дом Леонида. В его огромный, трехэтажный дом. Дом, интерьер которого красовался в нескольких российских и зарубежных архитектурных дайджестах.

В доме Леонида мальчикам была выделена большая красивая комната (откуда годом ранее были выселены его собственные дети и отправлены жить к матери). Правда, эта комната находилась на другом этаже и была далеко от спальни Мани и Леонида – в противоположном конце огромного дома. Но дети были этому даже рады. Правда, порой, когда дети болели, Мане было тяжело бегать из своей спальню в спальню детей, так как площадь трехэтажного дома поражала самое смелое воображение. Однако ей ничего не оставалось, как смириться с этим и найти в этом свои плюсы: например, то, что им с Леонидом не нужно было сдерживать свою страсть в постели.

Леонид явно привык брать женщин мощным напором, которому просто невозможно было противостоять. Он очаровывал женщин своей какой-то почти демонической энергией. Он словно лишал женщину воли, обволакивал ее и затягивал в свои сети. Так что Маня тоже моментально попалась.

Леонид и Маня с детьми жили в соседнем коттеджном поселке, построенном на самом краю поля для гольфа. Вернее, это был коттеджный поселок, жители которого обожали гольф, и поэтому создали вокруг своих домов и поле, и целую инфраструктуру. Леонид и был тем самым девелопером, который развивал этот поселок. Он имел прекрасный доход и отличные финансовые перспективы. Также (как уже потом по секрету сообщила Лала Мане) он владел контрольным пакетом акций некоего весьма известного предприятия и ранее был дважды женат. Оба раза – на умопомрачительной красоты известных актрисах, каждая из которых бросила ради него карьеру. Затем он, разочаровавшись в обеих, бросил каждую из них и зарекся жениться, тем более что четверо детей от предыдущих браков доставляли ему достаточно хлопот.

Маня ликовала: наконец-то настал ее звездный час! Она даст ему то, что он так долго искал, – страсть, верность, хозяйственность. А он даст ей то, что так нужно было ей: избавление от проклятого ощущения вечной зависимости, влияние, деньги и ощущение непреходящей радости. А самое важное заключалось в необходимости доказать самой себе, что она может быть совершенно счастливой. К тому же сейчас у нее было ощущение, что телефонный разговор с отцом тогда, в Нью-Йорке, был хорошим толчком к тому, чтобы наконец построить свое счастье.

Еще с того самого момента разговора с отцом она не переставая думала о том, что нужно было все-таки собраться с семьей и поехать к отцу. Потому что самое главное было – восстановить семью, склеить их род, разлетевшийся по свету, как кусочки разбитого зеркала. Но ей все было некогда.

А еще она в том году так и не поехала в Петухово, хотя и этого ей очень хотелось: ведь и Варя, и жена Кири Марина родили по дочке. И Мане так хотелось увидеть своих племянниц. И она давно не видела своих подруг – Валечку и Лизу… Но теперь… теперь ей было не до этого, нужно было снова выстраивать свою жизнь: это была уже вторая попытка, ставки были высоки, поэтому нужно было сосредоточиться на своей любви и на Леониде.

* * *

Правда, постепенно Маня заметила в Леониде одно свойство, которое немного стало ее пугать. Очень быстро он стал вспыльчивым и гневливым.

Когда что-то шло не плану или когда кто-то не проявлял к нему должного уважения, им овладевала какая-то животная ярость: он тогда бил и крошил ногами на полу телефоны; проламывал кулаком стены; разбивал табуретки и чудовищно кричал.

Если это происходило дома, то Манины дети, которым на тот момент было семь лет, плакали и тряслись от страха, а у Мани сковывало дыхание, и она, спасаясь от гнева своего мужчины, старалась выскользнуть из комнаты как можно незаметнее и убрать детей от него подальше.

Поначалу, правда, гнев Леонида не распространялся на Маню и детей, а обрушивался только на его подчиненных и на домашний персонал, но со временем начало перепадать и Мане, и детям. Однако Леонид, побушевав, быстро успокаивался и моментально старался загладить перед домашними свою вину. Хоть Маня все больше стала бояться приступов ярости Леонида, она объясняла себе это тем, что у него бурный темперамент и что его гневливость – ничто перед тем, как Леонид желает и любит ее.

Так что первый год их совместной жизни показался Мане вполне достойным, если закрыть глаза на его вспышки ярости. Они много путешествовали: Венеция, Милан, а потом и Африка, и Азия. Пляжи, сафари, долгие прогулки, завтраки и ужины в самых экзотических уголках планеты…

Однажды за двадцать четыре часа они побывали в Москве на показе мод, потом на распродаже в Милане и закончили день в Париже, ужиная неподалеку от Лувра. Все это сопровождали совершенно невероятные занятия любовью: он был искушенным, а она – отзывчивой и уже очень умелой. Дети при этом оставались с Маниной матерью, что им нравилось даже больше, чем время, проведенное рядом с Чудищем (такое прозвище они дали Леониду).

Леонид большую часть времени был предупредительным с Маней, время от времени даже спрашивал ее совета по вопросам общения с бизнес-партнерами, а порой даже восхищался ее умом и проницательностью. И часто делал это на публике. Это Мане очень нравилось: в такие моменты она казалась самой значительной и достойной дамой.

Дела в бизнесе, на Манин взгляд, шли хорошо, однако со временем его приступы гнева участились. И связаны они были с некоторыми неудачными сделками. То и дело арестовывались его счета; в его офисы приходили разнообразные проверяющие, да и ситуация на рынке постоянно менялась, что приводило Леонида и вовсе в чудовищную ярость, которая изливалась на головы Мани и детей.

Дети каждый день разговаривали с отцом по видеосвязи. Во время этих сеансов Маня всегда находилась неподалеку, чтобы слышать, о чем дети говорят с бывшим мужем. Дети, к счастью, были очень сообразительными и ничего лишнего папе не говорили.

Но однажды, поговорив с детьми, Максим попросил их позвать мать к компьютеру.

– Послушай, – с озабоченным видом сказал Максим, – ты прости, что я лезу не в свои дела, но… хорошо ли ты подумала, связав свою жизнь с Леонидом? Я знаю этого человека и могу сказать, что он… возможно, не то, что тебе нужно.

Маня моментально почувствовала раздражение:

– А что мне нужно? Ты? Мужчина, который не моргнув променял меня и детей на другую семью?! Как у тебя вообще хватает совести говорить мне такое?! Ты просто эгоист, собака на сене! Ты не хотел быть со мной и не хочешь, чтобы я нашла свое счастье!

– Постой, – неожиданно мягко отреагировал Максим, – ты, конечно, имеешь право мне все это говорить… Потому что, на твой взгляд, так оно и было… Но со дня на день продастся наш с тобой дом, и половина суммы (которая довольно велика) ляжет на твой банковский счет… И я… просто потому, что я знаю деловую репутацию Леонида, хочу предупредить тебя… что тебе лучше обезопасить свои деньги…

– Это как, интересно? – с сарказмом спросила Маня.

– Например, все деньги могут поступить на мой счет, на них будут накапливаться проценты, а когда ты будешь вне риска, я верну тебе их. К тому же прямо сейчас эти деньги тебе не нужны…

Маня демонически захохотала в ответ: да что он себе возомнил?! Это он, Максим, прямо сейчас хотел лишить ее всего! Отобрав половину денег от продажи дома!

– Ну уж нет, мой дорогой! – решительно заявила Маня.

– Хорошо, – вздохнул Максим, не обращая внимания на вспышку злости бывшей жены, – только будь, пожалуйста, осторожна.

* * *

Прошло еще несколько месяцев совместной жизни Мани с Леонидом. Предложения руки и сердца от Леонида так и не поступало, хотя Маня очень этого ждала. Вместо этого каждый вечер она слушала от него истории, какие бабы дуры и развратницы, а особенно – его бывшие жены, короче – все без исключения.

Манина работа сошла на нет, потому что Леонид в один прекрасный день решил, что его женщина должна уделять внимание только ему.

Маня, правда, не хотела обижать Лалу и тайком продолжала заниматься своей работой, но Леонид, случайно узнав об этом, устроил Мане чудовищный скандал.

И Маня прекратила это делать. А Лала, обидевшись на Маню и разочаровавшись в ней, прекратила с ней любое общение.

Затем в один прекрасный день Леонид запретил Мане общаться и с Лизой, и с Валечкой, и даже косо смотрел на нее, когда она разговаривала по телефону с Варей, Кирей, мамой и бабушкой. Да так косо, что ей пришлось разговаривать с ними тайно – утром, когда Леонид был в офисе или когда сама Маня уезжала в город по делам, что тоже не нравилось Леониду: ему все больше и больше хотелось контролировать ее.

* * *

В Маниной жизни снова наступило это ненавистное ей состояние – вечная зависимость от мужчины с кошельком, помноженное на тревогу и страх за будущее. И еще ей было жаль, что она потеряла свою работу, в которой очень преуспела. Теперь все ее времяпрепровождение заключалось в том, что она просто сидела дома и следила за тем, чтобы все потребности Леонида были вовремя удовлетворены, порой даже в ущерб детям, которым становилось все более неуютно в чужом, враждебном пространстве.

Правда, однажды в Манином сознании мелькнула мысль о том, что Максим, возможно, был прав, и ей следовало прислушаться к его словам о Леониде и о том, что имеет смысл обезопасить себя и свой капитал. Особенно остро она эта осознала, когда покупатель их с Максимом дома подписал контракт о покупке и Маня приехала, чтобы организовать вывоз их личных вещей из уже проданного дома.

Когда вещи были упакованы и отправлены на склад временного хранения, Маня бродила по пустому дому, где когда-то появились на свет их с Максимом дети, где она все обставляла, и у нее в сердце неожиданно возникла острая тоска по этому всему.

Маня растерялась: как же это могло быть?! Она ведь здесь была совершенно несчастной, одинокой. Здесь она узнала, что они – не единственная его семья. А теперь в одну секунду она захотела, чтобы события повернулись вспять и они снова с детьми оказались в этом доме. Пусть она была бы без мужчины, одна, но здесь и с детьми, которые бы не вжимали головы в плечи, как только слышали голос этого Чудища, Леонида.

«А что… если взять мою половину денег и купить нам с детьми небольшой дом? – подумала Маня. – Пусть не здесь, не в этом поселке. А на берегу озера или реки… Тогда мы зажили бы спокойно! Я снова начала бы работать…»

Но тут же ее мысль отпрыгнула назад, потому что ей были страшны любые изменения в ее жизни: а вдруг она не сможет найти средства к существованию? А вдруг Леонид причинит ей какой-нибудь вред? А вдруг… А вдруг… А вдруг…

Маня в последний раз оглядела свой бывший дом и с тяжелым сердцем навсегда закрыла за собой дверь. А вечером она получила уведомление, что круглая сумма, равная половине стоимости их с Максимом дома, пришла на ее счет.

* * *

Мане казалось, что хуже быть уже не может. Но жизнь показала, что неприятности только начались.

Это случилось одним вьюжным вечером в январе две тысячи восьмого года. Маня запомнила тот вечер до мелочей.

Леонид раньше вернулся с работы. Его настроение было приподнятым. Леонид сам приготовил ужин, необыкновенно тепло общался с мальчиками: шутил с ними, даже выдал каждому из них по плитке шоколада. А потом, отправив детей в их комнату, налил себе и Мане по бокалу вина. Они расположились возле камина, Леонид взглянул на нее своим самым ласковым взглядом и тихо сказал:

– Я думаю, что детей пора отправить в хорошую школу.

– Так они же ходят в хорошую школу… Мне очень нравится их школа. Их учительница – просто золото! – Тут Маня поняла, что он имел в виду. – Подожди, ты говоришь о своих детях? Или… о наших? То есть о моих?

– Ну, мои-то в порядке, – усмехнулся Леонид. – Твоих детей. Ты ведь взрослая, умная женщина и сама понимаешь, что мне неприятно видеть детей от другого мужчины в своем доме!

На секунду ей показалось, что пол да и весь дом проваливаются в бездну. Ведь она даже предположить себе не могла, что мужчина может предложить такое своей любимой женщине. Но Леонид вполне спокойно предложил ей это.

Леонид видел, что он почти убил Маню своим предложением, поэтому, смягчив голос, добавил:

– Подумай об этом до завтра. Можешь поискать в интернете самые хорошие школы за границей. В любой стране. Я оплачу. И знаешь, я сегодня посплю в своем кабинете. А ты подумай. Подумай…

Маня встала и, с трудом двигая тяжелыми ногами, вышла из гостиной. Еле поднялась в спальню на втором этаже и рухнула на кровать лицом вниз. Она лежала так некоторое время. Она надеялась, что Леонид передумает сейчас, поднимется к ней и скажет: «Что-то я лишнего наговорил, забудь, пойдем прогуляемся».

Так ведь бывало иногда, когда он впадал в ярость, орал на нее или замахивался, чтобы ударить, а потом раскаивался, приходил и жалел, извинялся, дарил подарки… Но она пролежала целый час, а он не пришел. И, наоборот, она услышала, как его автомобиль вкрадчиво поурчал мотором и уехал.

Настал совсем поздний вечер. Дети ходили на головах в своей комнате, и ей следовала встать и пойти к ним. Спросить, что там в школе… Но она не могла.

И тут среди хаоса, который царил внутри, расслышала внутренний голос.

Этот голос сказал: «Позвони своему отцу».

Сначала тихо. А потом совершенно оглушительно: «Тревога! Позвони отцу!»

* * *

До этого самого дня несколько раз она давала отцу поговорить с Мариком и Левой. Пусть это случалось нечасто, но все же дети увидели своего дедушку. Пусть он был пока говорящей головой на экране компьютера. А она, в свою очередь, почти научилась с ним разговаривать без ощущения сильной ярости и чудовищного осуждения. Оставалась только небольшая память о его предательстве, но с этой памятью она ничего не могла сделать… И это было уже хорошо… По крайней мере, это было уже что-то.

На часах было около десяти вечера. Маня некоторое время поколебалась, но все же села за компьютер и позвонила отцу по видеосвязи.

– Да, Машенька, – моментально отозвался отец. – Я так рад твоему звонку! Как ты? Я все еще жду вас всех у себя в гостях! В этой прекрасной стране, где всегда, между прочим, лето…

Но тут отец увидел, что дочь сама не своя, и замолчал.

– Пап, – еле выговорила Маня и заплакала.

– Что случилось? – встревоженно спросил отец. – Все здоровы? Ты, твои дети, твоя мама, Варя?

– Да, папа, все здоровы… – сквозь слезы проговорила Маня. – Я не знаю, почему звоню, но мне, кажется, нужен твой совет…

Маня рассказала отцу о предложении Леонида.

Отец выслушал Маню и тихо спросил:

– Маша, я понимаю, что после долгих лет, когда мы не имели возможности быть вместе, я, наверное, не имею права задавать подобные вопросы. Но я все-таки спрошу: почему ты… почему… ты с этим мужчиной? Ты уверена, что ты хочешь быть с ним? Отправить таких маленьких детей за границу, в какую-то школу, одних… Это… Ты сможешь спать спокойно, сделав это?

– У меня нет другого выхода… Леонид любит меня… и он просто ревнует, наверное, и это можно понять…

– Машенька, я мужчина, и мне уже много лет… И с моей точки зрения, это вряд ли можно назвать любовью…

– Что же тогда любовь? То, что ты сделал с матерью? – выкрикнула Маня и вся похолодела. Ведь она вовсе не собиралась нападать на отца. Ей ведь даже казалось, что она об этом почти забыла…

Отец в ответ молчал.

– Прости меня, – тихо сказала Маня. – Я не знаю, откуда это выскакивает каждый раз, когда мы общаемся… За это ты меня бросишь еще раз, да?

– Дочь, послушай, – ответил отец. – Не думай про это. Говори что хочешь. Это даже лучше, когда я понимаю, что у тебя на душе. К тому же тебя трудно бросить – ты так далеко от меня!

Они улыбнулись друг другу.

– Спасибо тебе, папа, – ответила Маня, чувствуя сливочный вкус этого слова «папа».

Часть 9

Настал февраль две тысячи восьмого.

Маня не выполнила просьбу Леонида. Дети по-прежнему были с ней, и она по-прежнему жила с Леонидом. Но теперь это было довольно тяжелое существование.

Леонид все время был в плохом настроении: его бизнес шел все хуже, к тому же бывшие жены снова затеяли с ним судебные тяжбы.

Маня понимала, что нужно уходить, спасаться, но никак не могла найти на это силы. Вместо этого она пыталась обойтись полумерами: она говорила ему, что хотела бы возобновить свою работу, так как у него теперь сложно с финансами, но он воспринимал это как упрек в его несостоятельности и по-прежнему не желал об этом слушать.

Ночей любви у них больше не было. Леонид часто уезжал под вечер и возвращался только утром или вообще на следующий вечер, и у Мани появилось подозрение, что у него кто-то есть.

* * *

Настало очередное ледяное зимнее утро. Маня проснулась одна в своей постели, так как Леонид этой ночью в очередной раз не ночевал дома. Детей тоже не было дома: накануне она отвезла их в гости к матери.

Ей было зябко, она дрожала. Она спустилась на первый этаж и взяла большой пуховый платок. Еще живя с Максимом, она хотела выбросить этот платок: старый, с вылезшим пухом, еще бабушкин. Но почему-то не выбросила. И теперь, в этом огромном доме, самом большом в их поселке, где было решено (ею же, в целях экономии) топить не во всех комнатах, было так холодно и неуютно, что только этот платок и спасал ее.

Она накинула платок на плечи, и внезапно появившаяся дрожь так же быстро исчезла.

Маня перевела дух и выглянула в окно. Этот короткий зимний день только начинался: на горизонте горела красно-желтая полоска, освещавшая аккуратный сад (приведенный в порядок ее руками), окружавший дом со всех сторон.

Она поднялась на третий этаж, в верхнюю гостиную: ей хотелось посмотреть на окрестности с высоты. С этого ракурса поздняя яркая рассветная полоска на горизонте смотрелась неуместно радостным ярким пятном и освещала все эти дорогие дома. Их стекла бриллиантово блистали, чугунные ограды с причудливыми узорами радовали глаз, а красные и желтые черепичные крыши делали всю округу похожей на сказочный городок. А в самом дальнем уголке поселка был их форпост – пункт охраны, который сюда, в святая святых приличных людей, пускал только своих.

Когда она только переехала сюда, в дом Леонида, каждый раз, когда она видела этот пункт охраны и людей в серой форме, обращавшихся к ней очень почтительно и по имени-отчеству (Мария Борисовна!), чувствовала радость. Даже триумф.

Она поежилась.

В ту же секунду она увидела соседку Карину, которая везла на санках маленького сына в детский сад. Обычно его водила няня, но порой Карина любила прогуляться до детского сада. Каринин сын выгибался, капризничая, а Карина весело покрикивала на него так, что было слышно Мане, у которой на глаза моментально навернулись слезы, и невидимый камень лег ей на сердце.

Маня проплакала весь день, ей было жаль ее детей, которые из-за нее оказались заложниками этой ситуации. Она плакала и по себе, и по всему, что она потеряла в пылу этой дьявольской гонки за призрачным, так и не наступившим счастьем: по ее подругам – Валечке и Лизе, которых она так давно не видела и не слышала, по задушевным разговорам с матерью, Варей и Кирей и…

И в тот момент, когда этот зимний день погас, так рано и так безвозвратно, внизу хлопнула входная дверь.

Она спустилась в холл. У двери стоял Леонид.

– Послушай, – сказала Маня робко, – я думаю, что мне все же нужно чем-нибудь заняться… Мне нужно заняться работой, потому что я…

И она вдруг увидела, что лицо Леонида покраснело от ярости, он весь затрясся и заорал чудовищным голосом:

– А я думаю, что тебе отсюда нужно убираться!!!

– Почему «убираться»? – еле дыша от страха, спросила Маня.

– Ты сама знаешь, почему! Потому что мне надоели эти чертовы проблемы. Мне надоело твое нытье! Убирайтесь отсюда все! Сейчас же!!!

И прежде чем Маня успела опомниться, он схватил ее и вышвырнул за дверь. На февральский мороз. В одном домашнем платье и с бабушкиным платком на плечах.

Маня поднялась, не понимая полностью, что только что произошло. Она поняла, что только что упала и больно ударилась коленом и головой. Тут же ощутила, как сильный мороз моментально оглушил ее и сковал по рукам и ногам.

Она, еле доковыляв до входной двери, начала колотить в нее изо всех сил. Но Леонид не открыл.

Маня с трудом дошла до флигеля охраны, постучала в дверь и, когда охранник открыл ей, она, чувствуя сильную слабость, качаясь, вошла внутрь и упала в обморок.

Часть 10

Ранним апрельским утром две тысячи восьмого года доктор Амин Альсаади проснулся в прекрасном настроении. После целой недели напряженной работы в кардиологическом центре впереди у него были два выходных. За окном распевал песни птичий хор, включая зеленых попугаев, которые вопреки всем законам природы жили в дюссельдорфских парках как на своей австралийской родине. Солнце светило ярко, и в приоткрытые окна веяло ласковым теплом и свежестью.

Амин любил весну в этих краях: она наступала всегда без опозданий и вдохновляла его на новые свершения. Что бы ни происходило вокруг.

Амин сварил себе крепкого черного кофе в маленькой турке, подаренной ему матерью в прошлом году. С удовольствием выпил его и решил, что сегодня он просто поплывет по течению, как давно и мечтал. И этому плаванию он отведет всю первую половину дня.

Во второй половине он заберет племянника и племянницу – детей младшей сестры, и они вместе поедут в аквапарк, как он им давно и обещал.

Он созвонился с сестрой, обсудил с ней планы на день и вдруг вспомнил о Маше.

Амин помрачнел и тяжело вздохнул.

Вернувшись домой из России, почти два года назад, он больше там не был. Он положил конец своим командировкам в страну, где всё напоминало ему о Маше. Тогда, ночью под Псковом, сидя в машине, двигатель которой был поврежден плохим топливом, и ожидая помощи, он чего только не передумал! Сначала он хотел бросить машину на дороге и на попутном транспорте все-таки доехать до Москвы, к Маше. Но за несколько часов ожидания на совершенно пустой дороге он остыл, пришел в себя и понял, что это был знак, посланный ему свыше. Знак, что в Москву ему дороги нет. Знак, что нужно забыть эту любовную историю, произошедшую с ним в далекой юности, потому что прошло слишком много времени с тех пор. И он, и Маша – все изменились.

Сидя в сломанной машине, он ругал себя за то, что посмел поставить под сомнение свою связь с Хеленой. Пусть она слишком практичная; пусть у него нет ощущения, что он сделал идеальный выбор, живя с ней… Но когда к вечеру следующего дня машину починили и он гнал изо всех сил, чтобы обнять Хелену, то он ехал домой. Ехал к своей семье. Ехал, чтобы забыть прошлое и строить новую, счастливую жизнь с этой женщиной. Но его ждал чудовищный сюрприз.

Хелена, которую он реабилитировал в своем сердце и к которой мчался на всех парах, сказала, что уходит от него.

Амин снова вздохнул, вспомнив разговор с ней. Она тогда сказала ему, что не хочет больше быть с ним. Она уверяла его, что это ее продуманное желание и что она ни к кому не уходит. Просто прошла любовь. И она в самом деле целый год жила одна, пока не начала открыто встречаться с другим мужчиной… С другим врачом из клиники, в которой работал Амин.

Амину не хотелось разбираться с этой историей – начала ли она встречаться с ним, уйдя от Амина, или во время их романа…

Тогда, после расставания с Хеленой, он с головой ушел в работу, желая забыть все, что было связано с его воспоминаниями. И ему казалось, что за прошедшее время он преуспел в этом. Он больше не хотел ни знакомиться, ни встречаться с женщинами, словно закрыл для себя этот вопрос на огромный замок.

В течение целого года, прошедшего после расставания с Хеленой, он больше не любил выходные. Как только у него появлялась свободная минута, так трудные мысли заполоняли его голову, делали тяжелой его душу.

Но кое-что все же грело его душу. Благодаря Алексею Дальбергу, с которым он много беседовал о жизни, об эмиграции и об искусстве, и благодаря своим новым знакомым в литературном клубе Эссена, он снова научился радоваться своим редким дням отдыха. Он снова начал писать стихи; он ездил на заседания литературного клуба и слушал там выступления всех его участников; он участвовал в обсуждении литературных новинок, вышедших в России и в Германии; порой вместе со своими новыми друзьями выбирался на природу. И рана в его сердце постепенно начала затягиваться.

* * *

И сегодня, чудесным апрельским утром, он вышел на улицу в прекрасном расположении духа. Впервые за долгое время ему захотелось легкомысленно провести утро. Он задумался, где бы ему позавтракать, и решил, что сегодня пусть распорядится случай.

Он прошел несколько кварталов, в которых ему был знаком каждый дом. Он бывал здесь в каждом кафе, даже знал некоторых из владельцев заведений, однако сегодня ему захотелось чего-то абсолютно нового. Амин развернулся и пошел в новом для себя направлении. И, пройдя довольно большое расстояние, на краю прекрасного парка, где уже вовсю цвели магнолии, он увидел кафе, в котором еще никогда не бывал. Более того, он даже не знал о существовании этого кафе. На вывеске значилось название – Das Fenster.

Окно кафе и в самом деле было оформлено довольно забавно, в стиле кино довоенных и послевоенных лет. Заинтересовавшись витриной этого кафе, на которой значилось, что здесь самые вкусные завтраки в городе, Амин вошел внутрь. Он был уже очень голодным. На стенах тут и там висели афиши к старым и новым фильмам и спектаклям. Кое-где был выставлен реквизит: граммофоны, банданеоны, старая мебель. А на одной из стен – как раз напротив столика, за который сел Амин, – висело несколько черно-белых женских портретов.

Как раз в этот момент к Амину подошел официант, и Амин, заказав завтрак, начал смотреть на эти женские портреты. Они были очень разные, но их объединяло одно – все женщины были сфотографированы в профиль. И тут его внимание привлек один портрет, на котором… нет… этого быть просто не могло… Ну в самом деле, как это могло быть?

На одном из портретов, как показалось Амину, был… Машин профиль.

Амин присмотрелся еще внимательнее. Да, это был Машин профиль. Ее ресницы, ее скулы, ее щеки, ее нежный детский подбородок… Самое странное заключалось в том, что на фотографии он узнал окрестности Дюссельдорфа. Она была здесь, в Дюссельдорфе! Точнее, в его пригороде! Амин очень хорошо знал эту ратушную площадь. В кадр не попала пиццерия, в которой Амин частенько заказывал пиццу, но совершенно точно это было то самое место под Дюссельдорфом…

«Всевышний! Твое чувство юмора выше всяких похвал!» – почти вслух воскликнул доктор Альсаади.

Дождавшись официанта, Амин спросил его:

– Скажите, пожалуйста, а чей это портрет?

– Не знаю, – пожал плечами официант. – Просто фотография. Для красоты.

– Вы откуда? – по-арабски спросил Амин официанта.

Официант улыбнулся и тоже по-арабски ответил:

– Я родился здесь.

– Пожалуйста, узнайте у хозяина, чей это портрет, – попросил Амин официанта на их родном языке.

– Хорошо, я сделаю все, что смогу.

Официант вернулся через несколько минут:

– Хозяин сказал, что эти фотографии делает его друг – один режиссер. У этого режиссера хобби: когда он приезжает сюда, в Дюссельдорф, он фотографирует кого-нибудь в профиль и дарит эти фотографии владельцу заведения.

– Мне так нравится этот портрет, что я хотел бы его перефотографировать на телефон. Вы не против?

– Фотографируйте, конечно, – кивнул с улыбкой официант.

Амин был не в состоянии есть. Он с трудом проглотил пару кусочков хлеба и, не отводя глаз, смотрел на этот портрет.

Конечно, это была Маша, погрустневшая, повзрослевшая, похудевшая, но это была она. Ее нежные, широко распахнутые глаза смотрели куда-то вдаль; несомненно, на что-то прекрасное…

И Амин, взрослый Амин, через пятнадцать лет после того, как они впервые встретились с Машей на танцах в клубе медицинского университета, глядя на Машин профиль, почувствовал то же самое, что он и чувствовал к ней тогда… в тот сентябрьский вечер…

Конечно, как он себя ни уговаривал, его любовь никуда не ушла. Она не стала меньше. Пусть его эго и нашептывало ему о ее обмане, пусть он был уже взрослым опытным человеком, у которого были и другие женщины…

Его любовь к Маше была на том же месте, на котором и пятнадцать лет назад. В его сердце.

Снова звякнул колокольчик на двери в кафе, и вошел…

Вошел Алексей Дальберг, русский поэт из Эссена.

– Вот это встреча! – сказал Алексей, горячо пожимая руку Амину, который тоже был рад.

С того момента, когда они познакомились в Пскове, они стали хорошими друзьями. Пусть они виделись нечасто, но все же время от времени встречались и за чаем или кофе проводили время в беседах о жизни и о поэзии.

– Почему ты здесь, в Дюссельдорфе? – спросил Амин.

– Сегодня я встречал в аэропорту мою хорошую знакомую – поэтессу и художницу из Москвы. Кажется, я тебе никогда о ней не рассказывал. И завтра вечером у нас в Эссене будет заседание нашего литературного клуба, на котором и они, и я, и другие наши поэты будут читать свои стихи. Приходи и ты! Почитай нам что-нибудь!

– То, что я пишу, это на арабском, – смущенно сказал Амин, осознавая, что он еще никому вслух не читал своих стихов.

– Почитай нам по-арабски! Мы послушаем музыку языка! – с жаром предложил Алексей и, заметив, что Амин встревожен, спросил: – У тебя все в порядке?

– Да-а, – неопределенно протянул Амин и мельком взглянул на стену, на которой висела Манина фотография.

– Ладно, потом расскажешь, – понял Алексей. – Давай выпьем кофе. День-то какой чудесный! Почти лето!

Поговорив с Алексеем, Амин ощутил некое воодушевление, и не только потому, что сегодня он нежданно-негаданно увидел Машину фотографию на стене кафе; и не только потому, что поговорил с Алексеем… Было еще что-то… Как будто свежий, обновляющий ветер пролетел рядом с ним и придал особый смысл этому апрельскому дню. Фотография Маши на стене и слово «Москва», промелькнувшее в речи Алексея…

Да, Амин определенно завтра придет на встречу с русскими поэтами! Потому что это были весьма красноречивые знаки того, что его судьба хочет сменить гнев на милость.

Два выходных дня пролетели для Амина незаметно. Он с удовольствием возился с племянниками: читал книжки с Мохаммедом, играл в куклы с Марьям, пил кофе со своей сестрой – их матерью. И все это время Амин ловил себя на том, что он без конца улыбается.

Вечером же второго выходного дня Амин приехал в русский литературный клуб, заседание которого проходило в Эссене, в одном небольшом турецком ресторанчике, неподалеку от вокзала и от театрально-культурного квартала.

Амин пришел раньше всех, и у него было время, чтобы оглядеться. Здесь было просторно и при этом уютно: стены, расписанные лазурно-голубыми морскими волнами; деревянные столы и приятные ароматы. За окном еще было светло, и радость весеннего вечера царила и в ресторанчике, и на улице.

Через некоторое время начали подходить литераторы. Кто-то держался особняком; кто-то с радостью обнимался с товарищами.

Амин с удовольствием за ними наблюдал. И тут кое-что произошло. Совершенное неожиданное. В ресторан зашел Алексей, и с ним вошла молодая улыбчивая женщина, которая была похожа…

О нет! Этого просто не могло быть!

– Амин! Здравствуй! – обрадовался Алексей. – Позволь представить тебе мою давнюю добрую знакомую и коллегу – Лизу. Лиза, это…

– Амин… Не может быть! – ахнула Лиза.

– Лиза… – сказал Амин, чувствуя, как по его телу бегут мурашки. – Лиза… Как ты здесь оказалась?!

* * *

Лиза, бывшая Манина подруга, которая за эти годы пережила множество самых разных событий и сменила много разных профессий, прилетела накануне в Германию, в Дюссельдорф, где открывалась выставка ее живописных работ. Благодаря неутомимым стараниям ее друга – поэта Алексея. Они когда-то познакомились с ним в Москве: он тогда представлял публике свой поэтический сборник в книжном магазине на Арбате, а Лиза была среди слушателей.

Лиза подошла к нему за автографом, они разговорились, и теперь Лиза не представляла своей жизни без долгих разговоров с ним – живьем и на расстоянии. Работая сначала в школе, а потом журналистом и редактором, Лиза даже не позволяла себе думать, что она – поэт и художник. Она писала и рисовала тайком, только для себя. Но теперь, набравшись храбрости, решила предстать перед публикой.

Пусть зал, в котором должна была состояться ее выставка, был маленьким; пусть те, кто выставлялись в нем, только начинали свой путь в живописи, все же это было начало новой жизни!

К вечеру того дня, когда Лиза и Амин встретились, выставка была уже смонтирована. И сегодня с утра Лиза гуляла по Дюссельдорфу, предчувствуя приятный вечер с русскими поэтами в Эссене.

Лиза с чувством медленно побродила по Кенигсаллее, наслаждаясь прохладой, шедшей от реки Дюссель, и запахом новорожденной зелени деревьев, которые смыкались над рекой прекрасной аркой.

Она любовалась всем этим и жалела, что совсем не занимается пейзажами, в противном случае она прямо сейчас бросила бы все и только сидела бы и рисовала эту воду, деревья, небо, людской поток, каменные скульптуры на набережной и мостики через реку. Хотя было и так вполне хорошо – гулять и ни о чем не думать.

Хотя, если честно, у нее не получилось гулять и ни о чем не думать: именно здесь, в Дюссельдорфе, ей вспомнилась Маня.

Маня ей когда-то рассказывала, что впервые оказалась за границей именно здесь, в Дюссельдорфе, когда Максим делал ей предложение и когда она думала, что счастье после стольких испытаний наконец-то улыбнулось ей.

* * *

Сегодня в Эссене Лиза и Амин были рады встрече. Они нашли местечко за столиком в дальнем углу и, пока другие гости собирались, не могли наговориться друг с другом.

– Лиза, как ты здесь оказалась?! Почему ты в Германии?! И откуда ты знаешь Алексея? – спросил Амин.

– А ты откуда его знаешь? – улыбнулась Лиза. – Хотя дай угадаю… вы могли познакомиться только в каком-нибудь книжном. Я угадала? В том огромном дюссельдорфском книжном магазине? В четырехэтажном!

– Лиза, дорогая, ты угадала! В книжном. Только в Пскове, в России!

Лиза от изумления развела руками.

– На днях открывается выставка моих картин, здесь, в выставочном зале, то есть в Дюссельдорфе.

– Лиза! А я же видел афишу! И даже на секунду подумал, что есть что-то знакомое в имени и фамилии, но мне даже в голову не пришло, что это ты! Я тебя поздравляю!

– Спасибо, дорогой Амин! Ты стал таким взрослым и строгим на вид…

Лиза немного отстранилась и посмотрела снова на него.

Они еще некоторое время обменивались любезностями, но Лиза видела, что у Амина на языке вертится вопрос.

– Но мне кажется, что ты… хочешь спросить о… Маше? – задала осторожный вопрос Лиза.

В глазах Амина блеснул огонь, который мог означать все что угодно. Он помедлил, потом ответил глухим голосом:

– Что я должен спросить о ней? Почему она так чудовищно обманула меня? Почему растоптала то, что между нами было?

Лиза оторопела.

– Подожди, Амин! – вскрикнула Лиза. – Когда… когда она успела тебя обмануть? Подожди… Конечно, может быть, я чего-то не знаю, но ведь это ты сделал ей предложение и исчез… Ты сделал ей предложение, улетел в Германию и исчез из ее жизни навсегда! Она тогда чуть не сошла с ума от горя! Она уволилась с работы, она… она не хотела жить… Она еле пришла в себя! О каком обмане ты говоришь?

Амин с укором смотрел на Лизу:

– Я понимаю, ты сейчас защищаешь подругу… Но она обманула меня! Она не сказала мне, что до меня она была замужем! И что, когда мы с ней встречались, она имела документы, что у нее есть муж!

Лиза вскочила с места.

– Амин! Да ты что такое говоришь?! Какое замужем?! Ты был ее первым! То есть ты… должен был стать ее первым! Но ты сбежал! И потом ты сказал ее матери по телефону, что твои родители против вашего брака и что вы не сможете по этой причине пожениться…

Тут с места вскочил и Амин. Он схватил Лизу за руки и почти прокричал:

– Да нет же! Лиза! В ночь, когда я перед отъездом попрощался с Машей, ко мне в общежитие приехала ее мама и сказала, что Маша до сих пор официально замужем и что ее отец живет в Израиле и он может быть против нашего брака!

– Как это? Тебе все это сказала Машина мама? И она приехала в общежитие к тебе?

– Да! – воскликнул Амин.

– Про Машиного отца я не знаю, то есть тогда я не знала о ее отце, потому что и сама Маша ничего не знала тогда… Она только несколько лет назад узнала, что он существует и что живет в Израиле…

– Но я был бы готов жениться на ней! Я был готов, видит Аллах! Таких случаев все больше! Мир стал совсем другим! – кричал Амин. – Но ее мама сказала, что Маша замужем, и я думал… я думал, что Маша просто меня обманула. Я даже себе как-то за эти годы объяснил этот обман: она была влюблена в меня и просто не знала, как сказать об ошибке своей юности… Но тогда я страшно разозлился!

– Почему ты не спросил об этом у Маши? Она бы показала тебе паспорт! У нее ведь до тебя никогда и романов-то с мужчинами не было!

Амин открыл рот, желая сказать что-то еще, но передумал, сел за стол, уронил голову на руки и замер. Лизе даже показалось, что он перестал дышать. Она тронула его за плечо. Амин показал знаком: дай мне пару минут…

– Я поверил ее матери, – безжизненно проговорил несколько раз Амин. – Я своими руками разрушил Машину жизнь и свою тоже… Как она сейчас?

– Когда мы в последний раз встречались с ней, она была не очень, – почти прошептала Лиза. – Она была замужем, но рассталась с мужем. У нее два сына. Мы давно с ней не виделись. Кажется, наши дороги разошлись. И я не знаю, где и как она сейчас.

– Так что с ней сейчас, где она? – тихо спросил Амин, как будто он и не слышал этого Лизиного монолога.

Лиза только вздохнула, и вопрос Амина повис в воздухе.

* * *

– Дорогие друзья! – громко объявил Алексей. – Сейчас мы будем слушать стихи друг друга. А еще мы будем пить турецкий кофе мокко и турецкий черный чай, а также заедать это все лукумом и пахлавой! Есть ли у вас возражения?

Зал загудел одобрительно и зааплодировал.

– А еще я хочу представить вам нашего гостя. Доктора Амина Альсаади – моего друга и человека, который пишет стихи на своем родном, арабском, языке, а также читает поэзию, кажется, на всех языках мира!

Алексей показал рукой на Амина, который совершенно не слышал этих слов.

– Как мне разыскать Машу? – шепотом спросил Амин Лизу.

– Алексей представил тебя, – шепнула ему Лиза.

Амин растерянно огляделся, внимательно посмотрел на Алексея и, поняв, что от него требуется, встал и смущенно поклонился…

* * *

Амин совершенно не помнил, как прошел этот вечер в кафе. Он вежливо аплодировал выступавшим, но сам он, конечно, отказался выступать, потому что был в полном смятении. И когда вечер кончился, Амин поблагодарил Алексея и вызвался отвезти Лизу в гостиницу, в Дюссельдорф.

Они сели в машину Амина. До Дюссельдорфа было около тридцати километров, и у них было много времени, чтобы поговорить.

– Так ты знаешь, где теперь Маша живет? – упрямо спросил Амин.

– Нет, – ответила Лиза, – но я попробую узнать, спрошу у Машиной мамы. Но расскажи о себе, хотя бы два слова.

– Я работаю врачом-кардиологом, как и мечтал. Работаю в хорошей больнице. После расставания с Машей я долго не хотел ни с кем встречаться, такая рана была на сердце. Ничего не хотелось. Но остальные мои братья и сестры счастливо женаты.

– Ты счастливый человек, ты занимаешься своим делом, – сказала Лиза.

– Знаешь, я ведь всегда говорил Маше, что сердце – самый зрячий орган у человека, я сам ей всегда говорил, что сердце видит то, чего не видят глаза и чего не видит ум, – сказал Амин, будто он не слышал Лизиных слов. – Я читал ей стихи, я читал ей разные философские статьи, а когда случилась эта история с нашей помолвкой, мое сердце оказалось слепым! А я – самым глупым человеком на земле! Я не должен был верить Машиной матери! Я должен был поговорить тогда с Машей! Я должен был задать ей вопросы, услышать ее ответы!

– Маша рассказывала, что через три-четыре дня после твоего отъезда домой ее мама сказала ей, что ты звонил им, когда Маши не было, и просил передать, что родители против вашего брака и что ты просишь Машу больше тебя не беспокоить. Потому что ты не можешь ослушаться родителей.

Амин, слушая это, притормозил и немного постоял на обочине. Затем они молча доехали до отеля, в котором остановилась Лиза.

– Пойдем, я провожу тебя. И немного поговорим. Хорошо? – сказал Амин Лизе.

Они вошли в лобби-бар отеля, где остановилась Лиза, и сели за барную стойку.

– Всякий раз, когда мне на глаза попадались турецкие сериалы, я думал: так не бывает в реальной жизни! – воскликнул Амин. – Но знаешь… пусть во мне гнева сейчас больше, чем воды в океане, я что-то должен тебе сказать… Если вдруг встретишь Машу, ты не говори ей, что это ее мать приезжала ко мне перед моим отъездом к родителям. Увидимся мы с Машей или нет, это неизвестно, но я не могу допустить, чтобы она возненавидела свою мать. Она ведь жива, ее мама?

– Да, – кивнула Лиза.

– Не говори Маше. Ее мать хотела лучшего, она так поступила из-за любви. Только из-за любви к дочери. Она боялась, что дочь будет несчастной, выходя замуж за человека другой веры, она боялась, что не увидит внуков, если дочь выйдет замуж за ливанца. Пусть Маша думает, что это я чего-то испугался. Не добавляй ей боли.

– Хорошо, Амин, – вздохнула Лиза. – Не скажу. И постараюсь разузнать, где ее найти теперь. Я сделаю все, что смогу.

– И еще знаешь, Лиза. Случилось одно очень странное, очень фантастическое событие. О, нет! Два события! Первое – это встреча с тобой. А второе… Вчера у меня был выходной день, и я пришел в кафе Das Fenster. Оно в нескольких кварталах отсюда. И на стене… Я увидел вот эту фотографию.

Амин достал из кармана телефон и показал снимок, который он сохранил.

Лиза ахнула.

– Да! Это же Маня! Маша! Здесь ее сфотографировал один человек, уже довольно давно. Он потом прислал домой ей фотографию! Эта фотография висела у нее дома!

– Когда это было?!

– Это было года два назад, может быть полтора, я не помню. Она была здесь перед Рождеством.

– Найди мне адрес Маши, пожалуйста.

– Да, – тихо сказала Лиза. – Я найду. Обязательно.

Часть 11

Людмила Казаринова, мать Мани, с годами стала мягче. Теперь она уже не пыталась командовать детьми, как прежде: теперь она была счастливой бабушкой троих родных внуков: двоих Маниных детей, Вариной дочки Вероники и названой бабушкой Кириной дочки Лены. И она была счастлива от этого! Преподавание теперь занимало ее не так, как раньше. У нее было некоторое количество часов в ее физико-математическом интернате, но все же основное время она могла посвящать себе, детям и внукам.

К тому же вот уже более двадцати лет она получала ежемесячную материальную помощь от неизвестного лица и благодаря этому могла работать в свое удовольствие. Не думая о деньгах. Поначалу она пыталась выяснить, от кого были эти деньги. Но на все вопросы в банке ей отвечали, что лицо, отправляющее перевод, желает остаться неизвестным. Так что она оставила эти попытки и просто принимала этот ежемесячный дар, лишь догадываясь, кто это мог быть.

Варину дочь, маленькую Веронику, и дочку Кири Леночку она видела уже несколько раз. Став их бабушкой, она регулярно ездила в Петухово, где проводила довольно много времени. Там царила настоящая идиллия: целых четыре поколения вместе – прабабушка, бабушка, внуки, правнуки. Людмила вполне ладила со своей матерью, потому что теперь у них не было разногласий: их объединяла забота о новорожденных малышах.

Когда Людмила в последний раз, в январе и феврале, была в Петухове, о Мане говорили робко, вполголоса. Никто не знал, как Мане помочь, потому что в последнее время та сама ни с кем не хотела разговаривать и дома никого из родных и друзей не принимала. Они говорили между собой о том, что нужно собраться и всем вместе приехать к Мане, чтобы поддержать ее, но тянули с этим, не зная, как к ней подобраться.

А в конце февраля, через пару дней после того, как Людмила вернулась из Петухова домой в Москву, раздался звонок в дверь.

На пороге стояли Маня, Лева и Марик. Бледное лицо Мани с темными кругами под глазами почти ничего не выражало. Казалось даже, что она с трудом держится на ногах. Дети тоже были непривычно тихими, они то и дело испуганно глядели на мать.

– Мы поживем у тебя немного? – спросила Маня безжизненным голосом.

Людмила растерянно кивнула. Лева и Марик торопливо, не говоря ни слова, разделись и на цыпочках ушли мыть руки.

Маня сидела в прихожей на стуле не раздеваясь и смотрела в одну точку. Людмила осторожно, словно Маня была хрупким стеклянным сосудом, сняла с дочери пальто и, не выдержав, обняла ее. Маня еле заметно шевельнулась в объятиях матери и снова затихла.

* * *

Весь следующий день Маня просидела дома. Она почти ничего не ела и из комнаты не выходила. Но на следующий день она собралась с духом и сходила в школу, находившуюся во дворе, чтобы договориться о детях. Затем они с матерью сделали небольшую перестановку, для того чтобы дети смогли жить в бывшей Вариной комнате – спать, играть и делать там уроки. Назавтра она выбралась в магазин и купила детям кое-что из одежды. Но на этом ее силы закончились.

Мать вопросов ей не задавала, и Маня была ей благодарна за это. Что она могла рассказать матери? Она и сама не понимала, почему очередная дверь в счастливую жизнь оказалась закрытой.

Маня знала, что нужно взять себя в руки и найти работу, чтобы быть чем-то занятой. Она даже сделала попытки снова связаться с Лалой и вернуть себе свое рабочее место в агентстве по найму домашнего персонала, но Лала была обижена и на звонки Мани не отвечала.

Отныне Маня каждый день с утра отводила детей в школу, потом делала что-нибудь по хозяйству, потом делала уроки с Левой и Мариком, но больше всего каждый день она ждала… ночи. Потому что проживать ночи было легче, чем проживать дни.

Ночи полны снов. Разных. Сны были страшными, красивыми, приятными, любыми… Главное, что, когда приходили сны, уходила реальность, которая была серой и безрадостной.

Некоторые сны так ее пугали, что она просыпалась среди ночи и чувствовала холод в икрах и стопах. А порой она не помнила, что именно ей снилось, и она просыпалась в поту и с неистово колотящимся сердцем. В некоторых снах она парила по воздуху. И это было так хорошо! Так нежно! И еще были сны, где она еле успевала спрятаться от чудовищной незримой угрозы, но при этом ей было не страшно. В таких снах ей было даже интересно.

Но лучшие сны – это были сны, в которых она видела змей. Она и сама не знала почему. Ведь, еще живя в Петухове, она ужасно боялась змей.

Варя, обожавшая этих тварей, пыталась Мане что-то о них рассказывать, доказывая их пользу и полную безопасность. Но Маня тогда Варе не верила. Зато поверила ей сейчас.

В Маниных снах змеи были самые необычные. Не такие, какие в изобилии водились в Петухове. В Маниных снах змеи были огромными, блестящими, яркими. Они бывали бриллиантовыми. Они бывали золотыми и платиновыми. У них были изумрудные глаза. Змеи, как хамелеоны, меняли цвет. Они летали по воздуху, плавали по воде и ползали по земле. Они скользили по деревьям и струились из кранов как вода. Змеи двигались бесшумно, но порой, прислушавшись, Маня улавливала едва заметный звон нежного колокольчика.

Порой какая-нибудь особенно яркая змея, похожая на Жар-птицу, выплывала на небо и сияла в небе вместо солнца…

Эти ночи были особенно счастливыми. Эти ночи позволяли Мане не думать о том, что жизнь кончилась.

Людмила надеялась, что, когда станет теплее, ее Маня воспрянет духом.

Но этого не произошло. Наоборот. Маня, ослабевшая и измученная, теперь все чаще лежала в постели. Она не желала принимать ничьей помощи.

Маня так и не разобрала свои вещи, которые ей привезли из дома Леонида, и теперь эти вещи – в мешках, сумках и чемоданах – лежали в ее комнате.

Людмила, спросив Маниного разрешения, эти вещи разобрала. И нашла там тряпичную куклу Пеппи, которую она подарила ей некоторое время назад. Черно-белый Манин портрет, на котором Маня – трогательная и изящная – была сфотографирована в профиль, Людмила повесила на стену, а Пеппи Людмила посадила на комод.

Маня не возражала – ей было все равно.

Прошло некоторое время, за окном уже вовсю бушевала весна.

Однажды, в один яркий апрельский день, Маня проснулась в хорошем расположении духа. Она встала и с удовольствием потянулась. И тут она обратила внимание на свою тряпичную Пеппи.

Маня улыбнулась и взяла в руку свою куклу – кукла была теплой на ощупь. И Мане даже показалось, что Пеппи придала ей сил.

Этот день прошел так хорошо, как давно уже не бывало. Она хлопотала по хозяйству, вымыла окна в своей комнате и комнате детей. Правда, весь день ее одолевала слабость – ноги были ватными, тело то и дело пробивала мелкая неприятная дрожь, но все же она засыпала, улыбаясь.

И в ту же ночь Мане приснился какой-то новый и необычный сон.

* * *

Маня увидела себя со стороны. Ей снилось, что она идет по узенькой тропинке. Тропинка змеилась среди высоченной, густой травы.

Маня просто шла. Без цели. Шла, не имея никакого зрительного ориентира. Трава была душистой, изумрудно-зеленой. Поэтому Маню совсем не тяготило то, что она идет, не зная куда и зачем.

Но вдруг тропинка кончилась, и Маня вышла на высокий крутой берег. А там внизу, покуда видит глаз, текла синяя, извилистая, широкая река. Мане в лицо ударил свежий ветер. И ей даже показалось, что от этого ветра она стала выше ростом. И ей стало легче дышать оттого, что она не могла налюбоваться этой мощной, полноводной рекой.

И тут ей на глаза попался маленький родник, который бежал из неизвестно откуда взявшейся белой высокой стены. Рядом с родничком на крошечной приставной скамеечке стояла глиняная кружка. Маня засмеялась от радости, потому что, оказывается, ей давно хотелось пить. Как только она выпила этой родниковой воды, рядом выросла церквушка. Небольшая древняя церквушка с толстыми надежными стенами и маленькими окнами. И в самом деле, на стене вдруг появилась табличка, гласившая, что церквушка построена в двенадцатом веке.

Маня быстро обошла кругом эту церквушку. В одном из окон Маня увидела батюшку. Батюшка служил службу. Но, заметив Маню, весело помахал ей рукой.

Маня обрадовалась: ей показалось, что именно этого батюшку она искала. Она побежала искать дверь, чтобы войти внутрь и спросить совета у батюшки. Но двери нигде не было. Да и окна все исчезли.

Маня расплакалась: ей показалось, что это долгое путешествие она проделала совершенно зря. Но только она так подумала, как увидела старушку, одетую в какое-то старое темно-зеленое пальто и с белым платочком на голове.

– Не о том ты, милая, горюешь. Не о том, – сказала ей старушка веселым голосом.

Маня подняла на нее опухшее от слез лицо и непослушным, слабым голосом спросила:

– А о чем мне надо горевать?

– Да ни о чем горевать не надо, – добродушно сказала старушка. – Богу твои страдания не нужны. Неужели ради страдания он такую красоту создал?

На этих словах старушка махнула рукой в сторону то ли прекрасной реки, то ли в сторону деревьев, на ветвях которых висели золотые яблоки; то ли в сторону холмов, окружавших реку, то ли в сторону безоблачного голубого неба и цветов и всего того, чего Маня уже много-много лет не замечала и даже забывала показывать детям. Хотя… может быть, старушка махнула рукой в ее сторону?

Маня оглядела себя: теперь она была одета в красивый сарафан, расшитый драгоценными камнями. Волосы ее почему-то были длинными и в беспорядке рассыпаны по спине.

Старушка, увидев растерянное выражение лица Мани, улыбнулась, внезапно обнажив ряд молодых белоснежных зубов, и это испугало Маню.

– И радоваться нужно, и красивой быть нужно, и земную любовь узнать нужно, и грешить человеку непременно нужно, и зубастой быть нужно!

– Так что же мне делать? – спросила Маня тихим голосом.

– Ничего не делать, деточка, ничего, – сказала старушка добродушно. – Вот, держи банан. Мне много вчера бананов привезли. Одна не съем.

Маня, как младенец, который внезапно увидел улыбающееся лицо матери совсем близко, широко улыбнулась:

– Я думала, что вы дадите мне яблоко!

– Дала бы, деточка, дала бы, деточка. Но сегодня у бабушки есть только бананы. Я же не змий какой, – ответила бабушка, снова блеснув всеми своими зубами.

Вдруг Маня поняла, что она много дней ничего не ела и не пила, и что еле держится на ногах от усталости. Она села на огромный камень, нагретый солнцем, и стала есть банан, который ей вдруг показался самой вкусной едой. Старушка тем временем принесла ей воды из родника. Маня глотнула из глиняной кружки.

Старушка присела поодаль, смотрела на Маню и улыбалась. А потом она встала и сказала ей:

– Ну, отдохнула я, пойду теперь. Еще дел много. А ты, красавица, попросись на постой до завтра во-о-он в тот дом. Там моя сестра живет, у нее я гостила пару дней. Скажи, что Дарья Вашукова сказала тебе к ней попроситься на постой. А завтра, как выспишься, иди к батюшке нашему – отцу Александру. В тот маленький храм. Завтра он там целый день будет. Но на меня уж не ссылайся. И вот еще: батюшка может тебя не принять. Может сказать, что сама до всего дойти должна, молиться, поститься и все как полагается. Тогда как он скажет, так и сделай. Езжай домой, молись, постись. Но если примет и выслушает тебя, то это хорошо будет. Батюшка мудрый у нас, повезло нам с ним. Ой повезло. Платочек-то на голову есть у тебя?

Маня, удивленная поворотом разговора, растерянно отрицательно покачала головой.

– Тогда у сестры моей Людмилы попроси, она даст тебе платочек. Иди, милая, иди, ничего не бойся.

– Почему вы мне помогаете? – тихо спросила Маня у старушки.

– Так и я молодой была! – добродушно ответила старушка. – И не меньше твоего наворотила. Я вот думаю так: мы, бабы, вместе должны держаться. Мир вокруг мужской, железный… А мы, бабы, как змеи, к земле близко, все слышим, все чуем, все знаем наперед. Мужики пусть имеют свою власть, она им силу дает.

– А нам что силу дает? – чуть дыша от волнения и усталости, спросила Маня.

– Нам земля силу дает, и то, что мы, бабы, друг друга держимся. Пусть вздорим иногда, но вместе все равно. Я вот с Людмилой, сестрой, поругаюсь, бывает, в дым! А потом обниму ее. Нет родней человека. Ой! Разболталась я сегодня, прости господи. Пойду, пора мне! Прощай, милая, прощай.

Маня хотела ее поблагодарить, да пока вставала и отряхивала подол сарафана от травы и пыли, старушка исчезла.

А на ее месте появился аккуратный маленький домик с желтыми стенами, с двумя окошками. Из домика вышла женщина. Маня изумилась: женщина была очень похожа на ее, Манину, мать, только она была одета в длинное платье, на голове у нее был платок в синий цветочек, а на ногах – резиновые сапоги.

– Кто ты? – сурово спросила женщина.

– Меня прислала Дарья Вашукова, – кротко ответила Маня, так, как научила ее старушка.

– И чего это она тебя ко мне, интересно, прислала? – буркнула женщина и, взявшись за лейку, начала поливать внезапно появившиеся здесь кусты красных роз.

– Я не знаю, – робко ответила Маня. – Я вообще-то хотела к батюшке сходить за советом…

– О чем советоваться хочешь? – Людмила сменила гнев на милость.

– Да… я даже не знаю… просто… поговорить.

– Знаешь, вот что я тебе скажу. Батюшка наш занят будет несколько дней. Ему не до тебя. А ты поживи у меня и помоги мне. Видишь, сколько крапивы. Выполи ее. Она мне всю клубнику заглушила. Потом гусениц с капусты собери, а то капусту мою сожрали. И двор чисто вымети.

Маня взялась за дело. Она начала с крапивы. Крапива сильно жгла ей руки. Да так, что на ладонях плясало самое настоящее пламя. А крапивы при этом становилось все больше. Потом Маня взялась за гусениц. Но как она ни старалась их убрать, гусеницы наступали и все быстрее и быстрее пожирали капусту. Потом Маня мела двор, и пыль собиралась клубами над ее головой, а потом снова толстым слоем покрывала двор.

Людмила же стояла рядом, смотрела на Маню злыми глазами.

– Что же ты делаешь? – сварливым голосом спросила Людмила.

– У меня ничего не получается, что бы я ни делала, – вздохнула Маня.

– Это потому, что ты помощи не просишь!

– Чьей помощи? – спросила Маня.

Вместо ответа Людмила принесла Мане огромные пяльцы, в которые был вдет кусок белой ткани. Маня глянула на ткань, на которой то появлялось, то исчезало изображение мужского лица. И хоть это было просто изображение, Мане стало страшно, ей захотелось убежать, но она не могла. Ее тело стало тяжелым и неповоротливым, ноги приросли к земле. Она хотела крикнуть, но онемела. Тогда Людмила дала Мане шкатулку и велела достать оттуда иголку.

Маня еле совладала с тяжелыми руками: она открыла шкатулку и увидела иголку, воткнутую в золотую подушечку. Только Маня поднесла руку, чтобы взять иголку, как поняла, что иголка докрасна раскалена. Она отдернула руку и хотела отказаться выполнять задание Людмилы. Подняв глаза на Людмилу, она увидела, что теперь перед ней была не Людмила, а огромная змея, блестящее тело которой извивалось перед ней. Маня поняла, что она не может ослушаться этой змеи. И схватила эту иголку.

Иголка жгла Мане руки: Манины пальцы моментально покрылись волдырями, кожа кое-где слезла, но Маня вышивала это изображение мужского лица.

Пока она вышивала – лицо постоянно менялось: то с ткани на нее смотрело лицо Кири; то Амина; то лицо мужчины с длинной бородой; но когда Манина работа приближалась к концу, то на ткани оказалось… изображение ее отца.

Потом этот сон закончился, и ей начали сниться какие-то другие сны – непонятные, словно она их видела через матовое стекло.

Иногда Мане казалось, что она спит слишком долго и никак не может проснуться. Порой – что рядом с ней на кровати кто-то сидит. Этот «кто-то» наклоняется к ее лицу, что-то говорит ей, зовет ее. У этого «кого-то» был очень знакомый голос, но она не могла его вспомнить. Глаза ей открывать совсем не хотелось. Ей было и так хорошо – в этом своем тихом внутреннем мире, куда никто не мог войти, где никто не мог ее побеспокоить; причинить ей боль. Даже во сне она радовалась тому, что наконец нашла свой идеальный способ существования.

Со временем ей стало казаться, что прямо там, во сне, она заглядывает в черный туннель, но этот туннель не пугал ее: ей просто хотелось посмотреть, что там, в этой черной глубине. Черная глубина звала ее.

* * *

Амин в начале мая две тысяча восьмого года вылетел в Москву. Его самолет приземлился в аэропорту Шереметьево в восемь утра.

Накануне Амин узнал от Лизы, что Маня живет в квартире своей матери.

Конечно, он помнил этот адрес все годы. Ему совершенно не доставило труда узнать и сам дом, и подъезд. Он помнил каждую минуту, проведенную в этой квартире, в Машиной комнате.

И когда он вылетал из Дюссельдорфа, ему казалось, что нет ничего проще, чем прилететь в Москву и просто приехать к Маше домой. Но теперь, стоя у выхода из аэропорта, он понял, как это трудно сделать.

Откроет ли ему дверь Машина мать? Что она ему скажет? Захочет ли сама Маша видеть его? Как ему самому быть, зная, что Маша теперь и в самом деле была замужем? Как его примут ее дети? Что он скажет родителям, если они с Машей помирятся? В его роду никто даже не слышал о разводах.

Пока он сидел в самолете, ему казалось, что он кое-как договорился с собой и что все его сомнения и страхи – это ерунда и, возможно, все будет хорошо. Ему казалось, что главное – это просто быть вместе с той, которую он так и не забыл за все годы и которая ему была нужна.

Но, ступив на землю, Амин понял, что все эти вопросы занозой засели в его голове и совсем не желали решаться. Настолько засели, что Амин даже чуть было не купил сразу билет на обратный, сегодняшний, рейс. Но все же… он представил себе, как он вернется домой; как его дни снова потянутся однообразной вереницей; как он снова будет гадать, как сложилась бы его жизнь, если бы он не расстался с Машей.

Так что Амин решительно вышел из здания аэропорта, сел в такси и назвал адрес. А дальше… будь что будет.

Пока он ехал в такси, он получил эсэмэску от Хелены. Она писала, что жалеет об их расставании и снова хочет быть вместе с ним. И просит одного – возможности встретиться с ним и поговорить.

Амин брезгливо поморщился. Затем стер эту эсэмэску и сразу напрочь о ней забыл.

* * *

Через час он был на месте. Чуть поколебавшись, он вошел в подъезд, поднялся на этаж и позвонил в дверь. Но ему не открыли. Он подождал немного и, спустившись вниз, сел ждать на скамейке у входа.

Он просидел около подъезда почти три часа и уже собирался уехать в город, чтобы вечером вернуться, как вдруг он увидел… мать Маши.

Конечно, Амин сразу узнал ее. Ее лицо навсегда впечаталось в его память в тот самый вечер, когда мать дала им с Машей понять, что она согласна на их брак, а потом Людмила приехала к нему в общежитие и объявила о том, что на пути их брака лежат непреодолимые препятствия… Да, ее лицо, ее глаза, горевшие тогда страшным светом, запомнились ему навсегда.

Он узнал ее. Она постарела за эти годы. Потемнела лицом. Она как будто стала ниже ростом. И сейчас она шла по двору, докуривая сигарету. Шла медленно, будто тащила тяжелый камень на своих плечах.

Он хотел встать и подойти к ней. Но не смог. Он словно прирос к скамейке, на которой сидел.

Людмила прошла мимо, не заметив его.

Амин подождал несколько минут и только после этого вошел в подъезд и поднялся на нужный этаж.

* * *

Людмила Казаринова вот уже несколько дней сходила с ума, беспокоясь за дочь. Сначала она думала, что Маня, пострадав пару месяцев, придет в себя. Так, как это уже бывало в ее жизни. Но теперь Людмила видела, что с Маней происходило что-то странное. Ей стало казаться, что Маня расхотела жить.

Дочь несколько дней лежала в постели. От внезапно свалившейся на нее слабости она много спала: иногда она говорила во сне, а иногда бодрствовала, но лежала тихо-тихо, словно неживая. Время от времени, чаще ночью, она вставала и как тень бродила по квартире, но потом снова ложилась.

Людмила уговаривала сама себя, говоря, что Маня скоро придет в норму. Прежде всего потому, что она видела, что Маня совершенно не собиралась приходить ни в какую норму.

Людмила однажды вызвала домой свою бывшую подругу – невропатолога Елену Павловну, которая когда-то помогла Мане прийти в себя после расставания с Амином. Маня даже немного ожила, когда увидела Елену Павловну, но после ухода врача снова погрузилась в свое сумрачное состояние.

Елена Павловна сказала Людмиле, что все жизненные показатели у Мани в норме, но она истощена и действительно потеряла интерес к жизни. И теперь нужно хоть что-то, что вернет Мане желание жить.

Позже Людмила приглашала и других врачей, но они приходили и говорили то же, что сказала ей Елена Павловна.

Так что теперь Людмила молилась с утра до ночи и даже несколько дней подряд ходила в церковь на службу, чего раньше никогда не делала.

Приходя из церкви, она наводила порядок в квартире. Сходя с ума от того, что происходит с ее дочерью, она методично, медленно и тщательно разбирала шкафы, полки, антресоли в каждой комнате, в коридоре, на кухне, в ванной, в туалете и даже на лестничной площадке.

Делая ревизию всей своей жизни, она будто искала причины произошедшего и пути выхода. Перебирая старые бумаги, документы, давно не имевшие юридической силы; читая старые письма, телеграммы, открытки, она будто бы даже находила ответы на свои вопросы, подсказки, которые посылала ей судьба. Хоть порой она даже не помнила тех людей, которые присылали ей эту корреспонденцию.

Но вдруг она нашла подсказку. По крайней мере, ей показалось, что это была подсказка. На дне одной из коробок лежало ее синее платье! То самое синее платье, в котором она была в тот день, когда познакомилась с Борисом, отцом своих дочерей.

Выудив его из коробки, Людмила долго смотрела на него, ощущая нарастающий жар в груди – точно такой же жар, который она почувствовала в тот день, когда поняла, что влюбилась в него окончательно, навсегда; поняв, что в ее жизни не будет больше такого человека, как он.

Рассматривая это платье, Людмила почувствовала, что теперь обязательно должно случиться чудо!

Людмила почувствовала второе дыхание. Она с еще большим энтузиазмом продолжила эту уборку: выбросила десятки мешков старого хлама, с помощью соседей вынесла из квартиры сломанную и надоевшую мебель. Затем Людмила перекрасила стены на кухне, вымыла все окна. Так что теперь в доме царили чистота и свежесть.

Теперь Людмила ждала одного: когда же Маня, такая ранимая, такая уязвимая, придет в себя и снова захочет жить… Вернее, когда случится чудо, благодаря которому Маня захочет вернуться к жизни… Ее дочка, худая и измученная, все больше походившая на девочку-подростка, тело которой едва было различимо под одеялом.

* * *

Сегодняшним утром Людмила, собираясь в церковь, заглянула к Мане в комнату. Маня дышала особенно тихо.

Людмила на цыпочках подошла к ее кровати и прислушалась, дышит ли дочь. Убедившись, что Маня дышит, Людмила выдохнула и перекрестилась. И потом, стоя в полупустой церкви, Людмила молила Его только об одном. О чуде. О чуде, которое было уже близко. Людмила это чувствовала.

Вернувшись домой, Людмила зажгла свечку перед иконкой, которая недавно появилась в ее спальне, и, не в силах что-то делать, просто села на кухне. Гладя в одну точку на стене. Села ждать.

* * *

Маня снова видела сон. В этом сне она была легкой, как эльф. Она скользила над землей верхом на воздушном змее. На змее, который они смастерили когда-то вместе с детьми, с Мариком и Левой. Марик и Лева в этом сне летали рядом с ней. Они были не такие, как она. Они были обычными детьми. А она, Маня, была эльфом. Они все вместе смеялись и наслаждались этим днем. И лишь тихий голос нашептывал ей: «Смотри, не забудь здесь ничего. Мы не будем возвращаться».

Но вдруг ее сон оборвался, потому что она услышала звонок в дверь и проснулась. Ей совсем не хотелось просыпаться, но звонок был громким и настойчивым.

* * *

Людмила открыла дверь. На пороге стоял Амин. Она моментально узнала его. Он, конечно, изменился, поправился, возмужал, но все же это был все тот же мужчина, который когда-то полюбил ее Машу.

Они смотрели друг на друга несколько секунд, и Людмила вдруг поняла, что ТОТ, КТО ВСЁ ВИДИТ, наконец услышал ее ежедневные, ежеминутные молитвы и послал ей это чудо, этого человека, Амина…

Она обняла его и сквозь слезы зашептала:

– Наконец-то ты… Наконец-то! – повторяла Людмила, не имея сил отпустить его из своих объятий.

– Здравствуйте, это я… Если можно, я хочу увидеть Машу… – проговорил сбитый с толку Амин, ожидавший какого угодно развития событий, но не такого.

– Да! Да! – заторопилась Людмила и открыла перед ним в дверь в Манину комнату. – Идите к ней!

* * *

Вот уже в течение нескончаемых нескольких часов Амин сидел рядом с Машей, на ее постели, пытаясь понять, что с ней происходит.

Амин был растерян. Пока он летел в самолете, он готовился к чему угодно, но не к этому. Он думал, что они будут сначала присматриваться друг к другу; будут спорить; будут припоминать грехи друг друга, будут разбираться, что же тогда, пятнадцать лет назад, на самом деле произошло… Но теперь, в этой реальности, все оказалось по-другому.

Перед ним, в своей девичьей комнате, на своей девичьей постели, как Спящая красавица из сказки, которую он много раз смотрел со своей племянницей Марьям, лежала Маша, истаявшая и тихая. Ее пульс, дыхание и прочее явно были в норме, но всё говорило о том, что ей больше не хочется сражаться в этой войне, в которую ее втащила судьба.

Амин помнил такие случаи в своей врачебной практике, и каждый раз он хорошо знал, что нужно делать, потому что он был наблюдателем, врачом, специалистом. Сейчас же в своем сердце он искал один-единственный правильный ответ на вопрос: как помочь Маше?

Все это время Амин видел, как мается Машина мать, как надеется на него. Накануне вечером она приготовила ему ужин, чтобы он хоть немного подкрепился. И он видел, как она пытается с ним поговорить о том, что произошло когда-то по ее вине. И она даже начала с ним этот разговор, но он понял, что совершенно не хочет подвергать эту женщину подобному разговору. В конце концов, это была мать, которая, как могла, когда-то защищала своего ребенка от того, что ей казалось опасным. От того, что дочь однажды лишится детей, лишится всех прав… Поэтому Амин и не вступил в тот трудный разговор.

Теперь Амин считал виноватым прежде всего себя. Это он когда-то послушался своего разгневанного эго…

И сейчас, точно так же как и Маша, он оказался у разбитого корыта, отказавшись от себя, от своих корней, от своей любви, пусть он и выглядел со стороны вполне успешным и довольным жизнью человеком.

Поспав пару часов на полу, рядом с Машиной кроватью, он проснулся от того, что в окно сияло яркое весеннее солнце. Такое яркое, он даже не поверил, что находится в Москве. В его памяти Москва всегда оставалась пасмурным городом, в котором ему всегда не хватало света.

Амин, не веря своим глазам, встал и открыл окно. В комнату ворвался теплый веселый ветерок.

Он, ощущая внезапный прилив радости, взглянул на Машу и понял, что прямо сейчас, когда в окна льется солнечный поток и весенний ветер пытается что-то изменить в этой застоявшейся, печальной тишине, вот сейчас Машина душа страстно желала проснуться. Он увидел, каким подвижным прямо сейчас стало ее лицо, словно оно пытается сбросить маску, которая приросла к нему.

И вдруг на жестяной карниз сел голубь. Явно молодая птица, чье оперение было необычно красивым – синим, зеленым, красноватым. У голубя был необычайно умный и внимательный взгляд. Он внимательно смотрел на Амина, расхаживал по карнизу и ворковал, словно что-то рассказывал ему. Амин осторожно подошел ближе к окну: голубь не испугался и не улетел; наоборот, он тоже приблизился к Амину.

«Доброе предзнаменование!» – вспомнил Амин слова отца, который всегда говорил так, если видел, что на окно садился голубь. Доброе предзнаменование!

– Голубь, ты… ты хочешь, чтобы я позвонил отцу и спросил его совета? – вдруг спросил Амин у голубя.

В ответ голубь одобрительно заворковал и… улетел.

И Амин, недолго думая, набрал номер отца.

– Отец, – тихо сказал Амин, – папа… Я не знаю, как сказать тебе то, что я хочу сказать.

Еще секунду назад ему казалось, что позвонить отцу – это отличная идея. Но теперь он чувствовал себя восемнадцатилетним дураком: он, как дурак, хотел спросить отца, что ему делать. Да еще в таких странных обстоятельствах, еще и по телефону! Его первый разговор о Маше… Тот самый разговор, который должен был состояться пятнадцать лет назад.

– Ты в Москве из-за женщины? – догадался отец, который был крайне удивлен тем, что сын внезапно улетел, ничего не объяснив.

– Да, – тихо ответил Амин. – Это долгая история… И, наверное, я должен был давно все рассказать. Но сейчас не время. Я хотел спросить у тебя совета. Ее зовут Маша… Мария… У нее тяжелая депрессия, нервное истощение. И я со вчерашнего дня сижу возле нее и не знаю, что делать… Я, наверное, знал бы, что мне делать, если бы она не была мне так дорога и если бы я… был… по-настоящему хорошим врачом…

– Ты любишь ее? – спросил отец.

– Думаю, да…

– Думаешь, да? Если ты только думаешь, что любишь ее, тогда ты не поможешь ей. Но если ты по-настоящему ее любишь, тогда ты поможешь этой женщине. Вернее, сам Аллах поможет ей через тебя… Ты поймешь, что делать. Сынок, ты хороший врач и хороший человек. Не сомневайся в себе, – тихо сказал отец.

Попрощавшись с отцом, Амин быстро, рывком подскочил к окну и еще раз вдохнул теплый воздух. А потом схватил свою сумку, судорожно начал в ней что-то искать и достал упаковку духов, которые он привез с собой Маше в подарок. Волнуясь, вскрыл упаковку и взял в свою руку Манино запястье. Нащупал ее пульс – пусть слабый, но спокойный и ритмичный, – и на эту точку, в которой ощущался Машин пульс, он бережно капнул духами…

* * *

На этот раз Манин сон был другим. Хоть в этом сне она проваливалась в землю, тонула в болоте, ее запирали в подвале, пытали, ей все же не было страшно! Она просто поняла, что наконец пришло время действовать. Пришло время выбраться из этого сна, выбраться к солнцу.

И она сквозь сон, сквозь черноту, вдруг почувствовала аромат. Аромат, напоминавший ей что-то…

Сначала этот аромат был довольно сильным – в воздухе запахло ванилью и шоколадом, и еще чем-то очень сладким, знакомым с детства. Но через несколько минут аромат изменился: Маня почувствовала какие-то цветочные ноты и еще что-то знакомо-незнакомое, а потом, через некоторое время, запах снова как будто поменялся. В нем угадывались другие ноты – какие-то более основательные, древние: то ли запах раскаленного песка далекой пустыни, то ли свежий запах моря… Или нет, скорее запах земли… Да-да! Так пахла земля в Петухове после дождя жарким июньским днем, когда было так хорошо ходить по траве босиком, вдыхать буйство запахов и ощущать нежное солнечное тепло на своей коже. И вокруг – такая свобода и благодать…

И Маня поняла, что она плачет… Плачет во сне… Но потом она почувствовала сквозь этот сон, сквозь это свое бесконечное забытье, что кто-то вытирает платком слезы с ее лица…

Она с огромным трудом приоткрыла глаза и увидела… мужчину… которого она, кажется, видела когда-то… в одном из своих длинных и красивых снов. Или нет… возможно, она видела его в детстве… Хотя нет, в ее детстве его быть не могло. Он слишком отличается от всех, кого ей приходилось видеть в детстве… Может быть, в юности? Где же, где она могла его видеть?!

И вдруг память вернулась к ней, и она, неожиданно солнечно улыбнувшись, как улыбалась только в детстве, прошептала:

– Амин… Это ты!

– Маша! – выдохнул Амин. – Маша! Я здесь!

Теперь же, увидев, что Маша открыла глаза и осмысленно смотрит на него, он взял в свою большую горячую ладонь маленькую Манину ладошку, которая теперь пахла и Средиземным морем, и маленькой цветочной лавкой в Медине, и пахлавой, и розами, выращенными его мамой на балконе, и этим благоухающим воздухом его маленькой горной страны, которая сейчас была от него невыносимо далеко… И с которой его соединяла сейчас только эта маленькая ладошка измученной женщины.

Амин почувствовал, что на его глазах показались слезы: наконец они снова были вместе. Как раньше. Мужчина и женщина, окутанные облаком из запахов мирры, амбры и сандала.

* * *

Маня быстро шла на поправку. Амин поставил ее на ноги за несколько дней, заботясь о ней как о нежном цветке, которому нужны были солнце, вода и животворная почва.

Он не задавал ей вопросов о ее прошлом и сам ничего не рассказывал – сейчас это все было совершенно не важным. Он мечтал только об одном – сделать так, чтобы она окончательно поправилась. И он делал это. Делал это так, будто за его плечами не было учебы на медицинском факультете; будто не было его многолетней практики в западных клиниках. Ему казалось, что он превратился в древнего знахаря, целителя, как его дальние предки, об искусстве врачевания которых иногда ему рассказывали его дед, отец и дядя.

Он несколько раз звонил отцу, который диктовал ему кое-какие рецепты. Амин ездил на рынок, где покупал травы; несколько раз побывал у одного ливанского врача, который работал в Москве, и просил его совета.

Людмила помогала Амину как могла. Она тоже ездила на рынки и ходила в аптеку, добывая те странные продукты и ингредиенты, о которых просил ее Амин. И каждый день она без конца благодарила Бога за то, что он послал ей и ее дочери Амина.

Маня полностью покорилась Амину: она пила все эти горькие настойки, вдыхала все эти то приятные, то совершенно отвратительные пары из эмалированной кастрюльки. И поначалу даже думать не думала о любви, об их с Амином воссоединении или о чем-то подобном. Но постепенно, все больше с каждым днем она чувствовала, что быть с Амином – это самое естественное, что может быть в ее жизни.

* * *

Так прошла неделя. Длинная, как жизнь, и короткая, как миг. Теперь Маня чувствовала себя гораздо лучше: лишь небольшая слабость в теле напоминала ей о ее странном недуге.

Они с Амином все время были вместе, не расставаясь ни на секунду. Амин заботился о ней. Делал разные странные, необычные для Мани вещи.

Иногда он, как и когда-то, рассказывал Мане о Ливане. Он много говорил ей о своих родных – о родителях, братьях, сестрах, племянниках. Однажды упомянул о Хелене (о том, что она была, а теперь – нет), и то потому, что Маня осторожно спросила его, есть ли у него женщина. Маню он не спрашивал ни о чем.

Он жалел об одном – о том, что в эти дни Маниных детей не было дома.

Отец детей, узнав о Маниной болезни, прилетел в Москву и на несколько недель забрал их к себе.

Мане тоже хотелось показать сыновей Амину, но она пока была еще слаба.

Маня понимала, что, прилетев в Москву ради нее, Амин сделал невозможное: ему постоянно кто-то звонил с работы, что-то спрашивал о пациентах, на телефон приходили бесконечные сообщения. Но Амин был рядом с Маней, своими поступками показывая ей, что сейчас она – в центре его вселенной.

Мане рядом с Амином было спокойно. Так спокойно, как никогда в жизни. Это было похоже на время их юности, когда они встречались. С той только разницей, что тогда она трепетала, думая об их совместном будущем: о том, будут ли они жить в России или уедут куда-нибудь – в Германию или на Ближний Восток. Тогда это казалось и страшным, и интересным… А теперь… Теперь она ничего не ждала. То ли ей было страшно думать об этом самом будущем, то ли ожидание и предвкушение требовали сил, которых сейчас у Мани не было.

Иногда она думала: продолжают ли они любить друг друга? Иной раз ей казалось, что да, а иногда она думала, что сейчас она была для Амина просто пациенткой. И не более того.

В ее сердце сейчас был вакуум: она представляла себя лодкой, потерпевшей крушение и чудом уцелевшей в открытом море во время шторма. Хорошо еще, что она осталась жива. К тому же все ее прошлые попытки обрести счастье были неудачными, точно так же, как и попытки женщин ее семьи.

Все чаще сейчас Маня думала о Варе: Варя, выйдя замуж за своего Сергея и родив от него ребенка, казалась ей совершенно обычной, прежней Варей. Бушевали ли по-прежнему любовные страсти между ними? Была ли Варя (умница Варя с блестящим образованием, с прекрасными перспективами) счастлива с простым человеком, который так отличался от нее?

Да, конечно, Варя не рвалась в Москву, она по своей воле осталась в деревне, растила своего ребенка и умудрялась работать в школе. Но была ли она счастлива? Была ли счастлива ее мать, отдав свою жизнь преподаванию? Была ли счастлива бабушка?

Да и был ли этот ген – ген счастья – в их роду?

* * *

Но, как бы там ни было, на исходе первой их недели, проведенной вместе с Амином, Маня ожила. Она уже чувствовала себя намного лучше: у нее появился аппетит, на лице проступил румянец, ушло это ставшее ей ненавистным желание постоянно спать – днем и ночью. Теперь Амин выходил с ней на прогулки. Они гуляли и беседовали.

Амин видел, что Маня, столько пережив, не торопится довериться ему. Да и сам он чувствовал что-то странное. С одной стороны, он по-прежнему желал ее, любил; но, с другой стороны, на пути его желания стояли все эти годы, в течение которых каждый из них считал другого предателем.

В один из вечеров он предложил Мане уехать из Москвы на несколько дней, чтобы вдали от этого шумного дымного мегаполиса почувствовать весну и принять решение, как им дальше быть.

Амин нашел подмосковный дом отдыха, который располагался на Истре. Дом отдыха был обычным, простым, в нем ничего особенного не было, но он стоял у реки, в лесу, в котором только-только на деревьях появилась юная листва. Этого было достаточно.

Они заехали рано утром, напротив дома отдыха был сад, в котором перед самым их приездом зацвела черемуха, окутывая все пьянящим, юным ароматом; яблони покрылись бело-розовыми цветами, на которые слетелись пчелы и шмели. Окрестности тонули в птичьих трелях. И это было лучшее место и время, чтобы Маня смогла прийти в себя после трудных времен.

В течение первых двух дней пребывания там Амин и Маня только гуляли. Они вели ни к чему не обязывающие разговоры, и у обоих (несмотря на то что они узнали друг друга много лет назад) было ощущение, что они только сейчас узнают друг друга.

Но на третий день, когда Амин и Маня гуляли по берегу реки, между ними состоялся наконец важный разговор.

* * *

– Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Германию, – сказал Мане Амин. – Сначала можешь приехать просто в гости.

– Мне кажется, что я настолько потеряла себя, что мне уже нигде не будет хорошо, – ответила Маня. – Когда я жила в Сибири в полной нищете, я мечтала вырваться в Москву, я мечтала зажить благополучной жизнью… Знаешь… которую я иногда видела в кино… К нам в Петухово приезжал передвижной кинотеатр, и там показывали индийские фильмы. Какой-нибудь раджа всегда был плохим и богатым человеком. Я смотрела эти фильмы, осуждала злого раджу, но всегда мечтала вдруг однажды оказаться хозяйкой дворца. И я даже была хозяйкой почти дворца. Но во дворце было одиноко.

– А я, кстати, и не предлагаю тебе дворцов, – улыбнулся Амин, – я простой врач. Врач-иммигрант. Я совсем не раджа. И я не просто предлагаю тебе переехать в другую страну. Я хочу, чтобы ты поехала со мной, ко мне… Там полно русских! Мой друг – поэт Алексей Дальберг. У него – литературный клуб, там полно жизнерадостных людей без дворцов. Тебе не будет одиноко. Денис Максшатц, мой хороший знакомый, в два счета научит тебе немецкому… Он учит немецкому всех: русских, белорусов, болгар, поляков, арабов, а русский он преподает немцам… Чтобы все понимали друг друга! Чтобы каждый мог перекинуться словом с другим человеком! Если захочешь – выучишь арабский!

Амин взял Манину руку и, поцеловав ее, продолжал:

– Твоя трудная прошлая жизнь закончилась. Просто доверься мне! Я причинил тебе много боли когда-то, но я все исправлю!

– А как же дети?! Их отец останется здесь!

– У детей теперь будут два отца! Два! Они еще будут этим хвастаться в школе! Вот увидишь! И у тебя доброе сердце, ты создана настоящей женщиной, ты создана дарить жизнь, быть сердцем семьи… Знаешь, какая у меня большая семья?! Они тебя уже любят! – горячо продолжал Амин.

Мане хотелось верить всему, что он говорил, но ей было страшно даже думать о том, что придется снова все в жизни поменять, и она переменила тему разговора:

– Вчера мой отец прислал мне сообщение, – сказала Маня. – Через несколько недель он прилетит в Москву, на какую-то конференцию. И он предлагает мне впервые встретиться с ним…

– А если я смогу быть в Москве, мы поедем к нему вместе, хорошо?! – с жаром ответил Амин. – Он даст нам свое… благо… бласлове…

– Благословение, – улыбнулась Маня своей детской, нежной улыбкой. Совсем так, как она улыбалась Амину долгих тринадцать лет назад.

И вдруг, в эту самую секунду, Амин почувствовал, что между ними начинает ломаться стена, которая была с того момента, как Маша пришла в себя. То ли Маша не до конца верила ему, то ли он сам не был уверен в том, что говорил. Все эти дни, во время которых он был занят тем, что ставил ее на ноги, он боялся того, что теперь он ощущает только сочувствие к ней… как врач к пациентке… или дружескую привязанность, пусть только что он и говорил ей все эти жаркие слова. Но сейчас, прямо сейчас, он ощущал, что к нему возвращается та страсть, которую он когда-то чувствовал к Маше.

И то же самое он увидел в ее глазах: ее недоверие, которое из-за всех ее злоключений, как маска, приросло к ней, вдруг исчезло. И на него смотрела его Маша, та самая Маша, которую много лет назад он полюбил.

И теперь… он снова видел в Мане самую прекрасную из женщин… самую желанную…

Он нежно коснулся губами ее губ, как будто это первый в его жизни поцелуй. Как будто не было всех этих лет и всех этих потерь и недоразумений.

У Мани закружилась голова. Она поняла, что все, что ей нужно было все эти годы, – это он. Только он.

* * *

С этой секунды они погрузились в любовную агонию, которая продолжалась несколько дней; в которой они как будто заново родились.

Несколько дней они не знали – день сейчас или вечер; который час; где они находятся… Каждый из них исчез: вместо этого они соединились – то ли в любви, то ли в молитве.

– Боже мой, Амин! А какое сейчас число? Какой день недели? Где мы? – однажды всполошилась Маня, вскочив с постели.

Маша, тоненькая, изящная, нежная, с такой нежной фигурой, словно юная нимфа, гурия, вскочила и теперь, хохоча, изображала перед Амином что-то вроде арабского танца.

У Амина колотилось сердце – сладко, жарко, быстро. Его тело никак не могло насытиться Маниным телом: оно требовало еще и еще. Его душа никак не могла насытиться этим удивительным, прекрасным слиянием с Маниной душой! Его мир требовал Машу, Прекрасную Марию. Если Всевышний дал ему эту женщину, то кто он, Амин, такой, чтобы одобрять или не одобрять решение Всевышнего?

Теперь у Мани не было никаких сомнений: только он, только Амин! Ну как же она могла сомневаться?! Эти несколько суток, в течение которых их тела жадно желали друг друга, когда души стали одной, единой, душой, – эти сутки стали ответом на все Манины вопросы. Это он. ОН!!! Вся предыдущая жизнь теперь казалась Мане досадным недоразумением, которое наконец было устранено! Все ее предыдущие связи – словно были и не с ней, не у нее! Жизнь наконец, как огромный пазл, была собрана. Теперь всё было на своих местах! Теперь они будут все вместе: ее дети, она и Амин! Амин станет им вторым отцом. И все теперь исправится, всё!

– Маша, я так хочу есть!!! – воскликнул Амин. – Ты не помнишь, что мы ели последние несколько суток?

– Ели? – захохотала Маня. – Мы, кажется, вообще не ели… Подожди, а вот – коробки… Точно, нам вчера… нет, позавчера, кажется, приносили пиццу. Но я не помню, чтобы я ее ела. Нет, ела!

И они захохотали снова и обнялись, повалившись в постель, которая все еще хранила их тепло.

– Маша, подожди! Знаешь! Я сейчас спущусь в кафе, я что-нибудь закажу нам. А помнишь?! Помнишь, мы однажды у Лизы в гостях ели пельмени?! Помнишь, какие были вкусные пельмени?! Ты знаешь, моя мама готовит арабские маленькие пельмени, они называются «шишбарак», они тоже очень-очень вкусные! Но те пельмени, русские пельмени, были очень, очень… Я закажу русские пельмени! Да! Сытно и очень нам сейчас полезно!

Амин совершенно распалил себя воспоминаниями о еде. Он моментально оделся и, сказав, что вернется через несколько минут, вышел из номера.

Маня накинула халатик, глянула на себя в зеркало, заметив, какой она стала красивой. Ее лицо сияло, кожа была нежной и румяной… Она выпила немного воды и села ждать Амина, как вдруг раздался звонок его мобильного телефона.

Маня увидела, что, звоня и вибрируя, телефон съезжал со стола, и она положила его на центр стола, чтобы он не упал. И случайно взгляд ее упал на экран телефона, где значилось, что звонит Хелена.

Сначала не обратила на это внимания. И Маня даже улыбнулась: расставшись с Амином на несколько минут, она уже скучала по нему, но через секунду она поняла, что это звонит бывшая возлюбленная Амина.

Ей стало неприятно. Маня постаралась себя успокоить: конечно, они много времени провели вместе… Мало ли что может быть… Она ведь звонит бывшему мужу, чтобы поговорить с ним о детях… Но Манина рука не послушалась разумных доводов.

Маня схватила телефон. И, дождавшись, пока бывшая женщина Амина прекратит звонить, взяла телефон и проверила – заблокирован ли он. Телефон был не заблокирован…

Маня поколебалась несколько секунд: открыть ли недра телефона, чтобы прояснить кое-что… или нет… Если бы Амин узнал, что она пытается влезть в его телефон, он разъярился бы… Он обязательно бы разъярился… Но все же… все же… Сейчас на одной чаше весов была Манина порядочность, а на другой… На другой чаше сейчас лежала вся Манина жизнь. Вся жизнь…

Она быстро открыла список входящих звонков, и ее руки моментально похолодели: среди прочих звонивших Хелена звонила едва ли не чаще всех. Оказывается, Амин постоянно разговаривал с ней, выходя от Мани в холл, говоря, что звонят с работы… Конечно, он много говорил и с коллегами из клиники, но каждый второй звонок был от этой Хелены!

Маня судорожно открыла раздел эсэмэсок. От нее было еще много сообщений. Они были написаны по-немецки. Она открыла последнее сообщение от этой женщины: «Ich liebe dich! Wenn ich meine Augen schließe, sehe ich dich immer!..» Маня не говорила по-немецки, но первую фразу «я тебя люблю!» она, конечно, поняла.

С нехорошим предчувствием она открыла сообщения от Амина к ней. В одном из них было написано: «Ich liebe dich auch!», после этого шел еще довольно длинный текст, который Мане был, конечно, непонятен, но главное было в начале сообщения – эти его ужасные слова: «Я люблю тебя!»

Ярость захлестнула Маню огромной волной, цунами, девятым валом! Так вот какова его любовь к ней! Так вот чего он хотел! Чтобы Маня была его дополнительной женщиной?! Второй женой в его гареме?! А может быть, третьей?! Сколько там им положено жен?! Четыре?! Двадцать?! Ну нет, хватит! Она больше на это никогда не пойдет!!! Никогда!!!

Маня стремительно вытащила свой чемодан и с бешеной скоростью начала складывать туда свои вещи. В ту же секунду в комнату вошел радостный Амин, держа в руках огромную тарелку пельменей.

– Маша, посмотри! Это будут самые вкусные пельмени в нашей жизни!!! Я обещаю тебе! – радостно сообщил Амин и… вдруг увидел, что Маня мечет вещи в чемодан.

– Я не хочу есть! – таким тихим голосом, что Амину стало страшно, проговорила Маня. – Я уезжаю. Провались ты со всеми своими любовницами – будущими, бывшими, настоящими и всеми на свете.

– Маша… Маша, что случилось, пока я добывал нам еду? Что случилось?

– Прости, дорогой Амин, я сделала ужасное. Я влезла в твой телефон! И я узнала, что у вас с твоей бывшей, с Хеленой, – страстная любовная переписка!!! Я просто не хочу быть еще одной! Я хочу быть единственной!!! А если моя судьба не предполагает такого, чтобы я была единственной у какого-нибудь мужчины, значит, пусть я буду навечно одна!!! Понятно?

– Маша, Маша… Подожди, подожди, Машенька, ты что?! Постой… Давай поговорим!!!

– Убирайся отсюда!!! Убирайся!!! Или я… я убираюсь отсюда!!! И не смей мне звонить! Никогда! Не смей приходить к нам домой!!! И да… спасибо, что спас мне жизнь! Только зачем?! Чтобы потом снова убить?!

И Маня, быстро переодевшись и схватив чемодан, выбежала из номера. И, сев в такси, которое дежурило у входа, скрылась из виду…

* * *

Около трех недель Маня промаялась. Она как волчица кружила по квартире или ходила вокруг дома.

Ее мать, еще недавно уверенная в том, что воссоединение Мани и Амина – дело решенное, теперь глядела на Маню и молчала, изумленно куря на кухне. Все-таки ее младшая дочь Маня была каким-то природным, стихийным созданием. Вернее, Маня была похожа на пушинку, которую ураган жизни то и дело подхватывал и уносил то в одну сторону, то в другую.

Но все же ее Маня отличалась от множества других людей. Она была… светлой. Почти святой. Да-да, в последнее время у Людмилы стало появляться внутри это слово – «святая». Сначала она гнала его от себя, потому что трудно было придумать что-то более нелепое, чем это. Какая там святая? Все эти Манины драмы и нелепые эксперименты над своей жизнью словно ничему ее не научили… Да! Жизнь ее дочери была похожа на странный фильм, снятый ни на что не годным режиссером, в котором главная героиня, пройдя через столько испытаний, вопреки всем законам драматургии, совсем не изменилась и осталась прежней – человеком-пушинкой, которую ветер жизни уносит все дальше и дальше…

Но все же порой, когда Людмила по утрам смотрела на голубоглазую, хрупкую Маню, ей казалось, что Маня окутана сияющей, золотистой дымкой. И сквозь эту золотистую дымку проглядывали удивительные Манины черты: черты человека, глубоко доверявшего жизни, пусть даже и не осознававшего этого. Маня, по совершенно непонятным Людмиле причинам, все-таки была открыта всему, что жизнь ей преподносила: ни одно предательство не ожесточило ее, не превратило ее в человека с ледяным, злым сердцем. Более того, в этом поиске любви она была не просто женщиной, которая искала своего счастья, она искала этой любви для всех: для себя, для ее семьи, для всего мира.

Именно Маня разыскала отца, вышла с ним на связь. Именно Маня вывела свою мать, Людмилу, из этого вечного анабиоза нелюбви и одиночества. Именно Маня побывала в Нью-Йорке – в месте, помнившем ее забытых предков. Ее дочь, сама того не подозревая, находясь в бесконечном поиске любви, собирала свой род как пазл, как мозаику, связывала воедино всех, кто рассыпался, растерялся по миру… И, кажется, выбилась из сил на этом длинном пути…

От этой мысли Людмила заплакала. Этим летним вечером ее вдруг охватил ужас от того, что она много лет думала о дочери как о слабой и бесхарактерной, и тем самым много лет предавала ее. Она предавала своего ребенка, не видя, какой труд Маня проделывала на протяжении этих многих лет.

Людмила закурила, заходила по комнате суетливыми шагами, потом затушила папиросу, которая сейчас так мешала ей думать о чем-то – самом важном. И вдруг она поймала себя на желании прямо сейчас позвонить Борису – Маниному отцу, человеку, после которого она так и не смогла никого полюбить, как ни пыталась… Позвонить ему просто так, без всякой видимой причины…

Но, кажется, причина все-таки была: возможно, Маня выбивается из сил, не отдавая себе отчета, не находит покоя из-за того, что в той мозаике, в том пазле, который она с таким упорством собирала, не хватало единственного и самого главного элемента – хоть какой-то, пусть тонкой, как волос, связи между ее матерью и отцом.

Но Людмила знала, чувствовала, что эта связь была! Ее любовь к Маниному отцу за столько лет никуда не делась! Она не уменьшилась, не исчезла, хоть Борис однажды просто пропал из их жизни. Эта связь не исчезла, пусть прошло столько лет и каждый из них хлебнул столько горя!

Поэтому долг Людмилы сейчас заключался в том, чтобы помочь своей дочери, которая сражалась за воссоединение своего рода в полном одиночестве, теряя силы…

Людмила набрала номер Бориса, но тут же испугалась этого своего порыва и хотела положить трубку. Но не успела. Она услышала его голос.

– Да, слушаю, – ответил тот самый голос.

– Это Людмила… То есть одна из твоих Людмил, – иронично добавила Людмила.

– Я рад тебя слышать… очень рад, – сказал Борис.

– Я беспокою тебя… через столько лет, но я звоню не ради себя или тебя…

– Люда… – тревожно сказал Борис. – Все в порядке с детьми, с тобой?

– В порядке.

– Спасибо, что ты позвонила. Я долго ждал этого разговора с тобой. Просто я не знал, как… – глухо проговорил Борис.

– Подожди, Борис, – остановила его Людмила, боясь, что то чувство, которое заставило ее позвонить ему, испарится без остатка, исчезнет, завязнет в пустой болтовне. Потому что если сейчас вдруг забудется то, что она поняла сегодня о своей дочери и о себе, то тогда…

– Люда, я так рад слышать твой голос, – сказал Борис.

– Рад слышать голос? Тогда хочешь, я тебе спою? – улыбнулась Людмила.

Людмила почувствовала, что Борис тоже улыбнулся. У нее на душе потеплело.

– Знаешь, наша Маша… – начала Людмила и запнулась, не зная, как продолжить.

– Что с ней? Она здорова? – снова всполошился Борис.

– Теперь да, – неопределенно ответила Людмила. – Только вот мы – и я, и ты – сделали все, чтобы наша дочь считала любовь болезнью или чем-то в этом роде…

– Я немного знаком с ее бывшим мужем и могу сказать, что…

– Речь не о нем, – перебила его Людмила.

– Тогда о ком?

– О Маше и человеке, которого она любит.

– Кто этот человек? – осторожно спросил Борис.

– Он ливанский врач, живет в Германии. Амин. Это долгая история. Он араб. Понимаешь? Он араб.

И в эту секунду Людмиле стало легко: ей показалось, что они никогда не расставались: сейчас они словно продолжали разговор об их младшей дочери, обычный разговор, начатый за завтраком или на прогулке.

– Понимаю, – ответил Борис и снова, кажется, улыбнулся. – Маша – дочь еврея. Он араб. Его родители наверняка против, хотя и не в силах сопротивляться молодым, так? Такое здесь у нас сплошь и рядом. Сплошные драмы.

– Да нет, все гораздо хуже: это я когда-то была против и наломала дров, и вообще, кажется, сломала им жизни, – с трудом выговаривая каждое слово, сказала Людмила. – Подожди секунду…

Она закурила новую папиросу и подошла к окну.

– Ты куришь? – спросил Борис.

– Да, а ты?

– Нет, – ответил Борис.

– Естественно, сволочи обычно берегут свое здоровье, – ворчливо сказала Людмила, стряхивая пепел в железную банку из-под консервированных помидоров.

– Удивительно приятно из твоих уст прозвучало это слово «сволочь», – смеющимся голосом сказал Борис. – Так почему ты говоришь, что ты сломала им жизнь? Разве они послушались тебя? Они просто обязаны были проигнорировать твои запреты!

– Я не хотела, чтобы Маша страдала… Знаешь, мы не зря с тобой были вместе. Я, наверное, такая же, как и ты… Я, как и ты, отгородилась от детей, когда они нуждались в родителях, а при этом жили за тысячи километров от них. А когда они выросли и им от меня уже ничего не было нужно, я включилась в их жизнь. И Маше «повезло» больше, чем остальным. Я сделала так, что жизнь Маши и ее детей просто развалилась на куски…

– Ну-ну… – миролюбиво возразил Борис. – Ты же не думаешь, что ты обладаешь такой силой?! Не переоценивай своих возможностей. Ты же не этот, который… антипод Бога. И, кстати, ты веришь в Бога? – неожиданно спросил Борис.

– Что? – переспросила Людмила.

– Ты веришь в Бога? – повторил Борис.

– Не знаю, – растерянно ответила Людмила, – я всю жизнь занимаюсь физикой; я вроде бы всегда была рядом с Ним; я пыталась проникнуть в Его кухню, но не могу, он, кажется, не пускает… А ты? Веришь? Ты ведь занимаешься тем же – своей физикой…

– Здесь много Бога. Особенно в Иерусалиме, – ответил Борис, – я там часто бываю. Порой мне кажется, что я хочу Его там застать и задать ему свои вопросы.

– И как, застал? – прищурившись, спросила Людмила.

– Нет, – сказал Борис. – Но вот до сих пор надеюсь, что я Его там встречу…

– Подожди несколько лет и обязательно встретишь, – колюче сказала Людмила.

– Я столько раз предавал близких людей, что мне теперь нет прощения, – ответил Борис. – Я предал тебя, наших детей… Я предал мою страну, которую так любил… Хоть меня выслали из нее насильно… И я много лет был смертельно на нее обижен… Я мог вернуться потом, но я не вернулся… По одной-единственной причине – я боялся… Я боялся, ты понимаешь? Я и сейчас, разговаривая с тобой, боюсь…

Тут голос Бориса дрогнул, и он замолчал.

Что Людмила могла ему на это ответить? «Нет, ты не предал?»

Она всю жизнь носила в себе его предательство. И о Его предательстве ей неловко было слушать: он, взрослый, много переживший мужчина, каялся, как школьник кается в том, что взорвал пистоны под стулом учителя. Да и вообще: она столько лет мечтала услышать от него что-то подобное, а теперь ей не хотелось, чтобы он так мучился в разговоре с ней. Мучения были совсем ни к чему.

Но Борис продолжал:

– В течение жизни я многого боялся… Боялся и делал карьеру. Вместо того чтобы думать, как вернуть в свою жизнь тебя и детей. Когда я попал в Израиль, меня закружил этот вихрь: у меня без конца брали интервью о том, как я вырвался из Советского Союза… Я стал звездой… Мне это понравилось… К тому же я считал себя жертвой режима, жертвой обстоятельств… Потом, правда, я пришел в себя и вернулся к преподаванию физики… Иногда делал разные полезные вещи для других людей… Знаешь, я тут участвую в посадке деревьев…

– Я ни в чем тебя не обвиняю, – прервала его Людмила и затушила сигарету.

– Прости, что так много болтаю о себе, – сказал Борис.

– Я не имею права тебя судить и отпускать грехи, – продолжила Людмила. – Я не уполномочена. Найди для этого кого-нибудь в своем Иерусалиме. Или где ты там живешь… Я ведь и сама… Что тут добавить? Разве то, что мы исковеркали жизни наших детей… Хотя, наверное, я как-то резко выразилась. Уж прости.

– Позволь… позволь мне спросить у тебя: ты… ты… до сих пор одна? – спросил Борис.

– Это еще одна амбиция, которая все эти годы не давала тебе покоя? Тебе хотелось, чтобы я осталась одна? Хорошо! Я одна… Но не потому, что я до сих пор люблю… тебя… то есть такого, как ты… Нет… Я человек науки, который бесстрашно смотрит фактам в лицо: у меня не получилось быть с тобой, да и вообще с мужчинами… После тебя мне все казались какими-то мелкими, слабыми…

– Прости меня, Люда, – сказал Борис, – прости меня за все…

– Что уж теперь, – еле слышно отозвалась Людмила. – Ты тоже меня прости.

Они снова немного помолчали.

– Ты спросил меня, верю ли я в Бога? Я не знаю. А ты? Ты веришь? – продолжила разговор Людмила, не желая заканчивать его на такой трудной ноте.

– Я много думал об этом… Я не знаю, верю ли я в Бога, но я точно знаю, что верю… Богу… Верю его делам, его решениям. Верю, что нам всем эта история зачем-то была нужна…

– Может быть, чтобы с помощью Маши и ее возлюбленного наконец решить ваш извечный конфликт? – с улыбкой сказала Людмила.

– Как бы там ни было, – сказал он, – если вдруг у Маши с тем… ливанцем будет ребенок, он точно не сможет выступать ни против одной, ни против другой стороны… На совершенно законных основаниях! И это уже хорошо!

Занавески шевельнулись от теплого ветра.

– Люда, ты знаешь, через несколько дней я приеду в Москву, на конференцию… Ты могла бы увидеться со мной? – осторожно проговорил Борис.

– Я подумаю об этом, – ответила Людмила.

– Хорошо, но, может быть, Маша или Варя?

– Договаривайся с ними сам, – со вздохом ответила Людмила.

Они поговорили еще немного о разных пустяках, а потом, положив трубку, Людмила еще несколько минут постояла у открытого окна, вдыхая аромат свежей влажной листвы. Наконец, впервые за много дней, она почувствовала спокойствие, пусть оно и было больше похоже на усталость.

* * *

В те же самые дни Маней владела ярость. Ярость, которой она еще никогда не испытывала. Маня обнаружила в себе настоящие залежи ярости. Ей казалось, что если можно было бы как-то переработать эту ярость, то ею можно было освещать целые города, страны и континенты.

Но теперь к этой ярости была примешана и радость – потому что дети, около месяца пробыв с отцом, снова были с нею дома. Они не позволяли ей тосковать и жалеть о прошлом! С утра до вечера они то дрались, то мирились, то затихали, когда смотрели мультфильмы или передачи о животных. Кроме того, Варя без конца звала Маню с детьми в Петухово – они очень давно не виделись, и Маня приняла решение ехать. Ей очень хотелось снова увидеть бабу Капу, Варю, Кирю и их детей.

Маня уже вовсю мечтала о том, как они с Варей будут сидеть на берегу Большой Реки и болтать, как когда-то. Дети будут пить парное молоко, бегать по зеленой траве, ловить рыбу с Кирей. Да и мать нуждалась в тишине и покое – хотя бы на лето.

Отъезд она назначила на середину июня, а до этого времени ей нужно было сделать несколько важных дел, и одно из них – это встреча с отцом, который собирался приехать в Москву. Маня уже несколько раз обсуждала с ним это. Варя приезжать на встречу не захотела, она по-прежнему избегала общения с отцом.

Но самое главное, Маней овладела жажда деятельности: ей не хотелось тратить деньги, оставшиеся у нее от продажи дома, поэтому ей нужно было найти работу. Пока она раздумывала, чем она хотела бы заняться, чтобы с утра до ночи не злиться на Амина, снова предавшего ее, работа нашла ее сама.

Однажды утром ей позвонила ее давняя знакомая, которая во времена Маниного замужества жила в том же самом поселке. Эта дама, когда-то бывавшая у Мани в гостях и которой очень нравилось, как Маня отделала свое жилище, назначила Мане встречу. И во время этой встречи внезапно предложила Мане работу – придумать отделку нового дома, который та самая дама недавно себе купила. И не только придумать отделку, но и заведовать всем процессом ремонта.

Маня изумилась, но всего лишь на секунду: все это время, прошедшее после их расставания с Максимом, она постоянно думала о том, как бы она переделала дом.

Маня согласилась, и работа закипела. С утра до ночи Маня проводила в магазинах, выбирая краски и обои; мебель и домашнюю технику; текстиль и разнообразную утварь. Она порой забывала о сне и еде, так она была увлечена. Вставая по утрам, она чувствовала абсолютное счастье – еще бы: это было ЕЕ ЛЮБИМОЕ ДЕЛО. Теперь ей казались смешными ее вечные мысли о том, что у нее не было никаких талантов, и каждый день она обнаруживала в себе все новые таланты. Время от времени она звонила Ане – жене брата Максима – и советовалась с ней, если в чем-то сомневалась; иногда Маня ходила в Третьяковку и там, среди живописных полотен, искала новые идеи, вдохновляясь Шишкиным, Врубелем и Брюлловым. Ей даже стало казаться, что она занята не ремонтом чужого дома, ей стало казаться, что яркими красками она пишет новую картину своей жизни.

Прошло уже около месяца после того, как она рассталась с Амином. Иногда он ей звонил, но Маня не брала трубку: она понимала, что, скорее всего, он будет оправдываться, а она не будет ему верить. И снова начнутся выяснения отношений. Так что, на ее взгляд, ей не следовало и начинать: вряд ли третья попытка их воссоединения будет удачной.

Ее работа двигалась хорошо. Заказчица была довольна. Людмила помогала Мане с детьми (отъезд в Петухово пришлось отложить), а иногда она брала детей с собой, и они то носились по дому, то внимательно наблюдали за рабочими, которыми умело руководила Маня.

Правда, время от времени на Маню накатывали волны плохого самочувствия, но это было естественно: иногда она совсем забывала о себе. И каждое утро давала себе слово, что будет достаточно есть, спать и в конце концов сходит к врачу, чтобы выяснить, почему по утрам она чувствует сильное головокружение.

Но самое главное, что Манина ярость как будто ушла, и на ее место пришло желание созидать. И это ощущалось Маней как счастье.

Однажды утром Маня, как обычно, встала утром. Она быстро накормила детей и отправила их к телевизору смотреть мультфильмы. Они с матерью сели завтракать.

– Звонил твой отец, – сказала она дочери. – Через пару недель он будет в Москве.

– Знаю, – ответила Маня, – он мне тоже звонил. Кажется, мы скоро с ним встретимся.

– Это хорошо, что ты знаешь, – вздохнула Людмила, втайне разочаровавшись в том, что ей не удалось преподнести Мане приятный сюрприз. – Хочешь еще каши?

– Да, – с энтузиазмом сказала Маня.

Людмила улыбнулась: Маня с детства любила манную кашу.

И пока Людмила накладывала Мане кашу на тарелку, она увидела, что Маня залезла в холодильник, достала оттуда большую миску кислой капусты и теперь руками ела эту капусту.

Людмила изумилась: вот это да! Манная каша с капустой! Да еще и в таких количествах! А главное, утром! Чудеса, да и только!

Маня доела капусту, потом взялась за новую тарелку манной каши и сказала матери:

– Знаешь, я так рада, что работаю. Я впервые вдруг поняла тебя: ты ведь всю жизнь с радостью учишь твоих физических и математических детей. Только сейчас я поняла тебя! Какой же я была дурой, что обижалась на твою увлеченность!

Маня облизала тарелку из-под каши, схватила рукой еще немного капусты и сладко захрустела ею.

– Хочешь, вместе со мной поехать на встречу с отцом? Я думаю, он будет рад, – чавкая, продолжила Маня.

– Пока нет, – ответила Людмила твердо, – но ты поезжай.

– Мама, ты просто обязана это сделать! Вы должны прервать эту цепь молчания! – воскликнула Маня, снова хватая капусту руками.

– Дочь, мы уже прервали цепь, – миролюбиво сказала мать.

– Вы должны прервать цепь не только по телефону! Вы должны встретиться! – уже кричала Маня, хватая руками капусту и запихивая ее себе в рот, еле успевая глотать.

Людмила, конечно, была очень рада тому, что дочь встретится с отцом. И даже была рада тому, что дочь настаивает на прерывании цепи. Но еще больше в этот момент Людмила была изумлена от того, что Маня, которая никогда в жизни не ела квашеную капусту и считала ее просто испортившимся овощем, на ее глазах смолотила целую миску, и теперь, как кошка, облизывала свою руку в капустном соке.

Людмилу вдруг осенило.

– Маша, а ты… – робко начала Людмила и запнулась, не зная, как продолжить.

– Что я? – спросила Маня, залезая в холодильник, чтоб посмотреть, не осталось ли там еще капусты.

– Машенька, а ты полюбила квашеную капусту? – тихо спросила Людмила.

– Нет! Просто… эта капуста какая-то… она какая-то, – пробормотала Маня и, не находя нужных слов, снова облизала дно тарелки. – Особенно вкусная. Она такая… ммм…

– Маша, а ты… ты… не беременна? – подытожила Людмила.

Маня застыла на месте, что-то подсчитала на пальцах и… побледнела…

* * *

На следующее утро Маня вернулась от врача – тихая и заплаканная.

– Вот, – сказала она и сунула матери в руку листок бумаги.

На листке рукой врача было написано: «Вторая беременность, 4 недели».

– Маша, – тихо спросила Людмила. – Что ты теперь будешь делать?

– Я не знаю… Я все еще воюю – с собой, с Амином! – с тихим отчаянием сказала Маня. – Я сбежала от него…

– Маша! Ну, может быть, тогда хватит воевать? Ты беременна от своего мужчины. Просто скажи ему об этом, и решите вместе, как вам быть!

– Это у тебя было все просто! – выкрикнула Маня и ударила ладонью по столу.

Но тут же Маня осеклась и, с ужасом глянув на мать, подскочила к ней и обняла ее:

– Мама, прости меня… Я просто схожу с ума от этого всего…

Они вместе убрались на кухне и разошлись по своим комнатам. Маша быстро уснула, а Людмила долго сидела в кресле, размышляя обо всем. Мыслей было много, но самая главная заключалась в том, что ей чудовищно не хотелось, чтобы и этот Машин ребенок остался без отца.

Когда Марик и Лева уснули, Людмила вошла в комнату Мани и села на ее кровати:

– Машенька, прости меня. Я снова вмешиваюсь в твои дела… Но мне кажется, что тебе нужно сообщить Амину о ребенке. Как ты думаешь?

– Да, – рассеянно ответила Маня, которая лежала в постели и рассматривала потолок, – да, я сообщу ему, как-нибудь.

Она потянулась к матери и обняла ее. Людмила тяжело вздохнула и пожелала дочери спокойной ночи.

* * *

Амин вернулся из Москвы в Дюссельдорф в конце мая. Он чувствовал себя опустошенным: без конца прокручивал в своей памяти дни, проведенные с Машей. Снова и снова он задавал себе вопрос: как получилось, что они не вместе? Как садовник возвращает погибающее дерево к жизни, так и он день за днем возвращал к жизни доверие, которое они с Машей когда-то из-за собственной глупости потеряли. И ему казалось, что и их доверие друг к другу, и их любовь – всё вернулось. Но… если и доверие, и любовь могли разрушиться в мгновение ока из-за телефонного звонка и пары сообщений постороннего человека, то… может быть, он все-таки обманывался, убеждая себя, что Маша – это его судьба?

Он сделал несколько попыток поговорить с Машей, но Маша не отвечала на его звонки.

Не найдя ответов, Амин с головой ушел в работу, и работа, как всегда, спасла его.

В июньском Дюссельдорфе все цвело и благоухало – жизнь брала свое. Амин много времени проводил и в клинике, и в социальном центре, где он курировал иммигрантов, попавших в сложную жизненную ситуацию. Свободное время он посвящал племянникам, гуляя с ними в парках и садах. Порой он беседовал с отцом и дядей о медицине, о жизни; много читал; бывал в Эссене на заседаниях литературного клуба.

Правда, теперь все было не так радужно, как до его недавней встречи с Маней. До встречи с Маней он мирился со своим одиночеством, даже полюбил его, считая это добровольным выбором. Он казался себе отшельником, который повиновался своей судьбе. Но теперь, после этих дней с Машей, когда он помог ей вернуться к жизни и когда они вновь испытали драгоценную близость, одиночество тяготило его.

* * *

Московский июнь в этом году был необыкновенно теплым и ласковым.

У Мани по-прежнему была ее прекрасная работа. Беременность она переносила хорошо – у нее больше не было головокружений и тошноты, поэтому она могла с удовольствием заниматься своим проектом. Сделано было уже много, заказчица не могла нарадоваться на результат, и Маню уже ждали новые заказы.

Но после работы, по вечерам, Маня, мрачная, с постоянным ощущением близких слез, гуляла по теплым, необычайно тихим улицам. Она думала только о том, что малыш, еще только ожидающий своего появления на свет, уже был разлучен ею с его отцом. Вместо того чтобы просто жить, она опять воевала с самой собой, с близкими людьми и с жизнью, не заметив, как ее существование снова превратилось в пустыню, где до ближайшей живой души были многие километры.

Время от времени она звонила Варе. И теперь сестры опять, как в детстве, подолгу беседовали о разном. Порой они смеялись, вспоминая свои детские проделки и жалея о том, что теперь они так мало времени проводят вместе и их встреча снова откладывалась.

– Знаешь, – сказала однажды Варя, – мы с Кирей недавно листали альбом и нашли нашу детскую фотографию. Где мы втроем с одинаковыми улыбками сидим возле дома в Петухове. Ты сидишь между нами, в серединке, и нам всем тесно и тепло. Помнишь?

– Помню, – ответила Маня, вспоминая ту фотографию: на снимке они сидели, тесно прижавшись друг к другу, как воробушки на ветке. От этого воспоминания ей стало тепло и даже на секунду показалось, что, неизвестно как и когда, ее жизнь обязательно наладится.

На следующее утро Маня взяла в руки телефон. Она нашла номер Амина и набрала ему сообщение: «Амин, я беременна, приезжай, если можешь». Потом она перечитала это сообщение, брезгливо поморщилась и все стерла.

Все происходящее ей показалось чудовищно пошлым и банальным, как в сериале. Она представила, как Амин открывает это сообщение и тоже брезгливо морщится.

Она отложила телефон и стала собираться на работу, думая о том, что впереди еще много времени и она обязательно подумает, как и когда сообщить ему о своей беременности. Решив это, она рванула на работу – туда, где у нее всё получалось идеально.

К вечеру этого рабочего дня была готова гостиная: белоснежный натяжной потолок со встроенным светом, стены цвета выбеленного дуба, каменный пол выглядели идеально, чисто вымытые окна в пол – всё было так, как хотела заказчица.

Маня невольно улыбалась, глядя на свою работу. Она еще раз прошлась по всему дому, сделала себе заметки на завтра. Мельком глянула в окно: там, во дворе, садовник, пожилой мужчина, сажал яблони и кусты крыжовника.

Маня вышла на крыльцо и стала наблюдать за работой мужчины: он работал медленно и спокойно. Он так бережно обращался с каждым саженцем, что можно было невольно залюбоваться. Маня огляделась: перед домом уже цвели белые пышные пионы, розы разных сортов и расцветок; белые и красные лилии, розовая турецкая гвоздика и множество других цветов, названий которых Маня не знала.

Воздух был напоен ароматами цветов и трав, солнце клонилось к западу, садовник колдовал с молодыми яблонями, а к Мане в гости пришел соседский кот. Он с хозяйским видом обошел сад и подошел к садовнику, который немедленно выдал ему кусочек сыра. Кот съел сыр и сидел рядом с садовником, умывая мордочку белой лапкой.

– Ну что, хозяйка, принимаешь нашу с Барсиком работу? – весело спросил садовник Маню.

Маня улыбнулась в ответ и подумала, что, конечно, это был не ее дом и не ее сад. И все же она имела отношение к этой красоте! Эта красота была создана ее руками и руками прекрасных людей, которых она, Маня, сама нашла. Так что сегодняшний день был замечательным!

И как только она это подумала, раздался звонок ее мобильного телефона.

– Машенька, – услышала она в трубке голос отца, – я в Москве, в отеле, который находится рядом с аэропортом. Мы могли бы сегодня увидеться с тобой? Я помню, мы договаривались с тобой встретиться только через четыре дня, но, честно говоря, мне не терпится тебя увидеть… Сегодня и завтра я буду свободен. Так что сегодня мы встретимся с тобой, а завтра мы могли бы провести день с тобой, Левой и Мариком. Как ты думаешь?

Маня замерла: ее ноги моментально ослабли и затряслись от страха. Она разозлилась на себя: ну что же такое, они ведь столько раз разговаривали по телефону! Почему же ей снова так страшно?!

– Папа, – почти вопросительно произнесла она, – подожди секундочку. Я должна подумать.

Она почти бегом вернулась в дом и села на стул, потому что у нее совсем не было сил стоять на ногах. Страх, какой-то дурацкий, животный страх, овладел ею.

– Маша, ты здесь? – еще раз осторожно спросил ее отец.

– Папа, я… я… почему-то боюсь встречаться с тобой… Хотя я столько времени ждала, когда ты приедешь. Я ждала этой минуты с самого детства. Мы ждали тебя вместе с Варей. А теперь я… боюсь… Что мне делать, папа?

– Машенька, я люблю тебя и Варю с той самой секунды, когда узнал, что стану отцом. Да, я сделал множество ошибок, но позволь мне исправить хотя бы одну и стать тебе настоящим отцом, а не быть просто голосом из телефона. Машенька…

Голос отца дрожал, Маня слышала это абсолютно отчетливо. Она снова посмотрела за окно: садовник по-прежнему делал свою работу – медленно и спокойно, зная совершенно точно, что его работа однажды обязательно принесет свои плоды.

– Папа, хорошо, – вздохнула Маня. – Диктуй адрес. Конечно, я приеду.

* * *

Ровно через час Маня вошла в холл отеля «Крылья».

Отель находился в самом аэропорту: было слышно, как над отелем то и дело пролетали самолеты, идущие на взлет или посадку.

Она сразу увидела отца: отец почти бегом шел ей навстречу – моложавый, подтянутый красивый мужчина с седыми, коротко стриженными волосами.

Подойдя к Мане, он сначала нерешительно посмотрел ей в глаза – Маня затрепетала, как птица, пойманная в силки. Если бы она только могла себе позволить – она бы сбежала. Но… Леве и Марику несколько недель назад был обещан еще один, новый, дедушка, который повезет их кататься на каруселях, купит им мороженое, отвезет в цирк, зоопарк, сделает им воздушного змея и покатает на лошади в Парке культуры. Так что отступать Мане было некуда.

Отец еще немного помедлил и осторожно обнял Маню.

– Папа, – еле выговорила Маня. – Ты все-таки существуешь.

Отец немного отстранился от Мани и посмотрел на нее глазами, затуманенными от слез:

– Ты настоящая красавица!

Потом отер платком глаза и сказал:

– Пойдем, Машенька, организаторы конференции сняли мне хороший номер, двухкомнатный, мы с тобой там поговорим. Пойдем…

Маня вслед за отцом вошла в номер и теперь нерешительно мялась у входа. Потом все-таки сняла туфли, вошла и села на диван, обитый бежевым бархатом. Она огляделась. У противоположной стены стоял рабочий стол, на котором лежало несколько книг, тетрадей и густо исписанных листов.

Отец подошел к столу, что-то переложил с места на место, но оставил свои бумаги и сел в кресло, стоявшее напротив дивана.

Маня наблюдала за передвижениями отца по комнате: ее страх прошел, и теперь с каждой минутой отец казался ей все более и более чужим человеком. Это его чисто выбритое, ухоженное лицо; хорошая стрижка; изящные очки в тонкой дорогой оправе – все это было противным, мерзким, лицемерным.

– Я сбрил бороду недавно, еще не привык, – сказал вдруг отец и неловко коснулся рукой своего подбородка.

Маша молча кивнула. Отец, чувствуя ее настроение, вскочил и засуетился.

– Маша, может быть, ты хочешь есть?

Маша, погруженная в свои мысли и ощущения, ответила не сразу. И отец, чтобы как-то замять эту неловкость, завозился со своим пиджаком – он его снял с себя, начал вешать на спинку стула, уронил стул вместе с пиджаком…

От этого грохота Маня будто очнулась. Она хотела сказать, что ей ничего от него не нужно, но… вот уже пару часов она чувствовала сильный голод – ее будущий малыш требовал еды, и ему было все равно, что тут происходит.

– Котлеты и пюре у них тут есть? Как ты думаешь? – спросила она, стараясь придать своему голосу равнодушный оттенок.

Отец схватил трубку телефона и продиктовал сотруднице ресторана заказ. Потом снова сел в кресло, снял очки и трясущимися руками стал вертеть их в руках.

– Я хотела быть вежливой и ласковой с тобой, честное слово… Ведь мы уже несколько раз говорили с тобой по телефону, и я думала, что со мной все в порядке. Но, кажется, это не так. Поэтому я хочу спросить тебя: почему ты нас навсегда оставил? Я хочу спросить, что за причина могла заставить взрослого мужчину, отца, навсегда забыть о двух маленьких девочках и жене?

Машин голос начал дрожать и через пару секунд почти сел. Но Маша, глядя отцу в глаза, продолжала:

– Прости, что я говорю это тебе, но я думаю, что сейчас притворяться и вести светскую вежливую беседу не имеет смысла.

– Машенька, – медленно, почти по слогам произнес отец, – ты можешь… ты даже должна это говорить мне – так, как ты чувствуешь. Я виноват перед вами… Виноват… Более того, я отдаю себе отчет в том, что ты очень смелый, мужественный человек: Варя и твоя мама абсолютно справедливо не хотели встречаться со мной. А Варя не стала говорить со мной даже по телефону. И я… и я даже сам не знаю, как я поступил бы на твоем месте.

– Извинения мне никак не могут помочь, – упрямо отчеканила Маня, – я пытаюсь понять, как это все было. Я понимаю, что тебя выслали из страны в конце семидесятых, но потом ты ведь мог приехать к нам! Мог же?! – Манин голос задрожал.

Отец молчал, низко опустив голову.

– Да, я знаю, мама и бабушка отказали тебе во встрече с нами, – продолжила Маня, – но это ведь ОНИ отказали. Мы-то с Варей всю жизнь ждали тебя, каждый божий день! Тебя ведь не лишали родительских прав! Ты же знал, где мы живем! Но мы так и не дождались тебя. Ты отверг нас. ОТВЕРГ!

– Да, я знал, – глухо отозвался отец. – И я мог приехать к вам… Но я страшно струсил тогда и ничего не мог с собой поделать. Я тоже боялся, что вы отвергнете меня… и мне придется с этим жить…

– Ты мог и потом приехать к нам, когда мы стали взрослыми, мы бы поняли тебя, простили, но ты не приехал и тогда!

Манино лицо раскраснелось, волосы растрепались, а слезы, которых она не замечала, рекой текли по лицу.

– Знаешь, что получилось из того, что я никогда не знала отца? Знаешь? Все мои отношения с мужчинами разрушились. Все до одного! Меня отверг КАЖДЫЙ мужчина, с которым я пыталась построить отношения. Каждый! Лучший мужчина, хороший мужчина, плохой мужчина, слабый мужчина – все они не захотели остаться со мной, потому что со мной было что-то не так! А я принимала это как должное! Я понимала, что если я не нужна первому, главному, мужчине, то, значит, все остальные отвергают меня на вполне законных основаниях! И теперь это значит, что я на всю жизнь останусь одна! На всю жизнь! Как моя бедная мать!!!

Маня, выкрикивая это, бегала по комнате и не понимала, как ей остановиться, потому что все отчаяние и вся злость, которые были в ней, кипели внутри как ядерный реактор.

Сначала отец все ниже опускал голову и молчал, но когда Маня сорвала голос и, уже не имея возможности говорить, только плакала, отец схватил ее и сжал в объятиях, хотя она изо всех сил вырывалась и только сипела севшим голосом:

– Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя!

Он держал ее, держал крепко, и через несколько секунд она ослабла, обмякла. Отец бережно опустил ее на диван. У нее уже совсем не было сил, и она не могла сидеть. Отец принес ей из спальни подушку и положил ей под голову.

Потом он налил ей воды в высокий стакан. Маня из последних сил приподняла голову и, сильно всхлипывая, жадно стала глотать воду.

В комнату постучали. Отец открыл дверь, это был официант, который принес еду. Отец позволил официанту войти и сервировать обед: котлеты с пюре, кофе, фрукты, нарезанные на кусочки, и воду.

Когда за официантом закрылась дверь, отец сказал Мане:

– То, что ты мне сказала сейчас, самое страшное, что я слышал в своей жизни… Это даже страшнее было услышать, чем то, что я должен покинуть свою родную страну в течение двадцати четырех часов… Но я рад, что ты это сказала… Я заслужил это, и мне нет оправдания… Прости меня, доченька… Прости, если можешь…

Маня лежала на диване, свернувшись калачиком, спрятав от отца лицо. Она то всхлипывала, то вдруг замирала, то снова всхлипывала, но через некоторое время она подняла красное лицо, распухшее от слез.

– Ты тоже прости меня… Я не хотела так… Просто… просто недавно я рассталась с мужчиной, которого люблю и который любит меня. Но я рассталась с ним, потому что не верю ему, не верю себе, не верю тому, что могу быть счастливой с мужчиной… А ведь я жду от него ребенка…

Отец вскочил:

– Машенька, ты ждешь ребенка?! Это же… это же такое счастье! Подожди…

Отец недоверчиво посмотрел на Маню:

– Ты же не собираешься…

Маня сделала сердитое лицо:

– Да что ты про меня подумал! Он родится на свет, обязательно родится на свет. И я буду матерью-одиночкой с тремя детьми.

– Ты говоришь об этом ливанском враче, о котором мне говорила… твоя мама?

– Да, это он. Я не хочу рассказывать тебе всего. У меня уже нет на это сил. Но… но, наверное, это я не права. Я не поверила ему. Да как только ему верить, если у меня совсем нет никакого понятия, как должен выглядеть мужчина, который любит тебя и живет с тобой годами? У меня же нет опыта…

Маня осеклась, взглянув на отца, который снова вжал голову в плечи.

– Прости меня, больше не буду… Даю слово, я больше не буду обвинять тебя. Только если с Варей и с мамой и за твоей спиной…

Отец улыбнулся, и Манино лицо тоже осветилось улыбкой.

Потом Маня снова стала серьезной и принюхалась к котлетам и пюре, которые стояли перед ней на тележке. Ей понравился запах, она взяла рукой котлету и начала жадно ее есть. В другую руку она взяла вилку и стала есть пюре.

Отец глубоко вздохнул: наконец-то эта буря (ожидаемая, конечно, им) прошла, и теперь перед ними сидела голодная дочка, которую он наконец мог покормить.

Маня съела котлеты с пюре, выпила кофе, съела все фрукты и теперь с улыбкой смотрела на отца.

– Папа, спасибо за жизнь, – сказала она все еще осипшим голосом и добавила: – Но в основном спасибо за котлеты.

Отец присел рядом с ней на диван и обнял ее за плечи.

– Так что ты планируешь делать теперь?

– Теперь я планирую попросить тебя заказать что-нибудь на десерт, – сказала Маня. – Яблочный пирог или штрудель, что-нибудь в этом роде. И какао.

– А после того, как ты съешь десерт, ты не собираешься помириться со своим доктором? – спросил отец Маню, после чего набрал номер ресторана и заказал какао с яблочным штруделем.

– Я не знаю, – растерянно сказала Маня. – Он, наверное, уже считает меня сумасшедшей. А вообще… он очень хороший. Он, наверное, даже любит меня. Но я увидела эсэмэски в его телефоне от его бывшей и сорвалась. Он иногда звонит мне, но я не беру трубку. Я просто не знаю, что делать. Я то лелею свою гордость, то впадаю в отчаяние, что прогнала его, то боюсь лишить будущего малыша его отца… Он живет не в Москве, а в Дюссельдорфе. Далеко… А ты думал когда-нибудь о том, что не все люди должны быть счастливы в любви? Может быть, кто-то должен и страдать?

– Я не могу давать тебе советов, я сам кругом виноват перед тобой и Варей. Но… я так чувствую сейчас, что ты могла бы создать с ним семью. И у тебя могло бы это получиться. Я так чувствую… Ох, я же совсем забыл…

Отец подошел к своему пиджаку и достал из его кармана маленькую коробочку. Потом снова сел на диван рядом с Маней.

– Моя мать, твоя бабушка… Она прожила долгую жизнь и умерла несколько лет назад. – Отец на секунду замолчал, закрыв глаза. Но, совладав с собой, он продолжил: – Она много лет просила меня восстановить связь с вами. Она хотела вас увидеть. Я много лет обещал ей, что вы увидитесь, но она не дожила до этого дня. Но она оставила кое-что… вам с Варей.

Отец открыл коробочку и вынул оттуда кольцо.

Маня ахнула: это было золотое кольцо с большим рубином и примерно двумя десятками маленьких бриллиантов, которые окружали этот рубин.

– Я хочу, чтобы ты взяла себе это кольцо. От твоей бабушки. Ты когда-то сказала по телефону, что ты потеряла половину рода из-за меня… Но я хочу сказать, что ты никого не потеряла… Они все с тобой. Они даже дарят тебе подарки…

Маня взяла в руки кольцо и надела его на безымянный палец правой руки. Кольцо пришлось впору.

Маня порывисто обняла отца и прошептала ему:

– Прости меня за сегодняшний день… И спасибо за кольцо. Тебе и бабушке… Я оставлю это на пальце. Оно очень красивое…

В дверь снова постучали. Официант принес штрудель и какао.

– Пап, – тихо сказала Маня, – а что бабушка оставила Варе?

Отец достал из кармана небольшой бумажный сверток, открыл его и показал Мане. Это была золотая подвеска с маленькими гранатами в виде остролистого цветка, на цепочке.

– Вот, передай это Варе.

Маня снова обняла отца.

Они помолчали. И Маня, виновато улыбнувшись, взялась за штрудель и какао.

Отец с удовольствием смотрел, как Маня поедала свой десерт.

– Послушай, Маша, – сказал отец серьезно.

В этот момент на Манин мобильный телефон пришло сообщение от Амина. Она отложила вилку и открыла это сообщение. Там было написано следующее:

«Однажды я обещал тебе, что мы вместе поедем в Ливан. Я обещал тебе, что ты увидишь мою страну. Я хотел, чтобы ты попробовала лепешки с сыром, лабани, фаттуш – все эти блюда, которые готовили в моей семье… Я хотел, чтобы ты увидела Средиземное море. Я хотел, чтобы ты ощутила аромат кедров, когда их кора раскалена от солнца и пахнет смолой… Мы были бы как первые мужчина и женщина на Земле, как в самом начале, как в раю… Как будто мы могли бы начать историю человечества с самого начала, понимаешь? Я так много тебе обещал! И что я сделал вместо этого? Я снова уехал от тебя. Но, Маша, мы оба сделали несчастными себя и многих других людей, вместо того чтобы послушать голос свыше и следовать этому голосу. Что бы ни случилось, ты до сих пор – самый главный человек в моем сердце. Я жду тебя».

Прочитав, Маня рассеянно глядела на отца. А потом вспомнила, что он что-то хотел ей сказать.

– Папа, ты хотел мне что-то сказать?

– Это сообщение от твоего доктора? – вместо ответа спросил отец.

– Да, – тихо ответила Маня. – Он хочет быть со мной.

– А ты? – спросил отец.

– Я тоже хочу быть с ним, но боюсь ему довериться… Хотя…

Маня в отчаянии махнула рукой.

– Маша, я хочу сделать еще один подарок, не тебе, а моему будущем внуку.

Отец вынул из кошелька несколько купюр и протянул Мане:

– Возьми эти деньги и купи билет в Дюссельдорф. Мой отель – в аэропорту, поэтому внизу здесь у нас есть авиакасса. Купи билет. Дай своему ребенку шанс иметь отца, а его отцу дай шанс… растить… своего ребенка…

Отец не договорил и заплакал.

Маня обняла своего отца и шепнула ему:

– Хорошо, папа… Наверное, я куплю билет.

И где-то посреди ее тревожного, противоречивого, неопределенного будущего, как солнце, взошла радость.

Благодарности

Работа над романом заняла несколько лет, в течение которых мне помогали люди, которым я бесконечно признательна.

Я благодарю:

Моих родителей за подаренную мне жизнь!

Мою семью, которая много лет с пониманием и бескрайним терпением относится к наличию писателя в доме.

Елену Прокопову за бесконечную помощь и поддержку.

Ольгу Михайловну Афанасьеву за всё!

Дениса Рочева за создание доброжелательного творческого пространства, в котором роман – глава за главой – появился на свет.

Прекрасную Ларису О. за ответы на важные вопросы.

Александра М. за наши разговоры о том, кто такой настоящий врач.

Марину Д. за ответы на мои вопросы.

Инессу Ахрамович за помощь и поддержку!

Юлию Ивченко!

Валентину Сасс!

Светлану Кузьмину!

Марию Малышеву!

Мохана Б.!

Ольгу!

…и всех людей, встретившихся мне в жизни!

Content

Наталья Николаевна Алексеева
Манино счастье
Роман

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Часть 7

Часть 8

Часть 9

Часть 10

Часть 11

Благодарности