Урушадзе Георгий

Коллектив авторов

Непоследние слова

Серия «Не убоюсь зла»

№ 62

© Предисловие, составление, примечания. Freedom Letters, 2024

© Дмитрий Алешковский, фото, 2024

Михаил Ходорковский

Алексей Навальный

Олег Навальный

Мария Алёхина

Надежда Толоконникова

Екатерина Самуцевич

Александра Духанина

Алексей Полихович

Алексей Гаскаров

Ильдар Дадин

Егор Жуков

Константин Котов

Виктор Филинков

Илья Шакурский

Василий Куксов

Мария Дубовик

Кирилл Серебренников

Алексей Малобродский

Светлана Прокопьева

Юлия Галямина

Анастасия Шевченко

Ольга Мисик

Люся Штейн

Маслаг Ужахов

Зарифа Саутиева

Армен Арамян

Алла Гутникова

Владимир Метёлкин

Наталья Тышкевич

Никита Уваров

Андрей Пивоваров

Иван Сафронов

Алексей Горинов

Илья Яшин

Мария Пономаренко

Дмитрий Иванов

Андрей Новашов

Дмитрий Глуховский

Михаил Кригер

Дмитрий Василец

Владимир Кара-Мурза

Лилия Чанышева

Никита Тушканов

Игорь Паскарь

Дмитрий Скурихин

Ольга Смирнова

Михаил Афанасьев

Олег Орлов

Саша Скочиленко

НЕПОСЛЕДНИЕ

СЛОВА

Речи обвиняемых

и политзаключённых

Издание второе

Freedom Letters

2024

Памяти Алексея Навального.

Он просил не сдаваться

1. После окончания прений сторон председательствующий предоставляет подсудимому последнее слово. Никакие вопросы к подсудимому во время его последнего слова не допускаются.

2. Суд не может ограничивать продолжительность последнего слова подсудимого определённым временем.

Ст. 293 Уголовно-процессуального кодекса РФ

От издателя

Мы продолжаем публикацию выступлений политзаключённых и обвиняемых. Это слова невероятной мощи, произнесённые мужественными людьми. Они, заточённые в гулаговский ад, учат нас бесстрашию и вере в свои силы.

Как и в первом сборнике, наибольшее число выступлений принадлежит Алексею Навальному.

Второе издание «Непоследних слов» уже было собрано и готовилось к печати, когда из поселка Харп пришло страшное известие. Погиб символ мирного сопротивления, главный оппозиционер, добровольно вернувшийся в Россию после попытки его убийства и содержавшийся в нечеловеческих условиях. Погиб за нашу и вашу свободу.

Его выступления читаются сейчас как политическое завещание. «Я считаю, что ни один из нас не имеет сейчас права на нейтралитет. Ни один из нас не имеет права уклониться от того, чтобы делать мир лучше. Я бы хотел призвать всех не бояться это делать. Нас всё равно больше — сотни тысяч и миллионов. Происходит смешная штука, когда сто человек захватили здесь власть. Не может быть такое, чтобы 140 миллионов подчинились кучке уродов. Это просто какие-то ничтожные бывшие комсомольцы, которые потом стали демократами, а сейчас они стали какими-то патриотами. Они просто захапали всё. Это недоразумение, и это недоразумение будет исправлено нашим трудом.»

Издательство Freedom Letters посвящает это издание памяти Алексея Навального с верой в то, что жертвы не будут напрасны.

Свободу политическим заключённым!

Георгий Урушадзе

От составителя

Приучение к молчанию даётся не сразу. Сначала прибегаешь к иносказаниям, исключаешь опасные слова. Затем, когда и буквы попадают под подозрение, заменяешь на звёздочки или точки. Наконец, обходишься пустым листом.

Иллюстрацией к этим стадиям онемения могли бы стать плакаты, с которыми после 24 февраля выходили на протесты: «А. С. Пушкин. Евгений Онегин. Глава Х. Стих 1», «Нет < >», «*** *****». Но забирают всех.

За четвертый президентский срок Путина (2018–2023 годы) около 116 тысяч человек подвегались репрессиям в России. Из них 11442 — по уголовным статьям, а около 105 тысяч — по административным правонарушениям за посты в соцсетях и участие в митингах. Более 50 тысяч жителей страны попали под преследование за «фейки» и «дискредитацию» армии, «оправдание терроризма», призывы к «экстремизму».

В списке политзаключённых, который с 2009 года вел Правозащитный центр «Мемориал», а после его ликвидации продолжает проект «Поддержка политзаключённых. Мемориал», — свыше шестисот имен. Но реальное число политзеков гораздо больше, убеждены правозащитники. Список постоянно обновляется, пополняясь новыми узниками совести и сокращаясь при вычете освободившихся из заключения. Но прирост всё больше. Некоторые включаются в список повторно, после возбуждения против них новых уголовных дел.

В современной России страха, военной цензуры и самоцензуры едва ли не единственным местом, где ещё звучит свободное слово, остаётся клетка в зале суда.

Из неё подсудимые обращаются с последним своим словом. Не прося о снисхождении и не рассчитывая на справедливость суда — но используя эту единственную возможность, чтобы заявить о самом важном. Осудить войну и назвать настоящих преступников. Не поддаваться страху, противостоять лжи и насилию, поддержать других.

Михаил Ходорковский в своём последнем слове в 2010 году предрекал, что вынесенный по делу ЮКОСа приговор «станет частью истории России и будет формировать её для будущих поколений». Заданные тогда правила судебных процессов — слепых к очевидным фальсификациям обвинения и глухих к любым доводам защиты — поставят на конвейер. Само слово «правосудие» употребимо теперь только в кавычках.

«Я не боюсь и призываю вас не бояться», — говорил Навальный на первом своём суде в 2014-м. И будет повторять вновь, вынырнув из комы и вернувшись в свою страну, встретившую его с наручниками в 2021-м.

«Мою внутреннюю свободу никому не отнять. Она живёт в слове, она будет жить благодаря гласности, когда это будут читать и слышать тысячи людей. Эта свобода уже продолжается с каждым неравнодушным человеком, который слышит нас в этой стране, — говорила в 2012 году на процессе по делу Pussy Riot Мария Алёхина. — Я верю, что именно честность и гласность, жажда правды сделают всех нас немного свободнее. Мы это увидим».

Когда её будут судить вновь, за акцию в защиту Навального, она скажет на новом своём процессе: «Прошло почти десять лет. Уголовка за политику перестала быть шок-контентом, а стала частью утренних новостей. Тогда был скандал — три девочки в клетке за песню против Путина, теперь эти три девочки — это каждый житель России».

Наш сборник «Непоследние слова» — голос свободных людей несвободной страны. Людей очень разных, известных и никому не ведомых до того, как их речь, вырвавшись из клетки в зале суда, не попала прямо нам в сердце. Школьник Никита Уваров и 63-летний правозащитник Михаил Кригер, студент Дмитрий Иванов и режиссёр Кирилл Серебренников, политики, журналисты, рабочие, программисты… всего 49 имён.

Последнее слово каждого — это больше, чем политическая декларация, больше, чем свидетельство личного мужества. Именно они создают самый пронзительный портрет эпохи. И будущие поколения будут изучать её не по лживым дворцовым хроникам или переписанным учебникам истории, а вот по этим речам нынешних политзеков.

Их последнее слово — это всё чаще не только гражданское, общечеловеческое или политическое, но и мощное художественное высказывание. В самых разных формах и жанрах. Кирилл Серебренников выстраивает его как акростих. Двадцатилетний Самариддин Раджабов зачитывает рэп. Говорит стихами 70-летний ингушский старейшина Маслаг Ужахов. Редактор студенческого журнала DOXA Алла Гутникова выступает с философским эссе, где «говорит голосами» Махмуда Джарвиша и Лао-Цзы, еврейских мудрецов и советских диссидентов, Эдит Пиаф и Марка Робена, Булата Окуджавы и Геннадия Головатого, героев Хемингуэя и Кафки. Чтобы через них, эти голоса, прийти к заключению: «Свобода — это процесс, в ходе которого вы развиваете привычку быть недоступным для рабства».

Сами поступки и речи подсудимых вдохновляют художников и поэтов, музыкантов и режиссёров. Фигурантам дела «Сети» посвящает свою песню «Это пройдёт» солист группы «Порнофильмы» Владимир Котляров. Рэпер Оксимирон выпустит клип «Ветер перемен» о фигурантах «московского дела» с сэмплами голоса Раджабова. А последнее слово Марии Алёхиной на процессе по делу Pussy Riot будет положено на музыку композитором Ильёй Демуцким. Это произведение, так и названное — The Closing Statement of the Accused («Последнее слово подсудимой»), представят на центральной площади Болоньи в исполнении симфонического оркестра и звезды итальянской оперы Клары Каланны.

Клетка в судебном зале становится трибуной не только для выражения позиции самого подсудимого, но местом выступления «от имени подавленных страхом репрессий соотечественников», как скажет муниципальный депутат Алексей Горинов.

И чем больше сжимается пространство свободы, тем дороже и весомее каждое последнее слово, пробивающее стену молчания. Они — наше лекарство против страха, дающее надежду на исцеление.

Тексты «последних слов» приводятся по личным записям составителя и расшифровке видео судебных заседаний, выложенных на YouTube, а также по материалам телеканала «Дождь», SOTA, Медиазоны, ОВД-Инфо, «Новой газеты», «Нового времени», журнала DOXA, The New Times, русской службы BBC, Радио «Свобода», МБХ-медиа, сайтов Правозащитного центра «Мемориал», navalny.com, Rupression.com, Fortanga.org, телеграм-каналов групп поддержки политзаключённых и героев нашего сборника.

ДЕЛО ЮКОСа

Уголовное преследование совладельцев ОАО «Нефтяная компания ЮКОС», крупнейшей на тот момент в России компании по капитализации (свыше $30 млрд), начато в 2003 году.

Ключевые фигуранты — председатель правления компании Михаил Ходорковский и глава совета директоров группы МЕНАТЕП (основного акционера ЮКОСа) Платон Лебедев. Обвинения предъявлены по статьям о хищениях, неуплате налогов и других преступлениях (всего по семи статьям УК РФ). Помимо Ходорковского и Лебедева, по делу ЮКОСа обвинялись более тридацати человек.

Поводом к преследованию могло послужить выступление Михаила Ходорковского на встрече представителей крупного бизнеса с Владимиром Путиным 19 февраля 2003 года. Ходорковский открыто заявил о коррупции в госкомпании «Роснефть», что вызвало явное недовольство президента — «Роснефть» входила в сферу интересов близкого ему Игоря Сечина (в 2000–2008 — сотрудник администрации президента, с 2004 возглавил совет директоров «Роснефти», с мая 2008 — вице-премьер, курирующий топливно-энергетическую сферу). Путин жёстко ответил Ходорковскому, напомнив о проблемах ЮКОСа с налогами, и поинтересовался, как эта компания получила «сверхзапасы».

Позднее, в интервью британской газете The Sunday Times Ходорковский обвинит в организации его уголовного преследования Игоря Сечина.

Путинское напоминание Ходорковскому «о проблемах с налогами» получает развитие — министерство по налогам и сборам организует проверку ЮКОСа за 2000–2003 годы, по итогам которой на компанию налагаются крупнейшие в истории страны штрафы. Всего, с учётом штрафов и пеней, а также претензий к дочерним структурам, общая сумма налоговых претензий к компании составила почти 703 млрд рублей ($25 млрд по тогдашнему курсу).

Попутно возбуждается уголовное дело о хищениях и уклонении от уплаты налогов подконтрольными ЮКОСу структурами. В рамках этого дела 2 июля 2003 года задерживают и заключают под стражу Платона Лебедева, 29 октября — Михаила Ходорковского. 31 мая 2005 года выносится приговор: по 9 лет лишения свободы каждому, суд второй инстанции уменьшит срок на год.

В декабре 2004 года для взыскания налогов принудительно продаётся с торгов основной актив ЮКОСа — 79,79 % акций ОАО «Юганскнефтегаз». Покупателем становится ООО «Байкал Финанс Групп», зарегистрированное за две недели до аукциона в Твери по одному адресу с рюмочной «Лондон». Сразу после выгодного приобретения компанию «Байкал Финанс Групп» покупает возглавляемая Сечиным «Роснефть».

Ещё до завершения процесса по первому уголовному делу против Ходорковского и Лебедева возбуждается второе. Новое обвинение им предъявят в феврале 2007 года по двум эпизодам. Первый — о хищении в 1988 году акций дочерних структур Восточной нефтяной компании путём обмена их на бумаги ЮКОСа. Второй — хищение нефти у дочерних структур ЮКОСа и легализация полученной от её продажи выручки.

На процессе по этому делу одним из свидетелей защиты выступил бывший премьер-министр РФ Михаил Касьянов. Он показал, что методы работы в компании ЮКОС находились в русле общепринятой тогда практики — всем нефтяным компаниям были свойственны вертикальная интеграция, применение трансфертного ценообразования и использование зон льготного налогообложения.

Выступая в суде, Касьянов дал и такие показания:

«Когда началось напряжение между президентом Путиным и компанией ЮКОС, <…> я обратился к Путину и попросил его объяснить происходящее. <…> Он сказал примерно следующее: что компания ЮКОС финансировала не только политические партии СПС и „Яблоко“, которые он, президент Путин, разрешил финансировать, но также финансировала и коммунистическую партию, которую он, президент Путин, не разрешал финансировать».

Приговор: по 14 лет лишения свободы, кассационная инстанция уменьшила срок на год. В 2012 году президиум Мосгорсуда снизил срок заключения до 11 лет. 20 декабря 2013 года Путин подписал указ о помиловании Михаила Ходорковского, который в тот же день покинул колонию и вылетел в Европу.

В январе 2014 года пленум Верховного суда снизил срок наказания Платону Лебедеву до фактически отбытого и постановил освободить его.

В 2011 году Европейский суд по правам человека усмотрел процедурные нарушения при аресте Ходорковского и Лебедева, установил факты унижения человеческого достоинства при содержании под стражей. Постановлением 2020 года ЕСПЧ определил, что Ходорковский и Лебедев были осуждены за деяния, которые не являлись преступлением, но не счёл процесс политически мотивированным.

Amnesty International признала Платона Лебедева и Михаила Ходорковского узниками совести, Правозащитный центр «Мемориал» — политзаключёнными.

«ПРИГОВОР ПО ЭТОМУ ДЕЛУ СТАНЕТ ЧАСТЬЮ ИСТОРИИ РОССИИ»

Последнее слово Михаила Ходорковского

2 ноября 2010 года

Уважаемый суд! Уважаемые присутствующие!

Сегодня для меня очередная возможность оглянуться назад. Я вспоминаю октябрь 2003 года. Последний мой день на свободе. Через несколько недель после ареста мне сообщили, что президент Путин решил: я должен буду «хлебать баланду» восемь лет. Тогда в это было сложно поверить.

С тех пор прошло уже семь лет. Семь лет — достаточно большой срок, а в тюрьме — особенно. У всех нас было время многое переоценить и переосмыслить. Судя по смыслу выступления прокуроров: «дайте им 14 лет» и «наплюйте на прежние судебные решения», за эти годы меня опасаться стали больше, а закон уважать — ещё меньше. В первый раз они хоть озаботились предварительно отменить мешающие им судебные акты. Теперь решили — и так сойдёт, тем более что отменять теперь потребовалось бы не два, как в прошлый раз, а 60 судебных решений. Я не хочу сейчас возвращаться к юридической стороне дела. Все, кто хотел что-то понять, давно всё поняли. Я думаю, признания вины от меня никто всерьёз и не ждет. Вряд ли сегодня кто-нибудь поверит мне, если я скажу, что похитил всю нефть в своей собственной компании. Но также никто не верит, что в московском суде возможен оправдательный приговор по делу ЮКОСа.

Тем не менее, я хочу сказать о надежде. Надежда — главное в жизни.

Я помню конец 80-х годов прошлого века. Тогда мне было 25. Наша страна жила надеждой на свободу, на то, что мы сможем добиться счастья для себя и для своих детей. Отчасти надежда осуществилась, отчасти — нет. Наверное, за то, что надежда осуществилась не до конца и не для всех, несёт ответственность всё наше поколение, и я в том числе.

Я помню и конец прошлого десятилетия. Тогда мне было 35. Мы строили лучшую в России нефтяную компанию. Мы возводили спорткомплексы и дома культуры, прокладывали дороги, доразведывали и разрабатывали десятки новых месторождений, начали освоение Восточно-Сибирских запасов, внедряли новые технологии, — в общем, делали то, чем сегодня гордится «Роснефть», получившая ЮКОС. Благодаря значительному увеличению добычи нефти, в том числе и в результате наших успехов, стране удалось воспользоваться благоприятной нефтяной конъюнктурой. У нас у всех появилась надежда, что период потрясений, смуты — позади, что в условиях огромными трудами и жертвами достигнутой стабильности мы сможем спокойно строить новую жизнь, великую страну.

Увы, и эта надежда пока не оправдалась. Стабильность стала похожа на застой. Общество замерло. Хотя надежда пока живёт. Живёт даже здесь, в зале Хамовнического суда, когда мне уже почти пятьдесят.

С приходом нового президента, а с того времени прошло уже больше двух лет, у многих моих сограждан тоже вновь появилась надежда. Надежда, что Россия всё же станет современной страной с развитым гражданским обществом. Обществом, свободным от чиновничьего беспредела, от коррупции, от несправедливости и от беззакония. Ясно, что это не могло случиться само собой, за один день. Но и делать вид, что мы развиваемся, а на самом деле — стоять на месте и пятиться назад, пусть и под личиной благородного консерватизма, — уже невозможно и просто опасно для страны. Невозможно мириться с тем, что люди, называющие себя патриотами, так отчаянно сопротивляются любому изменению, ограничивающему их кормушки и вседозволенность. Достаточно вспомнить судьбу поправки к 108-й статье УПК РФ — арест предпринимателей, или чиновничьи декларации о доходах. А ведь именно саботаж реформ лишает нашу страну перспектив. Это не патриотизм, а лицемерие. Мне стыдно смотреть, как некоторые в прошлом уважаемые мной люди пытаются оправдать бюрократический произвол и беззаконие. Они обменивают свою репутацию на спокойную жизнь в рамках сложившейся системы, на привилегии и подачки. К счастью, такие — не все, и других всё больше.

Я горжусь тем, что среди тысяч сотрудников ЮКОСа за 7 лет гонений не нашлось тех, кто согласился бы стать лжесвидетелем, продать душу и совесть. Десятки человек испытали на себе угрозы, были оторваны от родных и близких, брошены в застенки. Некоторых пытали, об этом стало известно в ходе процесса. Но, теряя здоровье и годы жизни, люди сохранили то, что сочли для себя главным, — человеческое достоинство.

Те, кто начинал это позорное дело, — Бирюков, Каримов и другие, — тогда презрительно называли нас «коммерсантами», считали быдлом, готовым на всё, чтобы защитить своё благополучие, избежать тюрьмы.

Прошли годы. И кто оказался быдлом? Кто ради денег и из трусости перед начальством врал, пытал, брал заложников? И это они называли «государевым делом»! Мне стыдно за своё государство.

Ваша честь, я думаю, мы все прекрасно понимаем: значение нашего процесса выходит далеко за пределы наших с Платоном судеб, и даже судеб всех тех, кто безвинно пострадал в ходе масштабной расправы над ЮКОСом, тех, кого я оказался не в состоянии защитить, но о ком я не забываю, помню каждый день.

Спросим себя: что сегодня думает предприниматель, высококлассный организатор производства, просто образованный, творческий человек, глядя на наш процесс и полагая абсолютно предсказуемым его результат? Очевидный вывод думающего человека страшен своей простотой: силовая бюрократия может всё. Права частной собственности нет. Прав у человека при столкновении с «системой» вообще нет. Будучи даже закреплёнными в законе, права не защищаются судом. Потому что суд либо тоже боится, либо является частью «системы». Стоит ли удивляться, что думающие люди не стремятся к самореализации здесь, у нас, в России?

Кто будет модернизировать экономику? Прокуроры? Милиционеры? Чекисты? Такую модернизацию уже пробовали — не получилось. Водородную бомбу и даже ракету сделать смогли, а вот свой хороший, современный телевизор, свой дешёвый, конкурентный, современный автомобиль, свой современный мобильник и ещё кучу современных товаров — до сих пор не можем. Зато научились красиво демонстрировать производимые у нас чужие, устаревшие модели и редкие разработки российских изобретателей, которые если и найдут где применение, то не у нас, за границей. Что случилось с прошлогодними президентскими инициативами в области промышленной политики? Похоронены? А ведь они — реальный шанс слезть с сырьевой иглы. Почему похоронены? А потому, что для их реализации стране нужен не один Королёв и не один Сахаров под крылом всемогущего Берии и его миллионного войска, а сотни тысяч королёвых и сахаровых, защищенных справедливыми и понятными законами и независимыми судами, которые дадут этим законам жизнь, а не место на пыльной полке, как в своё время — Конституции 1937 года. Где эти королёвы и сахаровы сегодня? Уехали? Готовятся уехать? Опять ушли во внутреннюю эмиграцию? Или спрятались среди серых бюрократов, чтобы не попасть под каток «системы»?

Мы, граждане России, патриоты своей страны, — можем и должны это изменить. Как сможет Москва стать финансовым центром Евразии, если наши прокуроры в публичном процессе прямо и недвусмысленно, как 20 или 50 лет назад, призывают признать стремление к увеличению производства и капитализации частной компании — преступно-корыстной целью, за которую надо сажать на 14 лет? Если по одному приговору компания, заплатив налогов больше всех в стране, — а ЮКОС заплатил больше всех в стране, кроме «Газпрома», — оказывается, недоплатила налоги. А по второму, который здесь, в зале суда предлагается принять, — очевидно, что предмета для налогообложения вообще не было, потому что его украли! Страна, которая мирится с тем, что силовая бюрократия в своих интересах, а вовсе не в интересах страны, держит по тюрьмам, вместо и вместе с преступниками, десятки, если уже не сотни тысяч талантливых предпринимателей, управленцев, простых граждан, — это больная страна. Государство, уничтожающее свои лучшие компании, готовые стать мировыми чемпионами, государство, презирающее своих граждан, государство, доверяющее только бюрократам и спецслужбам, — это больное государство.

Надежда — главный движитель больших реформ и преобразований, она залог их успеха. Если она угаснет, если сменится глухим разочарованием, — кто и что сможет вывести нашу Россию из нового застоя? Я не преувеличу, если скажу, что за исходом этого процесса следят миллионы глаз по всей стране, да и по всему миру. Следят с надеждой, что Россия всё-таки станет страной свободы и закона, где закон будет выше чиновника. Где поддержка оппозиционных партий перестанет быть поводом для репрессий, где спецслужбы будут защищать народ и закон, а не бюрократию от народа и от закона, где права человека не станут больше зависеть от настроения царя, доброго или злого, где, наоборот, власть будет действительно зависеть от граждан, а суд — только от права и от Бога или, если хотите, называйте это совестью.

Я верю, так — будет. Я совсем не идеальный человек, но я — человек идеи. Мне, как и любому, тяжело жить в тюрьме и не хочется здесь умереть. Но если потребуется — у меня не будет колебаний. Моя вера стоит моей жизни. Думаю, я это доказал. А ваша, уважаемые господа оппоненты? Во что вы верите? В правоту начальства? В деньги? В безнаказанность «системы»? Я не знаю, вам решать.

Ваша честь! В ваших руках гораздо больше, чем две судьбы. Здесь и сейчас решается судьба каждого гражданина нашей страны. Тех граждан, которые на улицах Москвы и Читы, Питера и Томска, иных городов и посёлков рассчитывают не стать жертвой милицейского беззакония. Тех, кто завёл свой бизнес, построил дом, добился успеха и хочет, чтобы это досталось его детям, а не рейдерам в погонах. Тех, кто хочет честно исполнять свой долг за справедливую зарплату, не ожидая ежеминутно, что будет под любым предлогом уволен коррумпированным начальством. Не в нас с Платоном дело, во всяком случае — не только в нас. Дело в надежде для многих наших сограждан. В надежде на то, что суд завтра сможет защитить их права, если каким-то очередным бюрократам-чиновникам придёт в голову эти права нагло и демонстративно нарушить. Я знаю, есть люди, я называл их в процессе, которые хотят нас оставить в тюрьме. Оставить навсегда! В общем, они это особо не скрывают, публично напоминая о существовании «вечного» дела ЮКОСа. Почему не скрывают? А потому что хотят показать: они выше закона, они всегда добьются того, «что задумали». Пока, правда, они добились обратного: из нас — в общем, совершенно обычных людей — они сделали символ борьбы с произволом. Это получилось. Это не наша заслуга — их. Тем не менее, им необходим обвинительный приговор, чтобы не стать «козлами отпущения». Я хочу надеяться, что суд с честью выдержит их психологическое давление. А давление будет, мы все знаем, как и через кого оно будет происходить. Я хочу, чтобы независимый суд стал реальностью и буднями моей страны, чтобы слова о «самом справедливом суде в мире», рождённые в «совке», перестали столь же иронично звучать сегодня. Чтобы мы не оставили в наследство нашим детям и внукам опаснейшие символы тоталитаризма.

Ваша честь, я готов понять, что вам очень непросто, может быть, даже страшно. Я желаю вам мужества.

Все понимают, что ваш приговор по этому делу — каким бы он ни был — станет частью истории России. Более того, он будет её формировать для будущих поколений. И вы это понимаете лучше многих. Все имена останутся в истории — и обвинителей, и судей — так же, как они остались в истории после печально известных советских процессов.

ДЕЛО PUSSY RIOT

Дело против трёх участниц феминистской панк-группы Pussy Riot — Марии Алёхиной, Надежды Толоконниковой и Екатерины Самуцевич, обвиненных в «хулиганстве по мотивам религиозной ненависти, совершённом группой лиц по предварительному сговору».

Мария Алёхина — 1988 г. р., художница-акционистка. На момент задержания — студентка 4-го курса Института журналистики и литературного творчества, мама 5-летнего сына. Участвовала в акциях Greenpeace по спасению заказника «Большой Утриш», в акциях по защите озера Байкал и Химкинского леса. Проводила волонтёрские творческие и развивающие занятия с пациентами детской психиатрической больницы.

Надежда Толоконникова — 1989 г. р., окончила школу с золотой медалью и музыкальную школу, на момент задержания студентка 5-го курса Философского факультета МГУ и мама 4-летней дочери, участвовала в акциях в защиту Химкинского леса.

Екатерина Самуцевич — 1982 г. р., окончила Московский энергетический институт, работала программистом в оборонном концерне; в 2009 г. окончила Московскую школу фотографии и мультимедиа им. Родченко.

21 февраля 2012 года пять участниц Pussy Riot (две из них остались неназванными) в разноцветных балаклавах, скрывавших их лица, провели акцию в московском соборе Христа Спасителя, которую они назвали панк-молебном «Богородица, Путина прогони».

Выступление продлилось 41 секунду — оно было прервано охранниками храма, выдворившими девушек из церкви. В тот же день в интернете появилось смонтированное видео панк-молебна с наложением студийной аудиозаписи. Участницы акции были объявлены в розыск. 4 марта задержали, а затем арестовали Марию Алёхину и Надежду Толоконникову, 15 марта — Екатерину Самуцевич.

Дело Pussy Riot получило беспрецедентный резонанс: по оценкам мониторингового агентства NewsEffector, его освещали 86 % мировых СМИ. В защиту Pussy Riot высказались десятки знаменитостей, устраивались представления, выставки и концерты, им посвящали стихи и песни.

Столь же беспрецедентна была и развёрнутая российскими государственными СМИ и «православными активистами» контркампания.

Процесс по делу Pussy Riot дал толчок преследованиям за «оскорбление чувств верующих» — статья была введена в уголовный кодекс РФ в 2013 году.

Владимир Путин за три дня до рассмотрения кассационных жалоб публично одобрил вынесенный по делу приговор с реальными сроками лишения свободы: «Вопреки моим ожиданиям, дело стали раскручивать и докатили до суда, а суд залепил им двушечку… Я здесь ни при чём. Они этого хотели, они это получили».

Европейский суд по правам человека своим решением 2018 года обязал российские власти выплатить трём участницам Pussy Riot 48 тысяч евро компенсации по делу о панк-молебне.

Amnesty International признала Марию Алёхину, Надежду Толоконникову и Екатерину Самуцевич узниками совести, Правозащитный центр «Мемориал» — политзаключёнными.

Приговор: по 2 года лишения свободы каждой, суд второй инстанции заменил Екатерине Самуцевич реальный срок заключения на условный. В декабре 2013 года, за 2 месяца до истечения назначенного им срока, Толоконникова и Алёхина вышли на свободу по амнистии, объявленной в связи с 20-летием российской конституции.

«ПРИЁМЫ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИНКВИЗИЦИИ

ВОЦАРЯЮТСЯ В ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ

И СУДЕБНОЙ СИСТЕМАХ»

Последнее слово Надежды Толоконниковой

8 августа 2012 года

Кто виноват в том, что произошло выступление в храме Христа Спасителя и последовавший за концертом процесс над нами? Виновата авторитарная политическая система. То, чем занимается группа Pussy Riot, — это оппозиционное искусство, или же политика, обратившаяся к формам, разработанным искусством. В любом случае, это род гражданской деятельности в условиях подавления корпоративной государственной системой базовых прав человека, его гражданских и политических свобод.

Многие люди, с которых с начала нулевых неумолимо и методично сдирают кожу планомерным уничтожением свобод, теперь взбунтовались. Мы искали настоящих искренности и простоты и нашли их в юродстве панк-выступления. Страстность, откровенность, наивность выше лицемерия, лукавства и напускной благопристойности, маскирующей преступления. Первые лица государства стоят в храме с «правильными» лицами, но, лукавя, грешат куда больше нашего.

Мы делали наши политические панк-концерты, потому что в российской госсистеме царит такая закостенелость, закрытость и кастовость, а проводимая политика подчинена лишь узким корпоративным интересам настолько, что нам от одного российского воздуха больно. Нас это категорически не устраивает, заставляет действовать и жить политически. Использование принудительных силовых методов для регулирования социальных процессов. Ситуация, когда важнейшие политические институты, дисциплинарные структуры государства — силовые органы, армия, полиция, спецслужбы и соответствующие им средства обеспечения политической стабильности — тюрьмы, превентивные задержания, механизмы жёсткого контроля за поведением граждан.

Нас не устраивает также вынужденная гражданская пассивность большей части населения, а также полное доминирование структур исполнительной власти над законодательной и судебной.

Кроме того, нас искренне раздражает основанный на страхе и скандально низкий уровень политической культуры, который, этот уровень, сознательно поддерживается госсистемой и её пособниками… Посмотрите, что говорит патриарх Кирилл: «Православные не ходят на митинги». Нас раздражает скандально низкая слабость горизонтальных связей внутри общества.

Нам не нравится манипулирование госсистемой общественным мнением, с лёгкостью осуществляемое благодаря жёсткому контролю над подавляющим большинством СМИ со стороны госструктур. И, к примеру, беспрецедентно наглая и основанная на перевирании всех фактов и слов кампания против Pussy Riot, развёрнутая во всех российских СМИ, кроме редких в данной политической системе независимых, тому яркий пример. Тем не менее, я сейчас констатирую то, что данная ситуация является авторитарной, данная политическая система является авторитарной. Тем не менее, я наблюдаю некоторый крах, крах этой политической системы в отношении трёх участниц группы Pussy Riot. Потому что то, на что рассчитывала система, не сбылось, к сожалению для неё самой. Нас не осуждает вся Россия. И всё больше людей с каждым днем всё больше и больше верят нам и верят в нас и считают, что наше место на свободе, а не за решёткой. Я вижу это по тем людям, которых я встречаю. Я встречаю людей, которые представляют эту систему, которые работают в соответствующих органах. Я вижу людей, которые сидят в местах лишения свободы. И с каждым днём тех, кто поддерживает нас, желает нам удачи, скорейшего освобождения, и говорит о том, что наше политическое выступление было оправданным, всё больше и больше. Люди говорят нам: изначально мы тоже сомневались, могли ли вы это делать. Но с каждым днем всё больше и больше тех, кто говорит нам: время показывает нам то, что ваш политический жест был правильным, и вы раскрыли язвы этой политической системы, вы ударили в то самое змеиное гнездо, которое потом накинулось на вас. Эти люди пытаются облегчить нам жизнь, как только могут, и мы им очень благодарны за это. Мы благодарны всем тем людям, которые выступают в нашу поддержку на воле. Их огромное количество. Я знаю это. И я знаю, что сейчас огромное количество православных людей выступают за нас, в частности, у суда за нас молятся, молятся за находящихся в заточении участниц группы Pussy Riot. Нам показывали те маленькие книжечки, которые раздают эти православные, с содержащейся в этих книжечках молитвой о находящихся в заточении. Одно это показывает то, что нету единой социальной группы православных верующих, как пытается представить сторона обвинения. Её не существует. И сейчас всё больше верующих становится на сторону защиты группы Pussy Riot. Они полагают, что то, что мы сделали, не стоит пяти месяцев в следственном изоляторе, а тем более не стоит трёх лет лишения свободы, как хочет господин прокурор.

И с каждым днем люди всё больше и больше понимают, что, если политическая система так ополчилась на трёх девочек, которые 30 секунд выступили в храме Христа Спасителя, это означает лишь то, что эта политическая система боится правды, боится искренности и прямоты, которые несём мы с собой. Мы не лукавили ни секунду, мы не лукавили ни в одном моменте на этом процессе. А противоположная сторона лукавит слишком много, и люди это чувствуют.

Люди чувствуют правду. В правде действительно есть какое-то онтологическое, бытийное преимущество над ложью. И об этом написано в Библии. В частности, в Ветхом Завете. Пути правды всегда торжествуют в итоге над путями коварства, лукавства и лжи. И с каждым днём пути правды всё больше и больше торжествуют, несмотря на то, что мы продолжаем находиться за решёткой и, вероятно, будем находиться там ещё очень длительный срок. Вчера было выступление Мадонны, она выступала с надписью Pussy Riot на спине…

То, что мы содержимся здесь незаконно и по совершенно ложному обвинению, это видят всё больше и больше людей. И меня это потрясает. Меня потрясает то, что правда действительно торжествует над ложью, несмотря на то что физически мы здесь. Мы свободнее, чем все те люди, которые сидят напротив нас на стороне обвинения, потому что мы можем говорить всё, что хотим, и мы говорим всё, что хотим. А те люди, которые сидят там, они говорят лишь то, что допускает им политическая цензура. Они не могут говорить такие слова, как «панк-молебен „Богородица, Путина прогони!“», они не могут произносить те строчки из нашего панк-молебна, которые касаются политической системы. Может быть, они считают, что нас ещё неплохо было бы посадить ещё и за то, что мы выступаем против Путина и его системы. Но они не могут этого говорить, потому что им это запрещено. У них зашиты рты, они, к сожалению, здесь просто куклы. Я надеюсь, что они осознают это и тоже в конце концов пойдут по пути свободы, правды, искренности, потому что всё это выше статичности и напускной благопристойности и лицемерия.

Статичность и поиск истины всегда противоположны. И в данном случае мы на этом процессе видим сторону людей, которые пытаются найти какую-то истину, найти правду, и людей, которые пытаются закрепостить тех, кто хочет найти истину. Человек — это существо, которое всегда ошибается, оно несовершенно. Оно всегда стремится к мудрости, но никогда её не имеет. Именно поэтому родилась философия. Именно поэтому философ — это тот, кто любит мудрость и стремится к ней, но никогда ей не обладает. Именно это заставляет его действовать, думать и жить, в конечном счёте, так, как он живёт. И именно это заставило нас пойти в храм Христа Спасителя. И я полагаю, что христианство — то, как я его поняла, изучая Ветхий Завет и, в особенности, Новый Завет, — оно поддерживает именно поиск истины и постоянное преодоление себя, преодоление того, чем ты был раньше. Христос не зря был с блудницами. Он говорил: надо помогать тем, кто оступается, и я прощаю их. Но почему-то я не вижу этого на нашем процессе, который происходит под знаменем христианства. Мне кажется, что сторона обвинения попирает христианство!

Адвокаты отказываются от своих «потерпевших»[1]… Я трактую это именно так. Два дня назад адвокатом Таратухиным здесь была озвучена речь о том, что все должны понимать, что адвокат не солидаризуется ни в коем случае с теми людьми, которых он представляет. Соответственно, адвокату этически неудобно представлять тех людей, которые хотят посадить трёх участниц Pussy Riot. Почему они хотят посадить, я не знаю, они имеют на это право. Но я лишь указываю на то, что, видимо, адвокату стало стыдно. И эти крики, направленные в его адрес: «Позор! Палачи!», — они затронули его всё-таки. И адвокат за то, что правда и добро торжествуют всегда над ложью и злом. Также мне кажется, что какие-то высшие силы направляют речи адвокатов противоположной стороны, когда они раз за разом оговариваются, ошибаются. Они говорят про нас «потерпевшие». Это говорят фактически все адвокаты, в том числе адвокат Павлова, которая настроена к нам очень негативно. И, тем не менее, какие-то высшие силы заставляют её говорить «потерпевшие» о нас, — не про тех, кого она защищает, — про нас.

Я бы не стала вешать ярлыки. Мне кажется, здесь нет победителей и проигравших, потерпевших, подсудимых. Просто нам нужно, наконец, найти контакт, установить диалог, и совместный поиск истины, правды… Совместно стремиться к мудрости, совместно быть философами, а не просто стигматизировать и вешать на людей ярлыки. Это самое последнее, что может сделать человек, и Христос осуждал это.

Сейчас здесь над нами в судебном процессе происходит надругательство. Кто бы мог предположить, что человек и контролируемая им государственная система вновь и вновь способны творить абсолютное, немотивированное зло. Кто бы мог предположить, что история — в частности, ещё недавний опыт страшного большого сталинского террора — совершенно не учит. Хочется рыдать, глядя на то, как приёмы средневековой инквизиции воцаряются в правоохранительной и судебной системах Российской Федерации, которая — наша страна.

Но с момента ареста мы не можем больше рыдать, мы разучились плакать. Мы отчаянно кричали на наших панк-концертах, как могли и как умели, о беззакониях начальства и властей. Но вот у нас украли голос. Весь процесс нас отказываются слышать. Именно слышать. Слышать — это значит воспринимать, думать при этом, стремиться к мудрости, быть философами. Мне кажется, каждый человек должен в глубине души к этому стремиться, а не только человек, который прошёл какой-то философский факультет. Это ничто. Само по себе формальное образование — это ничто; и адвокат Павлова постоянно пытается упрекнуть нас в недостатке образования. Мне кажется, самое главное — это стремление, стремление знать и понимать. Это то, что человек может получить сам, вне стен учебного заведения. И регалии, научные степени в данном случае ничего не значат. Человек может обладать огромным количеством знаний, но не быть при этом человеком. Пифагор говорил о том, что «многознание уму не научает».

Мы здесь, к сожалению, вынуждены это констатировать. Мы лишь декорации, элементы неживой природы, тела, доставленные в зал суда. Если наши ходатайства после многодневных просьб, уговоров и борьбы всё-таки рассматриваются, то они непременно бывают отклонены. Зато суд, к несчастью, к сожалению для нас, для этой страны, слушает прокурора, который раз за разом безнаказанно искажает все наши слова и заявления, пытаясь нивелировать их. Нарушение базового принципа состязательности сторон не скрывается и носит показательный характер. 30 июля, в первый день судебного процесса, мы представили свою реакцию на обвинительное заключение. Написанный нами текст зачитала защитник Волкова, поскольку подсудимым суд категорически отказывался тогда давать слово. Это была первая за пять месяцев тюремного заключения возможность высказаться для нас. До этого мы были в заключении, в заточении, оттуда мы не можем делать ничего: делать заявления, мы не можем снимать фильмы в СИЗО, у нас нет интернета, мы даже не можем пронести какую-то бумагу нашему адвокату, потому что и это запрещено. 30 июля мы высказались впервые. Мы призвали к контакту и диалогу, а не к борьбе и противостоянию. Мы протянули руку тем, кто зачем-то полагает нас своими врагами. В ответ над нами посмеялись, в протянутую руку плюнули. «Вы неискренни», — заявили. А зря. Не судите по себе. Мы говорили, как, впрочем, и всегда, искренне, именно то, что думаем. Мы, вероятно, по-детски наивны в своей правде, но, тем не менее, ни о чём сказанном, в том числе и в тот день, мы не жалеем. И будучи злословимы, мы не собираемся злословить взаимно. Мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся. Гонимы, но не оставлены. Открытых людей легко унижать и уничтожать, но «когда я немощен, то силен».

Слушайте нас. Нас, а не Аркадия Мамонтова о нас. Не искажайте и не перевирайте всё нами сказанное, и позволяйте нам вступить в диалог, в контакт со страной, которая, в том числе, и наша, а не только Путина и патриарха. Я, как Солженицын, верю в то, что слово в итоге разрушит бетон. Солженицын писал: «Значит, слово искренней бетона? Значит, слово — не пустяк? Так тронутся в рост благородные люди, и слово их разрушит бетон».

Я и Катя, и Маша сидим в тюрьме, в клетке. Но я не считаю, что мы потерпели поражение. Как и диссиденты не были проигравшими. Теряясь в психбольницах и тюрьмах, они выносили приговоры режиму. Искусство создания образа эпохи не знает победителей и проигравших. Так и поэты-обэриуты до конца оставались художниками, по-настоящему необъяснимо и непонятно, будучи «зачищенными» в 1937 году. Введенский писал: «Нам непонятное приятно, необъяснимое нам друг». Согласно официальному свидетельству о смерти, Александр Введенский умер 20 декабря 1941 года. Причина неизвестна. То ли дизентерия в арестантском вагоне, то ли пуля конвоя. Место — где-то на железной дороге между Воронежем и Казанью.

Pussy Riot — ученики и наследники Введенского. Его принцип плохой рифмы для нас родной. Он писал: «Бывает, что приходят на ум две рифмы: хорошая и плохая. Я выбираю плохую. Именно она и будет правильной». «Необъяснимое нам друг». Элитарные и утончённые занятия обэриутов, их поиски мысли на грани смысла воплотились окончательно ценой их жизни, унесённой бессмысленным и ничем не объяснимым Большим Террором. Ценой собственных жизней обэриуты невольно доказали, что их учение о бессмыслице и алогичности как нервах эпохи было верным. Возведя при этом художественное на уровень исторического. Цена соучастия в сотворении истории всегда непомерно велика для человека и для его жизни. Но именно в этом соучастии и заключается вся соль человеческого существования. «Быть нищим, но многих обогащать. Ничего не иметь, но всем обладать». Диссидентов-обэриутов считают умершими, но они живы. Их наказывают, но они не умирают.

А помните ли вы, за что был приговорён к смертной казни молодой Достоевский? Вся вина его заключалась в том, что он увлекся теориями социализма. На собрании дружественного кружка вольнодумцев, собиравшихся по пятницам на квартире Петрашевского, обсуждались сочинения Фурье и Жорж Санд. А на одной из последних пятниц он прочёл вслух письмо Белинского Гоголю, наполненное, по определению суда, внимание — «дерзкими выражениями против православной церкви и верховной власти». После всех приготовлений к смертной казни и после десяти «ужасных, безмерно страшных минут в ожидании смерти», как характеризовал сам Достоевский, было объявлено о перемене приговора — на 4 года каторжных работ с последующим отбыванием воинской службы в армии.

Сократ был обвинён в развращении молодежи своими философскими беседами и в непризнании афинских богов. Сократ обладал связью с внутренним божественным голосом, и он не был ни в коем случае богоборцем, о чем неоднократно говорил. Но для кого это имело значение, коль скоро Сократ раздражал влиятельных жителей города своим критическим, диалектическим и свободным от предрассудков мышлением? Сократ был приговорён к смертной казни. И, отказавшись бежать, хотя ученики предлагали ему, хладнокровно выпил кубок с ядом, с цикутой, и умер. А не забыли ли вы, при каких обстоятельствах завершил свой земной путь последователь апостолов Стефан? «Тогда научили они некоторых сказать: мы слышали, как он говорит хульные слова на Моисея и на Бога. И возбудили народ, и старейшин, и книжников. И на Пасху схватили его и повели в Синедрион. И представили ложных свидетелей, которые говорили: этот человек не перестает говорить хульные слова на святое место сие и на закон». Он был признан виновным и казнён побиванием камнями. Также смею надеяться, что все хорошо помнят, как иудеи говорили Христу: «Не за доброе дело хотим побить тебя камнями, но за богохульство». И, наконец, стоило бы держать в уме такую характеристику Христа: «Он одержим бесом и безумствует».

Я полагаю, что если бы начальство — цари, старейшины, президенты, премьеры, народ и судьи — хорошо знали и понимали, что значит «милости хочу, а не жертвы», то не осудили бы невиновных. Наше же начальство пока спешат лишь с осуждением, но никак не с милостью. Кстати, спасибо Дмитрию Анатольевичу Медведеву за очередной замечательный афоризм! Если свой президентский срок он обозначил лозунгом «Свобода лучше, чем несвобода», то, благодаря меткому слову Медведева, у третьего срока Путина есть хорошие шансы пройти под знаком нового афоризма: «Тюрьма лучше, чем побивание камнями».

Прошу внимательно вдуматься в следующую мысль. Она выражена Монтенем в XVI веке в «Опытах». Он писал: «Надо слишком высоко ставить свои предположения, чтобы из-за них предавать сожжению живых людей». А стоит ли живых людей осуждать и сажать в тюрьму всего лишь за предположения, ни на чем фактически не основанные, со стороны обвинения? Поскольку мы реально не питали и не питаем религиозной ненависти и вражды, нашим обвинителям ничего не остается, как прибегать к помощи лжесвидетелей. Одна из них, Иващенко Матильда, устыдилась и в суд не явилась. Остались лживые свидетельства господ Троицкого и Понкина, а также госпожи Абраменковой. И нет больше никаких доказательств наличия ненависти и вражды по материалам так называемой экспертизы, которую суд, если он честен и справедлив, должен признать доказательством недопустимым — в силу того, что это не научный, строгий и объективный текст, а грязная и лживая бумажонка времён средневековой инквизиции. Других доказательств, хоть как-то подтверждающих наличие мотива [ненависти], нет.

Выдержки из текстов песен Pussy Riot обвинение приводить стесняется, поскольку они являются живейшим доказательством отсутствия мотива. Мне очень нравится, я приведу эту выдержку, мне кажется, она очень важна. Интервью из «Русского репортера», данное нами после концерта в храме Христа: «Мы уважительно относимся к религии, православной, в частности. Именно поэтому нас возмущает, что великую светлую христианскую философию так грязно используют. Нас несёт от того, что самое прекрасное сейчас ставят раком». Нас несёт до сих пор от этого. И нам реально больно на всё это смотреть.

Отсутствие каких-либо проявлений с нашей стороны ненависти и вражды показывают ВСЕ допрошенные свидетели защиты, даже в показаниях по нашим личностям. Кроме того, помимо всех прочих характеристик, прошу учесть результаты психолого-психиатрической экспертизы, проведенной со мной по заказу следствия в СИЗО. Эксперты показали следующее: ценности, которых я придерживаюсь в жизни, это «справедливость, взаимное уважение, гуманность, равенство и свобода». Это говорил эксперт. Это был человек, который меня не знает. И, вероятно, следователь Ранченков очень бы хотел, чтобы эксперт написал что-то другое. Но, по всей видимости, людей, которые любят и ценят правду, всё-таки больше. И Библия права.

И, напоследок, мне хотелось бы процитировать песню группы Pussy Riot — потому что, как ни странно, все их песни оказались пророческими. В том числе наше пророчество о том, что «глава КГБ и главный святой ведёт протестующих в СИЗО под конвой» — это относительно нас. А то, что я хочу процитировать сейчас, это следующие строчки: «Откройте все двери, снимите погоны, почувствуйте с нами запах свободы!» Всё.

«ЭТОТ СУД — НЕ ПРОСТО ЗЛАЯ ГРОТЕСКНАЯ МАСКА,

ЭТО ЛИЦО РАЗГОВОРА С ЧЕЛОВЕКОМ В НАШЕЙ СТРАНЕ»

Последнее слово Марии Алёхиной

8 августа 2012 года

Этот процесс показателен и красноречив. Не раз ещё власть будет краснеть за него и стыдиться. Каждый его этап — это квинтэссенция беспредела. Как вышло, что наше выступление, будучи изначально небольшим и несколько нелепым актом, разрослось до огромной беды? Очевидно, что в здоровом обществе такое невозможно. Россия как государство давно напоминает насквозь больной организм. И эта болезнь взрывается c резонансом, когда задеваешь назревшие нарывы. Эта болезнь сначала долго и публично замалчивается. Но позже всегда находится разрешение через разговор. Смотрите, вот она, форма разговора, на который способна наша власть! Этот суд — не просто злая гротескная маска, это «лицо» разговора с человеком в нашей стране.

На общественном уровне для разговора о проблеме часто нужна ситуация — импульс. И интересно, что наша ситуация уже изначально деперсонифицирована. Потому что, говоря о Путине, мы имеем в виду прежде всего не Владимира Владимировича Путина, но мы имеем в виду Путина как систему, созданную им самим. Вертикаль власти, где всё управление осуществляется практически вручную. И в этой вертикали не учитывается, совершенно не учитывается мнение масс. И, что больше всего меня волнует, не учитывается мнение молодых поколений. Мы считаем, что неэффективность этого управления проявляется практически во всём.

И в этом последнем слове хочу вкратце описать мой непосредственный опыт столкновения с этой системой. Образование, из которого начинается становление личности в социуме, фактически игнорирует особенности этой личности. Отсутствует индивидуальный подход, отсутствует изучение культуры, философии, базовых знаний о гражданском обществе. Формально эти предметы есть. Но форма их преподавания наследует советский образец. И, как итог, мы имеем маргинализацию современного искусства в сознании человека, отсутствие мотивации к философскому мышлению, гендерную стереотипизацию и отметание в дальний угол позиции человека как гражданина.

Современные институты образования учат людей с детства жить автоматически. Не ставят ключевых вопросов с учётом возраста. Прививают жестокость и неприятие инакомыслия. Уже с детства человек забывает свою свободу. У меня есть опыт посещения психиатрического стационара для несовершеннолетних. И я с уверенностью говорю, что в таком месте может оказаться любой подросток, более или менее активно проявляющий инакомыслие. Часть детей, находящихся там, из детских домов. У нас в стране считается нормой попытавшегося сбежать из детдома ребёнка положить в психбольницу. И осуществлять лечение сильнейшими успокоительными, такими, как, например, аминазин, который использовался ещё для усмирения советских диссидентов в 70-е годы. Это особенно травматично при общем карательном уклоне и отсутствии психологической помощи как таковой. Всё общение там построено на эксплуатации чувства страха и вынужденном подчинении этих детей. И, как следствие, уровень их жестокости опять же вырастает в разы. Многие дети там безграмотные. Но никто не делает попыток бороться с этим. Напротив, отбивается последняя капля мотивации к развитию. Человек замыкается, перестаёт доверять миру.

Хочу заметить, что подобный способ становления, очевидно, препятствует осознанию внутренней и, в том числе, религиозной свободы и носит массовый характер, к сожалению. Следствием такого процесса, как я только что описала, является онтологическое смирение, бытийное смирение социализации. Этот переход, или перелом, примечателен тем, что если воспринимать его в контексте христианской культуры, то мы видим, как подменяются смыслы и символы на прямо противоположные. Так, смирение, одна из важнейших христианских категорий, отныне понимается в бытийном смысле не как путь очищения, укрепления и конечного освобождения человека, а напротив, как способ его порабощения. Цитируя Николая Бердяева, можно сказать: «Онтология смирения — это онтология рабов божьих, а не сынов божьих».

Когда я занималась организацией экологического движения, окончательно сформировался у меня приоритет внутренней свободы как основы для действия. И также важность, вот непосредственная важность действия как такового. До сих пор мне удивительно, что в нашей стране требуется ресурс нескольких тысяч человек для прекращения произвола одного или горстки чиновников. Вот я хочу заметить, что наш процесс — это очень красноречивое подтверждение тому, что требуется ресурс тысяч людей по всему миру для того, чтобы доказать очевидное. То, что мы невиновны втроём. Мы невиновны, об этом говорит весь мир. Весь мир говорит на концертах, весь мир говорит в интернете, весь мир говорит в прессе. Об этом говорят в парламенте. Премьер-министр Англии приветствует нашего президента не словами об Олимпиаде, а вопросом: «Почему три невиновные девушки сидят в тюрьме?» Это позор.

Но ещё более удивительно для меня, что люди не верят в то, что могут как-либо влиять на власть. Во время проведения пикетов и митингов, вот на той стадии, когда я собирала подписи и организовывала этот сбор подписей, очень многие люди меня спрашивали, притом спрашивали с искренним удивлением: какое им, собственно, может быть дело до, может быть, единственного существующего в России, может быть и реликтового, но какое вот им дело до этого леса в Краснодарском крае, небольшого пятачка? Какое им, собственно, дело, что жена нашего премьер-министра Дмитрия Медведева собирается там построить резиденцию? И уничтожить единственный можжевеловый заповедник у нас в России.

Вот эти люди… Ещё раз находится подтверждение, что люди у нас в стране перестали ощущать принадлежность территорий нашей страны им самим, гражданам. Эти люди перестали чувствовать себя гражданами. Они себя чувствуют просто автоматическими массами. Они не чувствуют, что им принадлежит даже лес, находящийся непосредственно у них около дома. Я даже сомневаюсь в том, что они осознают принадлежность собственного дома им самим. Потому что, если какой-нибудь экскаватор подъедет к подъезду и людям скажут, что им нужно эвакуироваться, что, извините, мы сносим теперь ваш дом, теперь здесь будет резиденция чиновника, — эти люди покорно соберут вещи, соберут сумки и пойдут на улицу. И будут там сидеть ровно до того момента, пока власть не скажет им, что делать дальше. Они совершенно аморфны, это очень грустно.

Проведя почти полгода в СИЗО, я поняла, что тюрьма — это Россия в миниатюре. Начать также можно с системы правления. Это та же вертикаль власти, где решение любых вопросов происходит единственно через прямое вмешательство начальника. Отсутствует горизонтальное распределение обязанностей, которое заметно облегчило бы всем жизнь. И отсутствует личная инициатива. Процветает донос. Взаимное подозрение. В СИЗО, как и у нас в стране, всё работает на обезличивании человека, приравнивание его к функции. Будь то функция работника или заключённого. Строгие рамки режима дня, к которым быстро привыкаешь, похожи на рамки режима жизни, в которые помещают человека с рождения. В таких рамках люди начинают дорожить малым. В тюрьме это, например, скатерть или пластиковая посуда, которую можно раздобыть только с личного разрешения начальника. А на воле это, соответственно, статусная роль в обществе, которой тоже люди очень сильно дорожат. Что мне, например, всегда всю жизнь было удивительно.

Ещё один момент — это осознание этого режима как спектакля, который на реальном уровне оказывается хаосом. Внешне режимное заведение обнаруживает дезорганизацию и неоптимизированность большинства процессов. И очевидно, что к исправлению это явно не ведёт. Напротив, у людей обостряется потерянность, в том числе во времени и пространстве. Человек, как и везде в стране, не знает, куда обратиться с тем или иным вопросом. Поэтому обращается к начальнику СИЗО. На воле — считай, к начальнику, Путину.

Выражая в тексте собирательный образ системы, который… Да, в общем, можно сказать, что мы не против… Что мы против путинского хаоса, который только внешне называется режимом. Выражая в тексте собирательный образ системы, в которой, по нашему мнению, происходит некоторая мутация практически всех институтов, при внешней сохранности форм. И уничтожается такое дорогое нам гражданское общество. Мы не совершаем в текстах прямого высказывания. Мы лишь берём форму прямого высказывания. Берём эту форму как художественную форму. И единственно, что тождественно — это мотивация. Наша мотивация — тождественна мотивации при прямом высказывании. И она очень хорошо выражена словами Евангелия: «Всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят». Я и мы все искренне верим, что нам отворят. Но увы, пока что нас только закрыли в тюрьме.

Это очень странно, что, реагируя на наши действия, власти совершенно не учитывают исторический опыт проявления инакомыслия. «Несчастна страна, где простая честность воспринимается в лучшем случае как героизм, а в худшем — как психическое расстройство», — писал в 70-е годы диссидент Буковский. И прошло не так много времени, и уже как будто не было ни Большого Террора, ни попыток противостоять ему. Я считаю, что мы обвиняемы беспамятными людьми. «Многие из них говорили: Он одержим бесом и безумствует. Что слушаете его?». Эти слова принадлежат иудеям, обвинившим Иисуса Христа в богохульстве. Они говорили: «Хотим побить тебя камнями, за богохульство» (Иоанн 10:33). Интересно, что именно этот стих использует Русская православная церковь для выражения своего мнения на богохульство. Это мнение заверено на бумаге, приложено к нашему уголовному делу. Выражая его, Русская православная церковь ссылается на Евангелие как на статичную религиозную истину. Под Евангелием уже не понимается откровение, которым оно было с самого начала. Но под ним понимается некий монолитный кусок, который можно разобрать на цитаты и засунуть куда угодно. В любой свой документ, использовать для любых целей. И Русская православная церковь даже не озаботилась тем, чтобы посмотреть, в каком контексте используется слово «богохульство». Что в данном случае оно было применено к Иисусу Христу.

Я считаю, что религиозная истина не должна быть статичной. Что необходимо понимание имманентных путей развития духа, испытаний человека, его раздвоенности, расщепления. Что все эти вещи необходимо переживать для становления. Что только посредством переживания этих вещей человек может к чему-то прийти, и будет приходить постоянно. Что религиозная истина — это процесс, а не оконченный результат, который можно засунуть куда угодно. И все эти вещи, о которых я сказала, эти процессы, они осмысляются в искусстве и философии. В том числе в современном искусстве. Художественная ситуация может и, на мой взгляд, должна содержать свой внутренний конфликт. И меня очень сильно раздражает вот эта «так называемость» в словах обвинения применительно к современному искусству.

Я хочу заметить, что во время суда над поэтом Бродским использовалось ровно то же самое. Его стихи обозначались как «так называемые стихи», а свидетели их не читали. Как и часть наших свидетелей не были очевидцами произошедшего, но видели в интернете клип. Наши извинения, видимо, тоже обозначаются в собирательной обвиняющей голове как «так называемые». Хотя это оскорбительно и наносит мне моральный вред, душевную травму. Потому что наши извинения были искренними. Мне так жаль, что произнесено было такое количество слов, но вы до сих пор этого не поняли. Или вы лукавите, говоря о наших извинениях как неискренних извинениях. Я не понимаю, что вам ещё нужно услышать? Для меня лишь этот процесс имеет статус «так называемого процесса». И я вас не боюсь. Я не боюсь лжи и фикции, плохо задекорированного обмана, в приговоре так называемого суда.

Потому что вы можете лишить меня лишь «так называемой» свободы. Только такая существует в Российской Федерации. А мою внутреннюю свободу никому не отнять. Она живёт в слове, она будет жить благодаря гласности, когда это будут читать и слышать тысячи людей. Эта свобода уже продолжается с каждым неравнодушным человеком, который слышит нас в этой стране. Со всеми, кто нашёл осколки процесса в себе, как когда-то нашли Франц Гафт и Ги Дебор. Я верю, что именно честность и гласность, жажда правды сделают всех нас немного свободнее. Мы это увидим.

«ПРАВОСЛАВНАЯ КУЛЬТУРА ПРИНАДЛЕЖИТ НЕ ТОЛЬКО РПЦ,

ПАТРИАРХУ И ПУТИНУ — ОНА МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ

И НА СТОРОНЕ ГРАЖДАНСКОГО БУНТА»

Последнее слово Екатерины Самуцевич

8 августа 2012 года

То, что храм Христа Спасителя стал значимым символом в политический стратегии наших властей, многим думающим людям стало понятно ещё с приходом на руководящий пост в Русской православной церкви бывшего коллеги Владимира Владимировича Путина Кирилла Гундяева. После чего храм Христа Спасителя начал откровенно использоваться в качестве яркого интерьера для политики силовых структур, являющихся основным источником власти. Почему Путину вообще понадобилось использовать православную религию, её эстетику? Ведь он мог воспользоваться своими, куда более светскими инструментами власти — например, национальными корпорациями, или своей грозной полицейской системой, или своей послушной судебной системой?

Возможно, что жёсткая неудачная политика проекта Путина — инцидент с подводной лодкой «Курск», взрывы мирных граждан среди бела дня и другие неприятные моменты в его политической карьере, — заставили задуматься о том, что ему уже давно пора сделать самоотвод, иначе в этом ему помогут граждане России. Видимо, именно тогда ему понадобились более убедительные, трансцендентные гарантии своего долгого пребывания на вершине власти. Здесь возникла потребность использовать эстетику православной религии, исторически связанной с лучшими имперскими временами России, где власть шла не от таких земных проявлений, как демократические выборы и гражданское общество, а от самого Бога. Как же ему это удалось? Ведь у нас всё-таки светское государство, и любое пересечение религиозной и политической сфер должно строго пресекаться нашим бдительным и критически мыслящим обществом?

Видимо, здесь власти воспользовались определённой нехваткой православной эстетики в советское время, когда православная религия обладала ореолом утраченной истории, чего-то задавленного и поврежденного советским тоталитарным режимом, и являлась тогда оппозиционной культурой. Власти решили апроприировать этот исторический эффект утраты и представить свой новый политический проект по восстановлению утраченных духовных ценностей России, имеющий весьма отдалённое отношение к искренней заботе о сохранении истории и культуры православия. Достаточно логичным оказалось и то, что именно Русская православная церковь, давно имеющая мистические связи с властью, явилась главным медийным исполнителем этого проекта. При этом было решено, что Русская православная церковь, в отличие от советского времени, где церковь противостояла, прежде всего, грубости власти по отношению к самой истории, должна также противостоять всем пагубным проявлениям современной массовой культуры с её концепцией разнообразия и толерантности.

Для реализации этого интересного во всех смыслах политического проекта потребовалось немалое количество многотонного профессионального светового и видеооборудования, эфирного времени на центральных каналах для прямых многочасовых трансляций и, в последующем, многочисленных подсъёмок к укрепляющим мораль и нравственность новостным сюжетам, где и будут произноситься стройные речи патриарха, помогающие верующим сделать правильный политический выбор в тяжёлые для Путина предвыборные времена. При этом все съёмки должны проходить непрерывно, нужные образы должны врезаться в память и постоянно возобновляться, создавая впечатление чего-то естественного, постоянного и обязательного.

Наше внезапное музыкальное появление в храме Христа Спасителя с песней «Богородица, Путина прогони» нарушило цельность этого так долго создаваемого и поддерживаемого властями медийного образа, выявило его ложность. В нашем выступлении мы осмелились без благословения патриарха совместить визуальный образ православной культуры и культуры протеста, наведя умных людей на мысль о том, что православная культура принадлежит не только Русской православной церкви, патриарху и Путину — она может оказаться и на стороне гражданского бунта и протестных настроений в России.

Возможно, такой неприятный масштабный эффект от нашего медийного вторжения в храм стал неожиданностью для самих властей. Сначала они попытались представить наше выступление как выходку бездушных воинствующих атеисток. Но сильно промахнулись, так как к этому времени мы уже были известны как антипутинская панк-феминистская группа, осуществляющая свои медианабеги на главные политические символы страны. В итоге, оценив все необратимые политические и символические потери, принесённые нашим невинным творчеством, власти всё-таки решились оградить общество от нас и нашего нонконформистского мышления. Так закончилось наше непростое панк-приключение в храме Христа Спасителя.

У меня сейчас смешанные чувства по поводу этого судебного процесса. С одной стороны, мы сейчас ожидаем обвинительный приговор. По сравнению с судебной машиной, мы никто, мы проиграли. С другой стороны, мы победили. Сейчас весь мир видит, что заведённое против нас уголовное дело сфабриковано. Система не может скрыть репрессивный характер этого судебного процесса. Россия в очередной раз выглядит в глазах мирового сообщества не так, как пытается её представить Владимир Путин на каждодневных международных встречах. Все обещанные им шаги на пути к правовому государству, очевидно, так и не были сделаны. А его заявление о том, что суд по нашему делу будет объективен и вынесет справедливое решение, является очередным обманом всей страны и мирового сообщества. Всё. Спасибо.

«ТЮРЬМА ОТРАЖАЕТ ОБЩЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ ВЕЩЕЙ В РОССИИ —

ПРИНУЖДЕНИЕ, БЕССИЛИЕ, БЕСПРАВИЕ»

Последнее слово Марии Алёхиной

в суде по обжалованию наложенных на неё в колонии взысканий

7 февраля 2013 года

Я начну с того, почему я решила идти в гражданский суд и оспаривать так называемые нарушения. Со стороны, или, как говорят на зоне, с воли, представляется, что это нужно для УДО. Нет здесь никаких иллюзий, я знаю, что в политическом деле говорить о таких формальностях, как поощрения или взыскания, и вообще о самой процедуре УДО нелепо. И поэтому я здесь не в преддверии УДО. Я здесь по другой причине. Я полагаю, что, когда совершается так много жестов, направленных на несправедливость, людям необходимо говорить о положении вещей. И формальный исход этого процесса — признание действий администрации колонии незаконными — для меня как бы символ того, к чему я стремлюсь. Я полагаю, что тюрьма отражает общее положение вещей в России. Мы все знаем, что такое принуждение, бессилие, бесправие. В колонии мы окружены приказами или обязанностями, в зависимости от того, носим мы мундир или халат с биркой. Внутри обычная усталость и тоска по справедливости. Я хочу просто напомнить о том, каким образом мы живём, как мы существуем в колонии, чтобы потом не требовалось сказать, что, вот, я не знал или что все так делали. Я хочу заявить, что не все, не все так делали, и я тому живое подтверждение.

Я хочу сказать о том, что есть выбор, есть свобода выбора в действиях любого человека, будь то осуждённый за преступление, сотрудник администрации или суд — всегда есть выбор между несправедливым решением и решением справедливым.

Здесь, в колонии, есть много осуждённых, которые очень хотели бы сказать своё слово, которые очень хотели бы заявить о своём несогласии с теми действиями, которые производит администрация учреждения относительно них, а эти действия носят систематический характер. Но эти осуждённые, во-первых, боятся это сделать, а во-вторых, они просто не знают, каким образом это делается. Им никто не объясняет, что то или иное действие администрации можно обжаловать в суде, никто нам этого не говорит, абсолютно замолчанный факт. Но если вдруг кто-то из осуждённых решается написать в прокуратуру, чтобы обжаловать то или иное действие администрации, то, когда всё-таки приезжает проверка, она чудесным образом находит, что всё законно, хотя чаще всего жалобы вообще не выходят за пределы колонии.

У нас в исправительной колонии № 28 очень много людей, осуждённых за наркотики, очень много наркоманов, и многие из этих людей принимают наркотики практически с детства. Они очень хотят вылечиться. Очень многие люди подходили ко мне и говорили о том, что они хотят быть здоровыми, хотят вылечиться, они хотят, чтобы им помогли.

Я каждый день вижу, как они идут строем на фабрику, а после работы на фабрике разгребают лопатами снег. Всю зиму они убирали снег с участков, волоча его по земле, складывали в огромную гору, чтобы весной теми же лопатами эту гору разбрасывать. И здесь, в колонии, это называется труд. Это набор действий с минимальной пользой и максимальной нагрузкой, от которой осуждённый не имеет права отказаться. Осуждённый в принципе не должен спорить, отказываться, создавать проблемы. Проблема там — делать норму. Норма — это вообще универсальная категория в России и преступный психологический термин. Люди выполняют норму, следуют норме, наследуют норму. Норма — властный режим, как говорят у нас в женской колонии.

Этот режим в колонии, в рамках которого действуют осуждённые и администрация, он не нравится никому, поверьте мне. Всем было бы гораздо проще без него. И я не говорю, что режим вообще не нужен. Я лишь подчёркиваю тот факт, что он остро, очень остро нуждается в изменениях. Почему? Во-первых, потому что этот режим, все эти правила, Правила внутреннего распорядка, они не направлены на развитие и созидание личности. Они, напротив, являются бюрократической процедурой, бюрократическим клубком, в котором запутаны абсолютно все участвующие. В этом клубке человек увязает, и, по сути, он вынужден не жить, а выживать и терпеть.

Достаточно посмотреть по статистике, публикуемой правозащитниками, чтобы понять, что уголовно-исправительная система Российской Федерации не работает. То, что заключённый, осуждённый встал или не встал на 15 минут позже, ни на что не влияет, кроме психологического состояния, а последующие процедуры, в частности, дисциплинарная комиссия, вызывают огромнейший стресс. Эти 15 минут не влияют на трудоспособность. То есть осуждённый не опаздывает на работу, не опаздывает на учёбу. Ничего вообще не происходит и не меняется за эти 15 минут. Кроме записи в личном деле о налагаемых взысканиях. Налагаемые взыскания обычно влияют на УДО. И вот здесь возникает самый главный момент. Администрация манипулирует осуждёнными посредством УДО. И эта манипуляция построена на чувстве страха. Она развивает в заключённых такие качества, как замкнутость, зависть, злость, лицемерие. Способствует деградации личности, развивает повсеместную ложь и обман. И в итоге мы имеем общество ресентимента на автономном участке пространства, ограждённом колючей проволокой. И ничего общего с исправлением данная система не имеет.

Я хочу сказать, что в какой-то момент мы должны остановиться. Мы все вместе должны просто сказать «стоп» данной процедуре, хотя бы на время вот этого суда. Просто остановиться и вспомнить, что УДО — это не три буквы. Это многие-многие годы, которые многие люди не могут воспринимать как ответственную духовную практику. Люди ломаются за эти годы. Они ломаются физически и нравственно, от усталости, от того, какое количество низости и предательства, с которым они сталкиваются, превышают тот предел, к которому они были готовы. И да, можно стать крепче, можно стать выносливее, можно стать расчётливее.

Но эти качества — выносливость, расчётливость — они не дают основы для того, чтобы человек избавился от зависимости. В частности, от наркотической или алкогольной зависимости, от которой страдает большинство осуждённых в ИК-28[2]. А вот интеллектуальная и этическая деградация как раз способствует возвращению за колючую проволоку. И есть люди в колонии, для которых зона — это дом. Они не знают другой жизни. И они не хотят другой жизни. Они возвращаются. Они возвращаются к тому, что здесь, в колонии, за них всё решат. Им всё покажут, их посадят за швейную машинку, они будут шить форму по 8 или по 12 часов. Потом им дадут лопату. А потом, может быть, через годик или другой, им разрешат что-нибудь в качестве поощрения. Есть такие негласные поощрения, посредством чего осуждённый может считаться привилегированным. Он получает, например, куртку другого цвета. Или он спит не на верхней полке в палате, а на нижней. Вот эти вот вещи, которые никакого отношения к действительному развитию не имеют абсолютно. Это мелочи, но здесь всё завязано на этих мелочах.

Я хочу сказать, что лопата не даёт представления преступнику, зачем нужен закон. Что закон обычно в демократическом государстве создаётся по запросам и по потребностям общества. Я хочу сказать о том, что я являюсь человеком, которому присуще бунтарство, и человеком, который всю сознательную жизнь связан с искусством. И я говорю о пользе закона тем людям, которые этот закон должны исполнять и разъяснять осуждённым. Мне кажется, что у меня есть предложение несколько минимизировать абсурд и расставить все по местам. То есть я хочу, чтобы представители закона начали разъяснять этот закон тем, кто его не исполняет. В данном случае это осуждённые за преступления. Так как я нахожусь в статусе осуждённой, то неплохо было бы, если кто-нибудь начал бы разъяснять мне закон в деталях, а не скрывать положения закона от меня.

Этот поступок я совершила от чистого сердца. Я пошла в суд за всех, кто бесправен, за всех, кто не имеет слова, за всех, кто просто лишён этого слова теми, кому дана власть. И верю, что этот поступок как-то увенчается победой и что мы победим на этом процессе. Потому что насилие, которое совершается над созидательным началом человека, не может продолжаться бесконечно. И я хочу сказать, что вещи, связанные с юридическими процедурами, с юриспруденцией, — это то, что мне совсем не близко. Я в этом не разбираюсь, и мне это чуждо.

Как-то философ Хайдеггер говорил о том, что язык — это дом бытия. Так вот, бытие внутри языка в объектах, спецобъектах, положениях, приложениях, ведомственных приказах, ведомственных актах, этапах — это кошмар. И я это чувствую на этом процессе, я здесь погибаю. Я нуждаюсь в самореализации и нуждаюсь в том, чтобы заниматься тем, к чему, на мой взгляд, я была призвана. И мне очень хотелось бы этим заниматься. Мне хотелось бы скорей выбраться и начать заниматься тем, что я должна делать. Я верю в то, что эта всеобщая виктимизация осуждённых прекратится. И я допускаю тот факт, что решение уже как-то принято и, возможно, не в нашу пользу, но посредством вот этого процесса, прожив вот эту неделю, возможно, сотрудники администрации поймут. Поймут в первую очередь то, что мы люди, и халат с биркой ничего не решает. Мы люди. Это всё.

В апреле 2013 года Зубово-Полянский районный суд Мордовии отказал Надежде Толоконниковой в условно-досрочном освобождении. При этом судья Лидия Яковлева удалилась для принятия решения, не проведя прений и не дав Толоконниковой произнести последнее слово, чем грубо нарушила закон. Через адвокатов Толоконникова передала на волю заранее написанный текст своего выступления. «ЗОНА — ЛИЦО СТРАНЫ» Не произнесённое в суде последнее слово Надежды Толоконниковой 26 апреля 2013 года

«Встал ли осуждённый на путь исправления?» — этим вопросом задаются, когда рассматривают возможность условно-досрочного освобождения. Я бы хотела, чтобы мы с вами сегодня задались ещё и следующим вопросом: а что это за путь — путь исправления?

Я абсолютно уверена, что единственно правильный путь — это тот, на котором человек честен с окружающими и с самим собой. Я этого пути придерживаюсь и сходить с него не буду, куда бы меня ни занесла судьба. Я настаивала на этом пути, ещё будучи на воле, я не отступилась от него в московском СИЗО, изменять принципу честности меня не научит ничто, даже мордовские лагеря, куда с советского времени власти любят ссылать политзаключённых. Поэтому я не признавала и не буду признавать вину, вменённую мне приговором Хамовнического районного суда, противозаконным и вынесенным с неприличным количеством процессуальных нарушений. В данный момент этот приговор обжалуется мной в вышестоящих судебных инстанциях. Принуждая же меня ради УДО признать вину, УИС [уголовно-исполнительная система] подталкивает меня к самооговору и, следовательно, ко лжи.

Является ли способность ко лжи знаком того, что человек встал на путь исправления? В приговоре у меня написано, что я — феминистка и, следовательно, должна испытывать ненависть к религии. Да, проведя год и два месяца в заключении, я по-прежнему феминистка и — ещё — оппонент стоящих во главе государства людей; но во мне, как и раньше, нет ненависти. Эту ненависть не могут разглядеть и десятки осуждённых женщин, с которыми я посещаю православный храм в ИК-14.

Чем ещё я занимаюсь в колонии? Я работаю, с первых дней в ИК-14 меня посадили за швейную машинку, и теперь я — швея-мотористка.

Некоторые полагают, что делать художественно-политические акции легко, что это занятие не требует осмысления и подготовки. Судя по своему многолетнему опыту акционизма, могу сказать, что осуществление акции, осознание художественного продукта — кропотливая и часто изматывающая работа. Потому работать я умею и люблю. Мне не чужда протестантская трудовая этика. Физически мне не трудно быть швеей. И я ей являюсь. Выполняю всё требуемое от меня.

Но, понятно, я не перестаю за швейной машинкой думать, в том числе, о пути исправления и, следовательно, задаваться вопросами. Таким, например: а почему нельзя предоставлять осуждённым выбор того рода общественно полезной деятельности, которой они будут заниматься в свой срок? Согласно их образованию и интересам? Я, имея опыт обучения на философском факультете МГУ, с удовольствием и увлечением могла бы, пользуясь библиотечной и присылаемой мне литературой, заняться составлением образовательных программ и лекций. И я, кстати, без вопросов занималась бы такой работой больше положенных ТК РФ 8 часов, занималась бы ею всё свободное от режимных мероприятий время. Вместо этого я шью милицейские штаны, что, конечно, тоже полезно, но в этом деле я явно не столь продуктивна, как могла бы быть продуктивна в проведении образовательных программ.

Солженицын в «Раковом корпусе» описывал ситуацию, когда зоновский оперативник пресёк обучение одного зека другим латыни. К сожалению, общий вектор отношения к образованию мало изменился с тех пор. Я часто фантазирую: а если бы УИС действительно ставила во главу угла не производство милицейских штанов, не норму выработки, а воспитание, образование и исправление осуждённого, как того требует УИК [уголовно-исполнительный кодекс]? Тогда для того, чтобы получить УДО, нужно было бы не шить по 16 часов в сутки на промзоне, добиваясь 150 %-ной выработки, а успешно сдать несколько сессий, получив кругозор, знание мира и общую гуманитарную подготовку, воспитывающую способность адекватного суждения о современной реальности. Я очень хотела бы посмотреть на подобное положение дел в колонии. Почему бы не учредить в колонии курсы по современному искусству? Если бы работа могла стать не долгом, а духовной и полезной в поэтическом смысле деятельностью; если бы организационные ограничения и косность старой системы можно было бы преодолеть, и если бы такие ценности, как индивидуальность, можно было бы привить на рабочем месте…

Зона — лицо страны, и если бы нам и на зоне удалось выйти за пределы старых консервирующих и тотально унифицирующих категорий, то тогда и во всей России пошёл бы рост интеллектуального высокотехнологичного производства, которого нам всем хотелось бы, чтобы вырваться из сырьевой ловушки. Тогда в России могла бы родиться условная Силиконовая долина, прибежище рискованных и талантливых людей.

Всё это станет возможным, если панический страх, испытываемый в России на государственном уровне перед творческим и экспериментаторским началом в человеке, уступит место внимательному и уважительному отношению к креативному и критическому потенциалу личности. Толерантность к иному и бережное отношение к многообразию обеспечивают создание среды, благоприятной для развития и продуктивного использования талантов, заложенных в гражданах (даже в том случае, если эти граждане — осуждённые). Репрессивная консервация и ригидность в законодательной, уголовно-исполнительной и других госсистемах РФ, законы о регистрации и некой пропаганде гомосексуализма ведут к застою и «утечке мозгов».

Однако я убеждена, что эта бессмысленная реакция, в которой все мы вынуждены сейчас существовать, временна. Она смертна, и притом внезапно смертна. Я также уверена в том, что нам всем, в том числе «узникам Болотной», моей отважной соратнице Марии Алёхиной, Алексею Навальному и всем, всем, всем хватает сил, убеждённости и упорства, чтобы пережить эту реакцию и остаться победителями.

Я искренне благодарна людям, встречающимся мне в моей жизни за колючей проволокой. Благодаря иным из них я никогда не назову время своего заключения потерянным. За год и два месяца моего срока я не имела ни одного конфликта — ни в СИЗО, ни в колонии. Ни одного. По моему мнению, это говорит о том, что я совершенно безопасна для любого общества. А также о том, что люди не ведутся на государственную медиапропаганду и не готовы меня ненавидеть только потому, что федеральный канал сказал, что я — плохая. Лжи далеко не всегда удаётся одержать победу.

Недавно мне в письме прислали притчу, ставшую для меня важной. Что случится с разными по характеру вещами при попадании в кипяток? Хрупкое — яйцо — станет твёрдым, твёрдое — морковь — размягчится, кофе же растворится и захватит собой всё. Итог притчи таков: будьте как кофе. Я в колонии — это тот самый кофе. Я хочу, чтобы те люди, которые выступили инициаторами заключения меня и десятков других политических активистов за решётку, поняли одну простую вещь: нет непреодолимых препятствий для человека, ценности которого складываются, во-первых, из его принципов и, во-вторых, из работы и творчества исходя из этих принципов. Если ты сильно во что-то веришь, вера поможет выжить тебе где угодно и где угодно остаться человеком.

Свой мордовский опыт я, несомненно, использую в будущей деятельности и, пусть это случится, и по окончании моего срока реализую его в проектах, которые будут сильнее и политически масштабнее, чем всё то, что случалось со мной раньше. Несмотря на то, что опыт заключения — крайне непростой опыт, мы, политзэки, становимся в результате его приобретения только сильнее, смелее и упорнее. И тогда я задам последний на сегодня вопрос: какой тогда смысл в том, чтобы держать нас тут?

«СОПРОТИВЛЕНИЕ ЭСТЕТИЧЕСКОЕ ОКАЗЫВАЕТСЯ

НАШИМ ЕДИНСТВЕННО НРАВСТВЕННЫМ ВЫБОРОМ»

Последнее слово Надежды Толоконниковой

в суде по её жалобе на отказ в условно-досрочном освобождении

26 июля 2013 года

Я вновь хотела бы поговорить об исправлении.

В очередной раз убеждаюсь, что если и возможно в России подлинное образование, то это — самообразование. Сам себя не научишь — никто не научит. А если и научат, то невесть чему. Да, с этой властью у меня много, чрезвычайно много стилистических разногласий. Их количество становится критическим. Чему нас могут научить госорганы? Как меня может воспитать колония, а вас, скажем, телеканал «Россия-1»?

Иосиф Бродский сказал в своей нобелевской речи: «Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем твёрже его вкус, тем чётче его нравственный выбор, тем он свободнее — хотя, возможно, и не счастливее». Мы вновь в России оказались в таких обстоятельствах, что сопротивление, и не в последнюю очередь сопротивление эстетическое, оказывается нашим единственно нравственным выбором и гражданским долгом. Эстетика путинского режима — эстетика охранительная, и она не случайно, но последовательно, настырно цитирует и воссоздаёт эстетики двух режимов, исторически предшествующих нынешнему: эстетику царско-имперскую и дурно понятую эстетику соцреализма с его рабочими условного «Уралвагонзавода». Воссоздание этого производится настолько топорно и нерефлексивно, что идеологические аппараты текущего политрежима не заслуживают никаких похвал. Даже пустое место соблазнительнее и привлекательнее — своей минималистичностью.

Любое государственное учреждение в России, тем более столь важная часть репрессивной машины государства, как колонии, эту никчёмную эстетику подобострастно воспроизводят. Так, если вы женщина, тем более молодая и хоть немного привлекательная, то вы просто обязаны участвовать в конкурсах красоты. Если участвовать не будете — не дадут УДО, сославшись на игнорирование вами мероприятия «Мисс очарование». Не участвуете — значит, по заключению колонии и вторящего ей суда, не имеете активной жизненной позиции. А я утверждаю, что моя принципиальная и тщательно продуманная жизненная позиция и проявляется в бойкоте конкурса. Моя позиция — и только моя, а не охранительная позиция лагерного начальства — в изучении моих книг и журналов, время на чтение которых я силой отбираю у колонистского отупляющего распорядка дня.

Нас везде — в школах, в тюрьмах, в университетах, на избирательных участках и перед экранами телевизоров — учат подчиняться, врать, недоговаривать; произносить «да», когда хочется сказать «нет». И наша большая цивилизационная задача — воспитать в себе, в своих детях и друзьях противоядие этому подчинению, съедающему человека. Я требую называть вещи своими именами. Да, не прошла колонийский тест на лояльность охранительной системе ценностей и эстетике, в частности, но в активной жизненной позиции мне отказывать просто смешно.

Не менее смешны вменяемые мне так называемые «нарушения». Да, я выносила из камеры СИЗО свои записи, фиксирующие тот ад и те нечеловеческие условия, которыми меня встретил московский следственный изолятор. Естественно, оперативники СИЗО невероятно на меня разозлились, вменили нарушение, а также совершенно противозаконно запретили делать даже у себя в камере какие-либо записи, и шмон за шмоном последовательно отметали из моей камеры все подобные тексты. Да, я, будучи госпитализирована с сильными головными болями в колонийскую больницу, не отвесила земной поклон одному из местных оперов. Он был обижен. Да, я была в клубе ИК-14. И что? Ведь в Зубово-Полянском суде, рассматривавшем моё УДО, от меня требовали участия именно в клубной жизни колонии. Моей подруге Маше Алёхиной отказывают в УДО из-за того, что она — о, ужас! — находилась на рабочем месте без белого платочка. Интересно, когда суд выносит подобные постановления, он понимает, что делает?

Я знаю, что в России, которая ходит под Путиным, мне никогда не получить досрочного освобождения. Но я пришла сюда, в этот суд, чтобы ещё раз высветить абсурдность нефтегазового сырьевого правосудия, обрекающего людей на бессмысленное лагерное прозябание, ссылаясь при этом на записи и платочки.

Что важно помнить тому, кто обладает силой и властью подавлять сегодня, — никто не может гарантировать, что же будет у него завтра. Власть конечна, и это даже более неизбежно, чем дважды два — четыре. Понимая это, любая власть должна сама себя ограничивать. Во имя собственной же будущей безопасности. Воспитание конформного большинства, исправление — исправление! — личности в послушную массу, несомненно, сыграет когда-то злую шутку с власть имущими. Потому что власть, которая держится на лояльности и готовности к подчинению, а не на продуманных принципах и убеждениях граждан, — это слабая власть. Если ваша власть держится на индифферентности или даже страхе людей, то это очень плохая новость для вас. Завтра тот, кто из конформности отдавал голос Путину, встанет на сторону другого или другой, в ком почует новую власть.

Раньше я расстраивалась, когда слышала аргумент: «Если не Путин, то кто?» Сегодня он меня радует, всё больше радует. Поскольку этот аргумент означает не верность Путину, а напротив, его подспудное неприятие. Альтернативы же растут. Растут они в том числе и из-за неумелых, панических, репрессивных действий власти. Как непоследовательно, смешно, буквально переобуваясь в воздухе, ведёт себя власть по отношению к Алексею Навальному, который, напротив, проявляет принципиальность, смелость и верность своим убеждениям, наращивает политический капитал не власти, но Навального.

Я горжусь всеми, кто готов, жертвуя собой, отстаивать свои принципы. Лишь так происходят большие политические, ценностные, эстетические перемены. Я горжусь теми, кто пожертвовал своим комфортом и летним вечером, кто 18 июля[3] вышел на улицы, чтобы утвердить свои права и защитить своё человеческое достоинство. Я знаю, что наша символическая власть, растущая из убеждённости и смелости, год от года крепнущая, конвертируется в нечто большее. И тогда у Путина и его нахлебников больше не станет власти государственной.

НАВАЛЬНЫЙ

Алексей Навальный, 1976 г. р., юрист, политический и общественный деятель, основатель Фонда борьбы с коррупцией. С начала 2010-х был обвиняемым, ответчиком по ряду уголовных и административных дел. Самыми резонансными уголовными делами (а всего в отношении Навального их было возбуждено 13) стали «дело Кировлеса» и «дело „Ив Роше“» — по обоим Европейский суд по правам человека вынес решения, в которых назвал дела «политически мотивированными», а приговоры по ним «произвольными» и «необоснованными», обязав Россию выплатить компенсации. В частности, в решении ЕСПЧ 2016 года по «делу Кировлеса» указывалось, что Алексей Навальный и Пётр Офицеров были осуждены за действия, которые «неотличимы от предпринимательской деятельности».

После этого решения ЕСПЧ президиум Верховного суда РФ отменил приговор, но затем направил дело на новое рассмотрение в ту же инстанцию, где оно рассматривалось в первый раз. Приговор, вынесенный в 2017 году, фактически повторит предыдущий, вплоть до орфографических ошибок. Остались прежними и назначенные Навальному и Офицерову сроки: 5 и 4 года условно. Европейский суд коммуницировал жалобу на этот приговор, решение ещё не вынесено.

Также ЕСПЧ признал политически мотивированными 7 эпизодов задержания и административных арестов Навального в 2012–2014 годах.

Вместе с Алексеем Навальным уголовному преследованию подвергался его брат Олег — по делу «Ив Роше» он был осуждён и провёл в колонии 3,5 года. Алексея Навального по этому делу осудили на такой же срок, но условно.

20 августа 2020 года Навальный был отравлен, 22 августа доставлен на самолёте в Берлин для прохождения лечения.

Вернулся в Россию 17 января 2021, прямо в аэропорту был задержан. Суд заменил ему условный срок по делу «Ив Роше» на реальный. Затем Навального, уже находящегося в колонии, обвинили в неуважении к суду, в мошенничестве, в экстремизме. По «экстремистскому» делу Навального обвинили по семи статьям УК РФ, самая тяжелая из которых — о создании экстремистского сообщества. «Экстремистским сообществом» власти России считают Фонд борьбы с коррупцией, который признан экстремистской организации и запрещен. Кроме того, Навального обвинили в призывах к экстремизму, участии в экстремистской деятельности, создании НКО, посягающей на права граждан, в финансировании экстремизма, вовлечении подростков в совершение опасных действий и в реабилитации нацизма.

Приговор: по делу о «мошенничестве» и «неуважении к суду» — 9 лет лишения свободы в колонии строгого режима, по «экстремистскому» делу — 19 лет колонии особого режима.

Amnesty International признала Алексея Навального узником совести, Правозащитный центр «Мемориал» признал братьев Алексея и Олега Навальных политзаключёнными.

16 февраля 2024 года Алексей Навальный умер в колонии «Полярный волк» в поселке Харп Ямало-Ненецкого автономного округа.

«НАС ВСЁ РАВНО БОЛЬШЕ»

Последнее слово Алексея Навального

в суде по «делу Кировлеса»

5 июля 2013 года

Это похоже на телевизионный сериал. И все мы отлично понимаем, что главная задача этого процесса — телесериальная, чтобы в новостях на федеральных каналах кто-то мог постоянно упоминать моё имя. Как будто это может действительно изменить то, что я пишу о жуликах, захвативших власть в нашей стране.

Я пытаюсь определить жанр этого сериала — комедия или драма. Наверное, сам бы иронично к этому относился, если бы здесь не было других людей. В первую очередь, стоя здесь, я должен извиниться перед Офицеровым и его женой. Они из-за меня должны пройти это всё, потому что нужно было ко мне кого-то прицепить, какого-то предпринимателя. Я хотел бы обратиться к суду и обвинению с просьбой: хватит мучить несчастного человека и хватит мучить его семью, все отлично понимают, что Офицеров оказался здесь совершенно случайно. Абсурдно само требование посадить этого человека на 5 лет. У него арестована маленькая квартира в Очаково, какой штраф в миллион рублей? Вы хотите его посадить и пятерых детей на улицу выгнать? Я призываю не сажать Офицерова в рамках этого политического заказа.

Что касается меня, то я понимаю, почему нахожусь здесь. Я могу посмотреть в любую камеру, в любые глаза и сказать, что невиновен. Я знаю, что каждый человек, который смотрит трансляцию и следит за материалами дела, подойдет ко мне и скажет: «Алексей, ты невиновен». И по этому делу, и по всем процессам, которые фабрикуются против меня постоянно.

Наш государственный обвинитель сегодня сказал гениальную фразу: «Давайте выйдем из мира фантазий и сказок». И я хотел бы обратиться с этого места к тем, кто заказал этот процесс. Давайте выйдем из этого мира фантазий и сказок. Может, кто-то считает, что это не лучшее место для меня, чтобы отсюда ставить условия и грозить… Я считаю, что это лучшее место, чтобы рассказать о своих планах. Я заявляю, что я и мои коллеги сделаем всё, чтобы уничтожить этот феодальный строй, который делается в России. Уничтожить систему власти, при которой 83 процента национальных богатств принадлежат полпроценту населения. Я рад, что всё это происходит именно здесь, в Кирове. Когда вы находитесь в Кирове, Куменах или Омутнинске, вы видите, что никакого мира фантазий и сказок нет. Пятнадцать лет поступления огромного количества нефтяных и газовых денег — чем они обернулись для жителей? Кто-то из вас получил лучший доступ к здравоохранению, образовательной инфраструктуре, новому жилищу? Что мы получили от этих людей? Единственный продукт с советских времен стал более доступным — водка. Нам, жителям страны, гарантированы только деградация и спаивание. Все эти ФСБшные генералы засунули своих детей в банки, отправили учиться за границу. Несмотря на то, что вы меня посадили на скамью подсудимых, мы будем вас защищать.

Если кто-то считает, что, услышав про 6 лет, я куда-то сбегу, то все очень сильно ошибаются. Сам от себя я никуда не убегу. Я хочу помогать жителям своей страны. Я считаю, что ни один из нас не имеет сейчас права на нейтралитет. Ни один из нас не имеет права уклониться от того, чтобы делать мир лучше.

Я бы хотел призвать всех не бояться это делать. Нас всё равно больше — сотни тысяч и миллионов. Происходит смешная штука, когда сто человек захватили здесь власть. Не может быть такое, чтобы 140 миллионов подчинились кучке уродов. Это просто какие-то ничтожные бывшие комсомольцы, которые потом стали демократами, а сейчас они стали какими-то патриотами. Они просто захапали всё. Это недоразумение, и это недоразумение будет исправлено нашим трудом.

«ВРАНЬЁ СТАЛО СУТЬЮ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ»

Последнее слово Алексея Навального

в суде по «делу „Ив Роше“»

19 декабря 2014 года

Сколько раз в своей жизни человек, который не занимается чем-то криминальным и противозаконным, может произнести последнее слово? Нисколько, ноль раз. Или, может быть, если ему не повезёт, случится один раз. За последние полтора года, два года, с учётом апелляций и так далее — это моё шестое, седьмое, может быть, десятое последнее слово. Вот эту фразу — «Подсудимый Навальный, вам предоставляется последнее слово» — я уже слышал много раз. Такое впечатление, что раз последнее слово — для меня, для кого-то, для всех наступают последние дни. Постоянно от тебя требуют сказать последнее слово. Я говорил это, но, в общем-то, вижу, что последние дни не наступают. И самое главное, что меня в этом убеждает — вот если бы я всех вас здесь сфотографировал, вот так вот, втроём, а лучше всех вместе, с представителями потерпевших так называемых. Это вот те люди, с которыми я общаюсь в последнее время. Люди, глядящие в стол. Понимаете? Вы все постоянно смотрите в стол. Я с вами со всеми разговариваю, а вы смотрите в стол, постоянно, все. Вам нечего сказать.

Самая популярная фраза — вы её точно знаете, — которая обращается ко мне. Следователи, прокуроры, сотрудники ФСИН, вообще кто угодно, судьи по гражданским делам, уголовным, говорят эту фразу чаще всего: «Алексей Анатольевич, вы же всё понимаете». Я всё понимаю. Но я не понимаю одного — вы-то почему без конца смотрите в стол? У меня нет никаких иллюзий. Я понимаю отлично, что никто из вас сейчас не вскочит, не перевернёт этот стол и не скажет: «Да надоело мне! Я сейчас выхожу!» И не встанут представители «Ив Роше» и не скажут: «Убедил нас Навальный своими красноречивыми словами!»

Человек устроен по-другому. Человеческое сознание компенсирует чувство вины. Иначе бы люди постоянно выбрасывались, как дельфины. Ну, невозможно просто прийти и постоянно думать, прийти домой и рассказать своим детям, мужу: «Вы знаете, сегодня я участвовал в том, что мы сажали заведомо невиновного. Я теперь страдаю и буду страдать постоянно». Люди так не делают, они устроены по-другому. Они либо скажут: «Ну, Алексей Анатольевич, вы же всё понимаете». Либо они скажут: «Нет дыма без огня», либо они скажут: «А не надо было на Путина лезть». Как вот процитировали слова представителя Следственного комитета: «Если бы он не привлекал к себе внимание, не размахивал бы руками и не мешал проходу граждан, то, наверное, всё бы обошлось». Но, тем не менее, для меня очень важно обращаться именно к вам — потому что в ту часть зала или к тем, кто посмотрит или прочитает моё последнее слово, достаточно бесполезно. Но, тем не менее, люди, смотрящие в стол, — это же, по большому счету, такое поле битвы, которая происходит между теми жуликами, которые захватили власть, и нормальными людьми, которые хотят власть изменить.

Мы же бьёмся за людей, смотрящих в стол. За тех, которые пожимают плечами, ничего не делают. И в условиях, когда можно просто не делать какой-то подлости, они её делают. Известная цитата — сегодня все любят кого-то цитировать, известная книжка, «Убить дракона» — всех учили плохому, но почему же ты, скотина, оказался первым учеником? Это не обращено к конкретному суду, а обращено к огромному количеству людей, смотрящих в стол. Которые либо просто вынуждены делать подлость, либо — даже чаще всего — когда их никто не заставляет делать эту подлость и даже не просит, они просто смотрят в стол, они отворачиваются и пытаются игнорировать происходящее. И наша битва за людей, смотрящих в стол, чтобы объяснить вам ещё раз, чтобы вы не смотрели, а сами себе признались: всё, к сожалению, в нашей прекрасной стране, всё, что происходит, основано на бесконечном вранье. Я здесь стою и готов постоять сколько угодно раз для того, чтобы вам всем доказать, что я не хочу терпеть это враньё, я не буду его терпеть. В буквальном смысле враньё во всем, от первого до последнего слова, понимаете?

Мне говорят, что интересы русских в Туркмении — их не существует, зато за интересы русских на Украине нужно начать войну. Мне говорят, что русских в Чечне никто не обижает. Мне говорят, что не существует ничего такого. Мне говорят, что в «Газпроме» не воруют. Я приношу документы о том, что у этих конкретных чиновников есть незарегистрированное имущество, есть компании. Мне говорят — ничего этого нет. Я говорю, что мы готовы прийти на выборы и победить вас на выборах. Мы регистрируем партию, мы делаем многие вещи. Мне говорят: «Это всё ерунда. Мы на выборах побеждаем, а вы в них не участвуете не потому, что мы вас не пускаем, а потому, что вы неправильно оформили документы». Всё построено на вранье. На ежечасном вранье, понимаете? И чем более убедительные доказательства чего-либо приносит любой из нас, с тем большим враньём мы сталкиваемся. И это враньё, оно стало не просто механизмом, который использует государство. Оно стало сутью государственной власти, сутью её. Мы смотрим выступления первых лиц — там же враньё от первого до последнего слова. В крупных вещах и в мелочах. Вчера выступает Путин: «У нас нет дворцов». Да мы фотографируем эти дворцы в месяц по три штуки, выкладываем, показываем — «Нет у нас дворцов. Нет у нас каких-то олигархов, которые кормятся от государства». Да вот же, пожалуйста, документики посмотрите, как руководитель РЖД на кипрские и панамские оффшорные компании половину уже госкорпорации отводит.

Зачем терпеть это враньё? Зачем смотреть в стол? Извините, что я вас в какую-то философию утягиваю, но жизнь слишком коротка, чтобы в стол смотреть. По большому счету, ну а чё там, этой жизни-то? Я не успел оглянуться — мне уже почти сорок. Не успею оглянуться, и вот внуки. А потом мы все не успеем оглянуться, и мы уже лежим в постели, а вокруг нас стоят родственники, которые думают: «Скорее бы он отдал концы и освободил жилплощадь». И в какой-то момент мы будем понимать, что не имело смысла вообще ничего из того, что мы делали, для чего мы смотрели в стол и молчали. Смысл имеют только те моменты в нашей жизни, то время, когда мы делаем что-то правильное, когда нам не нужно смотреть в стол, а мы можем просто честно посмотреть в глаза друг другу, просто поднять эти глаза. Вот это имеет смысл, а всё остальное смысла не имеет.

Поэтому для меня, я не скрою, это достаточно болезненная ситуация. И хитрый, болезненный формат, который выбрал Кремль для борьбы со мной — когда они не просто меня пытаются посадить, а каких-то притянуть туда ещё невиновных человек. Офицеров там, с пятью детьми. И я должен смотреть в глаза его жене. Я уверен, что очень многих людей по Болотному делу посадили ни за что, просто для того, чтобы застращать меня, лидеров оппозиции. Сейчас брата моего, понимаете, вот у него тоже жена, двое детей, и я должен как-то вот сейчас с родителями… Они всё понимают, поддерживают, я им очень благодарен.

Передайте им там всем: да, они меня этим цепляют. Тем, что они вместе со мной ещё каких-то невиновных людей паровозом тащат. Но, может быть, плохую вещь скажу — но даже взятие заложников меня не остановит. Потому что всё в жизни не имеет смысла, если терпеть бесконечное враньё, если быть согласным со всем, причем без причины — вот, просто согласным.

Я никогда не соглашусь с той системой, которая выстроена сейчас в стране, потому что эта система направлена на то, чтобы грабить всех, кто находится в этом зале. Ведь у нас всё выстроено в таком смысле, что существует хунта, прямо в буквальном смысле хунта. Двадцать человек, которые стали миллиардерами, захватив всё — от госзакупок до продажи нефти. Есть тысяча человек, которые находятся на крупной кормежке у этой хунты. Не больше тысячи, на самом деле — депутаты, основные жулики. Есть несколько процентов активного населения, которому это не нравится. И есть миллионы смотрящих в стол. Я не остановлю свою борьбу с вот этой хунтой. Я буду продолжать агитировать, баламутить — как угодно — тех самых людей, которые глядят в стол, вас в том числе всех. Я не остановлю это никогда.

Знаете, я не жалею, что позвал людей на несанкционированную акцию. Вот та акция на Лубянке, из-за которой всё началось, она, прямо скажем, не удалась. Но я не жалею ни секунды, что я это сделал. Я не жалею ни секунды о своих действиях, которые я направил в сторону борьбы с коррупцией, на расследования и так далее. Адвокат Кобзев несколько лет назад, когда мы разбирали дело то ли «Газпрома», то ли ВТБ, сказал мне вещь, которая запомнилась: «Алексей, а ведь тебя точно посадят. Рано или поздно, тебя посадят».

Понятно, что человеческое сознание компенсирует это, невозможно жить постоянно с мыслью «Ой, меня посадят». Она вытесняется из головы, но, тем не менее, я отдаю себе отчёт в этом во всём. Я могу сказать, что я не жалею ни об одном своём действии. Я буду продолжать призывать людей участвовать в коллективных действиях, в том числе реализовывать своё право на свободу собраний. Да, я считаю, что у людей есть законное право на восстание против несправедливой, коррумпированной власти, против хунты, которая украла всё, всё захапала, которая триллионы долларов выкачала из нашей страны в виде продажи нефти и газа. И что мы получили-то от этого всего? Ничего. В этой части я повторяю то, что я сказал в последнем слове по «Кировлесу», ведь ничего не изменилось. Мы позволили им, именно мы, глядя в стол, нас ограбить; мы позволили увезти эти наворованные деньги в Европу, мы позволили им превратить нас в скотов. Что мы приобрели? Чем они с нами расплатились? Чем они расплатились с вами, глядящими в стол? Да ничем! Здравоохранение у нас хорошее? Нет у нас здравоохранения! Образование у вас есть? Нет у вас образования! Дороги вам дали хорошие? Нет у вас дорог.

Вот какая зарплата у секретаря суда? Вот судебный пристав получает ну от силы 35 тысяч рублей. Вот, понимаете! Парадоксальная ситуация, когда десяток жуликов всех нас — вас — грабят каждый день. А мы всё это терпим. Я это терпеть не буду. Сколько нужно будет здесь стоять, в метре от этой клетки, внутри этой клетки, — я постою. Я хотел бы ещё раз, завершая, сказать, что трюк удался там с моей семьёй, с моими близкими. Но, тем не менее, они меня поддерживают во всём, но, собственно говоря, никто из них не собирался становиться политическими активистами. Поэтому нет никакой нужды сажать моего брата на восемь лет или вообще сажать. Он не собирался заниматься политической деятельностью. Уже принесено нашей семье достаточное количество боли и страданий в связи с этим. Нет никакой нужды усугублять это всё. Как я уже сказал, что «взятие заложников» меня не остановит. Но, тем не менее, я не вижу, зачем власти этих заложников нужно убивать сейчас.

Я призываю всех абсолютно — это вот, знаете, наивно, может быть, звучит, и над этими словами принято смеяться и иронично ухмыляться — жить не по лжи. Но ничего другого не остается. В нашей стране сейчас никакого другого рецепта не существует. Я хочу поблагодарить всех за поддержку. Я хочу призвать всех жить не по лжи. Я хочу сказать, что я уверен абсолютно, что изолируют меня, и посадят, и так далее. Но, как говорится, на его место придёт другой. Ничего уникального или сложного я никогда не делал. Всё, что я делаю, может делать любой человек. Я уверен, что и в Фонде борьбы с коррупцией, и где-то ещё найдутся люди, которые будут продолжать делать то же самое, вне зависимости от решения вот этих судов, единственная цель которых — это придание вида законности. Спасибо.

«Я ПРИЗЫВАЮ АЛЕКСЕЯ НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ОСТАВЛЯТЬ СВОЮ БОРЬБУ»

Последнее слово Олега Навального 1

9 декабря 2014 года

Уважаемый суд, уважаемые коллеги и не коллеги!

Алексей посоветовал мне основательно подготовиться к своему последнему слову. Я очень долго думал, пару недель размышлял, что же мне такого сказать, но ничего не придумал — не буду подстёгивать ваши ожидания. Сегодня у нас такой литературный день, когда идут ссылки на высказывания адвокатов прошлых лет. Я сейчас подумал: может, прочитать кусок Кафки из «Процесса» или прочитать речь Джулса из «Криминального чтива», но подумал, что в принципе здесь все знают, что это такое, судье это не очень интересно, а прокуроры не поймут. Поэтому я по-другому построю своё последнее слово.

Начну с того, из-за чего я здесь. Понятное дело, что единственная причина, по которой я стою на скамье подсудимых — это политическая деятельность моего брата и его борьба с коррумпированным режимом, в которой он выступает борцом последовательным и непримиримым. Несмотря на то, что события двух последних лет изменили существенно наш быт, я призываю Алексея ни в коем случае не оставлять свою борьбу. Нужно понять, что его деятельность обеспечит то, чтобы мы жили в свободной и богатой стране, а не в мире пропаганды, которую государство рисует в угоду царских амбиций Карлика с чёрной душой. Я знаю, что Алексей не один, конечно, это сделал. Это сделало много людей, похожих на него по убеждениям. Если для этого мне лично нужно заплатить какую-то цену, я готов её заплатить. Даже тот срок, который озвучивали прокурор, он очень смешной. Потому что то, о чем говорит Алексей, гораздо важнее. Конечно, это дело политическое. Но я бы хотел обратиться несколько к другой стороне вопроса.

Здесь нужно понимать, что создаётся прецедент. По этому прецеденту любая посредническая деятельность ставится вне закона. Мы понимаем, как это работает. Сейчас они используют это, чтобы закрыть Навального. А потом будут использовать, чтобы отжимать бизнес любых других предпринимателей. Купил банку колы в магазине — купил у преступника, потому что на заводе она стоит в два раза дешевле. Заказал через «Яндекс. Такси», как же так! «Крылатский кортеж» подал машину, а не «Яндекс. Такси»… Можно миллион примеров таких привести. Но вы должны понять, что это же не только по грузоперевозкам. На рынке грузоперевозок, вообще, 90 % компаний — экспедиторы. У них нет своего транспорта. Сидит один диспетчер. Весь бизнес этой компании — это продажа информации: они знают, у кого есть груз, они знают, у кого есть машина, и соединяют этих людей. Такого рода бизнеса очень много в России. Вынеся это решение, — обращаюсь к вам в первую очередь, Ваша честь, — вы гигантский сектор частного бизнеса ставите под большую угрозу. Я не хочу сказать, что сейчас предприниматели не сидят по лжеобвинениям лжепрокуроров… Конечно, сидят! Их тысячи человек сидит. Но будут десятки тысяч сидеть людей. Я, конечно, поддерживаю и передаю привет всем политическим заключённым, которые сидят за свободу слова по всей стране. Но точно так же передаю привет всем незаконно осуждённым за мошенничество предпринимателям. Если первые люди сделают нашу страну свободной, то вторые люди сделают нашу страну богатой. И несмотря, господа, на ваши попытки, это абсолютно неизбежно.

Я, может быть, необычно закончу своё выступление. Вы здесь цитировали кого-то. Я недавно смотрел фильм. И там есть цитата героя, она мне очень понравилась. Она имеет отношение к делу гораздо больше, чем все 127 томов к моему преступлению, больше, чем показания десятков свидетелей, больше, чем все ходатайства, которые заявили. Этот фильм называется «Стражи Галактики». Там есть такая фраза: «Я есть Грут». Вот эта фраза имеет больше смысла и объясняет моё преступление больше, чем вы все здесь сделали несколько месяцев.

«СЕЙЧАС СИЛА НА ВАШЕЙ СТОРОНЕ,

НО ЭТО БУДЕТ ПРОДОЛЖАТЬСЯ НЕ ВЕЧНО»

Последнее слово Алексея Навального

в суде по апелляции на продление срока его задержания на 30 суток

28 января 2021 года

Знаете, обычно это так устроено, что ты берёшь судебное решение, ищешь там какие-то нарушения закона и о них высказываешься при рассмотрении апелляционной жалобы. А здесь всё это одно большое нарушение закона. Демонстративное нарушение закона.

Вы, Ваша честь, читали протокол судебного заседания из Химок? Если читали, то должны были смеяться очень громко на весь московский областной суд, потому что это смешно! Это самый смешной документ на свете. Его вообще не мог составить человек, у которого есть какое-то юридическое образование. То, что произошло, просто невозможно.

Я, уважаемый суд и уважаемые участники процесса, уже давно вместе с нашей судебной системой спускаюсь по этой лесенке вниз — лесенке деградации судебной системы. Я уже много чего видел, конечно, и я уже привык, что огромное количество законов на меня просто не распространяется. Но, понимаете ли, для меня открылись какие-то новые перспективы. Когда я нахожусь в камере — в камере, в отделении полиции — ко мне приходят и говорят: сейчас мы тебя поведём на встречу с адвокатами. Ведут, я захожу в какую-то конуру, где стоят камеры, сидит какая-то публика, стоит флаг Российской Федерации, и мне говорят: сейчас тебя будут здесь судить. Что? Как вообще это возможно? Рядом стоят мои растерянные адвокаты и говорят: а вот мы минуту назад узнали, что нас будут судить. Но здесь уже публика, здесь журналисты, всё это подготовлено — в отделении полиции!

Я, честно говоря, даже подумал, что, может быть, это программа «Розыгрыш» или что-то типа того. Что сейчас разъедутся кулисы и оттуда выйдут смеющиеся люди… Путин выйдет, скажет: ха-ха, Алексей, вот так мы решили подшутить над тобой, ведь ты уже пять месяцев не был в нашей стране, всё нормально, всё у нас будет по закону! Потому что, ну невозможно, чтобы в отделении полиции проводился суд. Просто невозможно! Ваша честь, этот суд химкинский закончился, и мне через одну минуту принесли на подпись бумаги, которые отправил Симоновский суд в СИЗО-1 касательно меня. То есть Симоновский суд, когда принималось решение Химкинского суда, уже знал, что я буду находиться здесь.

Я не сомневаюсь, что мой самолёт ещё летел из Внуково в Шереметьево[4], а для меня здесь уже камеру подготовили, в «Матросской тишине». Ну, и даже не скрывают же этого! Ну хоть бы постеснялись, как-то спрятали бы, или чуть попозже принесли, ну, типа, нужно время, чтобы в Симоновском суде написать письмо, привезти его в Химки, а потом вручить. Даже не постеснялись! Просто дают через минуту! На, подписывай! Типа, СИЗО-1. Это просто что-то потрясающее! Скажите, пожалуйста, Ваша честь, вас вообще не смущает, хотя бы чуточку, немножечко, что мы, фактически, по существу рассматриваем дело об изменении моего условного срока на реальный? Это же невозможно! Но мы, тем не менее, рассматриваем это по сути, хотя здесь просто предмет задержания, потому что весь процесс абсурден. Мой статус здесь — вот здесь стоит один офицер ФСИН, второй офицер ФСИН, — и никто во всём этом СИЗО-1 не понимает, почему я здесь и какой мой статус. Потому что я задержанный! Что такое задержанный в СИЗО? Как он вообще здесь может находиться? Это очень странная вещь. Как можно задержать меня на месяц? Меня даже не арестовали, меня задержали! Почему я не в ИВС, почему я нахожусь в СИЗО?

Значит, в документе, на основании которого меня задержали в аэропорту Шереметьево, там написано чёрным по белому «мера пресечения», двоеточие, «отсутствует». Так если мера пресечения отсутствует, почему последние несколько дней самая частая фраза, которую я слышал, это: «Руки, пожалуйста, держите за спиной».

Если отсутствует мера пресечения, почему я здесь сижу? Это просто… это просто потрясающе! В постановлении суда есть набор статей, по которым меня можно арестовать на 30 дней. Ни одна из этих статей меня не касается. Вот они просто на меня не распространяются! Если вы возьмете сейчас уголовно-процессуальный кодекс, уголовный кодекс, вы увидите, что они ссылаются на статьи, которые ко мне не имеют отношения. То есть просто в Химкинском суде решили: «А какие там… не знаю, может, просто цифры поставим? 234! 328! 344!»

Вот просто взяли и от фонаря написали какие-то статьи, которые ко мне не имеют никакого отношения. Как совершенно правильно указала адвокат [Ольга] Михайлова, суд не может взяться неизвестно откуда, верно? Вот этот суд сейчас происходит, потому что мои защитники и я подали апелляционную жалобу, было назначено судебное заседание, и мы с вами тут сидим и заседаем.

Как это произошло в Химкинском суде? Я спрашиваю судью, кто назначил заседание? Нет ответа. Кто перенёс заседание? Нет ответа. Ну это же невозможно! Ну пусть тогда Химкинский суд, пусть эта [судья] наденет мантию, возьмет молоточек и ходит по московскому метро, подходит к людям и говорит: арестовать, арестовать! Ну пусть она произвольно арестовывает людей, если она обладает удивительной возможностью приезжать в любые места и без назначения судебного заседания судить кого попало.

Значит, и у меня есть ответ, почему это делается всё таким образом. Потому что в этом и была задача. Не просто беззаконие. Беззаконие — это вещь привычная в России. Это — демонстративное беззаконие! Для того, чтобы запугать и меня, и всех остальных.

Это демонстративное беззаконие, которое творят даже не судьи, потому что судьи здесь просто послушные рабы, а творят те люди, которые обокрали нашу страну, и обкрадывали 20 лет, и они хотят заткнуть рот всем таким как я. Не только я, а в моем лице огромному количеству людей. Потому что они просто хотят продемонстрировать, ещё раз показать: можем так. Самолёт посадить в другом месте? Посадим, наплевать на всех пассажиров. Перекрыть Шереметьево? Перекроем! Что ты, думаешь, не можем тебя судить в отделении полиции? Будем тебя судить в отделении полиции! Демонстративно! Для того, чтобы всех запугать. Для того чтобы ещё раз всем сказать: мы — хозяева этой страны.

Так вот, я хочу завершить своё выступление, своё мнение относительно этой апелляционной жалобы тем, что я считаю уверенно и заявляю, что они не являются хозяевами нашей страны, и никогда не будут являться. И огромное количество людей, десятки миллионов людей, согласны со мной. И мы никогда не позволим и не допустим, чтобы эти люди, которые захватили и украли нашу страну — да, сейчас сила на вашей стороне, и сейчас у вас есть возможность поставить одного человека рядом со мной, второго человека рядом со мной, и заковать меня в наручники, — но это будет продолжаться не вечно.

Спасибо большое, жалобу поддерживаю, требую меня освободить.

«Я СМЕРТЕЛЬНО ОБИДЕЛ ПУТИНА ТЕМ, ЧТО ВЫЖИЛ»

Последнее слово Алексея Навального

в суде по рассмотрению требования ФСИН о замене условного срока на реальный

2 февраля 2021 года

Я хотел бы начать с обсуждения правового вопроса, который мне кажется главным и немножко упущенным из этого обсуждения. Всё выглядит странновато. Вот сидят двое: один из них говорит — давайте посадим за то, что являлся не по понедельникам, а по четвергам. А другой говорит — за то, что вышел из комы и не пришёл в инспекцию. Идёт обсуждение, все обсуждают понедельники и четверги, но я бы хотел сказать пару слов о таком небольшом слоне в этой комнате. И я хотел бы, чтобы все обратили внимание на то, что суть дела в том, чтобы меня посадить по делу, по которому я был уже признан невиновным, и по делу, которое уже было признано сфабрикованным.

Если мы откроем любой учебник уголовного права (я надеюсь, Ваша честь, вы сделали это пару раз в своей жизни), то увидим, что ЕСПЧ является частью судебной системы в том числе России. И эти решения обязательны, и я, пройдя все необходимые стадии судебного процесса, обратился в Европейский суд. Европейский суд вынес решение, в котором чёрным по белому написал, что даже состава преступления нет. Дело, по которому я нахожусь здесь в этой странной клетке, полностью сфабриковано. Мало того, что Россия, в общем-то, признала решение. Половинчато. Потому что мне даже выплатили компенсацию по этому делу, тем самым признав решение ЕСПЧ. Несмотря на это, мой брат 3,5 года отсидел в тюрьме по этому делу, я по этому делу просидел год под домашним арестом. Когда мой испытательный срок заканчивался, меня за неделю до этого арестовали, привезли к вам в Симоновский суд и без защиты, всучив какого-то адвоката по назначению, продлили ещё на год испытательный срок.

Давайте немножко математики. В 2014 году меня осудили, дали 3,5 года, испытательный срок, а сейчас 21-й год, а меня всё равно продолжают судить по этому делу. Меня же уже и невиновным признали, и состава преступления в этом деле нет. И всё равно, с упорством маньяка, наше государство требует посадить меня по этому делу. Почему же по этому делу? Уже чего-чего, а недостатка уголовных дел против меня точно нет. Тем не менее, кому-то очень хочется, чтобы я ни одного шага не сделал на территории нашей страны, вернувшись как свободный человек. С момента пересечения границы оказался арестантом.

Мы знаем, кому, мы знаем, почему это случилось. Причина этому — ненависть и страх одного человека, живущего в бункере. Потому что я нанёс ему смертельную обиду тем, что я просто выжил после того, как меня пытались убить по его приказу. Я нанес смертельную обиду тем, что выжил благодаря хорошим людям — пилотам и врачам. Потом я его ещё сильнее обидел тем, что не спрятался, живя в бункере поменьше, который я мог бы себе позволить. А потом случилось вообще страшное. Мало того, что я выжил, не испугался и не спрятался, я участвовал в расследовании своего собственного отравления. И мы показали и доказали, что именно Путин, используя ФСБ, осуществил это покушение на убийство. Не я один был такой, сейчас это знают и много ещё узнают. И вот это сводит с ума маленького вороватого человечка в его бункере. Именно этот факт — то, что всё вскрылось.

Нет никаких рейтингов, нет огромной поддержки, ничего этого нет. Выяснилось, что для того, чтобы совладать с политическим оппонентом, у которого нет ни телевидения, ни политической партии, нужно просто пытаться убить его химоружием. Конечно, он просто сходит с ума. Все убедились, что он просто чиновничек, которого случайным образом поставили на этот президентский пост, который никогда не участвовал ни в дебатах, ни в выборах. И это его единственный метод борьбы — пытаться убить людей. Сколько бы он ни изображал из себя великого геополитика, великого мирового лидера, его обида главная в отношении меня заключается в том, что в историю он войдёт именно как отравитель. Знаете, был Александр Освободитель или Ярослав Мудрый. И будет у нас Владимир Отравитель трусов.

Я стою здесь, меня охраняет полиция, вон Росгвардия появилась, половина Москвы оцеплена. Именно потому, что маленький человечек в бункере сходит с ума. От того, что мы доказали и показали, что он не геополитикой занимается, а проводит совещание, на котором решает, как воровать у политиков трусы, мазать их химоружием и пытаться их убить. Главное в этом процессе даже не то, чем он закончится для меня — посадят меня или нет. Посадить меня не сложно по этому или другому делу. Главное, для чего это происходит, — чтобы запугать огромное количество людей. Это же так работает: одного сажаем, чтобы испугать миллионы. У нас 20 миллионов человек за чертой бедности, у нас десятки миллионов живут, не имея ни малейших перспектив, десятки миллионов людей относятся к тем, про которых каждый день говорим — «в Москве то жизнь ещё более-менее, а отъедьте за сто километров, там вообще полный швах». И вот у нас вся страна живет в полном швахе, не имея ни малейших перспектив, получая 20 тысяч рублей. И они молчат, и их пытаются заткнуть именно такими показательными процессами. Посадить вот этого, чтобы запугать миллионы. Кто-то вышел на улицы — посадить ещё пять человек, чтобы испугать 15 миллионов.

Главное, что я хочу сказать. Я надеюсь, что этот процесс не будет воспринят людьми как сигнал того, что они должны больше бояться. Это ведь не демонстрация силы — вот это всё, Росгвардия, эта клетка. Это демонстрация слабости, просто слабости. Миллионы и сотни тысяч посадить нельзя. И я надеюсь, что люди будут всё больше и больше осознавать это. И когда они осознают — а такой момент придет — всё это рассыплется. Потому что вы не посадите всю страну. Потому что всех этих людей, которых лишили перспектив, лишили будущего, которые живут в богатейшей стране и получают ноль от национальных богатств… Ноль получают! Мы только по количеству миллиардеров в мире растем, всё остальное падает. Я сижу в своей камере и слышу репортажи, как подорожало масло, подорожали макароны, подорожали яйца. 2021-й год, страна — экспортёр нефти и газа, а у нас вся страна говорит о том, что макароны подорожали. Вы этих людей лишили перспектив, и вы этих людей пытаетесь запугать. Я призываю всех не бояться. Вы говорите, что я ничего не сказал по поводу представления [рассматриваемого на суде представления ФСИН]. Вот это всё и есть представление. И всё, что я говорю — моё отношение к представлению, которое вы устроили.

Так вот. Бывает такое, когда беззаконие и произвол являются сутью политической системы, и это ужасно, но бывает ещё хуже. Когда беззаконие и произвол наряжают на себя мундир прокурора или судейскую мантию. И в этом случае долг каждого человека не подчиняться тем законам, которые обряжены в эти мантии. И долг каждого — не подчиняться вам, не подчиняться таким законам. <…>

Когда произвол и беззаконие надели ваши мундиры и изображают из себя закон, долг каждого честного человека не подчиняться вам и бороться. И я как могу борюсь и буду продолжать это делать несмотря на то, что сейчас я оказался полностью под контролем людей, которые обожают всё намазывать химоружием, наверное, за мою жизнь никто не даст и три копейки. Но, тем не менее, даже сейчас я говорю, что буду с вами бороться и призываю всех остальных не бояться вас и делать всё, чтобы закон, а не ряженые в мундирах и мантиях, восторжествовали. И я приветствую всех, кто борется и кто не боится, всех честных людей. Я благодарю сотрудников ФБК, которые сейчас сидят под арестом, всех остальных по всей стране, кто не боится и выходит на улицы, потому что у них есть такие же права, как и у вас. Потому что наша страна принадлежит им в той же степени, как и вам, как и всем остальным. Мы такие же граждане, и мы требуем нормального правосудия, нормального отношения к нам, участия в выборах, участия в распределении национальных богатств. Да, мы всего этого требуем.

И ещё я хочу сказать. Есть в России сейчас много хороших вещей, а самая хорошая вещь — это те самые люди, которые не боятся, не опускают глаза, не смотрят в стол и которые никогда не отдадут страну кучке продажных чиновников, которые решили обменять нашу Родину на дворцы, виноградники и аквадискотеки.

Мое мнение заключается в том, что я требую немедленного освобождения, немедленной свободы для себя, для других арестованных. Я не признаю всё это представление, оно полностью лживо, не соответствует закону, и я требую немедленного освобождения.

«Я НЕ БОЮСЬ И ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ ПРИЗЫВАЮ НЕ БОЯТЬСЯ»

Из выступления Алексея Навального

на выездном заседании Лефортовского суда в исправительной колонии № 2 города Покров Владимирской области

15 февраля 2021 года

Я не боюсь — ни этого суда, ни колонию, ни ФСБ, ни прокуратуру, ни химического оружия, ни Путина, ни всех остальных. Я не боюсь, потому что считаю унизительным и бесполезным бояться этого всего. Плохо — жить и смириться с этим всем. Смотреть на эту разваленную дорогу и смириться с этим, понимаете. XXI век, дороги в Покрове [нет]. Да почему её нет? Ну да, 14 тысяч получают? Ну почему я должен это принять? Почему все остальные это должны принять? Я этого не понимаю. Мы организовываем свою деятельность, и мы продолжим. И я считаю, что я имею право участвовать в выборах, я буду этого добиваться. Может быть, я когда-нибудь буду участвовать, может быть — нет. Может, я какое-то место займу, может — не займу. Но это будет зависеть от людей, от избирателей, которые за меня проголосуют, если я буду действовать правильно, или не проголосуют, если я буду действовать неправильно. И как-то их там…

Я даже не знаю, честно говоря, нужно ли мне комментировать ту часть этого экзотического дела, которая касается оскорблений. Я просто подумал, может я съехавший <нрзб>. Ну, во-первых, объединение в одно дело мошенничества и оскорблений — это странно, во-вторых, вы читали то, что здесь написали [в качестве] оскорблений? Как вы смех сдерживали? Значит, оскорбительная фраза: «Ваша честь, Вы нарушаете закон». Ваша честь, посмотрите, пожалуйста, там даже в тексте «Вы» с заглавной, потому что было очевидно по интонации, что я говорю. Фраза «Ваша честь, Вы нарушаете закон». Она оскорбляет? Нет. Мы с вами обсуждали сегодня допуск адвоката, я вам говорил: «Вы нарушаете закон». Вы мне говорили: «Нет, не нарушаю закон», — и ссылаетесь на что-то. Мы поговорили. Это оскорбление судьи?

«Я жду, пока вы закончите», — это оскорбление кого — прокурора, судьи? И, конечно, моё любимое оскорбление, кавычки открываются — «боже мой» — кавычки закрываются. Боже мой, Ваша честь, если вы каждого человека будете судить за «боже мой», тогда я не знаю, что будет происходить. Если кто-то считает, что за фразу «боже мой» нужно судить, нужно было записывать, что Навальный, находясь в таком-то месте в такое-то время, оскорбил бога, потому запрещено упоминать имя господа нашего всуе. Кого я мог оскорбить фразой «боже мой»? И вот я понимаю, это такая попытка запугать. Если ты будешь что-то говорить, если ты не будешь просто молчать, не будешь покорно кивать, не будешь бояться нас — судей, прокуроров с двумя, тремя, десятью звёздами — то мы будем клепать уголовное дело за уголовным делом. Да и клепайте. Боже мой, клепайте. Я же всё равно не замолчу, понимаете. После того как какие-то фээсбэшники за мной ездили два года, травили меня химическим оружием, и я лежал в коме 20 дней, а потом ещё 20 дней лежал в каких-то в галлюцинациях, мне бояться вашего суда просто глупо. Я его и раньше не боялся, и теперь я точно не буду бояться.

Завершая своё выступление, я хочу сказать, что, конечно, мы по пунктам, вот просто по пунктам всё это враньё разоблачим в ходе этого процесса. В общем-то даже разоблачать нечего, вы говорите, что я тратил на личные нужды, здесь даже не упоминается ничего — просто ноль. Мы разберём всё по пунктам и по пунктам всё опровергнем. Но при этом я, конечно, понимаю — это не первый мой процесс, я не наивный человек, — приговор будет обвинительный, по нему будет достаточно большой срок. И смысл этого один: раз я так оскорбил вашего тёмного лорда Путина, что я не просто выжил, но и вернулся, ну вот он сказал: раз он типа считает, что он такой крутой — пусть он типа сидит в тюрьме. Вернулся — и будет сидеть там пожизненно, и будет это дело, и второе дело, и третье, и вы мне будете бесконечно увеличивать срок.

Ну что ж тогда сделать, я считаю, что всё равно моя деятельность, деятельность моих коллег важнее, чем просто конкретная судьба человека. И я считаю, что худшее, что я могу на самом деле сделать, настоящее преступление, которое я могу совершить, — это вас всех испугаться. И вас, и тех, кто стоит за вами. Я ещё раз вам говорю, что я не боюсь, и я ещё раз в эту камеру призываю всех остальных тоже не бояться. Потому что бояться здесь нечего. Бояться нужно того, что мы всю жизнь проведем в нищете, в деградации, отсутствии перспектив, и своим детям оставим в наследство вот это вот всё: вот это холуйство, раболепство и то же самое тоскливое просто ожидание лучшей доли, которая не наступит никогда, пока у власти находится банда воров. Спасибо.

«ЗА КЕМ ПРАВДА, ТОТ И ПОБЕДИТ»

Последнее слово Алексея Навального

в суде по его жалобе на замену условного срока на реальный

20 февраля 2021 года

Я выступаю с последним словом. Сейчас наш суд закончится, а потом у меня следующий суд, и там тоже последнее слово. Наверное, если кто-то захочет издать мои последние слова, то получится довольно толстая книжка. Мне кажется, в этом тоже есть какой-то своеобразный сигнал, который мне посылает вся эта власть в целом и владелец замечательного дворца Владимир Путин. «Всё это выглядит странно, но мы так можем сделать — смотри». Знаете, как жонглёр и фокусник в суде: он мячик крутит сначала на этом пальце, потом на голове. Они говорят: «Смотри, мы можем эту судебную систему крутить на любой части своего тела. Куда ты против нас лезешь? Мы можем всё что угодно сделать, смотри». Если честно, мне кажется, что такая их бравада — вижу это не я один, а и обычные люди, которые смотрят на это. На них это тяжёлое впечатление производит, потому что каждый думает: «А если я столкнусь с судебной системой, какие шансы у меня здесь чего-то добиться?».

Тем не менее, раз последнее слово, значит, нужно говорить последнее слово. Я не знаю, о чём поговорить, Ваша честь. Хотите, с вами поговорю о боге и о спасении? Выкручу, так сказать, «ручку пафоса» на максимум. Дело в том, что я верующий человек, что, в общем-то, скорее служит предметом постоянных насмешек в Фонде борьбы с коррупцией вокруг меня. Сейчас я верующий, и мне это сильно помогает в деятельности, потому что всё становится гораздо, гораздо проще: я меньше раздумываю, и меньше дилемм в моей жизни, потому что есть какая-то книжка, в которой более-менее чётко написано, что нужно делать в каждой ситуации. Не всегда, конечно, легко следовать этой книжке, но в общем-то я стараюсь, и поэтому мне легче.

И тут мне недавно пишет человек: «Навальный, а что тебе все пишут: держись, не сдавайся, терпи. Чего тебе терпеть-то? Ведь ты же вроде в интервью говоришь, что в Бога веришь, а сказано ведь: „блаженны жаждущие и алчущие правды, ибо они насытятся“. Отлично тебе, значит». И я подумал — надо же, как человек меня хорошо понимает, не то чтобы мне отлично, но эту заповедь я всегда воспринимал как инструкцию к деятельности. Безусловно, не очень наслаждаясь тем местом, где я нахожусь, тем не менее, я не испытываю никаких сожалений о том, что я вернулся, о том, что я делаю. Потому что я сделал всё правильно. Наоборот — я испытываю удовлетворение такое, потому что в какой-то сложный момент я делал, как положено по инструкции, но заповедь не предал.

Безусловно, для современного человека вся эта заповедь, блаженные, жаждущие, алчущие правды, ибо они насытятся — она звучит очень напыщенно, очень странновато. Люди, которые говорят такие вещи, предполагается, говорят какие-то сумасшедшие, странные люди, сидят там с всклокоченными волосами в своей камере и пытаются себя подбодрить чем-то, хотя, конечно, они одиноки, они одиночки, потому что они никому не нужны. И это важнейшая вещь — и власть, и вся наша система пытается сказать таким людям: «Ты одинок, ты одиночка». Сначала важно запугать, а потом доказать, что ты один, потому что какие нормальные, адекватные люди придерживаются какой-то фигни, заповеди? Вот эта вещь про одиночество очень важна, как цель власти. Отлично по этому поводу сказала один из замечательных философов по имени Полумна Лавгуд (помните, такая была в «Гарри Поттере»). Разговаривая с Гарри Поттером, она ему сказала: «Важно не чувствовать себя одиноким, потому что на месте Волан-де-Морта я бы очень хотела, чтобы ты чувствовал себя одиноким». Безусловно, наш Волан-де-Морт во дворце тоже этого хочет.

Знаете, конвой — замечательные ребята, и в моей тюрьме тоже нормальные, но они со мной не разговаривают — им запретили со мной говорить, видимо. Это тоже такая важная вещь, чтобы ты постоянно чувствовал себя одиноким, но я совершенно не чувствую, потому что эта конструкция «блаженны жаждущие и алчущие правды» кажется какой-то экзотической, странноватой, но на самом деле это главная политическая идея, которая сейчас есть в России.

Ваша честь, какой самый популярный лозунг в России? В чём сила? Правильно! Сила в правде. Это и есть эта основная заповедь о блаженстве, только без всякого «ибо», «алчущие». По сути, оно и есть, и вся страна на все лады повторяет, что сила в правде. За кем правда, тот и победит. Это очень важно. Несмотря на то, что страна наша построена на несправедливости, и мы постоянно сталкиваемся с несправедливостью, худший вид несправедливости — это несправедливость вооружённая. Но тем не менее, мы видим, что одновременно с этим десятки миллионов людей хотят правды, хотят добиться правды, и рано или поздно они её добьются, они насытятся.

Всем же очевидно — есть дворец. Ты можешь говорить, что он не твой, но он есть. Есть нищие люди, ты можешь говорить сколько угодно, что у нас высокий уровень жизни, но страна бедна, и это видно всем. А они должны быть богаты. Это правда, и против неё не попрёшь. И рано или поздно эти люди, которые хотят правды, они добьются своего.

Важная вещь, которую я хочу сказать в вашем лице, в лице прокурора и вообще всей власти и людям: важно не бояться этих людей, не бояться тех, кто добивается правды. Многие опасаются — будет революция, кошмар и потрясения, но подумайте сами, как хороша была бы жизнь без постоянного вранья, без этой лжи. Возможность не врать — просто восхитительная ситуация. Подумайте сами, как было бы классно работать судьёй, когда никто тебе не звонит, а ты такой классный судья с большой зарплатой, ты уважаемый столп общества, и никто не может тебе позвонить, дать указание по решению. Ты приходишь к детям, внукам и рассказываешь, что ты независимый судья, и все остальные судьи абсолютно независимы. Классно же было бы. Классно было быть прокурором, который и правда в состязательной системе ведёт настоящую юридическую игру, защищает или осуждает реальных злодеев. Не думаю, что люди становились прокурорами, чтобы потом участвовать в фабрикации уголовных дел и подделывать подписи. Я не верю, что люди хотят быть полицейскими, чтобы потом рассказывать: как классно мы на митинге кому-то раскроили голову, конвоировать чувака, а он невиновный. Никто не хочет этого, а хотят быть нормальными полицейскими. Потому что от этого вранья одни минусы, даже зарплаты больше не платят. Любой бизнес в стране стоит в два раза дешевле, потому что нет судебной системы, потому что несправедливость, потому что этот бардак, нищета. Было бы гораздо лучше, если бы те люди, которые хотят правды, добились бы правды.

Ни один человек на свете не был школьником с горящими глазами, который говорил: «Пойду в ФСБ, и меня там будут отправлять стирать трусы оппозиционера, потому что кто-то их намазал ядом». Нет таких людей. Все хотят быть уважаемыми людьми, ловить террористов и шпионов. И это очень важно — не бояться людей, которые добиваются правды, а может, даже как-то их поддержать, или хотя бы не способствовать вранью, не делать мир хуже вокруг себя. В этом есть, конечно, небольшой риск, но, во-первых, он небольшой. Во-вторых, как сказал другой философ современности по имени Рик Санчез: «Жизнь — это риск, а если ты не рискуешь, значит, ты просто вялая кучка молекул, собранная беспорядочно и плывущая по течению Вселенной».

Последнее, что хочу сказать: мне приходит сейчас куча писем, и каждое второе письмо заканчивается фразой: «Россия будет свободной». Классный лозунг, я его тоже постоянно говорю, повторяю, пишу в ответ, скандирую на митингах, но я постоянно думаю: что-то мне не хватает. Я хочу, конечно, чтобы Россия была свободной, это необходимо, но недостаточно. Это не может являться целью самой по себе. Я хочу, чтобы Россия была богатой, что соответствует её национальным богатствам. Я хочу, чтобы эти национальные богатства справедливее распределялись, чтобы все получали какую-то свою долю «нефтяного и газового пирога». Я хочу, чтобы не только свободные, но и с нормальным здравоохранением, чтобы мужчины доживали до пенсионного возраста, потому что сейчас у половины мужчин в России этого не получается сделать, да и у женщин не лучше. Я хочу, чтобы образование было нормальным, и люди могли нормально учиться. Я хотел бы, чтобы за одну и ту же работу в России бы получали такую же зарплату, как в средней европейской стране. Потому что сейчас, конечно, гораздо меньше. Любой — полицейский, программист, журналист, кто угодно — все получают гораздо меньше. Я бы хотел, чтобы много других вещей случилось в нашей стране, и поэтому нужно бороться не только с тем, что Россия несвободная, а просто в целом с тем, что она по всем направлениям несчастна. Россия постоянно, хоть у нас всё есть, но тем не менее, мы какая-то несчастная страна. Русскую литературу откройте, великую русскую литературу — одни описания несчастий и страданий. Мы очень несчастная страна, и не можем вырваться из круга этого несчастья. А, конечно, хочется. Поэтому лозунг я предлагаю изменить и говорить, что Россия должна быть не только свободной, но Россия должна быть счастливой. Россия будет счастливой. У меня всё.

«ВАШ ГОЛЫЙ КОРОЛЬ УКРАЛ ЗНАМЯ ПОБЕДЫ

И ПЫТАЕТСЯ СДЕЛАТЬ СЕБЕ ИЗ НЕГО СТРИНГИ»

Последнее слово Алексея Навального

в суде по апелляционной жалобе на приговор по делу о «клевете на ветерана»

29 апреля 2021 года

Я хочу сказать, дорогой мой суд, что король ваш голый, и уже не один маленький мальчик кричит об этом, потому что это совершенно очевидно. Двадцать лет бездарного совершенно правления привели к такому результату — у него висит на ушах эта корона, сползающая на уши. Есть тонна вранья по телевизору, есть огромное личное богатство.

Мы потратили триллионы долларов от нефти и газа, а наша страна продолжает отставать и деградировать с каждым годом, и неудивительно, что все известные экономисты российского происхождения объединяются и пишут письмо о том, что последние годы нужно называть потерянными десятилетиями. Так оно и есть на самом деле. Для осознания этого никакие экономисты даже не нужны.

Я сижу сейчас в колонии, в областном центре городе Владимире, в двухстах километрах от Москвы. Здесь нет ни одной нормальной ровной дороги, здесь зарплата 30 тысяч рублей. Это XXI век в нефтегазовой стране, которая претендует на мировое лидерство. Ваш голый проворовавшийся король хочет и дальше править до конца, ему наплевать совершенно на страну, он вцепился в неё и хочет держать эту власть бесконечно. Если он останется у власти и дальше, то наступит ещё одно десятилетие, и на смену потерянному десятилетию придет украденное десятилетие. Поскольку это всем понятно, и всё больше людей видят, что король голый, этот голый король должен осознавать, что сделать ничего он не может. Он не может сделать ничего, чтобы страна жила лучше. Он судорожно ищет кусочки святости, чтобы украсть их, присвоить их себе для своих личных целей. Так много лет происходит с победой нашего народа в Великой Отечественной войне. Он её пытается присвоить себе, объявить, что это он победил в этой войне, и торгует этой победой направо и налево. Этот процесс ровно об этом — как ваш голый король украл знамя Победы и пытается сделать себе из него стринги.

Это то, что вы видели в этом процессе. Но, по сути, вся ваша власть — это власть тех самых оккупантов и предателей. Потому что я считаю предателями всех вас, потому что вы во главе с вашим голым королем реализуете тот план, про который вы читали в учебниках истории о том, что Россия должна быть захвачена, а русские должны быть обращены в рабов, у которых должны быть забраны все их богатства, которые будут лишены образования, которые будут лишены здравоохранения, которые будут лишены любых перспектив. Ровно это вы и сделали, вы реализовали этот план. У нас каждый год двести тысяч человек уезжают за границу. У нас население сейчас сокращается миллионами, люди не видят никаких перспектив. Материалы этого дела отлично показывают суть этой власти, когда прокурор Москвы… Я лично делал расследования о его виллах в Испании и гостинице в Черногории. Я снимал номер в его гостинице в Черногории. И этот прокурор — госслужащий. Здесь ворующий миллионами и инвестирующий за границу, он пытается признать в закрытом процессе экстремистами и «иностранными агентами» меня и таких как я, патриотов страны, которые пытаются защитить страну от вас, предателей.

Я хочу сказать, что как бы вы ни прикрывались, как бы вы ни пытались украсть эту святость и стащить знамя Победы из музея и использовать для себя, у вас ничего не получится, ваша оккупационная власть…

(Навального прерывает судья Вера Акимова.)

Вы знаете, что всё, что я говорю, — правда. И я к вам очень-очень добр с учётом того, что я считаю вас всех предателями и оккупационной властью. Россию много раз пыталась захватить оккупационная власть и оккупационная администрация. Ваша власть довольно успешная, потому что в течение двадцати лет вам удавалось грабить наш народ, живущий в этой стране, лишать его будущего и вывозить принадлежащие ему богатства. Но это рано или поздно закончится.

«ТЕ, КТО ХОТЯТ БОРОТЬСЯ С ВОЙНОЙ,

ДОЛЖНЫ БОРОТЬСЯ ТОЛЬКО С ДЕСПОТИЗМОМ»

Из последнего слова Алексея Навального

на выездном заседании Лефортовского районного суда Москвы в исправительной колонии № 2 города Покров (по делу о «мошенничестве» и «оскорблении суда»)

15 марта 2022 года

(Во время выступлений Навального трансляция постоянно прерывалась.)

<…> С 2000 года [был] огромный поток нефтедолларов, но с 2013 года доходы населения падали и падали. Единственный рейтинг, который движется вверх, — количество миллиардеров. Все беднеют, и только эта тысяча путинских семей, которые вцепились во все эти деньги, которые присвоили себе все эти деньги, наше будущее и наше настоящее — они отвечают войной. Экономисты говорят про потерянное десятилетие. Это мы с вами потеряли? Шли по дороге и потеряли? Это украденное десятилетие! Чтобы заткнуть рты тем, кто об этом говорит. Заткнуть уши тем, кто слышит это, нужна сейчас война, которая…

(Трансляция прерывается.)

Что последствием этого всего будет развал, распад нашей страны. Звучит диковато. Но словосочетание русско-украинская война тоже звучит диковато. Я вот в этом зале говорил, когда начинался процесс, что все, кто считают, что будет война, — они сумасшедшие. Мантра про распад нашей страны становится всё более и более вероятной. Там просто группа безумных сумасшедших дедов. Им не жалко никого и ничего. И уж в последнюю очередь им не жалко нашу страну. Их родина — это швейцарские счета. И как бы они патриотизм ни заворачивали — это миф. И это грандиозная угроза для нас всех. Что делать, на самом деле, понятно. Долг каждого человека сейчас — бороться с войной. Сказано: миротворцы будут наречены сынами божьими. Гораздо лучше быть свободным человеком божьим, чем путинским холуем, которого черти будут жарить в аду. <…>

Но тем не менее возникает вопрос, что делать более конкретное, чем просто стоять с плакатом «Нет войне», хотя это очень хорошо и правильно. И лично мне ответ на этот вопрос даёт один великий наш соотечественник, которого я довольно часто видел. Я ему часто смотрел в глаза во время этого процесса при довольно, скажем так, интимных обстоятельствах.

Вы же знаете, что для того, чтобы сюда попасть, в этот зал, нужно пройти так называемую «точку обыска». Ты там раздеваешься, всё с себя снимаешь. Всё проверяют. И я её прохожу минимум четыре раза в день, а когда у меня часто назначаются перерывы — восемь раз в день. И поскольку все помещения заняты <…>, а там школа находится для зэков, это кабинет русского языка. И вот в кабинете русского языка это происходит каждый день, несколько раз в день. И каждый день там оперативник, <…> у него в руках мои трусы, и он вот проверяет металлодетектором. И я стою голый и смотрю на стену, а со стены на меня смотрит Лев Толстой — великий русский человек, который много говорил относительно войн, много сказал правильных вещей. Одну из них он записал в своём дневнике. Я это навсегда запомнил, потому что он сделал эту запись 4 июня[5]: «Война есть произведение деспотизма. Не будь деспотизма, не могло бы быть войны; могли бы быть драки, но не война. Деспотизм производит войну, и война поддерживает деспотизм. Те, которые хотят бороться с войной, должны бороться только с деспотизмом».

«Я ПРЕЗИРАЮ ВАШ СУД, Я ПРЕЗИРАЮ ВАШУ СИСТЕМУ

И ПРЕЗИРАЮ ВАШУ ВЛАСТЬ»

Из последнего слова Алексея Навального в суде по апелляции на приговор по делу «об оскорблении суда» и «мошенничестве»

24 мая 2022 года

<…> Мой приговор предполагает, что я оскорбил суд, и я не уважал суд. Знаете, вы сами отлично понимаете, что никто в России не уважает суд. Это в принципе такой орган, который не имеет ни малейшего уважения нигде. Его действительно боятся, потому что какие-то люди в черных мантиях абсолютно беззаконно, как происходит со мной и со многими другими людьми, постоянно могут, действительно, отправить тебя за решётку, поэтому их боятся. Но не уважает российский суд никто, и я его действительно не уважаю. Но вот эта статья об оскорблении суда — это не научный подход. Если была бы статья о презрении к суду и презрении к этой власти, вот она бы мне отлично подошла, потому что я презираю ваш суд, я презираю вашу систему и презираю вашу власть. И я, самое главное, — что на самом деле, как мне кажется, и является преступлением по сути в ваших глазах, — я эту систему не боюсь. Я не боюсь эту систему. Безусловно, мне не хочется сидеть в этой клетке, вместо того чтобы заниматься какими-то полезными вещами и смотреть, как растут мои дети. Но человеку жизнь даётся не для того, чтобы он боялся чокнутого бункерного деда и эту систему, которую он построил. Поэтому я вас не боюсь! И, опять же, всех остальных призываю не бояться. В конце концов, ну что с вами сделают? Ну в клетку посадят. Но ваша система держится именно на страхе, поэтому вас бояться нельзя, бояться вас — это преступление против своего собственного будущего, преступление против своих детей, преступление против своего народа. <…>

Я включаю телевизор — мне показывают, как кто-то там убивает русских, притесняет русских или ещё что-то делает с русскими. А именно вы, ваша система, ваш Путин и ваши чиновники являются врагами России сейчас, предателями русского народа и убийцами русского народа в буквальном смысле. За последние годы никто не убил больше русских людей, чем ваш Путин. <…> Вам не нравится, когда я говорю про войну, тогда я буду использовать эту войну, идущую сейчас — она важнее в сто раз, чем мой приговор, — как метафору для ваших судов и для ваших судебных процессов. Потому что эта война, как и ваши суды, полностью, на сто процентов построена на вранье, на каком-то супернаглом вранье. Ни одного слова правды, ни одного. Как в приговоре нет ни одного слова правды, так и война эта идёт. Я же телевизор целыми днями здесь смотрю, это, на самом деле, важная часть наказания — ты должен всё время смотреть телевизор. И несколько месяцев назад, три месяца подряд, в каждом репортаже, в каждом сюжете, в каждом репортаже, в каждом выпуске новостей говорили: какая ерунда, что мы введём войска на Украину! Да не может такого быть! Это же американцы врут. <…>

Месяцы вранья, просто месяцы. А потом щелчок, ввели войска — и просто забыли об этом, понимаете? Память золотой рыбки. И ваша власть пытается сделать так, чтобы всё наше население, весь наш народ были как золотые рыбки, в том числе в отношении судебных процессов, в том числе в отношении законов, которые вы меняете каждый день, в том числе чтобы забыли о том, что был закон, который запрещал мне участвовать в выборах, закон имени Навального. Это всё абсолютнейшая ложь. Все факты, которые приведены в приговоре, такая же ложная дрянь, как и все те факты, которые используют разжигатели войны, или наоборот. Я, когда слышу по телевизору про НАТО, мне уже просто хочется хохотать, потому что я не золотая рыбка, я помню, как в 2013 году в городе Ульяновске открывали базу НАТО и ульяновский губернатор рассказывал, как хорошо, что мы открываем здесь базу НАТО для работы в Афганистане, потому что это так классно, потому что это будут рабочие места, НАТО нам очень дружеский блок. А знаете, кто ещё очень сильно выступал за базу НАТО? Рогозин Дмитрий Олегович. Знаком вам такой человек? А сейчас эти люди пытаются нам доказать, что мы здесь должны устроить кровавую баню, для того чтобы противостоять НАТО. Одновременно с этим в НАТО вступают Финляндия и Швеция, и это уже какая-то ерунда. И я говорю об этом, потому что это, конечно, очень определяюще для всего, что происходит в России, в том числе для российской судебной системы. Потому что наглое враньё в каждом суде. Игнорирование того, что было сказано вчера, просто по щелчку, как будто и не говорили. Вы все переобуваетесь в воздухе на 180 градусов не просто часто, а постоянно. Наша власть, наши суды, наш Путин делают зигзагообразное движение в воздухе, потому что каждый раз ты должен переобуться, чтобы люди забыли о том, что ты врал ещё совсем недавно. <…>

И причины, почему ваш суд происходит или нет, вы отлично знаете. И они заключаются в том, что у власти сейчас в России сумасшедшие богатые люди, которые в том числе устроили войну, в том числе для того, чтобы проводить судебные процессы в тюрьмах, потому что на фоне войны на это уже никто не посмотрит. <…> Эти ваши процессы, в том числе в отношении меня, — они бессмысленны. Что вы ими хотите добиться? Вы хотите получить какой-то контроль? Вы получите, действительно, кратковременный контроль. Вы хотите остановить прогресс России, вы хотите бороться с наступающим поколением? Что вы хотите сделать? Краткосрочно вы можете запугать кого-то, безусловно, вы разорите сейчас какое-то количество людей, поломаете много судеб, но в целом то, что вы делаете, что делают ваши люди, — это бессмыслица, это просто исторический нонсенс, и, безусловно, вы все потерпите историческое поражение. Как вы потерпите историческое поражение вот в этой тупой войне, которую вы начали, которую начал ваш Путин, потому что у неё нет ни цели, ни смысла.

Вообще непонятно, зачем вы её ведёте. Для чего мы ведём эту войну? Чтобы заставить их сделать что? Мы взяли просто сорокамиллионный народ, объявили: «Они нацисты!» — и начали их бомбить. Что они должны сделать, чтобы от них отстали? Вот представьте себе ситуацию: живёт в городе Харькове человек, скажем даже, судья, судья в городе Харькове — миллионный город, огромный город. Он живёт себе в большом городе, прекрасно работает судьёй, собирается с утра отвести ребёнка в детский сад, а потом поехать кого-то судить. И в один прекрасный день, 24 февраля, например, его объявляют нацистом, ему в дом прилетает ракета, убивает его ребёнка, и он бегает, как ненормальный, и не понимает, что ему нужно сделать, чтобы от него отстали вы и ваша власть. И я, безусловно, в том числе готов сидеть здесь в тюрьме, чтобы доказать всему миру и самому себе, самое главное, что не все в России такие чокнутые, ненормальные, извращенцы и кровопийцы, которые просто непонятно за что, непонятно для чего убивают людей и сами гибнут. <…>

Для меня действительно важно сказать здесь и объяснить суду, что у нас поломано всё, включая систему правосудия, ровно для того, чтобы начинать потом такие войны. И эти войны, помимо того, что, естественно, мы убиваем невиновных людей непонятно за что, — мы уничтожаем тем самым русский народ. Как я уже сказал, во Владимирской области, где я сижу, — здесь всё руководство Росгвардии погибло, четыре подполковника, они мертвы. То есть понимаете, это одновременно скрывается и одновременно абсолютно все об этом знают. А почему их убили? Потому что один сумасшедший вцепился в эту Украину. Непонятно, что он хочет сделать, я не знаю, что он хочет с ней сделать. И этот сумасшедший вор нанял больного человека, который командует Росгвардией, и это, между прочим, не мои слова. Это слова бывшего начальника службы безопасности президента Коржакова, который, характеризуя генерала армии Золотова, сказал: «Я не могу назвать его дебилом, потому что он имбецил». И когда один вор нанимает имбецила для того, чтобы вести войну… Да, они убьют много кого на этой войне, но их самих там всех убьют.

Судья Мария Довженко: Алексей Анатольевич, вы осуждены по четырём составам преступления, предусмотренного частью 4 статьи 159 УК РФ и статьей 297.

Навальный: Статья 159 УК РФ [ «мошенничество»] будет неоднократно применена в отношении тех лиц, о которых я говорю. Вместе со всякими другими статьями. Потому что эти люди, вот ровно для того, чтобы красть, мошенничать, грабить и убивать, — они и держат в тюрьмах таких, как я, ровно поэтому всё это и происходит, Ваша честь. Вот смотрите, к вопросу о статье 159-й. Вам, наверное, будет интересно. Раз уж вы требуете от меня про 159-ю статью. Я о ней постоянно думал знаете когда? Девятого мая. Девятого мая зэки, как положено, сидели в комнате, очень торжественно… Нам показывают парад. И на параде едет танк «Армата». И нам снова говорят, что танк «Армата» самый лучший, русские войска там… Я думаю: сейчас двадцать второй год, я смотрю танк «Армата». Я в двадцать первом году смотрел танк «Армата», и в двадцатом, и в девятнадцатом, и в восемнадцатом, и в семнадцатом, и в шестнадцатом. Мне кажется, с пятнадцатого года нам показывают танк «Армата». А на войне почему-то я вижу в основном танки Т-72 и немножко более современных, а «Арматы» никакой и близко нет. Так вот статья 159-я: может быть, потому что наш верховный главнокомандующий — вор и сумасшедший, наш министр обороны — вор и пиарщик. <…>

Важная вещь заключается в том, что приговор Лефортовского суда выносится именем Российской Федерации и выносится именно таким образом, что власть в Российской Федерации захвачена теми людьми, которые на протяжении многих лет врут нам, в частности, про виды вооружений, устраивают войны, убивают других людей и своих людей, устроили кровавую баню из русских и украинцев. И последствиями этого всего вот эти процессы, как в отношении меня, будут в огромном количестве, и я хочу, чтобы они прекратились. И если я могу хотя бы своим словом сделать хоть что-то, чтобы хоть кого-то убедить, сделать хоть что-то, чтобы прекратить это всё, я буду это говорить. <…>

Я смотрю на вас, и в вашем лице я вижу ту самую «именем Российской Федерации»… Путин, Чемезов, Шойгу, все эти Голиковы, Христенки, все, про кого мы проводили расследования, — все они в вашем лице передо мной. И я хочу сказать одну вещь: как же без вас было бы хорошо! Как же без вас было бы классно жить в нашей стране, потому что впервые за сотни лет у нас ни врагов, ни войны, всё нормально, денег море, нефти куча, газ дорогой, вообще Россия — прекрасная, богатая страна без вас. Поэтому я хотел бы, чтобы вас всех не было и чтобы идеология России… Идеология — громкое слово, просто чтобы правила нашей жизни были «живи и дай жить другим». Чтобы все оставили всех в покое, чтобы мы отцепились от Украины, от всех остальных, чтобы вы, судьи, отцепились от обычных граждан, чтобы Росгвардия занималась делами, чтобы ФСИНовцы действительно преступников охраняли, а не политзэков, чтобы полиция занималась расследованиями преступлений, а не ловила людей за лайки, чтобы вас не было и чтобы все друг от друга отстали, и тогда мы будем жить наконец-то хорошо.

Но пока вы есть. И, конечно, самая уместная цитата из самой знаменитой книжки относительно вас, которая сейчас постоянно используется, которая много раз использовалась в таких же ситуациях за многие годы до этого: «Нынче ваше время и власть тьмы». Любопытная особенность, что прямо сейчас я вижу в вас, в вашей власти, что вас это, в общем-то, даже не задевает. Когда вы слышите эту фразу, вы понимаете про себя, что вы власть тьмы и сейчас ваше время, но вы не то что не переживаете — наоборот, это вас воодушевляет, вы такие: «Да! Мы власть тьмы, мы самые крутые, это наше время». И вот в этом ваша суть, что вы все злодеи, понимаете это и упиваетесь этим. Но я хочу сказать, что, конечно же, ваше время будет не всегда и ваше время пройдёт. И когда вы все будете гореть в аду, дрова в ваш костер будут подкидывать ваши деды, которые не хотели, чтобы вы использовали их портреты для того, чтобы устраивать новые войны в XXI веке. У меня всё, спасибо.

«У ВАС ЕДИНСТВЕННАЯ, БОГОМ ДАННАЯ ЖИЗНЬ,

И НА ЧТО ВЫ РЕШИЛИ ЕЁ ПОТРАТИТЬ?»

Последнее слово Алексея Навального

в суде по «экстремистскому» делу

20 июля 2023 года

Каждому в России известно, что совершенно беззащитен тот, кто ищет справедливости в суде. Дело такого человека безнадежно. Ведь если уж дело дошло до суда, то силы за этим человеком нет. Потому что в стране, управляемой преступником, спорные вопросы решаются торгом, властью, подкупом, обманом, предательством и другими механизмами из реальной жизни, а не каким-то там законом.

Что и было блестяще на днях продемонстрировано, когда те, кого объявили изменниками Родины и предателями, с утра убили на глазах у всей изумленной России несколько офицеров российской армии, а к обеду договорились о чем-то с кем-то и разошлись по домам разделить между собой чемоданы с деньгами. Причем чемоданы не металлические, а самые настоящие. Их даже показали по российскому телевидению.

Тем самым закону и справедливости в России в очередной раз указали на их место. И оно совсем не престижное. В суде их точно не найдёшь.

В общем-то, суд давно превратился просто в площадку, где гражданин только и может, что произнести речь без (и эта фраза повторяется в моем обвинении сотни раз) «согласования с органами государственной власти». Правда, для особо хитрых, злоупотребляющих возможностями судебных прений и последнего слова, придумали сначала закрытый суд, а потом и закрытый суд на территории тюрьмы.

Тем не менее, нужно использовать любую возможность высказаться, и выступая сейчас перед аудиторией в восемнадцать человек, семь из которых надели на головы черные маски, закрывающие их лица, я хочу не просто объяснить, почему я продолжаю бороться с тем бессовестным злом, которое называет себя «государственная власть РФ», но и призвать вас делать это вместе со мной.

Почему бы и нет? Может, вы и надели эти маски, потому что опасаетесь чего-то человеческого, того, что у вас есть и что может отразиться на вашем не прикрытом балаклавой лице? Например, тюремный надзиратель, который стоит сейчас за мной, по должности должен знать, какие мне предстоят суды. И вот я ему объясняю про ещё одно уголовное дело и предстоящий процесс, про срок новый, который мне грозит. Каждый раз он кивает головой, закрывает глаза и говорит: «Не понимаю я вас и никогда не пойму». Должен же я попробовать ему объяснить.

Вопрос «как поступать» — главный вопрос человечества. Ведь все вокруг так сложно и так непонятно. Люди сбились с ног в поисках формулы правильного поступка. В поисках того, на что можно опереться, принимая решение.

Мне очень нравится формулировка нашего соотечественника, доктора филологических наук, профессора Лотмана. Выступая перед студентами, он однажды сказал: «Человек всегда находится в непредвиденной ситуации. И тут у него есть две ноги: совесть и интеллект».

Это очень мудрая мысль, как мне кажется. И опираться человек должен на обе эти ноги.

Опираться только на совесть — интуитивно правильно. Но абстрактная мораль, не учитывающая человеческую натуру и реальный мир, выродится или в глупость, или в злодеяние, как было уже не раз.

А вот опора на интеллект без совести — именно она сейчас в основе российского государства. Изначально эта идея казалась элитам логичной. Используя нефть, газ и другие ресурсы, мы построим бессовестное, но хитрое, современное, рациональное, безжалостное государство. Мы станем богаче, чем цари прежних лет. И нефти у нас так много, что и населению что-то достанется. Используя мир противоречий и уязвимость демократии, мы станем лидерами, и нас будут уважать. А если нет, то тогда бояться.

Но происходит то же, что и везде. Интеллект, не ограниченный совестью, шепчет: отними, укради. Если ты сильнее, то твои интересы всегда важнее, чем права других.

Не желая опираться на ногу совести, моя Россия сделала несколько больших прыжков, расталкивая всех вокруг, но потом поскользнулась и с грохотом, разрушая все вокруг, рухнула.

И барахтается сейчас в луже то ли грязи, то ли крови, с переломанными костями, с нищим, ограбленным населением, а вокруг лежат десятки тысяч погибших в самой глупой и бессмысленной войне XXI века.

Но рано или поздно, конечно, снова поднимется. И от нас зависит, на что она будет опираться в будущем.

Я поступаю, как мне кажется, последовательно. Без всякой драмы.

Я люблю Россию. Мой интеллект говорит мне, что жить в свободной и процветающей стране лучше, чем в коррупционной и нищей. А когда я стою здесь и смотрю на этот суд, моя совесть говорит, что справедливости в таком суде не будет ни для меня, ни для кого-то другого. Страна, где нет справедливого суда, никогда не станет процветающей. Значит — теперь снова говорит интеллект — будет разумно и правильно с моей стороны бороться за независимый суд, честные выборы, быть против коррупции, так как тогда я достигну своей цели и смогу жить в моей свободной, процветающей России.

Вам, может, сейчас кажется, что я сумасшедший, а вы все нормальные, ведь нельзя плыть против течения.

А мне кажется, это вы сошли с ума. У вас единственная, Богом данная жизнь, и на что вы решили ее потратить? На то, чтобы надеть себе на плечи мантии, а на голову эти чёрные маски и защищать тех, кто вас ещё и грабит? Чтобы помочь тому, у кого десять дворцов, построить одиннадцатый?

Для того, чтобы в мир пришёл новый человек, двое людей должны заранее согласиться с тем, что пойдут на какие-то жертвы. Нового человека придется рожать в муках, а потом проводить с ним бессонные ночи, а потом заводить с ним собаку. Потом гулять с этой собакой.

И точно так же для того, чтобы родилась новая, свободная, богатая страна, у нее должны быть родители. Те, кто её хочет. Кто её ждет и кто готов идти на какие-то жертвы ради её рождения. Понимая, что она того стоит. Вовсе не обязательно всем идти в тюрьму. Это скорее лотерея, и я вытянул такой билет. Но принести какую-то жертву, какое-то усилие должен каждый.

Я обвиняюсь в том, что разжигаю ненависть к представителям власти и спецслужб, судьям и членам партии «Единая Россия». Но нет, я не разжигаю ненависть. Я просто помню, что у человека две ноги: совесть и интеллект. И когда вам надоест поскальзываться с этой властью, расшибая себе лоб и будущее, когда вы, наконец, поймете, что отказ от совести в итоге приведет к исчезновению интеллекта, тогда, может быть, вы встанете на те две ноги, на которых должен стоять человек, и мы вместе сможем приблизить Прекрасную Россию Будущего.

«БОЛОТНОЕ ДЕЛО»

Уголовное дело о «массовых беспорядках» в Москве 6 мая 2012 года, накануне инаугурации Владимира Путина, во время согласованного с властями «Марша миллионов».

Эта акция стала пиком масштабных протестов, охвативших Россию после прошедших с многочисленными нарушениями парламентских (декабрь 2011) и президентских (март 2012) выборов.

Организаторы «Марша миллионов» согласовали условия его проведения. Но, вопреки договоренностям, московские власти изменили одобренный маршрут и выставили кордоны на пути демонстрантов. Это спровоцировало давку, которая вылилась в столкновения с полицией и массовые задержания (более шестисот человек). Силовики действовали очень жёстко, избивая протестующих дубинками, щитами и ногами, многие получили травмы. Такие действия затем станут нормой и получат широкое применение при подавлении протестных выступлений по всей стране.

Ни один из полицейских, задействованных в подавлении «Марша миллионов», не понесёт наказания за превышение полномочий. Напротив, 85 сотрудников силовых структур будут признаны пострадавшими по уголовному делу «о массовых беспорядках и насилии по отношению к представителям власти».

Обвиняемыми по «Болотному делу» станут свыше тридцати человек, ни один не будет оправдан судом, назначенные сроки лишения свободы — от 2,5 до 4,5 лет (двум женщинам — условно, двоих человек приговорят к принудительному лечению в психиатрической больнице, восемь попадут под объявленную в конце 2013 года амнистию). Многие фигуранты этого дела вынуждены были бежать из России; один из них — Александр Долматов — покончил с собой в Нидерландах после отказа предоставить ему политическое убежище.

Над «Болотным делом» трудились свыше двухсот следователей из разных регионов, был опрошено более тысячи свидетелей. Задержания и аресты по этому делу продолжались с мая 2012 по апрель 2016.

В 2013 году члены Совета по правам человека при президенте России, изучив видеозаписи событий 6 мая, пришли к выводу: массовых беспорядков (ни поджогов, ни погромов, ни уничтожения имущества или применения оружия) на Болотной площади не было, а стычки с демонстрантами были спровоцированы полицией.

К схожему заключению придет и Европейский суд по правам человека. С 2015 года ЕСПЧ вынесет более пятнадцати решений с признанием нарушений при рассмотрении уголовных дел против фигурантов «Болотного дела», постановив выплатить им компенсации. Страсбургский суд признает власти России виновными в нарушении ст. 11 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (свобода собраний и объединений).

Правозащитный центр «Мемориал» признал фигурантов «Болотного дела» политзаключёнными.

Растянувшийся на несколько лет процесс по «Болотному делу» сопровождали акции поддержки с неизменным задержанием их участников. Только в Москве, по данным правозащитного проекта ОВД-Инфо, прошло 65 таких акций, а задержаны были не менее 1450 человек.

Александра Духанина (Наумова), 1993 г. р., была студенткой Высшей школы перевода МГУ, активистка движения «Еда вместо бомб», участница акций в защиту подмосковных лесов.

Приговор: 3 года и 3 месяца лишения свободы условно. «НАМ МСТЯТ ЗА ТО, ЧТО МЫ НЕ ПРОГНУЛИСЬ» Последнее слово Александры Духаниной 5 февраля 2014 года

Сначала я думала, что всё это дело — какая-то дикая ошибка и нелепость. Но теперь, послушав речи прокуроров и узнав те сроки, которые они нам всем просят, я поняла, что нам всем мстят. Мстят за то, что мы там были и видели, как всё было на самом деле — кто устроил давку, как избивали людей, видели неоправданную жестокость. Мстят за то, что мы не прогнулись перед ними и не покаялись в несуществующей вине. Ни на следствии, ни здесь, в суде. Ещё мстят за то, что я не стала помогать им в их вранье и отказалась отвечать на их вопросы. Наверное, это очень тяжкая вина, и она тянет на шесть лет колонии[6].

Других-то достойных такого наказания не осталось, одни мы остались: настоящих преступников они боятся, чужих, кто им мешал, посадили, а своих не трогают. Ваша честь, вам решать, как за счёт наших судеб помочь им стать ещё более счастливыми, получить новые должности, звёздочки и награды. Но всё же — за что шесть лет? Какие такие не менее восьми прицельных бросков я совершила? Откуда они взялись? В кого именно целилась и попала? В восемь разных полицейских? Или восемь раз в тех двоих, которых мне приписали? Тогда сколько раз и в кого из них? Где ответы на все эти вопросы? Они же должны сначала всё подробно описать и доказать, а потом уже сажать в тюрьму. Всё-таки шесть лет жизни — это не развлечение же. А то получается даже не ложь, а лживая демагогия без фактов и игра человеческими жизнями. А если бы у них было не 8 видео, а 88, тогда они бы сказали, что и бросков было 88? Есть два потерпевших от меня и моего так называемого насилия омоновца, вы их видели. По размерам они примерно как две-три меня, да ещё и в броне. Один из них вообще ничего не почувствовал, второй вреда от меня не получил и не имеет претензий. Это что, и есть мои массовые беспорядки и насилие, за которые мне сидеть шесть лет? Да, ещё про квас забыла — бутылка одна, наверное, лет на пять тянет, а восемь прицельных бросков — на оставшийся год. Ну, пусть тогда так и скажут, я хоть буду знать цену кваса. А ещё пусть скажут: где начинаются и кончаются мои массовые беспорядки и где начинается насилие в отношении представителей власти? И чем одно отличается от другого? Я так ничего и не поняла: какие поджоги? Погромы? Уничтожение имущества? И где там я? Что я громила? Что поджигала? Что уничтожала? С кем в сговор я вступала? Чем это всё доказано? Короче, четыре года по 212-й статье — это просто за то, что я там была? Присутствие на изначально мирном митинге — это и есть мои массовые беспорядки, в которых я участвовала? Другого-то нет ничего! Посмотрите на всех нас. Мы не убийцы, не воры и даже не мошенники. Сажать нас всех на некий срок в тюрьму — это не то что несправедливо, это будет подло. Мне многие предлагали покаяться, извиниться, сказать то, чего хотели следователи, но я не считаю нужным каяться и уж тем более извиняться перед этими людьми. У нас в стране так принято, что эти люди абсолютно неприкасаемые, в то время как известно много случаев с их стороны крышевания наркобизнеса, проституции, изнасилований. Как раз такое на днях и произошло в Липецкой области с 15-летней девушкой. Фабула обвинений, которые нам всем вменяются, не просто смешна — она абсурдна и основывается лишь на показаниях омоновцев. И что получается — если у человека погоны есть, он априори честен и свят? Ваша честь, вы за восемь месяцев процесса получили от стороны защиты такие доказательства в пользу невиновности всех нас, что, если вы всех сошлёте в лагерь, вы искалечите жизни и судьбы ни за что! Неужели власть настолько сильно стремится показушно нас наказать, что готова пойти на такое? Отпускать с условным сроком чинушу, насильника или полицейского за алко-ДТП — это нормально, ведь они неприкасаемые, свои. А мы посидим — в конце концов, кто мы такие, даже не богачи. Но я почему-то уверена, что я даже в тюрьме буду свободнее, чем многие из них, потому что моя совесть будет чиста, а те, кто останутся на свободе, продолжая свою так называемую охрану порядка и свободы, будут жить в вечной клетке со своими пособниками. Я умею признавать свои ошибки, и если бы мне правдой и фактами рассказали и доказали, что я сделала что-то противоправное и незаконное, я бы это признала. Но никто так ничего и не объяснил, одно сплошное враньё и грубая сила. Силой можно душить, тащить, сажать, и всё это со мной уже делали. Но силой и враньем нельзя ничего доказать. Вот и никакую мою вину не доказали. И я уверена в своей правоте и невиновности. А закончить я хотела бы цитатой из сказки Джанни Родари «Чиполлино»:

— Бедный ты мой отец! Тебя засадили в каталажку, как преступника, вместе с ворами и бандитами.

— Что ты, что ты, сынок, — ласково перебил его отец. — Да ведь в тюрьме полным-полно честных людей!

— А за что же они сидят? Что плохого они сделали?

— Ровно ничего, сынок. Вот за это-то их и засадили. Принцу Лимону порядочные люди не по нутру.

— Значит, попасть в тюрьму — это большая честь? — спросил он.

— Выходит, что так. Тюрьмы построены для тех, кто ворует и убивает, но у принца Лимона всё наоборот, воры и убийцы у него во дворце, а в тюрьме сидят честные люди.

Алексей Полихович, 1990 г. р., учился в Российском государственном социальном университете, работал курьером; анархист и антифашист.

Приговор: 3,5 года лишения свободы.

«НАС СДЕЛАЛИ ПЕРСОНАЖАМИ СПЕКТАКЛЯ

НАКАЗАНИЯ ОБЩЕСТВА»

Последнее слово Алексея Полиховича

5 февраля 2014 года

«Политическая речь и письмо в большой своей части — оправдание того, чему нет оправдания… Поэтому политический язык должен состоять по большей части из эвфемизмов, тавтологий и всяческих расплывчатостей и туманностей». Джордж Оруэлл, эссе «Политика и английский язык», 1946 год.

Сегодня я постараюсь быть особенно лаконичным. Я не стану нагружать и тем более расщеплять ваше сознание так, как некоторые умышленно нагружают уголовное дело и расщепляют состав преступления в угоду политическому заказу. Я постараюсь быть кратким и чётким и противопоставлю краткость и чёткость многословности и бессмысленности обвинительной машины.

Кредо англоязычных политиков, выведенное Оруэллом, сегодня в России является девизом Следственного комитета. Только у следователя не политический язык, а доказательства по нашему делу. Работники СК оказались мастерами по сокрытию правды в ловком жонглировании цитатами из УПК, клише из УК и реальными событиями, к нам никакого отношения не имеющими.

Обилие носителей информации, видеоматериалов, обилие мусора со дна Обводного канала создаёт обманчивое впечатление объективности и полноты. Фактически это попытка перевести количество (60 томов уголовного дела) в качество (массовые беспорядки 6 мая на Болотной площади). Многое остается неразъяснённым, упущенным из поля зрения, как раз полноты картины событий и нет. Есть желание видеть только то, что удобно видеть. Именно по этой причине СК и прокуратура дружно не замечают один характерный момент, который мы все прекрасно видели. О нём говорил Дмитрий Борко[7]. Фаер прилетает от митингующих в сторону полиции, падает вблизи, его хватает омоновец и закидывает обратно в толпу. Это ярчайший образ и демонстрация поведения правоохранителей 6 мая.

В корне неправильно представлять их действия как строгое следование законности и своим инструкциям. В столкновении инструкции, бумажки с настоящей жизнью всегда выигрывает жизнь, какая бы точная инструкция ни была. На Болотной омоновцы считали неуместным и несвоевременным предъявлять удостоверения, объяснять характер нарушения при задержании. А в остальном? Действовали ли все без исключения полицейские правомерно? Вопрос риторический. Мы наблюдали неправомерные избиения мирных демонстрантов очень чётко. Без разницы, насколько избирательно ваше восприятие и сколько звёзд у вас на погонах, — нельзя избиение ногами и дубинками лежащего на асфальте человека назвать задержанием.

Говорить, что подобные действия полиции не имеют отношения к предмету доказывания, — значит, врать и снова расщеплять событие. Это лукавство преследует две цели. Во-первых, создаётся иллюзия правомерности действий полиции априори — благодаря тому, что критической оценки этих действий не даётся. Во-вторых, поведение демонстрантов насильно лишается естественного контекста («бутылочное горлышко», давка, немотивированное насилие полицейских, неясность происходящего) и помещается в искусственный контекст (преступный умысел, беспорядки, погромы и поджоги). Наши деяния трактуются на этом фоне, сконструированном СК. Брошенный лимон, удержание барьеров, мифические антиправительственные лозунги квалифицируются как участие в массовых беспорядках, хотя в тексте 212 статьи УК РФ подобного нет.

К определению наличия или отсутствия преступления у нас подходят творчески. Закидывание ярославского ОМОНа пластиковыми креслами на стадионе называют вандализмом, а действия, совершенные при разгроме овощебазы в Бирюлеве, более агрессивные, чем мои, хулиганством. При этом не происходит привязки к совокупности происходившего вокруг. Опрокидывание урны на фоне разбитых витрин и перевёрнутых машин в Бирюлёве не становится пазлом для массовых беспорядков. Почему же в нашем случае эфемерная угроза общественному порядку материализуется в тысячах страниц уголовного дела? Потому что нас преследуют не с целью оценить наши поступки справедливо. На самом деле очень многие могли оказаться на нашем месте, что бы они ни делали 6 мая на Болотной. Мы взяты в заложники властью у общества. Нас судят за болезненное ощущение чиновников от гражданской активности 2011–2012 годов, за фантомы полицейских начальников. Нас сделали персонажами спектакля наказания общества.

По обвинению в участии в массовых беспорядках и применении насилия к представителю власти считаю себя невиновным.

Алексей Гаскаров, 1985 г. р., окончил Финансовую академию при правительстве РФ по специальности «Математические методы в экономике», на момент задержания — ведущий консультант в консалтинговой компании. Левый активист и антифашист.

Приговор: 3,5 года лишения свободы.

«ЕСЛИ В ЭТОЙ СТРАНЕ ПУТЬ К СВОБОДЕ

ЛЕЖИТ ЧЕРЕЗ ТЮРЬМЫ, МЫ ГОТОВЫ ЕГО ПРОЙТИ»

Последнее слово Алексея Гаскарова

4 августа 2014 года

Я буду говорить о тех обстоятельствах, которые, возможно, напрямую не имеют отношения к предмету доказывания, но которые, я считаю, абсолютно необходимо учитывать при принятии конкретного решения. Как мне кажется, как таковые какие-то наши индивидуальные стороны, мотивы не так важны, потому что по тем же обстоятельствам, по которым мы здесь сидим, здесь мог бы сидеть любой человек, который находился на Болотной площади 6 мая. И, собственно, общественный резонанс наше дело получило не потому, что кого-то интересует, кто каким образом потянул полицейского за ногу или за бронежилет. Всё-таки так называемое «Болотное дело» стало символичным в том плане, что через него общественность понимает, каким образом власть взаимодействует с теми, кто имеет отличную от генеральной линии точку зрения.

Тема, которая не особенно затрагивалась в нашем судебном разбирательстве, но в данном случае важна: почему вообще такое большое количество людей 6 мая всё-таки, несмотря ни на что, приняли решение участвовать в каких-то событиях, а не просто постоять лишних 2–3 часа в очередях, а потом разойтись по домам. А в конечном итоге они ещё и не позволили себя в очередной раз безнаказанно избить. Здесь я хотел бы сказать следующее: демонстрация 6 мая была уже седьмым по счету массовым мероприятием оппозиции. Если раньше, до декабря 2011 года, на какие-то протестные митинги, которым я был свидетелем, выходило несколько тысяч человек, то, конечно, после того как сами знаете кто сказал, что идея сменяемости власти не самая лучшая для России, этот актив существенно расширился. И эти люди пошли наблюдателями на выборы, для того чтобы понять и зафиксировать, каким образом образуется легитимность тех политических процессов, которые происходят в нашей стране.

И 4 декабря всё встало на свои места, несмотря на то что сам институт выборов во многом был уничтожен в России гораздо раньше, но та масса людей, которая пришла в качестве наблюдателей на выборы, увидела, каким образом формируется легитимность действующей власти. Конечно, я сам был наблюдателем на этих выборах, и то, что мы увидели, было вполне однозначно. За счёт социальных сетей удалось показать, что действительно ситуация была странной: пытаешься найти хоть одного человека в своём окружении, который бы сказал: «Я голосовал за „Единую Россию“, и поэтому эта партия набирает такие очки». Но на самом деле таких людей не было. Никакой массовой поддержки властей не было. Даже в дальнейшем, когда Болотной площади пытались противопоставить Поклонную, трансляцию хотели вести по принципу «вот мероприятие против властей — вот мероприятие за власть», но на втором даже показывать было нечего. Добровольно на какое-либо мероприятие в поддержку действующей власти даже тысячу человек не могли собрать. Поэтому сама по себе эта тема, я считаю, была крайне важна, но, к сожалению, как мне кажется, не была в достаточной мере раскрыта властями, потому что честные выборы — это единственный легальный способ изменить политическую систему. И изменив систему, можно решить в дальнейшем и социальные, и экономические проблемы. Но несмотря на то, что огромное количество людей вышло на улицы, чего вообще не было раньше, со стороны власти не было практически никакой реакции. Протест был мирным, был многочисленным, было очевидно, что требования, которые выдвигаются, реальны, те проблемы, о которых говорится, имеют место быть. Но вместо этого люди видели только нежелание вести какой-либо диалог, а в какой-то момент и вообще откровенное издевательство.

Сейчас многим не нравится, как какие-то отмороженные персонажи на Украине называют людей с юго-востока. У нас же здесь было то же самое. Людей, которые выходили на Болотную площадь, президент страны называл бандерлогами, приводил ещё множество разных сравнений. Говорилось о том, что вас всего лишь один процент: ну вышло 100 тысяч человек из 10 миллионов населения Москвы, и это вообще ничего не значит. А впоследствии, когда они всё-таки допустили честные выборы, как это было на выборах мэра Москвы, то все увидели, что это не один процент, а 40 процентов — значительная часть общества.

Я считаю, что в целом надо радоваться, что события, которые произошли на Болотной площади, произошли именно таким образом, потому что во всех развитых демократических странах акции протеста, возможность выразить иную, отличную от власти, точку зрения, формирует политическую конкуренцию, которая позволяет стране найти оптимальный путь развития. И, если обратить внимание, какие-то проблемы в экономике у нас начались как раз с третьего квартала 2012 года, потому что невозможно построить стабильную экономическую и социальную систему, когда ты полностью демотивируешь и исключаешь из неё такую существенную часть общества. А то, что эта часть общества существенная, было очевидно. Первый сигнал, который мы фактически видели и который следует из нашего дела: есть ли вообще в России право на протест, которое есть во всех развитых странах? Сейчас, как мы видим, Россия этого права лишена. Другой момент, на который невозможно не обратить внимания, ещё один сигнал — сохранились ли в России право и законность. Человек должен быть защищён от действий властей не только механизмом их разделения, системой сдержек и противовесов, но и возможностью напрямую апеллировать к закону в той форме, в которой он сформулирован. Мне кажется, что в нашем деле это как раз ярко проявляется, потому что есть 212 статья[8], есть 8 статья Уголовного кодекса[9]. Она, может быть, неудачно сформулирована, но она сформулирована так, как есть. И неправильно даже такие очевидные вопросы выносить на стадию судебного разбирательства, потому что сам по себе закон сформулирован достаточно однозначно. Мы тоже читали официальные комментарии к Уголовному кодексу и нигде мы не нашли, что само событие преступления массовых беспорядков может квалифицироваться на альтернативной основе из тех признаков, которые там указаны. Тем не менее, это последовательно игнорируется, даже в тех приговорах, которые приложили к материалам дела, эта тема всячески откладывается. Как я и говорил, само по себе право и законность — одни из важнейших институтов, которые позволяют осуществить права человека в демократическом государстве. И, конечно, мы не можем не обратить внимания на некую избирательность в применении закона. Я понимаю, что у нас право не прецедентное, но нельзя не заметить, что если ты, например, националист, перекрываешь дороги, поджигаешь магазины, устраиваешь погромы, но при этом не высказываешься против действий власти, то ты хулиган, а если ты оказался на митинге, где кричат лозунг «Путин — вор!», то ты попадаешь под жёсткую уголовную ответственность.

И последний момент, который следует из нашего дела и на который нельзя не обратить внимания. Как мне кажется, посылается такой сигнал: если ты лоялен к власти, то в отношении тебя включается режим максимального благоприятствования, а если ты не лоялен, то ты сидишь в тюрьме. Это то, что касается оценки действий демонстрантов и действий полиции. Очевидно, что не все полицейские вели себя так, как должны были себя вести. Я понимаю, что, может быть, конкретно эта тема не являлась предметом нашего разбирательства, но ни одного уголовного дела в отношении полицейских заведено не было. Фактически, через наше дело из полицейских хотели сделать какую-то касту неприкасаемых. Когда где-то шла общественная дискуссия о последствиях «Болотного дела», всегда высказывалась одна и та же фраза: «Полицейских бить нельзя». Но даже в нашей ситуации из тридцати человек, которые были привлечены по «Болотному делу», только трое реально наносили какие-то удары полицейским. При этом вся сложность этой ситуации примитивизировалась до одной этой фразы: «Полицейских бить нельзя!» Как мне кажется, подобная постановка вопроса полностью уничтожает какую-либо критику в отношении власти. Не можем же мы забывать о том, что многие страшные вещи, которые происходили в нашей стране, например, в годы Большого террора, все эти преступления совершали люди в форме, и всё, что они делали, фактически было законным. А сейчас нам говорят о том, что не должно быть никакого критического переосмысления данной ситуации, необходимо просто тупо подчиняться тезису, который многократно повторялся на обсуждении нашего дела.

Основное, что хотелось бы сказать: очень бы хотелось, Ваша честь, чтобы после нашего процесса не получилось так, чтобы говорить о праве как о выражении принципа справедливости стало бы действительно признаком плохого тона. Мне хотелось бы, чтобы правоприменение на примере нашего процесса не преследовало никаких прочих целей, в том числе политических, которые были навязаны, были обозначены — и в материалах дела всё это есть, — а судили бы нас только за то, что мы реально совершили. Но если в этой стране путь к свободе лежит через тюрьмы, то, конечно, мы готовы его пройти. На этом всё.

ДЕЛО ИЛЬДАРА ДАДИНА

Ильдар Дадин, 1982 г. р., учился в Московском институте стали и сплавов (не окончил), служил срочную во флоте, работал в охране (2003–2010), оппозиционный активист, стал первым в России осуждённым по статье 212.1 (неоднократное участие в несанкционированных акциях). Эта статья, получившая народное название «дадинская», была введена в Уголовный кодекс РФ летом 2014 года на фоне стихийных протестов, вызванных приговорами по «Болотному делу», и под впечатлением от украинского Евромайдана.

В январе 2015 Дадин был задержан в Москве на Манежной площади во время акции в поддержку братьев Навальных, осуждённых тогда по «делу „Ив Роше“». После 15 суток административного ареста Дадину предъявили обвинение по уголовной статье 212.1.

Приговор: 3 года лишения свободы.

После вынесения приговора глава президентского Совета по правам человека Михаил Федотов заявил о необходимости изъятия статьи 212.1 из Уголовного кодекса РФ. Депутаты Европарламента приняли резолюцию, призывающую немедленно освободить Дадина.

Amnesty International признала Ильдара Дадина узником совести, Правозащитный центр «Мемориал» — политзаключённым. Стал лауреатом премии Бориса Немцова 2017 года «За смелость в отстаивании демократических ценностей».

Отбывая срок в карельской исправительной колонии № 7, осенью 2016 года заявил о практикующихся там жестоких пытках. И рассказал, как пытали его самого — сковывали руки за спиной и подвешивали за наручники. По словам Дадина, в истязаниях лично участвовал начальник колонии. После этого о пытках сообщили и другие заключённые.

Широкая огласка в СМИ вынудила правоохранителей начать проверки. Дадина перевели в другую колонию, а начальник ИК-7 и его заместитель стали обвиняемыми и получили 2,5 и 3 года лишения свободы (но вышли раньше срока по УДО).

10 февраля 2017 года Конституционный суд России признал, что приговор Дадину был вынесен с нарушениями и должен быть пересмотрен Верховным судом. Тогда же Конституционный суд постановил скорректировать уголовную статью, по которой осудили Дадина.

С ходатайством об отмене приговора выступила не только его защита, но и Генеральная прокуратура, указавшая, что в действиях Дадина не было состава преступления.

22 февраля Верховный суд отменил приговор Ильдару Дадину, постановил освободить и признал его право на реабилитацию.

Дадину удалось отсудить 2,2 миллиона рублей за незаконное уголовное преследование.

«Я ГОТОВ СЕСТЬ ЗА СВОИ УБЕЖДЕНИЯ.

БОРОЛСЯ И БУДУ БОРОТЬСЯ ЗА СВОИ ПРАВА»

Последнее слово Ильдара Дадина

7 декабря 2015 года

Я всегда участвую в мирных собраниях как принципиальный противник насилия.

Я родился свободным человеком, и никакие бандиты, вводящие антиконституционные законы, не могут применять их ко мне. Этих бандитов-чиновников я буду привлекать к ответственности. Государство для граждан, а не наоборот.

Полицейские являлись лжесвидетелями и на следствии, и в суде. Они заинтересованы меня оговорить, потому что иначе они сами попадают под статью, так как препятствовали демонстрации. Когда у нас будет не путинская мафия, а нормальное государство, я всех этих оборотней буду привлекать.

Статья 212.1 УК — антиконституционная, преступная, политическая. Это преследование за реализацию прав.

Конституция написана не для юристов, а для граждан, она не должна трактоваться по-разному, а должна быть понятна любому гражданину.

Любое обвинительное решение будет заведомо неправосудным. Все суды в России зависят сейчас только от одного человека, так называемого президента.

Я готов сесть за свои убеждения. Я боролся и буду бороться за свои права.

«МОСКОВСКОЕ ДЕЛО»

Уголовное дело о массовых беспорядках и «насилии в отношении представителей правопорядка» на митингах протеста «За честные выборы» летом 2019 года в центре Москвы. Акции проходили против недопуска независимых кандидатов к выборам в Московскую городскую думу.

Кроме того, в связи с этими событиями было возбуждено ещё несколько уголовных дел с обвинениями по статьям о «публичных призывах к осуществлению экстремистской деятельности», «за неоднократные нарушения правил проведения публичных акций» и другим.

Акции лета-2019 сопровождались масштабными жёсткими задержаниями участников: только 27 июля 2019 года задержаны 1373 человека.

Никто из потерпевших от силовиков не понес наказания. Но людям, заявившим на них, суды назначали штрафы за участие в акции протеста. Так, дизайнеру Константину Коновалову, схваченному на улице за три часа до начала акции, полицейские сломали ногу. В возбуждении дела против них Коновалову отказали, а он сам был оштрафован.

Уголовному преследованию по «Московскому делу» подверглись 32 человека. В отношении 8 из них дела были прекращены, 2 объявлены в международный розыск, 22 осуждены — со сроками лишения свободы до 5 лет. Так, Кирилл Жуков был приговорен к 3 годам колонии за то, что, по версии следствия, попытался поднять забрало шлема нацгвардейца — «лямки вдавились в подбородок, было неприятно, больно», как тот заявил в суде.

Фигуранты «Московского дела» признаны Правозащитным центром «Мемориал» политическими заключёнными.

Решениями ЕСПЧ людям, задержанным на московских акциях 2019 года, присуждены компенсации на общую сумму свыше 160 000 евро. Страсбургский суд признал, что российские власти нарушили 11 (право на свободу собраний), а также 5 и 6 статьи Конвенции о правах человека: заявители были незаконно лишены свободы, отсутствовала беспристрастность суда.

Процесс по «Московскому делу» сопровождался многочисленными акциями в их поддержку. Только одна из них — в Москве 29 сентября 2019 года, — собрала около 24 тысяч человек.

Участие в этих акциях приняли и отбывшие свои сроки заключения «узники Болотной». Один из них, Алексей Полихович, выступил с речью 10 августа на проспекте Сахарова (вечером того же дня задержан, а затем арестован на 13 суток):

«Привет, люди! Меня зовут Алексей Полихович, и я отсидел три года, три месяца и три дня по делу о „массовых беспорядках“ на Болотной площади. Я отсидел за то, что хватал омоновцев за руки, которыми они били демонстрантов. И сейчас я стою перед вами, потому что я в ярости.

Я в ярости от того, что история повторяется. Я в ярости от того, что на улицах Москвы анонимные люди в шлемах, масках и доспехах бьют беззащитных. Снова бьют и снова оказываются безнаказанными. Я в ярости от того, что Москва оккупирована штурмовиками, которые считают нас всех врагами России.

Я видел их. Я видел человека в шлеме, остервенело бьющего лежащего и кричащего парня дубинкой. Я видел стаи таких людей в шлемах, набрасывающихся на мирно стоящих людей. Единственную опасность для кого-то 27 июля представляли именно сотрудники правоохранительных органов. Именно они.

Они научились бить нас — и они научились потом „терпилить“ в судах о том, как им больно было от брошенного пластикового стаканчика, от прикосновений наших теплых нежных рук, как им было больно от лозунга „Мусора — позор России“. Они плачут в своих анонимных трусливых телеграм-каналах, что это они — настоящие русские мужики, а мы — проплаченные провокаторы. Эй, мужики, каково вам быть терпилами в судах по студентам, кандидатам наук, блогерам, телережиссёрам, волонтёрам? Что скажут об этих историях ваши дети, когда вырастут? Ваши дети будут вас ненавидеть. Дети ментов — ненавидят ментов!

Я в ярости от того, что раз в семь лет в Москву приплывает корабль Следственного комитета и забирает молодых людей в Критский лабиринт, в жертву Минотавру. Чтобы Афины — чтобы Москва — оставалась смирным городом шашлычных фестивалей. Чтобы беглецы и предатели из „Беркута“ могли безнаказанно упражняться в фехтовании дубинкой на наших телах. Чтобы полковник Кусюк[10] по-прежнему мог носить свои усы по нашей земле и командовать разгонами мирных демонстраций.

Они приходят раз в семь лет и берут с нас всех эту жертву. Так вот. Сегодня я в ярости и хочу, чтобы вы тоже ощутили ярость. Я хочу, чтобы вы — мы все — стали Ариадной для пока тринадцати ребят, которых уже посадили по делу о массовых беспорядках. Я верю, что мы справимся. После Голунова я верю, что у нас есть силы, чтобы бросить нить, которая выведет ребят из лабиринта тюрем, судов и мусорского беспредела.

Сколько здесь сейчас людей? Много тысяч. Я хочу видеть эти тысячи под окнами Басманного суда — здесь совсем недалеко до Басманного суда. Я не сторонник Навального, я не верю в выборы, я просто русский анархист. Простой русский человек. Я хочу, чтобы мы сейчас прокричали всем кусюкам, мосгоризбиркомам, омонам, ментам, судьям и чинушам. Вы ****** [озверели]! Они ****** [озверели]! Они ****** [озверели]!

Поддерживайте людей в тюрьме. Придите домой и напишите им письмо в СИЗО. Скиньте денег на передачи и адвоката. Найдите в толпе сейчас человека с коробкой — это мой подельник по „болотному делу“ Володя Акименков, скиньте ему на политзаключённых. Говорите об этом и идите в суд — митинг под окнами суда должен не заканчиваться.

Помните их имена. Помните их имена не как имена жертв или героев, а как имена ваших друзей, которые скоро будут дома. Кричите их: Алексей Миняйло, Владислав Барабанов, Кирилл Жуков, Егор Жуков, Иван Подкопаев, Самариддин Раджапов, Евгений Коваленко, Сергей Абаничев, Даниил Конон, Сергей Фомин, Айдар Губайдулин, Данила Беглец, Дмитрий Васильев, Павел Устинов».

Егор Жуков, 1998 г. р., на момент задержания — студент факультета политологии Высшей школы экономики, блогер.

Приговор: 3 года условно, с запретом администрирования интернет-ресурсов на 2 года.

Правозащитный центр «Мемориал» признал Егора Жукова незаконно преследуемым по политическим мотивам.

«ГОСУДАРСТВО СОЗДАЁТ ВСЕ УСЛОВИЯ,

ЧТОБЫ МЕЖДУ ОТВЕТСТВЕННОСТЬЮ И

БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬЮ РОССИЯНИН ВСЕГДА ВЫБИРАЛ ВТОРОЕ»

Последнее слово Егора Жукова

4 декабря 2019 года

То, что я планирую сказать, имеет прямое отношение к данному процессу. Надеюсь на вашу благосклонность, на то, что вы мне позволите произнести всё то, что мне хочется произнести. Я, правда, не отниму у суда много времени.

Судебное разбирательство, которое производят, в частности, посвящено в первую очередь словам и их значениям. Мы обсуждали конкретные фразы, нюансы формулировок, способы толкования, и, надеюсь, мы смогли доказать уважаемому суду, что я не являюсь экстремистом как с точки зрения лингвистики, так и с точки зрения здравого смысла. Но сейчас я хочу затронуть вещь более фундаментальную, чем смысл слов. Я хочу рассказать про мотивы своей деятельности, благо эксперт также о них высказался. Мотивы подлинные и глубинные, те, что заставляют меня заниматься политикой, мотивы, преследуя которые я, в том числе, и записывал видео для канала.

И вот с чего я хочу начать. Российское государство сегодня позиционирует себя как последний защитник традиционных ценностей. Много внимания, как нам говорят, уделяется институту семьи и патриотизму. А ключевой традиционной ценностью называют христианскую веру, Ваша честь, и, мне кажется, может быть, это даже хорошо, потому что христианская этика действительно включает в себя те ценности, которые мне поистине близки.

Во-первых, это ответственность. В основе христианства лежит история про человека, который решился взвалить страдания всего мира на свои плечи, история про человека, который взял на себя ответственность в максимально возможном смысле этого слова. По сути, центральная идея всей христианской религии — это идея личной ответственности. А, во-вторых, любовь. «Возлюби ближнего своего, как самого себя» — это главная фраза христианской религии. Любовь есть доверие, сострадание, гуманизм, взаимопомощь и забота. Общество, построенное на такой любви, есть общество сильное, пожалуй, наиболее сильное из всех в принципе возможных.

Вот для того чтобы понять мотивы моей деятельности, достаточно всего лишь взглянуть на то, как нынешнее российское государство, гордо выставляющее себя защитником христианских, а значит, и этих ценностей, на самом деле их защищает.

Перед разговором об ответственности сперва нужно ответить на вопрос, что представляет собой этика ответственного человека, какие слова он произносит себе в течение жизни? Мне кажется, такие: «Помни, весь твой путь будет наполнен трудностями, подчас невыносимыми. Все твои близкие умрут. Все твои планы нарушатся. Тебя будут обманывать и бросать. И ты никуда не убежишь от смерти. Жизнь — это страдание. Смирись с этим. Но смирившись с этим, смирившись с неизбежностью страдания, всё равно взвали свой крест на плечи и следуй за своей мечтой, потому что всё станет только хуже. Стань примером, стань тем, на кого можно положиться. Не подчиняйся деспотам, борись за свободу тела и духа. И строй страну, в которой твои дети смогут стать счастливыми».

Разве такому нас учат? Разве такую этику усваивают дети в школах? Разве таких героев будут чествовать? Нет. Существующая в стране обстановка уничтожает любые возможности для человеческого процветания. 10 % наиболее обеспеченных россиян сосредоточили в своих руках 90 % благосостояния страны. Среди них, конечно, есть весьма достойные граждане, но основная часть этого благосостояния получена не честным трудом на благо людей, а банальной коррупцией.

Наше общество разделено на два уровня непроницаемым барьером. Все деньги сконцентрированы сверху, и их оттуда никто не отдаст. Снизу же, без преувеличения, осталась лишь безысходность. Понимая, что рассчитывать им не на что, понимая, что, как бы они ни старались, ни себе, ни своей семье они принести счастья не смогут, русские мужчины либо вымещают всю свою злость на своих жёнах, либо спиваются, либо вешаются. Россия — первая страна в мире по количеству мужских самоубийств на 100 тысяч человек. В результате треть всех семей в России — это матери-одиночки с детьми. Это мы так, хочется спросить, традиционный институт семьи защищаем? Мирон Фёдоров, не раз приходивший на мои заседания, очень верно в своё время заметил: «У нас алкоголь дешевле, чем учебники». Государство создаёт все условия для того, чтобы между ответственностью и безответственностью россиянин всегда выбирал второе.

А теперь про любовь. Любовь невозможна без доверия. А настоящее доверие зарождается во время совместной деятельности. Во-первых, совместная деятельность — редкое явление в стране, в которой не развита ответственность. А, во-вторых, если совместная деятельность где-то всё-таки проявляется, то она тут же начинает восприниматься охранителями как угроза. И неважно, чем ты занимаешься — помогаешь ли заключённым, выступаешь за права человека, охраняешь ли природу, — рано или поздно тебя настигнет либо статус «иностранного агента», либо тебя просто так «закроют».

Государство ясно даёт понять: «Ребята, разбредитесь по своим норкам и друг с другом не взаимодействуйте». Собираться больше двух на улице нельзя — посадим за митинг. Работать вместе по социально-полезной повестке нельзя — дадим статус «иностранного агента». Откуда в такой среде взяться доверию и в итоге любви — не романтической, а гуманистической любви человека к человеку? Единственная социальная политика, которую последовательно проводит российское государство, — это разобщение. Так государство расчеловечивает нас в глазах друг друга, ибо в его глазах мы уже давно расчеловечены. Как иначе объяснить такое варварское отношение к людям с его стороны? Отношение, которое каждый день подчёркивается избиениями дубинками, пытками в колониях, игнорированием эпидемии ВИЧ, закрытием школ и больниц и так далее.

Давайте взглянем на себя в зеркало. Кем мы стали, позволив сотворить с собой такое? Мы стали нацией, разучившейся брать на себя ответственность. Мы стали нацией, разучившейся любить. Более двухсот лет назад Александр Радищев, проезжая между Петербургом и Москвой, писал: «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала. Обратил взоры мои во внутренность мою — и узрел, что бедствия человека происходят от человека». Где сегодня подобные люди — люди, чья душа так же остро болит за происходящее в родном отечестве? Почему их почти не осталось?

А всё дело в том, что на поверку оказывается, единственный традиционный институт, который подлинно чтит и укрепляет нынешнее российское государство, — это самодержавие, которое норовит сломать жизнь любому, кто искренне хочет добра своей Родине, кто не стесняется любить и брать на себя ответственность. В результате гражданам нашей многострадальной пришлось выучить, что инициатива наказуема; что начальство всегда право, потому что оно начальство; что счастье здесь, может быть, и возможно, но только не для них. И выучив это, они начали постепенно исчезать. По статистике Росстата, Россия постепенно исчезает со средней скоростью минус 400 тысяч человек в год. За статистикой не видно людей. Так увидьте же их! Это спивающиеся от бессилия, это замерзающие в непрогретых больницах, это убитые кем-то, это убитые самими собой люди, такие же, как мы с вами.

Наверное, к этому моменту мотивы моей деятельности стали ясны. Я действительно желаю видеть в своих гражданах два этих качества: ответственность и любовь. Ответственность за себя, за тех, кто рядом, за всю страну. Любовь к слабому, к ближнему, к человеческому. Это моё желание — ещё одна причина, Ваша честь, почему я не мог призывать к насилию. Насилие развязывает руки, ведет к безнаказанности, а значит, и к безответственности. Ровно так же насилие и не ведет к любви. Все же, несмотря на все преграды, я ни секунду не сомневаюсь, что моё желание исполнится. Я смотрю вперёд за горизонт годов и вижу Россию, наполненную ответственными и любящими людьми, где будет по-настоящему счастливое место. Пусть каждый представит себе такую Россию. Пусть этот образ руководит вами в вашей деятельности так же, как он руководит мной.

В заключение скажу следующее. Если сегодня всё же суд примет решение, что эти слова сейчас произносит действительно опасный преступник, ближайшие годы моей жизни будут наполнены лишениями и невзгодами. Но я смотрю на ребят, с которыми меня свело «московское дело» — на Костю Котова, на Самариддина Раджабова, — и вижу улыбки на их лицах. Леша Миняйло и Даня Конон в минуты нашего недолгого общения в СИЗО никогда не позволяли себе жаловаться на жизнь. Я постараюсь последовать их примеру. Я постараюсь радоваться тому, что мне выпал этот шанс, — пройти испытания во имя близких мне ценностей. В конце концов, Ваша честь, чем страшнее моё будущее, тем шире улыбка, с которой я смотрю в его сторону. Спасибо.

Константин Котов, 1985 г. р., программист, постоянный участник кампаний помощи политзаключённым и акций в их защиту. Обвинен по уголовной статье о неоднократном нарушении порядка проведения уличных акций.

Приговор: 4 года лишения свободы.

После массовых обращений в его защиту президент поручил генпрокурору РФ рассмотреть законность и обоснованность обвинительного приговора Котову. Конституционный суд РФ постановил пересмотреть приговор Котову, определив его как слишком суровый. Наказание Котову было сокращено до полутора лет колонии.

Лауреат премии Бориса Немцова и премии Московской Хельсинской группы в области защиты прав человека. Правозащитный центр «Мемориал» признал Константина Котова политическим заключённым.

«СВОИМИ ДЕЙСТВИЯМИ РЕЖИМ САМ СЕБЕ РОЕТ МОГИЛУ»

Из последнего слова Константина Котова

в суде первой инстанции

4 сентября 2019 года

Я считаю, что судят не меня, а право на свободу слова и свободу собраний. Нет независимых партий, нет честных выборов, остаётся один выход — идти на улицу и там прокричать свои требования. Но даже это не разрешают. Публичные акции не согласовывают, мирный протест называют массовыми беспорядками, сотни и тысячи людей судят административно, некоторых сажают под арест. А некоторых, в том числе и меня, судят по уголовной статье — за то, что я неоднократно пытался выразить свой протест.

Я считаю, что этими действиями режим сам себе роет могилу. Если легальные формы протеста запрещены, рано или поздно на улицах города мы увидим не мирные акции, а восстание доведённых людей. Я этого не хочу. Никто из тех, кто выходил со мной на мирные мероприятия, тоже этого не хочет. Поэтому надо бороться до последнего за наше и ваше право.

И не забывать тех, кто за эту борьбу лишен свободы. Поддержка важна — пишите письма, приходите в суды и, главное, не молчите. Россия обязательно будет свободной. Для этого нужно только не бояться.

«СЛЕДСТВИЕ И СУД ПРЕЗИРАЮТ КОНСТИТУЦИОННО

ОХРАНЯЕМЫЕ ЦЕННОСТИ»

Последнее слово Константина Котова

в апелляционном суде

14 октября 2019 года

Виновным я себя не признаю, меня осудили лишь за участие в мирных и публичных протестных акциях. Обвинение в нарушении общественного порядка — в том, что я якобы мешал движению пешеходов и транспортных средств — основано на лжи сотрудников полиции и Росгвардии. Они не подтверждаются ни одним объективным доказательством. Я якобы преследовал цель создания реальной угрозы конституционно охраняемым правам и свободам человека. Это неправда. Я выходил на улицу, в том числе требуя соблюдения Конституции Российской Федерации.

Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность — статья 22. Каждому гарантируется свобода мысли и слова — статья 29. Именно за это свободы были лишены Азат Мифтахов, ребята и девушки, которых сейчас судят по делам так называемого «Нового Величия» и «Сети». Также я просил неравнодушных граждан прийти и защитить своё право на честные и свободные выборы, ведь носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации, в моей стране, является её многонациональный народ, как сказано в Третьей статье Конституции. Мое право на протест, право открыто и громко заявлять своё требование, гарантируется 31-й статьей Конституции: «Граждане Российской Федерации имеют право собираться мирно, без оружия, проводить собрания, митинги и демонстрации, шествия и пикетирование». Аналогичные слова написаны в 11-й статье Европейской конвенции о правах человека, которую Российская Федерация ратифицировала.

За всё это, за то, что я выступал фактически в полном соответствии с Конституцией, мне дали четыре года колонии. Я считаю, что не я, а следствие и суд презирают конституционно охраняемые ценности. Я не уверен, что эти люди при погонах и с юридическим образованием хоть раз полностью читали основной закон страны. По сути, меня задерживали и возбуждали административные дела, которые потом превратились в уголовные, только из-за того, что акции, в которых я принимал участие, были не согласованы с властью.

Да, я знаком с федеральным законом 54 и процессом согласования, который в нём прописан. И вместе с ЕСПЧ я считаю этот закон противоречащим Конституции и Конвенции о защите прав и свобод. Тем не менее я всегда пытался выполнять его требования до последнего. Я пытался согласовать мероприятия против пыток и сфабрикованных ФСБ уголовных дел. Правительство Москвы нам в этом отказало немотивированно и произвольно. Тем не менее мы провели данное мероприятие в форме народного схода у здания ФСБ. Я считаю, что на сегодняшний день фактически созданы условия, когда невозможно согласовать никакое реально протестное мероприятие: ни пикет на 10 человек, ни шествие по центру города десятков тысяч человек. В этой ситуации люди имеют право выйти. Не они нарушают закон, а власть, запрещающая им поднять свой голос против несправедливости.

Подводя итог сказанному: политически мотивированное дело в отношении меня должно быть прекращено. Я требую полного оправдания, если у суда на это хватит смелости.

И ещё: никто и никогда не должен быть судим и приговорён по моей статье. В правовом и цивилизованном государстве её быть не должно. Петиция за её отмену набрала больше ста тысяч подписей. Надеюсь, их голоса будут услышаны.

ДЕЛО «СЕТИ»

Уголовное дело о «террористическом сообществе „Сеть“» возбуждено ФСБ осенью 2017 года. Заявлялось, что «Сеть» имела ячейки в разных регионах и готовила вооружённый мятеж с целью «насильственного изменения конституционного строя». Обвиняемыми стали 7 молодых людей в Пензе и 3 в Петербурге, в возрасте от 21 до 29 лет, большей частью левых и антифашистских убеждений. В основу дела легла «явка с повинной» пензенского студента Егора Зорина — его задержали с наркотиками, но после суток допросов в ФСБ он «признался» в причастности к «Сети» и стал давать показания на других. В отношении самого Зорина дело было прекращено.

Сторона защиты и независимые журналисты выявили многочисленные нестыковки и фальсификации как в пензенском, так и в петербургском делах «Сети». По сути, обвинение строилось лишь на первых признательных показаниях фигурантов, от которых почти все (кроме заключившего сделку со следствием Игоря Шишкина) отказались, заявив о побоях и пытках электрическим током. Первым о пытках заявил Виктор Филинков, несмотря на угрозы их повторить, если не будет молчать. Следом за ним — фигуранты пензенского дела Дмитрий Пчелинцев, Илья Шакурский, Арман Сагынбаев. Петербуржец Юлиан Бояршинов рассказывал о нечеловеческих условиях содержания в СИЗО, избиениях и угрозах изнасилования.

Поступок Филинкова, получивший тогда широкую огласку, придаст решимости и другим жертвам пыток по другим делам. Члены петербургской Общественной наблюдательной комиссии Екатерина Косаревская и Яна Теплицкая, исследовавшие такие случаи, выпустят и представят обществу сводный доклад «О пытках сотрудниками УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области». Собранные ими факты позволят говорить о том, что истязания и пытки электрическим током стали практикой при фабрикации ФСБ уголовных дел. В деле «Сети» такой экзекуции подверглись не только обвиняемые, но даже свидетели — Илья Капустин (следы пыток током подтверждены судмедэкспертизой) и Алексей Рунов. Заявит о пытках и Игорь Шишкин — уже из Европы, куда уедет, освободившись после 3,5 лет заключения. Процесс по делу «Сети» получит огласку в стране и мире, а его фигуранты — широкую общественную поддержку.

Приговор: от 3,5 до 18 лет лишения свободы.

Правозащитный центр «Мемориал» признал политзаключёнными всех обвиненных по делу «Сети», оценив это дело как «сфабрикованное и политически мотивированное», «являющееся частью резко усилившихся в 2017–2018 годах репрессий против анархистов и антифашистов». В заявлении «Мемориала» подчёркивалось: «задержанных рутинно и неприкрыто пытают. Всякая несистемная, неформальная самоорганизация, особенно молодёжная, подавляется».

Резонансная огласка пыточной практики ФСБ, ставшая возможной благодаря смелости Виктора Филинкова, вынудит силовиков на время притормозить с «выявлением» новых «террористических ячеек» (по делу «Сети» изначально заявлялось о раскрытии таких ячеек в разных городах России и Беларуси, но в итоге дело свелось к двум — пензенской и петербургской). Находясь в СИЗО, общаясь с другими заключёнными на пересылках, Филинков продолжит собирать и передавать на волю свидетельства пыток, выступать в защиту других пострадавших от них людей.

Из письма Виктора Филинкова, обнародованного по его просьбе на протестных митингах весной 2020 года:

«В каждой тюрьме, где бы я ни был, я попадаю на человека, которого пытала ФСБ: на Шпалерной в Питере, в Горелово, в Пензе, на этапе в Ярославле и Нижнем Новгороде. Сотни людей страдают от пыток ФСБ и сядут на много лет, и про них никто не вспомнит и не напишет. Это ведь уже не секрет, что людей пытали до меня, пытают и после. Не секрет. Но это совсем не осознаётся. И я тоже этого не осознавал. Даже после того, как пытали меня.

Перевозят меня в Горелово. Стою, дышу свежим воздухом — снежок, хорошо! А Рома мне говорит: „Черти, у них один шокер разрядился, так они второй достали!“ И Паша со своим: „А? Я этим ухом не слышу“. Везут в Ярославль. Парню недавно исполнилось 18, уже в тюрьме. Пытается подавить слезы. Смотрит только в пол. „Я в мешке был… они… к пальцам провода“. В Нижнем Новгороде, прогуливаясь в дворике для туберкулезников, кричу соседу: „Олег, так ты в итоге подписал?“ — “Конечно, и по 282-й, и по 205-й. Но сейчас уже в отказе“. А Пенза? Про Пензу знаете уже? Арман[11] очень выразительно умеет демонстрировать, как его трясёт после ответа „я не знаю“. Еду обратно в Нижний Новгород. „Дима, что с тобой?“ — „Я когда шум слышу, мне так страшно становится. Я будто опять там!“ — „В сознанку пойдешь?“ — „Витя, я не хочу 13 сидеть… А так, может, 9 дадут“.

Применим индукцию. В Санкт-Петербурге есть управление бандитизма и пытки. Шагнем в Ленобласть — то же самое, Управление бандитизма и пытки. В Ярославской области: управление бандитизма и пытки. И в Нижнем Новгороде. И в Пензе. Пытки, длящиеся в пространстве и времени. В каждом регионе РФ есть своё управление бандитизма. Пока так будет — в РФ будут пытать. Необходимо признать ФСБ запрещённой в России организацией. Я чувствую ответственность перед ребятами, которых пытают. Я пытался, чтобы дела по конкретным установленным мною фактам получили огласку. Выложил все Федотову[12], а рядом сидела Кузнецова[13] и верещала: „Вы понимаете, что это может повредить этим людям? Понимаете?“ Понимаю, но сообщаю только о тех, кто дал на это разрешение. Все боятся. Все сидят. Кто-то окончательно сломлен. Кто-то упорствует в несознанке. О них не напишут в газете. Им не посвятят песню. Кому-то мама сделает передачку. Кто-то одинок. Кто-то покончит с такой жизнью. Нет, конкретный случай ничего не решит. Это системная болезнь. Думаете, это не коснется вас или ваших близких? Почитайте заключение ОНК Санкт-Петербурга от 16 октября 2018 года. Бандитам плевать, анархист вы, бизнесмен или полицейский. Осознайте! Постоянно по всей России пытают. Тысячи лет заключения. Пытаемые получают 86 лет по одному только пензенскому делу. На очереди я, Юлик [Бояршинов]. Осознайте! Нам с вами удалось привлечь к проблеме пыток внимание. У нас может получиться её решить. У нас должно получиться — я обещал ребятам помочь. Требуйте полномасштабного решения проблемы пыток. Приходите в суд, чтобы убедиться в том, что происходит, и чтобы поддержать нас. Требуйте отмены пензенского приговора. Требуйте наказать виновных. Требуйте прекратить пытки в России».

Виктор Филинков, 1994 г. р. программист, антифашист, поддерживал профсоюзные движения.

Приговор: 7 лет лишения свободы.

«ОНИ БОЯТСЯ. ИМ ОЧЕНЬ СТРАШНО»

Из выступления в прениях и последнее слово Виктора Филинкова

18 июня 2020 года

Я не буду просить уважаемый суд, создавать положительный образ суду. Мне кажется, здесь уже ничем не поможешь. Слишком много судьи проявили себя. <…> Мой адвокат всё время говорит, что власти не боятся, что прокурор не боится, что всё сойдет с рук. Мне кажется, что боятся. И прокуратура боится, и следственный комитет боится. Когда майор ко мне приходит и говорит: «Конечно, мы всё расследуем, мы обязательно со всем разберемся! Да, я вижу — да, действительно пытали, вот они, ожоги, я приду к тебе». Но не приходит. Я думаю, он хотел, но он боится. Следователь Беляев в разговоре об этом отказе в возбуждении уголовного дела против сотрудников ФСБ [по заявлению Филинкова о пытках] мне заявил, что, если бы к нему попало — он бы расследовал. Потому что он из ФСБ, а следователь ФСБ не боится. Следователь из следственного комитета — боится. Судьи — боятся, я уверен. Не публично, нет. Я думаю, им дают сохранить лицо. <…> Но внутри все знают, что происходит. Стараются об этом не думать. Когда видят своих родных, близких — что он не трус. Можно подумать, что оперативники ФСБ — это совсем злодеи, и вот они-то точно уж не боятся. Но они боятся. Оперативники ФСБ — это инструмент, которым люди выше манипулируют. Им рассказывают, что они борются за правое дело. Они хотели бы думать, что они хорошие. Но не получается. Поэтому они пьют. Служба защиты конституционного строя и борьбы с терроризмом — это куча алкашей. Это просто пьяницы — действительно, без шуток. Я разговаривал с другими оперативниками, которые с ними работают, не из СЗКСиБТ: это выпивохи, это люди, которые всё время синячат. Им страшно. Их картина мира рушится. Они хотят быть хорошими, но не получается. От них требуют — нужно ловить террористов. От этих бедных людей требуют невозможного — сфабриковать уголовное дело, это не так-то просто. Они могут подкинуть пистолет, они могут подкинуть гранату, хорошо. Вскрыть машину, положить, удалиться. Они могут даже вытереть гранату от отпечатков пальцев. К сожалению, как в фильмах, чужие отпечатки они не могут наложить. Поэтому улики по «пензенскому делу» — без отпечатков пальцев. И гранаты, и пистолет. Просто вытереть-положить — могут. С файлами уже сложнее, в компьютере — это тяжело. Вынужденные действовать, они действуют как угодно. Как в этой ситуации повел бы себя любой человек, загнанный в угол. Они угрожают, они бьют. Они используют действенные средства: «Не хочешь говорить? А в соседней комнате будет твоя жена». Как жена Игоря Шишкина, Татьяна Созинова[14] [14]. Они подкинут тебе наркотики, ты всё равно сядешь. Так облегчи свою судьбу! Как Зорин: у человека в крови [согласно экспертизе в материалах дела] пять видов наркотических веществ, пять! Все — синтетические. У него [согласно протоколу задержания] изымают МДМА и марихуану. МДМА в крови нет, марихуаны нет. Есть пять других. Подкинули — но не те подкинули. Знали, что наркоман. С наркотиками прогадали: вроде популярные подкинули, но не те. Много требуют от оперативников СЗКСиБТ. Ладно, не требуют. Следователи следственных отделов ФСБ не требуют — говорят «ладно, так сойдет». <…>

Вымышленное террористическое сообщество сконструировано абы как. Плохой сценарий написан! И разыгран ужасно. Бедные офицеры ФСБ… Я бы рассмеялся или пожалел этих утомлённых высокоинтеллектуальным трудом людей, если бы не сидел уже два с половиной года в комнате восемь метров, если бы не грозящий срок, если бы не страдал от болей физических, травм психических, если бы моей жене не надо было получать убежище в Финляндии — и ещё тысяча «если бы». <…>

Прокуратура: «Судебное разбирательство проведено объективно, всесторонне…» Это что вообще?! Господин прокурор, вы как вообще себя ощущаете после таких слов? Вы как домой придёте? Вашу фамилию знают. Ваше имя вписано в века, всё. «Здравствуйте, внуки! Я подписался в историю». «Объективно», говорит. «Со статьёй в соответствии…» — как так?! Когда уважаемый судья-докладчик излагал суть жалоб апелляционных, он придерживался схемы: «Адвокат Черкасов говорит так-то… в подтверждение чего приводит следующие доказательства…» Мне всё было интересно — когда дело дойдет до изложения возражений, что скажет уважаемый судья-докладчик? Как он применит эту формулу? Я-то просто читал эти возражения на восьми страницах — это вода. Судья-докладчик молодец. Говорит: «На что прокурор сказал, что не согласен». Мне больше нечего добавить. Никаких просьб не будет.

Девять запрошенных [прокурором] лет — наверное, это признак какого-то уважения к тому, что я делал. <…>

Относительно признавших показания — Юлика [Бояршинова], Игоря [Шишкина]: они действовали прагматично. Они не верят, что возможен какой-то другой исход. Я их понимаю.

Хотелось бы упомянуть всех, кто засветился в этом деле. В первую очередь, это УФСБ питерское, пензенское… МВД, которое выполняет приказы сотрудников ФСБ вообще без запинки, не задавая никаких вопросов, прокуратура, которую хватает только на то, чтобы писать отписки, чтобы пригласить полковника, чтобы он зачитал с бумажки, отказался от реплики, запросил девять лет. Непонятно, это ручное ведомство или это обещанные 10 лет? Мне обещали 10 лет сотрудники ФСБ — непонятно, чья это инициатива, прокуратуры или ФСБ. В принципе, не так важно.

Сотрудники следственного комитета, которые передают заявления от одного к другому, теряя все доказательства. Сотрудники ФСИН, которые отказываются регистрировать повреждения, которые обещают, что видеозаписи не будут утеряны — потом их, оказывается, удалили. Суды, которые избирали меру, продлевали её. Законодательная власть, которая пишет такие статьи. Замарались все. Как из этой ситуации выходить, я не знаю… Всё.

Илья Шакурский, 1996 г. р, антифашист и анархист, волонтёр в приюте для бездомных животных и на экологических акциях, музыкант панк-группы, на момент задержания — студент факультета физико-математических и естественных наук Педагогического института Пензенского государственного университета.

Приговор: 16 лет в колонии строгого режима.

«БОРЬБА С НЕНАВИСТЬЮ — САМОЕ ТЯЖЁЛОЕ, ЧТО МНЕ ПРЕДСТОИТ»

Из последнего слова Ильи Шакурского

17 января 2020 года

<…> Всё чаще я думаю, что мне предстоит в дальнейшем, если я получу срок, повторюсь, срок действительно серьёзный. Я уже представляю, что из себя представляют данные места, в которых мне предстоит находиться, и я всё думаю, что будет в дальнейшем происходить. То есть дело в том, что люди, которые осознают, за что они несут наказание, они в заключении чувствуют себя иначе, чем те, кто задаёт себе вопрос «за что?» Люди, которые совершили убийство, грабёж, я не знаю, другие какие-то преступления, они понимают, что когда-то совершили ошибку. Хорошо, если они понимают. И они понимают, за что несут наказание. Что в дальнейшем буду чувствовать я — этот постоянный вопрос «за что?», на который нет ответа. Он будет снова и снова зарождать ненависть внутри, которая будет постоянно пытаться поглотить меня полностью. Моё наказание в заключении — это борьба с этой ненавистью, и это, поверьте, наиболее тяжёлое испытание, которое мне предстоит. Потому что всё-таки хочу остаться собой и остаться тем человеком, каким являюсь.

Но если всё заключается только в том, что у меня находится в голове, — то, что называется моими взглядами. В детстве нас всегда учат не врать, говорить правду, и это является воспитательным процессом, и это то, чем человек должен руководствоваться в своей жизни. На всех судебных заседаниях мы неоднократно видели, как взрослые люди нагло оговаривают, врут и знают о том, какие это может понести последствия за собой. Они понимают, что от их слов зависит жизнь людей, и продолжают врать. Я хочу обратить внимание, что врут взрослые люди. То есть я, по сути, некоторым из них гожусь в сыновья, младшие братья. Я вот смотрю на них, а они врут. Я даже не знаю, как к этому относиться. Я не понимаю этого. Есть ложь незначительная — когда ты, там, обманул, что ходил в магазин, а на самом деле ты в магазин не ходил. А есть ложь, от которой действительно зависит жизнь человека. И вот мы наблюдаем именно такую ложь. В дальнейшем мы растём, начинаем более осознанно жизнь свою проживать, и нас учат помнить своих предков, героев, которые защитили нас от всемирного зла под названием «фашизм». Мы всё это осознаём, впитываем в себя. И после этого я нахожусь здесь, являясь убежденным антифашистом, выслушивая показания закрытого свидетеля, который является откровенным нацистом[15] [15]. И знаете, стоит, конечно, отдать ему должное, что он нашёл более гуманный способ решения… точнее, более гуманный способ борьбы с антифашистами — теперь они уже не стреляют в затылок нам в подъезде, они дают на нас лживые показания, спрятавшись за масками и стенами, говоря другим голосом. Наверно, сейчас этот человек ликует, радуется, что «вот, я победил! Теперь в моем городе нет этих антифашистов, которые разоблачали нашу деятельность. Я его переиграл, обманул».

И вот, возвращаясь к тому, что стоит чаще вспоминать о тех предках, в том числе о наших родственниках, которые победили вот это фашистское зло, и проводить параллели с действительностью, когда вот этот откровенный нацист сейчас находится дома, или я не знаю где. Я думаю, многие какой-то итог из этого подведут. К тому же, в дальнейшем, с самого раннего детства нас учат истине религиозных учений — возлюби ближнего своего. А здесь почему-то в голову мне всегда приходит то, что происходило со мной, и о тех обстоятельствах, которые я неоднократно описывал здесь на заседаниях. Знаете, я не могу ещё найти в себе силы даже не то чтобы возлюбить, просто нормально относиться к людям, которые применяли ко мне насилие. То есть они не просто побили меня, не просто наказали меня — это издевательство, садизм. И я пока что не знаю и, опять же повторюсь, не могу найти в себе сил понять этих людей.

Потом мы начинаем обучаться в школе, там мы изучаем литературу, историю, которая учит нас мудрости, формирует наши взгляды, учит нас опыту, который приобретался многими поколениями и доносился до нас. И во многом как раз таки классики литературы повлияли на формирование моих взглядов, в том числе мои земляки: Лермонтов, Куприн. А также (он не являлся моим земляком) Лев Николаевич Толстой. Я бы хотел процитировать его, он ещё давно писал книги, которые как раз у меня изъяли[16], о том, что «принципы свободы, равенства и братства, также, как и вытекающие из них меры, как были, так и остались, и останутся истиной. И до тех пор будут стоять как идеалы перед человечеством, пока не будут достигнуты».

По сути, этих же принципов всегда придерживался и я, поэтому я в них не вижу ничего преступного или запретного. Почему я всё это вообще говорю? А к тому, что все эти взгляды, мнение моё, оно не заносилось ко мне в голову агентами иностранных государств, какими-то вербовщиками и политическими деятелями. Это мнение сформировалось с помощью учебы, воспитания, развития. Но, может быть, здесь проблема заключается, как литературным языком выражаться, — проблема отцов и детей? Проблема непонимания поколений, когда, возможно, наши какие-то действия, наши убеждения не поняты более взрослым поколением, поэтому они пугают и кажутся преступными, кажутся слишком вызывающими? Может быть, да. Мы иногда ведём себя настолько вызывающе, что вызываем подозрения излишние. Но, опять же, скажу, что никто из нас не переступал грань дозволенного, никто из нас даже не собирался переступать эту грань.

В заключение своего выступления мне хочется, во-первых, попросить прощения у своих родных, своей семьи за то, что уже долгое время меня нет рядом с ними, и за то, что, возможно, мне ещё предстоит отсутствовать долгое время, помогать, оберегать. Мне хочется сказать спасибо всем присутствующим, что на протяжении всех судебных заседаний вы выслушивали моё мнение, давали мне возможность защищать себя. Мне хочется сказать спасибо всем без исключения, кто мне верил на протяжении всего этого времени, кто продолжает мне верить, кто помогал мне, кто поддерживал. Потому что во многом благодаря этой вере и поддержке я держусь и всё-таки остаюсь человеком. Также хочется извиниться перед людьми, по отношению к которым я, может быть, поступал эгоистично, плохо. Во многом я все свои какие-то плохие действия, ошибки я осознал. Что касается тех, кто совершал в отношении меня насилие и кто здесь нагло меня оговаривал, я с большим трудом, но всё-таки скажу, что я прощаю их за то, что они сделали со мной. Потому что мне не хочется, опять же, жить с постоянной ненавистью к этим людям, мне хочется всё это поскорее забыть, и, как можно выразиться, отпустить. Я продолжаю верить в любовь, дружбу, в те самые светлые чувства. И самое главное, в справедливость.

Василий Куксов, 1988 г. р., антифашист, волонтёр в приюте для животных, занимался музыкой, участвовал в фестивалях бардовской песни, выступал в Пензенской филармонии; работал инженером-конструктором.

Приговор: 9 лет лишения свободы.

«ТЮРЬМА, КАК НАПИСАНО В ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВЕ,

ДОЛЖНА ИСПРАВЛЯТЬ ЧЕЛОВЕКА.

Я БЫЛ И ОСТАЮСЬ АНТИФАШИСТОМ, КЕМ Я ДОЛЖЕН СТАТЬ — ФАШИСТОМ?»

Из последнего слова Василия Куксова

17 января 2020 года

Мы с подсудимыми и с адвокатами прошли долгий путь, было много всего… Разные сложности были, мы с ребятами и не знакомы были — кроме Ильи [Шакурского], я никого не знал. Но я очень рад, что мы подружились. Всех подсудимых (как я понял за время судов, так как до этого мы практически не общались) объединяет, что мы все верим в добро и что-то лучшее. Это по-разному можно назвать, вегетарианство, антифашизм, мы схожи в этом. Мне жаль, что я не знал их раньше даже. Огромное уважение у меня, конечно, к Илье Шакурскому, очень приятно, что в такую минуту есть такой крепкий друг и товарищ рядом, но лучше бы он находился дома. Я до последнего времени надеялся, что сторона обвинения откажется от такого обвинения, возвратит дело на доследование, что-то изменится. Я до сих пор верю, что, может быть, что-то изменится, здравый смысл во всём этом возобладает. Я хочу сказать, что, в общем, мне не о чем жалеть. Многие говорят, знал бы, где упадешь, — соломку бы постелил. А я бы не подстелил никакую соломку. Я не жалею о дружбе с Ильей, о своих жизненных принципах, в которые я верю. Ведь судя по нашему процессу, упасть можно везде, даже абсолютно ничего для этого не делая, поэтому непонятно, куда нужно стелить эту соломку.

Чего-то плохого я не делал. Покажите мне того человека, которому хоть кто-то из нас причинил зло. Вот Илья правильно сказал, у него возникает вопрос — за что? Меня тоже волнует этот вопрос, и постоянно этот вопрос возникает, когда сидишь уже третий год, разбираешься в этих бумагах, что-то выписываешь, отмечаешь и думаешь, — вот зачем мне всё это надо? То есть просто ни за что взяли, посадили, сказали — вот тебе 39 томов, сиди с ними и разбирайся. Следователь мне ещё в середине следствия говорил, что этот процесс будет показательным: вас посадят, чтобы другим неповадно было. Антифашистам, анархистам. Чтобы не собирались, не кучковались. Но, по-моему, всем стало очевидно, что этот показательный процесс теперь работает в другую сторону. Я надеюсь, что есть ещё неравнодушные люди, которые наблюдают за этим, которые всё это осознают. Надеюсь, что когда-нибудь в будущем на каком-нибудь уроке права лектор придёт и скажет: «Сегодня мы рассмотрим дело, которое началось в 2017 году. Вот так делать нельзя, таких нарушений допускать никак нельзя».

Ещё, конечно, пару слов вообще про обвинение. Тысячу раз говорили, что абсурдно и так далее, но ведь это просто невозможно. Даже то, в чём нас обвиняют, просто невозможно. Ну это как — всемером какие-то перевороты. Я не могу этого понять… Это всё равно что найти группу грабителей, которые хотели ограбить банк с помощью телефона. И всё равно мы третий год здесь, никого это не волнует. Закон должен защищать человека, поддерживать принцип справедливости, правду, в конце концов, мораль. А какая мораль по поводу того же Зорина, в чём тут мораль? Человек оговорил друзей, и ему за это свобода. Ну как же… Нас с детства учат доброте, дружбе. Кому эти сказки добрые пишут, книги, потом просто вот так… Показательное поощрение, что Зорин так поступил — он молодец, а кто остался на своём, кто с самого начала говорит правду — тот сидит. Страдаем не только мы, не только я боюсь, что меня осудят, дадут мне большой срок. Да, конечно, я этого боюсь, не скрываю. Но ведь действительно страдают не только семь человек, — страдает вся наша семья.

Я уже начал говорить про смысл правосудия, я не особо владею юридическими терминами. Но вот что от меня хотят? Я об этом думаю постоянно. Тюрьма, как написано в законодательстве, должна исправлять человека. Что ещё во мне должно исправиться? Был я антифашистом, я и сейчас антифашист. Кем я должен стать — фашистом? Занимался я любительским спортом. А сейчас превратился в скелет, потерял здоровье. Какой прок, для кого это нужно? И так уже все настрадались. То, что произошло, уже имеет необратимые последствия. Заключение повлияло на наше здоровье, психику родственников, моя семья разрушена. С этим заболеванием я теперь просто изгой[17] [17]. Даже если я выйду из тюрьмы, как я пойду в гости к друзьям, у которых уже дети маленькие? Все от меня будут только сторониться. Ради чего всё это? Чтобы кто-то получил свои награды, премии?

Хотел бы сказать: то, что запросил прокурор, — это просто несообразно всему, что мы здесь слышали. Это сумасшедшее количество лет за какие-то походы, фримаркеты, акции. Я так и не понял, извините, какой я террорист, и цифры эти, это просто… Приговор — страшное слово в обиходе, но это я даже не знаю… Это я так думаю, а что думает Дима Пчелинцев[18] или Илья? Им же вообще…

По поводу того, что вообще осталось. Если честно, эти цифры, опять же, меня они поразили. Я просто не знаю, куда потом возвращаться. Мою жизнь растоптали, из-за этого ломать ещё и жизнь супруги я не хочу. Родители у меня пожилые люди, им по 60, то есть куда мне потом? Возвращаются туда, где ждут. Получается, что и возвращаться будет некуда. Наверное, на этой печальной ноте я и закончу.

ДЕЛО «НОВОГО ВЕЛИЧИЯ»

Экстремистское сообщество «Новое Величие» планировало, по версии следствия, устроить государственный переворот в России. Правозащитники и проводившие свои независимые расследования журналисты оценивали его как сфабрикованное. Признанная экстремистской организация была создана благодаря четырем провокаторам-агентам спецслужб. Один из них, проходивший в материалах дела как Руслан Д. (настоящее имя — Родион Зелинский), придумал название организации, составил её устав с пунктами о силовой смене власти и выложил его в чате. Он же заказал листовки, снимал офис для встреч и записывал их на камеру, а потом сдал эти материалы оперативным сотрудникам и выступил в суде главным свидетелем обвинения. Сообщения из чата, показания силовиков и их агентов и составляют доказательную базу. К ней добавляют и первоначальные показания некоторых обвиняемых, которые затем заявят о пытках. Так, 25-летний Руслан Костыленков, признавшийся под видеозапись в создании подпольной организации, впоследствии расскажет в открытом письме, как силовики били его, душили с помощью пакета и насиловали рукояткой кухонного молотка. Жалоба Костыленкова на пытки коммуницирована ЕСПЧ.

В марте 2018 года по делу «Нового величия» задержали 10 человек, 7 из них были арестованы (младшей, Анне Павликовой, на момент помещения в СИЗО было 17 лет). В суд дело поступило спустя два года.

Дело получило широкий общественный резонанс, в разных городах страны регулярно проходили акции в защиту фигурантов. Одной из самых впечатляющих стал «Марш матерей» — впервые он прошёл в центре Москвы 15 августа 2018 г., затем родители подсудимых объединились с близкими фигурантов дела «Сети» и участвовали в совместных акциях в защиту не только своих детей, но и других политзаключённых.

Члены Совета по правам человека трижды докладывали президенту о деле «Нового величия», оценивая его как безосновательное.

Приговор: от 4 лет условно до 7 лет колонии.

Правозащитный центр «Мемориал» признал обвинённых по делу «Нового величия» политзаключёнными и жертвами провокации спецслужб.

Мария Дубовик, 1998 г. р., на момент задержания — студентка Московской государственной ветеринарной академии им. Скрябина.

Приговор: 6 лет лишения свободы условно.

«ТВОРЕЦ ЭТОГО КОШМАРА ПОЛУЧАЕТ НАСЛАЖДЕНИЕ,

КАЛЕЧА СУДЬБЫ МОЛОДЫХ»

Последнее слово Марии Дубовик

24 июля 2020 года

Казавшийся бесконечным процесс по несправедливому обвинению дошёл, наконец, до конца. Мне предоставили последнее слово — конечно же, хочу воспользоваться им в полном объёме. Также хочу высказаться и рассказать, что пережила за эти два с половиной года. Каким-то чудовищным цунами я была выброшена из привычной жизни. Сначала в тюрьму, а потом в ежедневный изматывающий домашний арест. Когда ты становишься пленником в собственном доме, ты лишён того, что делают люди. Не могу сходить на прогулку. До магазина дойти. В кино или церковь. Любой выход за пределы моего участка превращается в довольно грустный квест, который вы прекрасно знаете — разрешения и так далее. Более того, из-за моего чудовищного обвинения, когда я была в СИЗО целых 5 месяцев, у меня ухудшилось здоровье. В настоящее время мне необходимо хорошее комплексное обследование, а также лечение. Мне необходима экстренная консультация и операция у лазерного хирурга, так как у меня очень сильно упало зрение, что может привести к ужасным последствиям, если ничего не делать.

Я не признаю себя виновной. Я не делала ничего плохого и до сих пор не могу понять, за что конкретно меня сейчас судят. Целый год шёл наш суд. Целый год мне казалось, что этот морок и бред пройдут. Что сейчас всё разрешится и этот кошмар закончится. Но всё осталось. Прокуратура делает вид, что ничего не произошло, и из раза в раз, изо дня в день повторяется одно и то же: «Виноваты, всё доказано, всё подтверждается». Не обращая внимания на очевидное, не приводя доказательства, делая из белого черное. Мне непонятно, почему некоторые реплики прокурора ничем не подтверждаются.

Творцом всего этого кошмара является, как мне кажется, нездоровый человек, который получает наслаждение от того, что так калечит судьбы молодых людей. Он сам сообщил суду, что у него хобби коллекционировать людей, ходить по собраниям и подобно высшим силам решать — кого отправить в жернова системы, а кому дозволено жить. Когда я слышала его голос и маньяческий смех, не видя его даже, мне становилось плохо и страшно — меня бросало в дрожь. Этот человек, на показания которого ссылается прокурор, — лжец. Он подобно крысолову из злой сказки, появился в моей жизни и повёл меня, мою подругу Аню, друга Славу, Руслана и других ребят за собой. Именно он и никто другой снял этот проклятый кабинет на Братиславской, написал злосчастный устав, предлагал бить людей нерусской внешности, покупать оружие и взрывчатку, сотрудничать с запрещёнными в России организациями, кидать зажигательными смесями в полицию. И после всего этого он является свидетелем, а мы, которые пропускали его пассажи мимо ушей, — стали обвиняемыми.

Два бесконечно долгих дня мы слушали его показания. Мы не видели его лица, он не посмел зайти в зал суда. Он испугался давать показания, глядя нам в глаза. Мы слышали его голос. И этот голос лжив. Он лгал суду, когда сказал, что нашёл мою фамилию в интернете и в базе сотовой компании — этот номер никогда не был зарегистрирован на меня. Он лгал суду, когда говорил, что мы намеревались делать взрывчатку. Он лгал суду, что я рассказывала кому-то, что мы тренируемся с оружием. Он лгал суду, что мы хотели совершить переворот и захватить власть в стране. Кто из вас, находящихся в здравом уме и трезвой памяти, может представить, что восемь молодых людей на такое способны? Он лгал суду, когда говорил, что я разрабатывала листовки. На видеозаписи, предоставленной суду, чётко видно, что листовки на собрания приносил именно он. Также он раздавал уставы на одном из собраний. Он лгал суду, когда говорил, что я призывала бить полицейских. В чате есть запись от моего имени, которая это полностью опровергает. Он лгал суду о том, что 4 марта он так сильно надеялся на то, что мы все между собой перессоримся, но из исследуемых доказательств видно, что именно 4 марта он призывает не разбрасываться кадрами, когда я сообщила, что ухожу от всех. Он лгал всегда, всем и везде. Неужели этот человек, который даже в суде говорил, что оружие нужно, и как можно больше, не является опасным для окружающих людей? Я почему-то уверена, что и прокурор ему не верил. Но так как он человек подневольный, дело заведено, и прокурор повторяет бессмыслицу о том, что мы преступники и всех нас надо наказать. Но за что?

Сейчас мне запрещено пользоваться интернетом, и единственное, откуда я могу взять информацию, — это телевизор. Иногда известные ведущие обсуждают наше дело и говорят: вот, мол, спасибо полиции, что нас остановили, а то мы почти террористы и собирались поджигать людей и автобусы. Какая чудовищная ложь. Я никогда не делала ничего плохого. Я не писала этот устав. Не скидывала его в телеграм-чат. Не призывала никого к насилию. Не призывала бить полицейских. Я, наоборот, выступала и буду выступать против насилия. Я не разрабатывала листовок и не распечатывала их. Я никого не вербовала — я даже не знаю, как это делается.

Мой папа, допрошенный в суде, подробно объяснил, как проходил обыск у меня дома. Ни я, ни члены моей семьи не присутствовали в том месте, где нашли этот ужасный устав. Адвокаты ходатайствовали о вызове понятых, участвовавших в обыске у меня дома, но они так и не появились в суде. Поэтому вопрос о том, как проходил обыск и действительно ли в моем доме что-то нашли, так и остается открытым. В итоге я сейчас сижу тут и жду решения своей судьбы.

Я родилась в 98-м году, мне сейчас 22 года. Мои мама и папа, которые очень постарели за эти два года, всегда воспитывали меня в духе любви к моей стране и к людям. Я никогда не интересовалась политикой. Я была предельно далека от этого. Мне всегда были близки биология, животные, химия — недаром я выбрала себе профессию ветеринара. Хотя вот уже два года я лишена возможности учиться.

Я благодарна своим родителям, бабушкам и дедушкам за то, что они не отвернулись от меня в том проклятом марте 2018 года. Я очень вас всех люблю. Я очень благодарна своему брату, который очень сильно меня поддерживал и очень хорошо шутил. И, возможно, его чувство юмора помогло нам пережить это безумие. Я благодарна всем людям, которые поддерживали меня и других ребят. Жертвовали своим временем, приходили на суды в любую погоду и в любое время. Я благодарна своим защитникам — мне кажется, они стали членами нашей семьи. Благодарна журналистам за то, что я сейчас не в тюрьме — наверно, это их заслуга. Благодарна своему настоятелю и священнику, который поддерживал и поддерживает мою семью и молится за нас. Я благодарна всем своим родственникам, которые служат в правоохранительных органах. И когда меня оболгали и сказали, что я испытываю неприязнь к полиции, они в это не поверили и поддержали меня. Некоторые из них даже приходили и давали показания в суде.

Я благодарна даже тем людям, которые, не зная меня, называли преступницей и говорили гадости. Поэтому я стала сильнее и умнее. Я никогда не была экстремистом, я даже не знаю, что это такое. В период домашнего ареста я стала много читать. В том числе Евангелие: «Любите врагов ваших и благословляйте проклинающих вас. Молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Я стараюсь простить всех приложивших руку к этому делу. Даже Зелинского. Потому что, несмотря ни на что, есть высший суд — и всем потом воздастся по его делам.

Очень обидно, что я уже больше двух лет не могу воплотить свои мечты в реальность. Не могу учиться. И так и не слезла с шеи родителей. Я очень хочу стать самостоятельным, независимым человеком. Хочу, чтобы мной начали гордиться мои родители. Я хочу попросить прощения у всех, кого когда-либо обидела, — потому что я сделала это не со зла.

Я хочу сказать: что бы ни случилось дальше, у нас всех есть одно важное чувство в этом деле. Самое большое и важное. Оно освещает жизнь и делает счастливой до невозможности. А также болезненной. Это любовь. Благодаря ей у меня были силы пережить эти долгие два года. Не предавайте это чувство.

Это дело рушит столько жизней, и я прошу остановить этот беспредел. Конечно, я приму любое решение суда, которое будет вынесено по данному делу. Но я очень надеюсь, что оно будет справедливым. Я хотела просить милости, но мой защитник сказал, что нужно просить правосудия — милости просят виновные. А ни я, ни Аня, ни Слава, ни Петя, ни Дима, мы не виноваты. Я очень прошу у вас правосудия. Не только себе, но и другим ребятам. Особенно тем, кто сейчас сидит в тюрьме. Пожалуйста, не оставляйте нас.

«ТЕАТРАЛЬНОЕ ДЕЛО»

Известно также как дело «Седьмой студии» — по названию компании режиссера, художественного руководителя «Гоголь-центра» Кирилла Серебренникова. Возбуждено в 2017 году по статье о «мошенничестве в особо крупных размерах» против Серебренникова и ещё пятерых человек: Алексея Малобродского (бывший генпродюсер «Седьмой студии» и экс-директор «Гоголь-центра»), Юрия Итина (экс-директор «Седьмой студии»), Софьи Апфельбаум (возглавляла департамент господдержки искусства Министерства культуры, с 2015 года — директор Российского академического молодежного театра), Екатерины Вороновой (исполнительный продюсер спектакля «Сон в летнюю ночь», ещё до возбуждения дела уехала из России) и Нины Масляевой (бывший главный бухгалтер «Седьмой студии», находясь в СИЗО, заключила сделку со следствием, дала показания против других фигурантов и была освобождена судом от наказания).

По версии следствия, «Седьмая студия» совершила хищение бюджетных средств — поскольку, получая деньги в 2011–2013 годах по гранту министерства культуры на проект «Платформа», переводила их на счета других фирм. В числе прочих эпизодов было и обвинение в том, что компания не поставила спектакль «Сон в летнюю ночь», заявленный в программе гранта. Но спектакль был — в доказательство Серебренников предъявил отзывы зрителей и ссылки на опубликованные в прессе рецензии на эту постановку.

Проведенная по делу финансово-экономическая экспертиза выявила: реализация проектов, аналогичных выполненным «Седьмой студией» за 2011–2014 годы, может быть оценена в 260 млн. рублей, тогда как выделенный ей грант был меньше — 216 млн. Полученные по нему средства действительно переводили нескольким фирмам и обналичивали, признавалось фигурантами. Но они поясняли, что это распространенная практика, позволяющая получить средства на покупку реквизита и оплаты оперативных трат, а также сэкономить на налогах. Квалифицировать это как «хищение» абсурдно, подчёркивалось защитой: все постановки состоялись, и мероприятий на «Платформе» провели даже больше, чем требовалось по условиям гранта.

Дело, в котором многие усматривали политическую подоплёку и месть либеральному режиссеру, получило огромный резонанс, в защиту Серебренникова и его коллег выступили десятки российских и зарубежных деятелей культуры.

Со слов депутата Государственной думы, лидера ультраправого Национально-освободительного движения Евгения Фёдорова, он в 2015 году направил запрос в генпрокуратуру и Счётную палату о проверке «Гоголь-центра» на предмет финансовых нарушений. По итогам этой проверки и было возбуждено уголовное дело «Седьмой студии», утверждает Фёдоров.

Приговор: Кирилл Серебренников — 3 года лишения свободы условно и штраф в 800 тыс. руб., Алексей Малобродский — 2 года условно и штраф 300 тыс., Юрий Итин — 3 года условно и штраф 200 тыс. Со всех троих суд взыскал почти 129 млн. рублей по иску минкульта о возмещении ущерба. Софья Апфельбаум — штраф в 100 тыс., освобождена от уплаты из-за истечения срока давности. В отношении Нины Масляевой дело было выделено в отдельное производство. Суд приговорил её к 2 годам и 3 месяцам колонии, но освободил от наказания, поскольку она отбыла этот срок в СИЗО и под домашним арестом.

В марте 2022 года суд снял с Кирилла Серебренникова судимость — поскольку он отбыл половину условного наказания, выплатил штраф и компенсировал ущерб.

Кирилл Серебренников, 1969 г. р., режиссёр, с 2012 по 26 февраля 2021 — художественный руководитель московского театра «Гоголь-центр», создатель «Седьмой студии» и проекта «Платформа».

Известен своей активнoй гражданской позицией — участвовал в протестных акциях «За честные выборы», выступал за освобождение Олега Сенцова, участниц группы Pussy Riot, против ужесточения закона о митингах, ограничения прав ЛГБТ и др.

Свое последнее слово режиссер выстроил как акростих — начальные буквы абзацев составляют фразу «Ни о чём не жалею, сочувствую вам».

«ИДЕИ СВОБОДЫ РАНО ИЛИ ПОЗДНО СТАНУТ

ОСНОВОЙ ВСЕГО НАШЕГО БЫТИЯ»

Последнее слово Кирилла Серебренникова

22 июня 2020 года

Надо, вероятно, сказать, почему «Платформа» стала важным и значимым проектом не только в отечественном современном искусстве — но и в жизнях людей, которые его придумали, делали и посещали.

Идея «Платформы» — это, прежде всего, идея свободы художественного высказывания, идея многообразия видов жизни, утверждение сложности мира, его разнообразия, его молодости и обаяния в этом разнообразии, это про надежду на изменения.

О чём я думал, когда предложил идею сложного, многожанрового проекта новому президенту России, который провозгласил тогда курс на модернизацию и инновацию?

Чёрт возьми, думал я, ну, может быть, хоть сейчас у большого количества талантливых, ярких, непокорных молодых людей, которых я знаю лично и которые не находят себе места в рамках традиционных, ещё советских институций, может, молодых ребят, которые всё чаще работают в Европе, получают там гранты, успех, признание, может, у них благодаря государственному финансированию в конце концов будет шанс реализоваться и на родине и не быть унизительно заключёнными в гетто необязательного эксперимента? Так думал я.

Есть ли смысл в этих трёх годах «Платформы», за которыми последовали три года арестов, ложных обвинений, судебных разбирательств? Этот вопрос всё чаще задаешь себе сам.

Много ли это — 340 мероприятий, сделанных нами на «Платформе» за три года, большинство из которых оригинальные, уникальные, сложные, с участием серьёзного количества артистов, музыкантов, режиссёров, художников, танцоров, композиторов? Много, очень много. Это вам скажет любой человек, хоть в чём-то разбирающийся в театре, в музыке, в современных технологиях, в современном танце. И они, эти люди, специалисты, знатоки, приходили уже и в суды, и свидетельствовали о себе, о своей работе, о том, что они видели в цехе, делали на «Винзаводе» в 2011–2014 годах. Претензии минкульта и прокуратуры, что за деньги субсидии мы сделали что-то не так, смехотворны. Может быть, они считают, что мы не 340 мероприятий должны были сделать, а 800? Ну, раз из субсидии в 216 миллионов мы якобы украли 128. Ну, хотя бы об этом сказали. Сколько мы ни спрашивали потерпевшее министерство, мы так и не услышали претензий к нам ни в целом по проекту, ни к какому-либо его событию. Это нелепое обвинение я полностью отвергаю.

Несомненно, именно сейчас стал понятен принцип, сформулированный предыдущим министром культуры, тем, который пришёл на место открывшего «Платформу» Александра Авдеева, принцип, по которому этот министр, сегодня уже бывший, решил взаимодействовать с современным искусством: «Эксперименты за свой счёт». Так он говорил во многих своих выступлениях. И сейчас ясно, что он говорил именно о «Платформе». И этот «свой счёт» — как раз те самые годы арестов, преследования, клеветнических абсурдных обвинений и судов.

Есть разные версии, почему вообще возникло «театральное дело» — от самых нелепых до сложных и конспирологических. Всё когда-нибудь станет явным, когда-нибудь вскроются архивы спецслужб, и мы поймем, кто давал приказы, кто придумывал это дело, кто его фабриковал, кто писал доносы. Сейчас это не важно. Важно другое: мы сделали «Платформу», со всей её многоукладностью, свободным перетеканием жанров, с необычностью, с яркостью и непривычностью, и она оказалась онтологически чужда всей системе культуры бюрократии, культуры лояльности. И теперь понятно, что это пострадавшее министерство — совершенно токсичная контора, которая в любой ситуации только предаст и подставит.

Жалею ли я, что я сделал «Платформу» именно такой — местом полной творческой свободы и местом, где себя могли реализовать множество творческих людей? Нет. Жалею ли я, что бухгалтерия «Платформы», которая является предметом всех этих судебных заседаний и расследований, была так ужасно организована? Конечно, жалею. Но, к сожалению, ни повлиять на это, ни изменить это тогда я не мог: я ничего в работе бухгалтерии не понимал и не понимаю, я занимался бесконечным выпуском и организацией мероприятий, я не занимался финансами.

Абсолютно понятно, что «Платформа» — это не только бухгалтерия, это прежде всего то, что сделано на площадке «Винзавода»: это 340 мероприятий, это тысячи зрителей, которые воспитывались нами, это десятки молодых профессионалов, которые состоялись и повысили свою квалификацию в рамках нашего проекта. И меня возмущают попытки отменить значение «Платформы», меня возмущают лживые утверждения, что мы что-то не сделали или сделали не за те деньги. Обвинение врёт, они защищают свои мундиры и тех, кто это дело затеял.

Люди, которые работали с нами на «Платформе», приходили в суд и свидетельствовали за нас, это делали даже свидетели обвинения. В «театральном деле» нет ни одного свидетельства, ни одного доказательства моего нечестного поведения, моего незаконного поведения, моего желания материально обогатиться за счёт денег, выделенных на проект.

Есть полная уверенность, что артистическая жизнь «Платформы», за которую я отвечал, была актом общего усилия со стороны честных, талантливых, ярких людей в своём поколении, тех прекрасных ребят, ради которых я всё это и придумал. И 340 мероприятий «Платформы» — это то, чем, уверен, они тоже гордятся.

Юмор, и довольно горький, нашей ситуации заключается в том, что это обвинение построено на показаниях бухгалтеров и тех знакомых бухгалтеров, которые обналичивали деньги «Платформы». На них давили следователи, и они, опасаясь за себя, оговаривали нас, врали. На их вранье следователь Лавров и его команда сфабриковали «театральное дело». Лучшие друзья следователей — это обнальщики. Увы, таков парадокс.

Совершенно ясно, что бухгалтерия проекта велась из рук вон плохо, этого никто не отрицает. Это стало понятно, в том числе, и из аудита, который я начал в 2014 году. Никто и не удивился бы, если бы разбирательства велись именно в этой плоскости, если бы следователи разбирались в том, как бухгалтеры обналичивали наши деньги через собственные фирмы. Но «театральное дело» — это не про бухгалтерию, это про то, как люди, которые делают успешный театральный проект, из-за изменений в общественном климате бездоказательно объявляются преступной группой, это про то, как государство (ведь министерство культуры пострадавшее наше — это государство) отказывается от того, что сделано и создано им же самим на деньги налогоплательщиков, на деньги бюджета, — всё это в угоду конъюнктуре момента.

Отличие современного искусства от госзаказа, от пропаганды именно в том, что оно очень остро, критично, парадоксально реагирует на современность, на текущую жизнь, реагирует современными медиа, честным, принципиальным разговором, реагирует через свободную рефлексию, через искусство. На нашу работу реагируют преследованием, судами и арестами. В этом смысле проект «Платформа» и продолжающееся три года преследование тех, кто его сделал, очень точно маркирует то, что с нами всеми происходит, и в этом смысле проект, конечно, продолжает свою работу: фиксирует время, точно определяет положение вещей.

Чувство несправедливости не покидало меня всё время, пока длится «театральное дело». Мне казалось, что мы все вместе, и я в частности, сделали что-то очень настоящее и важное для нашей страны, создав проект «Платформа», и он стал одним из мостов между Россией и миром, он стал инструментом вовлечения нашего отечественного искусства в актуальные процессы, которые происходят в мировом искусстве. Именно для этого он и создавался, а не для обналичивания. А те, кто сочинил дело и обвиняют нас в какой-то гадости, они как раз сделали всё для того, чтобы Россия предстала сегодня местом, где можно три года издеваться над людьми без всяких доказательств и обвиняя их в том, чего они, в общем, не делали.

Уверен, «Платформа» повлияла на театр, на исполнительское искусство, медиа-арт, танец, современную академическую музыку в России. Эта моя убежденность основана на том, что опыты «Платформы» — и практические, и теоретические — продолжаются и сегодня, почти десять лет спустя, на других сценических площадках, на других проектах, в работах многих современных художников.

Время всё расставит на свои места. Проект «Платформа», его документация в суде Российской Федерации — это теперь часть новейшей истории российского искусства. Видимо, злой умысел тех, кто это затеял и сочинил, был в том, чтобы дискредитировать нас, обвинив в том, что никто из тех, кто придумал делать «Платформу», конечно же, не совершал, и этим как бы уничтожить память о проекте, свести его к отвратительной работе бухгалтерии. Но этого не выйдет. Претензии полностью бездоказательны и поэтому смехотворны, сколь бы огромные цифры обвинение ни написало в этих всех документах.

Совесть, честность, профессиональная и человеческая порядочность, творческое бесстрашие, свобода — именно это утверждалось как главные ценности в работе «Платформы», в той её части, за которую отвечал я. Я, разумеется, не об этой чёртовой бухгалтерии. Об этом в суде говорили участники проекта и те, кто был среди его зрителей.

Творческие люди остро чувствуют несправедливость, они чувствуют — кто честен, а кто врёт, кто вор, кто мошенник, а кто — нет. И я благодарен творческому сообществу, все эти годы поддерживающим нас, приходящим в залы суда, писавшим материалы в нашу поддержку. И хоть эту ложь, клевету и беспредел нельзя победить коллективными письмами, нам было приятно, что вы делали хотя бы это.

Время «Платформы» — это прекрасное время творчества и радости от того, что поколения молодых художников могут работать, получая за это и достойное вознаграждение, и удовлетворение от того, что даже их самые безумные идеи могут быть реализованы.

У людей слабых есть прекрасные и выученные назубок оправдания собственной беспомощности — «такое нам дали указание», «нам так велели», «всё решено не нами», «ну вы же понимаете»… Такова российская банальность зла. Проект «Платформа» воспитывал всех — и зрителей, и участников — сопротивляться этой выученной беспомощности, быть ответственным за свои действия, действовать, созидать. И в этом смысле я полностью отвечаю за художественную программу «Платформы», за все эксперименты, по которым мне и моим товарищам выставлен этот судебный счет.

Юность всегда выбирает свободу, а не стойло и не стадо. В этом смысле «Платформа» давала надежду и художникам, и зрителям на то, что идеи свободы рано или поздно станут основой всего нашего бытия. Я уверен, что это и есть один из уроков «Платформы», ценность для тех, кто хочет изменения жизни, и причина яростных и агрессивных нападок тех, кого устраивает существующий порядок вещей.

Всегда говори правду — так меня учили родители. Проектом «Платформа» мы говорили стране и миру о молодой честной стране, в которой живут честные люди, готовые к тому, чтобы быть авторами своей жизни, быть свободными авторами.

Абсолютно ясно, что те цели, которые государство ставило перед «Платформой» на тот момент, — то есть развитие и популяризация современного искусства, — мной, нами, теми, кто делал проект «Платформа», выполнены с максимальной отдачей, выполнены полностью.

Мне жаль, что «Платформа» стала роковым моментом в судьбе для моих товарищей по судебным разбирательствам. Мне совершенно не жаль, что годы жизни я посвятил развитию искусства в России, пусть это и было связано с трудностями, с преследованиями, с клеветой. Я никогда не делал ничего во вред живых существ, я никогда не совершал нечестных поступков. Я работал в Москве, в России много лет, я поставил много спектаклей, я снял несколько фильмов, я старался быть полезным людям моей страны. Я горжусь каждым днём, который я посвятил своей работе в России, в том числе и теми днями, в которые я делал проект «Платформа».

Вы знаете, интересно, что одна экспертша не нашла в наших мероприятиях финального события «Платформы», сказала, что не было какого-то вывода. И вторая тоже — вообще не увидела мероприятия, которое так и называлось «Конец прекрасной эпохи», она его не учла. Поэтому я в качестве восполнения прочитаю вам «Конец прекрасной эпохи» [Бродского]. Оно небольшое.

Потому что искусство поэзии требует слов,

я — один из глухих, облысевших, угрюмых послов

второсортной державы, связавшейся с этой, —

не желая насиловать собственный мозг,

сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск

за вечерней газетой.

Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал

в этих грустных краях, чей эпиграф — победа зеркал,

при содействии луж порождает эффект изобилья.

Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.

Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, —

это чувство забыл я.

В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,

стены тюрем, пальто; туалеты невест — белизны

новогодней, напитки, секундные стрелки.

Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;

пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей —

деревянные грелки.

Этот край недвижим. Представляя объём валовой

чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,

вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.

Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.

Даже стулья плетеные держатся здесь

на болтах и на гайках.

Только рыбы в морях знают цену свободе; но их

немота вынуждает нас как бы к созданью своих

этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.

Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,

свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.

Кочет внемлет курантам.

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,

к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,

видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.

И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,

но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут —

тут конец перспективы.

То ли карту Европы украли агенты властей,

то ль пятерка шестых остающихся в мире частей

чересчур далека. То ли некая добрая фея

надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.

Сам себе наливаю кагор — не кричать же слугу —

да чешу котофея…

То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,

то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.

Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,

паровоз с кораблем — все равно не сгоришь от стыда:

как и челн на воде, не оставит на рельсах следа

колесо паровоза.

Что же пишут в газетах в разделе «Из зала суда»?

Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,

обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,

как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;

но не спит. Ибо брезговать кумполом сны

продырявленным вправе.

Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те

времена, неспособные в общей своей слепоте

отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.

Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.

Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,

чтоб спросить с тебя, Рюрик.

Зоркость этих времен — это зоркость к вещам тупика.

Не по древу умом растекаться пристало пока,

но плевком по стене. И не князя будить — динозавра.

Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.

Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора

да зеленого лавра.

Рассчитываю на ваше справедливое решение.

Алексей Малобродский, 1958 г. р., российский театральный менеджер и продюсер, в 2011–2015 годах — директор «Гоголь-центра». С самого начала «Театрального дела», ещё до избрания меры пресечения судом, был помещен в СИЗО, где из-за проблем с сердцем перенес несколько приступов. Само следствие дважды ходатайствовало в суде о замене меры пресечения на домашний арест, но первое было отклонено, а второе судья Елена Ленская даже отказалась рассматривать. Во время заседания по повторному ходатайству, 10 мая 2018 года, Малобродскому стало плохо. Вызванной бригаде скорой помощи судья не позволила его осмотреть. «Вам аукнется это покушение на убийство», — сказал Малобродский судье и прокурору, просившему не рассматривать ходатайство. После звонка адвоката Малобродского министру здравоохранения приехала кардиореанимационная бригада, доставившая Малобродского в больницу, где ему диагностировали тяжелую патологию сердца, подозрение на инфаркт миокарда. В реанимации конвойные приковали его к кровати наручниками, которые были сняты только через день, после обращения главы президентского Совета по правам человека к начальнику московского управления МВД. 14 мая Следственный комитет изменил меру пресечения Малобродскому на домашний арест.

«НЕ СЛОМАТЬСЯ И НЕ РАЗУВЕРИТЬСЯ,

ПРОДОЛЖАТЬ ДЕЛАТЬ СВОЮ РАБОТУ В КУЛЬТУРЕ»

Последнее слово Алексея Малобродского

22 июня 2020 года

Прежде всего, прошу принять слова благодарности всем, кто на протяжении трёх лет преследования не усомнился в моей невиновности и честности. Ваша вера и поддержка — бесценны. Спасибо! Спасибо адвокатам, особенно моим защитникам Ксении Карпинской и, на первом этапе, этапе следствия, Юлии Лаховой.

Я не буду просить суд быть справедливым, независимым и руководствоваться законом. Было бы смешно просить о том, что не должно подвергаться сомнению при нормальных обстоятельствах. О том, что по определению должно составлять суть и основу института суда в здоровом обществе при нормальном порядке вещей. Полагаю, что это разумеется само собой. Я, конечно, не буду произносить шаблонных слов о снисходительности или великодушии. Я не прошу учитывать мой возраст и состояние здоровья, а также обстоятельства моей семьи. В этом нет необходимости, поскольку я уверен в своей абсолютной непричастности какому-либо преступлению и не признаю никакой вины.

Моей вины нет. Как не было события преступления, в котором меня обвинили. Скажу о важном.

Так получилось, что «театральное дело» вышло за пределы моей личной истории и личных историй других подсудимых, которые вместе со мной ожидают приговор. От приговора зависит не только моя личная свобода и моя персональная репутация. Абсурдность обвинения, его очевидно заказной характер и преступные методы ведения следствия теми, кому общество поручает бороться с преступлениями и кого граждане содержат на свои средства, ставят вопрос о присутствии в нашей жизни здравого смысла, о возможности следования общепринятым нравственным критериям, вопрос о перспективе для всех нас, особенно для молодых людей, ставших изумлёнными свидетелями «театрального дела».

Это вызов всем нам. Который нас вынуждают принять. И мы обязаны дать достойный ответ. То есть не сломаться и не разувериться. Не опуская рук продолжать делать свою работу в культуре.

Я чувствую свою ответственность. Она, эта ответственность, кроме прочего, мотивирует нашу бескомпромиссную позицию.

Глупо призывать в союзники правоохранительные органы и прокуратуру. Она внятно продемонстрировала неготовность и нежелание выступать с позиции закона и совести. Остается надеяться на правосудие. Скептики, или попросту умные, наблюдательные люди, в этом месте должны сочувственно улыбнуться и пожалеть меня. Возможно, они правы. Но я всё-таки надеюсь.

Тем же, кто, как и я, продолжает наивно верить — моим родным, друзьям и всем, кто поддерживает нас, — низкий поклон. Я честно бился за правду и, надеюсь, не подвёл вас.

ДЕЛО СВЕТЛАНЫ ПРОКОПЬЕВОЙ

Светлана Прокопьева, 1979 г. р., журналист, сотрудничала с «Радио Свобода» и радиостанцией «60FM». В феврале 2019 года против Прокопьевой возбуждено уголовное дело по статье о публичном оправдании терроризма. Поводом послужил авторский материал под заголовком «Репрессии для государства» с размышлениями о причинах поступка 17-летнего Михаила Жлобицкого, подорвавшего себя в здании УФСБ по Архангельской области («ФСБ фабрикует дела и пытает людей», — написал он перед этим). По данным «ОВД-Инфо», после самоподрыва Жлобицкого в России возбудили около 50 уголовных дел по статье об оправдании терроризма. Так, за комментарии в соцсетях о поступке Жлобицкого Иван Любшин получил 5 лет и 2 месяца, Сергей Арбузов — 5 лет колонии строгого режима, Александр Соколов — 2,5 года.

Свой текст Прокопьева зачитала в эфире радиостанции «Эхо Москвы», затем он был опубликован на сайте информагентства «Псковская лента новостей»:

«Сильное государство. Сильный президент, сильный губернатор. Страна, власть в которой принадлежит силовикам.

Поколение, к которому принадлежал архангельский подрывник, выросло в этой атмосфере. Они знают, что на митинги ходить нельзя — разгонят, а то и побьют, потом осудят. Они знают, что одиночные пикеты наказуемы. Они видят, что только в определенном наборе партий ты можешь безболезненно состоять и только определенный спектр мнений можно высказывать без опаски. Это поколение выучило на примерах, что в суде справедливости не добьёшься — суд проштампует решение, с которым пришёл товарищ майор.

Многолетнее ограничение политических и гражданских свобод создало в России не просто несвободное, а репрессивное государство. Государство, с которым небезопасно и страшно иметь дело».

Прокурор запрашивал журналистке 6 лет лишения свободы и запрет на профессию в течение ещё 4 лет. За Прокопьеву вступились десятки СМИ, Международная федерация журналистов, «Репортёры без границ», Совет по правам человека при президенте России. В 2020 году Прокопьева стала лауреатом Международной премии за свободу прессы.

Amnesty International потребовала, чтобы «антитеррористическое законодательство не использовалось для подавления критики правительства, прекращения публичных обсуждений и наказания независимых журналистов».

Правозащитный центр «Мемориал» признал Светлану Прокопьеву преследуемой по политическим мотивам.

Приговор: штраф в размере 0,5 млн. рублей.

«ВЛАСТЬ В РУКАХ ЦИНИЧНЫХ И ЖЁСТКИХ ЛЮДЕЙ

СТАНОВИТСЯ САМОЙ СТРАШНОЙ УГРОЗОЙ ДЛЯ БЕЗОПАСНОСТИ ГРАЖДАН»

Последнее слово Светланы Прокопьевой

3 июля 2020 года

Уважаемый суд! Продумывая своё выступление, я по привычке задалась вопросом: что такого важного я хочу сказать публике? Последнее слово обычно слушают внимательно, и неразумно потратить его просто на поиск сочувствия.

Сначала я решила рассказать, как нелепо наказывать за слова всей мощью уголовного преследования — насколько это неэффективно по сравнению с живым общественным осуждением. Судите сами: у нас перед глазами масса примеров, когда чиновник, или политик, или просто какая-нибудь знаменитость, сказав что-то глупое, грубое и оскорбительное, после скандала в кратчайшие сроки лишаются должностей и рекламных контрактов. Социальные сети реагируют быстро и чутко. Общество, следуя коллективному инстинкту самосохранения, само изживает язык вражды и ненависти.

И сравните с моим уголовным делом. Текст «Репрессии для государства» прочитали десятки, ну сотни человек, когда он вышел. Он не вызвал никаких волнений в народе. Но через полгода ко мне ворвались собровцы с автоматами, перевернули мой дом, забрали мои вещи — и вот мы уже второй год с привлечением экспертов выясняем, был ли там состав преступления. При этом опасный, по мнению Роскомнадзора, текст теперь прочитан сотнями тысяч людей, переведён на английский и получил известность в разных странах мира.

Другая тема, которую я думала затронуть, — это перевёрнутая пирамида права. Я журналист, и в основе моей профессии лежит конституционное право на свободу слова. Оно детализировано в федеральном законе «О СМИ», который обязывает журналиста информировать общество о значимых событиях и проблемах и даёт право публично высказывать своё личное мнение. Это моя работа, за неё меня и судят.

И вот на одной чаше весов — Конституция, а на другой — ведомственные инструкции Роскомнадзора. Сотрудница этого квазицензурного органа, увидев, что машина выискала текст со словом «теракт», осознала, что перед ней «серьёзная статья» и составила карточку «о нарушении» — толком не понимая, в чём именно нарушение, потому что специального образования у неё нет: «Я же не эксперт», — говорила она в этом процессе. Далее карточка, согласно инструкциям, пошла долгим бюрократическим путем от одной инстанции до другой, и в результате оказалось попрано не только конституционное право на свободу слова и мнений, не только статус журналиста, закреплённый в федеральном законе, но и сама основа права — презумпция невиновности, поскольку я, напомню, уже наказана отъемом вещей и денег, причём ещё даже до начала суда. Что характерно, ни один из госорганов, вовлечённых в процесс, не заметил и не устранил этот дисбаланс. Это уже говорит о нездоровье нашей правовой системы.

Но всё-таки есть ещё более важная тема. Привлечённый мною специалист, Юлия Александровна Сафонова, выступая перед судом, отметила, что государства сознательно ограничивают свободу слова, когда речь идет о возбуждении вражды и ненависти. Это причина, по которой в принципе становятся возможны уголовные дела «за слова». Позднее Юлия Александровна пояснила, что имела в виду. Она напомнила, что такие ограничения впервые стали появляться в законодательстве демократических стран после Второй мировой войны, когда мир осознал, к какой катастрофе привела нацистская пропаганда. Тогда ведь тоже были «просто слова». Это серьёзная проблема и ответственнейшая развилка: как, привлекая к борьбе с языком вражды силу закона и государственного принуждения, одновременно сохранить и свободу слова. Как избежать абсурдных уголовных дел, когда за личное мнение мне, например, грозит по запросу прокурора 6 лет лишения свободы и 4 года запрета на профессию. Или когда за комментарий в соцсети человек оказывается под арестом и затем в колонии. Мы же с вами прекрасно понимаем, как эти примеры далеки от слов и речей, которые привели в Бухенвальд и Освенцим.

Я много думала об этом и, кажется, поняла, в чём соль. Нацистская пропаганда, которая закончилась геноцидом целых народов, мировой войной и гибелью миллионов, была государственной пропагандой. Адольф Гитлер, организатор величайшего в истории преступления против человечности, был лидером государства. Геббельс, чьё имя стало нарицательным, был госслужащим — министром пропаганды. И рядовые исполнители Холокоста, те, кто расстреливал и пытал в концлагерях, тоже состояли на службе государства, они «действовали по инструкции» и «просто выполняли приказ».

Если обратиться к истории, мы увидим, что самые массовые убийства мирных людей были организованы силами государств. Культурная революция в Китае (порядка ста миллионов пострадавших) — официальная политика правящей коммунистической партии Китая в 1966–1976 годах. Большой террор в СССР (более полутора миллионов жертв за два года, 1937–1938 годы) проводился силами органов госбезопасности. Геноцид армян в 1915 году (1,1 миллиона жертв) был поддержан правительством Османской империи. Резня в Руанде (от полумиллиона до миллиона жертв среди народа тутси за четыре месяца 1994 года) была организована правительством хуту. Именно государственная власть, попавшая в руки циничных и жестоких людей, становится самой страшной угрозой для безопасности граждан. Допустив узурпацию власти преступным политиком, партией или хунтой, граждане рискуют лишиться всего — начиная от имущества и права на мнение и заканчивая свободой и правом на жизнь. Но преступная политика начинается не с преступного умысла — нет, власть всегда есть «высокие цели» и «благородные мотивы». Типа возрождения величия нации, защиты суверенитета или борьбы с внутренним врагом. Именно поэтому в преступную политику так легко вовлекаются рядовые исполнители, которые просто следуют инструкциям и выполняют приказы.

Репрессии развиваются постепенно. Невозможно предугадать, когда ограничение прав и преследование инакомыслия превратится в концлагеря и расстрелы. История говорит нам о том, что такое превращение возможно даже в самом культурном и цивилизованном обществе — при условии соответствующей государственной политики и пропаганды. Именно поэтому и нужна свобода слова — чтобы вовремя забить тревогу. Нужны независимые медиа, журналисты, оппозиционные политики и активисты, чтобы своевременно сказать правящему большинству: «Ау! Оглянитесь! Вы встаёте на скользкий путь!» Именно поэтому главным и основным объектом критики для СМИ всегда было и будет государство — система власти с аппаратом принуждения, способным стать инструментом массовых репрессий.

Мне не страшно критиковать государство. Мне не страшно критиковать правоохранительную систему и говорить силовикам, что они порою не правы. Потому что я знаю, что по-настоящему страшно станет, если я этого не скажу, если никто не скажет.

Я не претендую на истинное мнение — таких не бывает. Любой человек может заблуждаться и допускать ошибки, и не каждый раз критика справедлива. Но пусть лучше будет в том числе необоснованная критика, чем не будет вообще никакой. Чем больше идей мы обсуждаем, чем шире представленный спектр мнений — тем легче обществу принять правильное решение и выбрать оптимальный путь развития. Тем проще избежать новой гуманитарной катастрофы, от которой человечество, увы, не застраховано.

Я прошу уважаемый суд, принимая решение по моему уголовному делу, брать в расчёт не только докладные записки и протоколы, но и самые общие принципы, на которых строится наше общество. Это свобода слова, это статус журналиста, это миссия прессы. Я выполняла свою работу. Я не сделала ничего, что выходит за рамки моего профессионального долга. Никакого состава преступления в этом нет.

ДЕЛО ЮЛИИ ГАЛЯМИНОЙ

Юлия Галямина, 1973 г. р., кандидат филологических наук, бывший научный сотрудник МГУ и преподаватель Высшей школы экономики, сооснователь проекта «Школа местного самоуправления», одна из организаторов «Живых проектов», объединяющих Школу районной антикоррупции и Фестиваль локальных медиа. На момент задержания — муниципальный депутат.

Поводом для возбуждения уголовного дела стало участие в акции со сбором подписей против поправок в конституцию, прошедшей в центре Москвы 15 июля 2020 года.

Приговор: 2 года лишения свободы условно.

После вступления приговора в силу Галямину лишили статуса депутата. А после включения в список иноагентов в 2022 году Галямина лишилась и права преподавать.

«ЕМУ СОВЕРШЕННО НЕЧЕГО ПРЕДЛОЖИТЬ ДЛЯ НОВОЙ РОССИИ,

КРОМЕ ДЕШЁВЫХ МАКАРОН И НАСИЛИЯ»

Последнее слово Юлии Галяминой

18 декабря 2020 года

Дорогие друзья! Я хочу начать своё последнее слово со слова «спасибо». Спасибо всем, кто меня поддерживает, моей семье и друзьям, моей команде и соратникам, коллегам, педагогам и студентам, депутатам, политикам и, конечно, моим избирателям из разных уголков нашей родины — миллионам людей, которых я представляю в этом суде.

Великая женщина и великий политик Индира Ганди сказала: опыт научил меня, что, если люди делают что-то против тебя, в конечном счете это пойдет тебе на пользу. Поэтому я хочу сказать спасибо и тем, кто меня преследовал: сотрудникам полиции, центра «Э» и ФСБ, следователям, судьям, их помощникам, прокурорам, администрации президента и лично Владимиру Путину.

Вы не только помогли мне увидеть, как много людей встало на мою защиту, вы не только сделали меня сильнее, дав опыт стойкости и умения радоваться жизни, несмотря ни на что. Вы доказали всей стране, что я представляю для вас реальную угрозу. Я педагог, муниципальный депутат, политик, выступающая за ненасильственные изменения, честную политическую борьбу, за достойную жизнь людей, я, женщина, представляю угрозу мужчине, который, казалось бы, облечен всей возможной властью. Но этот мужчина всего лишь маленький человечек, который боится мягкой женской силы. Боится, потому что, как показало вчерашнее шоу, ему совершенно нечего предложить для новой России, кроме дешёвых макарон и насилия.

Я же, в отличие от своих преследователей, предлагаю всем нам будущее. Предлагаю будущее, в котором каждый человек в нашей стране, где бы он ни жил, смог бы жить достойно, зарабатывать нормальные деньги, покупать хорошие еду и одежду, путешествовать, лечить своих родных и учить детей. И чувствовать себя при этом свободно и безопасно. Именно за такое будущее, будущее нормальной жизни, нормальную Россию будущего голосовали 16 миллионов россиян, которые поддержали нашу кампанию против поправок в Конституцию. Против поправок, которые были призваны нас этого будущего лишить. Заметьте, именно за кампанию против поправок, а значит за наше общее будущее, меня и судят.

Для достижения будущего, о котором мы все мечтаем, нам нужно, чтобы чиновники не принимали решения за людей, а только исполняли их волю. Чтобы они не вырубали леса и парки, не строили мусорные полигоны, не возводили многоэтажные гетто, не укрупняли больницы, не переводили образование исключительно в онлайн, не строили цифровые системы слежки, не отбирали у регионов и местного самоуправления ресурсы, не разрушали малый и средний бизнес, не лишали денег пенсионеров и многодетных родителей.

Система, при которой единицы решают жизнь миллионов, — это ненормально. Ненормально, как эпидемия коронавируса. Ведь люди имеют полное право решать, как будет устроена их жизнь, их мир, их будущее. Но для этого надо, чтобы у любого человека были свои представители во власти. Люди, которых выдвигают в управление сельским поселением, городом, регионом, страной. Интересы каждого гражданина России — и того, кто сидит в этом зале суда, и того, кто даже не знает о том, что здесь происходит. Интересы каждого обычного россиянина. А не Путина и его окружения. Нужно, чтобы нашими представителями во власти были наиболее активные из нас — обычных живых людей — политики, которых мы можем встретить в соседнем магазине, а не куклы-марионетки Кремля на машинах с мигалками с мертвечиной внутри. Существуют тысячи женщин и мужчин по всей стране, которые становятся лидерами перемен, лидерами упорства, лидерами нормального будущего.

Я без страха смотрю на сегодняшний суд. Неважно, буду ли я на свободе или в тюрьме, смогу ли я быть дальше депутатом или нет, я точно знаю, что это движение не остановить. Я буду работать для того, чтобы оно стало заметно каждому гражданину России, нашло отклик в каждой душе и вдохновило каждого сделать шаг навстречу будущему. Мы должны помнить, что, несмотря на все препятствия и сопротивление Кремля, 2021 год — это реальный шанс переломить ситуацию. Если мы упустим этот шанс, следующий появится только через три года. Поэтому нам всем вместе надо объединить усилия и сделать выборы следующего года решающими, и не только выборы в Госдуму, но и региональные, и местные. Нам нужен общегражданский проект по наблюдению, максимальная поддержка кандидатов и по-настоящему массовое участие в выборах. Только массовая явка сможет сломать машину фальсификаций и сделать так, чтобы у обычных нормальных людей появились во власти свои представители на всех уровнях. Потому что это наше право, это наша страна, это наша жизнь и наше будущее.

Ведь как сказала та же Ганди: «Нет пути к свободе, потому что свобода — это и есть путь». Давайте, дорогие соотечественники, соседи по Москве и России, поверим в себя, расправим плечи, наденем лучшие костюмы и нарядные платья, и вспомним все радости мягкой силы и мужества, и пойдем по этому пути.

Я хочу добавить, что три года, которые я заплатила сейчас, — это как раз три года, которые отделяют нас от выборов 2024 года. Я думаю, что эти три года дадут мне прекрасный шанс стать самым популярным политиком в России и принять участие в выборах президента России.

В марте 2022 Юлия Галямина была арестована на 30 суток за публикацию анонса антивоенной акции. Перед вынесением этого приговора она также выступила с последним словом. Приводим его с небольшими сокращениями (опуская реплики судьи, которая — в нарушение закона — прерывала речь Галяминой 20 раз). «НАША СТРАНА РОССИЯ СТАНЕТ СТРАНОЙ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ» Последнее слово Юлии Галяминой 5 марта 2022 года

Сейчас я буду говорить речь, подождите. Если это мой последний шанс, я её произнесу. Вы можете не слушать, вам всё равно неинтересно. Но мои коллеги, друзья, люди России услышат.

Я не боюсь камер. Я уже сидела за своё и за наше общее право собираться мирно и без оружия. Я уже сидела за своё и за наше общее право избираться и быть избранным… Право собираться мирно и без оружия относится к существу дела. Итак, я сидела за право… создавать горизонтальные объединения граждан… за наше право на мирную жизнь… За наше право называть войну войной, а мир — миром… Я сяду за наше право жить в нормальной, человечной, а не фашистской стране. Нам говорят: мы можем бомбить центральные площади городов… взрывать электростанции, убивать детей. Но вы не можете говорить: «Нет войне». Нам говорят: мы можем бросать необученных солдат на территорию другой страны, превращать их в пушечное мясо, бросать их на поле боя и ничего не говорить родным. Но вы не можете потребовать ответа на вопрос матерей: «Где мой сын?»

Вы можете сажать детей в тюрьму за букет цветов. Или значок. Вы можете сажать в автозаки семилеток. Задерживать бабушек-блокадниц, избивать на площадях больших ученых. Но мы должны утверждать, что фашизм не у нас, а в соседней стране. Всех тех, кто сегодня поддерживал спецоперацию (не просто поддерживал, а поддерживал делом)… Те опера, которые задерживали меня, как бандиты, не представившись, не предъявив мне никаких законных требований. Те сотрудники отдела полиции, которые составляли заведомо ложный протокол и держали заведомо невиновного человека в камере.

Так вот, всех тех, кто поддерживает военные преступления, ждёт трибунал. И я верю, что рано или поздно страна, наша страна Россия, патриотом которой я являюсь, станет страной человечности. Человечной Россией. Я готова сделать всё, чтобы это случилось.

ДЕЛО АНАСТАСИИ ШЕВЧЕНКО

Анастасия Шевченко, 1979 г. р., член совета общественного сетевого движения «Открытая Россия», стала первой в России обвиняемой по уголовной статье 284.1 — «Сотрудничество с организацией, признанной нежелательной на территории РФ». Сторона обвинения посчитала это сетевое движение нежелательной организацией, имея в виду одноимённый фонд, зарегистрированный Михаилом Ходорковским в Великобритании (хотя его филиалов в России минюст в 2017 году не нашёл).

После обыска и задержания решением Ленинского районного суда Ростова-на-Дону 23 января 2021 года отправлена под домашний арест. Шевченко поясняла суду, что, помимо живущих с ней двух несовершеннолетних детей, у неё есть тяжело больная дочь Алина, которая по состоянию здоровья уже 10 лет находится в специализированном доме-интернате. И Анастасия является единственным взрослым родственником, кто заботится об Алине и регулярно её навещает. Но суд не согласился заменить домашний арест на подписку о невыезде.

30 января Шевченко сообщили, что Алина находится в реанимации в критическом состоянии. Утром следующего дня Анастасии разрешили увидеть дочь — проститься. 31 января Алина скончалась.

В ходе судебного следствия выяснилось, что по согласованию с квартирной хозяйкой сотрудниками центра противодействия экстремизму в спальне Анастасии Шевченко была установлена видеокамера, и несколько месяцев за ней следили и прослушивали её семейные разговоры.

«По имеющимся оперативным данным, Шевченко А.Н. в целях оказания давления на органы власти планирует организовать акции гражданского неповиновения с привлечением социально неудовлетворенных граждан, в том числе из других регионов Российской Федерации, способных оказать силовое сопротивление сотрудникам правоохранительных органов с применением подручных боевых средств, а также сопряжённых с блокированием государственных и муниципальных учреждений и федеральных автомобильных дорог, при этом используя в качестве повода для привлечения широких масс населения инициативу правительства Российской Федерации по повышению пенсионного возраста», — говорится в постановлении суда, определившего меру пресечения Анастасии Шевченко.

Приговор: 3 года лишения свободы условно.

Правозащитный центр «Мемориал» признал Анастасию Шевченко политической заключённой.

«ЛЮДЬМИ ОСТАВАЙТЕСЬ, ПОЖАЛУЙСТА»

Последнее слово Анастасии Шевченко

8 февраля 2021 года

Начну с небольшой арифметики. Мне жаль, что сегодня нет прокурора, который великодушно запросил на прошлом заседании пять лет и оставил на женщин — разбираться. Больше двух лет домашнего ареста плюс четыре года реального срока за вычетом отсиженного — получается больше шести лет заключения — это выше, чем максимальный срок.

Если вы считаете, что домашний арест с двумя детьми более двух лет — это не наказание, я вам расскажу про то, как сидеть под домашним арестом с детьми. Тем более что таких детей, у кого родители сидят за политические взгляды, всё больше. Расскажу, что дети мои во время обыска боялись, но ни слезы не проронили. Как дочка моя, которая здесь присутствует, тайком мне конфетки в сумку для изолятора подкладывала, как к старшей дочери в больницу не пускали. Как сын мой ночью просыпался и кричал «Мама!» Как девочка в 14 лет стала взрослой — никакого переходного возраста не было. И как они сейчас вдвоём после брошенной прокурором фразы про пять лет считают последние дни и ждут приговора. Украдкой снимают меня на видео — чтобы память осталась. Голос мой записывают. Вам этого мало? Когда вы напьётесь моей крови? Я считаю, что это наказание после наказания.

Два года меня изучали как под лупой, изучили мою вменяемость на психиатрической экспертизе, все мои слова в лингвистической экспертизе, изучили все мои слова на митингах в политологической экспертизе, доходы и расходы в финансовой экспертизе. Сшили из всего этого 29 томов уголовного дела. Зачем? Я всегда жила открыто — обо всех жизненных ситуациях, поездках, встречах писала в блогах, все свои доходы декларировала, политические взгляды не скрывала — отстаивала свою позицию на дебатах. Что касается двух административных дел, предшествовавших уголовному делу, я их рассматриваю как момент грязной политической борьбы.

Представляла российское общественное движение «Открытая Россия», считала тогда и сейчас, что объединение российских граждан не может быть нежелательным. Эту же позицию подтвердил представитель генпрокуратуры Куренной. Я вообще выступаю категорически против этой статьи, потому что считаю, что прокуратура не может незаконно преследовать российских граждан, не имея на то никаких оснований. Свое участие в российском движении «Открытая Россия» я никогда не скрывала. А наоборот, с гордостью везде говорила. Поскольку я выступаю за открытый диалог власти и общества, за открытые дебаты, а не пинки из-за запотевшего забрала; за открытые отношения с другими странами, честные правила бизнеса, за открытые честные выборы, новости в СМИ. В чем моя вина в таком случае? Я просто хочу, чтобы мои дети и ваши дети жили в чистом красивом городе, в стране, где соблюдаются законы и права человека, где нет политических репрессий.

Я от многих слышала: «Ну это же не мы решаем, это Москва». Взрослые люди должны брать на себя ответственность за свои решения и поступки, а пока получается как в песне земляка Басты: «Я сам не пачкаю ручки, я просто помогаю палачу». Не надо так делать!!! Я прошу вас не участвовать в политических репрессиях, даже не для себя, а для ваших детей. Людьми оставайтесь, пожалуйста, — вот моё последнее слово.

И в заключение хочу поблагодарить своих защитников за то, что разговаривали со мной, когда мне нельзя было ни с кем разговаривать.

За то, что шутили, когда мне было грустно. За то, что учили и наставляли, когда я вас об этом не просила. Поблагодарить хотелось бы правозащитные организации, «Правозащиту Открытки» и все СМИ, которые открыто о моем деле говорили. И ростовчан — за поддержку. Не было ни одного случая, чтобы меня остановили на улице и сказали: «Так тебе и надо!» Подходили и говорили: «Всё будет хорошо, держись». Этих несправедливых процессов всё больше, поэтому у меня большая просьба ходить в суды, потому что такая поддержка нужна — я по себе это знаю. И конечно, спасибо моей семье — детям. Мы справимся.

ДЕЛО ОЛЬГИ МИСИК

Ольга Мисик, 2002 г. р., активистка оппозиционного движения «Бессрочный протест», ставшая известной во время московских протестов 2019 года как «девочка с Конституцией» (читала Конституцию полицейским).

На момент задержания — студентка факультета журналистики Московского государственного университета. Задержана 9 августа 2020 года вместе с Игорем Башаримовым и Иваном Воробьёвским: они, в знак протеста против приговора по делу «Нового Величия», облили краской будку у проходной Генпрокуратуры и повесили на заборе Люблинского суда в Москве плакаты («Долой кривосудие», «Ваша кровь на наших руках» и с цитатой из Библии «Обвиняющий праведного — мерзость пред Господом»).

Обвинение предъявлено по статье о «вандализме, то есть осквернении зданий и сооружений, порче имущества в иных общественных местах группой лиц».

Приговор: 2 года и 2 месяца ограничения свободы с запретом выходить из дома с 22 до 6 часов, покидать город прописки и участвовать в массовых мероприятиях.

Признана (как и Игорь Башаримов и Иван Воробьёвский) Правозащитным центром «Мемориал» преследуемой по политическим мотивам.

«ВЫ НЕ МОЖЕТЕ ЗАПРЕТИТЬ МОЛОДОСТЬ,

И ВЫ НИКОГДА НЕ ЗАПРЕТИТЕ СВОБОДУ»

Последнее слово Ольги Мисик

29 апреля 2021 года

Меня очень часто спрашивали, не страшно ли мне. Чаще за границей, чем в России, потому что они не в курсе специфики нашей жизни, не знают про чёрные воронки, задержания и тюрьму без причины и повода. Не знают, что чувство безысходности мы впитываем с молоком матери. И это самое чувство безысходности атрофирует все проявления страха, заражая нас выученной беспомощностью. Какой смысл бояться, если твоё будущее от тебя не зависит?

Мне никогда не было страшно. Я чувствовала отчаяние, беспомощность, безысходность, потерянность, тревогу, разочарование, выгорание, но ни политика, ни активизм никогда не заражали меня чувством страха. Мне не было страшно, когда ночью ко мне ворвались вооружённые бандиты, которые угрожали мне тюрьмой. Они хотели меня напугать, но мне не было страшно. Я шутила и смеялась, потому что знала, что стоит мне перестать улыбаться — и я проиграю. Когда я ехала с этими бандитами в Москву на их чёрном воронке, я думала, что, возможно, это последний рассвет, который я вижу за долгие годы. Я вспоминала отца, которого впервые увидела плачущим, маму, которая прошептала мне на ухо: «Не признавайся», брата, который прибежал ко мне на дачу, Игоря, лежащего на полу и игнорирующего вопросы оперов. Мне было грустно и больно, но не страшно.

Мне не было страшно, когда меня посадили в ИВС. Я беспокоилась об Игоре, много раз перечитывала письмо от друзей, но моя судьба волновала меня меньше всего. Это очень странно, возможно, какой-то защитный механизм, — но за эти дни я ни разу не почувствовала страха.

Я хорошо помню, как ехала на эту акцию, обещая себе, что она станет последней в моей активистской карьере, что я уйду на политическую пенсию и займусь учебой. Я переживала и волновалась, как всё пройдет, но не боялась. И даже изучая уголовный и административный кодексы, все прецеденты за похожие акции, я не боялась. Ночь была прекрасна, и я понимала, что она может стать моей последней ночью на свободе, однако меня это не пугало.

Но после обыска последние девять месяцев я чувствую страх постоянно. С той ночи в ИВС я ни разу не спала нормально. Каждую ночь я просыпаюсь от любого шороха, мне постоянно мерещатся шаги в коридоре, и меня охватывает паника от хруста гравия под колёсами машин за окном. И мне кажется, что весь страх, накопившийся во мне за последние девять месяцев, сконцентрирован здесь и сейчас в моём последнем слове, потому что публичные выступления для меня намного страшнее приговора. У меня пульс сейчас сто пятьдесят один удар в минуту, и такое чувство, что сердце вот-вот разорвётся на кусочки, а мурашки — даже на коже головы. Кто-то говорит, что невозможно бояться, когда знаешь, что ты прав. Но Россия учит нас бояться постоянно. Страна, которая каждый день пытается нас убить. А если ты вне системы — то ты уже все равно что мёртв.

И, возможно, мне всё-таки было страшно, когда я ехала на ту акцию. Но я понимала, что не могу иначе. Я понимала, что иначе нельзя. Что промолчав в этот раз, я уже никогда не смогу оправдаться перед собой. Когда мои дети спросят меня, где я была, когда такое происходило, как я могла позволить этому произойти и что я сделала, чтобы что-то исправить, мне нечего будет им ответить. Что я скажу? Постояла в пикете у ФСБ? Это смешно. Милый самообман, который я не могла себе позволить. А что насчёт ваших детей? Когда они спросят вас, где вы были, когда такое творилось, что вы ответите им? Что выносили обвинительные приговоры?

Конечно, я была на этой акции. Я не жалею об этом и более того — горжусь своим поступком. На самом деле, у меня не было выбора, и я должна была сделать всё, что в моих силах, а потому я не имею права об этом жалеть. И будь у меня возможность вернуться в прошлое, я сделала бы это снова. Если бы мне угрожала смертная казнь, я сделала бы это снова. Я делала бы это снова и снова, раз за разом, до тех пор, пока это не стало бы на что-то влиять. Говорят, повторение одних и тех же действий в ожидании другого результата — это безумие. Получается, надежда — это безумие. Но прекратить действия, которые ты считаешь правильными, когда все вокруг считают их бесполезными, — это выученная беспомощность. И лучше я буду безумной в ваших глазах, чем беспомощной в своих.

Фигурантки «Нового величия» сказали мне в это воскресенье, что это было не зря. Что это дало им надежду. Что им не всё равно. И если это хотя бы вполовину правда — значит, всё действительно не просто так. Если хотя бы кому-то, кто сейчас за решёткой, легче от акции в его поддержку — значит, всё не зря. Значит, я не имею права жалеть, что за решёткой могу оказаться я.

Маслов лично увидел плакаты, адресованные ему. Краснов лично потребовал завести на нас дело. Значит, брошенный мною вызов принят. Значит, меня услышали. Значит, всё не зря.

Не признать своего участия в акции было бы не просто беспринципно. Это аннулировало бы все мои усилия, все страхи и страдания, все достижения, всю мою боль и ярость. Я не могу позволить себе той беспринципности, с которой живут наши дознаватель и прокурор. Наш дознаватель в своём кабинете так кичился своей принципиальностью, тем, как он прекращал дела, в которых не было состава, но в зале суда трусливо поджал хвост, невнятно мямля что-то про основания, которые не отпали, и я очень жалею, что больше не увижу его и не смогу высказать ему в лицо, как я его презираю. Нашу юную прокуроршу, слишком молодую для лицемерия и лжи, я тоже презираю. Вас невозможно не презирать, и я не понимаю, как вы не презираете сами себя, как вы смотрите в глаза своим близким. И вы тоже. Когда вы продлеваете меру пресечения, отклоняете ходатайства защиты и проглатываете фальсификации, скормленные вам прокуратурой, вы прекрасно понимаете, какое преступление совершаете, и осознаете свои действия ещё отчетливее, чем я в ту роковую ночь. Когда вы запрещаете мне общаться с самым важным человеком в моей жизни, вы хорошо знаете, что делаете. Вы думаете, что гуманно судить кого-то за то, что он оказался не в то время не в том месте, общаясь при этом не с теми людьми. Вы думаете, что можете завести уголовное дело на человека только потому, что я его люблю, а потом запретить нам общаться, но вы не можете. Вы не можете запретить мне любить, вы не можете запретить молодость, и вы никогда не запретите свободу. Вы не запретите правду. И вы и сами прекрасно видите, что для вас этот суд гораздо более поворотный, чем для меня. Потому что я давно выбрала свою сторону, и сейчас вам предстоит решить, по какому пути пойдёт вся ваша дальнейшая жизнь. Для меня ни эти прения, ни оглашение ничего не значат и ничего не решат. Этот приговор вы выносите не мне — вы выносите его себе.

Изнутри фашистского режима он никогда не выглядит фашистским. Кажется, что это мелкая цензура, какие-то точечные репрессии, которые никогда вас не коснутся. Но сегодня подсудимая здесь не я. Сегодня вы решаете не мою, а свою судьбу, и у вас ещё есть шанс выбрать правильную дорогу. Потому что вы не можете обманывать себя и дальше. Вы знаете, что здесь происходит. Вы знаете, как это называется. И вы знаете, что есть добро и зло, свобода и фашизм, любовь и ненависть, и отрицать наличие сторон было бы величайшим обманом. И те, кто сейчас выбрал сторону зла, заранее забронировали себе места на скамье подсудимых. Всех, кто причастен к этому беспределу, ожидает Гаага.

Я не обещаю, что мы победим завтра, послезавтра, через год или десять лет. Но однажды мы победим, потому что любовь и молодость всегда побеждают. Я не обещаю, что доживу до этого момента, но я очень надеюсь, что до него доживёте вы. И вы все обманываете себя, если действительно утверждаете, что я оказалась здесь из-за акции у генпрокуратуры. Вы обманываете себя, когда игнорируете подсвеченную неоном надпись «Политический заказ», которой светится весь этот процесс — процесс не над нами, а над здравым смыслом. Вы знаете, почему я здесь. И вы знаете, почему здесь эти двое — потому что они мои друзья. Вы знаете, за что меня судят на самом деле. За чтение Конституции. За гражданскую позицию. За то, что меня признали Человеком года. За принципы. За выступления. Пожалуй, мне мог бы даже польстить такой явный политический заказ, если бы сейчас не репрессировали всех, у кого есть мнение.

Все доводы прокуратуры пытаются доказать мою причастность к делу. Я не буду углубляться в то, что даже это они не могут сделать профессионально — в материалах дела приведена липовая дактилоскопическая экспертиза, а никаких следов краски на моей одежде нет, и вы сами видели это при исследовании улик. Обвинение потратило девять месяцев на доказательство моей причастности, которую я даже не отрицаю. Но какое отношение вся эта причастность может иметь к делу, в котором нет состава? Какая разница, была ли я там, если нет преступления? Хотя мы немножечко лжем, когда говорим, что в этом деле совсем нет преступления. Потому что преступление есть — и совершено оно дознанием и прокуратурой. И я очень надеюсь, что вы, товарищ судья, не совершите того же преступления. Именно поэтому я настаиваю на полном и безоговорочном оправдании, не принимая никаких полумер вроде прекращения дела с судебным штрафом. Я убеждена в своей невиновности и готова бескомпромиссно её отстаивать. И мы все прекрасно понимаем весь абсурд этого дела: начиная от меры пресечения и заканчивая доказанными защитой фальсификациями. Но главное его противоречие совсем не в этом. Оно в том, что представители потерпевшей стороны, некоторые свидетели и эксперты акцентируют очень много внимания на нашем возрасте, обосновывая наше поведение подростковым максимализмом. Но правда в том, что любой из нас намного взрослее любого из вас. Намного взрослее Краснова, который, как верно заметил Дмитрий, по-детски обиделся на какие-то плакаты. Правда в том, что мне очень тяжело говорить, но я говорю, я могу и буду говорить гораздо больше и честнее любого из вас, потому что у вас права голоса нет вовсе. Правда в том, что с запретом определенных действий и с ограничением свободы, в ИВС или зале суда, с браслетами и строгим графиком, но каждый из нас гораздо свободнее любого из вас, потому что эти три года закончатся, — да и даже до того, как они закончатся, — и я буду продолжать говорить то, что думаю, и делать то, что считаю правильным, а вы, к сожалению, не можете себе такого позволить.

Знаете, последние девять месяцев были очень тяжёлыми, и я не захотела бы их повторить. Я все время жалела о чём-то и думала: «А что было бы, если…» или «А ведь всё могло быть иначе…» Но я обманывала себя, потому что иначе быть не могло. Потому что с того момента, как я взяла в руки Конституцию, моё будущее уже было предрешено, и я приняла его с мужеством. Я сделала правильный выбор, а правильный выбор в тоталитарном государстве всегда влечёт за собой страшные последствия. Я всегда знала, что меня посадят, и когда — было лишь вопросом времени. В книге Маркуса Зусака, которую я сейчас читаю, про жизнь внутри фашистского режима есть такая фраза: «Утверждаете, что это невезение, но вы всё время знали, что так и выйдет», — и эта фраза идеально описывает моё уголовное дело. Это не глупость, не невезение, не случайность и тем более не преступление. Я всегда знала, что это произойдёт, и я всегда была к этому готова. Вы ничем меня не удивите.

Мой адвокат говорил сегодня про Софи Шолль, и её история поразительно перекликается с моей. Её судили за листовки и граффити, меня — за плакаты и краску. По сути, конечно, нас обеих судят за мыслепреступление. Мой процесс очень похож на процесс над Софи, а сегодняшняя Россия очень похожа на фашистскую Германию. Даже перед гильотиной Софи не отказалась от своих убеждений, и её пример вдохновил меня не соглашаться на прекращение дела. Софи Шолль — олицетворение молодости, искренности и свободы, и я очень надеюсь, что и в этом я на неё похожа. Фашистский режим в итоге пал, как падёт и фашистский режим в России. Я не знаю, когда это случится — через неделю, год или десятилетие. Но я знаю, что однажды мы победим, потому что любовь и молодость всегда побеждают.

Я хочу закончить своё последнее слово цитатами двух замечательных людей: Альбуса Дамблдора и Софи Шолль. Сегодня я слишком много говорила про страх, поэтому обе они — про свет. Я начала со страха, а заканчиваю надеждой.

Альбус Дамблдор сказал во время войны: «Счастье можно найти даже в самые тёмные времена, если не забывать обращаться к свету». Последними словами Софи Шолль перед казнью были: «Солнце ещё светит». Солнце действительно ещё светит. Через окно ИВС его не было видно, но я всегда знала, что оно там. И если сейчас, в такие тёмные времена, мы сумеем обратиться к этому свету, — что ж, может быть, это немного, но всё-таки приблизит нашу победу.

«ДВОРЦОВОЕ» И «САНИТАРНОЕ» ДЕЛА

Серия уголовных дел, возбужденных после массовых выступлений в поддержку арестованного по возвращении в Россию Алексея Навального. Такие акции прошли в 130 городах России. Пиковые выступления пришлись на 23 и 31 января, 2 февраля и 21 апреля 2021 года.

Первая акция анонсирована в фильме команды Навального «Дворец для Путина. История самой большой взятки». Протестующие выступали за освобождение не только Навального, но и всех политзаключённых («Один во дворце, сто в темнице» — популярный плакат тех дней). По данным ОВД-Инфо, на акциях начала 2021 года было задержано свыше 19 тысяч человек, возбуждены десятки уголовных дел более чем в сорока регионах страны. Фигурантами этих дел стали 186 человек. Им чаще всего вменялись статьи о насилии в отношении представителей правоохранительных органов, неоднократном несоблюдении порядка проведения массовых мероприятий, вовлечении несовершеннолетних в опасную для их жизни деятельность, перекрытии дорог, повреждении имущества. Поскольку тогда действовали антиковидные ограничения на массовые мероприятия, активно задействовалась и статья о нарушении санитарно-эпидемиологических правил (отсюда обобщающее название «Санитарное дело»). В то же время действие этих санитарных ограничений не мешало проведению масштабных провластных мероприятий — таких как концерт к годовщине «присоединения» Крыма.

Правозащитный центр «Мемориал» признал осужденных по «Дворцовому» и «Санитарному» делам политическими заключёнными.

Мария Алёхина, 1988 г. р., акционистка, участница группы Pussy Riot. В 2012 г. была осуждена к двум годам колонии общего режима за участие в панк-молебне в Храме Христа Спасителя. В 2021 году вновь задержана — за призывы прийти на мирные акции протеста 23 января. Обвинение предъявлено по статье о «подстрекательстве к нарушению санитарно-эпидемиологических правил».

Приговор: 1 год ограничения свободы (запрет выходить из дома с 22 до 6 часов, посещать массовые мероприятия, покидать пределы Москвы).

«ВЗЯТЬ НА СЕБЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. ЭТО И ЕСТЬ СВОБОДА»

Последнее слово Марии Алёхиной

10 сентября 2021 года

«Санитарное дело» — моё второе уголовное дело в жизни. Прошло почти десять лет. Уголовка за политику перестала быть шок-контентом, а стала частью утренних новостей. Тогда был скандал — три девочки в клетке за песню против Путина, теперь эти три девочки — это каждый житель России.

Тогда суды были открыты — теперь нас приговаривают за закрытыми дверями: государство отгородилось стеной, чтобы продолжать этот спектакль, который стыдно показывать зрителям. Зачем нужно закрывать суды? Затем, что просто репрессий мало, мало сажать, надо сажать так, чтобы никто об этом не говорил. Самые жуткие вещи — это вещи, которые происходят в тишине.

Мой первый приговор — это посыл «не смейте трогать государственную идеологию», мой второй приговор — это «не смейте вообще обсуждать, что мы делаем».

Неуверенность тех, кто выдвигает эти обвинения, построена на том, что они выдвигаются не от имени народа. Люди не настолько глупые, как это может показаться с высоты должностей и погон. Люди понимают, кто гоним, а кто гонитель. Кто стоит за идеалы, а кто просто отрабатывает выслугу. Поэтому людей нужно просто лишить возможности видеть.

Стены строит тот, кто боится, запрещает это обсуждать тот, кто боится вдвойне. Нас всех приучают бояться. «Видишь клетку? Будешь плохо себя вести — окажешься в ней». Но клетка, сделанная из страха, хуже, чем клетка, сделанная из стекла и железа, я знаю это, потому что была в последней.

Я не боюсь, я знаю, что невиновна. Но я не знаю, что является бóльшим ограничением свободы — электронный браслет или указ Путина о назначении на пост судьи. Вы будете вести столько политических дел, сколько вам скажут, вы будете писать бумаги, называя их решениями, зная, что ничего в них не решали, — и всё это, чтобы сохранить кресло, в котором сидите. Вы сказали, что рабство отменили больше века назад, но кто же тогда вы? Вы следуете лагерной формуле «умри ты сегодня, а я завтра». Лучше я поступлю несправедливо сейчас, но останусь при должности, пускай другой пострадает. Лучше другой, чем я.

Вы говорите нам: «От нас ничего не зависит», — хотя от вас, как и от нас, зависит всё.

В моём первом деле были дискуссии, является ли политическое высказывание преступлением или нет. Сейчас нет дискуссий. Все знают — посадить могут каждого. Никто только не знает, как это остановить. На самом деле просто. Надо забыть фразу «от меня ничего не зависит» и взять на себя ответственность. В принципе, это и есть свобода, если, конечно, она тут кому-то нужна.

Остаться в лагере и жить по лагерным принципам или выйти из него — решает каждый сам. Я свой выбор сделала. Теперь ваша очередь.

Люся Штейн, 1996 г. р., акционистка, на момент задержания — муниципальный депутат района Басманный г. Москвы. Задержана за призывы прийти на мирные акции протеста 23 января. Обвинение предъявлено по статье о «подстрекательстве к нарушению санитарно-эпидемиологических правил».

Приговор: 1 год ограничения свободы (запрет выходить из дома с 22 до 6 часов, посещать массовые мероприятия, покидать пределы Москвы).

«ВЫ ПОДДЕРЖИВАЕТЕ СИСТЕМУ ПОЛИТИЧЕСКИХ

ПРЕСЛЕДОВАНИЙ, ПЫТОК, ОТРАВЛЕНИЙ, УБИЙСТВ»

Последнее слово Люси Штейн

25 августа 2021 года

Я не буду говорить по существу дела, потому что мне не к кому обращаться — все участники процесса понимают, что это дело из себя представляет. Но я хотела бы сказать о том, что не только меня из здесь присутствующих лишают права на свободу слова. В этом плане у нас с судьёй много общего, потому что вам тоже, как и мне, запрещают иметь своё мнение под угрозой наказания. Только в моём случае это уголовка, а в вашем — увольнение.

Всем очевидно, что настоящего судебного разбирательство сейчас не происходит, что мы должны сыграть в эту игру и со стороны защиты, и со стороны обвинения. И тот факт, что судье принесли на рассмотрение настолько бредовое дело, говорит о том, что эти каратели вас как профессионала ни во что не ставят. В нормальной ситуации, при здоровом правосудии, любой прокурор постеснялся бы вывалить вам на стол такую чушь. Но эти тома, которые следствие вымучивало полгода, реально передали в суд.

Хотелось бы, чтобы судей уважали, чтобы судебные решения были источником справедливости. Но если к судьям с таким пренебрежением относятся даже нижестоящие органы, то что говорить об обществе.

Мое дело — это не частный случай. Ну назначат мне сейчас это ограничение свободы — казалось бы, ничего страшного. Хотя этот приговор, естественно, будет несправедливым, но на фоне чудовищных сроков, которые людям дают вот так же ни за что, это уже воспринимается как цветочки.

Так вот, суть в том, что, поддерживая эту частную несправедливость, которая вам может казаться несущественной, вы поддерживаете целую систему политических преследований, систему пыток, отравлений, убийств. Поддерживаете во имя удержания власти погубленные в колониях жизни, разлучение родителей с детьми, воровство и фальсификации выборов.

Моё дело — это капля в море, но из таких вот капель и состоит уничтожение прав человека в России. И когда вы выносите обвинительный приговор по этому политическому делу, вы выносите его всей стране. Но, пусть и не в этот раз, никогда не поздно поступить иначе.

«ИНГУШСКОЕ ДЕЛО»

Одно из самых беспрецедентных политических дел, в рамках которого к уголовной ответственности привлечены 52 человека, из них сорока восьми вынесены обвинительные приговоры.

Репрессии в отношении ингушской оппозиции начались с жёстких подавлений протестов, вызванных подписанием главами Ингушетии и Чечни соглашения об уточнении границ и обмене территориями. Декларировался равный обмен, однако Чечня получила земли в 26 раз большие — к такому выводу пришли эксперты, исследовавшие документы соглашения и карты с прежними и новыми границами республик.

После ратификации соглашения парламентами двух республик (4 октября 2018), депутаты Народного собрания Ингушетии заявили о фальсификации результатов голосования. В тот же день в Магасе начался протестный митинг, объявленный бессрочным. 17 октября организаторы взяли паузу до рассмотрения поданного им обращения в Конституционный суд Ингушетии. 30 октября он вынес решение о противоречии соглашения республиканской Конституции и указал на необходимость проведения референдума при решении таких вопросов. Но Конституционный суд России 6 декабря признал соглашение законным.

Протесты возобновились. Самые крупные прошли в Магасе 26–27 марта 2019 года. На них протестующие требовали отставки руководства республики. За порядком на акциях следили старейшины, к которым уважительно относились и протестующие, и местные правоохранители. Для подавления оппозиционных выступлений были вызваны подразделения из других регионов. При разгоне митинга сотрудники батальона ингушского ППС встали шеренгой между бойцами Росгвардии и протестующими. За что потом были уволены со службы, а 13 сотрудников батальона осуждены на сроки до полутора лет условно.

Акция 27 марта перешла в столкновения с полицией, были пострадавшие с обеих сторон.

15 декабря 2021 года Кисловодский городской суд признал семь гражданских активистов виновными в организации опасного для жизни насилия в отношении представителей власти и в организации экстремистского сообщества или участия в нём.

Приговор: от 7,5 до 9 лет лишения свободы.

Amnesty International оценила дело против ингушской оппозиции как «несовместимое с международными обязательствами России в области прав человека и противоречащее Конституции страны».

Правозащитный центр «Мемориал» признал фигурантов дела политическими заключёнными.

Парламентская ассамблея Совета Европы призвала российские власти освободить политзаключённых, в том числе осуждённых по этому делу.

Маслаг Ужахов, 1952 г. р., председатель Совета тейпов ингушского народа, член президиума Всемирного конгресса ингушского народа.

Приговор: 9 лет лишения свободы.

«СЕГОДНЯ СУДИТЕ НЕ НАС, А НАШ НАРОД»

Из последнего слова Маслага Ужахова

6 декабря 2021 года

Начать своё последнее слово в суде хочу чуть скорректированными мной строками Кондратия Рылеева, которые он написал в 1826 году:

Тюрьма нам в честь, не в укоризну,

За дело правое мы в ней.

Мы не стыдимся сих цепей,

Что носим здесь мы за Отчизну!

Думаю, автор этих строк не обидится, что я поменял единственное число на множественное в зачитанном мной четверостишье.

Теперь перейдём к Александру Радищеву — автору произведения «Путешествие из Петербурга в Москву», которое было написано в мае 1790 года. В своём произведении Радищев пишет: «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала. Обратил взоры мои во внутренность мою — и узрел, что бедствия человека происходят от человека, и часто от того только, что он взирает непрямо на окружающие его предметы. Ужели, вещал я сам себе, природа толико скупа была к своим чадам, что от блудящего невинно сокрыла истину навеки? Ужели сия грозная мачеха произвела нас для того, чтоб чувствовали мы бедствия, а блаженство николи? Разум мой вострепетал от сея мысли, и сердце моё далеко её от себя оттолкнуло».

После прочтения этих строк невольно задаёшься вопросом: что изменилось за эти четверть тысячелетия, а точнее за эти 222 года, стала ли мачеха-власть нам матерью?

Хотел бы отметить, что не случайно Радищев взял в эпиграф к своему произведению слова одного из первых поэтов России Василия Тредиаковского из эпической поэмы «Телемахида»: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». Эта фраза подразумевает, что чудовище в виде власти для народа является округлым (тучным), гнусным (либо грубым), огромным, со ста пастями и лающим.

Разве не злободневны эти слова и сегодня? Не знаю на счет обло и стозевно, но что это чудище по-прежнему огромно и лаяй, нет сомнения. Ничему нас ни время, ни история не учит.

На этом я завершу свой экскурс к литературным классикам.

Что касается уголовного дела, то много говорить не буду, так как это чистейшей воды фарс, состряпанный по указанию федерального центра следственной бригадой составом более полусотни человек. Состряпанный криво и косо, не утруждая себя, думаю, от природной лени поиском доказательств. Зачем? Кто посмеет оспаривать стряпню, приготовленную по велению Москвы? Материалы дела показывают полную безграмотность, юридическую несостоятельность и нелепость выводов следователей.

Прокуроры от генеральной прокуратуры подобраны под стать следователям. Они ничего не желают слышать и слушать, нацелены на заданный сверху результат. Да и повадки у некоторых их них как у конченых шовинистов, которым чуждо все нерусское — вера, обычаи, традиции других народов федерации. Их кирзовые лица ничего не выражают, эти лица давно потеряли способность краснеть и белеть. Бог им судья! Мы в свою очередь платим им неприкрытым презрением.

Мы, я и мои товарищи, по-философски относимся ко всему происходящему. Будет то, что будет, чего не быть в данной ситуации не могло. Но, в то же время, по воле Всевышнего не будет точно того, что мы не смогли бы принять, осилить и превозмочь! Нас укрепляет вера в Единого Творца и дух нашего народа!

Зарифа Саутиева, 1978 г. р., работала учителем, заместителем директора Мемориального комплекса жертвам репрессий в Ингушетии, состояла в Ингушском комитете народного единства. Задержана и помещена в СИЗО в июле 2019 года по обвинению в «организации насилия, опасного для жизни или здоровья представителей власти» и в «участии в экстремистском сообществе».

Приговор: 7,5 лет лишения свободы.

«НЕЛЬЗЯ ОПУСКАТЬ РУКИ. ВСЁ МЕНЯЕТСЯ. ИЗМЕНИТСЯ И ЭТО»

Последнее слово Зарифы Саутиевой

15 декабря 2021 года

Уважаемый суд, уважаемые участники процесса! Скорее всего, я не буду говорить по существу этого дела. Поскольку даже гособвинению не нашлось что сказать по существу этого дела, и я даже пытаться, наверное, не стану.

Здесь сегодня много сравнивали происходящее с репрессиями советского периода, сталинского периода. Мне тоже, как историку, профессионально занимавшемуся этой темой, видно некоторое сходство. Хотела бы сказать именно об этом. Абсолютное неуважение к судебной власти. То есть многие называли это дело абсурдным. Многие называли его высосанным из пальца. Не понимали, как такое может быть. Как могут быть такие доказательства, представленные в суде. Но мне совершенно очевидно, откуда взяты эти лекала. В тот вечер, когда меня задержали (это было в июле) 2019 года, задерживали меня сотрудники ЦПЭ[19], оперативники. Привезли меня в Нальчик, здание ЦПЭ. И любыми способами они пытались меня как-то разговорить, чтобы я говорила без адвоката, предлагали просто поговорить «по душам». Играли в злых и добрых полицейских. Злые полицейские спрашивали меня, знаю ли я Хамхоева Тимура. Да, я слышала о Тимуре Хамхоеве, который вместе со своими подельниками был в то время уже арестован и осуждён за пытки, убийства и вымогательства. Это один из бывших начальников Центра по противодействию экстремизму по республике Ингушетия. Я сказала: «Да, конечно, я слышала о Хамхоеве»… Я спросила, означает ли это, что они угрожают мне пытками. Таким образом, намекая на то, что они «тимуровцы». На что они ответили, конечно: «Нет-нет, ты неправильно нас поняла». Были «добрые» цэпээшники, представители кавказских национальностей, которые говорили: «Ты же наша сестра, мусульманка, мы не хотим тебя отдавать в руки этих русских следаков». Я, правда, так и не поняла, почему они считают, что они чем-то лучше тех самых в кавычках «русских следаков».

Красной нитью в речах тех и других звучало неуважение именно к суду. Они говорили: «Ты не надейся на суд, тебя никто не отпустит домой. Тебя никто не оправдает. Судьи у нас на крючке. Они всегда выполнят то, что им укажут». Я не верила. Не верила на тот момент. Мне это казалось абсурдным. За что меня арестовывают? Я тогда была уверена, уверена и сейчас, что ничего противозаконного не совершала. И мне предлагали вспомнить события тех дней так, как это было угодно господам следователям. Я спрашивала, предлагают ли они мне оговорить себя, они отвечали: «Нет-нет, ни в коем случае». Тогда они предлагают мне оговорить других? «Ну, мы не сказали бы такое слово, „оговорить“. Просто ты должна вспомнить так, как нужно». Как я ни напрягала свою память, вспомнить «так, как нужно» мне не удалось. Попытки продолжались до двенадцати ночи. Наступал уже следующий день, а, видимо, оформить арест надо было в этот день, и пригласили госзащитника, и наконец меня задержали официально. Хотя я сразу же, в шесть часов, когда меня задержали на посту, заявила, что прошу пригласить своего адвоката, и передала данные.

Вот таким образом происходило психологическое давление. Мне говорили: «Ваши мужчины уже сотрудничают, что ты геройствуешь здесь. Это уже никому не нужно, все уже дают нужные показания». Я так и не поняла, кто давал какие показания тогда. В ходе следствия они так и нигде не выплыли. И вот через три дня, если не ошибаюсь, был первый суд по избранию мне меры пресечения. Присутствующая здесь Фатима не даст соврать, что я тогда не понимала, что это несколько необычно для такого процесса, потому что впоследствии судьи выходили через пять минут из совещательной комнаты и говорили: «Всё, арест продлевается, до свидания». А судья Суровцева (помню её фамилию до сих пор — других уже нет, фамилии не запомнила) провела в совещательной комнате 3 часа. Мне до сих пор хочется верить, что она там в совещательной комнате вела борьбу со своей совестью или же с теми людьми, которые говорили, что меня непременно нужно арестовать и нельзя оставлять на свободе. Но тем не менее через три часа она тоже вышла и сказала, что, вот, на основании той злосчастной экспертизы, которую провела эксперт, — недоэксперт торгово-промышленной палаты Чеченской республики, которая решила, что я кого-то там к чему-то побуждала, — единственное на основании этого документа было признано, что я совершила какое-то преступление и меня непременно нужно арестовать, я являюсь общественно опасной. Но потом продлений арестов [была] куча — и об абсурдности их, и то, что это один документ переходил из раза в раз, ничего не добавлялось, ничего не менялось — об этом говорить не стоит.

Вот таким образом уже два с половиной [года нахожусь] я в тюрьме. И в этой тюрьме я тоже постоянно вижу, как нарушается закон. Постоянно нарушаются законы. И я сейчас всё-таки хотела бы поговорить о тех условиях, в которых мы существовали. Хотя не любят жаловаться и всё такое. Но я обещала своим сокамерницам, что хотя бы здесь это скажу. Тем более что здесь присутствуют и представители прокуратуры, и представители уполномоченного по правам человека по Ставропольскому краю, как я понимаю.

Когда мы вначале переехали в Пятигорск, я попала в камеру, она где-то 28 квадратов. Там находилось 12 человек. Есть норма российского законодательства, по которым в СИЗО 4 квадрата на человека должно быть. Можете посчитать. 28 на 12 поделить — и сколько там оставалось. Не было ни горячей воды, ни холодильника, которые, опять же, по нормам законодательства российского положены в этих местах лишения свободы. Потом горячая вода появилась, после того как мы уже стали об этом говорить. Я провела 8 месяцев в этой камере, меня перевели в другую камеру, где находилась женщина с ребёнком. Ребёнку на этот момент было почти 11 месяцев. Он родился фактически в тюрьме, в СИЗО. Всю свою жизнь он провёл в этой камере. Такие камеры подразумевают улучшенные условия содержания: там должна быть стиральная машина, гладилка, сушилка, ковёр. Приличная кроватка, чтобы ребёнок рос в каких-то приличных условиях. Это всё законы Российской Федерации.

Но когда я перешла в эту камеру, единственное, что там было, — это полчища тараканов, которые ползали по этому ребёнку, буквальным образом. Я спрашивала: «Тебя посещал уполномоченный по правам ребёнка? Уполномоченный по правам человека?» Я уже не говорю о прокуратуре, которая там бывает каждые две недели, надзорном прокуроре. Они приходили и ничего этого не видели. А уполномоченные её не посещали. И после того как я перешла в эту камеру, меня посетил (меня, а не эту женщину с ребёнком) уполномоченный по правам [человека] Ставропольского края, Лисинский, если не ошибаюсь, его фамилия. И то — по просьбе Москальковой. У меня не было никаких просьб лично для себя, но я сказала, что в таких условиях растёт ребёнок. Ему нужно ползать, но нет даже ковра, куда его можно опустить и научить его ползать. А он в 10 месяцев уже должен ходить — не то что ползать. И я рассказала это всё. Сидящий рядом всё записывал, сказал: «Да-да, мы всё сделаем». Я думала: «Ну всё, через 3 дня всё принесут и поставят». Через 3 дня нам милостиво разрешили самим благоустроить эту камеру. Администрация СИЗО примет от нас всё, что мы купим и там поставим. Но и это меня устроило — в первую очередь ради Всевышнего, ради этого ребёнка. Те, кто находился на свободе, помогли. Я, пользуясь случаем, хочу поблагодарить всех, кто имел к этому отношение. И мы привезли, купили и всё поставили в эту камеру: и ковёр, и стиралку, и утюг, и всё, что нужно. И хотя бы оставшиеся два месяца, что ребёнок провёл там, она научилась и ходить. Дальше её судьба тоже печальна. Не знаю почему, судья приняла решение передать ребёнка под опеку — хотя до трёх лет он мог находиться… Сейчас этот ребёнок в детдоме, что я тоже не могу понять — всю жестокость этой системы.

Сейчас же меня опять перевели в старую-новую камеру, там тоже 12 человек. Камера сама чуть побольше. Там ледяная вода идёт. Нету горячей воды. Опять те же крысы, тараканы. Это уже наша обыденность. Администрация СИЗО очень интересно реагирует на жалобы. Мне девочки рассказали, что, когда они пожаловались, почему нет горячей воды, к ним пришли с обыском. Шмоном, в простонародье. И забрали единственный кипятильник. Чуть более мощный, при помощи которого они грели воду для стирки, для уборки, для мытья посуды, себя, гигиенических процедур — и так далее. Заявив, что кипятильник такой мощности «нельзя». То есть все свои нарушения закона они не видят, на это закрываются глаза. А вот кипятильник, которым бедные женщины грели воду и стирали — его, оказывается, нельзя. Его забрали. «Не жалуйтесь, а то вам ещё хуже будет». Все прекрасно понимают. Когда мы говорим: «Почему ты не писала всё это время жалобы?» — я знаю, что они всё это время сидели без горячей воды — они говорят: «Ну ты же знаешь, что будет только хуже. Они придут и заберут всё, что у нас осталось». И это правда. Это так и есть. И бесполезно жаловаться в надзорную прокуратуру и так далее. Всё это сходит с рук. Нет никаких условий: нет ни холодильников в женских камерах, ничего — я даже боюсь представить, что происходит в мужской части. Они никогда не жалуются и ничего не рассказывают. Но я знаю, что они всё это время умываются этой ледяной водой — уже ничего не должно [остаться] от их здоровья. Таким образом соблюдаются законы теми представителями государства, ФСИН, прокуратуры, которые должны этим заниматься. Так что, если здесь у кого-то есть возможность обратить на это внимание, прошу вас обратить.

И более чем странен мне ещё один факт — год мы там находимся — я не видела ни одного представителя общественной наблюдательной комиссии. Ну хорошо, государственные чиновники — они привыкли к этому. Но есть же общественники, которых должны волновать эти вопросы. Я их лично не видела. И, по-моему, никто из моих товарищей тоже. И мне тоже непонятно: почему, чем люди занимаются. Всего лишь два СИЗО есть на территории Ставропольского края — это Пятигорский и Ставропольский. Если раз в год, раз в месяц они не могут его посетить, узнать, какие там проблемы: что там есть, чего нет, чего не хватает, — для чего нужна такая общественная наблюдательная комиссия? Её можно с благодарностью распустить, поблагодарив их за усердие.

Но, слава Всевышнему, есть отличие от тех времён репрессий, которые мы сравниваем с сегодняшними. Сегодня я хочу поблагодарить всех: наших друзей, наших родных и близких, которые не отказались от нас. Не отказались от нас, не лишили нас своей поддержки, несмотря ни на что. Я хочу поблагодарить весь ингушский народ, который помогал нам чем мог. Все эти годы. Кто-то делом, словом, молитвами за нас. Я хочу поблагодарить всех людей — тех неравнодушных по всей России, которые присылали нам письма со словами поддержки. Хочу извиниться перед ними, пользуясь случаем. Я была не самым лучшим корреспондентом, отвечала не на все письма. Если до кого-то не дошли мои ответы, я хочу попросить у них прощения. Я хочу поблагодарить поистине народное детище: общественную организацию «Неотложка», которые приезжали к нам все эти годы, кормили нас, обеспечивали нас всем тем, что можно сделать в тех условиях, в которых мы находились. Я не буду сегодня называть ничьих имён — не потому, что мне некого называть — а просто потому, что я переживаю за их безопасность. Завтра для них поддержка нас может оказаться какой-нибудь статьёй или обвинением. Не буду называть отдельных имён.

Хочу поблагодарить свою семью, которая была терпелива все эти годы. Они поддерживали меня, нас всеми доступными средствами. Хочу поблагодарить СМИ, которые освещали этот процесс. Отдельно Дашу и Алёну, которые были с нами всё это время, несмотря на давление, которые испытывают. Их организации обозвали «иноагентами» и кем угодно. И всё это им приходится переживать. Тем не менее они с нами. Они не боятся говорить правду.

Я хочу поблагодарить наших адвокатов, общественных защитников. Всю эту интернациональную команду, в которой есть разные люди. Чеченцы, карачаевцы, кабардинцы, ингуши, русские. Вот эта команда сегодня показывает, что нет межнациональных проблем. Все эти годы вы сражались за нас на пределе сил. Не опускали руки, несмотря на то что все неудачи этих лет — каждый раз, когда вы надеялись, что меру пресечения изменят, или что-то произойдёт, какое-то ходатайство будет исполнено следствием — на всё это вам приходили отказы. Я понимаю, какое профессиональное выгорание это может вызвать. И тем не менее вы не опускали руки и вселяли в нас оптимизм всё это время. Спасибо вам за это.

И, в последнюю очередь, мне хочется поблагодарить тех своих товарищей, которые сегодня со мной. Товарищей по несчастью. А может быть, и по счастью — кто знает, чем это обернётся в будущем. Они стали для меня отцами и братьями. Их присутствие дало мне силы, чтобы достойно пережить испытание, выпавшее нам всем по воле Всевышнего. Благодаря им я чувствовала себя свободнее. И я хочу упомянуть не только тех, кто сегодня сейчас со мной в этой клетке, но и всех ребят, которые проходили со мной по этому делу. Они все, как один, тоже оказывали свою поддержку.

Несмотря на то что я занималась тематикой репрессий, мне никогда не могло прийти в голову, что я сама доживу до того времени, когда я сама стану политзаключённой, что меня настигнет. Вышло вот так вот. Я оказалась неправа. И поэтому в любом случае нельзя опускать руки. Всё течёт, всё меняется. И это изменится тоже. И есть один мой любимый аят из Корана: «За каждой тяжестью приходит облегчение». Воистину. И я уверена, что это будет так. За каждой тяжестью придёт облегчение для нас, и для всех людей в Ингушетии, для всего российского народа. Спасибо всем, кто меня слушал.

ДЕЛО DOXA

Уголовное дело в отношении редакторов независимого студенческого журнала DOXA Армена Арамяна (1997 г. р.), Аллы Гутниковой (1998 г. р.), Владимира Метёлкина (1994 г. р.) и Наталии Тышкевич (1994 г. р.) возбуждено по статье «Вовлечение группой лиц двух и более несовершеннолетних в совершение действий, представляющих опасность для жизни несовершеннолетних».

Поводом послужило видеообращение DOXA перед митингами 23 января 2021 года (в поддержку Навального и всех политзаключённых), адресованное студентам и школьникам, которых задерживают за акции протеста или оказывают на них давление по месту учебы. В ролике высказывались слова поддержки и содержались призывы бороться за свои права, свободно выражать собственное мнение и участвовать в мирных акциях.

В основу обвинения легла лингвистическая экспертиза, оценившая как призыв к противоправным действия фразу: «Не бойтесь и не оставайтесь в стороне! Это наше законное право — выражать протест любым мирным способом». Экспертизу выполнила специалист Следственного комитета Альбина Глотова, которая также была автором экспертизы, послужившей осуждению Алексея Навального за «оскорбление ветерана».

На время, пока шло следствие — почти год, — всем четверым было запрещено выходить из дома и пользоваться связью.

В деле DOXA не было потерпевших, хотя по такому составу преступления наличие потерпевших обязательно. В приговоре указано, что, если ролик опубликован в интернете, его мог кто-то посмотреть и принять участие в протестной акции.

В сентябре 2022 года МВД России объявило в розыск Аллу Гутникову, Владимира Метелкина и Наталью Тышкевич, а в августе 2023 года — Армена Арамяна (все четверо уехали из России).

Приговор: по 2 года исправительных работ каждому. В феврале 2022 года Алле Гутниковой ужесточили наказание — поскольку она «не явилась в уголовно-исполнительную инспекцию», — заочно приговорив к двум месяцам колонии.

Правозащитный центр «Мемориал» признал редакторов журнала DOXA политзаключёнными.

«СТРАХ И САМОЦЕНЗУРА — ГЛАВНАЯ ОПОРА ЭТОГО РЕЖИМА»

Последнее слово Армена Арамяна

1 апреля 2022 года

Уважаемый суд!

В России сейчас осталось не так много мест, где я мог бы свободно высказаться о том, что происходит в нашей стране. Я бы хотел воспользоваться возможностью сказать несколько слов на открытом судебном заседании. Месяц назад Россия начала так называемую «специальную военную операцию» в Украине. Из-за военных действий в Украине погибли тысячи мирных граждан: только пять тысяч человек, по предварительным данным, погибли в одном Мариуполе. Перед тем, как выступить с последним словом, я бы хотел объявить минуту молчания в память о погибших на этой войне. Я считаю, что каждое публичное событие в России сейчас должно начинаться с такой минуты.

Уважаемый суд!

Уже двенадцатый месяц я и мои друзья находимся под фактическим домашним арестом. Обыски, которые прошли в наших квартирах в 6 утра 14 апреля 2021 года, поделили нашу жизнь на до и после.

Весь этот год мы не могли учиться, работать, встречаться с друзьями, жить свою нормальную жизнь. Помимо работы в журнале, я не мог заниматься своими исследованиями, но самое главное — из-за ареста я уже год не могу встретиться со своей любимой девушкой, которая в последние недели была вынуждена эвакуировать семью из Киева.

Алле и Володе пришлось отчислиться с последнего курса в университете. Наташа лишилась работы. Ради чего всё это было?

А всё из-за короткого видео, которое мы опубликовали в январе 2021 года — видео, в котором мы всего-навсего обратились к властям, а также к университетам и к школам с одним простым требованием: перестаньте запугивать студентов и школьников, перестаньте угрожать им отчислением за участие в акциях. А ещё со словами поддержки в адрес самих студентов и школьников, которых несколько недель запугивали власти и администрации учебных заведений.

Мне 24, я совсем недавно закончил бакалавриат, потом магистратуру, я знаю российские университеты, и я знаю вот эту атмосферу страха и самоцензуры, которая в них доминирует. Даже в самых смелых, самых свободных университетах молодым людям внушают эту установку — вы ещё молодые, не высовывайтесь, не рискуйте своей жизнью, мы вас отчислим, мы сломаем вам жизнь. Я видел, как эти часто преувеличенные и абсурдные угрозы влияют на молодых людей. Они отнимают у нас свободу и ощущение, что мы можем что-то изменить.

Прямо сейчас страх и самоцензура — главная опора этого режима. Каждый раз, когда люди начинают объединяться ради общих целей, каждый раз, когда они чувствуют, что в их силах что-то изменить, государство мгновенно воспринимает это как угрозу. Для этого режима любая возможность людей свободно объединяться представляет угрозу, потому что он не может управлять обществом, он может управлять только сборищем отдельных людей. На любые попытки объединиться власть мгновенно реагирует при помощи репрессий. Главная цель репрессий — это, конечно же, страх.

Но почему именно страх? Страх — это вообще эффективный инструмент. Страх эффективен, потому что он нас разъединяет. Когда мы объединяемся со своими единомышленниками, мы чувствуем, что вместе мы сильнее, что мы уже не просто отдельные люди, что вместе мы можем больше. А страх снова заставляет нас чувствовать, что мы одни. Страх отдаляет нас друг от друга, он заставляет нас смотреть друг на друга с подозрением. Когда нас запугивают — вызывают на ковер в деканат, чтобы пригрозить отчислением, или избивают в отделении полиции, чтобы выбить пароль от телефона — государство пытается навязать нам ощущение, что на самом деле мы всегда одни.

С этим чувством страха мы всегда наедине. Нет никакого общества, нет никаких общих интересов, вы ничего не можете добиться вместе. Страх заставляет тщательно оценивать личные риски: меня могут посадить, меня могут избить, меня могут уволить или отчислить, с моей семьёй могут что-то сделать. Государство как бы говорит: «Есть только ваши личные проблемы, личные риски, личные достижения. Если вы продолжите заниматься только своими личными делами, мы, возможно, не будем лезть в вашу маленькую жизнь. Но как только вы решите, что способны на что-то большее вместе, мы мгновенно её разрушим». Когда путинский режим громит остатки независимых СМИ, объявляет крупнейшие политические организации экстремистами — это атака против любого свободного объединения людей.

Террор, которым занимается наше государство, только изображает некоторую рациональность. Государство, да и мы, часто оправдываем репрессии: ну да, наверное, не стоило быть таким радикальным, не стоило так резко высказываться, не стоило отбивать задержанных, они знали, на что идут. Но эта рациональность — иллюзия. Задача государственного террора — запугать нас всех, чтобы мы всё время чувствовали себя под угрозой, чтобы мы стали цензорами для самих себя — сами оценивали каждое наше действие.

Самоцензура — это не просто установка, которую спускает сверху руководство университета. Самоцензура — это то, что делаем мы, а не они. Это то, как мы реагируем на страх. Политический террор работает, только если мы соглашаемся на эти правила игры, только если мы действительно боимся. Государство не может репрессировать нас всех, ему нужны демонстративные жертвы.

Всё, что общество может противопоставить этому страху, — это солидарность. Тоже загадочное, нерациональное чувство, что вообще-то мы не одни. Даже когда мы действуем отдельно, за нашими спинами — тысячи наших единомышленников, которые чувствуют, что это общее дело, чувствуют, что к ним на помощь придут, даже если их отчислят, даже если будут давить, если похитят и будут пытать в отделении.

Солидарность — ровно в этом и заключалась идея нашего видео. В нём мы, конечно, не призывали ни к каким митингам — мы просто хотели, чтобы другие студенты и школьники почувствовали, что они не одни, что у них есть поддержка. Чтобы эти угрозы от руководства вузов и школ не посеяли в них вот это разрушительное зерно самоцензуры.

Наш журнал никогда не цензурировал себя и не шёл на компромиссы, потому что в конечном итоге самоцензура приводит к беспомощности. Из-за иррационального страха вы сами отказываетесь от того, чтобы действовать и на что-то влиять. Когда вы постоянно идёте на компромисс с сильным противником, вы постепенно отступаете, и в конце концов вы оказываетесь на краю обрыва. И в конце уже никакого другого выхода — только спрыгнуть самому или ждать, когда вас с него столкнут.

Мы многое узнали за эти 12 месяцев. Благодаря Следственному комитету, который собрал для нас эти материалы в нашем деле, мы впервые узнали про реальный масштаб давления на молодых людей в нашей стране. Мы увидели, что запугивают не просто в отдельно взятых университетах и школах, а что это уже государственная программа террора в адрес молодых людей. Профилактические беседы про митинги, пропагандистские лекции про войну, вызовы протестующих студентов на ковёр — это всё уже давно поставлено в российских университетах и школах на такой конвейер, масштабы которого мы не могли себе представить. Как мы и говорили в нашем ролике: «Власть объявила войну молодости».

Но также мы снова узнали, что мы не одни. Что это в интересах власти — внушать нам, что мы меньшинство, что есть некий «народ», от которого протестующие далеки. Это убеждение глубоко укоренилось среди многих, даже среди противников этой власти. Но в свидетелях — молодых людях, которых задерживали на акциях протеста в январе — мы видели обычных подростков из обычных семей. У кого-то мать работает на почте, у кого-то отец военный пенсионер, у кого-то — водитель автобуса. И на самом деле общество — это и есть мы, от лица общества говорят наши действия, а не результаты опросов, на которые отвечают под воображаемым дулом автомата.

Двенадцать месяцев преследования, домашний арест, десятки допросов, десятки судебных заседаний, 212 томов уголовного дела, которые мы были вынуждены читать — всё это было довольно суровым испытанием для нашей идеи солидарности, идеи про то, что вместе мы можем многое. Но я думаю, что мы справились — с первого нашего дня мы видели, как сотни тысяч людей нас поддерживают, как студенты и преподаватели российских вузов, несмотря на запугивания, выступают в нашу поддержку, как сотни людей продолжают приходить на наши суды спустя год после дела. Мы выжили, мы сохранили рассудок, мы не сдались.

Сейчас, когда наше государство развязало так называемую «спецоперацию», ставки очень сильно повысились. Наше государство — это теперь не просто бездельник-полицейский, который машет дубинкой направо и налево, это теперь самая настоящая диктатура, это военный преступник. У государства получилось запугать очень многих, заставить замолчать и никак не высказываться об этой войне. И в эти дни я думаю об одном: как противостоять настолько сильному страху. Как продолжать действовать и поддерживать других людей, когда всем нам хочется сбежать, спрятаться в кокон, сделать вид, что всего этого нет. Россияне не поддерживают войну — они настолько сильно против этой войны, что некоторые из них даже не могут поверить, что она происходит перед их глазами.

Конечно же, я могу рассказать, что я думаю по поводу нашего дела. Что это обвинение бессмысленно, что его в принципе невозможно доказать. Обвинение не нашло ни одного подростка, который увидел наш ролик, вышел на акцию, заразился коронавирусом и умер, потому что таких людей не существует. Но я уже слабо понимаю, какие слова должны прозвучать в этом суде, чтобы они были услышаны.

Поэтому, вне зависимости от приговора, я обращаюсь к молодым людям по всей стране с призывом — тем же самым призывом, который эксперт со стороны обвинения посчитал призывом пойти на конкретные митинги: «Не бойтесь и не оставайтесь в стороне». Страх — это единственное, что позволяет им нас разъединять. В последние недели мы видели много примеров героизма, когда молодые люди, часто девушки, продолжали выходить на акции и протестовать против войны, несмотря на десятки тысяч задержаний, обысков. Которых пытали в отделениях полиции, но которые не сдавались и продолжали борьбу. В эти дни у нас нет морального права остановиться, сдаться и испугаться. Сегодня каждое наше слово должно быть настолько сильным, чтобы останавливать пули.

Главный вопрос нашего поколения — это не просто вопрос о том, как нам оставаться достойными людьми при фашизме. Как совершить правильные поступки и не совершать неправильных. Это вопрос о том, как нам строить солидарность и объединяться в обществе, которое несколько десятилетий беспощадно уничтожалось. «Молодость — это мы, и мы обязательно победим», — такие слова звучат в конце нашего ролика. И правда — кто, если не мы.

«БУДЬТЕ КАК ДЕТИ. НЕ БОЙТЕСЬ СКАЗАТЬ,

ЧТО КОРОЛЬ ГОЛЫЙ»

Последнее слово Аллы Гутниковой

1 апреля 2022 года

Я не буду говорить о деле, обыске, допросах, томах, судах. Это скучно и бессмысленно. Последнее время я хожу в школу усталости и досады. Но ещё до ареста я успела записаться в школу умения говорить о действительно важных вещах.

Я бы хотела говорить о философии и литературе. О Беньямине, Деррида, Кафке, Арендт, Сонтаг, Барте, Фуко, Агамбене, об Одри Лорд и Белл Хукс. О Тимофеевой, Тлостановой и Рахманиновой.

Я бы хотела говорить о поэзии. О том, как читать современную поэзию. О Гронасе, Дашевском и Бородине.

Но сейчас не время и не место. Я спрячу свои маленькие нежные слова на кончике языка, на дне гортани, между животом и сердцем. И скажу лишь немного.

Я часто чувствую себя рыбкой, птичкой, школяром, малышкой. Но недавно я с удивлением узнала, что Бродского тоже судили в 23. И поскольку и меня причислили к роду человеческому, я буду говорить так: в каббале есть концепция тикун олам — исправление мира. Я вижу, что мир несовершенен. Я верю, что, как писал Иегуда Амихай, мир был создан прекрасным для того, чтобы было хорошо, и для покоя, как скамейка в саду (в саду, не в суду!). Я верю, что мир создан для нежности, надежды, любви, солидарности, страсти, радости.

Но в мире ужасно, невыносимо много насилия. А я не хочу насилия. Ни в какой форме. Ни учительских рук в трусах школьниц, ни кулаков пьяного отца семейства на телах жён и детей. Если бы я решила перечислить всё насилие, которое есть вокруг, мне не хватило бы ни дня, ни недели, ни года. Чтобы увидеть насилие вокруг, достаточно только открыть глаза. Мои глаза открыты. Я вижу насилие, и я не хочу насилия. Чем больше насилие, тем больше я его не хочу. И больше всего я не хочу самого огромного и самого страшного насилия.

Я очень люблю учиться. Дальше я буду говорить голосами других.

В школе на уроках истории я изучила фразы: «Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков» и «За вашу и нашу свободу».

В старшей школе я читала «Реквием» Анны Андреевны Ахматовой, «Крутой маршрут» Евгении Соломоновны Гинзбург, «Упразднённый театр» Булата Шалвовича Окуджавы, «Детей Арбата» Анатолия Наумовича Рыбакова. У Окуджавы я больше всего любила стихотворение:

Совесть, благородство и достоинство —

Вот оно, святое наше воинство.

Протяни ему свою ладонь.

За него не страшно и в огонь.

Лик его высок и удивителен.

Посвяти ему свой кроткий век:

Может, и не станешь победителем,

Но зато умрёшь, как человек!

В МГИМО я учила французский и узнала строку из Эдит Пиаф: «Ça ne pouvait pas durer toujours» [ «Это не могло длиться вечно»]. И из Марка Робена: «Ça ne peut pas durer comme ça» [ «Так не может продолжаться»].

В девятнадцать лет я ездила в Майданек и Треблинку и узнала, как на семи языках сказать «никогда больше»: never again, jamais plus, nie wieder, קיינמאל מער, nigdy więcej, לא עוד.

Я изучала еврейских мудрецов и больше всего полюбила две мудрости. Рабби Гилель говорил: «Если не я за себя, то кто за меня. Если я только за себя, то зачем я? Если не сейчас, то когда?». А рабби Нахман говорил: «Весь мир — это узкий мост, и главное — совсем не бояться».

Затем я поступила в Школу культурологии и выучила ещё несколько важных уроков. Во-первых, слова имеют значение. Во-вторых, нужно называть вещи своими именами. И наконец: sapere aude, то есть имей мужество пользоваться собственным умом.

Смешно и нелепо, что наше дело связано со школьниками. Я преподавала детям гуманитарные науки на английском, работала няней, мечтала поехать по программе «Учитель для России» в небольшой город на два года и сеять разумное, доброе, вечное. Но Россия — устами государственного обвинителя прокурора Трякина — считает, что я вовлекала несовершеннолетних в опасные для жизни действия. Если у меня когда-нибудь будут дети (а они будут, потому что я помню главную заповедь), я повешу им на стенку портрет прокуратора Иудеи Понтия Пилата, чтобы дети росли чистоплотными. Прокуратор Понтий Пилат стоит и умывает руки — вот какой это будет портрет. Да, если думать и быть неравнодушными теперь опасно для жизни, я не знаю, что сказать о сути обвинения. Я умываю руки.

И вот сейчас момент истины. Час прочитываемости. И я, и мои друзья и подруги не находят себе места от ужаса и боли, но, когда я спускаюсь в метро, я не вижу заплаканных лиц. Я не вижу заплаканных лиц.

Ни одна из моих любимых книг — ни детская, ни взрослая — не учила безразличию, равнодушию, трусости. Нигде меня не учили этим фразам:

мы люди маленькие

я человек простой

всё не так однозначно

никому нельзя верить

я как-то этим всем не интересуюсь

я далёк от политики

меня это не касается

от меня ничего не зависит

компетентные органы разберутся

что я один мог сделать.

Наоборот, я знаю и люблю совсем другие слова.

Джон Донн через Хемингуэя говорит:

Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесёт в море береговой Утёс, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе.

Махмуд Дарвиш говорит:

Когда готовишь завтрак, думай о других

(не забудь покормить голубей).

Когда ведёшь войны, думай о других

(не забывай тех, кто ищет мира).

Когда оплачиваешь счёт за воду, думай о других

(тех, кого питают облака).

Когда возвращаешься домой, к себе домой, думай о других

(не забывай о людях в лагерях).

Когда спишь и считаешь звезды, думай о других

(тех, кому негде спать).

Когда выражаешь свои мысли метафорой, думай о других

(потерявших право голоса).

Когда думаешь о тех, кто далеко, подумай о себе

(скажи: Ах, если бы я только был свечой во тьме).

Геннадий Головатый говорит:

Слепые не могут смотреть гневно,

немые не могут кричать яростно.

безрукие не могут держать оружия,

безногие не могут шагать вперёд.

Но — немые могут смотреть гневно,

Но — слепые могут кричать яростно.

Но — безногие могут держать оружие.

Но — безрукие могут шагать вперёд.

Кому-то, я знаю, страшно. Они выбирают молчание.

Но Одри Лорд говорит:

Your silence will not protect you.

В московском метро говорят:

Пассажирам запрещено находиться в поезде, который следует в тупик.

А петербургский «Аквариум» добавляет:

Этот поезд в огне.

Лао-Цзы через Тарковского говорит:

Главное, пусть они поверят в себя и станут беспомощными, как дети. Потому что слабость велика, а сила ничтожна. Когда человек рождается, он слаб и гибок, а когда умирает — он крепок и чёрств. Когда дерево растёт, оно нежно и гибко, а когда оно сухо и жёстко — оно умирает. Чёрствость и сила — спутники смерти. Слабость и гибкость — выражают свежесть бытия. Поэтому что отвердело, то не победит.

Помните, что страх съедает душу. Помните о персонаже Кафки, который увидел, «как во дворе тюрьмы устанавливают виселицу, по ошибке подумал, что она предназначена для него, ночью сбежал из своей камеры и повесился».

Будьте как дети. Не бойтесь спросить (себя и других), что такое хорошо и что такое плохо. Не бойтесь сказать, что король голый. Не бойтесь закричать, разрыдаться. Повторяйте (себе и другим): 2+2=4. Чёрное — это чёрное. Белое — это белое. Я — человек, я сильный и смелый. Сильная и смелая. Сильные и смелые.

Свобода — это процесс, в ходе которого вы развиваете привычку быть недоступным для рабства.

«ПОПЫТКОЙ ПРЕЗИДЕНТСТВОВАТЬ ПОЖИЗНЕННО ПРЕЗИДЕНТ РАЗВАЛИВАЕТ СТРАНУ»

Последнее слово Владимира Метёлкина

1 апреля 2022 года

Власть объявила войну молодости, но молодость — это мы, и мы обязательно победим» — это заключительная фраза нашего видео (её говорит Алла). Мы опубликовали его больше года назад, за это видео на нас завели уголовное дело, именно поэтому мы стоим здесь, в зале суда. Эта фраза состоит из двух частей, и я построю свою речь, отдельно отталкиваясь от каждой.

Власть объявила войну молодости. Метафора войны с молодостью и её значение, в общем-то, очевидно и не требует долгих пояснений: у молодых людей в современной России остается мало перспектив и надежд на будущее, у нас его отобрали. Если ты — молодой порядочный человек, хочешь личностно развиваться, получить образование и честно трудиться, если у тебя есть хоть какие-то амбиции — тебе советуют уехать из России, и говорят: чем раньше — тем лучше.

Сегодня, спустя год после начала дела, мы со злобой и даже ненавистью можем сказать, что всё гораздо хуже. Власть объявила войну в буквальном смысле. Речь идет не о метафорической войне с молодостью. Это чудовищная по своей жестокости, разрушительная война против Украины и её мирных жителей. Она идет с 2014 года, о чем многие из нас просто забыли. Я и сам забыл, уже не придавал этому должного значения. Но все точно вспомнили это сейчас, когда Россия утром 24 февраля после безумной националистической речи Путина бомбила Киев.

Власть объявила войну Борису Романченко. Этот старик пережил четыре нацистских лагеря, в том числе Бухенвальд, а в марте 2022 года в его дом в Харькове попал российский снаряд и убил его. Объявила войну 96-летнему ветерану Второй мировой Борису Семёнову. У него есть медаль за освобождение Праги, а теперь он снова находится в Праге как беженец, он был вынужден уехать из Днепропетровской области из-за обстрелов. Здесь он ждёт жилье, хотя ему предложили помощь и в Берлине — там он сможет спокойно дожить свою жизнь.

Власть объявила войну Мариуполю, который давно находится в блокаде, где разрушено больше девяноста процентов зданий — его жители умирают без воды и еды, они хоронят своих близких прямо во дворах жилых домов, потому что других возможностей нет. Посмотрите эти фотографии, их много в международных медиа.

Объявила войну женщинам и детям. Россия бомбит городскую застройку без разбора и попадает в школы, больницы, роддома. Это признали журналисты, правозащитные организации, правительства по всему миру. Мы каждый день можем видеть огромное количество фото и видео из Украины, эту войну мы буквально видим онлайн. Но, кажется, кому-то до сих пор приносят военные сводки в папочках.

Власть объявила войну даже тем, чьими руками она пытается воевать. На войну в том числе попадают солдаты-срочники. Они не хотят воевать, сдаются в плен и не ведут танки в атаку, они даже не всегда умеют как следует пользоваться военной техникой. Их хаотично бросают по разным направлениям наступления (хотя мы слышали о сокращении линии фронта, надеемся, что так и произойдет), они гибнут страшной смертью — горят заживо в разгромленных колоннах техники. В первые дни наступлений российские солдаты не знали, где они находятся и куда двигаются — это зафиксировано и задокументировано множеством свидетельств. Их просто отправили на убой, многих без нормальной одежды, нормальной еды и крова.

Я лично слышал из первых уст историю одной женщины, чей племянник-призывник спит прямо в советском танке 1974 года. Мы слышали сообщения о том, что мёртвых солдат не вывозят и не хоронят, как полагается. Они разлагаются в украинских полях. Украинская сторона предлагает забрать тела, но россияне молчат.

Власть объявила войну активистам и журналистам, которые хотят открыто говорить о происходящем, потому что об этом невозможно молчать. Спустя годы нас будут спрашивать, что мы делали в это время, как мы сопротивлялись происходящему. Нам нужно будет отвечать следующим поколениям. Тем временем репрессии работают: заведено более двухсот административных дел и несколько уголовных, придуманы новые статьи под военное время. Юристы справедливо называют это военной цензурой. Власть продолжает пугать нас, намекая на отмену моратория на смертную казнь. Есть те, кто не молчит, но нас мало.

Теперь ко второй части фразы. Молодость — это мы, и мы обязательно победим. Что здесь сказано? Мне хочется уйти от стандартной интерпретации этих слов как поколенческого конфликта, в котором молодые всегда приходят на смену старшим, уходящим в утиль, и якобы от этого всё становится лучше по умолчанию. Это было бы упрощением.

На мой взгляд, речь в этих словах идёт о том, что однажды наступит будущее. Мы не знаем, каким оно будет, из нынешней точки никакой определённости мы увидеть не можем. Но нет сомнений в том, что путинский режим кончится раньше, чем того хочет главный (пока главный) актор. Своей попыткой президентствовать пожизненно президент разваливает страну.

На наших глазах происходит самое страшное событие в современной истории России. Может, вообще в истории России — этой самой «тысячелетней истории», выражаясь языком пропаганды. Одна из основ такого дискурса заключается в том, что Россия на протяжении всей своей истории ведёт только справедливые и освободительные войны.

Я не буду вдаваться в исторические детали, но одного свидетельства достаточно: фотографий Киева, Мариуполя и Херсона после 24 февраля 2022 года. Достаточно, чтобы понять, что этого нарратива про Россию-освободительницу больше просто не существует. Сегодня мы бомбим женщин, детей и стариков — бомбим кассетными и фугасными бомбами. Россияне на это реагируют как могут, а могут вяло, зато сильно реагирует мир. Жизнь в России после начала войны и новых санкций резко изменилась в худшую сторону, и это надолго. Политика, экономика, культура, образование — всё разрушено. Всё меняется с течением времени, а сейчас один человек своими безумными действиями только ускоряет изменения.

О денацификации. Россия придумала в качестве символа войны букву Z, которую многие справедливо называют полусвастикой. В некоторых странах этот знак уже хотят законодательно приравнять к символам нацизма. Ничем иным это назвать нельзя. Это новая свастика и новая зига. В форму zиги выстраивают российских студентов, школьников и даже детей в детских садах.

Российские пропагандисты все восемь лет с 2014 года кричали про нацистов в Украине: сначала они якобы выступали на Майдане, потом оказались во власти. Нам показывали факельные шествия, которые действительно выглядят дурно. Но где сейчас украинские крайне правые? Объединённые правые не прошли в Раду, набрав два процента на последних выборах. Отдельные персоны из националистов-ветеранов войны на востоке Украины пролезли в политику или смогли занять посты в силовых ведомствах при Порошенко, но говорить об их влиянии на политику в последние годы не приходится. Зеленский же явно взял курс на примирение украиноговорящего и русскоговорящего населения страны.

Мы очень, очень сильно обскакали украинских националистов. Это нам нужна денацификация и деколонизация России. Отказ от имперского шовинизма, смеха над языками, культурами и символами других стран и других народов России. Именно отсутствие эмпатии к тем, кто живет рядом с тобой, — вот из-за чего начинаются войны.

Мы приезжаем в Ереван или Тбилиси и ждём, что с нами будут говорить на русском языке, ждём, что нам предоставят услуги, как в Москве, что нам все будут рады. Воспринимаем эти места как осколок большой России. Это и есть имперское мышление. Россия, как все видят, не делает ничего хорошего соседним странам. Нам нужно много саморефлексии о том, что такое быть россиянами. Сейчас мы должны быть к себе максимально строгими.

Мы перестали нести ответственность за то, что происходит в нашей стране, и наша страна развязала самую страшную войну в своей истории. Мы должны исправить эти ошибки. Понять, что сейчас нет ничего важнее политики. Политики, понимаемой как участие в собственной жизни, как самоуправление, как готовность взять на себя ответственность, как обеспокоенность тем, что происходит вокруг. Всё это — база, на которой нам нужно строить новое российское общество. Бегство в уютные миры частных интересов и потребления в авторитарном обществе привело к страшным последствиям. Это должно закончиться и не повториться больше никогда.

Сообщество активистов, журналистов, исследователей, к которому я имею честь принадлежать, знает, что с этим делать. Мы готовы усердно работать, терпеть и надеяться — изменения придут, но нам всем нужно коллективно к ним готовиться. Для этого нам нужно быть на свободе.

Я немного скорректирую последнюю фразу видео, да простит меня Алла, хотя текст мы писали вместе, насколько я помню. Хочу, чтобы она звучала так: власть объявила войну мирным людям и сейчас представляет большую угрозу. Но настоящая власть — это мы, и мы обязательно прекратим этот ужас.

«МЫ ПЕРЕШЛИ ДОРОГУ ТЕМ, КТО ХОТЕЛ БЫ ЭТО ПОКОЛЕНИЕ

ИМЕТЬ ЗАПУГАННЫМ, ЧТОБЫ ОНИ БЕСПРЕКОСЛОВНО ШЛИ УМИРАТЬ»

Последнее слово Натальи Тышкевич

1 апреля 2022 года

Сегодня 1 апреля, и я стою в зале Дорогомиловского суда, смотрю на судью Татарулю, на прокурора Трякина, на своих коллег Армена, Аллу, Володю, на пластикового орла с подсветкой, в небольшом зале, обклеенном панелями под дерево, к счастью, не в «аквариуме», но за кафедрой… Это здание суда — бывшее здание школы, типичной советской школы с общей лестницей и коридорами — мне важно всё это описать, зафиксировать эту материальность, в которой вершится моя судьба.

Я обращаю свою речь к уважаемому суду, но к суду иному — суду общественному, суду высшему, я знаю, что эта речь выйдет за пределы этого пространства и разойдётся по множеству каналов. Я чувствую присутствие и поддержку множества людей.

Я приглашаю читателей и слушателей поддаться удовольствию смешения границ. Вроде вы у себя дома, а вроде и со мной в суде. Может, вы уехали из России, но вы читаете или слушаете это, и воображение вас рядом со мной меня поддерживает невероятно. Для протаскивания единомышленниц в суды мы заключили браки со своими партнёрами и партнёрками, и вот рядом со мной Кило Мяу, которые бесконечно меня поддерживали и в радости и в горе, которых было много за последний год.

Государство меня насильно поместило в пространство дома, семьи и пытается инфантилизировать, но я возвращаю эти пространства себе и вспоминаю все практики сопротивления системе, которые придумала в школе. Писать собственные тексты вместо их сочинений, ускользать от надзора, мечтать о других мирах и, конечно, объединяться с другими вопреки запретам и границам.

Медиа пересекают границы, медиа выступают посредниками между разделёнными группами. Журнал «Докса» — такой посредник. Между разными социальными группами и частями общества.

Для взрослых есть успокаивающая Екатерина Шульман. А кто скажет своими словами молодым слова против страха?

Институции так устроены, чтобы создавать у людей постоянную гонку и стресс. Так сложнее высказывать своё мнение и объединяться. Испуганными людьми проще управлять. Заставлять их выходить на митинги и участвовать во флешмобах, проще их подвергать сексуализированному насилию. Для многих отчисление грозит призывом в армию — а сейчас это особо страшно. Так получилось, что наша аудитория двадцатилетних пересеклась с аудиторией МВД. Мы показали двадцатилетним выход, показали разные возможности: работать на волонтёрские организации или что-то ещё. И дело совсем не в акциях, а в том, что, раздвигая поле возможностей, мы перешли дорогу тем, кто хотел бы это поколение иметь в запуганном виде, чтобы они беспрекословно шли умирать.

В сотнях томах «воды» без единого упоминания «Доксы», с которыми мы ходим знакомиться (каждый раз как первый!), зафиксировано абсолютно всё про современные протесты — от мотиваций подростков для выхода на митинги до подсчётов потраченных бюджетных средств на дубинки для разгона этих митингов. Опыт работы в архиве дал мне навыки быстрой дигитализации любых документов, и следователи ставили меня в пример другим арестантам, как будто мы на конкурсе скорочтения в школе.

Но мы не в школе, а в архиве путинской России, и пока архивы КГБ так и не открыты даже историкам, а архивы СБУ уничтожаются бомбами, для нас-историков из будущего был предоставлен уникальный шанс изучить изнутри, как государство в двадцатых годах двадцать первого века тратило огромные ресурсы на то, чтобы подавить действительно мощное сопротивление несовершеннолетних: через семью (скриншоты родительских чатов), учителей (целые тома протоколов классных часов), множественные допросы (двенадцатилеток спрашивают, какая экономическая программа у Навального). И чем дальше я погружаюсь в материалы из регионов, тем больше у меня появляется веры в слова из того самого видео с ютуба, где четверо ребят рассказывают, что молодость — это мы: «По всей России есть сотни тысяч молодых людей, которые будут бороться и защищать ваши права». Что мы имели в виду, кто эти молодые люди? Интуитивно мы призвали их, и, когда нас арестовали, они действительно начали собираться вокруг в расширенную группу поддержки.

Интересная работа со временем, я уже сейчас себя чувствую ветеранкой этой временнóй войны, я протягиваю сама себе руку из будущего, чтобы вытащить себя за волосы из московских болот двадцатых годов. Будущее уже здесь, просто оно распределено неравномерно и проявляется через аномалии и чудеса. Из будущего мы можем оглянуться назад и деконструировать прошлое повествование, зная, что будущее уже там просвечивало.

ДЕЛО КАНСКИХ ПОДРОСТКОВ

Трое 14-летних школьников (Никита Уваров, Денис Михайленко и Богдан Андреев) задержаны в июне 2020 года — после того, как в городе Канске, в том числе на здании управления ФСБ, появились листовки с критикой власти и в поддержку политзаключённых — фигурантов дела «Сети», аспиранта МГУ Азата Мифтахова и других.

По версии следствия, подростки придерживались идеологии анархизма и намеревались добиться изменения существующего в РФ политического устройства «для достижения ликвидации государственных институтов управления».

Изучив переписку подростков в соцсетях, следствие использовало её для предъявления обвинения по «террористической» статье 205. В частности, обсуждение школьниками игры в Minecraft — где по ходу игры ими было «построено» здание ФСБ, которое нужно было «взорвать», — использовалось следствием как доказательство обучения терроризму.

Широкое обсуждение абсурдности такого доказательства послужило корректировке обвинения: переписка о Minecraft в итоговом варианте не упоминалась. Также было снято первичное обвинение по статье «участие в террористическом сообществе», но осталось по статье «обучение в целях осуществления террористической деятельности». К нему добавили новые: о незаконном изготовлении и хранении взрывчатых веществ. Подростки, по их признанию, делали «бомбочки» и «дымовухи». При этом взрывотехнические экспертизы, как отмечалось в расследовании «Новой газеты», ФСБ «проводила методами, не описанными ни в одном научном методическом пособии — исследовались только показания обвиняемых, но не материальные объекты». Михайленко и Андреев сначала признали свою вину и согласились сотрудничать со следствием, но потом отказались от явок с повинной. Мама Уварова заявляла, что друзья оговорили её сына под давлением следователей.

Приговор: Денис Михайленко — 3 года условно, Богдан Андреев — 4 года условно, Никита Уваров — 5 лет колонии общего режима.

Правозащитный центр «Мемориал» признал «Дело канских подростков» политически мотивированным.

Никита Уваров, 2005 г. р., на момент ареста — ученик 8 класса средней школы города Канска (Красноярский край).

«ЕСЛИ МНЕ ДАДУТ РЕАЛЬНЫЙ СРОК,

БУДУ ОТБЫВАТЬ ЕГО С ЧИСТОЙ СОВЕСТЬЮ И ДОСТОИНСТВОМ»

Последнее слово Никиты Уварова

7 февраля 2022 года

Канск — очень маленький город, но в нём очень много проблем. Плохая экология из-за горящего леса, много мусора и грязи. Проблемы с бездомными животными, с огромной бедностью и разрухой, которая проявляется в городских пейзажах, в домах, дорогах и людях. Много людей, даже мои знакомые, живут в разваливающихся домах, которых государство оставило на произвол судьбы, которым на протяжении многих лет что-то обещают чиновники и депутаты. С медициной тоже очень много проблем, мало лекарств, оборудования и специалистов. Большой уровень криминала. Я в этом всём рос.

В классе пятом я очень увлёкся учебой в школе и стал очень прилежно учиться, преуспевал по всем предметам, лучше всех писал работы по истории. В какой-то момент, в классе шестом, я разочаровался в этой системе образования. По каким-то вопросам я мог даже возражать учителям, что тоже повлияло на то, что я разочаровался в школьной системе образования.

То есть я стал возражать взрослым и уже тогда пытался отстаивать своё мнение.

В школе оценки у меня стали хуже, но мне нравилось учиться, узнавать что-то новое, и особенный интерес к истории у меня сохранился. Хотя в школу я продолжал ходить, и мне ходить в неё более-менее нравилось, пока в классе восьмом у меня сильно не ухудшились отношения с администрацией, учителями и некоторыми учащимися. У классного руководителя была ко мне личная неприязнь, поэтому она вставала на сторону учащихся, с которыми у меня были конфликты. Даже когда я поступил в политехнический колледж, ко мне социальный педагог стала относиться предвзято, говорила, что у неё из-за меня проблемы.

Стремление узнавать что-то новое у меня было, мне нравилось узнавать что-то про физику, химию, про биологию, про разных знаменитых учёных, я также смотрел научно-познавательные программы. Из точных и технических наук я стал больше переходить на гуманитарные. Я предпочитал самообразование и искал информацию в интернете. Просматривал разные каналы с интересным подходом к изучению наук. Из более известных — это «Галилео».

Я уже много раз говорил, как мы с ребятами познакомились. С Д.[20] я был знаком ещё с детского сада, но дружить стали с начала 8-го класса. С Б. познакомился в феврале 2020 года на мероприятии. Мне нравилось с ними общаться, так как у нас было много схожих интересов, и они меня понимали.

Мне было больно от того, что у меня в стране репрессируют людей, гражданских активистов, которые желают стране добра, которые выступают за её благополучие. Об этом я узнавал из неофициальных СМИ, я в это верил. Теперь же, к сожалению, я на своём опыте испытал деспотизм недобросовестных сотрудников системы. Очень многие люди, столкнувшиеся с подобными случаями, а также те, кто просто устал так жить и хочет другого будущего для своих детей, стали поддерживать меня в СИЗО, а также мою маму. За что я им очень благодарен, ведь солидарность и поддержка очень важны людям, которых преследуют за политические взгляды в свободной стране.

Три дня после фактического задержания были очень трудными. У меня сбился сон, я очень устал. Мне угрожали, применяли физическую силу. Но я пытался им всё объяснить, что видно по моему объяснению. Я отвечал им на вопросы по переписке и объяснял им видеоролики. Мне туда, кстати, в объяснение приписали фразы.

Я на своём опыте убедился, как могут себя вести сотрудники спецслужб, следователи.

Я представляю, каково было Д. с Б. в то время.

Давление на меня продолжилось и после — в СИЗО. В СИЗО у меня сильно ухудшилось зрение. Появились проблемы с памятью, с весом, я стал быстро уставать. В целом моё физическое и психическое, моральное здоровье пострадало. Я стал больше нервничать и стал менее общительным. Мне было тяжело. Я понял, что тюрьма не исправляет людей, не уберегает их от рецидива. Она может просто окончательно испортить человека.

Наша переписка и «ВКонтакте», и в телеграме была очень объёмной, и мы обсуждали за всё время там очень много тем. И игры, и пиротехнику, и политику, и школу. Часто там проскальзывали разного рода шутки.

Помимо нас троих, темы для разговора задавали все, кто участвовал в переписке в беседе: Л., который скидывал инструкции по изготовлению светошумовых гранат, что видно по скриншотам, слитым в сеть; В., который выражался радикальней всех и писал призывы к партизанству; И., который призывал к насилию. Но за разговоры судят нас. Кстати, данные переписки не были, по сути, законспирированными, хотя опасения участники беседы высказывали насчёт конфиденциальности «ВКонтакте», но мы из него не уходили и продолжали в нём общаться, не думая, что наши фразы так воспримут впоследствии. Чётких последовательных планов к терактам мы не выражали в данных переписках. По работе с пиротехникой и взрывотехникой я тоже не разбирался в законности и в последствиях. Общаясь в личной переписке с П., я не знал, что когда-нибудь её увидит ещё кто-нибудь другой. Я просто выражал свои мысли и переживания, про оружие он меня спрашивал и рассказывал, я ему помогал искать информацию. Я вообще выступаю за облегчение оборота оружия в целях самозащиты, это моё личное мнение. Рассказывал я ему о взрывах и пиротехнике как о своём хобби, я делился с ним своими интересами, он тоже мне рассказывал о своей жизни. Я не помню, чтобы я хоть раз сообщал ему, что готовлю теракт в ФСБ или МВД, я так бы и не сделал, эти здания находятся в местах, где могут пострадать люди.

Той переписки, о которой рассказал в суде главный свидетель П., никогда не было. Он её выдумал, чтобы получить свой условный срок. У него просто не было выбора. На суде он сам сказал, что ничего не удалял из переписки. Но переписки не сохранилось.

Я никогда не писал П., что планирую и готовлю кого-либо взорвать, потому что ничего не планировал и никого не готовил.

А в той переписке, которая исследовалась, мы просто размышляли на тему: плохие люди там или всё-таки хорошие — и их можно как-то агитировать, доносить информацию, что они могут ошибаться, что анархисты плохие. Так я думал, и поэтому предложил Д. поклеить листовки об анархистах именно на здание ФСБ.

И я не думал, что из-за этого могут быть такие последствия. Я и сейчас не думаю, что там все плохие, хотя те, кто работал по моему делу, делали свою работу недобросовестно. Не разбираясь, облегчив себе работу, просто выбили у моих друзей явки под давлением. А когда они поняли, что я не признаюсь в том, что они хотят, появились все плохие характеристики, оговоры друзей, чтоб сломать меня морально, чтоб для стражи был мотив, что я плохой и должен сидеть.

Кто даёт мне характеристику по месту жительства, я долго не мог понять, ведь никто из соседей на меня никогда не жаловался, и я сам никогда не делал ничего противозаконного. Оказывается, это школьный инспектор ПДН. Но я никогда раньше его не видел ни в школе, ни у себя дома.

После моего задержания давили на маму, что у неё денег не хватит на платного адвоката. Они надеялись, что я не выдержу, постоянно приходили ко мне в СИЗО, говорили, что хотят мне помочь. Сразу же, пока у мамы не получалось прийти ко мне после ареста и передать что-либо, принесли мне канцелярские принадлежности, намекая мне на то, что она плохая и не ходит ко мне. Один из них даже предлагал, чтоб мы писали друг другу письма, а он относил.

А ещё специально не давали разрешения на звонки и свидание с мамой, наши многочисленные заявления оставались без ответа. Мне повезло, что апелляционный суд освободил меня из-под стражи.

По поводу свидетеля Л. хочу сказать, что ему просто повезло, что у него бабушка — Надежда Качан (о чём я узнал из материалов дела) — бывший мэр Канска.

Если мне дадут реальный срок, я буду отбывать его с чистой совестью и достоинством.

Я буду спокоен, потому что никогда не учил своих друзей плохому, я не был их лидером, мы были на равных и просто дружили. Я никого не оговорил. Мне не стыдно перед людьми, близкими и чужими, которые знают о нашей истории. Пусть кто-то верит не мне, а правоохранительным органам, мне нечего стыдиться. Я никого не собирался взрывать.

Мне очень важно, что меня и мою маму поддерживали чужие люди. Я даже не знал и не думал о том, что поклеенные листовки приведут к таким невероятным последствиям. Что из этого получилось, мы все знаем.

В последний раз на этом суде я хотел бы сказать: я не террорист, я не виновен в 205.3 УК РФ.

И я просто хотел бы доучиться, получить образование и уехать куда-нибудь далеко отсюда, чтобы никого здесь из спецслужб не нервировать и самому не нервничать и стать каким-нибудь фрилансером или ещё кем-нибудь по специальности. Прошу суд дать мне это сделать.

ДЕЛО АНДРЕЯ ПИВОВАРОВА

Андрей Пивоваров, 1981 г. р., окончил экономический факультет СПбГУ. Предприниматель и оппозиционный политик. Был председателем, а затем гендиректором общественной организации «Открытая Россия». 27 мая 2021 года она заявила о прекращении деятельности из-за ужесточения законодательства о «нежелательных организациях» и преследования активистов. 29 мая против Пивоварова возбуждено уголовное дело по статье 284.1 — «осуществление деятельности нежелательной организации». 31 мая 2021 года его сняли с рейса Петербург — Варшава и задержали в аэропорту Пулково.

Приговор: 4 года лишения свободы.

Правозащитный центр «Мемориал» признал Андрея Пивоварова политическим заключённым.

«ЛЮДИ В ПОГОНАХ, ПОДШИВАЯ ДЕЛА, ШТОПАЮТ САВАН,

В КОТОРЫЙ УКЛАДЫВАЮТ НАШЕ БУДУЩЕЕ»

Последнее слово Андрея Пивоварова

15 июля 2022 года

Ваша честь!

Во время судебного процесса я и мои адвокаты доказали, что уголовное дело несостоятельно. Никакой нежелательной иностранной «Открытой России» никогда не существовало. Ничего преступного в моих действиях не было. Дело на меня — это месть в чистом виде за мои взгляды и политическую деятельность. Даже по нормам абсолютно неконституционной, репрессивной статьи 284.1 УК РФ я должен быть оправдан. Следствие не смогло сфабриковать никаких доказательств моей вины. В материалах есть показания продажного пропагандиста с НТВ и заказная «экспертиза» от группы шарлатанов от науки, торгующих совестью и липовыми диссертациями. Вот и всё, что принесло следствие после почти полугода работы и многочасовой слежки. Этого дела бы не было, если бы не стояла политическая команда на мою изоляцию.

У российского общества власти годами отбивают желание следить за политикой, участвовать в политике — то есть в жизни своей страны. Народ осознанно, планомерно погружают в апатию, в тяжёлый летаргический сон. А на тех, кто не согласен засыпать, кто хочет оставаться гражданином, иметь своё мнение, возбуждают уголовные дела, сажают, выдавливают из страны, запугивают. Мечтающие о карьере и премиях люди в погонах уверены, что, подшивая дела, защищают страну, а на деле штопают саван, в который укладывают наше будущее.

Доходит до парадоксального. Недавно у меня состоялся диалог с одним из сотрудников СИЗО. Он был согласен со всем, о чём я говорю: о необходимости сменяемости власти, подотчётности, реальном разделении властей, борьбе с коррупцией. Но при этом считал, что от него ничего не зависит, и лучше бы я не лез в политику. А потом наш разговор перешёл на его жизнь. Он жаловался на зарплату в 32 тысячи рублей в месяц. Это здесь, в Краснодаре, достаточно крупном городе. Из которых ещё постоянно вычитают штрафы и не оплачивают переработки. А его мать трудится нянечкой в детском саду, получая 16 тысяч рублей в месяц.

Граждан за 20 лет отучили от понимания простых вещей, что участие в политике — это гарантия соблюдения их прав. И это нужно не каким-то людям в телевизоре или на митинге, а им самим, потому что:

Свободные выборы — самый эффективный метод борьбы с казнокрадством.

Свобода собраний, митингов — способ для людей объединяться, проявлять солидарность и отстаивать свои интересы.

Свободная пресса — гарантия прозрачности власти, отсутствия коррупции и защита людей от несправедливости.

Люди во власти не хотят, чтобы граждане осознавали: бесправие и нищета — это прямое следствие отсутствия в стране конкуренции, оппозиции, независимых СМИ, профсоюзов. Кто вступится за твои права? Кому вообще важно мнение людей, если выборов нет? Любой депутат или чиновник зависит не от эффективности своей работы, а от преданности начальнику.

Чтобы окончательно отбить у людей желание интересоваться политикой, на несогласных заводят уголовные дела. Хотя несколько тысяч политических заключённых в многомиллионной стране могут показаться несерьёзной цифрой. Какая разница, что говорит этот парень в клетке. Плюс-минус ещё один. «Сейчас быстренько осудим, следователь получит обещанные погоны — и забудем». Можно подумать даже, что государство борется с небольшой группой, маргиналами. Но на самом деле борьба идёт с будущим. Люди, которые сейчас выступают за прогресс, за сменяемость власти, за прекращение военных действий, хотят для нашей страны лучшей доли, достойного будущего. А именно его нас лишают. Чем выше уровень репрессий и больше запретов, тем больший кусок будущего у нас забирают.

Я легко докажу вам свою правоту на примере недавнего прошлого. Давайте мысленно вернёмся на десять лет назад. Тогда многим казалось, что хотя бы экономически россияне могут чувствовать себя комфортно. Десять лет назад многие в России не обращали внимания на нарастающую волну уголовных дел против оппозиционеров, на жестокие разгоны митингов, на увеличивающееся по экспоненте могущество спецслужб, на беспрецедентные фальсификации во время выборов. Разве это могло волновать жителей нефтегазового рая, существующего за счёт ренты? Вы помните этот яркий мир дешёвых авиабилетов к Средиземному морю, иномарок по доступным кредитам, шоппинга в «Икее», мировых премьер в кинотеатре на вашей улице? Вы помните эпоху, когда русские солдаты не умирали на чужбине?

Вам казалось, что этот бескрайний, богатый, наполненный удовольствиями мир незыблем. Вам казалось, что так будет всегда.

Уже тогда мы говорили: наша страна вступила на опасный путь. Мы говорили о том, что несменяемость и бесконтрольность власти ведут не просто к коррупции и разгильдяйству. Мы говорили о том, что авторитаризм — это путь в бездну. К нам домой приходили с обысками. Нас арестовывали. Нам затыкали рот. Но вот беда: история продемонстрировала, насколько мы были правы.

Вы видите, где оказалась наша страна в 2022 году. Вы все понимаете теперь, в какую бездну она летит.

А впереди нас ожидают только новые запреты, ограничения и автозаки. Правда, уже с туалетами[21]. Именно такие инициативы мы слышим от депутатов и чиновников. Так, может, как раз эти инициативы, эти запреты и дубинки нежелательны, если жизнь от них становится только хуже.

Именно об этом я и хотел говорить с трибуны. Только не судебной, а думской. Именно поэтому на меня возбудили уголовку, выдумав историю с «нежелательной» организацией.

Правда сильнее, именно её репрессивный аппарат боится. Именно поэтому я сейчас здесь, отсидев уже больше года в краснодарском СИЗО. И несмотря на это, я верю, что ситуация в нашей стране изменится.

«Открытая Россия» выступала за развитие конкуренции в обществе, политике, экономике. За сильное, но демократическое государство. Чтобы у страны было будущее не для верхушки и силовиков, а для всех, и это будущее было достижимо. Среди нас множество, да просто большинство честных и порядочных людей, которые хотят нашей стране лучшей доли. Хотят жить и работать на то, чтобы Россия была процветающей демократической страной, где власть меняется на выборах, а людям безопасно и комфортно жить. Где в мире нас не боятся, а уважают. И не за то, что мы грозим ядерным оружием и миллионной армией, а за достижения в науке, промышленности и технологиях. И мы можем это. Особенно в тех сферах, куда государство не вмешивается.

Я люблю свою страну и считаю, что она достойна будущего, идти вперёд, а не скатываться в прошлое. И пускай сейчас тех, кто выступает за будущее, топчут и сажают, я знаю, прогресс не остановить, перемены к лучшему неизбежны, и они не за горами. До встречи в нашей новой, желательной и открытой России. Прорвёмся!

ДЕЛО ИВАНА САФРОНОВА

Иван Сафронов, 1990 г. р., журналист, работал в газетах «Коммерсант» и «Ведомости», писал о российском оборонно-промышленном комплексе, космической промышленности, экспорте российского оружия и военно-техническом сотрудничестве России с другими странами. В мае 2020 года стал советником главы госкорпорации «Роскосмос» по информационной политике. 7 июля арестован и помещен в СИЗО «Лефортово». ФСБ обвинило Сафронова в передаче секретных сведений иностранным спецслужбам. Конкретика не раскрывалась под предлогом «гостайны», на стадии следствия материалы дела не показывали даже адвокатам журналиста. Обвинение предъявлено по статье о «госизмене». При этом следствие не нашло ни одного чиновника, который передавал бы Сафронову секретные данные. Политолог Демури Воронин, фигурировавший в деле как человек, получавший от Сафронова конфиденциальную информацию, признал в суде, что дал ложные показания против журналиста. Практически вся информация, которую журналист якобы передавал за рубеж, была в открытом доступе. Все судебные заседания по делу Сафронова проходили в закрытом режиме. Журналист не признал своей вины. Следователи и прокуроры предлагали ему сделку в обмен на признательные показания, в том числе прямо в зале суда — обещая вдвое уменьшить запрошенный для него срок. Сафронов отказался.

Преследованию подверглись и защитники Сафронова. Адвоката Ивана Павлова обвинили по уголовной статье о разглашении данных предварительного расследования, задержали и назначили меру пресечения в виде запрета определенных действий (в том числе на использование телефона и интернета). Минюст требовал лишить его адвокатского статуса, Павлова внесли в список иноагентов, он вынужден был покинуть Россию. Как и второй адвокат из команды защитников Сафронова — Евгений Смирнов — после того, как против него возбудили дисциплинарное производство по жалобе ФСБ. Третий защищавший Сафронова адвокат, Дмитрий Талантов, задержан летом 2022 года — против него возбудили уголовное дело по статье о распространении «фейков» про российскую армию «по мотивам политической ненависти», а затем добавили обвинение по статье о возбуждении ненависти с использованием служебного положения. Ему грозит до 15 лет лишения свободы.

Amnesty International признала Талантова узником совести, а правозащитный проект «Поддержка политзаключённых. Мемориал» (продолжает программу ПЦ «Мемориал» после его ликвидации) — политическим заключённым.

В Кремле отрицали, что дело Сафронова связано с его журналистской деятельностью. Но, как выяснила русская служба BBC, слежку за Сафроновым в рамках дела о госизмене начали после скандала из-за его публикации 2019 года. В распоряжении BBC оказались два письма египетских чиновников в российскую Федеральную службу по военно-техническому сотрудничеству, отправленные после публикации в «Коммерсанте» статьи Сафронова и его коллеги о поставках СУ-35 Египту. После её выхода тогдашний госсекретарь США Майк Помпео предупредил, что Вашингтон накажет Каир за покупку у России СУ-35.

Приговор: 22 года лишения свободы.

«МОЁ УГОЛОВНОЕ ПРЕСЛЕДОВАНИЕ НАПРЯМУЮ СВЯЗАНО

С МОЕЙ ЖУРНАЛИСТСКОЙ РАБОТОЙ»

Последнее слово Ивана Сафронова[22]

30 августа 2022 года

Уважаемый суд! Полгода мы в зале судебных заседаний рассматривали уголовное дело в отношении меня по обвинению в шпионаже в пользу стран НАТО — Чехии и Германии. Больше двух лет я нахожусь в СИЗО «Лефортово» под стражей. [Почти] столько же шло предварительное следствие. Перед этим я более шести лет находился под колпаком российских спецслужб.

Сначала оперативники, а затем следователи пытались подвести мою журналистскую работу под уголовную статью, срок наказания по которой составляет до 20 лет лишения свободы. Всё, что пыталось сделать следствие, — это не разобраться в ситуации, а подогнать то, чем я жил и работал, под критерии шпионажа.

Изучив всё, что мне инкриминировало следствие, я могу однозначно утверждать: моё уголовное преследование напрямую связано с моей журналистской работой.

Много лет мои телефонные разговоры прослушивались и записывались. Было установлено наружное наблюдение. Квартира истыкана прослушивающими устройствами. В отношении меня был задействован агентурный аппарат ФСБ.

И что в итоге? Мои разговоры с людьми из оборонки, правительства, других структур по телефону названы попыткой выведывания информации. Но это абсурд: после всех разговоров по обсуждаемым темам в «Коммерсанте» и «Ведомостях» выходили мои заметки.

В деле нет ни одного слова о том, что хоть кто-то когда-то передавал или знакомил [меня] со сведениями, составляющими гостайну. В деле нет ни одного слова о том, что я хоть раз держал в руках хоть один секретный документ. Потому что я не только не держал, но и не видел.

Мне никогда не оформляли допуск к сведениям, составляющим гостайну, — это факт. Аксиома. Ни один из допрошенных в суде свидетелей, включая секретоносителей и «секретных» свидетелей, не сказал обо мне хоть что-то, что подтверждало бы версию следствия о моей якобы «шпионской» деятельности. Потому что не было никакого шпионажа, была журналистика.

В материалах прослушки, имеющихся в деле, а это сотни, если не тысячи часов, прямо подтверждается тот факт, что я никогда и ни с кем не обсуждал темы, на которые писал статьи для своего коллеги-журналиста из Чехии Мартина Лариша и текста для политолога Демури Воронина.

Последний дал в суде показания в качестве свидетеля — и показания правдивые. Они прямо и однозначно говорят о том, что я занимался исключительно журналистской работой, а текст, который я написал для него по просьбе своей коллеги Екатерины Винокуровой, он мог бы и сам написать. Просто у меня это получилось быстрее: текст я написал примерно за два часа. А отправил с почты, которой пользовался много лет.

Сам господин Воронин сотрудничал с десятком российских журналистов и политологов. Данные о том, что мой товарищ Мартин Лариш, с которым я был знаком много лет, является сотрудником разведки иностранного государства, основывается на одной-единственной справке из СВР, которая на 99 % повторяет биографию Мартина, опубликованную на его интернет-ресурсе. Проверить её достоверность невозможно, пусть даже она подписана генералом. Очевидно, что это недопустимое доказательство, призванное спасти обвинение.

Экспертизы, проведённые в генштабе вооружённых сил РФ и Федеральной службе по военно-техническому сотрудничеству, вообще не выдерживают никакой критики. В одном случае эксперт сравнивал мой текст, написанный в 2017 году по открытым источникам, с совершенно секретными документами, датированными 2018 годом. В другом признали информацию, опубликованную в журнале «Экспорт вооружений» в 2016 году, секретной по состоянию на 2017 год.

Я и мои защитники неоднократно просили истребовать эти документы, чтобы понять хотя бы логику экспертов. Нам было в этом отказано.

Мы просили допросить экспертов в суде, чтобы они поведали о том, какой логикой и чем вообще руководствовались при проведении экспертизы. С огромным трудом, но всё же нам удалось убедить суд приобщить к материалам дела распечатки статей из интернета и СМИ, которые находились в открытом и лёгком доступе многие годы, а также содержат данные, которые эксперты вдруг сочли секретными.

В ходе допроса я рассказал о том, какие тексты и каким образом я писал, какой логикой руководствовался при их написании, на чём основывались мои выводы, сделанные в ходе компиляции материалов. Более того, в ходе того же допроса я назвал конкретные даты конкретных публикаций, которые были взяты за основу моих статей для господ Лариша и Воронина.

Во всех случаях эта информация была опубликована до того момента, как я приступал к написанию своего текста. Я понимаю, что мои слова мало что значат, поэтому напомню, что говорил о возбуждённом в отношении меня деле президент Владимир Путин: никто не может быть осуждён за то, что передавал данные, находящиеся в открытом доступе, кому бы то ни было.

В ходе судебного следствия полностью был развален так называемый корыстный мотив. За всё время, что я находился под контролем ФСБ, а это, напомню, с 2014 года, нет ни одного факта получения мной каких-либо денег от Мартина Лариша — ни в наличном, ни в безналичном виде.

Происхождение средств, которые оказывались у меня на счетах после зарубежных поездок, в том числе с членами моей семьи, я объяснил в ходе допроса. Кроме того, эти данные подтверждены свидетелями в ходе дачи ими показаний.

Если верить стороне обвинения, я в какое-то время (неустановленное), в какую-то дату (неустановленную) у каких-то лиц (тоже неустановленных) выведал что-то секретное. Искали этих мифических секретоносителей — но не нашли. Почему? У меня есть ответ: потому что нет никаких лиц, у которых я что-то и когда-либо выведывал секретное.

На планете Земля нет ни одного секретоносителя, который рассказал мне что-то, что рассказывать был не уполномочен. Появиться такие люди могли только в одном случае: если бы я согласился на заключение досудебного соглашения и оговорил людей. Но я не могу признать свою вину там, где её нет. А оговор других людей прямо противоречит моему воспитанию и жизненным принципам, которые в меня заложили родители и семья.

Конечно, я не ангел. Я тоже совершал ошибки. Говорил тогда, когда нужно было промолчать. Обещал, но не спешил выполнять обещания. Но я всю свою жизнь прожил честно. Я не сделал ничего, что равнозначно длительному тюремному сроку. Я никого не убил. Никого не ограбил. Никого не обманул. Никого не предал.

Говорить, что я нанёс урон обороноспособности России — это ложь. Ни в одной экспертизе ни слова не говорится об ущербе, понесённом из-за того, что я писал тексты по просьбе двух иностранцев. А говорить, что я целенаправленно хотел навредить Родине, может только человек, который обо мне ничего не знает от слова совсем.

Я никогда не планировал уехать из страны — просто потому что люблю её. И не вижу себя в другом месте. Я здесь родился, учился, жил, любил — и собираюсь продолжать делать это до тех пор, пока будет биться моё сердце. Это моя родная земля. Здесь похоронены мои предки. И надеюсь, что на этой земле родятся мои дети.

Я ни о чём не жалею. Ни один мой текст, написанный за десять лет прекрасной журналистской карьеры, не был направлен на подрыв основ конституционного строя — это очевидно даже тем, кто меня уже считает «врагом государства».

Уважаемый суд! Сейчас вы уйдёте в совещательную комнату для вынесения приговора. Мной и моей защитой были представлены неоспоримые доказательства моей невиновности в совершении государственной измены в форме шпионажа. Следствие сделало всё, чтобы очернить моё имя и разрушить репутацию, но завершить задуманное невозможно, поскольку тогда впервые в истории нужно будет признать, что случилось мыслепреступление.

Признать меня виновным — это подписаться под тем, что я совершил шпионаж собственных мыслей. Признать меня виновным — подписаться под тем, что написание статей по открытым источникам равнозначно преступлению. Признать меня виновным — значит признать, что в России журналистская работа — это преступление. Я никогда с этим не соглашусь. Вам предстоит определить то, что будет с журналистикой в нашей стране в будущем.

Запрошенный гособвинением срок не просто чудовищен по своей абсурдности, но и по последствиям — не только для меня, но и для имиджа страны. Весь мир увидит, что журналиста хотят посадить за то, что он писал статьи. Вынести обвинительный приговор — значит надолго, если не навсегда, закрыть тему свободы слова, потому что не будет ни слова, ни свободы.

Если мне уготовано судьбой посидеть в тюрьме, значит, я отсижу свой срок с честью и достоинством. В моих действиях нет и никогда не было состава преступления. Я настаиваю на своей невиновности и требую полного оправдания.

АНТИВОЕННОЕ ДЕЛО

За первый год с начала масштабного вторжения в Украину в России задержаны за выражение антивоенной позиции почти 20 000 человек.

Власти активно использовали против участников митингов Кодекс об административных правонарушениях — всего 18 183 дела по «митинговым» статьям и 6839 дел по новой статье о «дискредитации вооружённых сил». Уголовному преследованию подверглись как минимум 758 человек, из них (по состоянию на октябрь 2023 года) уже осуждены 308 человек — 146 из них получили реальные сроки заключения; всего лишены свободы 242 человека — находятся в СИЗО, исправительных колониях, на принудительном лечении. Почти каждый третий приговорён к лишению свободы.

Среди самых одиозных дел:

8,5 лет лишения свободы муниципальному депутату Илье Яшину за стрим о Буче;

8,5 лет лишения свободы за посты о российских атаках в Украине автору телеграм-канала «Протестный МГУ» Дмитрию Иванову;

7 лет лишения свободы 63-летнему железнодорожнику Михаилу Симонову за два поста в социальной сети о бомбардировках Киева и драмтеатра в Мариуполе;

7 лет технику московского управления МВД Сергею Веделю за три личных телефонных разговора о войне, которые следствие сочло публичным распространением «фейков» о российской армии, потому что телефон Веделя прослушивался силовиками;

6 лет 11 месяцев лишения свободы муниципальному депутату Алексею Горинову за высказывание на заседании совета депутатов о неуместности проведения конкурса детских рисунков, когда идёт война и в Украине гибнут дети;

6 лет лишения свободы журналистке Марии Пономаренко за пост о разрушенном в Мариуполе драмтеатре;

3 года 8 месяцев лишения свободы акционисту Игорю Мальцеву за то, что на Масленицу (когда принято сжигать чучело Зимы) сжёг чучело в камуфляжной одежде с мешком на голове и надписью «Заберите!».

По данным ОВД-Инфо, не менее пятнадцати человек, преследуемых за антивоенную позицию, подвергались пыткам: «Им угрожают кувалдами и называют изменниками родины, избивают во время задержаний, в зданиях судов и в отделах полиции, применяют различные средства для пыток, в том числе ток и воду, угрожают изнасилованием, пытаются его осуществить и осуществляют, душат пакетами, похищают и угрожают расстрелом».

ОВД-Инфо совместно с независимым проектом «Антифонд» обнаружили 102 случая, когда людей увольняли, заставляли увольняться или не продлевали контракт из-за антивоенной позиции.

Свыше сорока музыкантов, актёров и деятелей искусства столкнулись с отменой концертов, спектаклей и иных мероприятий. Министерство культуры теперь просит владельцев площадок проверять артистов на антивоенную позицию перед тем, как давать им согласие на выступление. Неофициальная цензура происходит в библиотеках, на художественных выставках и в театрах.

Правозащитные организации и антивоенных активистов лишают имущества, антивоенная позиция служит основанием для лишения людей адвокатских и депутатских статусов, исключения из творческих союзов и общественных советов, студентов за участие в протестных акциях отчисляют из учебных заведений (для юношей это означает лишение отсрочки от армии).

Алексей Горинов, 1961 г. р., московский муниципальный депутат, активист демократического движения «Солидарность». Стал первым, получившим реальный срок по статье 207.3 УК РФ (о распространении «фейков» про вооружённые силы РФ). Поводом для возбуждения уголовного дела послужили слова Горинова на заседании совета муниципальных депутатов (обсуждался «план досуга» жителей округа): «О каком досуге и развлечениях может идти речь, когда ведутся на территории соседнего суверенного государства боевые действия, осуществляется агрессия нашей страны? О каком конкурсе детского рисунка может идти речь или о какой организации танцевальных программ, приуроченных ко Дню защиты детей, ко Дню Победы, когда у нас каждый день гибнут дети, уже около ста детей погибло на Украине, становятся сиротами, а внуки и правнуки участников Второй мировой войны брошены в пекло боевых действий?»

Приговор: 7 лет лишения свободы.

Осенью 2023 года заведено новое уголовное дело — об оправдании терроризма (часть 1 статьи 205.2 УК). По версии следствия, в январе 2023 года Горинов, находясь в ИК-3 во Владимире, «лично совершил высказывания, направленные на оправдание террористической деятельности» в присутствии других заключённых.

Независимый правозащитный проект «Поддержка политзаключённых. Мемориал» признал Алексея Горинова политзаключённым.

«ВОЙНА — САМОЕ БЫСТРОЕ СРЕДСТВО РАСЧЕЛОВЕЧИВАНИЯ»

Последнее слово Алексея Горинова

7 июля 2022 года

Я думаю, или мне так всегда казалось, что наше общее прошлое диктует нам несколько главных уроков. Мой отец вернулся со Второй мировой войны инвалидом, как и его брат. Они выполнили свой священный долг по защите Отечества от врага. Я ещё застал Москву 60-х, с ветеранами — без рук, без ног, слепыми. Таких было немало и в нашем доме. Я рос среди них. Выжившие в той войне были скупы на рассказы про неё. С возрастом я понял, почему. Потому что война, каким её синонимом не назови, самое последнее, самое грязное, мерзкое дело, недостойное звания человека. Звания человека, на которого Вселенной и эволюцией возложено сохранение всего живого на нашей планете. А может быть, и не только на ней.

Я в этом убеждён, война — самое быстрое средство расчеловечивания. Когда стирается грань между добром и злом. Это всегда смерть, я это не приемлю и отторгаю. Этому учило меня наше прошлое. И, наверное, не только меня.

Я полагаю, что Россия исчерпала свой лимит на войны ещё в XX веке. Однако наше настоящее — это Буча, Ирпень, Гостомель. Вам говорят что-то эти имена? Вам, обвинение! Поинтересуйтесь и не говорите потом, что ничего не знали. Пять месяцев Россия ведёт военные действия, стыдливо называя их специальной операцией. Нам обещают победу и славу. Отчего же тогда немалая часть моих сограждан испытывают стыд и вину? Почему у нашей страны появилось столько недругов? Может быть, с нами что-то не так? Давайте это обсудим. Собственно, я это и сделал на заседании совета депутатов. И был поддержан большинством присутствовавших.

И теперь я в суде. Похоже, это из нашего общего прошлого ещё один невыученный урок. Преследование за слово, выдуманные дела, скорый суд. В годы сталинского террора моего деда обвиняли в призывах к свержению советского строя, в создании которого он принял непосредственное участие. Дед дожил до своей реабилитации через 50 лет. Для моей реабилитации понадобится меньше времени.

Несколько фраз с заседания совета депутатов исследованы под микроскопом. Сформирована группа из девяти — девяти! — следователей. Пятеро экспертов копались в том, что я сказал. Какой был тайный смысл, скрытый посыл. Что в действительности стоит за этими моими фразами. Породили две экспертизы аж на 120 листах.

Конституция гарантирует каждому свободу мысли и слова, если речь не идёт о пропаганде ненависти и превосходства. Гарантируется свобода СМИ, цензура запрещена. В дни августовского путча 1991 года я тоже был депутатом. Вместе с другими защитниками я находился у Белого дома. Мы защищали наше будущее, наше право быть свободными. Если бы тогда сказали мне, что через 30 с лишним лет меня будут судить уголовным судом за слово, за мнение — я бы не поверил. Причина столь печального итога, к которому пришло наше общество, потребует тщательного исследования и осмысления. И вывода. Это будет непросто, но мы должны будем признать, что война — это война. Должны будем преследовать преступников.

Власти желаю благоразумия, суду — мудрости, всем, на кого накатится волна репрессий — стойкости, а себе — стать в будущей России её послом в Украине. Всем, кто меня поддерживал непосредственно и дистанционно, желаю не унывать. Я с вами!

«САМОЕ МАЛОЕ, ЧТО Я МОГУ —

НАЗЫВАТЬ ВЕЩИ СВОИМИ ИМЕНАМИ»

Последнее слово Алексея Горинова в суде апелляционной инстанции

19 сентября 2022 года

Семь лет лишения свободы — много это или мало? Солнечное излучение достигает Земли за восемь минут. Волновой фронт от направленного в небо луча прожектора достигнет ближайшей к Солнцу звезды за четыре с лишним года, — пройдёт почти две трети моего срока. До ближайший к нам звёздной системы — галактики Андромеда — свет доберётся примерно за два миллиона лет. Невообразимо много? Но вспомните, скольких человек коснулась война в Украине, отняв у каждого годы мирной, нормальной жизни, — а у кого-то вообще жизнь! — и умножьте. Почувствуйте, поймите космический масштаб событий, о которых идёт здесь речь. Такой же масштаб ответственности, лежащей на каждом, — включая меня. И самое малое, что я могу — называть вещи своими именами.

Хватит ли мне семи лет, — с учётом прожитого, — чтобы перевоспитаться из пацифиста в «ястреба»? Чтобы признать проводимую «специальную военную операцию» не военным конфликтом, войной, — а миротворческой акцией, несущей людям мир? Чтобы научиться отрицать гибель гражданского населения, включая детей, в ходе этой «операции»? Чтобы призывать не к прекращению военных действий, а к их продолжению? Посмотрим…

Посмотрим также, хватит ли этих семи лет политическому руководству России, чтобы осознать, к какой внешнеполитической, экономической и морально-нравственной катастрофе оно привело нашу страну.

Невиданные со времен Второй мировой войны разрушения в европейской стране. Многие десятки тысяч погибших и раненых с обеих сторон. Миллионы беженцев. При этом нам ежедневно и ежечасно внушают, что эта война — ради мира. Приучают к тому, что убивать друг друга — это правильно и нормально. В одном блоке теленовостей нам восторженно показывают смертоносную стрельбу снарядами и ракетами, каждый выстрел которыми стоит миллион рублей! Потом — доставку гуманитарной помощи выжившим, на «освобожденные» от них же территории. А после этого предлагают скинуться на очередную дорогостоящую операцию больному ребёнку. Нет! Это ненормально. Это может казаться нормальным только в перевёрнутой картине мира, которая сложилась в голове одного — или в головах у нескольких человек, обладающих абсолютной властью, всеми её рычагами, и отделивших себя от гражданского общества, от народа.

Я хочу признать свою вину. Вину перед многострадальным народом Украины. Перед всем мировым сообществом. Вину в том, что я, как гражданин своей страны, ничего не смог сделать, никак не смог предотвратить длящееся безумие. Прошу простить и за то, что, по-видимому, уже ничего не смогу сделать для его прекращения. Я говорю это и от имени моих подавленных страхом репрессий соотечественников, от которых получаю множество писем в свою поддержку.

Сейчас на ведущих экономически развитых странах, на их правительствах лежит ответственность за мир на Земле, за жизнь и технологический прогресс без войн. Россия уже принесла в ХХ веке неисчислимые жертвы в Гражданской войне, в безумии коллективизации и Большого террора, в двух мировых и во многих локальных войнах, — но пока что так и не прошла тест на свою долю ответственности. Осознавая неправомерность своих деяний, власти перекладывают на суды часть бремени ответственности за эти деяния, судорожно распихивая по тюрьмам и лагерям граждан — за слово, за выражение своего мнения, за убеждения. Сама возможность в XXI веке возбуждения уголовных дел, подобных моему, возможность сегодняшнего судебного следствия — позор для нашей страны. Всё это уже было в её истории.

Исходя из уроков нашего общего прошлого, в виду неизбежно грядущего будущего России, — я уже оправдан.

Илья Яшин, 1983 г. р., политический и общественный деятель, вместе с Борисом Немцовым основал движение «Солидарность», участвовал в деятельности «Партии народной свободы», был председателем Совета депутатов и главой муниципального округа. Неоднократно привлекался к административной ответственности за участие в акциях протеста. В июле 2022, когда Яшин отбывал 15 суток ареста по ничем не подтверждённому обвинению в «неповиновении полиции», против него возбудили уголовное дело (распространение «фейков» о российской армии «по мотивам политической ненависти»). Поводом стал интернет-стрим, в котором, по версии следствия, он распространил «заведомо ложные сведения» о случившемся в Буче.

Приговор: 8,5 лет лишения свободы.

Правозащитный проект «Поддержка политзаключённых. Мемориал» признал Илью Яшина политическим заключённым.

«ЛУЧШЕ ПРОВЕСТИ 10 ЛЕТ ЗА РЕШЁТКОЙ,

ЧЕМ МОЛЧА СГОРАТЬ ОТ СТЫДА ЗА КРОВЬ,

КОТОРУЮ ПРОЛИВАЕТ ТВОЁ ПРАВИТЕЛЬСТВО»

Последнее слово Ильи Яшина

5 декабря 2022 года

Уважаемые слушатели!

Согласитесь, фраза «последнее слово подсудимого» звучит очень мрачно. Как будто после выступления в суде мне зашьют рот и навсегда запретят говорить. Все понимают: смысл именно в этом. Меня изолируют от общества и держат в тюрьме потому, что хотят, чтобы я молчал. Потому что когда-то наш парламент перестал быть местом для дискуссий, а теперь вся Россия должна безмолвно соглашаться с любыми действиями власти. Но обещаю: пока я жив, я никогда с этим не смирюсь. Моя миссия — говорить правду. Я говорил её на городских площадях, в телевизионных студиях, на депутатских трибунах. Я не откажусь от правды и за решёткой. Ведь, цитируя классика: «ложь — религия рабов, и только правда — бог свободного человека».

В начале своей речи я хотел бы обратиться к суду. Ваша честь, я признателен за то, как было организовано это судебное разбирательство. Вы провели гласный процесс, открыли его для прессы и слушателей, не мешали мне свободно высказываться, а моим адвокатам — работать. И вроде бы вы не сделали ничего особенного: так и должны проходить суды в любой нормальной стране. Но на выжженном поле российского правосудия этот процесс выглядит как что-то живое. И поверьте: я это ценю. Скажу вам откровенно, Оксана Ивановна[23] [23]: вы и сами произвели необычное впечатление. Я обратил внимание, с каким интересом вы слушаете обвинителя и защитников, как реагируете на мои слова, как сомневаетесь и рефлексируете. Для власти вы просто винтик системы, который должен безропотно выполнить свою функцию. Но я вижу перед собой живого человека, который вечером снимет мантию и пойдёт за покупками в тот же магазин, где моя мама покупает творог. И я не сомневаюсь, что тревожат нас с вами одни и те же проблемы. Уверен, что вы, так же как и я, потрясены этой войной и молитесь, чтобы кошмар поскорее закончился.

Знаете, Оксана Ивановна, у меня есть принцип, которому я следую многие годы: делай, что должен, и будь, что будет. Когда начались боевые действия, я ни секунды не сомневался в том, что должен делать. Я должен быть в России, я должен громко говорить правду, и я должен всеми силами останавливать кровопролитие. Мне физически больно от осознания того, сколько людей погибло на этой войне, сколько судеб покалечено и сколько семей лишилось своих домов. С этим просто нельзя мириться. И клянусь — я ни о чём не жалею. Лучше провести десять лет за решёткой, оставаясь честным человеком, чем молча сгорать от стыда за кровь, которую проливает твоё правительство. Конечно, Ваша честь, я не жду здесь чуда. Вы знаете, что я невиновен — а я знаю, как на вас давит эта система. И очевидно, что вам придётся вынести обвинительный приговор. Но я не держу на вас зла и не желаю вам ничего плохого. Однако постарайтесь сделать всё от вас зависящее, чтобы не допустить несправедливости. Помните, что от вашего решения зависит не только моя личная судьба — это приговор той части нашего общества, которая хочет жить мирно и цивилизованно. Той части общества, к которой, возможно, относитесь и вы сами, Оксана Ивановна.

Воспользовавшись этой трибуной, я хотел бы также обратиться к президенту России Владимиру Путину. К человеку, который несёт ответственность за эту бойню, который подписал закон о «военной цензуре» и по воле которого я сижу в тюрьме.

Владимир Владимирович!

Глядя на последствия этой чудовищной войны, вы, наверное, сами уже понимаете, какую тяжёлую ошибку совершили 24 февраля. Нашу армию не встречают цветами. Нас называют карателями и оккупантами. С вашим именем теперь прочно ассоциируются слова «смерть» и «разрушения». Вы принесли страшную беду украинскому народу, который, наверное, никогда нас не простит. Но ведь вы ведёте войну не только с украинцами, но и со своими соотечественниками.

Вы отправляете в пекло боев сотни тысяч россиян, многие из которых никогда уже не вернутся домой, превратившись в прах. Многие останутся калеками и сойдут с ума от увиденного и пережитого. Для вас это просто статистика потерь, цифры в столбиках. А для множества семей это невыносимая боль утраты мужей, отцов и сыновей. Вы лишаете россиян своего дома. Сотни тысяч наших сограждан покинули Родину, потому что не хотят убивать и быть убитыми. Люди бегут от вас, господин президент. Неужели вы этого не замечаете?

Вы подрываете основу нашей экономической безопасности. Переводя промышленность на военные рельсы, вы поворачиваете нашу страну вспять. В приоритете снова танки и пушки, а наши реалии снова — нищета и бесправие. Разве вы забыли, что такая политика уже приводила нашу страну к развалу?

Пусть мои слова прозвучат гласом вопиющего в пустыне, но я призываю вас, Владимир Владимирович, немедленно остановить это безумие. Необходимо признать политику в отношении Украины ошибочной, вывести войска с её территории и перейти к дипломатическому урегулированию конфликта. Помните, что каждый новый день войны — это новые жертвы. Хватит.

Наконец, я хочу обратиться к людям, которые следили за этим судебным процессом, поддерживали меня все эти месяцы и с тревогой ждут приговора.

Друзья! Какое бы решение ни вынес суд, каким бы суровым ни оказался приговор — это не должно вас надломить. Я понимаю, как вам сейчас тяжело, как мучает ощущение бессилия и безнадёжности. Но вы не должны опускать руки. Пожалуйста, не впадайте в отчаяние и не забывайте, что это наша с вами страна. Она достойна того, чтобы за неё бороться. Будьте смелыми, не отступайте перед злом и сопротивляйтесь. Стойте за свою улицу, за свои города. А самое главное — стойте друг за друга. Нас гораздо больше, чем кажется, и мы с вами — огромная сила.

Ну а за меня не переживайте. Обещаю, что выдержу все испытания, не буду жаловаться и пройду этот путь достойно. А вы, пожалуйста, обещайте, что сохраните оптимизм и не разучитесь улыбаться. Потому что они победят ровно в тот момент, когда мы утратим способность радоваться жизни. Верьте мне, Россия будет свободной и счастливой.

«НЕ ИСКЛЮЧЕНО, ЧТО Я УСТУПЛЮ ПУТИНУ МЕСТО В ТЮРЬМЕ»

Последнее слово Ильи Яшина в апелляционном суде

19 апреля 2023 года

9 декабря я осуждён по закону о военной цензуре. Закон этот юридически ничтожен. Он вводит неправовой запрет на публичное несогласие с позицией чиновников касательно войны, развязанной Путиным против Украины. Войны, которая резолюцией ООН признана актом преступной агрессии в отношении независимого государства.

Назначенный мне приговор поражает: 8,5 лет за двадцатиминутное выступление в интернете. В тюрьме я встречал убийц, насильников и грабителей, получивших меньший срок за свои преступления. За настоящие преступления, а не за слова. В чём же моя вина? В том, что, выполняя свой долг российского политика и патриота, я говорил правду об этой войне. И в частности, рассказал о преступлениях, совершённых путинскими войсками в городе Буча. Скоро год, как я за решёткой. За это время произошло несколько важных событий.

Во-первых, проведены полноценные расследования того, что случилось в Буче в период оккупации[24]. После отхода российских частей в городе работали следователи, журналисты и правозащитники из разных стран мира. Обнаружены целые братские могилы мирных жителей. По спутниковым снимкам, сообщениям в мессенджерах и уличным камерам удалось восстановить последние минуты жизни десятков горожан, расстрелянных солдатами. У некоторых руки оказались связаны за спиной, фактически их казнили. Опубликованы перехваченные телефонные разговоры военных в Буче. Они говорили родным, что совершали убийства, и жаловались, что боятся сойти с ума из-за участия в расправе над гражданскими. Установлены имена целого ряда бойцов и командиров. Журналисты связывались с некоторыми из них и публиковали, по сути, признательные показания.

Преступления в Буче подтверждаются и рассказами местных жителей. Вся доказательная база задокументирована и, несомненно, ляжет в основу обвинения, которое выдвинет международное правосудие. И хотя Кремль продолжает твердить, что резня в Буче — это фейк, отвечать придётся.

Второе важное событие — это выдача Международным уголовным судом ордера на арест Путина. Странная ситуация, согласитесь? Путин — военный преступник, а за решёткой остаюсь я — человек, выступающий против развязанной им войны. Не кажется ли вам, граждане судьи, что, удерживая меня в тюрьме, вы становитесь его подельниками? Вы скажете, что ни при чём. Вы же не брали в руки оружие, да? Но и Путин лично не бегал с автоматом, однако теперь вынужден скрываться от правосудия. И не исключено, что в итоге я уступлю ему место в тюрьме.

Преступление Путин совершил не только против Украины, но и в отношении нашей страны. Своей политикой он ударил по экономике и безопасности, изолировал Россию и отправил на убой десятки тысяч людей. Но что ещё страшнее — создал условия для радикального роста насилия в обществе. С фронта идёт нескончаемый поток мужчин, психика которых травмирована войной. Они научились пользоваться оружием, смерть для них перестала быть табу. Мы видели, сколько ОПГ появилось после афганской войны. Бойня в Украине перекроет этот масштаб. Уже сейчас число преступлений с использованием оружия в Петербурге удвоилось, а в Москве утроилось. Нас ждёт ещё больший скачок насилия и дегуманизация общества. Абсолютную ответственность за это несёт Путин.

Ну а пока Россия захлёбывается в крови, суд рассматривает апелляцию на мой приговор. Чтобы добиться его смягчения, надо молить о прощении, называть чёрное белым, а заодно ещё и сдать кого-то из товарищей. Этого не случится. Унижаться перед вами, граждане судьи, я не буду. Моя совесть чиста, поэтому я спокойно принимаю свою судьбу. Сил мне придаёт ощущение морального превосходства над ворами и убийцами, захватившими власть. Они знают, что я их не боюсь. Я не стал от них бегать и ни разу не опустил перед ними глаза.

А ещё сил мне придаёт ощущение ответственности за свою страну. Маятник истории неумолим, и я осознаю, что, оказавшись на свободе, стану одним из тех, кому придётся разгребать весь этот кровавый бардак. Стану одним из тех, кто построит на руинах путинизма новую свободную и счастливую Россию. И поверьте: я готов послужить своей стране и своему народу.

Мария Пономаренко, 1978 г. р., журналистка из Барнаула, сотрудничала с электронным изданием RusNews и, по версии следствия, вела телеграм-канал «Цензуры. нет» c 1,5 тыс. подписчиков. Из-за поста в этом канале об ударе по Мариупольскому драмтеатру и гибели более трёхсот мирных жителей в отношении Пономаренко было возбуждено уголовное дело (за распространение «фейков» о российской армии). Мать двоих несовершеннолетних детей.

Лауреат премии имени Бориса Немцова 2023 года за «смелость в отстаивании демократических прав и свобод».

Приговор: 6 лет лишения свободы и 5 лет запрета на журналистскую деятельность.

Правозащитный проект «Поддержка политзаключённых. Мемориал» признал Марию Пономаренко политической заключённой.

«НАЗЫВАЙТЕ ВОЙНУ ВОЙНОЙ»

Из последнего слова Марии Пономаренко

14 февраля 2023 года

Меня обвиняют по тяжкой статье. Рассчитываю ли я на какое-то снисхождение? Нет, не рассчитываю. И какое может быть снисхождение, если я не считаю себя преступником. <…>

Для того, чтобы доказать мою невиновность, достаточно открыть Конституцию и понять, что у нас происходит в стране. Если война — называйте это своим именем — войной. Тогда применяйте военную цензуру. На каком основании ко мне применяется военная цензура? У нас что, Конституция перестала быть Конституцией? Согласно действиям ветвей нашей власти, они, а не я, наплевали на Конституцию. Для них это просто бумажка, не более того. И это их проблемы. Это всё [уголовное дело] ничто по сравнению с возможным ядерным конфликтом. Власть должна меняться. <…> Назначат мне сейчас восемь с половиной лет колонии[25], вы думаете, что я заплачу или впаду в истерику? Нет. Это всего лишь новый этап жизни. И поверьте мне, там, за решёткой гораздо больше порядочных людей, чем в партии «Едим Россию». Патриотизм — это любовь к Родине. И любовь к Родине не должна проявляться в поощрении преступлений. Коррупция — это преступление, нападение на соседа — это преступление. Победителя в бойне двух братьев никогда не будет, поверьте мне. Я не понимаю эти призывы — бей тех, бей этих, мне жалко одинаково всех. Я не разделяю украинцев и русских, мне жалко каждую беспричинно пролитую кровь. <…>

Вопросов нет, я жила до определённого периода, до 2020 года, очень хорошо. Пока меня не начали жёстко прессовать. Наверное, мне тоже надо было закрыть глаза и плыть, как все, по течению и радоваться жизни. Но я так не могу, я мать. Почему я начала заниматься общественной деятельностью? Я пришла в один момент к тому, что деньги — это не главное, что есть другое — то, что ты несёшь в своей душе, что в могилу ты не заберёшь ни копейки. Я пришла голая, туда же голая и лягу. Что останется после меня? Только душа. И если эта душа будет нести в себе только жажду наживы, только желание обеспечить детей по максимуму, дальше-то что со мной будет? Я не хочу стыдиться, не хочу, чтобы стыдились мои дети.

Дмитрий Иванов, 2000 г. р., студент факультета вычислительной математики и кибернетики МГУ, автор телеграм-канала «Протестный МГУ». Работал в IT и активно занимался правозащитной деятельностью — участвовал в акциях и кампаниях поддержки политзаключённых. Неоднократно подвергался задержаниям. В декабре 2018 года был задержан на акции у здания ФСБ и избит в автозаке — за то, что сфотографировал и разместил в телеграм-канале фото оперативного сотрудника Центра по противодействию экстремизму. В 2019 году Иванова оштрафовали на 150 тыс. рублей за участие в акции в поддержку арестованного журналиста Ивана Голунова. В 2021 году Иванова задержали на митинге в поддержку Навального и присудили 30 суток ареста. На выходе из изолятора — ещё 10 суток ареста (за то, что во время прогулки выкрикивал лозунги «политического характера»).

28 апреля 2022 года задержан при выходе из здания МГУ после сдачи экзамена. Его снова арестовали на 10 суток, за пост в телеграм-канале «Протестный МГУ» об организации митинга. Как только Дмитрий освободился из спецприёмника, новый арест — на 25 суток. Его признали виновным по статье о повторном нарушении порядка проведения акции. Поводом стал репост о войне в Украине, который студент сделал из телеграм-канала Алексея Навального. Иванов должен был защищать диплом 1 июня 2022 года, но на тот момент ещё сидел в спецприёмнике. Защита просила суд сократить срок ареста хотя бы на день и обращалась в МГУ с просьбой перенести день защиты, но безрезультатно. 2 июня, когда закончился срок административного ареста, Иванова задержали по уголовному делу. В июле он был отчислен из университета как не прошедший государственную итоговую аттестацию.

Поводом для уголовного преследования стали публикации «Протестного МГУ» — вторжение России в Украину в его телеграм-канале называлось войной, а не «спецоперацией». Большая часть вменяемых в вину публикаций — это репосты чужих высказываний (Алексея Навального, Владимира Зеленского и др.). Почти год содержался в СИЗО. После судебного заседания 18 января 2023 года сообщил об избиении конвоиром в конвойном помещении — он, как рассказал Иванов, нанёс ему множественные удары дубинкой по голове и рёбрам, угрожал изнасилованием и пытался окунуть головой в унитаз.

Приговор: 8,5 лет лишения свободы.

Правозащитный проект «Поддержка политзаключённых. Мемориал» признал Дмитрия Иванова политическим заключённым.

«ХОЧУ, ЧТОБЫ КАЖДЫЙ ЗАДУМАЛСЯ: ЧТО МОЖЕТ СДЕЛАТЬ

ЛИЧНО ОН, ЧТОБЫ ОСТАНОВИТЬ ВОЙНУ»

Последнее слово Дмитрия Иванова

1 марта 2023 года

Я нахожусь под арестом с апреля прошлого года. В начале июня мне было предъявлено обвинение, и с тех пор я — обвиняемый. Это слово я вижу в документах, им я подписываю заявления, так обращается ко мне тюремное начальство. Обвиняемый — это мой новый социальный статус на протяжении последних девяти месяцев.

Обвинения в совершении тяжкого преступления могут стать серьёзной ношей. В тюрьме я встречал людей — пусть и немногих, — которых гложет чувство вины за содеянное. Мне в этом смысле просто: все обвинения в мой адрес выглядят абсурдно, а статьи, по которой меня судят, в принципе не должно существовать. Занимать последовательную позицию и говорить правду легко и приятно — я всегда придерживался этого принципа как в общественной деятельности, так и в личных вопросах. Следствие, пытаясь обвинить меня в распространении фейков, сконструировало один большой фейк. Буквально всё обвинительное заключение — от первого до последнего слова — противоречит действительности. Я же подписываюсь под каждым словом, которое написал год назад. Все эмоциональные оценки сохранили свою силу, а каждое утверждение о фактах нашло множество подтверждений. Так что ни о каком чувстве вины в рамках настоящего дела речи быть не может. Жизнь, однако, гораздо сложнее сфабрикованного уголовного дела.

Год назад начали происходить события, повергшие мир в шок. За считанные дни разрушились устои жизни, казавшиеся нам незыблемыми. Самые страшные картины сошли со страниц учебников истории, возродив кошмары давно минувших лет и отгремевших войн. Не имея возможности остановить эту длящуюся трагедию, десятки миллионов россиян столкнулись с гнетущим чувством вины. Это нормальная реакция на чудовищно ненормальную ситуацию, в которой мы оказались. Если вы чувствуете вину, это значит, что у вас есть совесть. Это значит, что вы не можете без боли в сердце видеть страдания невинных людей, что вы способны сопереживать чужому горю. Кроме того, чувство вины за действия своей страны невозможно без ощущения сопричастности. Это значит, что независимо от того, где вы сейчас находитесь, вы сохраняете эмоциональную связь с родиной, вы осознаёте себя гражданином России и переживаете за её судьбу. Вы — мы с вами — и есть настоящие патриоты России в истинном смысле этого слова. Мы любим свою страну, и потому нам особенно больно и стыдно за то, что от её имени ведётся эта бесчеловечная война.

Однако важно помнить, что чувство вины, которое мы не можем не испытывать, иррационально само по себе — ведь на самом деле нашей вины в происходящем нет. Вина — на тех, кто развязал и ведёт эту войну, на тех, кто раздаёт и исполняет преступные приказы, на тех, кто творит бесчинства на чужой земле, а также на тех, кто потворствует этим преступлениям против России и собственного народа, вызывая атмосферу страха и нетерпимости. Мы же, напротив, хотим жить в свободной стране. Хотим лучшего будущего для самих себя и своих соседей.

Чтобы наши надежды сбылись, от пассивного чувства вины, направленного в прошлое, нам надо стремиться к осознанию собственной гражданской ответственности, от сожалений о произошедшем переходить к решению существующих проблем и планам на будущее. Да, прямо сейчас мы не способны остановить войну, но это не значит, что мы бессильны. Я хочу, чтобы каждый из вас задумался, что может сделать лично он. Ответ «ничего» не принимается. Во-первых, если вы не оказались на стороне подлецов, если остались верны себе, сохранили рассудок и не впали в уныние, если вы слышите меня или читаете этот текст — это уже гораздо больше, чем ничего. А во-вторых, что-то могу делать — и делаю — даже я. Я продолжаю говорить, донося до людей правду о происходящих событиях. Я использую этот судебный процесс как трибуну для публичного антивоенного высказывания. Я в меру своих сил помогаю тем, кто за свою гражданскую позицию оказался со мной по одну сторону решётки. У вас есть гораздо больше возможностей действовать сегодня ради нашего общего лучшего завтра.

Наша беда — неумение проявлять инициативу и находить единомышленников. Мы привыкли следовать за лидерами и ждать указаний. Не ждите, действуйте! Становитесь волонтёрами, помогайте беженцам, поддерживайте политзаключённых. Формируйте горизонтальные связи, знакомьтесь с коллегами, однокурсниками, ставьте общие цели и достигайте их вместе. Не проходите мимо, когда кому-то нужна ваша помощь.

Мы любим повторять, как мантру, слова «Россия будет свободной!». Но Россия — это мы сами. И какой она будет, зависит только от нас. Война неизбежно закончится, а следом прекратит своё существование и развязавший её режим. Таков закон истории. А нам предстоит большая работа, начинать которую надо уже сейчас. В этой работе, я верю, мы обречены на успех. Россия будет свободной. Такой сделаем её мы.

«БУДЬТЕ СИЛЬНЕЕ ОТЧАЯНИЯ И СТРАХА»

Последнее слово Дмитрия Иванова

в суде апелляционной инстанции

19 декабря 2023

Каждый приговор, как нам говорит процессуальный кодекс, должен быть «законным, обоснованным и справедливым». Это в теории. На практике вот у нас имеется конкретный приговор Тимирязевского районного суда.

Первое и, на самом деле, самое простое — это законность. Адвокат уже много сказала (и достаточно подробно) по поводу законности, но давайте откровенно: ни у кого из присутствующих в зале (я в этом абсолютно уверен) нет ни малейших сомнений, что установленный в отношении меня приговор абсолютно незаконный. И поэтому сейчас повторяться, тратить время на подробный разбор всех юридических нелепостей, приведенных обвинением и подтвержденных, к сожалению, судом первой инстанции, я просто не вижу смысла.

Второе — это справедливость. Ну справедливость штука оценочная, поэтому тут я не стану ничего утверждать прямо, а лишь приведу для сравнения некоторые статьи уголовного кодекса.

Какое наказание предусмотрено уголовным кодексом за такое серьезное преступление, как похищение человека? От нуля до пяти лет лишения свободы по 126 статье УК — столько можно получить за похищение человека. Столько же, от нуля до пяти, будет светить за использование рабского труда по статье 127 ч. 3.2, за подмену ребёнка из корыстных побуждений (ст. 153) и даже за массовое убийство, если оно совершенно в состоянии аффекта (ст. 107). А еще вот моя любимая, столько же — от нуля до пяти — вам дадут за хищение, либо вымогательство ядерных материалов или радиоактивных веществ. Мне, напомню, дали восемь с половиной лет. Насколько справедливо, судите сами.

Третий момент, самый тонкий — это обоснованность приговора. Если говорить об обоснованности в том смысле, в каком она понимается уголовным законом, то это не наш случай. В качестве доказательства моей виновности в преступлении, которого в принципе не существует, обвинение собрало, как сказал в своё время один наш экс-президент, «разную чушь, муть и компот». Однако в другом политическом смысле приговоры, подобные моему, имели вполне ясное обоснование.

Фабрикация уголовных дел по принципу власти — это, к сожалению, часть политики, последовательно проводимой президентом Путиным на протяжении всего периода его правления, которое драматическим образом совпадает с периодом всей моей жизни. Целью вынесения таких приговоров является создание так называемого «охлаждающего эффекта», а проще говоря — это запугивание тех, кто наблюдает за процессом со стороны и без должного восторга.

С началом войны темп применения существующего и ход нового репрессивного законодательства возросли. За один только 2022 год уголовный кодекс пополнился девятью новыми чисто политическими статьями, в десятки статей были внесены новые ужесточающие поправки. Так что стало ещё проще оказаться в тюрьме за выражение своей позиции или вообще за любое проявление нелояльности.

Все это звучит совершенно не жизнеутверждающе. Но как воспринимать эту жуткую реальность, как реагировать, как смотреть в будущее — это решать только нам самим.

Немногим меньше трех лет назад, в начале февраля 2021-го, я сидел в переполненной камере одного из московских отделов полиции среди напуганных и заплаканных ребят, в основном молодых парней и девчонок, задержанных на митинге в поддержку Алексея Навального и неожиданно для себя столкнувшихся с перспективой впервые провести ночь за решёткой. Все они были уверены, что наутро их отпустят. Но при этом на их лицах были страх, непонимание и неприязнь перед происходящим. А я столкнулся в тот момент с задачей, как мне казалось, просто невыполнимой: одновременно мне нужно было как-то успокоить, приободрить собравшихся, и в то же время объяснить им, что в ближайшую неделю домой никто из нас, скорее всего, не поедет. И знаете что? К утру мы вместе смеялись, вспоминая забавные истории из жизни, гадали, сколько нам дадут суток и планировали, куда пойдем по освобождению, а с некоторыми из тогдашних своих сокамерников мы общаемся до сих пор. И с того самого момента я понимаю, что никакого противоречия тут, в общем-то, нет, потому что даже будучи заложниками ситуации, повлиять на которую мы не в силах, мы все ещё вольны решать, как нам к ней относиться. И более того, парадоксальным образом оказывается, что, принимая решение не бояться, мы сводим на нет все усилия организаторов репрессий, то есть влияем на то, на что, казалось бы, повлиять никак не могли. Видя, как прямо в изоляторе сотни задержанных обмениваются контактами, формируют горизонтальные связи, действуют сообща, отправившие нас туда понимают, что задача провалена. Понимают и делают выводы, чтобы массовых арестов более не практиковалось.

С началом войны ставки возросли, но смысл остался тот же. Видя искреннюю улыбку на неунывающем лице Владимира Кара-Мурзы, получившего четверть века лагерей, или читая полные уверенности и юмора посты Алексея Навального, приговоренного к бесконечным карцерам и штрафным изоляторам, да и даже прямо сейчас, слушая эти слова, они все понимают. Понимают, но надеются, что не понимаете вы. Не дайте им запугать себя. Будьте сильнее отчаяния и страха, и подобные приговоры потеряют своё единственное обоснование.

Всё будет хорошо.

Андрей Новашов, 1977 г. р., окончил Институт истории и международных отношений Кемеровского госуниверситета, журналист, сотрудничал с изданиями «Сибирь. Реалии», «Тайга. инфо». Уголовное дело против него возбудили в марте 2022 года — за перепост текста журналистки Виктории Ивлевой о первых днях блокады Мариуполя и авторский текст Новашова «Люди с большой буквы Z».

Приговор: 8 месяцев исправительных работ и запрет публикаций в сети на 1 год.

«В ПУТИНСКОЙ РОССИИ БЕЗНАКАЗАННО ПИСАТЬ МОЖНО ТОЛЬКО ДОНОСЫ»

Последнее слово Андрея Новашова

3 марта 2023 года

Начну с фразы, которую много раз произносил на этих судебных заседаниях. Я полностью отрицаю свою вину и считаю своё уголовное дело сфабрикованным. Мне инкриминируют только посты, которые я сделал на своей странице «ВКонтакте» как частное лицо, однако я считаю это уголовное дело местью за мою журналистскую деятельность.

Я отказываюсь называть чёрное белым. С самого начала так называемой спецоперации считал её преступлением против украинского народа. За прошедший год доказательств военных преступлений России, совершённых в первые дни спецоперации, стало только больше. Всё, что сказано в постах, которые мне инкриминируют, — правда. В ходе следствия и суда не была доказана ни ложность информации, которую я опубликовал «ВКонтакте», ни тем более «заведомая ложность».

От моих постов «ВКонтакте» не погиб ни один человек, не разрушен ни один дом. Не думаю, что подобное могут сказать про свои публичные выступления Путин и глава пресс-службы минобороны Игорь Конашенков. Именно на этих выступлениях базируется обвинение. Как уже неоднократно заявлял на предыдущих заседаниях, я отказываюсь считать информацию, исходящую от Путина и его подчинённых, в частности, от Конашенкова, заведомо правдивой.

В своих устных показаниях приводил многочисленные примеры, свидетельствующие, что Путин и его подчинённые и во время, и до «спецоперации» распространяли информацию, которая была ложной, а может быть, даже заведомо ложной. Только один пример, чтобы вы вспомнили — по официальной информации, в «спецоперации» не участвовали срочники, однако в первые же дни СВО выяснилось, что это неправда.

Кроме того, «заведомость» в данном случае подразумевает, что я был знаком с брифингами Конашенкова и выступлениями Путина. Но в мои обязанности не входит знакомство с такого рода контентом. Следствие даже не пыталось доказать, что я что-то подобное смотрел или читал. Ещё раз подчеркну: эти брифинги и речи не были мне известны на момент публикации постов, которые мне инкриминируют. Следствие не доказало обратного и даже не пыталось доказать.

Закон о военных «фейках» считаю надуманным. Его сочиняли в спешке. Формулировка амбивалентна. При первом прочтении мне, и не только мне, показалось, что преступниками объявляются те, кто как раз называет вооружённые силы России миротворческими. Следовательница Оксана Власюк, которая изначально вела моё дело, улыбалась и разводила руками, когда 21 марта на первом допросе я обратил её внимание на это несоответствие.

К моменту принятия этого закона вооружённые силы РФ существовали уже больше тридцати лет (веду отсчёт с момента образования РФ на постсоветском пространстве). Почему без этого закона спокойно обходились до марта 2022 года? Так ли уж он необходим? Да и не уверен, что вооружённые силы нужно как-то специально защищать от пользователей соцсетей.

Чтобы понять, что с этим законом что-то не так, достаточно посмотреть, какие наказания он предусматривает. По моей части: до трёх лет лишения свободы, либо исправительные работы, либо штраф от 700 тысяч до полутора миллионов рублей. От 700 тысяч. Раньше такие штрафы были только для юрлиц (сейчас говорю о статьях УК, под которые попадали журналисты и редакции). Уже порядок чисел говорит о том, что этот закон не регулирует, а запугивает.

Такую жестокость можно было бы списать на «законы военного времени». Но ведь Россия, по словам официальных лиц, по-прежнему ведёт «специальную военную операцию». Символично, что «спецоперации» предшествовал разгром обоих «Мемориалов».

Новое антифейковое законодательство — это очередной виток новой репрессивной политики, начавшейся в России больше 10 лет назад. Отмена выборов разных уровней, запрет митингов, а потом одиночных пикетов, лишение права высказываться на политические темы в интернете, конституционный переворот — всё это и сделало возможным так называемую «спецоперацию», которая принесла только горе российскому и украинскому народам, а российскому правительству — позор.

Новое антифейковое законодательство (сейчас говорю не только о своей статье, но и об административках и уголовках за «дискредитацию» армии) сродни оружию массового поражения — используется сразу по всем направлениям. Конечно, это мощное средство борьбы с пацифистами. Хранители режима 4 марта 2022 года[26] вздохнули с облегчением, а до этого выкручивались, как могли — штрафовали пикетчиков-пацифистов за нарушение антиковидного режима или отправляли в ИВС за посты десятилетней давности.

Другое направление — эти новые законы подходят практически всем россиянам, проявившим хоть какую-то гражданскую активность. Счёт «административок» идёт уже на тысячи, уголовных дел — на сотни. Закон XXL! Можно на много лет отправить за решётку оппозиционного политика Илью Яшина. Подойдёт он и людям менее известным: петербургской арт-активистке Скочиленко, муниципальному депутату Горинову, журналистам Марии Пономаренко и Михаилу Афанасьеву. Секрет универсальности прост — сегодня все порядочные люди в России против «спецоперации».

Насколько знаю, ни одного оправдательного приговора по моей статье ещё не было. Несколько дел развалилось, но там обвиняемым инкриминировали деяния, совершенные до 4 марта, до вступления закона в силу.

Ваша честь, я говорю об этом, чтобы вы задумались: всё ли в порядке с этим законом, под который я попал? Бывают ли такие законы вообще? Неужели вас как юриста не смущает безразмерность и запредельная жёсткость этого закона? Неужели происходящее сегодня не напоминает репрессии сталинских лет? Неужели вы не видите, что этот закон посягает на свободу слова и противоречит Конституции?

Когда здесь выступал в качестве свидетеля сотрудник центра «Э» Глеб Шевцов, адвокат поинтересовалась, много ли кузбасских пользователей соцсетей, размещавших пацифистские посты, выявил центр «Э». Шевцов ответил, что много. Адвокат поинтересовалась, по каким критериям выбирали, на кого именно заводить дела. Вы, Ваша честь, сняли этот вопрос. Но что касается моего дела, гипотеза есть.

Выше сказал, что считаю нынешнее уголовное дело местью за мою журналистскую деятельность. Доказательства тому — включение в материалы дела фотокопий моих журналистских удостоверений и моих текстов про пытки в кузбасских колониях и про шахтёрскую забастовку, состоявшуюся в 1989 году (публикации в «Сибирь. Реалии» и в «Тайге. инфо» соответственно). Напомню, они опубликованы задолго до 24 февраля и вообще не имеют никакого отношения к Украине.

На первых судебных заседаниях по мере пресечения, проходивших в Кемерове, поразили буйная фантазия и творческий подход к делу следователя и прокурора. На заседании меня обвиняли вообще во всём подряд, включая почему-то оправдание терроризма. Большинство этих выпадов не имели отношения к сути предъявленного мне обвинения и к объективной реальности. Кажется, они руководствовались принципом: сначала задержим — потом придумаем, в чём виноват.

Всегда стараюсь понять другого человека. Это делает жизнь в современной России невыносимой. Во время обыска в моей прокопьевской квартире незваные гости вели себя по-хамски, но я всё-таки думал: «Вдруг сотрудники центра „Э“ и их помощники искренне верят, что я преступник?» Однако по дороге в кемеровский СК сотрудник центра «Э» Станислав Шлагов меня подбадривал: «Ничего. Дадут подписку о невыезде, и потом убежишь к своим друзьям в Грузию». Я окончательно убедился, что сотрудники центра «Э» свободны от любых идеологических установок. Они просто циники, готовые служить любой власти.

Следователь Руслан Шалимов — он возглавил следственную группу через несколько дней после возбуждения против меня уголовного дела — знакомя меня с материалами дела, сказал адвокату: «А ведь есть люди, которые действительно в это верят…» Из контекста беседы понятно: верят в то, что такие, как я, — преступники. Очевидно, сам Руслан Шалимов так не думает. Но ему приказали сфабриковать уголовное дело — и он выполнил.

Кроме брифингов министерства обороны РФ и выступлений Путина, следствие и прокуратура считают доказательством моей вины показания свидетелей обвинения. На предыдущих заседаниях мой адвокат и я подробно объясняли, почему мы не верим этим показаниям. Эти свидетели регулярно дают показания против кузбасских оппозиционеров, которые никак друг с другом не связаны. Письменные показания против меня написаны как под копирку. Из показаний в показания кочуют целые абзацы.

Практически все свидетели обвинения много лет знакомы с сотрудниками центра «Э» Глебом Шевцовым и Станиславом Шлаговым, которые собирали материалы для моего уголовного дела. Письменные показания каждого свидетеля обвинения существенно расходятся с его же устными показаниями, которые он давал на судебных заседаниях. Свидетельница Валерия Сарана вообще заявила, что один из инкриминируемых мне постов сделан в 2018 году, и гособвинителю пришлось долго задавать наводящие вопросы, чтобы свидетельница исправилась.

Своё дело я считаю сфабрикованным потому, что сфабрикованы доказательства моей вины — показания свидетелей обвинения. Все свидетели предупреждены об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Давайте это запомним.

Другие доказательства тоже не убеждают. Не понимаю, чем занималось следствие два месяца. Ни моё местонахождение в момент публикации постов, ни гаджет, с которого сделаны посты, я не считаю установленными. Об этом подробно говорил на прошлом заседании.

Всё моё уголовное дело можно описать словосочетанием, памятным с начальной школы — «подгон под ответ». По версии, которую несколько заседаний назад озвучила гособвинитель, мои посты «ВКонтакте» обнаружили свидетели обвинения, известившие об этом центр «Э» чуть ли не одновременно. Сопоставив устные и письменные показания этих свидетелей, прихожу к выводу, что именно центр «Э» обнаружил мои посты и инициировал уголовное дело, а потом нашёл подставных свидетелей. В связи с этим меня почти умиляет то обстоятельство, что лингвистическую экспертизу постов проводила сотрудница ФСБ Ирина Зубкова.

Не стану рассказывать о военных преступлениях, совершённых россиянами в Украине. По ходатайству моего адвоката к делу приобщены публикации независимых СМИ и документы международных правозащитных организаций, обличающие эти преступления. Надеюсь, Ваша честь, вы с этими материалами ознакомились. Добавлю только, что в этой войне уже погибло больше российских солдат, чем за девять лет войны в Афганистане — это минимальное число, которое называют независимые журналисты. А ещё гибнут украинские солдаты и мирные жители, которых путинисты цинично называют «братским народом».

В письменных и устных показаниях я отвергал обвинение в том, что «подменяю цели и задачи СВО». Объяснял, что не понимал и не понимаю этих целей и задач, а потому не могу их «подменять». Замечу, что официальные лица России регулярно называют всё новые цели и задачи. Такое ощущение, что сначала развязали войну, а потом стали придумывать, для чего, и пока не нашли убедительной версии. Да и есть ли вообще цели и задачи, стоящие таких жертв?

После 24 февраля Россию покидает техническая и творческая интеллигенция, которая не принимает агрессивной политики. В том числе и всемирно известные люди, которые связывали своё будущее с Россией. Из страны выдавливают всё молодое, современное, талантливое, да ещё и говорят: «Без вас лучше!» Вытаптывается всё честное и искреннее. Культивируются конформизм, цинизм и доносительство — вспомните свидетелей обвинения и сотрудников центра «Э». Руслана Шалимова не забудьте. Сотни тысяч молодых мужчин эмигрировали из России, чтобы не попасть под мобилизацию. Не думаю, что в России столько малодушных. Эти люди уезжают, потому что не хотят быть убийцами и оккупантами.

Герои, точнее, антигерои этой войны — Рамзан Кадыров и Евгений Пригожин. Первый хвастался, что убил первого русского то ли в 14, то ли в 16 лет. Второй ассоциируется с внесудебными казнями. Я не помню, чтобы видел в здании этого суда хоть одну статуэтку Фемиды. Наверное, скоро поставят статуи Пригожина с кувалдой. Непонятно, на каких юридических основаниях бойцов ЧВК «Вагнер» выпустили из колоний, чтобы отправить на фронт. В России демонстративно попирается закон. Ваша честь, вас это не смущает? Мне неловко озвучивать общеизвестное, но у меня сложилось впечатление, что ни судья, ни гособвинитель ничего этого не знают.

Произошедшее 24 февраля — это неспровоцированная агрессия России против Украины. Чем быстрее она закончится, тем лучше. Эта война не нужна никому, кроме Путина, который с большой долей вероятности потеряет власть, когда эта война закончится. Затыкая рот тем, кто против войны, вы способствуете её продолжению.

За этот год почувствовал себя пожилым человеком. Помню горбачёвскую перестройку. Старшее поколение, всю жизнь молчавшее про сталинские репрессии, оправдывалось: «Мы тогда многого не знали…» Возможно, кто-то из них действительно не знал. Но когда рухнет нынешний режим, такая отмазка уже не проканает. Во-первых, это будет уже не впервые. Во-вторых, скорость распространения и доступность информации сегодня, когда у каждого в кармане интернет, совсем другие. В 70-е годы, чтобы узнать правду, тратили много сил и времени. Сегодня, наоборот, миллионы россиян все силы тратят на то, чтобы от правды отгородиться. Игра в прятки с разумом и совестью — национальный вид спорта.

На заседании, состоявшемся много недель назад, я посоветовал вам, Ваша честь, установить VPN и начать читать хоть какие-то независимые СМИ. Вы ответили, что в моих советах не нуждаетесь. В любом случае, ютьюб ещё не заблокирован. Если вы до сих пор не узнали, что на самом деле представляет из себя путинская «спецоперация», да и путинский режим в целом, значит, ничего не знать — ваш сознательный выбор. Он не будет смягчающим обстоятельством на суде, где судить будут уже вас вместе с теми, кто причастен к фабрикации моего уголовного дела. Надеюсь, доживём.

Конечно, история знает примеры, когда диктаторские режимы держались десятилетиями. Но даже в этом случае вы, вынося мне обвинительный приговор, способствуете тому, чтобы все мы жили в бедной, несвободной, запуганной стране. Кроме того, совершаете преступление против собственной профессии.

В моём деле есть цензурная составлявшая. Как и в той мере пресечения [запрет определённых действий], которую мне избрали ещё в Кемерове, а вы, ваша честь, дважды продлили. В качестве дополнительного наказания гособвинитель запросила запрет размещать публикации в интернете на два года. Вы уже вычеркнули один год из моей жизни, фактически лишив меня возможности заниматься журналистикой. Хотите вычеркнуть ещё два. Это символично. В путинской России писать, во всяком случае безнаказанно, можно только доносы.

Что касается основного наказания. Гособвинитель запросила 11 месяцев исправительных работ. Я, как справедливо заметила гособвинитель, не встал на путь исправления. Поэтому я поддерживаю это её предложение. Давайте 11 месяцев исправительных работ. Милитаристов и фальсификаторов — под суд. России — свободу. Украине — мир.

Дмитрий Глуховский, 1979 г. р., писатель и сценарист. Уголовное дело против него возбудили в июне 2022 года — по статье о «фейках». По версии следствия, Глуховский размещал в своих соцсетях «личные публикации в виде текстовых записей и видеороликов» о «якобы совершении военнослужащими ВС РФ умышленных обстрелов и бомбардировок жилых домов, школ и больниц» в Украине. Объявлен в федеральный розыск. Свою позицию по делу Глуховский выразил в письме в Басманный суд Москвы, принявшим к рассмотрению его дело.

«НЕ СУМЕВ РАСЧЕЛОВЕЧИТЬ УКРАИНЦЕВ,

РОССИЙСКАЯ ВЛАСТЬ РАСЧЕЛОВЕЧИВАЕТ СОБСТВЕННЫХ ГРАЖДАН»

Письмо Дмитрия Глуховского

Басманному суду Москвы

Опубликовано 23 марта 2023 года

Для чего нужен закон?

Закон нужен для того, чтобы слабых оградить от посягательств со стороны сильных, а сильных оградить от соблазна посягнуть на слабого. Закон нужен для того, чтобы воздать преступнику и чтобы предотвратить новые преступления. Для того, чтобы худшее в человеке выполоть, а лучшему позволить цвести.

Нет ничего важней и драгоценнее вашей жизни. Ваша жизнь принадлежит только вам и никому больше. Никто не вправе отнять её у вас. Никто не вправе погубить тех, кого вы любите. И никто не имеет права приказать вам убить ни в чём не повинного человека.

Если примут закон, обязывающий меня убивать невиновных, мой долг — нарушить этот закон. Если примут закон, обязывающий меня покрывать убийства невиновных, я должен нарушить и этот закон. Если примут закон, запрещающий говорить правду о том, что другие убивают невинных, такой закон соблюдать не обязан никто.

Неважно, являются ли убийцы солдатами нашей страны. Неважно, выполняли ли они приказ своих командиров, выполняли ли они приказ главнокомандующего. Солдат, убивающий невинного — преступник, и он страшней обычного уголовника, потому что за ним стоит огромная организованная сила, которой жертва не может сопротивляться.

Для чего нужна статья УК «О распространении заведомо ложной информации об использовании вооружённых сил Российской Федерации»?

Чтобы запретить говорить правду об убийствах и зверствах, которые чинят наши солдаты на украинской земле. О пытках, об изнасилованиях, о внесудебных казнях. Эти пытки и изнасилования задокументированы. Тела — с руками, связанными за спиной белыми лентами, которые приказано было российскими солдатами носить украинским гражданским лицам — эксгумированы. Это факты. Это уже случилось. Правду невозможно запретить. Можно только пытаться скрыть её, чтобы убивать, пытать и насиловать дальше — безнаказанно.

С Россией давно не происходило ничего более разрушительного и расчеловечивающего, чем война против Украины. Моя страна вторглась на территорию соседней страны, которая когда-то была нам братской, без причины и повода. Отправила танки захватывать столицу Украины. Послала самолеты бомбить её города. Загубила без счёта человеческих жизней. Разрушила до основания десятки населённых пунктов. В нарушение международного права захватила и объявила своими украинские земли.

Эту войну нельзя оправдать ничем. Её ужас и бессмысленность слишком очевидны. Но люди, которые приказали её начать — Владимир Путин и его ближайшее окружение — не могут отступить. Потому что, по всем человеческим законам, настоящие преступники тут они, и потому что они боятся понести наказание за своё преступление.

Но в России сегодня власть силы. В России сегодня сила ломает людям хребты, сила гнёт закон, выбивая из суда право и дальше ломать хребты слабым, и дальше гнуть законы себе на потребу. Поэтому в России принимаются законы античеловеческие.

Запретить называть войну войной, а приказать называть её специальной военной операцией — чтобы ни перед чужими, ни перед своими не отчитываться за то, сколько украинцев убито ни за что, сколько российских солдат положено зря. Заткнуть тех, кто посмеет о ней заикаться. Назначить им десять лет тюрьмы, назначить им пятнадцать лет тюрьмы.

Запретить правду называть правдой, а ложь — ложью. Ввести это определение в само именование закона, потребовав называть доказанные факты «заведомой ложной информацией». Разрешить убийства невиновных. Приказать покрывать их. Отменить воздаяние преступникам. Поощрить их к новым убийствам.

Власть принуждает нас в очень короткий срок поверить в то, что невообразимое зло нормально и желательно. Она заставляет нас отказаться от основных моральных принципов, которые воспитывают в каждом из нас с детства отец и мать. Она приучает нас ко лжи и к убийствам.

У запрета говорить вслух правду и у требования декламировать публично ложь есть смысл. Смысл этот заключается в том, чтобы уничтожить самоуважение у нового поколения россиян. Переломить в них человеческий стержень, заставить их плюнуть на себя самих из страха перед несправедливым наказанием, самолично растоптать в себе моральное основание, естественное понимание того, что такое есть человеческий закон.

С Россией давно не происходило ничего более разрушительного и расчеловечивающего, чем война против Украины. Не сумев расчеловечить украинцев, российская власть расчеловечивает собственных граждан. И пусть разрушения в Украине видно невооружённым взглядом, видно даже из космоса — но те разрушительные процессы, которые российская власть из самосохранения запустила сейчас в народной душе, в ткани нашего общества, пусть они пока и невидимы, ставят под угрозу само существование России.

Чтобы сохранить себя сегодня, российская власть разрушает чудесную цветущую Украину и уничтожает Россию, мою Родину. Я не могу помешать этому, но я не могу об этом молчать.

Я убеждён, что говорю правду, изобличая преступления российской армии в Украине. Я убеждён, что министерство обороны и верховное руководство РФ лгали и лгут, оправдывая эту чудовищную, бессмысленную войну. Я убеждён, что преступление против России и её будущего совершаю не я, а они.

Есть законы, которые не должен соблюдать никто. И я не буду их соблюдать.

Михаил Кригер, 1960 г. р., по профессии — экскаваторщик, с конца 1980-х — активный участник демократического и правозащитного движения, в августе 1991 года был (вместе с женой Верой) среди защитников Белого дома в Москве; стоял у истоков «Союза солидарности с политзаключёнными» и участвовал в движении «Солидарность», был депутатом Таганского районного совета Москвы, член подмосковного «Мемориала». Постоянно подвергался административным преследованиям, штрафам и арестам — за участие в акциях протеста в защиту политзаключённых, против войны в Украине (с 2014 года).

Был задержан в ноябре 2022 года, формальным поводом к преследованию послужили два поста и комментарии в Facebook двухлетней давности — с размышлениями об очередном вынесенном в России приговоре по делу о госизмене, окончательном разрушении права и подавлении воли общества к сопротивлению. В одном из текстов также упоминались и назывались героями Михаил Жлобицкий (подорвавший себя в здании архангельского управления ФСБ) и Евгений Манюров (открывший стрельбу по сотрудникам ФСБ в Москве, возле приёмной управления на Лубянке).

Кригер был обвинен в публичном оправдании терроризма, а также в призывах к экстремизму, и отправлен в СИЗО.

Программа поддержки политзаключённых ПЦ «Мемориал» признала Михаила Кригера политзаключённым.

Приговор: 7 лет лишения свободы.

«СМЫТЬ БРАТОУБИЙСТВЕННЫЙ ПОЗОР,

КОТОРЫМ ПОКРЫЛА СЕБЯ НАША СТРАНА»

Последнее слово Михаила Кригера

17 мая 2023 года

Уважаемый суд!

Мне вменяют в вину два поста в фейсбуке, которым на момент моего задержания исполнилось два года. Из чего я делаю вывод о том, что эти мои тексты — всего лишь повод. А преследуют меня за мою сначала антивоенную, а теперь и откровенно проукраинскую позицию, которую я не то, что не скрываю, а стараюсь её продемонстрировать максимально широко и при каждом удобном случае. Я считаю эту войну тем редким конфликтом, в котором правда стопроцентно присутствует на одной стороне. И эта сторона украинская.

Стараясь хоть как-то смыть тот братоубийственный позор, которым покрыла себя наша страна, я помогал украинским беженцам, всячески в соцсетях выражал свою искреннюю надежду на Перемогу. Я был и до сих пор уверен, что если россиянам и суждено встретить свободу, то прийти она может лишь в результате этой самой Перемоги. Точно так же, как она пришла в Японию и Германию именно в результате военного поражения.

У Александра Городницкого есть такие слова: «Не всегда для свободы победа нужна, ей нужней иногда пораженье…»

Но вернёмся к моему обвинению. Итак, меня обвиняют в том, что я публично позволил себе помечтать о путинском повешении. Да, я действительно мечтаю дожить до такого праздника.

Я уверен, что наш диктатор так же заслуживает такой казни, как и иные военные преступники, которых вешали по приговору, например, Нюрнбергского трибунала. Такой же лживый тиран, присвоивший себе ничем не ограниченную власть, с такими же руками по локоть в крови. И эта моя оценка целиком и полностью подтверждается ордером на его арест, выданным Международным уголовным судом в Гааге. Но, может быть, в этих своих мечтаниях я забыл о милосердии, о «милости к падшим», так сказать? Опять же — нет. Ведь по милости этого мясника (настаиваю — именно по его милости) продолжает литься кровь каждый день.

А поскольку сам он от власти не уйдёт, как мы все понимаем, то арест и казнь его — единственный способ остановить то братоубийственное кровопролитие, которое именно он, опять же настаиваю, развязал против самого родственного россиянам народа — народа моей родной и любимой Украины.

Сейчас из-за маниакальных амбиций нашего фюрера в моём родном Днепре мои многочисленные родственники, одноклассники, друзья детства сидят в подвалах в ожидании обстрелов и бомбардировок. За что им всё это? За то, что наш солнцеликий не наигрался в солдатики в детстве? За то, что, по моим наблюдениям, он стал поклонником того самого, настоящего фюрера и, похоже, следует его примеру?

Таким образом, я настаиваю на справедливости, разумности и, если угодно, целесообразности этой своей «хрустальной мечты».

Или, перефразируя известного холуя по фамилии Володин, скажем так: «Есть Путин — есть реки крови, нет Путина — нет кровопролития».

Я надеюсь, достаточно и доходчиво обосновал свою мечту?

Тогда перейдём к моему второму обвинению. Мне вменяют ещё и разжигание ненависти к ФСБ. Да, я действительно не люблю эту контору, которая является абсолютным аналогом гестапо времён гитлеровского рейха. И даже превосходит по подлости и зверству. Почему, спросите? Да потому что немецкие палачи, пусть и бесчеловечными методами, но боролись с настоящими врагами рейха и фюрера, а не выдумывали их.

Наши же, путинские, гестаповцы просто придумывают «врагов». С помощью засланных провокаторов создают «террористические организации», а потом сами же их и «раскрывают». То есть, ради звёзд на погонах, орденов на грудь, ради карьеры они ломают жизни подросткам, их родителям, нисколько не сочувствуя им, как не сочувствуют съедаемому кролику. Это их гнусная практика проявилась в делах «Нового величия», «Сети», в деле канских подростков. Причём одного из канских ребят, 14-летнего Никиту Уварова, почти год продержали в СИЗО. А в 16 лет впаяли ему 5 лет колонии. За «теракт в Minecraft». Кем, скажите мне, надо быть, чтобы сажать 14-летнего, по сути — ребёнка? Разве эти современные гестаповцы не чудовище? Разве они могут называться людьми?

Вообще же, тот текст, который лёг в основу моего обвинения, был написан под воздействием от шока, случившегося со мной после приговора по «калининградскому делу». Напомню, если кто запамятовал, что тогда двое молодожёнов получили 12 и 13 лет за служебное несоответствие сотрудника ФСБ, оказавшегося гостем на их свадьбе. И вот, едва ли не на следующий день после женитьбы, молодожёны получили такие дикие сроки. И что же я должен чувствовать после всего этого к служащим в нашем гестапо?

Не могу не добавить, что в деле «Сети», по крайней мере, признательные показания от молодых людей добывались с помощью пыток электрошокером. На что судьи предпочли не обращать внимания. Судя по географии этих дел, по послушности судов по этим делам, я делаю вывод о том, что данная людоедская, чудовищная практика является именно практикой, а не единичными эксцессами. И что я должен испытывать к служащим этой зверской конторы? Неужто безмерное уважение и щенячий восторг?

А какие чувства я должен испытывать к этому ведомству после отравления Навального, Кара-Мурзы, ещё ряда отравлений специальной группой служивых убийц, разъезжающих по стране за своими жертвами? Это вот те самые «горячие сердца и чистые руки»?

Объясните мне, как можно, зная обо всём мной перечисленном, относиться к ведомству палачей, садистов, убийц и стукачей? И почему я не имею права поделиться этим своим отвращением с окружающими? Разве статья 29 Конституции не гарантирует мне право распространять открытую информацию?

Таким образом, мне кажется, что я достаточно обосновал свою позицию по обоим пунктам обвинения.

И поэтому я считаю героем Михаила Жлобицкого. Хотя я не оправдываю терроризм! Разве путинская власть оставила ему какой-то иной способ протеста, кроме самоубийства путём самоподрыва? Разве судьи обратили внимание на следы пыток электрошокером на теле подсудимого Филинкова во время заседания? А много ли депутатов Госдумы написали свои запросы в Следственный комитет или в прокуратуру по этому поводу? А на Первом канале или на ВГТРК про 5-летний срок подростку Уварову что-нибудь сказали? И что же оставалось героическому правдолюбцу Жлобицкому? Какие формы протеста? Если «пепел Клааса» жжёт сердце? Только «безумство храбрых» по Максиму Горькому…

Теперь ещё пару слов. Во время заседаний неоднократно, видимо, как отягчающее обстоятельство, говорилось о моих многочисленных административных задержаниях. Наверно, по мысли обвинения, это меня должно как-нибудь отрицательно характеризовать.

Так я должен сказать, что никогда не выходил на акции протеста, чтобы развлечься или от скуки. Всегда только в защиту законности и в строгом соответствии с Конституцией, которая в статье 31 гарантирует всем нам право на мирные собрания.

Скажу больше. Выход на улицу я считал не только правом, но и обязанностью граждан по защите своих гражданских прав. И нередко заставлял себя это делать, преодолевая собственную лень, усталость и прочие обстоятельства.

И, уважаемые судьи, обвинители и следователи, я выступал в защиту и ваших прав в том числе. Чтобы вы могли избрать себе власть, ответственную перед вами. И чтобы, вынося то или иное решение, избранные вами депутаты думали в первую очередь о вашей реакции, одобрении или неодобрении этих решений. Чтобы они хоть как-то зависели от вас. Чтобы в том числе и ваших сыновей, братьев, отцов, мужей не забрили на эту преступную войну и не вернули их вам в целлофановом пакете. Мне кажется, что вы в этом не меньше меня заинтересованы. Только боитесь больше. Вот за эти добрые намерения меня и задерживали много раз, и штрафовали, и сажали.

Ну и ещё пару слов.

Обращаюсь ко всем, кто меня слышит, и к тем, кто прочитает эти мои слова. Если вы когда-то услышите или прочитаете, что «Кригер передумал…» или «Кригер отказался, извинился» и т. д., то знайте: над моими близкими или надо мной нависла серьёзная угроза.

И совсем напоследок моё коротенькое обращение к славным моим землякам — захисникам рідної України.

Шановні українці!

Любі мої друзі!

Гірше за все для мене те, що я не можу бути поряд з вами. У лавах ЗСУ наприклад.

Тому лише можу побажати вам Перемоги!

Хай щастить вам, браття й сестри!

Слава Україні!

Никита Тушканов, 1994 г.р., Республика Коми, историк, преподавал в школе, но был уволен в марте 2021 за «аморальное поведение» — одиночный пикет в поддержку Алексея Навального. В 2013–2022 годах участвовал в поисках и перезахоронениях останков участников Зимней и Великой Отечественной войн, но был изгнан из поискового отряда «за пацифизм».

В декабре 2022 задержан сотрудниками ФСБ, обвинён в «оправдании терроризма» и «дискредитации вооружённых сил РФ» из-за постов в соцсетях о взрыве Крымского моста и аннексии оккупированных территорий Украины.

Внесён в перечень экстремистов и террористов росфинмониторинга.

Лауреат премии Бориса Немцова 2023 года за «смелость в отстаивании демократических прав и свобод».

Проект «Поддержка политзаключённых. Мемориал» признал Никиту Тушканова политзаключённым.

Приговор: 5,5 лет колонии общего режима; суд апелляционной инстанции сократил этот срок на полгода, но добавил штраф в 150 тысяч рублей.

«МЫ ВСЕ НАХОДИМСЯ В СОСТОЯНИИ МЕНТАЛЬНОЙ

ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ, КОТОРУЮ РАЗВЯЗАЛ ПУТИН»

Выступление в суде Никиты Тушканова

11 мая 2023

Я, Тушканов Никита Алексеевич, 24.04.1994 года рождения, родился и вырос в маленьком селе Чупрово, в селе Удорского района Коми. Мама моя была учителем, а потом директором школы, отец — директором дома культуры. Бабушка — труженица тыла и дочь фронтовика, который погиб в борьбе с нацизмом 31 января 1945-го. Он награждён был орденом Красной Звезды. Дедушка был сыном ссыльного кулака из Ворошиловграда, мать у него была репрессирована по доносу соседа.

В этой среде я рос, с детства знал ужасы войны, ужас потери родителей, через слёзы моей бабушки и моего дедушки знал, как было тяжело жить детям репрессированных.

С этими знаниями и чувством долга я вступил в поисковый отряд в 2013 году и до 2019 года занимался поиском незахороненных солдат и офицеров (командиров) Зимней войны 1939–1940 и Великой Отечественной войны 1941–1945 и последующим их перезахоранением в отведённые места со всеми воинскими почестями.

Я любил и люблю свою Родину, но моя любовь менялась в связи с тем, как моя страна, Россия, вела себя в отношении к своим гражданам (в том числе и ветеранам, оставляя их на обочине жизни без помощи) и на международной арене.

Для меня не было отличий между понятиями «государство» и «Родина», но теперь для меня это абсолютно противоположные понятия. Как так получилось?

Всё началось с 2014 года, и не с присоединения Крыма, я его принял, как и большинство населения. Всё началось с боевых действий, где участвовали неизвестные военные формирования, где служили мои товарищи, которые из первых уст говорили, что там и кто там.

Сам Стрелков (Гиркин) неоднократно признавал, что он, бывший сотрудник ФСБ, «нажал на спусковой крючок войны». Потом крушение Boeing MH-17, возникновение новых могил солдат на территории РФ, военнослужащих из разряда «их там нет». С 2014 года моё государство поддерживало сепаратистов и подбрасывало в топку войны всё больше и больше жертв.

За это все пришлось платить. Вводились санкции, провели пенсионную так называемую реформу, а попросту отняли у населения честно заработанные деньги, заморозили накопительную часть пенсии, подняли НДС и многое другое. Во имя чего?

Не море топит, а лужа.

Строительство Крымского моста я воспринял с непониманием. У нас нет других мест, где мосты нужно строить? Тысячи возможных мест для этого. И на территории, которую Украина признаёт своей, как и все мировое сообщество.

Российские власти назвали создание моста «исторической миссией», одной из ключевых задач для «окончательного объединения Крыма с Россией». А тем временем людям зарплаты задерживали, дороги и мосты приходили в негодность. А с Сахалином почему мостов не строим?

Ещё занимаясь поисковой деятельностью, я для себя понял, что война красивая лишь на парадах и смотрах, а на самом деле это только СМЕРТЬ. И всю правду о войне могут сказать те, чьи останки я на руках выносил из лесов, полей и болот. Только убитые и искалеченные знают истину о войне! Война — это преступление, а её развязывание — преступление, которому нет оправданий.

Аншлюс Австрии проходил так же, как и «воссоединение» с Крымом. Моё государство развязало войну в Украине в 2014-м, а в феврале 2022 года оно во главе с президентом развязало полномасштабную войну и вовлекло при этом весь мир, развязав мировую войну, третью. Именно моё государство обрекло на гибель десятки тысяч людей и на страдания обрекло миллионы. А так называемая СВО идет уже больше года.

И теперь мне вменяются две статьи УК РФ.

Часть 2 статьи 205.2 УК. «Это была диверсия, целью которой был объект, который используется в военных целях».

Стоит сказать, что террористические действия я не приемлю, не одобряю и отношусь исключительно отрицательно, кто бы их ни совершал. Призывов к террористической деятельности не осуществлял, целей оправданий их не имею и не имел.

Власти РФ признали произошедшее на Крымском мосту повреждение террористическим актом якобы 8 октября, но о признании этого терактом в СМИ появилось только 9-го вечером. Да и сам президент в первоначальном комментарии не указывал повреждение моста как теракт. На странице следственного комитета информация о теракте появилась также ближе к вечеру 9 октября.

Спорная запись была опубликована 8 октября в 10:04 по Москве. Я даже предвидеть не мог того факта, что повреждения моста, военного объекта, будут признаны терактом.

С самого запуска моста (автомобильного и железнодорожного) он использовался вооружёнными силами РФ, в том числе при подготовке вторжения 24.02.2022. Были соответствующие публикации на эту тему, об использовании моста, что логично, как военной инфраструктуры. Мост выступает военной логистической цепочкой для снабжения южной группировки войск в войне с Украиной.

Тем самым факт повреждения моста как объекта, использующегося в военных целях — при переброске техники, ракет, личного состава и продовольствия, — не может быть признан террористическим актом. Как и любые военные цели являются справедливой военной целью для повреждения или уничтожения. Потопление крейсера «Москва» тоже теракт, судя по логике властей РФ.

Притом что террор и террористические акты преследуют явные цели публичной огласки и выступают как фактор давления, никто не взял на себя ответственность за происшествие на мосту, ни одна террористическая организация не предъявила требований, не было заявлений.

Это была диверсия, целью которой был объект, который используется до сих пор в военных целях. Так я считал в момент публикации и считаю до сих пор, но никак не террористический акт.

Вместе с тем, что Украина считает Крым своей территорией и находится в активной фазе боевых действий, что тоже указывало и указывает на факт диверсии.

При любых военных действиях мосты являются ключевыми целями для нарушения логистики и снабжения войск неприятеля. Например, знаменитая битва на Березине, «рельсовая война» во время Великой Отечественной войны и в этой «специальной военной операции», которая идет более года. Вооружённые силы РФ взорвали и уничтожили мосты, например, в Новомосковском районе Днепропетровской области 22.04.2022, в Запорожье — Преображенский мост и другие мосты, которые были уничтожены ещё до происшествия на Крымском мосту.

Мост в любой войне — это снабжение армии, причем ключевое. Такими являются мосты, взорванные ВС РФ, равно как и мосты, которые подвергаются атакам со стороны ВСУ и находящиеся под контролем ВС РФ.

Признавая подрыв Крымского моста совершением акта терроризма со стороны Украины, власти РФ сами непрерывно наносят ракетные удары по Украине — по утверждению украинских властей, часто целью становились гражданские объекты, вот лишь некоторые из них: ТЭЦ-5 в Киеве, Змиевская ТЭС, Харьковская ТЭЦ-5, Бурштынская ТЭС и так далее. <…>

Часть 1 статьи 280.3 УК. «В душе каждого человека проходит своя линия фронта».

Понятие «дискредитация вооружённых сил РФ» нигде не указано и не обосновано; в материалах дела, в обвинительном акте такого понятия нет, и в нормативных актах данное понятие отсутствует.

Что касается «поддержания международного мира», так после начала военных действий на территории Украины государство Россия получило санкции, от которых многие её экономические структуры сильно пострадали, многие производители покинули российский рынок.

По оценкам мирового сообщества, главная цель ударов по энергоносителям Украины была посеять страх среди населения и сделать жизнь людей невыносимой.

Вследствие такой «защиты интересов и её граждан» Россия превратилась в пугало, хуже, чем Афганистан.

22 мая Верховная Рада Украины признала Россию государством-террористом.

2 августа сейм Латвии объявил Россию поддерживающей терроризм.

13 октября (после обстрела и уничтожения части украинской энергосистемы) Парламентская ассамблея Совета Европы признала власти РФ террористическим режимом.

18 октября Эстония признала РФ государством — спонсором терроризма.

26 октября Польша признала российский режим террористическим, а Россию — государством, поддерживающим и применяющим террористические меры.

13 ноября парламент Чехии признал российский режим террористическим.

21 ноября Парламентская ассамблея НАТО приняла резолюцию, что РФ и её режим действуют как террористическая организация.

23 ноября Европейский парламент признал Россию государством, использующим средства терроризма, спонсором терроризма — из-за ударов по гражданским объектам Украины, энергетической инфраструктуре, больницам, школам и убежищам.

24 ноября Нидерланды признали Россию спонсором терроризма.

В 2022 году — после ударов Российской Федерации по жизненно важным объектам Украины — с юридической точки зрения Россия соответствует критериям террористического государства, принятым в США и ЕС.

Мир находится на пороге ядерной войны, а всё началось с действий вооружённых сил России и лично главнокомандующего.

Референдум проводился на территории, где находились вооружённые силы России, что непосредственно могло повлиять и повлияло на голосование. А голосование проходило тогда, когда были не только автоматы на улицах, но и танки.

Меж тем территории государства были признаны с обеих сторон (Украины и России) ещё в 1992 году.

Все территориальные единицы Российской Федерации закрепляются в конституции, а менять её можно лишь на референдуме, где принимает [участие] вся страна, весь её многонациональный народ. Изменение конституции и её статей самовольно президентом или кем бы то ещё незаконно и является преступлением, которое было совершено.

По законам РФ преступлением также являются:

Статья 353 УК. Планирование, подготовка, развязывание или ведение агрессивной войны.

Статья 354 УК. Публичные призывы к развязыванию войны.

Статья 357 УК. Геноцид.

Статья 359 УК. Наёмничество.

Статья 361 УК. Акт международного терроризма.

Хочется сказать, что, кроме властей Российской Федерации и вооружённых сил Российской Федерации, никто не угрожает международной безопасности. А граждане России (я в том числе) не имеют сегодня права и возможности выступать противовесом действиям властей и вооружённых сил РФ.

Целью своих публикаций я видел и вижу вот что: показать своё несогласие с тем ужасом, который длится больше года, когда каждый день умирают сотни людей. Во имя чего?

С началом СВО (то есть войны) настоящая война началась не только на линии фронта и на международной арене. В душе каждого человека проходит своя линия фронта. Сердца миллионов россиян находятся на линии огня.

Мы все сейчас находимся в состоянии ментальной гражданской войны, а развязал её главнокомандующий вооружёнными силами РФ Владимир Путин, совет федерации, совет безопасности и государственная дума РФ.

«О СПРАВЕДЛИВОСТИ Я ВАС ПРОСИТЬ НЕ ХОЧУ, А О МИЛОСТИ — НЕ МОГУ»

Последнее слово Никиты Тушканова

11 мая 2023 года

Я думаю, приговор уже известен заранее. Так что как-то влиять последним словом на принятие вами каких-либо иных решений, я думаю, я не могу.

Своей позиции согласно «происшествия» или произошедших, я не знаю, «событий в Украине» я не изменил — так и осталась. Войну я осуждаю. Считаю её преступной. Как и любую агрессию.

Ну и даже в уголовном кодексе есть статья о необходимой самообороне. Коей и пользуются с другой стороны.

В начале судебного заседания я просил отвод, вы его, конечно же, не одобрили. В связи с этим хотелось бы сказать… О справедливости я вас просить не хочу, а о милости просить не могу.

«В ЭТОЙ ВОЙНЕ МЕЖДУ ПРОШЛЫМ И БУДУЩИМ,

МЕЖДУ МЁРТВЫМ И ЖИВЫМ НЕПРЕМЕННО ОДЕРЖИТ ПОБЕДУ БУДУЩЕЕ И ЖИВОЕ»

Последнее слово Никиты Тушканова

в апелляционном суде 25 сентября 2023 года

Как говорил один великий писатель: «Слово способно разрушить бетон». Но пробьётся ли оно сквозь вакуум, я не знаю.

Первая инстанция, трое судей Второго западного окружного военного суда, отправосудили меня очень быстро. Откровенно скучали, переговаривались. Прошло шесть часов [единственного заседания], и мне дали пять с половиной лет общего режима. Могли бы дать и строгого, но проявили гуманность.

Меня признали виновным в том, что я якобы оправдал теракт и дискредитировал вооружённые силы РФ. А если говорить точнее, то осудили меня за то, что я против ведения агрессивной войны, которую именем Российской Федерации, от имени всех её граждан развязал и объявил Владимир Путин. Против того, чтобы из-за преступных амбиций одного человека умирали тысячи и страдали миллионы, в том числе мои друзья и мои знакомые.

Я мирно, никого ни к чему не призывая, написал, что не очень законно проводить так называемые референдумы на территориях, которые другие государства признают частью Украины. В странах Балтии, помнится, в сороковые годы тоже проводили так называемые референдумы [о вступлении в СССР]. Но сейчас в историографии они называются немного по-другому. В 1938 году [немцы] в Чехословакию входили, чтобы своих граждан освободить. Теперь эта история тоже звучит по-другому.

Я написал, что произошедшее на Крымском мосту — это был своеобразный подарок на день рождения Путину от спецслужб Украины. Я писал, что этот мост — справедливая военная цель, потому что через него проходит подпитывание южной группировки войск в войне с Украиной. И написал я это до признания официальными правоохранительными органами этого взрыва как террористического акта.

У меня никто не интересовался о мотивах, почему я это сделал, почему я это написал, почему я против проводимой политики партии и против СВО. А почему я должен быть за? Я родился в маленьком селе Чупрово, где до наступления вот этой вот «эры стабильности» было всё: школа-интернат, совхоз, конюшня, лесопилка, самолёты летали два-три раза в неделю. Жизнь кипела в деревне. Только вся она выкипела. В 2001 году закрыли аэропорт, с тех пор самолёты не летают, в 2004 — совхоз и конюшню, теперь у нас нету скотоводства, в 2008 — лесопилку, в 2021 умер единственный фельдшер, теперь людям лечиться негде.

Я закончил школу в 2009 году, нас было 13 человек в классе. Когда-то в школе учились около ста человек, и вот последнюю школу на три населенных пункта закрыли, учиться просто негде. В моем детстве в моем селе жило примерно четыреста человек, сейчас и сотни не наберется. Скоро люди останутся лишь на фотографиях на кладбище. И это проблема не только моего села, но и всей республики Коми. В начале нулевых здесь жили 1 миллион 200 человек, сейчас, по росстату — 750 [тысяч]. Мои родители потратили много сил и средств на моё образование. Закончил я магистратуру, пошёл работать в школу, работал учителем в маленьком городке Микунь. После меня оттуда уволили из-за участия в митинге. Выпустил, называется, класс с тремя золотыми медалистами… Я долго судился. Конечно, безуспешно. Потом — война, пять «административок», три из них по суду я выиграл, штрафы, постановка на учёт, теперь ещё и это.

Мой прадед и моя прабабушка прошли через сталинские лагеря. Теперь, видно, настала моя очередь. Многие спрашивали, что же ты хотел этим сказать, зачем ты вообще высказывался, кому от этого стало лучше? А что делать, когда твоя страна сошла с ума и катится, мчится просто на всех парах к краху? Что делать, когда невыносимо от боли? Да, я знал, что, выражая своё отличное от госпропаганды мнение, могу уехать шить варежки по путевке партии. Нас душат средь белого дня и заставляют аплодировать стоя. А я этого не хочу. Многим кажется, а иногда и мне тоже так кажется, что невежество и грубая сила вот-вот и возьмут верх над человеческим достоинством, над прекрасными устремлениями человека и его знанием о свободе. Но этого не будет.

С 2013 года по 2022 я был членом поискового движения, в последние годы я был заместителем командира, добровольцем — теперь это слово звучит для меня по-другому. После начала войны меня выгнали из этого отряда без объяснения причин. А всё потому, что я свою позицию озвучивал ещё до начала войны. И мы, поисковики, там, на тех полях, каждую экспедицию говорили о том, как ужасна война, проклинали её. Каждую экспедицию на полях Великой Отечественной войны мы находили остатки брошенных, никому не нужных солдат. Каждую экспедицию — а ездили мы два раза в год, на свои деньги — мы хоронили их батальонами, иногда даже не хватало гробов, чтобы хоронить солдат. Я не хотел, чтобы это повторилось.

Как мы, поисковики, через лет тридцать-пятьдесят будем относиться к тем солдатам, которые сейчас там [в Украине] лежат? Так же будем спрашивать у них, как спрашивали у немцев или у других солдат: «Что вы тут забыли? Кто вас сюда звал? Что вы здесь нашли?».

Судить о том, что такое война, могут по-настоящему только те, кто умер на ней, погиб. Только они узнаю́т всё до конца. А таких мёртвых только я десятками на руках вынес из лесов, полей, болот. И те солдаты, люди вообще, чьи фотографии изуродованных тел заполонили интернет, они являются смыслом и символом любой войны.

После начала СВО, да как бы её ни называли, это всё равно война, миллионы таких же, как я, людей стали эмигрантами, даже не двигаясь с места. У нас отняли страну, вырвали, как зуб без наркоза. При этом нам неуклонно повторяли, что противников СВО около одного процента. И это в стране, где общественное мнение формируется оперуполномоченными. Демографическая катастрофа, тотальная закредитованность населения, повальные санкции… Половина жителей страны, населения, находится и прозябает в нищете. Превратили страну в пугало, живём как рабы, а других свободе учим! Ненавидим друг друга, а учим других людей любви. Угрожаем миру ядерным оружием. Ради чего? Ради его же блага? И вот к этому привела дальновидная политика партии, организатора и вдохновителя побед. И я против этого.

А «использовать вооружённые силы Российской Федерации в целях защиты интересов Российской Федерации и ее граждан, поддержания международного мира и безопасности», а, попросту говоря, развязать агрессивную войну для мира — это всё равно что ради сохранения девственности вести активную половую жизнь. Но будущее, я уверяю вас, не потеряно. В этой войне между прошлым и будущим, между мёртвым и живым непременно одержит победу будущее и живое.

Какое оно? Человек всегда стремится к свободе. И это стремление — самое традиционное стремление и состояние человека, к этому он будет стремиться всегда. Борьба за свободу существует с самых древних времён. Эта мысль, может, нова, уважаемый суд, но будущее — оно неумолимо, и оно обязательно придёт. И в нашей стране это стремление к свободе было всегда, его корни уходят в глубину веков. Новгородская и Псковская республики, где жили свободные граждане, в отличие от Московии. Всевозможные восстания и бунты: Разина, Болотникова, Пугачева, декабристов, революции 1905 года и февраля 1917 и многие сотни других. А репрессии, которые именно вы проводите именем Российской Федерации, только ускорят взрыв. Ход исторического прогресса неудержим. Идея гражданской свободы восторжествует если не путем реформ, то, как страшно бы это ни звучало, путем революции. И к этому подводит не само население, а управление этим населением. А оставив гражданам своей страны свободу слово только для криков «Ура!», чего ещё ожидать?

Я люблю свою Родину, свою республику. Я люблю свою жену. И любовь вам эту у меня не отнять, как и не отнять вам у меня мою свободу. Я верю в закон и порядок, и именно поэтому я в оппозиции к тем людям, которые находятся у власти в данный момент и напоминают больше организованную преступную группировку.

На основе всего вышесказанного справедливости я от вас не жду, просить милости у вас не намерен.

Игорь Паскарь, 1976 г.р., разнорабочий из Волгограда. В 2020 году участвовал в акциях у посольства Беларуси в Москве в поддержку противников Лукашенко; зимой 2021 — в московских акциях в поддержку Алексея Навального, на одной из них был задержан, оштрафован.

14 июня 2022 бросил бутылку с зажигательной смесью в здание управления ФСБ по Краснодарскому краю, из-за чего загорелся коврик у входа. Бросив «коктейль Молотова» в сторону здания, он раскрасил свою левую щеку в цвета флага Украины и остался на месте происшествия до задержания. Впоследствии он рассказал, что хотел «показать всем противникам этой чудовищной войны, что они не одиноки, а соседям-украинцам — что не все тут зомбированные госпропагандой» и надеялся, что его акцию кто-нибудь снимет на телефон и выложит видео в интернет.

Задержан сотрудниками ФСБ, обвинён в террористическом акте. Затем к обвинению добавлена статья о вандализме — за то, что 12 июня 2022 года поджёг баннер с буквой Z и надписью «Своих не бросаем».

В судебном заседании Паскарь рассказал, что во время предварительного следствия его избивали, пытали электрическим током и пытались изнасиловать, требуя назвать имена «украинских кураторов». Чтобы прекратить пытки, Паскарь назвал имя вымышленного персонажа из компьютерной игры.

Приговор: 8,5 лет лишения свободы с отбыванием первых 3 лет в тюрьме, а оставшегося срока — в колонии строгого режима.

Правозащитный проект «Поддержка политзаключённых. Мемориал» признал Игоря Паскаря политзаключённым.

«ЧТО СДЕЛАЛ КАЖДЫЙ ИЗ НАС, ЧТОБЫ ОСТАНОВИТЬ ЭТОТ КОШМАР?»

Последнее слово Игоря Паскаря

30 мая 2023 года

С момента совершения мною своего деяния прошёл без малого год. За этот год я не раз прокручивал в голове этот час, когда мне предоставят [возможность] выступить с последним словом, текст, с которым я буду выступать, мотивы, которые побудили меня пойти на это.

В предыдущем заседании, Ваша честь, вы спрашивали, раскаиваюсь ли? Я так понимаю, от степени раскаяния может зависеть тяжесть наказания. Но я покривлю душой, если я скажу, что отказался от своих убеждений.

Напротив, за прошедшее в тюрьме время я воочию убедился в творимой несправедливости в отношении называемого братским народа: как военнопленных военнослужащих ВСУ, так и простых граждан Украины. Война, каким бы словосочетанием мы её не маркировали, пришла в их дом и нарушила их быт. И какими бы лозунгами и геополитическими интересами мы это ни прикрывали, для меня это не имеет оправдания.

Сожалею ли я о случившемся? Да, возможно, мне хотелось прожить жизнь по-другому, но я поступил так по велению своей совести, и перед ней я чист.

Вместо рассуждений о том, кто прав и кто виноват, я хотел бы задаться вопросом, что сделал каждый из нас, чтобы остановить этот кошмар? Что мы расскажем через 10–15 лет нашим детям и внукам об этом смутном времени?

К сожалению, Бог не наградил меня радостью отцовства, самые близкие люди ушли, и я остался наедине с собой. Мне легко было бы пойти на этот шаг, несмотря на то, что я осознавал, что меня ждёт. За меня некому было переживать, за мою судьбу некому было волноваться и болеть.

Но то, что я действительно не ожидал, это то, сколько писем, сколько слов поддержки я получил. Писали с самых разных уголков России и не только. Многие были признательны за мою позицию, расходящуюся с терминами всенародной поддержки творимого. Много ободряющих слов, «крепись духом», «не отчаивайся».

Много слов сочувствия, теплоты. Но я позволю себе смелость зачитать только один фрагмент письма, полученного в мае, который не оставил меня равнодушным и заставил написать своё последнее слово:

«Из обыденной жизни осталось очень мало. Не выходит жить обыденной жизнью. Слушаю мемуары заключённых из 30-50-х. Сейчас — потрясающую биографию Тамары Петкевич, семь лет. Арестована в 1943-м, дожила до 2017 года. В год ареста ей было 22 года, девчонка совсем, в два раза моложе меня.

Я так и не прочла Солженицына „Архипелаг ГУЛАГ“ и „Колымские рассказы“ Шаламова пропустила. А сейчас слушаю Петкевич, и понимаю, что это ровно то, что мы должны слушать, читать в школе.

Мы как страна погружены в прошлое, мы почти никогда не думаем о настоящем и не думаем о будущем. У американцев есть американская мечта, то, к чему можно стремиться, а у нас нет ничего, только одержимость тем, что давно прошло, тем, чего не вернуть. Но мы снова и снова пытаемся вернуть ушедшее, смысла нет в этих попытках никакого. Но мы словно застряли как страна. Мы застряли отдельными людьми в ощущениях.

Ужасно, что до тех пор, пока мы упорно сворачивали голову назад, не получалась жить счастливо, жить как хочется. Хочется, чтобы люди нашли счастье в обычных вещах».

Дмитрий Скурихин, 1974 г.р., окончил Балтийский государственный технический университет, предприниматель из Ленинградской области, гражданский активист, в 2009–2014 годах — депутат сельского совета. Отец пятерых детей. Владелец магазина в селе Русско-Высоцкое, фасады которого расписывал антивоенными надписями, начиная с 2014 года — когда вывесил два первых баннера против аннексии Крыма.

С началом широкомасштабной войны добавлял на фасады названия украинских городов, подвергавшихся ракетным ударам и разрушениям. Помимо антивоенных, делал надписи с критикой Путина, требованиями освободить политзаключённых.

Неоднократно привлекался к административной ответственности — за участие в акции в поддержку Навального зимой 2021 года был помещен на 20 суток в спецприёмник, а весной 2022 года оштрафован по административной статье о «дискредитации вооружённых сил РФ». Поводом послужил размещённый в телеграм-канале Скурихина видеоролик, где он, на фоне плакатов с фотографиями трагических последствий боевых действий в Украине, говорит: «Я, активный гражданин Скурихин Дмитрий из Ленинградской области, протестую против войны. Путин и его группировка — это рак, это раковая опухоль, которая поглотила всю Россию, и теперь пускает свои метастазы и в Украине, и по всему миру. Россияне, остановим эту болезнь, остановим эту заразу! Нет войне в Украине!»

В сентябре 2022 года против Скурихина возбудили первое уголовное дело по статье о «повторной дискредитации ВС РФ» — из-за плаката против мобилизации на фасаде его магазина «Идите вы к чёрту с вашей могилизацией, за такое управление страной как раз туда дорога».

А в феврале 2023 года — второе уголовное дело по той же статье, после его одиночного пикета на коленях с плакатом «Прости, Украина!». Затем два уголовных дела объединили в одно.

Приговор: 1,5 года лишения свободы в колонии общего режима.

Правозащитный проект «Поддержка политзаключённых. Мемориал» признал Дмитрия Скурихина политзаключённым.

«НЕ ЛЕТИМ ЛИ МЫ НА ВСЕХ ПАРАХ ПОД ОТКОС?»

Последнее слово Дмитрия Скурихина

3 августа 2023 года

Ваша честь, меня обвиняют в дискредитации использования вооружённых сил в целях защиты граждан и интересов нашей родины. Вы знаете, я целиком и полностью поддерживаю идею защиты интересов России, интересов наших граждан, международного мира и безопасности с помощью наших вооружённых сил. В конце концов, для этого они и существуют в обществе.

Но какое отношение то безумие, которое творится в Украине, имеет к идее защиты наших интересов? Разве до начала «специальной военной операции» на наши города падали бомбы? Этого не было с 1945 года. Разве до начала «СВО» агрессивный, по мнению наших властей, блок НАТО стоял в ста километрах от Петербурга? Теперь до флота [НАТО] через залив рукой подать. Разве до начала «СВО» было такое, что сотни и сотни тысяч наших сограждан уезжают из страны вместо того, чтобы работать на благо родины?

По данным ООН, на сегодняшний момент там погибло 500 детей. Мы признаем юрисдикцию ООН, значит, эти данные можно озвучивать. Если это были цели нашей «специальной военной операции», то тогда, простите, это просто какое-то предательство со стороны тех, кто это устроил.

Если целей таких не было, Ваша честь, то тогда проведение СВО является настоящей дискредитацией этой идеи — идеи защиты интересов родины и наших сограждан. Вот это самая наглядная вещь.

Ваша честь! Я считаю, что свобода слова — залог сохранения и процветания любых обществ и стран. Без свободы слова, без возможности у граждан излагать свою точку зрения, не боясь попасть под правосудие, страна обречена на гибель. Посмотрите, свободы слова не было в царской России — где царская Россия? Её нет. Свободы слова не было в гитлеровской Германии — где она? Её тоже нет. На её месте процветающая страна с шикарной экономикой, где есть такая свобода слова, до которой нам как до Луны. В сталинском Советском Союзе не было свободы слова — и где теперь Советский Союз? Его нет, он сдох.

Ваша честь, я — общественно-политический деятель. В 2009 году я избрался муниципальным депутатом. Несмотря на то, что юридически я уже не являюсь мундепом, я все равно представляю интересы избирателей. Я много сделал в своём поселке, будучи просто активистом. И я уверен, что хорошо информированное, мотивированное, свободное общество может пережить любую задачу, которая будет перед ним стоять. Но для этого необходима свобода слова.

Без свободы слова я не могу сказать, что в Русско-Высоцкой школе плохо кормят детей — или же я получу дело о клевете на школу. Если скажу, что в Русско-Высоцкой поликлинике нет врачей, что без свободы слова получу? Меня обвинят в том, что я оскорбляю комитет по здравоохранению. Невозможно решить никакую проблему без свободы слова. Я до мозга костей приверженец этой идеи. Свобода слова — залог существования нашей страны, её процветания. И, вешая этот плакат, я просто реализую свободу слова. Свою свободу назвать чёрное — чёрным, а белое — белым.

Обсуждение этого плаката должно быть не в суде, а в прямом эфире СМИ, где напротив меня сидит не прокурор, а представитель властей, которые устроили эту СВО. А судом должны быть не вы, Ваша честь, а общество, которое рассмотрит обсуждение этой проблемы двумя сторонами, взвесит доводы, разберется, в правильном ли направлении мы идем. Не летим ли мы на всех парах под откос?

Я осознаю, что сейчас в стране приняты вот такие законы. Я по этим законам должен жить, а вы — судить. Но я считаю, что закон, который даёт возможность правоохранительным органам предъявлять мне претензии за честно высказанное мнение, противоречит конституции нашей страны. Я уверен, что мой плакат — актуален. Любой эпитет, сказанный в адрес «СВО», я готов доказать. Думаю, жизнь подтвердит мою правоту.

Ваша честь! Прокурор заявил, что видит отягчающим обстоятельством в моих действиях то, что я совершил преступление в период вооружённого конфликта. Но на тот момент, когда я вешал плакат, да и сейчас, никаких вооружённых конфликтов в Ленобласти, равно как и в нашей стране, не происходило. Если бы господин прокурор год назад сказал, что сейчас идет вооружённый конфликт, то он бы моментально слетел бы с должности, потому что тогда за слово «война» сажали людей.

Я считаю, что тот пункт, на который ссылается прокурор, не применим к моему посту.

Ваша честь, когда я задаю себе вопрос, буду ли я дальше заниматься такой деятельностью, то отвечаю, что в таком ключе, вероятно, нет. Буду ли я дальше заниматься общественно-политической деятельностью? Да, это моя жизнь. Я так вижу интересы своих избирателей, сограждан и односельчан. Я начинающий политик. Пока местного уровня, но, думаю, у меня большие перспективы. Я хороший, нормальный человек, и если общество и избиратели меня поддержат, то у меня есть все шансы вырасти в нормального политического деятеля. Я так себе вижу свою жизнь и отказываться от неё не собираюсь.

Ваша честь, завершая последнее слово, я, во-первых, настаиваю на том, что мой плакат не является дискредитацией идеи защиты интересов РФ посредством наших вооружённых сил. Во-вторых, я считаю, что в моих действиях нет отягчающего обстоятельства в виде совершения преступления в период вооружённого конфликта, поскольку в Ленобласти не происходит никакого вооружённого конфликта, равно как и во всей нашей стране.

Настаивая на этом, Ваша честь, я прошу вас отказать стороне обвинения, оправдать меня за отсутствием состава преступления, обязать сотрудников следственного комитета вернуть мне изъятые во время двух обысков вещи: компьютеры, телефоны, вещи, книги, деньги и мои плакаты. Все эти они дороги мне и, как я говорил сотрудникам СК, не имеют никакого отношения к воображённым ими нарушениям мною законодательства нашей страны.

Ольга Смирнова, 1968 г.р., архитектор, художник, гражданская активистка, участница инициативной группы «Мирное сопротивление». 5 мая 2022 у пятерых её участников, включая Смирнову, прошли обыски в рамках возбуждённого накануне уголовного дела по статье о «публичном распространении заведомо ложной информации об использовании вооружённых сил РФ» «по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды». 6 мая Смирнова помещена в СИЗО. В основу обвинения положены публикации с подзаголовком «Хроники войны» в паблике ВКонтакта «Демократический Петербург — Мирное сопротивление» (более 12000 подписчиков, с 21 марта 2022 года заблокирован).

Помимо уголовного, против Смирновой было возбуждено административное дело по статье «о дискредитации» вооружённых сил РФ — по факту проведения антивоенной акции 2 апреля 2022 года.

Приговор: 6 лет лишения свободы в колонии общего режима.

Правозащитный проект «Поддержка политзаключённых. Мемориал» признал Ольгу Смирнову политзаключённой.

«НЕ МОЖЕТ СТАТЬ СЧАСТЛИВОЙ СТРАНА,

ГДЕ ЕДВА ЛИ НЕ КАЖДЫЙ ОДНАЖДЫ ПРЕДАЛ СЕБЯ ИЛИ ДРУГОГО»

Последнее слово Ольги Смирновой

14 августа 2023 года

С обвинением по части 2 статьи 207.3 я не согласна как в части состава преступления, так и в части квалификации по пункту «д»[27], виновной себя не признаю. Любые сообщения, которые я опубликовала в соцсетях, связанные с военными действиями весной минувшего года, считаю полностью достоверными. А на оценочные суждения критерий достоверности не распространяется. Начиная с этапа предварительного следствия и заканчивая выступлением государственного обвинителя в прениях, подчёркивается моё — цитирую — «крайне негативное отношение к действующему политическому режиму». Спасибо за подсказку насчёт режима — она полностью обосновывает ненависть как таковую, поскольку режим тут начал действовать взамен конституционного строя. А иначе относиться к подмене формы государственности, которая тянет за собой подмену страны, невозможно.

Одна-единственная причина, по которой я и люблю, и ненавижу, заключается в том, что я — есть. И она явно не политическая. Приписывающие моей ненависти политический характер определенно льстят себе. Для того, чтобы навлечь на себя политическую ненависть, надо хотя бы сформулировать свою политическую концепцию, а своевольный отказ от уважения к азбучным истинам под лозунгом «Нам не стыдно» не дотягивает до чего-либо политического. Потому квалификацию по пункту «д» я считаю произвольной. Если бы речь шла о некой новой форме упорядоченности существования, которую взамен старой этот самый режим несет миру на штыках, возможно, моя ненависть обрела бы политическую окраску. Но формы нет. Есть лишь подмена содержания старых государственных институтов, смыслов, старых знакомых слов и символов. А миру это странное новообразование несет лишь хаос, глумясь и над международными организациями, и над выработанными тысячелетиями общечеловеческими нормами морали. <…>

А сейчас я хочу сказать весьма непопулярное среди тех, кто ждет «с томленьем упованья минуты вольности святой»: Россия не будет счастливой. Не может быть счастливой страна, причинившая Украине столько боли, столько смертей, столько невозвратимых утрат созданными трудами поколений ценностей. И список потерь ещё не полный, и война продолжает его пополнять ежедневно. Счастье и прохождение «на позитивчике» в светлое будущее России нарушило бы закон высшей справедливости. А он не нарушался никогда в истории человечества, только воплощался по-разному. Не всегда в откровенном варианте «семи казней египетских».

Диктатуры смертны, особенно пошедшие вразнос. Но последствия их воздействия на души людские изживаются иногда в нескольких поколениях. И это предполагает сознательное взятие на себя ответственности за страну и включение себя в процесс трудный и болезненный по выправлению деформаций, затронувших все стороны жизни покалеченной страны и ставших настолько привычными, что их будут непременно защищать из-за неумения без них обходиться. Вот эта защита и может стать худшей альтернативой «семи казням». Потому что ею займутся внешне милые и обаятельные люди, уверяющие, что самый гуманный вариант выхода общества из тупика — заключить «пакт забвения», примирение без справедливости на быстро перевернутой странице.

Так примерно и произошло на моих глазах после того, как «союз нерушимый» слинял в три дня, а нас подхватила и понесла на крыльях эйфория свободы. Доставшейся даром свободы в качестве подарка судьбы к совершеннолетию. «Чистый лист», с которого мы начали, очень быстро оказался заляпан кровью. Потому что иначе и быть не могло. Потому что не может стать счастливой страна, где едва ли не каждый однажды в чем-то предал себя или другого, произнеся предписанные слова вместо честных, промолчав там, где надо было защитить. Не может быть счастливой страна, где цинизм стал привычной защитной реакцией, а различение добра и зла — признаком безумия. Не может быть счастливой страна, боящаяся исследовать своё прошлое ради того, чтобы знать поименно его героев и преступников, отдать долг справедливости и тем, и другим, оплакать невинных жертв преступлений.

Куда проще «великодушно» простить боль тех поколений. А простить себе самим страдания другого народа будет ещё проще.

Только в том случае, если у России хватит мужества взглянуть на себя в зеркало, которое ей предоставит в обозримом будущем окружающий мир, взглянуть, ужаснуться себе самой и не отворачиваться, если его хватит, чтобы встать на путь национального покаяния и двигаться по нему шаг за шагом, только тогда одному из следующих поколений станет доступно трудное счастье свободных людей, сопряжённое с ответственностью. А пока я вижу даже у тех, кто с этим пресловутым «политическим режимом» не особо дружен, главным образом жалость к себе, утратившим возможности и перспективы, мне хочется не торопить восход «звезды пленительного счастья». Я боюсь, что её снова деловито снимут с неба, чтобы раздробить на стразы, как уже однажды на моей памяти было. И боюсь я этого куда больше, чем тюремного срока.

Если после представления обвинением своих доказательств мне не было понятно, в чём меня обвиняют, то теперь пазл сложился: к формулировке «заведомо недостоверные сведения» это отношения не имеет. И в основном усилия следствия были направлены не на то, чтобы обосновать заведомость или ложность конкретных публикаций, а на выявление моей враждебности к «действующему политическому режиму». Этого показалось достаточно. И это, на самом деле, подтверждается частью тех находок у моих друзей, которые предварительное следствие решило к делу не приобщать и доказательствами по нему не считать. Я тоже держала эти плакаты в руках. Да, я враг, и враг открытый. Это наследственное. Я не простила этой злой силе ни трёх бабушкиных братьев, отправленных на десять лет в лагеря за частушку про пятилетки. Из них вернулся лишь один в 1956-м. Не простила десять лет на лесоповале за работу 1 мая в своём огороде и шутку про «выполнение своей пятилетки» для сестры моей прабабушки по отцовской линии. И видя, что это зло вернулось, моим долгом было крикнуть «Будь ты проклято!». Смеяться над напыщенными пафосными глупостями — это тоже наследственное, и я в списках «Мемориала» по меньшей мере четвёртая из семьи. Но враждебность не означает, что я прибегала к такому унизительному для меня же самой приёму как клевета. Если это неважно, а тюремным сроком оценивается само отношение и убедительность моих слов, а не способ выражения позиции, то запрашиваемые обвинением 7 лет лишения свободы я считаю достойной и даже лестной оценкой своих трудов. <…>

И ясно, что пытаются защитники режима всё сделать четко по Оруэллу. Однако антиутопию тоже надо уметь делать. И с учреждением «Министерство правды» в России что-то явно не задалось, потому что, как говорил практик по части антиутопий тов. Сталин, «кадры решают всё». Вот они и порешили: отсутствие информации о событии на сайте минобороны тоже считать опровержением, распространять сказанное за неделю до события на все последующие дни или просто за неимением ничего похожего на сообщение, которое надо срочно опровергнуть устами Конашенкова, слить брифинги минобороны в шейкер, встряхнуть, перемешать и вылить на листы дела как акт осмотра официальных ресурсов. Это не по Оруэллу, а почти что по Жванецкому.

Это я к тому все клоню, что отказавшееся от собственных формальностей государство перестает государством быть. И меня не то беспокоит, что конкретная форма злокачественно измененной государственности канет в Лету. Туда ей и дорога. А то, что уважение вообще к каким-либо государственным институтам будет утрачено, если в них на глазах у всех будет гибнуть элементарный здравый смысл, который обычно называют житейским. Именно им руководствуется большинство людей, определяя для себя, нужна ли им упорядоченная жизнь по определенным правилам и инструмент для её поддержания, которым в норме является государство? И нужно ли им государству как таковое? Потому я прошу суд проявить милосердие к здравому смыслу и дать ему выйти из этого зала живым. С учётом того количества чисто процессуальных недоразумений, а также ляпов и ляпусов, сделанных «знатоками», оправдательное решение суда вряд ли вызовет подозрения в нелояльности к политическому режиму. И ради сохранения уважения к законности и здравому смыслу, я прошу его вывести, признав меня невиновной.

Михаил Афанасьев, 1976 г.р., главный редактор хакасского издания «Новый фокус», двукратный обладатель премии Андрея Сахарова «За журналистику как поступок» и первый иностранный лауреат премии Клуба публицистов Швеции. Отец пятерых несовершеннолетних детей. С 2004 года против Афанасьева неоднократно возбуждались уголовные дела о «клевете», но все они заканчивались оправдательными приговорами. Одним из наиболее резонансных было дело о распространении якобы «заведомо ложных сведений, порочащих честь, достоинство и подрывающих деловую репутацию руководства республики» в связи с публикацией Афанасьева об аварии на Саяно-Шушенской ГЭС (2009). Дело было прекращено за отсутствием состава преступления.

В апреле 2022 года Афанасьева арестовали по делу о «публичном распространении заведомо ложной информации об использовании вооружённых сил РФ группой лиц с использованием служебного положения». Поводом послужила публикация о бойцах хакасского ОМОНа, отказавшихся ехать на войну после получения известий о массовой гибели их коллег в первый день вторжения.

Приговор: 5,5 лет лишения свободы в колонии общего режима.

Правозащитный проект «Поддержка политзаключённых. Мемориал» признал Михаила Афанасьева политзаключённым.

«МНЕ ДО ВСЕГО ЕСТЬ ДЕЛО,

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК — МОЙ БЛИЖНИЙ»

Последнее слово Михаила Афанасьева

29 августа 2023 года

В годы советской власти детей в Хакасии настойчиво учили любить писателя Аркадия Гайдара. Среди них была и моя ровесница, ученица 9 класса абаканской школы № 19 Татьяна Соломатова. Осенью 1992 года Таня прочитала в «Собеседнике», что её герой причастен к казни в Крыму сотен сдавшихся в плен солдат царской армии. Гнусная клевета на Аркадия Петровича настолько возмутила юную Татьяну, что девочка решила раз и навсегда опровергнуть хулу на писателя примерами его благородных поступков.

Татьяна обратилась в республиканские архивы, тут и познакомилась девочка с обратной стороной жизни, впервые поставившей её перед нелегким моральным выбором.

Как выяснилось, Гайдар в первые годы советской власти строил в Хакасии совсем не «светлое будущее» нового государства, а концлагеря для простых местных жителей. Также он внедрил практику взятия в заложники. Устраивал массовые казни, в том числе женщин с маленькими ребятишками.

Изобрел непостижимую разумом, парализующую рассудок и душу практику расстрелов детей на глазах их родителей, и наоборот. Убивал зачастую абсолютно неграмотных и совершенно ни в чём не повинных селян. Казнил показавшихся ему подозрительными подростков. Массово топил мужчин из улусов, аалов и сёл. Будущий кумир детей в Хакасии так преуспел в своём кровавом ремесле, что даже его прямой начальник командир отрядов ЧОН Енисейской губернии Какоулин был вынужден одёргивать молодого хакасского командарма, уличая его в ряде страшных преступлений.

Гайдара спасли высокие покровители, а его ужасные злодеяния против жителей республики скрыли, принудив Хакасию полюбить и воспеть своего палача.

Так юная Таня Соломатова встала перед нелёгким выбором — отвернуться от страшной правды и сохранить свои иллюзии или же поступить по совести и сорвать маску добродетели с кровавого упыря. 15-летняя Таня выбрала рассказать правду, поступив так, как учил советских детей другой всемирно известный писатель Марк Твен: «Вы не ошибётесь, если поступите правильно».

С помощью своего учителя истории Бориса Григорьевича Чунтонова Татьяна написала реферат «Действия ЧОН (частей особого назначения) на территории Ачинского и Минусинского уездов Енисейской губернии в 1922–24 годах». Исследование своё Соломатова и Чунтонов передали проводившему в Абакане свой творческий вечер известному писателю Владимиру Солоухину. Работа Татьяны настолько потрясла литератора, что, собрав дополнительные сведения, Солоухин написал о зверствах Гайдара в Хакасии книгу «Солёное озеро». Её издание в 1994 году оплатил влиятельный в те годы абаканский бизнесмен Михаил Хроленко.

Таня Соломатова — безусловный герой, именно про таких неповторимый Михаил Салтыков-Щедрин говорил, что в молодости человек более чуток к страданиям ближнего…

Но если рассмотреть книгу «Солёное озеро» с юридической точки зрения, то она является клеветнический, а то и, если приложить усилия, умышленно заведомо ложной!

Опубликованные в ней сведения не содержат ни одного доказательства того, что Гайдар причастен хотя бы к одному приписываемому ему преступлению. В книге нет доказательств, что преступления эти вообще совершались. Вся книга строится на свидетельствах местных жителей. Приведённые в книге архивные документы имеют опосредованное отношение к Гайдару и хоть и содержат важные сведения, такие, как фамилии расстрелянных детей и негативную характеристику, данную Аркадию Петровичу собственными командирами, но в ней нет документальной информации, прямо указывающей на причастность Голикова к тому или иному преступлению. Всё это — абсолютные пустышки, с точки зрения юридического доказательства вины Аркадия Гайдара, — слова, порой анонимные, и не более того.

По словам писателя Солоухина, людей топили в прудах, но палачи отправляли несчастных под воду только в озёрах. А о казни лично Гайдаром из пулемета 76 пожилых женщин с внуками и внучками в неназванной деревне вообще нет никаких сведений.

Поверьте, если задаться целью, то исключительно юридическим фактом можно на корню перечеркнуть и объявить заведомо ложным весь труд Тани Соломатовой и Владимира Солоухина, а их самих с полным правом признать клеветниками. Возбуди против них уголовное дело — и они не смогли бы предоставить органам следствия ни одного документального подтверждения обвинения против Гайдара.

Потому что простые граждане — не следователи.

Не мне вам говорить, тем более здесь, в зале суда, что одних свидетельств людей, тем более в значительной части анонимных, недостаточно, чтобы предъявлять Гайдару обвинения. С точки зрения УК, жуликами являются, скорее, те, кто распространил не подтвержденные документально сведения о храбром командире.

То же самое можно сказать о любых литературных произведениях, основанных на реальных событиях. Например, о книге «Я был на этой войне» красноярского писателя, бывшего офицера Вячеслава Миронова: как, скажите, он мог бы юридически доказать, что ему с подчиненными пришлось снимать с креста тело распятого призывника из Абакана? А Лев Толстой в бессмертной повести «Смерть Ивана Ильича», списанной с реальной истории, доказывал, что первой мыслью коллег умершего судьи Тульского окружного суда Ивана Мечникова была: как они после его смерти продвинутся по службе.

Но как это вообще возможно? В реальности события имели место, а с юридической точки зрения их не было вовсе. Более того, все, кто имеет смелость утверждать, что эти события всё же происходили, легко может оказаться преступником.

Как же существовать литературе и вообще любому творчеству, если юридическим фактом можно перечеркнуть любую свободную мысль и даже целое произведение?

Юриспруденция — бездушная наука, тогда как творчество — непрерывный процесс исследования жизни и места в ней человека, болезней общества и способов их врачевания. Постоянный поиск ответов на вопросы как дня нынешнего, так и загадок и тайн прошлого. Величайший учёный Владимир Вернадский говорил, что любое исследование занимается поиском места человека в мире, а писатель Михаил Салтыков-Щедрин — что благородная мысль не может останавливаться ни на минуту. Ибо только постоянный процесс обновления может спасти общество от одичания. Творчество — это пульс жизни. Это сфера, в которой будущее избавляется от пороков прошлого и настоящего. Юридическая наука оперирует точным фактом, а в распоряжении творчества — право. Юриспруденция охраняет порядок и справедливость в государстве, а творчество стоит на страже естественного течения жизни и права каждого человека на завтрашний день. Юридическая наука защищает единый организм государства, а творчество — его общее благо. Но государство с его монополией на юридическое преследование и кару априори сильнее творчества, привлекающего внимание общества к его язвам с помощью кисти художника, слова писателя, музыки композитора и пера журналиста. У литератора, исследователя глубин человека и социума, нет таких возможностей, да и обязанностей, как у «стражей закона» — полицейских, следователей или прокуроров.

Стражи общества — журналисты — не могут проводить оперативно-розыскные мероприятия, допрашивать под протокол свидетелей событий или происшествий, изымать документы, фото- и видеоматериалы, проводить очные ставки — для того, чтобы позже, в случае необходимости, доказать безупречную юридическую чистоту в своих статьях. В арсенале любого журналиста — только слово. Право человека поделиться (в том числе анонимно) информацией либо мнением, оценкой, суждением. Источник журналиста может передавать ему копии документов. И сам «страж общества» может воспользоваться своим правом на собственные выводы и оценки исследуемого события.

Журналист не может (и не должен) быть идеально компетентен и безупречно точен юридически, когда он излагает освещаемую им историю. И если, имея мощную систему многоуровневого контроля за законностью, соблюдением процессуальной точности и разделением принятия решений по одному делу, ошибаются оперативники, следователи, прокуроры и даже судьи, то исследующий язвы общества и несправедливость к человеку и вынужденный довольствоваться лишь словами своих собеседников и источников журналист по природе и возможностям своего ремесла не может отвечать за безупречную юридическую доказанность излагаемых в его материалах событий. И тем более нести такой груз ответственности за одно лишь подозрение и пусть даже обвинение в ошибке или ошибках.

Юридический факт не может подавлять столь жестоко профессиональный долг и право журналиста на исследование жизни и язв общества. Подобное просто нечестно против тех, кто может лишь написать статью в защиту сограждан. Журналист указывает на проблему в обществе, а не доказывает в статьях юридические факты и истину.

Но как тогда при очевидном противоречии уживаться в одном пространстве двум противоположностям: бездушной юридической науке и естественной потребности исследовать и понимать свою жизнь, обсуждать её пороки и искать лекарства от общих язв? Установленному юридическому факту и находящемуся в постоянном поиске праву? Ведь важны обе стороны, и жизнь без них просто немыслима. Наиболее точный ответ дал более ста пятидесяти лет назад величайший французский писатель Виктор Гюго: «Эта борьба между правом и фактом длится со времен возникновения общества. Закончить поединок, сплавить чистую идею с реальностью человеческой жизни, заставить право мирно проникнуть в область факта, а факт в область права — вот дело мудрых».

Тот же автор в том же произведении назвал право второй душой человека. А журналистика уже давно признана в мире душой общества. А душа всегда будет бороться за жизнь, её продолжение и прогресс.

Известный российский государственный деятель XIX века Егор Брадке о слове, стоящем на страже интересов общества, говорил: «Буква может быть помехою добру, но, при несовершенстве всех человеческих отношений, обходя её, подвергаешься произвести ещё более тяжкие недоразумения… Никогда не следует забывать, что она в сущности есть только служительница духа, помогающая охранять требования оного в испорченности человеческих отношений… Если не держаться строго этого соотношения, то дух утратит подобающее ему значение, разрушится весь государственный и общественный строй, и как надгробная ему надпись, останется одна мёртвая буква».

Но буква, какой бы смысл, какую бы проблему она в себе ни несла, может только отпечататься на бумаге и быть прочитана. А юридический факт способен на многое. В 1937 году последний романтик Хакасии, руководитель региона Михаил Торосов письменно предложил дать Хакасии статус самостоятельного региона советской России. А его за это расстреляли, объявив шпионом, по заданию врагов готовившего отделение Хакасии и уже написавшего конкретный план. Желание Торосова улучшить жизнь своей малой родины, каждого её жителя объявили преступлением, приговорили к смерти и официально признали это установленным юридическим фактом. Извинились спустя 50 лет, сказали: время такое было. Уже и Хакасия отдельный субъект России, а где захоронено тело Торосова, неизвестно по сей день. Я присматривал за его символической могилой и каждый раз думал: За что? Зачем? Кто от его смерти выиграл?

Гюго говорил: «Столкновение принципов подобно столкновению стихий… Король защищает королевскую власть, демократия защищает народ».

Так уж устроен мир, что власть и общество — абсолютные противоположности. Власть и выразитель ее интересов — политика, бездушный, циничный механизм. Ему чужды возвышенные идеалы человеколюбия, вечная ценность борьбы за ближнего своего, сострадание к чужой боли. Равнодушие — природа власти, её стержень и опора. Это естественно, трава — зелёная, как ни хотелось бы разноцветной. Руководствуясь исключительно идеалами любви к ближнему, вряд ли власть могла бы исполнять свои функции. В периоды политических угроз, потрясений и кризисов любая власть всей своей мощью стремится защищать только собственные интересы. Так же, как любой человек в момент опасности бросает все усилия на спасение своей жизни.

Но кризисы приходят и уходят. Те, кто вчера был первым врагом, завтра может оказаться уже лучшим другом. В 1983 году сбитый гражданский южнокорейский «Боинг» с сотнями пассажиров на борту только чудом не стал причиной ядерной войны. Спустя пять лет правительство Южной Кореи предложило СССР участвовать в Олимпиаде в Сеуле, а взамен пообещало снять претензии по сбитому лайнеру. Узнай о такой циничной расторговке памятью своих близких политиками, родственники погибших и пресса учинили бы скандал на весь мир. Этот и сотни подобных примеров показывают, что свои интересы власть ставит выше общечеловеческих ценностей и легко разворачивается на 180 градусов, если это выгодно политической повестке дня. И в том её природа.

А общество и выразитель его интересов — журналистика — не могут позволить себе привилегию смены интересов в угоду веяниям времени. Общество либо стремится к справедливости и искоренению общих болячек, либо не живёт вовсе. При любых катаклизмах люди помогают друг другу, что и делает нас людьми. Иначе не бывает, иначе происходит, как говорил Чехов, «паралич души». У общества есть только ценности, и они неизменны веками. Небезразличие, взаимовыручка, милосердие и любовь к ближнему. Власть может менять интересы, а общество свои ценности — никогда.

Журналистика — страж общества. Она реагирует на боль каждого человека и язвы на теле всего общества. Изучает причины заболевания и предлагает средства лечения. У власти всегда будут случаться политические кризисы, обостряться международная обстановка и происходить экономические конфликты. И всегда власть будет бороться за свои интересы, статус-кво в подвластных сферах. В том её суть. А журналистика не может изменить ценностям своего ремесла. Как бы ни было тяжело, всегда должны быть те, хотя бы один, кто постоянно будет напоминать власти, что кроме её интересов есть ещё в государстве человек. Он живой, он хочет жить, любить, растить детей, принадлежать к общей, близкой ему благородной идее и оставить о себе добрую память. Всегда должны быть те, кто вступится словом за полицейского и расскажет о проблемах в ведомстве. Тот, кто расскажет о бедах врачей. Тот, кто поведает о произвольном увольнении простого рабочего, чтобы уважение к человеку труда превратилось в норму. Человек не виноват в том, что он хочет жить, а не умирать по глупости и халатности своего начальника. А журналист — в том, что стремится помочь этому человеку, как и велит профессиональный долг. Как вопрошают строки великого Николая Некрасова: «К народу возбуждать вниманье сильных мира — чему достойнее служить могла бы лира?»

В борьбе журналистским словом за человека априори не может быть никакой крамолы. Ведь под формой полицейского, под белым халатом врача или под спецовкой рабочего — тот же человек, и он хочет жить и не быть безразличным к происходящему в своей жизни. А все вместе мы хотим жить в справедливом и безопасном обществе. Но никто за нас не сделает его таковым.

Журналист стоит на страже интересов общества. Как полицейский не имеет права отвернуться от преступления, так и журналист не может отвести глаза от несправедливости только потому, что интересы одного алкоголизированного бездаря внезапно совпали с геополитическим кризисом власти, а пострадать могли невиновные люди. Журналист не может уклониться от запутанной темы только потому, что её могут иначе истолковать.

Журналистика изменяет природе своего ремесла, когда уклоняется от исследования несправедливости. А главное — её причин. «Когда узнаем причину, — писал в статье „Война и прогресс науки“ великий исследователь человечности Владимир Иванович Вернадский, — то можем легко решить проблему, и тогда человечество развивается в правильном направлении». Легендарный советский журналист Анатолий Аграновский учил, что основная функция журналистики — это поиск ответа на вопрос: «В чём корни наших проблем».

Без желания докопаться до правды, без намерения излечить общество от выявленной болячки журналистика теряет смысл. А главное — без стремления подставить плечо ближнему исчезает сам образ человечности.

Салтыков-Щедрин в 80-х годах XIX века очень актуально размышлял на эту тему:

«Почему я, видя человека беспомощным, не имею права подать ему руку помощи? Почему, имея возможность сообщить человеку полезный совет, обязываюсь вместо того осквернять его мозги благонамеренными благоглупостями? Ведь, наконец, в самой природе человеческой есть стремление симпатизировать своему ближнему и желать поднять его духовный уровень до своего духовного уровня! Почему я должен отказать себе в удовлетворении этого естественного требования? Почему, в случае неотказа, я обязан иметь по сему предмету объяснение с становым приставом?».

Несомненно, любой журналист заинтересован в том, чтобы найти громкую негативную историю произвола чиновников против человека или, скажем, хищения казенных средств. В этом смысл журналистики и требования читательского интереса. Но разве можно встретить более благородную картину, чем доктор, заинтересованный в поиске болезней и избавления от них организма? Справедливо ли обвинять, скажем, обувного мастера, стремящегося качественно чинить ботинки, чтобы прослыть хорошим специалистом? А можно ли упрекнуть в нечестности полицейского за то, что он прикладывает все усилия, чтобы раскрыть громкое преступление? Но исключительно в моем случае стремление делать нечто полезное на общее благо, сама идея слова на службе общества названа аж мотивом совершения тяжкого преступления, цитирую: «в стремлении привлечь повышенное внимание к своей личности и осуществляемой им журналистской деятельности».

Великий композитор, поэт и певец Александр Вертинский считал самым трудным привлечение внимания к себе и своему творчеству, а актеры МХАТ им. Чехова отказывались выходить на сцену, если их фамилии отсутствовали в афише спектакля. Моя, тогда ещё совсем маленькая, дочь София, занимаясь танцами, не хотела выступать, если я не смотрел в зале. А сын Иван просил, чтобы бабушка отправляла мне его фото, когда он брал новый рекорд количества кругов на пробежке. Рембрандт пририсовал себя на картине «Христос во время шторма на море Галилейском», художник Николай Ге висел на кресте, стараясь понять, о чем думал Иисус, а Лев Толстой смотрел и говорил: «Так и было». Желание поделиться с миром своими успехами и талантами — в самой природе человеческой. И только мне, только потому, что я — личность и осуществляю журналистскую деятельность, запрещено привлекать к себе внимание, ибо исключительно для меня это мотив тяжкого преступления.

Европейский суд по правам человека, до середины 2022 года (в соответствии со статьей 15 Конституции России) толковавший профессиональные законы и стандарты журналистики, ясно определял, что она несет в государстве функцию — дословно — «сторожевой собаки общества» и «стража общества». Точно так же, как полицейский — «страж закона», прокурор блюдет его точное исполнение, а суд — хранитель права. Но моя профессия абсолютно беззащитна, когда орудием против неё используется безусловность юридического факта. Журналистика, заведомо слабая, безусловно, окажется повержена строгими юридическими требованиями. Но исследование журналистом болячки на теле общества, даже если он в чём-то ошибается, никак не может быть мотивом тяжкого преступления, а привлечение внимания к проблеме словом в статье — злодеянием против, ни много ни мало, общественной безопасности.

Никак не может быть в интересах общества игнорирование причин массового отказа бойцов полицейского спецназа своей республики служить в силовом ведомстве. Ведь полицейские охраняют правопорядок в регионе, а людям завтра отводить детей в детсады и отправлять в школы.

В законном и вполне объяснимом интересе общества априори не может быть крамолы. И тут я вновь обращусь к одному из своих моральных авторитетов — писателю Виктору Гюго:

«Изучать уродливые черты и болезни общества, указывать на них для того, чтобы излечить, — это не та работа, где можно выбирать… Когда речь идет о том, чтобы исследовать рану, пропасть или общество, то с каких это пор стремление проникнуть вглубь, добраться до дна считается предосудительным? Мы всегда считали это проявлением мужества, во всяком случае, делом полезным и достойным сочувственного внимания».

Журналистика априори не может быть виновата в том, что она исследует болячки общества и причиняет неудобства власти, подвигая решать проблемы. Полицейского не отправляют в тюрьму только за то, что он выявил хищение бюджетных средств чиновниками — и это бросило тень на государственную власть в целом. Врача не сажают за решётку за то, что он обнаружил у человека опухоль — и это испортило статистику минздрава. Пожарный не может сидеть в заключении только за то, что увидел клубы дыма на горизонте и ударил в набат. Журналист не может нести ответственность за то, что он разглядел скрываемую чиновниками язву на теле общества. Преступность не может побеждать полицию, болезнь не должна изгонять врача, а проблема в обществе не может одолеть журналистику. Общество не может жить и развиваться, будучи лишённым права знать о своих язвах и болячках. Без права исследовать их, обсуждать и всем вместе искать лекарства.

«Вопрос самый жгучий именно тогда и утрачивает значительную часть своей жгучести, — пишет Салтыков-Щедрин, — когда он подвергнут открытому исследованию (допустим, даже самому страстному)».

Живое всегда будет бороться за живое и стремиться залечивать раны на своем теле. Дерево выбрасывает смолу на повреждённый участок не для того, чтобы скрыть уязвимость, а для того, чтобы защитить организм от развития болезни.

С 2020 года я активно освещаю внутренние проблемы полицейского спецназа в Хакасии и утверждаю, что среди бойцов нет ни предателей, ни трусов. Достоинство личности, образованность и верность долгу полицейского молодых спецназовцев сталкивается с деградацией, высокомерием и пренебрежением к подчинённым. Особенно к тем, кто указывает на ошибки командиров и требует не диктатуры самодурства, а исключительно дисциплины и уважения. Бойцы прекрасно знают, что такое приказ, но не желают отношения к себе словно к бессловесным баранам, личным оловянным солдатикам. Спецназовцы — живые люди, они имели полное право выразить свои тревоги и беспокойства в боевом мероприятии, где всем предстояло рисковать жизнями. <…>

За 26 лет в журналистике 16 из них меня бьют, судят, держат в тюрьме только за то, что я словом, только журналистским пером заступаюсь за человека, сограждан, и журналистской деятельностью привлекаю внимание к болячкам на теле общества. Я умею, повторюсь, постоять за свою профессию и её ценности борьбы за человека. Потому что наше ремесло не менее важно, чем профессия полицейского, стоящего на страже правопорядка, или судьи, охраняющего право. И функции журналистики в обществе нужно уважать, а не топтать, пользуясь беззащитностью нашего ремесла перед юридическими уловками. За всё время преследования я никого не ударил, не потребовал судить и тем более не добивался отправить своих гонителей в тюрьму. Я всегда просил только об одном: уважать самое благородное ремесло — слово журналиста на службе общества. Ведь ничего, кроме слова, у общества для своей защиты нет.

Преследуя же за слово в защиту ближнего в моих статьях, меня тем самым словно пытаются приучить к тому, что проявление произвола, самодурства, беззакония, равнодушия, а порой и убийственной глупости разного рода чиновников — это не моё дело.

Нет, это именно моё дело.

«Никакое правдивое перо, — пишет все тот же «наше всегда» Салтыков-Щедрин, — не возьмёт на себя вычеркнуть из наличности то, что хотя бы не в равной степени, но всеми чувствуется как основная и жгучая боль минуты».

Мне есть дело до причин гибели в пожаре троих детей на станции Аскиз, включая неспособность местных спасательных служб пресечь развитие трагедии и уберечь ребятишек от смерти.

Мне есть дело до причин гибели водителя в кабине грузовика в Сорске и последующего несправедливого отношения работодателя к его семье.

Мне есть дело до отцов, потерявших в роддоме жен и детей. Сегодня у них у всех новые семьи, родились малыши. У одних я стал свидетелем венчания, у других — крёстным их детей.

Мне есть дело до матерей, чьи, пусть и взрослые, дети были убиты, а причастные к этому преступлению ушли от ответственности.

Есть дело до забытой иконы Албазинской Божьей Матери, сейчас она возвращена в один из абаканских храмов, и есть дело до памяти детей, погибших более шестидесяти лет назад в жуткой катастрофе под Минино.

Мне до всего в Хакасии есть дело, потому что я — журналист, и каждый человек — мой ближний. Я пришёл в журналистику не для того, чтобы отводить глаза от несправедливости и от язв на теле общества. Я не могу вот так просто сидеть и рассказывать своим детям о верности идеалам гуманизма и при этом не замечать, что ищет справедливости потерявший семью отец, что забыт герой восстания или что творится произвол против омоновца из моего города. И мне не нужны ни власть, ни деньги. Я просто хочу быть рядом с униженными и оскорблёнными, отстаивая своим словом, своими публикациями их достоинство и вместе с ними добиваясь справедливости, подталкивая власть и людей к диалогу о том, как нам вместе справляться с язвами нашего социума.

Именно это и делает меня человеком и журналистом, и именно поэтому мне есть дело до любой несправедливости в хакасском обществе.

«Самый забитый, последний человек — тоже человек, и называется брат мой», — проповедовал Виссарион Белинский. «Тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить», — писал Достоевский. «Жив всякий человек не заботой о себе, а любовью», — подчёркивал Лев Толстой. И уж лучше пусть я ошибусь, даже не по своей вине, приводя в своей статье дату боевого столкновения или говоря о наличии человеческих жертв, чем равнодушно пройду мимо этой больной и страшной темы.

Известный советский писатель Юлиан Семенов, рассуждая в романе «Противостояние» как раз об ошибке журналиста, особо подчеркнул: «Ошибка угодна обществу. Она — результат поиска».

Уже не говорю о том, что действовавшее на момент публикации европейское законодательство о свободе слова прямо разрешает ошибку в материале журналиста, в котором он исследует социальную проблему. Ведь, повторюсь, журналист — это не следователь, он не доказывает безусловную юридическую истину, а словом указывает на проблемы и пороки общества. <…>

Завершить хочется моим любимым посланием к российской интеллигенции великого Михаила Салтыкова-Щедрина: «Сознайте же свою силу, но не для того, чтоб безразлично посылать поцелуи правде и неправде, а для того, чтоб дать нравственную поддержку добросовестному и честному убеждению. Право, без этой поддержки невозможно сделать что-нибудь прочное».

Олег Орлов, 1953 г.р., биолог, правозащитник, один из инициаторов создания «Мемориала», председатель совета Правозащитного центра «Мемориал» и член правления одноимённого международного историко-просветительского общества, член федерального политсовета движения «Солидарность». В 1990 году был доверенным лицом правозащитника Сергея Ковалёва на выборах в Верховный совет РСФСР, а после его избрания служил в аппарате Верховного совета ведущим специалистом комитета по правам человека, работал над законами о гуманизации пенитенциарной системы, о реабилитации жертв политических репрессий. С 1991 года регулярно приезжал наблюдателем в зоны вооружённых конфликтов (Армения, Азербайджан, Молдова, Северный Кавказ, Таджикистан). С 1994 года вместе с Сергеем Ковалевым работал в зоне военного конфликта в Чечне, участвовал в переговорах по обмену пленными. В июне 1995 в составе группы правозащитников и парламентариев (кроме Ковалёва и Орлова, туда вошли Валерий Борщёв, Виктор Курочкин, Михаил Молоствов, Александр Осовцов, Юлий Рыбаков) участвовал в переговорах с террористами, удерживавшими в больнице Буденновска свыше 1200 человек. Орлов, как и другие члены группы Ковалёва, стал добровольным заложником — в обмен на освобождение женщин и детей. В 2004–2006 годах входил в совет по правам человека при президенте РФ, вышел из его состава после комментария Путина по поводу убийства журналистки Анны Политковской («Это убийство наносит действующей власти гораздо больший урон и ущерб, чем её публикации», «степень её влияния на политическую жизнь в стране была крайне незначительной»).

«Вполне очевидно, что моё представление о том, что приносит пользу России и любой власти, избранной народом моей страны, коренным образом отличается от представлений президента. В этих условиях не могу считать плодотворным своё дальнейшее пребывание в членах совета», — заявил Орлов.

В конце нулевых обвинён в клевете на Рамзана Кадырова в связи с заявлениями о том, что Кадыров несет ответственность за убийство работавшей в Чечне сотрудницы «Мемориала» Натальи Эстемировой. По административному делу с Орлова взыскали штраф, но в удовлетворении иска Кадырова о привлечении Орлова к уголовной ответственности было отказано.

Лауреат премии «За свободу мысли» имени Андрея Сахарова (2009), лауреат премии Московской Хельсинской группы в номинации «За исторический вклад в защиту прав человека и правозащитное движение» (2012).

Дважды привлекался к административной ответственности за «дискредитацию вооружённых сил РФ» — за пикеты в марте и апреле 2022 с плакатами «Свихнувшийся Путин толкает мир к ядерной войне» и «Наше нежелание знать правду и наше молчание делают нас соучастниками преступления». 21 марта 2023 года у сотрудников «Мемориала», и у Орлова в том числе, прошли обыски по делу «о реабилитации нацизма». В тот же день Орлов стал фигурантом уголовного дела о повторной «дискредитации» ВС РФ. Поводом послужила его статья под заголовком «Им хотелось фашизма, они его получили», опубликованная в ноябре 2022 года французским изданием Меdiapart, а затем на странице Орлова в фейсбуке.

«Кровавая война, развязанная режимом Путина в Украине — это не только массовое убийство людей, уничтожение инфраструктуры, экономики, объектов культуры этой замечательной страны. Не только разрушение основ международного права. Это ещё и тяжелейший удар по будущему России», — говорилось в статье.

В ходе судебного заседания прокурор Светлана Кильдишева требовала назначить Орлову судебно-психиатрическую экспертизу, указав на его «обострённое чувство справедливости и полное отсутствие инстинкта самосохранения».

Приговор: штраф в размере 150 тысяч рублей; в октябре 2023 гособвинение внесло представление о замене этого наказания на 3 года колонии (максимальное наказание, предусмотренное по вменённой Орлову статье — ч. 1 ст. 280.3 УК РФ) — поскольку он, по мнению прокуратуры, «испытывает политическую и идеологическую ненависть» к Российской Федерации и вместе с «Мемориалом» продолжает «подрывать стабильность гражданского общества».

Правозащитный проект «Мемориал» признал Олега Орлова преследуемым по политическим мотивам

«ВСЕ МЫ ОКАЗАЛИСЬ В МИРЕ ДЖОРДЖА ОРУЭЛЛА»

Последнее слово Олега Орлова

11 октября 2023 года

Вначале хочу вспомнить, что очень многих моих единомышленников крайне жестоко наказали: много лет лишения свободы за слова, за мирный протест, за правду. Вспомним Алексея Горинова и Владимира Кара-Мурзу, которых сейчас убивают, помещая в штрафной изолятор. Вспомним Александру Скочиленко, здоровье которой сознательно подрывают в следственном изоляторе. Вспомним тяжелобольного Игоря Барышникова, которому суд отказал в посещении под конвоем похорон матери, и который сейчас сам фактически лишён медицинской помощи. Вспомним Дмитрия Иванова, Илью Яшина, всех, кто приговорен к долгим годам неволи за протесты против войны.

На этом фоне наказание, которое для меня просит обвинение, выглядит чрезвычайно мягким. Казалось бы, в конце концов, заплатить такую небольшую цену за высказанную позицию, которую я считаю правдой, не жалко. Но нет. В случае любого обвинительного приговора мы будем его обжаловать. Поскольку любой обвинительный приговор по данному делу, жестокий или мягкий, будет нарушением конституции России, нарушением норм права, нарушением моих прав.

Я не раскаиваюсь!

Я не раскаиваюсь в том, что выходил на антивоенные пикеты, что написал статью, за которую меня судят. Вся моя предыдущая жизнь не оставила мне иного выбора. Не могу не вспомнить любимый девиз моего учителя, великого правозащитника Сергея Адамовича Ковалёва, девиз, сформулированный ещё римскими мыслителями: «Делай, что должно, и будь, что будет».

Я не раскаиваюсь, что не уехал из России. Это моя страна, и я считал, что из России мой голос будет звучать громче. А теперь, благодаря совместным усилиям политической полиции, следствия, прокуратуры и суда моя маленькая скромная газетная статья получила такое распространение, о котором я не мог и мечтать.

И уж совсем я не жалею o том, что долгие годы работал в «Мемориале», работал ради будущего моей страны. Сейчас может показаться — «всё пошло прахом». Может показаться — всё, что я и мои друзья, коллеги сделали, уничтожено, а наша работа была бессмысленной. Но это не так. Я уверен, пройдет не так уж много времени, и Россия выйдет из того мрака, в который она сейчас погружена. И в том, что это неизбежно, есть немалая заслуга сообщества мемориальцев и всех наших друзей, коллег по российскому гражданскому обществу, которое никому не удастся уничтожить.

Собственно говоря, почему я выходил на пикеты и почему написал эту маленькую статью?

Сейчас понятие «патриот» скомпрометировано. В глазах громадного количества людей русский патриотизм стал синонимом империализма. Но для меня и для многих моих друзей это не так. С моей точки зрения, патриотизм, — это в первую очередь не гордость за свою страну, а жгучий стыд за преступления, которые совершаются от её имени. Как нам было стыдно во время первой и второй чеченских войн, как стыдно сейчас за то, что от имени России совершают граждане моей страны в Украине.

Немецкий философ Карл Ясперс написал в 1946 году трактат «Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии». В этом труде он сформулировал тезисы о четырёх видах виновности немцев по итогам Второй мировой войны: уголовной, политической, моральной и метафизической. По-моему, мысли, изложенные там, очень созвучны нынешней ситуации с нами — гражданами России двадцатых годов XXI века.

Я не буду сейчас говорить об уголовной виновности. Те, кто совершал преступления, либо понесут за это наказания, либо нет. Но будущее нынешней России (подобно будущему Германии в 1946 году) зависит в значительной мере от того, готовы ли мы все без исключения размышлять не о чужой виновности или вине, но о нашей собственной. Каждый о своей. Вот цитата из труда Ясперса:

«Фраза: „Это ваша вина“ может означать — вы отвечаете за преступления режима, который вы терпели, — тут речь идет о нашей политической вине.

Ваша вина в том, что вы ещё и поддерживали этот режим, участвовали в нём, — тут наша моральная вина.

Ваша вина в том, что вы бездействовали, когда рядом творились преступления, — тут намечается метафизическая вина».

По-моему, люди, любящие свою родину, не могут не задумываться о том, что происходит с той страной, с которой они ощущают неразрывную связь. Эти люди не могут не размышлять о своей ответственности за произошедшее. Такие люди не могут не пытаться поделиться своими размышлениями с другими. Иногда за это приходится платить определённую цену.

Вот и я попытался.

Приведу ещё одну цитату. На это раз из официального заявления, сделанного 22 марта нынешнего года:

«Россия и Китай призывают все страны продвигать такие общечеловеческие ценности, как мир, развитие, равенство, справедливость, демократия и свобода, вести диалог, а не вступать в конфронтацию».

Это заявляется от имени государства, направившего свои войска на территорию соседней страны, Украины, территориальную целостность которой оно ещё недавно признавало. От имени государства, которое ведет там войну, квалифицированную абсолютным большинством государств-членов ООН как агрессия.

Это заявляется от имени государства, в котором подавлены все свободы, в котором в срочном порядке приняты и вовсю применяются законы, прямо противоречащие действующей конституции, законы, объявляющие преступлением любое критическое высказывание. В том числе тот закон, на основании которого сейчас вы меня судите.

Ну да, «война — это мир, свобода — это рабство», а «российские войска в Украине поддерживают международный мир и безопасность».

Уважаемый суд, неужели не очевидно, что все мы — и я, и вы — оказались в мире Джорджа Оруэлла, в его романе «1984»?

Удивительная петля времени!

В реальной истории, а не в литературе, год, следующий за 1984-м, оказался годом начала перемен в СССР. Перестройка, потом демократическая революция 1991 года. Тогда казалось, что перемены необратимы…

И вот по прошествии тридцати с лишним лет мы оказались в 1984 году…

Пока ещё в уголовном кодексе России нет понятия «мыслепреступление», пока ещё граждан не наказывают за сомнение в правильности политики государства, если оно было высказано шёпотом в их собственной квартире, не наказывают за неправильное выражение лица. Пока.

Но если такое сомнение кто-либо выражает за пределами своей квартиры, то может последовать донос и наказание. Уже подлежит наказанию ношение одежды «неправильных» цветов. И уж тем более наказуемо публичное высказывание оценочного мнения, отличного от официальной точки зрения. Наказуем пересказ позиции международных организаций. Наказуемо выражение малейшего сомнения в правдивости официальных сводок министерства обороны.

В этих условиях в дальнейшем неизбежно будет принят новый закон — о наказании за мыслепреступления.

Пока ещё в России книги не сжигают на площадях. Но книги неугодных властям авторов уже помечают унизительным ярлыком «иностранный агент», в книжных магазинах их задвигают на дальние полки, а в библиотеках их выдают читателям чуть ли не по секрету. Уже увольняют из театров актёров, которые позволили что-то сказать, не вписывающееся в курс партии и правительства. Великую актрису Лию Ахеджакову выбросили из профессии за её гражданскую позицию. Всё это происходит при молчании большинства из тех, кого раньше называли «театральной общественностью». В тоталитарном государстве не должно быть никакой общественности. Все должны бояться и помалкивать.

Тем более я безмерно благодарен той общественности, тем замечательным людям, которые не побоялась и пришли на этот суд, и продолжают приходить на другие политические процессы. Мне это крайне важно. Большое спасибо!

Сейчас происходит то, чего ещё недавно в России было невозможно представить — например, арест режиссёра Жени Беркович и драматурга Светланы Петрийчук. За что? За спектакль-размышление о причинах, подчас толкающих молодых женщин в сети террористических организаций.

Установившемуся в России режиму вообще не нужно, чтобы люди размышляли. Нужно другое — высказывания простые, как мычание — и только в поддержку того, что в настоящий момент власть провозглашает верным. Государство уже не только контролирует общественную, политическую, экономическую жизнь страны, оно претендует на полный контроль над культурой, оно вторгается в частную жизнь. Оно постепенно становится всеобъемлющим. Такая тенденция проявилась не 24 февраля прошлого года, а раньше. Война лишь ускорила этот процесс.

Каким образом моя страна, ушедшая от коммунистического тоталитаризма, скатилась в новый тоталитаризм? Как назвать этот тип тоталитаризма? Кто виноват в произошедшем?

Этим вопросам и была посвящена моя небольшая статья, за которую меня сейчас судят.

Я понимаю, найдутся люди, которые скажут: что поделаешь, закон есть закон. Приняли закон, значит, его надо выполнять.

Помнится, в 1935 году были в Германии приняты так называемые Нюрнбергские законы. И потом, после победного 45-го года, за их исполнение судили исполнителей.

У меня нет полной уверенности, что нынешние российские исполнители этих антиправовых, антиконституционных законов сами понесут судебную ответственность. Но наказание неизбежно будет. Дети или внуки их будут стыдиться рассказывать о том, где служили и что делали отцы, матери, дедушки и бабушки. Такое же будет и с теми, кто сейчас во исполнение приказов совершает преступления в Украине. По-моему, это самое страшное наказание. И оно неизбежно.

Ну, а наказание мне тоже неизбежно, поскольку в нынешних условиях по такому обвинению оправдательный приговор невозможен.

Скоро увидим, каким он будет.

Но не зря же я в 90-х годах прошлого века участвовал в подготовке закона новой России «О реабилитации жертв политических репрессий». И в свободной России будущего этот закон обязательно будет дополнен, доработан для того, чтобы реабилитировать всех нынешних политических заключённых, всех осуждённых по политическим мотивам, включая и тех, кого осудили за их антивоенную позицию.

ДЕЛО ЛЕЙТЕНАНТА ВАСИЛЬЦА

Дмитрий Василец, 1996 г. р., закончил Московское высшее общевойсковое командное училище, служил в Печенге (Мурманская область) замкомандира роты по военно-политической работе.

В феврале 2022 года отправлен на войну с Украиной, служил в штабном подразделении. Во время отпуска поехал в Читу и Улан-Удэ к родным двух погибших сослуживцев. В Бурятии «принял философию буддизма». По окончании отпуска его вновь пытались отправить на фронт, но Василец отказался из-за своих убеждений. С объявлением «частичной мобилизации» его вновь пытались отправить в зону боевых действий. Василец повторно отказался. 19 октября в отношении Васильца возбудили уголовное дело, которое Заозерский гарнизонный военный суд рассматривал в закрытом режиме. Чтобы его последнее слово получило огласку, Василец записал его на видео до заседания и передал журналистам «Новой газеты».

Приговор: 2 года 5 месяцев в колонии-поселении.

«ПОБЕДУ НАД ГЛАВНЫМ ВРАГОМ — НАД СВОЕЙ НЕНАВИСТЬЮ

И ЗЛОСТЬЮ, ГНЕВОМ И НЕПОНИМАНИЕМ — Я УЖЕ ОДЕРЖАЛ»

Последнее слово Дмитрия Васильца

7 апреля 2023 года

Быть человеком — это непростая задача. Сохранять человечность в условиях боевых действий очень тяжело. Но как говорил Сергей Бодров-младший, все значительные сражения происходят внутри нас. Когда ты теряешь в условиях боевых действий своих подчинённых, своих близких по духу товарищей, в твоей душе копится темнота — злость, ненависть, гнев. Эти состояния в чём-то напоминают алкогольное опьянение. В порывах этих омрачений человек может совершать страшные поступки, не осознавая всю губительность своих деяний. Но как помочь пьяному человеку? Неужели нам необходимо поставить ему ещё несколько бутылок с алкогольными напитками? Либо нам необходимо исключить употребление алкоголя, чтобы спустя время организм мог восстановиться, и человек пришёл в трезвое состояние ума и мог задуматься над своими поступками. Но одно дело, когда мы убираем доступ к алкоголю — это лишь первый шаг на пути к улучшению. Второй, наиболее важный шаг — это готовность самого человека, его решительность, волевые качества и тяжелейшая внутренняя работа над самим собой.

Так же и я провёл много времени в своих размышлениях после возвращения с СВО. Я не могу знать ответы на все вопросы, да и я думаю, что это невозможно — знать всё. Но когда мне действительно понадобилась помощь, мне на выручку пришла религия, философия буддизма. Также мне помогают мои близкие друзья, мои близкие люди, а также другие люди, которые не остались в стороне.

Честно сказать, самую главную победу — победу над своим главным противником — своей ненавистью и злостью, гневом и непониманием — я уже одержал, я счастливый человек. Единственное, о чём я сейчас сожалею больше всего, так это о том, как мало хорошего я сделал в своей жизни. О чём я сейчас переживаю, так это о том, как минимизировать гнев и ненависть в сердцах других людей. Как сделать так, чтобы в будущем между Россией и Украиной появилась возможность прийти к миру и пониманию. Разве нам всем не нужно мирное небо над головой? Разве нам нужны провокации и теракты? Я хочу, чтобы мы и наше подрастающее поколение могли без опаски и страха гулять по своей земле.

Но, независимо от решения уважаемого суда, независимо от окружающих обстоятельств, я не перестану любить свою родину, свой народ и уважительно относиться к другим людям. В нашем мире истинно счастлив тот человек, который может жить без ненависти среди переполненных ненавистью людей. Любовь противостоит гневу, жестокости, своекорыстию и равнодушию и влечёт за собой сознательность и внутренний мир. Я благодарю уважаемый суд и всех его участников. Я верю, что даже если справедливость в моей стране для многих потеряла значимость, это не говорит о том, что я должен поступать несправедливо. «В тёмные времена хорошо видно светлых людей», — это цитата Эриха Марии Ремарка. Спасибо за то, что выслушали меня. Я верю, что это будет не последнее слово в моей жизни. Всё будет хорошо.

ДЕЛО ВЛАДИМИРА КАРА-МУРЗЫ

Владимир Кара-Мурза, 1981 г. р., журналист, режиссёр, оппозиционный политик. Работал обозревателем издательского дома «Коммерсантъ», в 2004–2012 руководил бюро телекомпании RTVI в Вашингтоне, в последние годы — ведущий программы на радио «Эхо Москвы».

Соратник Бориса Немцова, вместе с ним готовил и продвигал «Акт Магнитского», предусматривающий персональные санкции в отношении лиц, ответственных за нарушение прав человека и принципа верховенства права в России. После убийства Немцова Кара-Мурза создал «Фонд Бориса Немцова за свободу».

Пережил два покушения — в 2015 и 2017 годах, был госпитализирован с симптомами сильного отравления, находился в коме. Команда независимых расследователей Bellingcat выяснила, что перед первым случаем отравления за ним следили сотрудники ФСБ. Расследование, проведённое в 2021 году совместно Bellingcat и The Insider, установило, что к отравлению Кара-Мурзы могли быть причастны те же сотрудники спецслужб, что и к отравлению Алексея Навального. Ни одно из отравлений Кара-Мурзы не было расследовано российскими правоохранительными органами.

Был координатором движения «Открытая Россия» и учреждённой Михаилом Ходорковским британской организации «Open Russia Civic Movement». В 2019 году стал вице-президентом американского фонда «Свободная Россия», но после признания фонда «нежелательной организацией» в 2021 году покинул его, чтобы продолжать вести политическую деятельность в России.

После начала войны в Украине принципиально не эмигрировал из России, весной 2022 года был задержан по делу о распространении «фейков» о российской армии. Поводом послужило его выступление перед членами палаты представителей штата Аризона с критикой войны.

Летом против него возбудили второе дело — по статье о деятельности «нежелательной организации» — «Открытой России», которая объявила о самоликвидации ещё в марте 2019 года, и фонда «Свободная Россия», к которому он не имел отношения с 2021 года.

Осенью против Кара-Мурзы возбуждено третье уголовное дело — по статье о госизмене, за три выступления за границей:

на публичных мероприятиях в Лиссабоне, где он говорил о нелегитимности выборных кампаний в России;

на вручении премии Норвежского Хельсинского комитета политзаключённому Юрию Дмитриеву, где Кара-Мурза рассказал о государственном терроре в России, уголовном преследовании и убийствах по политическим мотивам;

перед Хельсинской комиссией США (по конференц-связи), где Кара-Мурза заявил о наличии в России информационного железного занавеса и необходимости его разрушения для предоставления россиянам правды о войне в Украине, в том числе о военных преступлениях российских военных на оккупированных территориях.

Дело Кара-Мурзы рассматривала тройка судей под председательством Сергея Подопригорова. Этот же судья в 2008 году вынес решения о заключении под стражу Сергея Магнитского, а годом позже — о продлении его содержания в СИЗО. В ноябре 2009 года Магнитский, раскрывший схему хищения из бюджета России 5,4 млрд. рублей, погиб в СИЗО. Сергей Подопригоров был включён в санкционный «список Магнитского» одним из первых.

Поскольку широко известно, что Кара-Мурза был одним из главных инициаторов и проводников «списка Магнитского», защита ходатайствовала об отводе судьи Подопригорова ввиду очевидного конфликта интересов. Но председательствующий оставил это ходатайство без удовлетворения.

По решению судьи процесс проходил в закрытом режиме.

За год предварительного заключения Кара-Мурза потерял в весе 22 кг, в марте его состояние резко ухудшилось, врачи диагностировали полиневропатию нижних конечностей, стали отниматься обе ступни. За всё время ареста Кара-Мурзе ни разу не дали разрешения на общение со своими тремя детьми.

Amnesty International, Human Rights Watch и Правозащитный проект «Поддержка политзаключённых. Мемориал» признали Владимира Кара-Мурзу политическим заключённым. Осенью 2022 года он стал лауреатом премии Совета Европы имени Вацлава Гавела за защиту прав человека.

Прокурор Борис Локтионов, запрашивая для подсудимого 25 лет лишения свободы строгого режима, заявил в своей речи: «Кара-Мурза — враг, и он должен быть наказан», — цитировал обвинителя адвокат Вадим Прохоров.

Приговор: 25 лет заключения в колонии строгого режима и запрет на журналистскую деятельность в течение 7 лет после освобождения.

Адвокаты Кара-Мурзы рассказали, что объявление этого срока Владимир встретил с улыбкой, и передали его слова после вынесения приговора:

«Моя самооценка даже поднялась. Я понял, что всё делал правильно. 25 лет — это высший балл, который я мог получить за то, что я делал, во что я верю как гражданин, как патриот, как политик. Значит, я делал всё правильно».

«Я ЗНАЮ СВОЙ ПРИГОВОР. ТАКАЯ СЕЙЧАС В РОССИИ ЦЕНА ЗА НЕМОЛЧАНИЕ»

Последнее слово Владимира Кара-Мурзы

10 апреля 2023 года

Граждане судьи! Я был уверен, что после двух десятилетий в российской политике, после всего, что я увидел и пережил, меня уже ничто не сможет удивить. Должен признаться, что я ошибался. Меня всё же удивило, что по степени закрытости и дискриминации стороны защиты мой процесс в 2023 году оставил позади «суды» над советскими диссидентами в 1960-70-е годы. Не говоря уже о запрошенном сроке и лексике про «врага»: это даже не 1970-е — это 1930-е. Для меня как для историка это — повод для рефлексии.

На стадии показаний подсудимого председательствующий напомнил мне, что одним из смягчающих обстоятельств является «раскаяние в содеянном». И хотя весёлого вокруг меня сейчас мало, я не смог сдержать улыбку. В содеянном должны раскаиваться преступники. Я же нахожусь в тюрьме за свои политические взгляды. За выступления против войны в Украине. За многолетнюю борьбу с диктатурой Путина. За содействие принятию персональных международных санкций по «закону Магнитского» против нарушителей прав человека. Я не только не раскаиваюсь ни в чём из этого — я этим горжусь. Горжусь тем, что в политику меня привел Борис Немцов. И хочу надеяться, что ему за меня не стыдно. Подписываюсь под каждым словом из тех, которые я говорил и которые вменяются мне в этом обвинении.

А виню я себя только в одном: что за годы своей политической деятельности не сумел убедить достаточно моих соотечественников и политиков демократических стран в том, какую опасность несёт для России и для мира нынешний режим в Кремле. Сегодня это очевидно всем, но страшной ценой — ценой войны.

В последнем слове обычно просят об оправдательном приговоре. Для человека, не совершавшего преступлений, единственно законным приговором был бы оправдательный. Но я ни о чём не прошу у этого суда. Я знаю свой приговор. Я знал его ещё год назад, когда увидел в зеркале бегущих за моей машиной людей в чёрной форме и чёрных масках. Такая сейчас в России цена за немолчание.

Но я знаю и то, что настанет день, когда мрак над нашей страной рассеется. Когда чёрное назовут чёрным, а белое — белым; когда на официальном уровне будет признано, что дважды два — это всё-таки четыре; когда войну назовут войной, а узурпатора — узурпатором; и когда преступниками признают тех, кто разжигал и развязывал эту войну, а не тех, кто пытался её остановить. Этот день настанет так же неизбежно, как весна приходит на смену даже самой морозной зиме. И тогда наше общество откроет глаза и ужаснётся тому, какие страшные преступления совершались от его имени. С этого осознания, с этого осмысления начнется долгий, трудный, но такой важный для всех нас путь выздоровления и восстановления России, её возвращения в сообщество цивилизованных стран.

Даже сегодня, даже в окружающей нас темноте, даже сидя в этой клетке, я люблю свою страну и верю в наших людей. Я верю, что мы сможем пройти этот путь. Открытое письмо Владимира Кара-Мурзы после вынесения приговора

В одном из моих любимых новогодних фильмов — «О чём ещё говорят мужчины» — есть сцена, где герой попадает на собственные поминки и, прячась под столом, слушает прочувственные речи в свой адрес. Все последние дни — после запроса прокурора, а теперь после приговора Мосгорсуда — я ощущаю себя этим героем из фильма, читая поток ваших писем с такими тёплыми, душевными, но как будто прощальными словами.

Друзья, спасибо вам за теплоту, за солидарность и поддержку — но не спешите со мной прощаться. В нашей стране реальность имеет обыкновение отличаться от того, что написано в формальных бумажках. Очень люблю историю, которую рассказывал директор Музея кино Наум Клейман о ссылке своей семьи в Сибирь в конце правления Сталина. Когда переселенцев вывели из теплушек на снег и комендант стал зачитывать приговор, одна женщина вдруг начала громко смеяться. Все подумали, что она сошла с ума. А когда комендант уехал, она подошла к ним и сказала: «Что вы плачете? Вот если бы он сказал „сосланы пожизненно“, я бы плакала вместе с вами. А он сказал: „сосланы навечно“. Они думают, что они хозяева вечности. Вот увидите: эта вечность скоро кончится».

Не сомневаюсь: впереди у всех нас ещё много работы.

А пока хочу сказать огромное спасибо всем, кто поддерживал меня весь этот год и особенно — последний месяц. Друзьям, родным, соратникам, хорошим неравнодушным людям — знакомым и незнакомым. Отдельное спасибо моим адвокатам Марии Эйсмонт, Вадиму Прохорову и Ольге Михайловой; моим свидетелям на «суде» Григорию Явлинскому, Дмитрию Муратову, Александру Подрабинеку и Олегу Орлову; моим поручителям — Наталии Солженицыной, Натану Щаранскому, Павлу Литвинову, Борису Акунину, Андрею Макаревичу, Юрию Шевчуку, Алексею Венедиктову и многим другим; всем, кто приходит поддержать меня к закрытым дверям Мосгорсуда. Спасибо всем друзьям и коллегам, кто поднимал голос на международном уровне — и в мою защиту, и в защиту всех политзаключённых России. Это очень важно.

Самая большая благодарность за поддержку — моей семье. Бабушке, маме, тёще и тестю. (Бабушке было четыре года, когда арестовали и расстреляли по 58-й статье её отца; её муж — мой дед — по той же 58-й сидел в ГУЛАГе; а недавно я поздравил её с 90-летием письмом из тюрьмы. Жизнь человека как отражение эпохи.) Хочу, чтобы мои дети — Екатерина, Софья и Даниил — знали, что я люблю их больше всего на свете. И хочу верить, что каждый из них — на своём уровне и для своего возраста — понимает, почему я не мог иначе.

Не хватит никаких слов, чтобы выразить мою благодарность моей жене, соратнице и лучшему другу — Евгении. Мы вместе больше двадцати лет — и я знаю, что не смог бы пройти весь этот путь без твоей поддержки. И понимаю, почему спустя два столетия жён декабристов вспоминают едва ли не чаще их самих.

Я люблю тебя. Всё будет хорошо. Мы обязательно увидимся.

ДЕЛО ЛИЛИИ ЧАНЫШЕВОЙ

Лилия Чанышева, 1982 г.р., получила высшее экономическое образование, работала в крупных консалтингово-аудиторских компаниях.

В 2011 году исследовала прямую трансляцию с избирательных участков выборов госдумы в поисках нарушений. В 2013 была волонтёром штаба Алексея Навального на выборах мэра Москвы, вступила в «Партию прогресса», работала наблюдателем на выборах в курултай Башкортостана, организовывала протесты против «закона Яровой». С 2017 по 2021 возглавляла штаб Навального в Уфе, была организатором антикоррупционных митингов.

В январе 2018 арестована на 5 суток «за призывы к несогласованному митингу», в мае того же года получила 18 суток ареста за акцию «Он нам не царь» (против четвёртого президентского срока Путина), в феврале 2021 — 10 суток за акции в поддержку Навального. Проводила расследования о коррупции в Башкортостане, в том числе касавшиеся главы республики Радия Хабирова и членов его семьи, участвовала в успешной защите памятника природы шихана Куштау от промышленной разработки.

Стала первой из соратников Навального, обвиненной в участии в деятельности экстремистского сообщества. Задержана 9 ноября 2021 года и этапирована в московский СИЗО, где содержалась 453 дня. Обвинение предъявлено по трём статьям — о создании экстремистского сообщества с использованием служебного положения, о руководстве экстремистским сообществом и о публичных призывах к осуществлению экстремистской деятельности.

Международная правозащитная организация Amnesty International признала преследование единомышленников и сторонников Алексея Навального политически мотивированным и потребовала освобождения Лилии Чанышевой; правозащитная организация Human Rights Watсh оценила её дело как не имеющее оснований; с призывом освободить Чанышеву выступил Европейский Союз; правозащитный центр «Мемориал» признал Лилию Чанышеву политзаключённой и также потребовал её освобождения.

Приговор: 7,5 лет лишения свободы в колонии общего режима.

В июле 2023 генпрокуратура России направила апелляционное представление на приговор, требуя ужесточить наказание — назначить Чанышевой 10 лет лишения свободы и штраф в размере 700 тысяч рублей.

«ПУТИН — ЭТО КОРРУПЦИЯ, ПУТИН — ЭТО ВОЙНА»

Последнее слово Лилии Чанышевой

29 мая 2023 года

Мое уголовное дело — политическое. Поэтому подсудимой я себя не чувствую. Я политик, женщина, которую преследуют оппоненты-мужчины. Их имена: Путин и Хабиров.

Политик — это тоже профессия. Поэтому признавать вину для меня — это всё равно что учительнице признать вину в том, что она — учительница, а врачу, что она — врач.

В политике я не одна. Как я сказала, есть оппоненты. Поэтому, чтобы сделать суждение о моей деятельности, важно знать контекст. И он вот какой.

Именно при Хабирове в Башкортостане стали нападать на гражданских активистов и защитников природы, региональную общественную организацию «Башкорт» признали экстремистской, посадили политика Дильмухаметова, председателя профсоюза медработников Орлова, адвоката Войцеха, арестовали депутата Чувилина. В Башкирии стало небезопасно жить всем, так как силовые методы борьбы Хабиров применил и к женщинам, которые выражают свою гражданскую позицию.

Сравните наши действия: петиции, огласка, жалобы, участие в мирных митингах и публичных слушаниях. А в ответ: слежка, обыски, похищения, аресты, тюрьма, силой выводят с публичных слушаний, краской обливают машину, подают миллионные иски для компенсации зарплат полицейских за работу на наших митингах.

При этом сам Хабиров то и дело пытается продать башкирские памятники природы олигархам, закрывает больницы и не доплачивает врачам, жульничает на госзакупках и заставляет жителей республики переплачивать за ЖКХ. Когда-то наш регион конкурировал с Татарстаном. Сейчас результат на табло: бедных в Башкортостане в два раза больше, чем в соседней республике.

Когда я готовилась к последнему слову, то прочитала последние слова десятерых человек. Вот их имена: Евгений Ройзман, Владимир Кара-Мурза, Дмитрий Иванов, Алексей Горинов, Андрей Пивоваров, Иван Сафронов, Владимир Воронцов, Юрий Жданов, Илья Яшин и, конечно, Алексей Навальный.

Это все сильные и умные мужчины, которых Путин успел осудить за те полтора года, что я нахожусь в заключении. Но Путин не пощадил и женщин: 6 лет колонии дали журналистке Пономаренко, ждёт суда художница Скочиленко, преследуют театральных деятелей Беркович и Петрийчук, несколько лет судили художницу Цветкову, нейтрализовали политика Галямину. И сколько ещё имен талантливых и смелых женщин, которых посадили за свою позицию, остаются неизвестными.

И после всего этого бывший премьер-министр Дмитрий Медведев сидит на юридическом форуме и смеётся над тем, что в правительстве России женщин меньше 25 процентов, в отличие от правительства Египта. Значит ли это, что женщинам в нашей стране нет места в политике? Или доступ в эту профессию зависит от политических взглядов? Не является ли это дискриминацией? И к нашему стеклянному потолку мужчины во власти решили добавить ещё и решётки на окнах?

Нарушение моих политических прав и прав моих сограждан носит последовательный характер. Это говорит о том, что Путин уже давно хочет искоренить любое инакомыслие и создать враждебную обстановку между людьми и правительством с единственной целью — удержать власть в 2024 году. Но Путин — это коррупция, низкие зарплаты и пенсии, падающая экономика и растущие цены. Путин — это война! И это уже коснулось каждого!

Ответьте на вопрос: живёте ли вы сейчас лучше, чем жили десять лет назад? Легче ли вам ходить в магазины, чем десять лет назад? Чувствуете ли вы себя более безопасно, чем десять лет назад? Если ваш ответ «нет» — действуйте! И вы сможете изменить жизнь к лучшему.

Ваша честь! Для меня вы — не только судья, но и мой избиратель. Во время процесса я рассказала вам о своих успехах. Поддержите меня как политика, как женщину, и я сделаю всё возможное, чтобы избавить вас от незаконного давления исполнительной власти. Я продолжу бороться с коррупцией и беззаконием в нашей республике.

Ваша честь! Вы не только судья и избиратель, но и, как показал процесс, человек со своей позицией. Если вы посадите меня на 12 лет, то я уже не успею родить ребёнка. Дайте мне шанс стать мамой.

ДЕЛО САШИ СКОЧИЛЕНКО

Александра Скочиленко, 1990 г.р., музыкантша, художница и пацифистка, училась в петербургской Театральной академии на факультете режиссуры кино и ТВ, затем изучала антропологию на факультете свободных искусств и наук СПбГУ, который окончила с красным дипломом. Автор и иллюстратор книг о депрессии и биполярном расстройстве, изданных на русском и украинском. Работала внештатным репортёром интернет-издания «Бумага», снимала репортажи с избирательных участков и протестных митингов.

В апреле 2022 года Саша заменила в продуктовом магазине пять ценников на антивоенные стикеры:

«Российская армия разбомбила художественную школу в Мариуполе, около 400 человек прятались в ней от обстрелов»,

«Российских срочников отправляют в Украину. Цена этой войны — жизни наших детей. Остановите войну»,

«В первые три дня погибли 4300 российских солдат. Почему об этом молчат на телевидении?»,

«Путин врет нам с экранов телевизоров 20 лет. Итог этой лжи — наша готовность оправдать войну и бессмысленные смерти»,

«Мой прадед участвовал в Великой Отечественной четыре года не для того, чтобы Россия стала фашистским государством и напала на Украину».

Задержана по доносу пенсионерки и помещена под стражу, несмотря на наличие серьезных хронических заболеваний.

Замену пяти ценников в магазине следствие квалифицировало как пропаганду негативной оценки СВО, возбудив дело по статье о распространении «фейков об армии» по мотиву политической ненависти (пункт «д» части 2 статьи 207.3 УК).

До суда Скочиленко более полутора лет содержалась в СИЗО, где не получала необходимой медицинской помощи и подвергалась травле со стороны сокамерниц. После резкого ухудшения здоровья Сашу перевели в медицинскую часть.

Во время судебного процесса гособвинители Ирина Никандрова, Александр Гладышев и судья Оксана Демяшева глумились над диагнозами Скочиленко (доходило до хохота в ответ на напоминания защиты о тяжёлых болезнях подсудимой), а председательствующая Демяшева постоянно отказывала даже в коротких перерывах — из-за чего Саша не могла принять прописанные лекарства, поменять батарейку в кардиомониторе, сходить в туалет, поесть или попить воды. И, поскольку заседания затягивались до позднего вечера, к ужину в изоляторе Скочиленко уже не успевала. На одном из заседаний ей стало плохо, приехавшие по вызову врачи скорой помощи связали состояние Саши с тем, что она двое суток подряд была лишена возможности поесть.

Правозащитный проект «Поддержка политзаключённых. Мемориал» признал Александру Скочиленко политзаключённой; международная правозащитная организация Ammnesty International — узницей совести; Русская служба ВВС включила Сашу Скочиленко в список ста наиболее влиятельных и вдохновляющих женщин мира 2022 года.

Приговор: 7 лет лишения свободы в колонии общего режима.

«НЕСМОТРЯ НА ТО, ЧТО Я НАХОЖУСЬ ЗА РЕШЁТКОЙ, Я СВОБОДНЕЕ, ЧЕМ ВЫ»

Последнее слово Саши Скочиленко

16 ноября 2023 года

Ваша честь! Многоуважаемый суд!

Моё уголовное дело такое странное и смешное, что оно было возбуждено аккурат 1 апреля. Моё дело такое странное и смешное, что иногда мне кажется: вот я зайду в зал на новое судебное заседание, и с неба внезапно посыплются конфетти, и все встанут и закричат: «Разыграли! Разыграли!». Моё дело такое странное и смешное, что когда я рассказываю о нем, сотрудники СИЗО-5 широко открывают глаза и восклицают: «Неужели за это теперь у нас сажают?». Моё дело такое, что даже сторонники СВО, которых я встречала, не считают, что я заслуживаю тюремного срока за своё деяние.

Моё дело такое, что мой следователь уволился, не дождавшись его закрытия. В личной беседе с моим адвокатом он сказал: «Я пришёл в следственный комитет не для того, чтобы заниматься такими делами, как у Саши Скочиленко».

И он бросил моё дело, которое сулило ему блестящий карьерный рост и уже принесло звёздочку на погоны. Он бросил следственный комитет и пошёл работать в магазин «Военторг». Я безмерно уважаю его поступок и считаю, что мы с ним похожи — мы оба поступили по совести.

Сама статья 207.3 УК в корне своём дискриминационна, ведь она карает только определённый круг людей — тех, кто не служит в государственных органах. Только вдумайтесь: информация, распространенная мной, получила такое широкое распространение лишь благодаря моим следователям. И эта информация для них, в отличие от меня, и была заведомо ложной. Они распространили эту информацию среди своего следственного отдела, среди прокуратуры, среди судебных органов, оскорбили этой информацией шесть военных комиссаров и создали такой повод для широкого общественного резонанса, что об этой информации узнали далеко за пределами России. Если бы меня не арестовали, об этой информации узнала бы одна бабушка, кассир и охранник магазина «Перекресток».

И на двоих из этих троих, как следует из материалов уголовного дела, эта информация не произвела ровным счетом никакого впечатления. Скажите, разве следователи распространяют наркотики среди своего отдела, чтобы доказать, что человек виновен по 228 УК? Таких сотрудников самих судили бы по той же статье. Так почему же по 207.3 УК не судят ни моих следователей, ни моего гособвинителя, а судят только меня?

Если эти пять бумажек действительно так опасны, как заявляет государственный обвинитель, то зачем вообще был затеян этот суд? Чтобы мы десятки раз обсосали и обсмаковали эти пять тезисов? Даже государственный обвинитель их произнёс и не покраснел. Давайте ещё мы устроим апелляцию, кассацию, чтобы ещё поговорить о Путине и о телевизоре… ну, не договорили мы ещё! Можно ещё дальше во все инстанции это рассылать и ещё говорить, говорить, говорить — может, даже многие годы. Ну вот, мы произнесли сотни раз эти пять текстов, и что произошло? Земля разверзлась? Настала революция в стране? Солдаты начали брататься на фронтах? Закончилась война? Нет. Ничего подобного не произошло. Так в чем же проблема?

Государственный обвинитель не раз упоминал, что эти пять бумажек исключительно опасны для нашего государства и общества. Но какой же слабой верой наш прокурор обладает в наше государство и общество, если считает, что наша государственность и общественная безопасность могут развалиться от пяти маленьких бумажек? Какой ущерб, кому я нанесла, кто потерпел от моего поступка? Об этом государственный обвинитель не обмолвился ни словом. На человека, который поднимает военный мятеж в нашей стране, который нанес огромный ущерб, уголовное дело возбуждают и тут же закрывают — через день. Так почему же я полтора года нахожусь в СИЗО вместе с ворами, убийцами, насильниками, совратителями несовершеннолетних? Неужели мой скромный поступок хоть на сотую долю процента сопоставим с означенными преступлениями?

Ваша честь, каждый судебный приговор — это послание, это своеобразный месседж для общества. Вы можете оценивать эту информацию иначе, чем мои адвокаты, иначе, чем я. Но вы согласитесь с тем, что у меня есть свои моральные ориентиры, и я не отступила от них ни на йоту. Вы наверняка согласились с тем, что я проявила храбрость, несгибаемость характера, бесстрашие.

На языке следователей посадить человека в СИЗО означает «взять в плен».

Так вот, я не сдалась под угрозой плена, давления, травли, 8-летнего запроса прокуратуры. Я не лицемерила, я не врала, я была честна перед собой и перед судом. И если вы вынесете обвинительный приговор, то какой месседж вы пошлёте нашим согражданам? Что нужно сдаваться под угрозой плена? Что нужно врать, лицемерить, менять свои убеждения, если на тебя чуть-чуть надавили? Что не нужно жалеть наших солдат? Что нельзя желать мирного неба над головой? Неужели именно это вы хотите сказать нашим согражданам во времена депрессии, нестабильности, кризиса и стресса?

Моё дело очень широко освещается в России и за рубежом. О нём делаются видеосюжеты, снимаются документальные фильмы, о нём пишутся даже книги. И какое бы решение вы ни выбрали, вы войдёте в историю. Возможно, вы войдёте в историю как человек, который меня посадил. Возможно, вы войдёте в историю как человек, который меня оправдал. Возможно, вы войдёте в историю как человек, который принял нейтральное решение — дал мне условный срок с учётом отсиженного или штраф. Всё в ваших руках. Но помните: все знают, все видят, что вы не судите террористку. Вы не судите экстремистку. Вы не судите даже политическую активистку. Вы судите музыкантшу, художницу, пацифистку. Да, я — пацифистка. Пацифисты существовали всегда. Это особый склад людей, которые считают жизнь наивысшей ценностью из всех возможных. Пацифисты считают, что любой, даже самый страшный конфликт можно решить миром. Я боюсь убить даже паука, мне страшно представить, что можно лишить кого-то жизни. Такой уж я выросла, такой воспитала меня моя мама. Войны заканчиваются не благодаря воинам. Они заканчиваются по инициативе пацифистов. И когда вы сажаете пацифистов в тюрьму, вы всё больше отдаляете желанный день мира.

Да, я пацифистка. Я считаю, что жизнь священна. О да, жизнь! Если отбросить всю мишуру этого мира типа машин, квартир, богатства, власти, успеха, социальных связей, социальных сетей, — в сухом остатке есть только она. О да, жизнь! Она невероятна. Она удивительна. Она уникальна. Она настырна, она сильна. Она зародилась на Земле, и пока ещё в далеком космосе мы не нашли её аналогов. Она пробивается сквозь асфальт, она разрушает камни, она из крохотного росточка превратится в исполинский баобаб, из микроскопической клетки — в гигантского кита. Она населяет вершины, прячется в Марианской впадине, она неистребимой силой простирается от арктических льдов до знойных пустынь.

Самой совершенной её формой является человек. Человек — очень разумная форма жизни. Это жизнь, которая может осознать сама себя. Жизнь, которая может осознать собственную смертность. Но чаще всего мы не помним об этом и живём так, будто мы будем жить вечно. Но это не так. Жизнь человека скоротечна. Жизнь человека ничтожно мала. И всё, что мы можем, — это только продлить краткий миг блаженства. Все живущие хотят жить. Даже на шеях у висельников находят царапины от их ногтей. Это значит, что в самый последний момент они цеплялись за жизнь. Они безумно, они очень сильно хотели жить.

Спросите, спросите у человека, которому только что вырезали раковую опухоль, что такое жизнь и насколько она ценна. Вот почему ученые и медики всего мира бьются над тем, чтобы увеличить продолжительность жизни человека и найти лекарства от смертельных болезней. Вот поэтому я всё не могла взять себе в толк: зачем боевые действия? Боевые действия укорачивают жизни. Боевые действия — это смерть. Мы пережили эпидемию коронавируса. Мы потеряли в ней своих дорогих пожилых близких — наших любимых бабушек, дедушек, ветеранов, наставников, учителей. Было горе, была боль. Был траур. И только-только мы стали вставать на ноги, стали оправляться от этих потерь, по чуть-чуть начали жить… Как вдруг боевые действия. Но только теперь мы теряем людей молодых. И опять боль, опять траур, опять горе. Поэтому я всё никак не могла взять себе в толк: зачем боевые действия?

Называйте это как хотите — я ошибалась, я заблуждалась, мне запудрили мозги… При любом раскладе я выйду отсюда и скажу: и всё-таки она вертится! И да, я не считаю, что к той или иной правде нужно законодательно принуждать. У государственного обвинителя своя правда. Если вы заметили, в своей обвинительной речи он никак не обосновал, никак не аргументировал, почему официальные государственные источники являются истиной в последней инстанции. Нет, никак не обосновал. Никак он не обосновал и то, почему, проанализировав разнообразные источники, я должна была прийти к выводу, что именно и только в официальных источниках печатается правда. А я объясню, почему. Вера не требует обоснований. Да, он в это верит. Он считает именно это правдой. Это его право. Он верит в то, что существуют так называемые «натовские прихлебатели». И в то, что не существует независимых СМИ, а все они финансируются из-за рубежа, и их цели — клевета и развал России. Пусть он верит в это, это его право. Но огромная разница между ним и мной заключается в том, что я бы никогда не посадила его в тюрьму за это. Тем более на 8 лет.

Я искренне сожалею, если я кого-то обидела своим поступком. Я правда этого не хотела. Заключение в СИЗО дало мне понять, что в мире существует очень много людей со своими уникальными, индивидуальными правдами. Их не переспоришь, их не переубедишь. То же самое касается и отношения к СВО. И это ведь огромная трагедия, что не все мы разделяем одну правду, а иные люди грызутся за неё, точно собаки за кость. Это порождает огромный раскол в обществе, разделяет семьи, ссорит любимых, коллег, друзей, повышает уровень агрессии, умножает вражду, ненависть на Земле. И всё больше отдаляет нас от этого сокровенного, от этого желанного дня мира.

Я не погрешу против истины, если скажу, что каждый, абсолютно каждый человек в этом зале желает только одного — мира. И если найдётся хоть кто-то, кто желает противоположного, то пусть он первым бросит в меня камень.

Зачем воевать, если мы — это всё, что есть друг у друга в этом страшном мире, полном катастроф, испытаний и слёз? Нет, никакая власть, никакое богатство, пусть даже всей Вселенной, не выкупят вашего ближнего из плена у смерти. Нет. Ни деньги, ни богатство, ни власть, ни успех, ни машины, ни квартиры, ни территории, ни дворцы, ни нефтяные скважины, ни электростанции, ни энергия атома, — ничего из этого! Только мы. Мы — это всё, что есть друг у друга.

И у меня есть дорогие, сокровенные моему сердцу, люди. Раз за разом они приходят в этот зал, они ждут, они верят. Они молятся о том, чтобы я вышла из этих дверей живая, здоровая, свободная, и как можно скорее. Меня дома ждёт пожилая мама, родная сестра, любимые очаровательные племяшки, любящая женщина, которой поставили страшный диагноз — рак. Я не знаю ни одного человека в этом зале, который бы взаправду хотел, чтобы меня посадили. Ну, кроме государственного обвинителя разве что.

Впрочем, мне кажется, что и сам государственный обвинитель в глубине души этого не хочет. Мне кажется, он пришёл в прокуратуру, чтобы сажать реальных злодеев — убийц, насильников, совратителей несовершеннолетних. Думаю, в свободное от нашего процесса время он именно этим и занимается. Спасибо ему за это. Но залог продвижения по этой карьерной лестнице заключается в том, что нужно посадить тех, кого надо посадить. Давайте хотя бы под занавес процесса не будем делать вид, что это не так. Но я вас не виню. Я знаю, что вы заботитесь о своём благосостоянии, о своём статусе, о своём месте в обществе. О том, чтобы не потерять это место. О том, чтобы, не дай бог, не оказаться на моем месте. Вы заботитесь о благе своей семьи. О том, чтобы у них был хлеб на столе, крыша над головой. Вы, возможно, заботитесь о будущем своих будущих детей. О том, чтобы дать им достойное образование, квалифицированную медицинскую помощь. Но что вы будете рассказывать этим детям? О том, что однажды посадили в тюрьму тяжело больную всеми любимую художницу за пять жалких бумажек? Нет, несомненно, вы будете рассказывать им о других кейсах. Я думаю, вы утешаете себя тем, что делаете свою работу, и у вас нет выбора поступить иначе. Но что вы будете делать тогда, когда маятник качнется в другую сторону?

Ведь это закон истории, такой же абсолютный и фундаментальный, как закон всемирного тяготения: консерваторы сменяют либералов, либералы — консерваторов. После естественной смерти одного лидера к власти приходит другой, с совершенно иным курсом. В такой момент последние становятся первыми, а первые — последними.

Знаете, это прозвучит очень странно, но я вам сочувствую.

Несмотря на то, что это я нахожусь в клетке, но, возможно, я во многом свободнее, чем вы. Я могу делать, что хочу, я могу говорить что хочу, могу уволиться с работы, если меня заставляют делать то, чего я не хочу. Я могу организовывать свой свободный график работы и отдыха, проводить со своими любимыми и близкими столько времени, сколько я захочу. Я могу одеваться как хочу. Я могу любить, кого хочу. У меня нет врагов, я не боюсь остаться нищей, не боюсь потерять крышу над головой.

Я не боюсь показаться странной, уязвимой, слабой, смешной. Я не боюсь быть непохожей на других. Возможно, именно поэтому моё государство так сильно боится меня и мне подобных, раз держит меня в клетке, словно опаснейшего зверя.

Но человек человеку не волк. Просто злиться друг на друга из-за разности позиций легко, а вот любить друг друга, понимать, принимать, выслушивать и приходить к компромиссам — ой как непросто. Так невыносимо трудно, что порой это кажется просто невозможным — в такие моменты насилие, давление, запугивание ощущается как единственный выход. Но это не так! Необходимо учиться любить друг друга, поступать друг с другом милосердно, прощать, садиться за стол переговоров, мириться друг с другом, приходить к компромиссам — это единственный способ выкарабкаться из того кризиса морали, в котором мы оказались.

Ваша честь! Вам дана уникальная возможность показать своим приговором пример нашему обществу. И я говорю даже не о том, чтобы сказать мировой общественности — эй, привет, у нас нет репрессий, мы не сажаем за пять колосков! У нас не тоталитарное, не авторитарное государство, мы ценим, что у людей есть своё мнение, что они могут доверять тем источникам, которым хотят, что у нас есть свобода слова. Я говорю даже не об этом. Я говорю больше о том, что вы можете показать пример того, как решать конфликты при помощи слова, милосердия, сочувствия, сострадания, а не при помощи принуждения к так называемой правде посредством уголовного срока.

В нашем процессе было много непривычного. В зале присутствовали не только мама и бабушка, как это бывает на рядовых процессах. В зале присутствовала огромная толпа, которая оставалась за дверями, приходили назойливые журналисты. И, наверное, они могли разозлить вас своим непослушанием или нарушением регламента. Пожалуйста, отнеситесь к ним снисходительно. Мы только недавно совсем заинтересовались тем, как работает наше государство и общество. Мы недавно заинтересовались тем, как работает избирательная система, как работает местное самоуправление. Мы вообще не интересовались этим всем. И теперь люди пришли в суд — разобраться, как работает судебная и пенитенциарная система. Это огромный шаг вперёд для нашего общества, для развития его самосознания, для понижения уровня преступности. Отнеситесь к ним снисходительно! Они в этом смысле, простите меня, немного дикари, они как малые дети — не знают, как вести себя на суде, в первый день вообще не знали, как обращаться к судье, что не надо, например, смеяться или шушукаться — или даже хлопать, как в театре. Пожалуйста, не злитесь на них, и не срывайтесь на мне из-за них.

Также в нашем процессе было необычно то, что доказательства со стороны защиты проходили не в два дня, как это обычно бывает, а в 22 дня. Моя защита защищала меня очень активно. Они перебивали участников процесса, они спорили, они высказывали возражения на действия председательствующего и, по вашему мнению, нарушали регламент. Не злитесь на них. Они просто делали всё возможное, чтобы меня защитить и выступить в моих интересах. Не срывайтесь на мне из-за них, я не несу ответственности за их действия. Не срывайтесь на мне из-за них. Я убеждена, что вы выше и мудрее этого. Да, я понимаю, это ваша работа. Это рядовое дело, безумное количество трудовых часов, полное бумажной волокиты. И, возможно, в этой рутине замыливается и забывается истинное. А истина заключается в том, что вам дана великая власть вершить человеческие судьбы. В данном случае вопрос моей судьбы, моей жизни, моего здоровья, моей свободы и счастья моих близких.

Я искренне верю, что вы распорядитесь этой властью мудро.

Продолжение следует

В издательстве Freedom Letters вышли книги

Проза:

Дмитрий Быков

VZ. ПОРТРЕТ НА ФОНЕ НАЦИИ

Дмитрий Быков

ЖД

Сергей Давыдов

СПРИНГФИЛД

Илья Воронов

ГОСПОДЬ МОЙ ИНОАГЕНТ

Алексей Макушинский

ДИМИТРИЙ

Александр Иличевский

ГОРОД ЗАКАТА

Александр Иличевский

ТЕЛА ПЛАТОНА

Дмитрий Быков

БОЛЬ/ШИНСТВО

Ваня Чекалов

ЛЮБОВЬ

Сборник рассказов

МОЛЧАНИЕ О ВОЙНЕ

Юлий Дубов

БОЛЬШАЯ ПАЙКА

Первое полное авторское издание

Юлий Дубов

МЕНЬШЕЕ ЗЛО

Послесловие Дмитрия Быкова

Ася Михеева

ГРАНИЦЫ СРЕД

Серия «Отцы и дети»

Иван Тургенев

ОТЦЫ И ДЕТИ

Предисловие Александра Иличевского

Лев Толстой

ХАДЖИ-МУРАТ

Предисловие Дмитрия Быкова

Александр Пушкин, Тарас Шевченко, Николай Карамзин, Евгений Баратынский, Михаил Лермонтов, Григорий Квитка-Основьяненко

БЕДНЫЕ ВСЕ

Предисловие Александра Архангельского

Александр Грин

БЛИСТАЮЩИЙ МИР

Предисловие Артёма Ляховича

ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА

Предисловие Дмитрия Быкова

Серия «Лёгкие»

Сергей Мостовщиков, Алексей Яблоков

ЧЕРТАН И БАРРИКАД. Записки русских подземцев

Иван Филиппов

МЫШЬ

Иван Чекалов, Василий Тарасун

БАКЛАЖАНОВЫЙ ГОРОД

Елена Козлова

ЦИФРЫ

Валерий Бочков

БАБЬЕ ЛЕТО

Юрий Троицкий

ШАТЦ

Детская и подростковая литература

Александр Архангельский

ПРАВИЛО МУРАВЧИКА

Сборник рассказов для детей 10–14 лет

СЛОВО НА БУКВУ «В»

Шаши Мартынова

РЕБЁНКУ ВАСИЛИЮ СНИТСЯ

Shashi Martynova

BASIL THE CHILD DREAMS

Translated by Max Nemtsov

Алексей Шеремет

СЕВКА, РОМКА И ВИТТОР

Поэзия

Демьян Кудрявцев

ЗОНА ПОРАЖЕНИЯ

Дмитрий Быков

НОВЫЙ БРАУНИНГ

Вера Павлова

ЛИНИЯ СОПРИКОСНОВЕНИЯ

Евгений Клюев

Я ИЗ РОССИИ. ПРОСТИ

Александр Анашевич

НА АХИНЕЙСКОМ ЯЗЫКЕ

Интро Елены Фанайловой

Послесловие Дмитрия Бавильского

Виталий Пуханов

РОДИНА ПРИКАЖЕТ ЕСТЬ ГОВНО

Драматургия

Светлана Петрийчук

ТУАРЕГИ. СЕМЬ ТЕКСТОВ ДЛЯ ТЕАТРА

Сергей Давыдов

ПЯТЬ ПЬЕС О СВОБОДЕ

Сборник

ПЯТЬ ПЬЕС О ВОЙНЕ

Составитель Сергей Давыдов

«Слова Украïни»

Генрі Лайон Олді

ВТОРГНЕННЯ

Генри Лайон Олди

ВТОРЖЕНИЕ

Генрі Лайон Олді

ДВЕРІ В ЗИМУ

Генри Лайон Олди

ДВЕРЬ В ЗИМУ

Андрій Бульбенко

Марта Кайдановська

СИДИ Й ДИВИСЬ

Максим Бородін

В КІНЦІ ВСІ СВІТЯТЬСЯ

Олег Ладиженський

БАЛАДА СОЛДАТІВ. Вірші воєнних часів

Олег Ладыженский

БАЛЛАДА СОЛДАТ. Стихи военных дней

Сборник современной украинской поэзии

ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА

Юрий Смирнов

РЕКВИЗИТОР

Ксандра Крашевска

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПО МАРИУПОЛЮ

Предисловие Линор Горалик

Ирина Евса

ДЕТИ РАХИЛИ

Александр Кабанов

СЫН СНЕГОВИКА

Анатолий Стреляный

ЧУЖАЯ СПЕРМА

Валерий Примост

ШТАБНАЯ СУКА

Артём Ляхович

ЛОГОВО ЗМИЕВО

Алексей Никитин

ОТ ЛИЦА ОГНЯ

Литература нон-фикшн

Людмила Штерн

БРОДСКИЙ: ОСЯ, ИОСИФ, JOSEPH

Людмила Штерн

ДОВЛАТОВ — ДОБРЫЙ МОЙ ПРИЯТЕЛЬ

Илья Бер, Даниил Федкевич, Н.Ч., Евгений Бунтман, Павел Солахян, С.Т.

ПРАВДА ЛИ. Послесловие Христо Грозева

Серия «Февраль/Лютий»

Андрей Мовчан

ОТ ВОЙНЫ ДО ВОЙНЫ

Светлана Еремеева

МЁРТВОЕ ВРЕМЯ

**** *******

У ФАШИСТОВ МАЛО КРАСКИ

Сборник эссе

НОСОРОГИ В КНИЖНОЙ ЛАВКЕ

Серия «Не убоюсь зла»

Натан Щаранский

НЕ УБОЮСЬ ЗЛА

Илья Яшин

СОПРОТИВЛЕНИЕ ПОЛЕЗНО

Сайт издательства freedomletters.org

Телегам-канал freedomltrs

Инстаграм freedomletterspublishing

Издатель

Георгий Урушадзе

Составитель

Мария Милосердова

Технический директор

Владимир Харитонов

В оформлении обложки использованы

фотография Дмитрия Алешковского

и картина Катерины Сысоевой

Художник

Денис Батуев

Редактор

Георгий Урушадзе

Корректоры

Ольга Ширяева, Елена Афанасьева, Ирина Герчек

Благодарим за поддержку

издательство LitSvet

Непоследние слова: Речи обвиняемых и политзаключённых. — Freedom Letters, 2024.

(Серия «Не убоюсь зла»)

ISBN 978-1-998265-62-6

© Предисловие, составление, примечания. Freedom Letters, 2024

© Дмитрий Алешковский, фото, 2024

Примечания

1

Потерпевшими по делу признали 8 охранников ХХС, свечницу храма и одного

2

ИК — исправительная колония.

3

18 июля 2013 года в Москве, Петербурге и ещё примерно 20 других городах прошли митинги против ареста Алексея Навального и Петра Офицерова, взятых под стражу по «делу Кировлеса». По разным оценкам, в Москве в этот день вышли на улицы от 10 до 20 тысяч человек. На другой день, 19 июля, Кировский областной суд принял решение освободить Навального и Офицерова из-под стражи до вступления приговора в законную силу (до рассмотрения апелляции). Жалобу на их арест накануне, то есть в день массовых протестов, внесла прокуратура.

4

Самолет авиакомпании «Победа», на котором Навальный возвращался из Европы в Россию, должен был приземлиться в аэропорту «Внуково». Сотни людей приехали туда встретить политика, но были вытеснены из здания аэропорта силами ОМОНа и Росгвардии, более десятка человек — задержаны. Борт с Навальным был перенаправлен в аэропорт «Шереметьево» под предлогом закрытия «Внуково» «по техническим причинам».

5

День рождения Алексея Навального.

6

Столько запрашивало обвинение — его в «Болотном деле» представляли прокуроры Ольга Стрекалова, Наталья Костюк и Алексей Смирнов.

7

Общественный защитник Александры Наумовой.

8

«Массовые беспорядки».

9

«Основания уголовной ответственности».

10

Полковник Сергей Кусюк — один руководителей подавления московских протестных акций, бывший замкомандира полка киевского «Беркута». В Киеве известен как активный участник разгона Евромайдана. Переехал в Россию и был принят на службу в ОМОН.

11

Фигурант дела «Сети» Арман Сагынбаев.

12

Михаил Федотов — до октября 2019 года председатель президентского Совета по правам человека.

13

Елена Кузнецова — помощница начальника УФСИН России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области по соблюдению прав человека.

14

Её привезли в управление ФСБ и держали там всю ночь, пока в другом кабинете допрашивали Шишкина.

15

В деле есть показания «агента К.» — за этим псевдонимом скрывался известный в Пензе неонацист Влад Гресько.

16

Книга Толстого, изъятая у Шакурского, отнесена к «вещдокам» обвинения.

17

В СИЗО Куксов заболел открытой формой туберкулёза.

18

Приговорён к 18 годам строгого режима.

19

Центр противодействия экстремизму МВД.

20

Имена детей в соответствии с законами РФ не разглашались при публикации, за исключением Никиты Уварова — с разрешения семьи.

21

Омбудсмен Москвы Татьяна Потяева весной 2022 сообщила о поставках в столицу новых автозаков, где будут «все комфортные условия для доставки людей», с туалетами и кондиционерами.

22

Приводится по публикации Русской службы BBC, которой Сафронов передал текст своего выступления в суде.

23

Судья Оксана Горюнова.

24

Приводит ссылку на публикацию издания «Медуза» от 22 декабря 2022 г.

25

Такой срок запрашивал прокурор.

26

В этот день Путин подписал закон о «фейках» про армию.

27

Один из пунктов вменённой Смирновой ч. 2 ст. 207.3 УК РФ, «д» — «совершение преступления по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды либо по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы».

Content

Урушадзе Георгий и др Непоследние слова

НЕПОСЛЕДНИЕ СЛОВА Речи обвиняемых и политзаключённых

От издателя

От составителя

ДЕЛО ЮКОСа

ДЕЛО PUSSY RIOT

НАВАЛЬНЫЙ

«БОЛОТНОЕ ДЕЛО»

ДЕЛО ИЛЬДАРА ДАДИНА

«МОСКОВСКОЕ ДЕЛО»

ДЕЛО «СЕТИ»

ДЕЛО «НОВОГО ВЕЛИЧИЯ»

«ТЕАТРАЛЬНОЕ ДЕЛО»

ДЕЛО СВЕТЛАНЫ ПРОКОПЬЕВОЙ

ДЕЛО ЮЛИИ ГАЛЯМИНОЙ

ДЕЛО АНАСТАСИИ ШЕВЧЕНКО

ДЕЛО ОЛЬГИ МИСИК

«ДВОРЦОВОЕ» И «САНИТАРНОЕ» ДЕЛА

«ИНГУШСКОЕ ДЕЛО»

ДЕЛО DOXA

ДЕЛО КАНСКИХ ПОДРОСТКОВ

ДЕЛО АНДРЕЯ ПИВОВАРОВА

ДЕЛО ИВАНА САФРОНОВА

АНТИВОЕННОЕ ДЕЛО

ДЕЛО ЛЕЙТЕНАНТА ВАСИЛЬЦА

ДЕЛО ВЛАДИМИРА КАРА-МУРЗЫ

ДЕЛО ЛИЛИИ ЧАНЫШЕВОЙ

ДЕЛО САШИ СКОЧИЛЕНКО

В издательстве Freedom Letters вышли книги

Примечания