Дмитрий Дашко, Евгений Шалашов, Игорь Смирнов

Спасти Смоленск

Огромное спасибо: Владиславу Ильичу Крылову за подаренную идею, Александру Смирнову и Роману Савенкову за информационную и прочую поддержку, Александру Логачёву за советы и наставничество!

Дмитрий Дашко, Евгений Шалашов, Игорь Смирнов

© Дашко Д., Шалашов Е, Смирнов И., 2023

© ИК «Крылов», 2023

Пролог

По окружавшей город стене били пушки. Каменные и чугунные ядра, врезаясь в ворота, вминали железную обивку в деревянные плахи, выворачивали щепу. Они превращали морёный дуб в мочало, а ударяясь в кладку, поднимали красную пыль, порошившую глаза усталым до онемения защитникам.

Не день и не два, не неделю даже, а многие месяцы польская армия обстреливала многострадальный Смоленск. Выстрелы – а к ним невозможно привыкнуть – грохотали в ушах и причиняли головную боль. Казалось, этому ужасу не будет конца.

Малые дети, отвыкшие спать по ночам, непрерывно кричали, а обезумевшие от горя матери не могли их утешить. Отцам было легче – они-то могли уйти на стены, чтобы не слышать надрывного плача и крика детей.

Андрей Беляницын – бывший посадский, а ныне, как и все прочие смоляне (те, кто пережил голод, весеницу[1] и ляшские пули) служилый человек – лежал на охапке прелой соломы в притворе храма Успения Пресвятой Богородицы и баюкал покалеченную руку.

Намедни вражеское ядро ударилось в стену, выбив из неё куски кирпича. Вот обломком парня и зацепило. Казалось бы – ну, рука, что тут такого? Не голова, чай, не грудь. А вот поди ж ты… Лежишь пластом, а коли пытаешься подняться, боль от руки перекидывается в голову, вяжет всё тело гнусной и липкой ломотой, начинает тошнить. Товарищи, видя, как мается парень, только вздохнули и оттащили его в храм, под догляд настоятеля и уцелевших лекарей.

Успенский собор уже давно превратился в огромный приют болящих, куда постоянно несли увечных стрельцов и раненных горожан. Здесь же обитали старики, женщины и дети, оставшиеся без крыши над головой. Таких бездомных с каждым днем становилось все больше.

Кто мог, тот ухаживал за ранеными и больными. Отец Сергий не успевал соборовать и причащать умирающих, а все больше раны перевязывал да вправлял кости. Молодые-то батюшки тоже на стенах, так уж, верно, никого из них и не осталось. Что ж… Господу можно помолиться и так, он добрый, он простит – а куда подевать смолян, оставшихся без крыши над головой?.. Всё, что могло сгореть, уже сгорело.

Беляницын лежал, пытаясь прислушиваться к гулу выстрелов, ещё на что-то надеясь. Может, пришлют откуда-нибудь войска да спасут Смоленск?!

Как не хотелось верить, что помощи не будет. Эх, был бы князь-боярин Скопин жив, уж он бы всем показал! Но юный князь давно уж упокоен в сырой земле, а без него и воевод-то на Москве не осталось. Не приведёт надёжа-государь дворян с острыми саблями да стрельцов с ружьями. Худо-бедно, двадцать месяцев бился Смоленск в полном окружении, теряя воинов, но перемалывая армию нацелившегося на Москву польского короля. И что же теперь?

Царь Василий в польском плену, от дворян московских – ни слуху ни духу. Кто почестнее, так тот давно в бою полёг, а у нечестных только одна мысль – кому бы угодить. Один лишь боярин Шеин остался. Так жив ли он?

Внезапно Беляницын встрепенулся, осознав, что гром пушечных орудий почему-то стих.

Странно… Андрей вскинул голову, вслушиваясь. Очень странно.

Первой мыслью было, что оглох – тишина ударила по ушам почти так же, как недавний грохот выстрелов.

Потом испуг прошёл: Андрей услышал, как неподалёку сопит девка, вчера получившая удар в живот каменным ядром («Ей же ещё замуж выходить! Как она, бедная, теперь рожать-то будет?»), а у стены бьётся в агонии пожилой стрелец, потерявший ногу. Тишина… Андрей услышал молитву, что шептал батюшка.

«Эх, благодать-то какая!» – выдохнул посадский, вытягивая ноги, но тут до него дошло.

Тишина. Тишина?! Откуда взялась тишина?

А это могло означать лишь одно – ляхи прорвались-таки в город и очень скоро будут здесь, в храме. И что тогда?

Ляхи и прежде особым миролюбием не отличались, а во время длительной осады так и вовсе ожесточились. Вряд ли даже раненых пощадят, что уж про остальных говорить. К тому же здесь бабы, девки, детвора, в конце концов… Что с ними станет?

– Эй, православные! Кто жив остался, вставайте, ляхи идут! – раздался чей-то негромкий голос, но внутри затихшего храма он показался громом небесным.

Посадский человек Ондрюшка остался бы лежать, но воин Андрей принялся подниматься. С трудом перевернувшись на живот, привстал на колени.

В голове зашумело. Перед глазами явилась пелена.

«Нешто ослабел настолько? Врёшь – не возьмёшь!»

– Погодь, – услышал Андрей женский голос.

Посадская девка, повернувшись на бок и привстав, срывала с себя платок.

– Дай-ка, руку-то твою примотаю.

Андрей вдруг вспомнил, что девку зовут Танькой, прежде она стояла на стене рядом с отцом, спихивала ляхов рогатиной. Отца вроде бы с месяц назад убило. А сам он, кабыть, даже заглядывался на неё.

От боли у девки на глазах выступили слёзы, но она сумела накинуть на шею парню платок и завязать концы, утверждая раненную руку у туловища. Вроде стало получше.

– Поцелуй, – попросила Танька.

Андрей, едва не упав, потянулся губами к потрескавшимся губам девки, слизнув с них солёную пыль. Опираясь на здоровую руку, ценой неимоверных усилий поднял измученное тело.

«Где же моя сабля-то была?» – подумалось вдруг.

Мысль как пришла, так и ушла. Верно, оружие осталось на стене, доставшись кому-то более удачливому, не подставившемуся под осколки или ядра. А не то, так и валяется где-нибудь, припорошённое битым кирпичом. Ищи-свищи теперь… Да и какая там сабля, если покалечена правая рука? Одно дело – сталкивать ляхов со стены, рубить их сверху, и совсем другое – схватиться в рукопашной с жолнером, который не в лавке торговал, а всю жизнь бился. Против настоящего воина он и с правой-то рукой, будь она здорова, не шибко силён, а уж левой – так нечего и думать. Убьют и не заметят.

Где-то был засапожный нож… Обнаружив его за голенищем, Андрей повеселел. Понимал, что толку от ножа мало, но всё лучше, чем с голыми руками. А с ним, глядишь, хоть в спину удастся кого пырнуть – и то польза!

Подкашливая, Беляницын заковылял к выходу, но был сбит с ног ворвавшимися внутрь храма голосящими бабами. Следом за жёнками в собор вбежали ратники, кинувшиеся закрывать двери.

– Ляхи!

Пока Андрей поднимался да обходил лежащих на полу, опоздал. Тяжёлые соборные врата закрылись прямо перед носом.

– Успели! – выдохнул один из мужиков, закладывавших засов в проушины.

– Надолго ли? – усмехнулся второй, не старый ещё стрелец, без шапки, в грязно-бордовом кафтане, из-под которого кое-где пробивался малиновый цвет.

И впрямь ненадолго. По воротам уже били чем-то тяжёлым – не то прикладами, не то обухами топоров. Ещё немного – и высадят. Церковные врата только кажутся серьёзной преградой.

– Ну чё, мужики, вздрогнем! – усмехнулся стрелец, отходя в сторону.

Взвешивая в руках бердыш, озабоченно сказал:

– Разошлись бы, что ли. Помашу ляхов напоследок.

К стрельцу с бердышом начал подтягиваться увечный народ – кто с окровавленной головой, кто, как Беляницын, с рукой на перевязи. Худо только, что почитай все оказались безоружными – всё, что было, уже отдали здоровым. Взамен брали кто что мог: тяжёлые подсвечники, обломки копий, костыли. Расталкивая мужиков, в первый ряд вышла тётка Сима – торговка, потерявшая за два года всю семью: мужа, детей, внуков. Ну, а кто не потерял близких?

Простоволосая, в изодранном сарафане, баба держала в руках невесть откуда взявшиеся навозные вилы.

Приполз старик Пахом – дьячок из привратной церкви, вчера весь день жаловавшийся на боль в перебитой ноге.

– А ты куда? – вызверился на него стрелец, но дьячок только отмахнулся от служилого, пытаясь утвердить измученное тело на коленях.

Не получилось. Тогда Пахом подполз к самым дверям и улёгся поперёк.

– Ондрюшка! – окрикнул вдруг стрелец Беляницына.

«Ба, так это ж наш сотник!» – запоздало вспомнил Андрей.

Сотник Наум Потёмкин был последним из воинских начальников, переживших все ужасы осады. Но сейчас было не до воспоминаний. У сотника нашёлся для ратника последний приказ…

Ворота Успенского храма, не устояв под ударами топоров, рухнули. Внутрь ворвались озверевшие люди в польских кунтушах и запорожских свитках, литовских кафтанах и русских сермягах. Разом стало тесно.

Пахом, пытавшийся ухватить кого-то из ляхов за ногу, был тотчас добит, а нападающие привычно перепрыгивали через мёртвое тело.

Один из запорожских казаков с усмешкой первым ударом отбил в сторону вилы, нацеленные ему в живот, а вторым ударом раскроил голову тётки Симы.

Последние защитники Смоленска сумели-таки взять несколько польских жизней, но изувеченным, голодным и почти безоружным людям не тягаться с профессиональными солдатами.

Сотник Наум продержался дольше других. Успев сразить не то двух, не то трёх врагов, он был смят численно превосходящим противником и упал под ударами корабелок.

Ворвавшиеся в храм поляки увлечённо добивали раненых. Обнаружив в углу прятавшуюся девку, радостно заржали и принялись срывать с неё одежду. Умирающую Таньку насиловать не стали, побрезговали окровавленной одеждой.

Но такие забавы для молодёжи. Пожилые и опытные жолнеры, верно, помнившие ещё Стефана Батория, принялись весело сбивать со стен православные иконы и сдирать с них драгоценные оклады. Вот один из поляков точным ударом зарубил старого священника, пытавшегося прикрыть собой раненного стрельца. Тело отца Сергия ещё не успело упасть, а лях уже срывал с шеи старика тяжёлый крест. Приблизив к глазам, презрительно сплюнул и хотел было выкинуть дешёвый медный крест, но передумал и убрал в карман.

Всего этого Андрей Беляницын не видел. Ратник, держась за стенку искалеченной рукой, спускался по узенькой лестнице.

Боль была страшная, но здоровая рука была занята горящим факелом. Ещё вчера ему за такое оторвали бы голову, но не сегодня… Сегодня Андрей мечтал лишь об одном – не потерять сознание и не упасть раньше времени.

Но тут и всего-то два пролёта.

Андрей сам не заметил, как оказался в просторном сухом подвале. Откуда-то шёл свежий воздух: факел принялся гореть ярче. Можно было рассмотреть бочонки и аккуратно сложенные мешки. А за ними Андрей вдруг увидел яркий свет, в лучах которого стояли и улыбались отец, ещё в прошлом годе ушедший взрывать ляшскую сапу, да так и не вернувшийся с вылазки, мать с сестрёнкой, помершие от лихоманки зимой. А рядом с ними стояла посадская девка Танька в праздничном сарафане. Живые.

«Иду!» – одними губами вымолвил Андрей.

Торопясь, чтобы огонь не погас, Беляницын опрокинул один из бочонков, пнул по нему, выбивая крышку.

Хотел было осенить себя крестным знамением и попросить у Господа прощения за все свои вольные и невольные грехи, но правая рука не слушалась.

Вздохнув, Андрей поднёс факел к открытому бочонку с порохом…

Часть первая

Глава 1

На экране ещё оседали куски стен, размётанные взрывом, а генерал Песков уже встал со своего места:

– Пройдёмте.

Присутствующие дружно вскочили и цепочкой, согласно ранжиру, перешли в просторный кабинет начальника отдела специальных операций генерал-майора Пескова. Вроде бы раньше смотрели видео прямо в кабинете… О чём это говорит? Вероятно, о том, что отдел будет реорганизован в Управление, а генерал-майору вскорости упадёт на погоны ещё одна звезда. Впрочем, это не для умов капитанов-подполковников…

Песков молча кивнул в сторону длинного стола, а когда все быстро, но без суеты расселись, спросил:

– Ваше мнение, товарищи офицеры?

Спецназовцы переглянулись, а Дёмин перевел взгляд на Свешникова.

– Как я полагаю, – начал историк, – вы нам продемонстрировали кадры из Смутного времени. Точнее – падение Смоленска. Июнь 1611 года, насколько я помню, когда полякам удалось разрушить стены города. Две последние опорные точки – Успенский храм, его ещё Мономаховым называют, и башня, где укрылся воевода Шеин с семьёй. По преданию, когда поляки ворвались в храм (его на время осады в госпиталь превратили) и стали убивать раненых, посадский человек Ондрюшка Беляницын взорвал запасы пороха, хранившиеся под храмом. Понятное дело, вместе с поляками.

– А чего это они порох под церковью хранили? – перебил историка единственный присутствующий здесь «посторонний» – замначальника управления вооружения полковник Лавров. Видимо, взыграла профессиональная «чуйка».

– Да, почему? – поинтересовался и генерал.

– А где ещё было хранить? – пожал плечами Свешников. – Это сегодня церковь – храм, куда только молиться ходят. А в прежние времена – это тебе и библиотека, и всё такое прочее. В крепостных сооружениях порох хранить опасно, каменных строений в городе нет. Вот и приспособили церковь. Подвал большой, вентиляция хорошая…

Стало быть, Смоленск был ключевым городом для обороны России – там пересечение дорог, и его падение открыло полякам путь к завоеванию Москвы. Правда, зимой туда прибыло русское посольство – просить на престол сына польского короля Владислава. Владислав числился русским царём аж до 1634 года.

– А разве не Михаил Романов был на престоле? – удивился полковник. – Помнится, Романовы вступили на престол в 1613 году. Щас погуглю, – Лавров вытащил смартфон.

Свешникова слегка перекосило. Не привык историк, чтобы его слова перепроверяли. Остальной народ смотрел на полковника со снисходительным презрением.

– А почему мне пишет: «Нет сети»? – возмутился Лавров.

Потом до него дошло. Не в том он кабинете, чтобы можно было свободно выйти в «мировую паутину».

– Давайте-ка мы с вами профессионала послушаем, – миролюбиво предложил генерал.

– Династия Романовых взошла на престол в 1613 году, – подтвердил Свешников. – Но чисто формально Владислав числил себя русским царём вплоть до 1634 года, до новой русско-польской войны. Мы как раз решили Смоленск обратно вернуть, но проиграли. Договорились, что Смоленск останется за Польшей, а Владислав откажется от титула царя.

Кажется, историк был готов разразиться лекцией о внешней политике первых Романовых, но был остановлен покашливанием подполковника Дёмина:

– Алексей Михайлович, в двух словах.

– Если в двух словах, то всё было так: в России в конце шестнадцатого века началась Смута. Про Лжедмитрия все помним? – не дожидаясь ответных кивков слушателей, Свешников продолжил монолог: – Некий человек выдавал себя за спасшегося царевича Дмитрия. Большинство про одного слышало, максимум – двух, а их было до чёрта. После того, как убили Лжедмитрия номер один – ну, того, кто себя за сына Ивана Грозного выдавал, – на престол взошёл Василий Шуйский. Но тут объявился Лжедмитрий номер два. Дескать – царь и великий князь Димитрий Иоаннович снова чудесным образом спасся! Как проверить?

Офицеры осторожно пожали плечами. Действительно, как проверишь? Не существует на свете никаких «царских знаков».

– Ни телевидения, ни Интернета тогда не было, даже фотографий… Так вот, Лжедмитрий номер два вначале отправил своего эмиссара Ивана Болотникова, чтобы тот подбил крестьян к восстанию. Болотников был парень талантливый, войско собрал и чуть до Москвы не дошёл. Неизвестно, как бы повернулось дело, если бы Болотникова не предали свои же.

– Дело понятное, – хмыкнул Лавров. – Многие народные восстания таким макаром заканчивались. Свои же и сдавали.

– Значит, Болотникова разбили, хоть и с трудом, а тут и Лжедмитрий Второй нагрянул. Москву взял в осаду, сам сел в селе Тушино. Поэтому, чтобы его с Лжедмитрием Первым не путали, второго называют «Тушинским вором». В итоге – в России двоевластие. В Москве сидит царь Василий Шуйский, в Тушине – царь Дмитрий Иванович. Кому верить? Народ царя «шубником» звал – не любили Василия.

– А было за что? – спросил Павленко, который слабо разбирался в той эпохе.

– Да как не быть… Царь Василий Шуйский – интриган известный. Когда в Угличе царевич Дмитрий погиб, он комиссию возглавлял, та решение вынесла: мол, несчастный случай. Наткнулся мальчик на ножичек… По сути – самоубийство. При Годунове, когда Лжедмитрий на Русь пошёл, труп мальчика выкопали, в Москву привезли и объявили Дмитрия святым. А разве святой может покончить жизнь самоубийством? Стало быть, убит был Дмитрий. Когда Лжедмитрий в Москву пришёл, Шуйский первым его царём признал. А потом он же и восстание против царя Дмитрия поднял. Тоже царём хотел быть: считал, что Шуйские больше прав на престол имеют, нежели потомки Ивана Калиты.

Лавров бросил тоскливый взгляд на Свешникова, вовсю сыпавшего фактами и фамилиями. И тогда историк счёл нужным пояснить:

– Иван Калита, от которого князья Московские и цари пошли, был внуком Александра Невского, а Шуйские были от Андрея – старшего брата Невского. Вот такая неразбериха.

– Всё? – с надеждой спросил Лавров, но жестоко ошибся.

– У Василия Шуйского племянник был – Михаил Скопин-Шуйский. Парень молодой, но талантливый. И силушкой бог не обидел, и умом. Скопин сумел войско собрать, договорился со шведами – те наёмников дали, и на Москву пошёл. Москву освободил, лагерь в Тушине разогнал. Стали слухи ходить, что царь Василий своего племянника хочет наследником сделать. У царя детей нет, наследниками братья считались. А что, в самый бы раз Михаила Скопина-Шуйского на царство. Скопин – из знатного рода, талантливый. Если более-менее современные аналоги искать – так Жуков и Рокоссовский в одном флаконе. Потом, как водится, пир на весь мир, а после пира Скопину плохо стало. Три дня парень мучился, потом умер. По Москве стали слухи ходить – мол, отравили князя. А отравил его брат царя – Дмитрий Шуйский. Ведь раньше он наследником считался! Вот, позавидовал племяннику. К тому же женой у Дмитрия была Екатерина Скуратова. Знакомая фамилия?

– Кафе «Скуратов», – брякнул Денис Павленко. – Кофе там хороший готовят, только дорогой, собака!

– Двоечник, – ухмыльнулся Морошкин. – Малюта Скуратов – правая рука Ивана Грозного. Это как Лаврентий Палыч у товарища Сталина…

– Молодец, – с удовлетворением сказал Свешников, словно бы студента похвалил. – Екатерина Скуратова – дочь Малюты. А про Малюту столько наговорили и наплели, что нашему Лаврентию Павловичу и не снилось. А яблочко, как известно, недалеко катится от яблони. В общем, продолжу. Михаил Скопин умер, в стране траур, армия в горести – Скопин был общим любимцем. Скопин-Шуйский должен был в поход на Смоленск идти, польскую осаду снимать.

– Кстати, Алексей Михайлович, а Польша-то каким боком к нашей Смуте? – поинтересовался генерал. – Ну, помню, что Лжедмитрия Первого поляки к нам направили. Войско ему дали. А вообще?

– Ну, здесь просто, – оседлал Свешников любимого конька. – Польша – вернее, Речь Посполитая – республика Польско-Литовская, давний противник России. В шестнадцатом веке воевали, да и раньше тоже. Мы же соседи, много споров приграничных. К тому же поляки – католики, мы – православные. Они же и Лжедмитрия нам подсунули. Худо ли, если на русском престоле будет сидеть польская марионетка? Только Лжедмитрию они помогали неофициально, частным порядком. Корона официально не участвовала. А вот когда Василий Шуйский со шведами договор заключил о военной помощи, то у поляков появился повод начать против нас войну – мол, Россия использовала шведов в войне, а Швеция была врагом Речи Посполитой. Хотя польский король Сигизмунд вообще-то был шведом по национальности. Сигизмунд осадил Смоленск. Естественно, что русская армия пошла на поляков. Теперь вопрос – кого назначить главнокомандующим? И назначил царь-батюшка главнокомандующим своего братца Дмитрия!

– Он что, совсем с ума сошёл? – изумился полковник Лавров, слушавший историка во все уши. – Назначить командующим человека, которого армия ненавидит?! Да такого даже в Отечественную войну не стали бы делать!

– Так кто их, царей, поймёт? – картинно развёл руками историк. – Очень возможно, сам Василий боялся, что Скуратова и его отравит. И Дмитрий, как ни крути, – брат и наследник. А если так, то надобно его авторитет укрепить. Армия, кстати, неплохая была. Зря её, что ли, Скопин-Шуйский целый год готовил? Армия-то хорошая, но командующий – бездарь, и армия его ненавидит. Наёмники едва ли не в глаза убийцей называют. Наёмники, они хотя и за деньги воюют, но Скопина крепко уважали, а их командир, Делагарди, вообще был другом Скопина. Служба идёт шатай-болтай, командующий пьянствует. А что дальше будет, товарищи офицеры?

– Так известно, – внёс своё слово и генерал. – Командир показывает пример. Если он пьян, так и армия начнет пьянствовать. Так?

– Вот-вот, – кивнул Свешников. – Армия пьянствует, караулы не выставляют. А поляки тут как тут. Напали ночью. Результат, как говорится, известен. Русская армия разбита, командующий бежал, от осады Смоленск не избавил. Вот вкратце и всё.

– Молодец, Алексей Михайлович, – похвалил историка генерал. – Да, а вы не надумали в Вооружённые силы пойти? Возраст пока позволяет, звание мы вам офицерское присвоим. Вы ж лейтенант запаса?

– Старший лейтенант, – с лёгкой толикой штатского человека уточнил Свешников.

– Вот видите, – обрадовался Песков. – Мы вам капитана присвоим.

Ну, соглашайтесь!

– В тридцать восемь лет в капитаны? – усмехнулся Свешников. – Все мои ровесники уже полковников получили. Нет, я уж так, внештатным сотрудником.

– Ну, сами смотрите. Коли надумаете – милости просим, – не стал настаивать генерал. – Теперь о деле. Ну, товарищи офицеры, зачем я вас собрал?

– А что тут думать? – хмыкнул старший группы подполковник Дёмин. – Судя по всему, мы должны поляков разгромить. А коли сюжет был из Смоленска, так, стало быть, придётся нам осаду со Смоленска снимать.

– Ух ты, господин подполковник! – восхитился генерал. – Прямо-таки готов осаду снимать?

– Наше дело простое, солдатское, – вздохнул Дёмин. – Только к нашей бы группе ещё полк мотострелковый, с танковой поддержкой…

– Лучше бригаду, – обронил Свешников. – У ляхов там тысяч двадцать, а с казаками считать – так и ещё больше. Забьют нас там, как сваю.

– Отставить упаднические разговоры! – шутливо приказал генерал. – Старый анекдот помните? Американцы слетали на Луну, а наш Генсек говорит космонавтам – полетите, мол, на Солнце. Они – так ведь сгорим же, а он им – я не дурак, ночью полетите. Ну, а если серьёзно, то вашей группе предстоит другая задача. Вам нужно князя Скопина-Шуйского спасти.

– Хм, – буркнул под нос Дёмин. – А как, простите?

– Ну, товарищи офицеры, моя задача простая – вам задачу поставить. Соответственно, обеспечить вас всем необходимым. Для техподдержки вам целый полковник придан. Всё, что имеется на вооружении нашей армии – самое лучшее, имею в виду, – вы получите.

– И не только, – со значением в голосе произнёс полковник Лавров.

Предупреждая вопросы, замначупра сказал:

– Не натовская техника.

– Неужто из той России? – догадался Свешников.

– Именно, – кивнул полковник. – Из той самой, которую вы на новый путь направили. Собственно говоря, спасти Скопина-Шуйского – это их идея. Только не спрашивайте, зачем им это нужно. Ведь понадобилось нам в соседней реальности войска Батыя разбить. Вот вы и разбили.

– Соответственно, они нам – новые технологии, а мы им – новую реальность? – предположил Свешников.

– Именно так. Может, что-то там ещё, допускаю.

– Типа не нашего ума дело? – хмыкнул историк.

Штатский человек мог позволить себе такую вольность в общении с генералом. Тот слегка поморщился, но стерпел. Более того, сказал:

– Поверьте, я и сам не знаю.

– Ладно, товарищ генерал, это всё эмоции, – взял ситуацию в свои руки подполковник Дёмин. – Цель у нас есть – спасение Скопина-Шуйского. Понимаю, задача непростая. Но хоть какие-то намётки у вас есть? В тринадцатом веке проще было. Высадились, постреляли, Козельск спасли, хана Батыя грохнули – и обратно.

– В общем, товарищи офицеры, – генерал обвел их взглядом, – путь вам предстоит в семнадцатый век. Прикинем по срокам – за сколько времени вам нужно туда попасть. Работать под кого станете?

Свешников, уже успевший что-то прикинуть, сказал:

– Лучше всего под сербов. Сербия и Россия всегда дружили. Опять-таки всем известно, что сербы на тот момент под турками были. Значит, братья-славяне в беде, а обиженных на Руси всегда жалели. Если какие-нибудь неточности в обычаях – тоже на сербов спишем. Есть ещё один момент. Сербы, начиная с четырнадцатого века, как битву на Косовом поле туркам проиграли, на Русь бежали. Если мы выдадим себя за сербских искателей приключений – ну, пусть наёмников, – это никого не удивит.

– Так, Алексей Михайлович, сам же сказал – Сербия под властью турок. Откуда наёмники возьмутся? – спросил Дёмин.

– Так оттуда и возьмутся, – пояснил историк. – Сербия у турок, но есть люди, что не хотят смириться со своей участью. Мы, допустим, служили… Ну, кому мы могли служить? Да неважно, предположим, с турками воевали. Типа, партизаны. А теперь на Русь подались. Кто проверит? Язык наш современный схож со старорусским, но от языка предков отличается. А так, если Денис брякнет что-нибудь типа «зазипованный», «охренеть», «килограмм» или ещё что-то в этом духе, спишут на незнание русского языка. Ещё один момент: Сербия, как и Россия, – страна православная. Только не забывайте, что реформы церкви ещё не было.

– Типа, мы там старообрядцами будем? – догадался Павленко. – Значит, креститься придётся двумя перстами, а вместо «Иисус» говорить «Исус».

– Типа того, – в тон ему ответил историк. – Неплохо бы в старообрядческую церковь сходить, посмотреть. Ну, если какой-нибудь ляп допустим, опять-таки спишем на сербскую обыденность.

– А что, пожалуй, есть здесь свой резон, – кивнул подполковник. – Детали ещё отработаем.

– Ну, с этим мы вопрос решим, – черкнул генерал себе в блокнотик. – Обеспечим вас соответствующими инструкторами, и в сербском языке, и в древнерусском. С одеждой тоже порешаем, художники по костюмам да модельеры пусть голову ломают. Как в окружение Шуйского будете входить? Есть варианты?

Глава 2

Шла вторая неделя занятий. Три пары в первой половине дня, после обеда – техническая, специальная, физическая подготовка. Звонков на перерыв, как в школе, не было. Окончание урока объявляли командой.

Сейчас, после обеда, они стояли во дворике, дожидаясь автобуса, который по расписанию вёз пятёрку на другой конец учебного городка. Ну и поскольку в пределах видимости транспортного средства пока не наблюдалось, просто дышали холодным, промозглым воздухом.

– Стигли смо до вас, дошли смо код вас[2]… – бормотал Денис себе под нос по-сербски.

Фразу эту проходили на самом первом занятии по языку, и Павленко она до сих пор не очень давалась. Да и молчуну Игорю Водневу тоже.

– Я пришёл дать вам волю! – буркнул Варвар сердито, переходя на русский. – Я чего-то вообще в толк взять не могу, зачем нам сербский?

Он обернулся к товарищам, стоявшим этакой подковкой, фокусом обращённой к нему, скользнул взглядом по лицам в поисках поддержки.

Воднев смотрел куда-то вниз, на асфальт. Дёмин мрачно катал желваки. Морошкин ехидно усмехался. Один только Свешников глядел на него с наивной добротой чеховского интеллигента, губы его зашевелились, будто он собрался что-то сказать.

Но Денис продолжил сам:

– Там, в той Москве, что, полно знатоков сербского? Кому мы должны это впарить – «Стигли смо до вас»?! Будем говорить как говорим – пусть думают, что сербский!.. И вообще…

– Что «вообще»? Поясни мысль, – мрачным, почти приказным тоном произнёс Дёмин.

– Не очень я понимаю, зачем мы для такого дела нужны. Мы что, шаркуны паркетные? – выпалил Денис с неожиданным жаром. – Мы ж боевые офицеры!

И покосился на Свешникова, только тут сообразив, что концовка тирады может прийтись тому не по вкусу.

– Там паркета ещё нет, – деликатно заметил историк.

– Какая разница! – махнул рукой Павленко. – Не наш это профиль, не наш – по будуарам дворцовым шариться!

– Ага! Ну да, по будуарам… – тут от ремарки не удержался Морошкин. Обронил тихо, но отчётливо:

– Мы ведь больше по девишным… Это наш профиль…

У Павленко лицо вспыхнуло.

– Не суть, – процедил он сквозь зубы. – Не Цицерон, говорю, как умею…

– Так что ты говоришь? Когда к сути перейдёшь? – спросил Дёмин холодно. Быстро и колко глянул на Морошкина.

Тот потупился, хотя губы продолжали кривиться в довольной усмешке.

Денис снова посмотрел на Игоря. Воднев продолжал грустно изучать кусок асфальта перед собой, будто рассчитывал найти на нём нечто сокровенное.

– А то, что я считаю, что мы это задание запросто провалить можем, – отчеканил Павленко. – Стигли смо… А если они нас сразу под белы руки – и в кутузку? Нас ведь только пятеро будет. Это в Козельск мы с войском пришли. Чего дальше лопотать будем, когда кандалы напялят? И помощи уже тогда не дождёшься! Нас там никто не знает, никому мы не нужны.

– Говори, говори… – кивнул Дёмин. Хотя по лицу его невозможно было понять, согласен он с капитаном или нет.

– Ну, даже если нас сразу не схватят, ну, допустим, потолкуем мы с каким-то воеводой, каким-нибудь сотником. Где гарантия, что на самый верх пробьёмся?

У Свешникова опять по лицу пробежала лёгкая тень, будто возразить хотел, только Денис опять не дал ему и слова вставить.

– И последнее! – бухнул Варвар. – Хорошо, Скопина мы этого спасли, задание вроде выполнили. Но мы ведь по легенде должны были пять сотен сербских мушкетёров в Москву привести, так? Под этим соусом мы в Кремль дорогу себе должны прокладывать?

Он обвёл взглядом лица товарищей, опять пытаясь прочитать, что в их глазах. Морошкин молча кивнул.

– Так ведь мы этих мушкетёров не приведём! Неоткуда нам их взять! – уже почти перешёл на крик Павленко. – И как это должно понравиться – да тому же Скопину? О том, что мы его спасли, он ведь и знать не будет. Он будет смотреть на нас как на…

– Как на пятерых авантюристов, – спокойно продолжил Дёмин.

– Сербов… Дошли смо код вас… – почти прошептал Воднев, поднимая голову.

– Автобус! – весело бросил Морошкин.

Серый электромобиль «Газ» почти бесшумно вкатился во дворик, описав полукруг, остановился метрах в трёх. Приглашающе распахнулась пассажирская дверь.

Дёмин поглядел на Свешникова, мотнул головой в сторону автобуса. Историк чуть помялся, затем нырнул в салон. Остальные последовали за ним по ранжиру.

Павленко сел рядом с Водневым. На душе было пакостно.

«Как если бы перед девкой портки снял, а она тебе фигу ручонкой сложила, – резюмировал Денис про себя. – Ладно, я хоть не молчал».

– Игорь, опять будешь изучать генератор? – спросил он Воднева. – Это ж, наверно, поинтересней, чем сербский?

– Не знаю, – Воднев отвечал односложно. – Может, и генератор.

– А что, в самом деле такая продвинутая штука? – наседал на него Павленко.

Игорь пожал плечами.

– Очень продвинутая.

И столь же немногословно продолжил:

– Такой если поставить, допустим, на этот вот «Газ», – он кивнул вперёд, в сторону лобового стекла, – то не надо никакой подзарядки, ездить будет практически вечно.

– Да что на «Газ»! – увлекаясь, воскликнул Игорь. – По мощности его и на бэтээр хватит, на средний танк! И ведь не огромная по размерам коробка – с чемодан. Но – тяжёленький, – уважительно прибавил он.

– Да, «другая Россия» лаптем щи не хлебает! – протянул Павленко мечтательно. – Не зря мы в Козельске старались… Алексей вон говорит, что тамошняя Русь, не растратив кучу энергии, сил, да просто народа на борьбу с игом, быстрее в рост пошла. Страна не дураков, а гениев!.. – промурлыкал он фразу из песни Талькова.

– …Холодная ядерная реакция, – завёлся и уже не мог остановиться Воднев. – Спецы говорят, что внутри этого чемоданчика идёт холодная ядерная реакция. От этого генератора будут заряжаться все наши гаджеты, «Кречет-2», «Саранча». Если дадут, конечно, – уточнил он сконфуженно.

Павленко дружески хлопнул его по спине.

– Нет, Игоряха, я тебе иногда завидую! Есть у тебя твои железки, и не паришься ты над этими… смогли… стигли!.. Ладно, приехали.

Автобус и в самом деле въехал во дворик, очень похожий на тот, из которого они отправились в путь.

У входа в учебный корпус их уже дожидался дежурный офицер с планшеткой в руке.

– Товарищи офицеры! Подполковник Дёмин и майор Морошкин – вам следует подняться в кабинет номер двадцать три.

Дёмин и Морошкин кивнули. Им опять предстоял психологический тренинг. Продвинутые коучи наставляли их «искусству рычажков и пружинок человеческого мозга», как шутливо именовал эту дисциплину Морошкин. Или, как говорил в кулуарах Павленко, «мастерству съёма и подката». Или, уже в формулировке Свешникова, методикам прокладывания дороги в Кремль, к самому сердцу Московского государства. Вопрос этот на самом деле волновал не только импульсивного Варвара, а всю пятёрку.

– Капитану Павленко и старшему лейтенанту Свешникову – на фехтовальный корт.

Алексей грустно вздохнул. Он бы предпочёл сейчас что-нибудь более интеллектуальное.

Денис радостно фыркнул.

– Не журись, история! Ляхов сегодня рубать будем!

– Капитану Водневу сегодня кабинет тринадцать.

Все переглянулись. Обычно Игорь уходил в пятнадцатый кабинет. Там он осваивал шняги и приблуды из «другой России».

Распахнув дверь кабинета, Воднев ещё с порога увидел, что это зрительный зал – с белым экраном во всю ближайшую торцовую стену. Лысоватый, в очках мужчина в белом халате поверх штатского костюма вскочил ему навстречу из-за преподавательского столика перед экраном.

– Здравствуйте! Кандидат технических наук Сидоров! Не удивляйтесь, сегодня вам предстоит сначала учебный фильм. А потом – вот это.

Он протянул руку в сторону дальнего конца кабинета. Последние зрительные ряды сидений были убраны. На их месте высилась незнакомая Игорю конструкция – похожая на опрокинутую набок громадную чашку штукенция, отливающая бледной бирюзой снаружи, а изнутри – мягкой зеленью.

Воднев сразу понял, что это какой-то стенд. Кусок, часть некоего экипажа, транспортного средства. Или его имитация. Как если бы у самолёта или катера вырезали рабочее место пилота или рулевого.

В глаза бросились высокое, с подголовником кресло, а перед ним находились приборная доска со штурвалом и экран, заменяющий собой лобовое стекло.

– Фильм будет посвящён управлению этой машиной, – доброжелательно кивнул Сидоров. – Вернее, это всего лишь тренажёр. Самой машиной мы, к сожалению, пока не располагаем.

Он пожал плечами.

– Не располагаем?.. – уставился на него Воднев.

– Я всё объясню! – улыбаясь, скороговоркой отбарабанил Сидоров.

– А это вон там ещё что? – кивнул Игорь на тёмный, почти чёрный контейнер, стоявший на полу в стороне от тренажера.

– Тоже объясню, – ласково пообещал кандидат наук, не переставая улыбаться. – Это – зародыш…

– Как? – изумился капитан.

– Эмбрион! – радостно изрёк Сидоров.

Мотнул головой.

– То есть это потом, потом. Перво-наперво фильм. Из всех искусств важнейшим для нас является…

– Кино, – обречённо довёл до конца легендарную фразу капитан.

Эх, Свешников его не слышал. Он бы сразу ткнул носом, что помимо кино Владимир Ильич говорил «…и цирк».

Глава 3

Шла третья неделя подготовки. Все из команды успели уже побывать в тринадцатом кабинете и потренироваться на стенде.

«С целью обеспечения взаимозаменяемости членов экипажа», – так резюмировал это старший прапорщик Марченко, который встретился им как-то раз в учебном корпусе, когда группу разводили на занятия.

Но Воднев, само собой, уделял тренажёру времени и внимания больше всех остальных, поскольку был в группе главным технарём. И мехводом, и электриком, и электронщиком, и программистом.

Вчера же у капитана Воднева выпал особый день. Ещё до обеда вместе с кандидатом наук Сидоровым и парочкой незнакомых штатских яйцеголовых уехал в «поле» – на полигон при учебном центре. Вечером, когда вернулся в общежитие, был усталый, но весь сиял.

– Дивные истории бает Игорь про «другороссов», – продолжал Павленко.

– Ага, – опять поддакнул Свешников.

– Этот «зародыш», эмбрион, или как его там – ну ты же видел этот ящик, он ещё лежал рядом с тренажёром? – Павленко глянул на Свешникова.

Оба, шагая по кругу, не переставали делать упражнения на релаксацию рук.

– Видел, – кивнул Алексей.

«Да и слышал вчера рассказ Игоря», – мог бы упредить ещё один вопрос капитана, но не стал. «Хочет поговорить – пусть выговорится», – решил Свешников.

– Меньше чем за шесть часов из простого песка этот ящик соорудил десантное судно на воздушной подушке! – радостно воскликнул Павленко. – Ну, не на воздушной, и не совсем такое, как наши… (Свешников опять согласно кивнул.) Вот нам бы такое! Пушка на нём! Игорь говорит, что покруче 152-миллиметровой нашей будет! От любого натовского танка после выстрела мокрое место останется! То есть наоборот, не мокрое, а очень сухое…

– Не, – Свешников отрицательно мотнул головой. – Не дадут. Нам не дадут. Теперь уже не дадут. Нам же и «Рекса» не обещают. А этот «другоросский» танк – это ведь танк по сути, так? Или даже, скорее, такая универсальная канонерка. Короче, он слишком здоровый, слишком огромный для портала. Почему и «другороссы» нам не его в готовом виде, а ящик прислали. Ящик – компактный. А раз из ящика уже сделан танк, то обратно его, как джина в бутылку, не загонишь. Всё, поезд ушёл. Теперь этот танк в лучшем случае передадут в войска. А нам – дырка от бублика.

Ему не дали изложить премудрости науки – неожиданно появился дежурный офицер.

– Капитан Павленко, старший лейтенант Свешников! Срочный вызов от генерала Пескова. В автобусе Денис шлёпнулся на сиденье опять рядом с Водневым.

– Эх, за что я люблю армию! Тут никогда не угадаешь, что будет в следующую минуту!..

Генерал Песков казался усталым и озабоченным.

– Товарищи офицеры, – не поднимаясь из-за стола, он обвёл цепким взглядом стоявшую перед ним пятёрку. – Получен новый приказ. Теперь ваша боевая задача ставится по-другому. Прошу садиться.

Когда перестали шаркать по полу ножками поудобнее расставляемых стульев и в кабинете установилась тишина, генерал продолжил.

– Итак, после длительных консультаций… – генерал зачем-то покосился на сидевшего сбоку порученца капитана Тузова.

Тот загадочно усмехнулся. Усмешка эта явно не понравилась генералу.

Кашлянув, Песков обернулся к пятёрке Дёмина и заговорил резче, отрывистее:

– После серьёзных консультаций первоначальный план сочли рискованным и потенциально малоэффективным…

«А я что говорил!» – мысленно похвалил себя Павленко. И нахмурил брови – чтобы не заулыбаться так же довольно, как капитан Тузов.

– Ваша новая задача: выдвинуться в район Клушино, упредив начало битвы. От вас требуется не допустить того разброда и шатания в русских войсках, какие случились в нашей реальной истории.

Генерал посмотрел на Свешникова. Тот кивнул. Он первым ухватил мысль генерала.

– Наоборот, нужно максимально мобилизовать войска! К моменту начала боестолкновения они должны быть готовы к нему! Ни в коем случае не допустить, чтобы поляки застали нас врасплох! – Генерал опять глянул на Свешникова.

Тот снова ответил кивком.

– Итак, – генерал нахмурился, чуть наклонив голову к столу. – В ваше распоряжение предоставляется арсенал вооружения и боеприпасов до тонны весом. Различные дензнаки того времени. В умеренном количестве, разумеется… В этот раз вы отправляетесь без адекватного задаче транспортного средства. Лошадьми должны будете обзавестись на месте. Но! У вас будет транспортный электромобиль «тачанка». Соответствующей грузоподъёмности, но с довольно ограниченными ходовыми качествами. Все знают, что представляет из себя «тачанка»?

Пятёрка дружно закивала. С виду «тачанка» была телега телегой, даже оглобли имелись. Однако на каждом колесе стоял портативный, не бросающийся в глаза электромотор. По твёрдой грунтовке «тачанка» могла спокойно везти полагающуюся ей тонну груза даже без запряжённого коня. Если совсем припрёт, оглобли мог подхватить человек и делать вид, что тащит телегу – но тогда общая скорость, конечно, не превышала скорости пешехода. Можно было вообще откинуть оглобли назад, чтобы не мешали, и прибавить ходу.

Управлялась «тачанка» от пульта, умещающегося в руке. Вот только прибегать к такой манере езды с убранными назад оглоблями рекомендовалось лишь в особых случаях. Самоходная телега могла оказаться выше понимания людей семнадцатого века, как заметил инструктор, проводящий занятие по ней.

– Энергообеспечение группы – от генератора из «другой» России, – возобновил инструктаж генерал. – Знакомая штука?

– Так точно, – ответил за всех Воднев.

– Генератор вам понадобится, поскольку аккумуляторы беспилотника «Кречет-2» и миникоптера «Саранча» придётся периодически заряжать. Ещё будет так называемый медицинский чемоданчик, тоже из «другой» России. Он включает набор из нескольких приборов для интенсивного лечения. Очень интенсивного, – генерал обвёл пятёрку взглядом, будто прикидывая, кому из них может потребоваться такое лечение.

– И это ещё не всё… – произнёс Песков после секундной заминки. – «Другая» Россия предоставляет нам особый дар. В точку рядом с вашим пунктом прибытия, буквально в ста метрах, и в то же самое время, даже на несколько минут раньше, будет доставлен контейнер. Это «зародыш»… Тузов, хочешь что-то сказать? – генерал обернулся к порученцу.

– Так точно, товарищ генерал! Эмбриокапсула! – радостно выпалил счастливый Тузов.

Генерал поморщился.

– Сами «другороссы» называют это устройство «зародыш». Капитан Воднев уже знаком с подобным? Можешь сидеть! (Воднев сделал движение, будто хотел вытянуться во фрунт) Но тот «зародыш» был предназначен для создания очень крупной машины. Этот будет компактнее. Но тип машины тот же… Тузов, что опять у тебя?

– Наши инженеры называют его «пауэрфилдховеркрафт»!

Генерал поморщился ещё сильней, чем прежде.

– Наши инженеры! – хмыкнул он. – А тамошние инженеры называют его «бесколёсник». В самом деле, колёс у этого транспортного средства нет. Но это не судно на воздушной подушке. Подушка в данном случае – из мощного силового поля. И таким же полем машина может защищать себя как бронёй. Техника вооружена электромагнитной пушкой. По могуществу это орудие превосходит все танковые пушки, существующие у нас в настоящее время. Так… насколько я поставлен в известность, боекомплект на сорок выстрелов. Вы все проходили обучение на тренажёре, имитирующем эту машину. Кстати, называется она «Единорогъ», с твёрдым знаком, – генерал усмехнулся. – Наибольшая подготовка, как известно, у капитана Воднева! Сидите! (Воднев опять сделал попытку вскочить со стула и вытянуться во фрунт). Но! Пока что это техника, нами не освоенная. Потому вам надлежит, подобрав контейнер, произвести расконсервацию машины в укромном и надёжном месте, опробовать её в управлении, в движении и снова спрятать в надёжном и укромном месте. Этот дар «другороссов» задуман как самый последний козырь, самый последний довод. Использовать его лишь в крайней ситуации, когда ничего больше не останется! Любой наш автомобиль – да что автомобиль, мотоцикл или скутер! – возбудит у местных нежелательные настроения. Машина же, перемещающаяся без колёс, вообще им крышу снесёт! Вопросы?

– Товарищ генерал, разрешите? – подал голос Павленко.

Морошкин глянул на него с неодобрением, Дёмин – удивлённо.

– Разрешаю!

– Товарищ генерал, но будет же у нас генератор, чемоданчик?

– Будут! – сурово изрёк генерал. – Но генератор и чемоданчик невелики по размерам. Если их специально не афишировать, останутся незамеченными. Генератор – устройство просто незаменимое. Малогабаритный, не шумит, практически вечный! Не та тарахтелка, которой вы в Козельске пользовались.

Офицеры заулыбались, Свешников довольно закивал.

– Всё? – генерал в который уже раз внимательно посмотрел на каждого в пятёрке.

– Никак нет, товарищ генерал! Разрешите ещё вопрос? – не унимался Павленко.

– Давай!

– Товарищ генерал, нами получено уже довольно много различной техники из «другой» России. А почему наши учёные до сих пор не наладили производство местных аналогов?

Увлечённый прямым диалогом с генералом, Павленко не заметил, как его друг Воднев отвернулся, пряча играющую на губах усмешку.

– Да, верно, – генерал тоже улыбнулся. – Нами получено уже довольно много различных аппаратов, приборов… Одних только генераторов – шестнадцать единиц. Все используются в войсках, в лабораториях… Это, кстати, одна из причин, почему мы так доверяем этому генератору. Но чтобы самим создать нечто подобное… – генерал задумался, подбирая нужные слова.

– Как думаешь, Денис, если бы мы передали инженерам в прошлое, в тридцатые годы двадцатого века, нынешние компьютеры, смартфоны, всю имеющуюся на них документацию, смогли бы тамошние умельцы быстро наладить собственный выпуск такой техники?

– Товарищ генерал! – в этот раз капитан всё-таки вскочил со стула, встал навытяжку. – Думаю, что инженеры тридцатых годов столкнулись бы с рядом трудностей…

– Так, так… Продолжай, – кивнул генерал.

– Нынешняя цифровая техника – продукт длительного развития научных знаний, сложных инженерных технологий! – забарабанил Воднев. – Если вместе со смартфонами нашим предкам не передать некий станок, выпускающий уже готовые изделия… а такого станка у нас не существует пока что, у нас же нет «зародышей»! – уточнил Игорь. – В общем, им придётся создавать собственную технологию. И на это может уйти примерно столько же лет, как в реальной истории. Если, конечно, не переправлять в прошлое элементы этих технологий, нужных знаний. Сплошным потоком.

– Молодец! – похвалил генерал. – Садись! Слышал? – обратился он к Павленко.

– Так точно! – гаркнул тот.

– Подвожу итог, – произнёс генерал, снова как-то устало, невесело. – Документацию по новому заданию получите у капитана Тузова. Вооружение и технику – на складе у старшего прапорщика Марченко. Ещё неделя подготовки – и отправка. Вопросы?

– Разрешите? – выпалил Павленко.

– Да что ж такое-то, – едва слышно, сквозь зубы процедил Морошкин.

– Последний, – строго сказал генерал.

– Обучение сербскому языку будет продолжаться?

– Обязательно! – как отрубил генерал.

Уже в коридоре Свешников подошёл к Павленко.

– Денис, ну как ты не понимаешь – без сербского нам всё равно нельзя! В окружении Шуйских могут быть люди, знакомые с этим языком. И если нас раскусят…

– Да нафига нам называть себя сербами? – не унимался Денис. – Мало ли народов на Балканах живёт, кто их считал? Скажем, что мы… что мы, допустим, козельчане!.. Такого языка там точно никто не знает! Поди проверь!

– Ну, не знаю, – покачал головой Свешников. – Стрёмно…

– Значит, опять эти стигли-смогли! – вырвалось у Дениса.

– Генерал обещал мне, что даст по сербскому нового препода. И учить будут по новой методе. Очень интенсивной, – вмешался в разговор Дёмин.

– Ну, конечно, неделя только осталась! И надо выучить весь сербский! – не мог успокоиться Павленко.

Он посмотрел с подозрением на подполковника. Уж больно тот был серьёзен. Разыгрывает, что ли? Или и вправду методу им поменяют?

– Ладно, ладно, не задерживаемся, – подхватил, приобнял обоих за плечи Дёмин. – Автобус ждёт.

Глава 4

В прошлый раз, отправляясь в Козельск, они катили «с ветерком». Сейчас же двигаться приходилось практически своим ходом.

Сидевшие за пультами «яйцеголовые» подали знак: дескать, всё в порядке. Портал открылся. Значит, пора.

– Работаем, – улыбнулся Дёмин, делая шаг в новый, ещё совершенно не изученный мир.

Он оглянулся, чтобы увидеть своих, как они ныряют в зыбкую вязь портала. Пока всё происходило как на учении, без сучка и задоринки. Уж на что Свешников – штатский человек, но и он действовал не хуже натренированных спецназовцев.

Потом что-то пошло не по сценарию. Ухнуло так, что едва не порвало барабанные перепонки. Поначалу Дёмин принял это за артиллерийский или миномётный обстрел. Да только откуда здесь, в семнадцатом веке, взяться миномётам…

Нет, явно произошёл какой-то технический сбой. Портал замигал рождественской ёлкой, но в этом разноцветном перемигивании был не праздник, а нечто тревожное.

Дёмин собирался отдать приказ двигаться всем назад, но не успел. Сознание оставило его в ту секунду, когда он только открыл ватный, не подчиняющийся ему рот…

Подполковник Дёмин, как и положено отцу-командиру, очнулся первым. Полежал, уставившись в тусклое, заполненное зелёными кронами небо, и с трудом начал подниматься. Утвердившись на ногах, прислушался к телу. Вроде побаливает местами, но ничего критического. Ну, где там личный состав?

– Все живы?

– Твою мать! – услышал подполковник проникновенные слова Дениски.

Личный состав постепенно подтягивался к командиру. В соответствии с докладами серьёзных ушибов и переломов ни у кого не имелось.

– Командир, что это было? – хмуро поинтересовался Свешников, потирая лицо.

Судя по мощной припухлости, физиономию доцента скоро украсит приличный фингал. Сиречь – гематома.

Подполковник только повёл плечами. А что он мог сказать, если знал не больше других? Ведь в прошлый раз переход был таким плавным, что даже не заметили.

– Здорово меня шандарахнуло, – хрипло выдавил Воднев, делая глубокие вдохи-выдохи.

Подполковник обвёл группу взглядом. Заранее пресекая ненужные разговоры, никчёмные обсуждения, приказал:

– Так, господа офицеры. Капитану Павленко – осмотреть прилегающую территорию в пределах километра. Виноват, в пределах версты. Разбираем хозяйство, переодеваемся. Обед и разговоры после разгрузки.

«Хозяйство» – тяжёлый композитный контейнер, способный пережить едва ли не ядерную войну, обнаружился неподалеку. Но вместо того, чтобы лежать на поверхности (расчётчики уверяли, что именно так и будет!), ящик приземлился на угол, да ещё и вошёл в почву на добрый метр.

Телега «тачанка» лежала перевёрнутая вверх колёсами. Только второй контейнер – подарок «другороссов» – нашёлся в целости и сохранности, лежал, как и было обещано, в ста метрах от точки десантирования группы.

– Всё чудесатее и чудесатее… – раздумчиво изрёк капитан Воднев, примеряясь, как же вытянуть этакую махину?

По «закону подлости» (читай – по инструкции «яйцеголовых»), спецназовцы не имели при себе не то что сапёрной лопатки, но даже простого ножа. Но всё-таки за два часа работы, пролив море пота, измочалив невесть сколько веток, пять крепких мужиков сумели в итоге вытащить злополучный контейнер. Разобрав содержимое, облачившись в бронежилеты и вооружившись, отчего уверенности сразу прибавилось, группа села перекусить. Заморив прожорливого червячка на удивление вкусным армейским сухпайком и запив его кофейком (Воднев спроворил небольшой костёрчик), повеселевшие бойцы собрались вокруг командира на короткое совещание.

– Судя по всему, высадились там, где и планировалось, – начал доклад Павленко, успевший сходить в разведку. – Все имеющиеся ориентиры налицо. В паре километрах от нас деревня. Приближаться не стал, но что-то в этой деревне не так.

– А что не так? – въедливо уточнил Морошкин.

– Как говорил наш историк Алекса, – не преминул съязвить Дениска, – деревня лежит в стороне от путей, население небольшое. Про отсутствие подъездных путей подтверждаю, а вот про население не уверен. Вроде народу там больше, чем следовало быть в среднестатистической захолустной деревне. Это я сужу по крикам и ругани – уж слишком интенсивные. Ощущение, что там водку пьянствуют. Вопрос – отчего численный состав увеличился?

Подполковник раздумчиво листал страницы планшета, куда были «забиты» все имеющиеся в наличии карты Смоленской области: от «Атласа Российской империи» до карт РККА. Жаль, что не было подробной карты времён Смуты, но пришлось смириться. Что делать, если в те времена топографические карты ещё не рисовали, а имевшиеся в наличии схемы совершенно не годились для современного человека!

Место высадки группы подбиралось с таким расчётом, чтобы не очень далеко от Клушино, но и не рядом. Десантироваться в семнадцатый век, наткнуться на передовой отряд (хоть польских гусар, хоть русских стрельцов) было нежелательно. Посему после недолгих раздумий Свешников выбрал деревню Пышково. От Клушино двадцать вёрст. Если без напряга, пешком – часа за четыре, а с напрягом можно и за три.

По мнению Свешникова, в Пышково не должны были зайти ни русские, ни поляки. Но ручаться на сто процентов он не мог. Поэтому претензий к историку не было, да и быть не могло.

– Будем исходить из того, что место, куда мы попали, – окрестности деревни Пышково. Это подтверждает наличие контейнера «другороссов». Это во-первых, – начал Дёмин. – Во-вторых, будем считать, что в деревне присутствуют вооруженные люди. Что за люди, сколько – уточним позже. Теперь следующий вопрос – что пошло не так во время переноса в другое время? То, что случилось «жёсткое» приземление, мы уже поняли. Что ещё?

– Разрешите? – спросил Воднев.

Не дожидаясь формального разрешения, сказал:

– У меня сложилось впечатление, что контейнер «другороссов» попал сюда раньше, чем мы.

– В смысле?

– Контейнер «другороссов», в отличие от нашего, лежал аккуратно, строго горизонтально на земле. А вот сверху на него уже листья накрошились, мелкие веточки. Ну, а ещё, скажем так – следы жизнедеятельности лесных птиц. Когда я его поднимал, увидел, что трава под ним не только примялась, но и пожухла. Впечатление, что контейнер пролежал здесь с неделю. Ну, плюс-минус два дня.

Не доверять Игорю, разведчику и потомственному охотнику, оснований не имелось. И дольше недели контейнер бы вряд ли пролежал – пращуры бы уже наткнулись на него и «ноги приделали».

– Вывод какой напрашивается? – спросил Дёмин.

Вывод напрашивался нехороший, если не сказать хуже. Группа должна была попасть на место первого июля (по нашему стилю), выкраивая время на подготовку и обустройство. Третьего числа русский авангард затеет стычку с польскими гусарами, отступит и укрепится в острожке. Ну, а четвёртого числа Жолкевский, проведя польское войско по лесу и болоту, нападёт на русскую армию, спящую под Клушино.

Судя по всему, сегодня уже число десятое, а то и одиннадцатое. Весь тщательно разработанный план по пробуждению русской армии и отражению первого удара польских гусар летел под хвост общеизвестного домашнего любимца. Но это только гипотеза, которую следовало проверить.

– Ладно, товарищи офицеры, – поднялся командир, подавая пример подчинённым. – Пакуем барахло на телегу, оглобли в руки – и вперёд. Майор Морошкин и капитан Воднев – в разведку. Выйти к деревне, осмотреться, оценить обстановку. В соприкосновение ни с жителями, ни с кем-то ещё пока не вступать.

– А может, «Саранчу» отправим? – с надеждой спросил Воднев. – Она же махонькая совсем. Слетает, повисит немножко, так всё увидим. Товарищ полковник, вы только скажите, я её быстренько запущу.

– Игорёк, тебе бы только с игрушками играться, – покачал головой подполковник. – А с другой стороны…

Счастливый капитан принялся колдовать над своей аппаратурой, и скоро в небо взмыла крошечная птичка. Вильнув хвостом, «Саранча» сделала круг вокруг спецназовцев и бодро полетела к деревушке.

На мониторе ноутбука мелькнули верхушки деревьев, потом густо зазеленела трава, и наконец показались крыши, раскиданные вдоль серой улицы. Крыши отчего-то тоже были зелёными и даже поросшие кустами.

– Солому скоту скормили, крыши пришлось дёрном крыть, – пояснил историк. – Я ж вам рассказывал.

Народ, вспомнив лекции Свешникова о Смуте, дружно закивал.

Воднев постучал по клавишам, поднимая «насекомое» повыше.

– Так, двенадцать дворов, – доложил Игорь. – Щас спустимся пониже…

Повинуясь воле капитана, «Саранча» принялась исправно фиксировать и поставлять разведчикам информацию: вот вольготно расположились ратники – кто сидит, а кто лежит – похоже, уже изрядно поднабравшиеся. А вот угрюмо стоят крестьяне. Похоже, пейзанам не очень нравится такое соседство.

– Твою мать! – завопил вдруг Воднев, набрасываясь на пульт управления.

Ткнул пальцем в клавиатуру, принялся бегать по кнопкам.

– Что такое? – напрягся подполковник, а вместе с ним и вся группа.

– Так, секунду… ну, твою же мать! – мотнул головой капитан, продолжая щёлкать клавишами.

Наконец, Воднев с облегчением выдохнул.

– Ф-фух, улетели.

– Ну, не томи, что стряслось?

– Вороны напали, – сообщил капитан.

– Вороны? – чуть ли не в один голос переспросили офицеры.

– Они самые, заразы! – с чувством пояснил Игорь. – Пришлось звуковую пугалку включить. И ведь не сразу подействовало. Пока амплитуду под плешку не загнал!

Над полянкой разнёсся приглушенный смех. Однако смех смехом, а чудо современных электронных технологий едва не стало жертвой средневековых ворон. Впрочем, ворона – птица умная. Почуяла каким-то образом, что электронная штука прямой опасности не представляет, и трогать её не стала.

Но в итоге решили не рисковать, вернуть «Саранчу» на базу.

Глава 5

«Телега» выглядела как обычная крестьянская телега. Соответственно, и кузов, и колёса, и даже оси были деревянные. Или, по крайней мере, казались таковыми. А то, что «чудо-дерево» выдержит пушечный выстрел и вряд ли сгорит в костре, – об этом посторонним знать не обязательно. Равно как и про то, что электроприводы позволяли «телеге» двигаться без конной тяги со скоростью, превышающей скорость лошади.

Беда лишь в том, что хорошую скорость «телега» могла развить на ровной дороге, а вот в лесу, где под колёса попадались то кочки, то пеньки, а деревья как будто бросались прямо наперерез, скорость была не лошадиная, а почти улиточная, и расстояние от леса до деревни в жалкие две версты группа преодолела за целый час. Пешком и то быстрее.

В поскотине, плавно переходящей в околицу, стало полегче.

Группа приняла боевое построение. Павленко с Водневым впряглись в телегу, Дёмин с Морошкиным выдвинулись в авангард, Свешников шёл замыкающим. Что тут поделать, если классическое «Ослов и учёных – в середину каре!» никто не отменял. «Калаши» и водневский «Бизон» были, от греха подальше, спрятаны под плотным брезентом, укрывающим поклажу, зато штатные пистолеты и ножи наличествовали у каждого.

Если хотите представить деревню семнадцатого столетия, то нет ничего проще. Для начала представим современную. Уберём провода, удалим столбы и линии электропередач, снимем с крыш печные трубы, спутниковые тарелки и прочие телеантенны; шифер, рубероид и черепицу заменим дёрном или побуревшей от непогоды соломой. Сведём количество окон к одному-двум, сделаем их маленькими и вместо стекла натянем бычий пузырь. Ну, а сами дома утопим в землю так, чтобы торчала только верхняя часть.

Ещё не забудем убрать палисадники перед домами, вырубим кусты крыжовника и сирени, заменим дощатые заборы на покосившиеся плетни. Единственное, что можно не трогать, так это дорогу посередине деревни – разбитую вдрызг, с огромной лужей (почему-то никогда не просыхающей).

Кинематографисты, снимающие исторические фильмы, любят украшать лужу огромной свиньёй, и бедной животине вечно не везёт: то промчится сумасшедший всадник, то положительный герой закинет в лужу отрицательного персонажа. И обязательно достается ни в чём не повинной хрюшке.

Вот и сейчас четверо не очень трезвых мужиков, одетых в стрелецкие кафтаны зелёного сукна, пытались вытащить из лужи свинью. Та отчаянно упиралась и визжала, будто чуяла свою участь.

Со стрельцами препирался хозяин – немолодой мужик в залатанном армяке. Неподалёку кучковались соседи – с десяток крестьян.

Жители деревни пока не предпринимали никаких действий и не пытались помочь соседу. К тому же за зрелищем наблюдало ещё с дюжину ратников при ножах и саблях. Стало быть, расстановка сил была не в пользу деревенских.

– Да что же вы, ироды, деете! – восклицал хозяин, пытаясь отбить животину. – Я ж её на зиму берегу!

Один из стрельцов – чернобородый, цыганистого вида, небрежно отпихивая мужика, изрёк:

– Ты, Онисим, радуйся, что твою хрюшку мы съедим, а не ляхи. Пусть лучше русский человек мясцом закусит, а не пан драный!

– Да мне-то кой хрен разница! – начал орать мужик. – Мне чем семью кормить? Вона, всё поле вытоптано! Мне что, по миру с семьёй идти?

Появление новых персонажей в захудалой деревне не прошло незамеченным. Всё-таки странно, если вдруг появляются пять человек, впряжённых в телегу, да ещё с той стороны, откуда людей быть не должно. К тому же одетых несколько странно: в серые епанчи, из-под которых выглядывали серые же камзолы, и в круглые шапочки с красным верхом. На ногах – высокие сапоги. (Костюмеры и Свешников «смоделировали» псевдосербский костюм, чтобы было удобно и чтобы не особо выделяться).

Стрельцы, пытавшиеся отобрать свинью, слегка ослабили хватку, а остальные повскакивали.

Спецназовцы же бодрым шагом приближались к злополучной луже, намереваясь форсировать её вброд (объехать всё равно не получится).

– Чтой за валенки шествуют? – оскалив белоснежные зубы, спросил цыганистый.

– Никак, боярове своим ходом телеги таскают? – поддержал его мелкий ратник в грязной шапке. – И откудова вы такие чистенькие прётесь? Где ж вы были, когды мы кровя проливали?

– А чё, боярове, может, и меня отвезёте? – во весь рот осклабился цыганистый.

Чувствуя потеху, «группа поддержки» густо захохотала. Пятеро пришлых супротив шестнадцати…

Цыганистый нагло загородил дорогу, упёр руки в бока.

Дёмин, не вступая в дискуссию, провел хук справа, отчего стрелец захлебнулся собственным смехом, скрючился и упал мордой в лужу.

Хрюшка, отчаянно завизжав, вырвалась и побежала, спасаясь от неминуемой смерти, а стрельцы, слегка ошеломлённые и дезорганизованные визгом, не успели даже выкрикнуть «Наших бьют».

По четыре крепких мужика на одного – многовато даже для спецназа, но на стороне группы были два элемента: внезапность и навыки рукопашного боя двадцать первого века.

Через пару минут всё закончилось. Мародёры были повержены, никто не успел схватиться за оружие. Вернее, почти никто. Цыганистый стрелец, пролежавший всю драку в луже, очухался, медленно встал на ноги и, вытащив из-под кафтана здоровенный пистолет, навёл ствол на Дёмина.

– Ты бы бросил пистолю-то, – ласково попросил подполковник.

– Ах ты, курва такая! Да я тебя…

Досказать фразу стрелец не успел, оседая наземь с ножом в глазу, а «мирный» историк Свешников только пожал плечами – мол, тот первый начал.

– Ну, Алексей Михалыч, на хрена было мужика мочить? – недовольно пробурчал подполковник. – Порох в пистоле, небось, подмок.

Дёмин покачал головой, показывая – мол, выучили интеллигента на свою шею, но в глубине души был доволен: доцент всё сделал правильно.

– Вот придёшь к такому экзамен сдавать, а он тебе вилкой в глаз, – хохотнул Дениска, однако стушевался под строгим взором командира.

Дёмин, обведя начальственным взглядом совершенно обалдевших крестьян, кивнул на мародёров и приказал:

– Этих – связать.

Видя, что его команду не спешат выполнять, рявкнул:

– Кому сказано, мать вашу так?! Бегом!

От начальственного рыка мужиков словно ветром сдуло. Скоро они принялись неумело вязать стрельцов и оттаскивать их к стене ближайшего сарая.

Дёмин, убедившись, что вязки крепкие, а арестанты уже начали приходить в себя, отдал приказ:

– Товарищи офицеры, вы изучаете обстановку, а мы с Алексеем Михайловичем допросим воинов.

– Да какие они воины, – усмехнулся историк. – Дезертиры это. Так бежали, что и пищали свои, и бердыши побросали. Вон, на трёх воинов – одна сабля.

Удивительное дело, но французское слово «d' serteur» оказалось знакомым для беглых стрельцов. Они зашевелились, зафыркали. Чувствовалось, что тирада Свешникова зацепила их не на шутку.

– Вы, бояре, как вижу, боя-то Клушинского не нюхали, – с долей презрения фронтовика к «тыловым крысам» произнёс молодой стрелец. – Вона чистенькие какие.

– Мы-то не нюхали, – спокойно ответил Дёмин. – Только вижу, что ты, герой, так нюхнул, что аж пятки смазал.

– А попробовали бы сами, коли ляхов тьма, отовсюду пушки бьют! – со злобой проговорил второй, с заплывающим глазом. – А воеводы, суки, нас бросили. И немцы, христопродавцы, предали.

Свешников и Дёмин переглянулись. Пожалуй, на любой войне самое страшное – это паника. Стоит кому-нибудь заорать: «Генералы бросили, враги окружили!» – и всё, нет больше войска. А что русского воинства было в три раза больше, нежели польского, что наёмники были единственными, кто попытался хоть как-то сражаться, – об этом уже никто не помнит. И можно стрельцу хоть кол на голове тесать – всё равно будет стоять на своем.

– Ладно, что же мне с вами делать? – задумчиво изрёк Дёмин. – С поля боя бежали, у своих же, у русских, свинью украли. Как это называется? Мародёрством.

– Да это не мы! – в один голос заорали стрельцы. – Это Фимка Цыган решил – мол, всё равно у мужика ляхи свинью отымут, так уж лучше пусть нас покормит. Мы этому Онисиму за свинью четыре копейки дать хотели, а он упёрся – мол, меньше чем за шесть не отдам! А нам-то что делать? Мы, как из Клушина ушли, второй день не евши.

– Так получается, битва два дня назад была? – спросил Дёмин.

– Да не, битва уж с неделю как была, – сообщил молодой.

– Да ты не ври, и всего-то четыре дня, – перебил его пожилой. – Мы, как из боя сдрапанули, целый день по лесам шатались, а потом уж сюда зашли. Думали на Москву идти, да заплутались маленько.

– Ну и по деревням маненько прошлись, – грустно добавил молодой, за что получил тычок от соседа.

– Стало быть, сегодня не то восьмое, не то девятое июля, – сделал вывод Дёмин. – Всё сходится.

– А вы, бояре, кто будете? – вдруг поинтересовался один из стрельцов, хотя его в таком положении – битым да связанным – должно бы интересовать другое. Например, не прикажет ли неизвестный боярин прирезать его вместе с остальными? Ан нет, любопытен русский народ!

– А чего вдруг? – нахмурился Дёмин.

– Да вишь, вроде на русских похожи, да говор у вас другой. И слова у вас чудные. И платье чудное – и не русское вроде, а на наше похоже. И дерётесь вы так, что даже немцам не по силам. Хитро дерётесь. Вы ж нас впятером отхреначили и не поморщились.

– Да мы, друг мой, сербами будем, – сообщил ему Свешников. – Слышал про таких?

– А, сербы! – с пониманием протянул стрелец. – Видать не видал, врать не стану, но слышал. Раньше вроде бы мы с вами одним народом были, но разошлись, как с ляхами. Токмо ляхи все схизматиками стали, а вы веру дедовскую сберегли, хотя вас турки захватили. Вроде где-то у моря живёте, в горах.

Неожиданно стрелец с грустью посмотрел на «сербов» и сказал:

– Ничего, братки, мы же тоже когда-то под татарами были, но избыли иго-то ханское. И вы избудете. А ежели сами не смогёте, так мы завсегда подсобим. Ну, может, и не щас, но потом – так это точно.

Свешникову и Дёмину стало жаль и этого стрельца, и всех остальных. Ну вот поди ж ты!..

– Ежели мы вас развяжем да отпустим, безобразничать не станете? – поинтересовался Дёмин.

– Так мы бы давно домой ушли, на Москву! – радостно завопили стрельцы.

– Если бы не Фимка Цыган… – усмехнулся Свешников.

– Ну, да и мы хороши…

Дёмин махнул рукой. Разбираться и выяснять, отчего московские стрельцы четыре дня ползали по деревням, вместо того чтобы бодро чесать домой, на печку, желания не было. Ежели жив стрелецкий начальник – как он там, стрелецкий голова? – вот он пусть и разбирается.

– А чё вы к нам пришли, коли у вас там турок завёлся? – осмелел молодой стрелец, понявший, что убивать их сегодня не станут.

– А пришли мы, чтобы вам помочь. Сегодня мы вам помогаем, а завтра вы нам, – объяснил Свешников. – В Сербии турок много, не справимся с ними в одиночку. А вы, русские, тоже пока помочь не можете, так?

– Так, – закивали стрельцы.

– Воевода наш, Олеко Дундич, – кивнул Свешников на Дёмина. – Вместе с нами из Сербии к князю Михаилу ехал, да вишь, как вышло-то…

При упоминании Скопина-Шуйского стрельцы не сдержали слёз.

Глядя на такую картину, Дёмин со Свешниковым плюнули и начали разрезать веревки.

– В общем так, братья-славяне, – обратился «Олеко Дундич» к стрельцам, разминающим затёкшие руки. – Дуйте-ка вы в столицу, а там сами решите – как и что. Фимку своего заберите да похороните. Уж такая с ним незадача вышла.

– Да вот Фимку-то вы зря прибили, – хмуро обронил пожилой.

– А не надо было за пистоль хвататься, – слегка повысил голос историк. – Мы ж с вами как люди, а вы…

Фимку Цыгана и впрямь было жаль, но что уж теперь поделать? Ну, в утешение стрельцам, что сам дурак. Да и побили их не немцы и не свой брат-русич, а загадочные сербы. И уже вроде бы не так и обидно стало.

На том пути «сербов» и стрельцов разошлись. Москвичи пошли хоронить Фимку, а Дёмин и Свешников остались в ожидании.

– Алексей Михайлович, ты что сейчас нёс? – спросил Дёмин. – Какой я Олеко Дундич?

– Так, что-то мне в башку стукнуло, – вздохнул историк. – Мы же, когда под сербов хотели работать, начали легенду составлять, но так её и не склеили. А теперь что? Хочешь не хочешь, а придётся под сербов работать.

– Ну, это понятно, – с досадой сказал командир. – Так отчего Дундич какой-то? И кто он вообще такой? Знаю, улица есть имени Дундича, в районе Филёвского парка.

– Так я и сам о нём мало знаю, – пожал плечами Свешников. – Был такой герой Гражданской войны. Сам он из этих, из интернационалистов, которые из австровенгерской армии в плен в Первую мировую попали, а потом за большевиков сражались. Помнишь? Гашек там был, который про солдата Швейка написал, Юлиус Фучик, Матэ Залка. А Дундич воевал геройски, орден Красного знамени получил. Правда, погиб.

– Подожди, если он серб, то какого лешего в австрийской армии делал? Ведь Первая мировая война началась из-за Сербии. Принца Франца-Фердинанда убили, обвинили в этом Гаврилу Принципа, ну и так далее.

– Ну, сербы и в Хорватии жили, и в Боснии. Их в австрийскую армию брали. А Дундич, возможно, и вовсе хорват. А какая разница? Зато красиво – боярин Олеко Дундич.

Дёмин махнул рукой – а и впрямь, какая разница? Дундич так Дундич.

– Хорошо хоть не Сречко!

– А что такое? – заинтересовался историк.

– Да был у меня в далёком прошлом знакомый с таким именем. Не то серб, не то хорват, а может, и вовсе македонец. Уж и не помню сейчас. Но сам понимаешь, как наши его имя переиначивали.

– Понимаю, – кивнул Свешников. – Дундич, само собой, лучше звучит.

За разговорами не заметили, как собралась вся группа.

– С народом потолковали, однако ничего путного не узнали, – доложил Морошкин. – Талдычат, что была битва, а когда точно – не знают ни хрена. Не то неделю назад, не то больше. Даже числа сегодняшнего не знают. Один дедок сказал, что вроде бы вчера был день празднования иконы Тихвинской Божией матери.

– Всё сходится, – кивнул историк. – День Тихвинской иконы аккурат на девятое июля и выпадает, если по новому стилю. Стало быть, сегодня уже десятое июля.

– Вот неделя и набирается, – хмыкнул командир.

Группа притихла. Что задание не выполнено, тут и козе понятно.

– Может, сдвиг во времени из-за двух отправок произошёл? – предположил Воднев. – Нас отправили, да «другороссы» свой груз заслали. Во времени мы и ихний груз друг на друга наложились, вот и тогось…

– А может, и диверсия, – глубокомысленно изрёк Павленко.

– Всё может быть, – кивнул командир. – Нам сейчас не о том надо думать. Главная наша задача – оставить Василия Шуйского на престоле. Так? Отсюда до Москвы километров двести будет? Если сейчас выдвинемся, когда в Москве окажемся?

Воднев слегка задумался, прикинул, сопоставил что-то с чем-то и объявил результат:

– Наша телега выдаёт двадцать кэмэ в час, если без груза. С грузом – не больше десяти. Ежели ехать непрерывно, будем часов через двадцать. Ну, накинем какие-нибудь незадачи вроде колдобины, встречи с польским отрядом – то сутки.

– А Василия Шуйского когда свергать станут? – спросил командир. – Я читал, что вроде девятнадцатого, но это не точно. Успеем?

– Девятнадцатого июля его в монахи постригли, а свергли его за два дня раньше, семнадцатого, – уточнил историк. – Завтра Лжедмитрий на Москву пойдёт, захватит Серпухов с Кашиным, сядет в Коломенском. Скорее всего, Москва к нашему приезду уже будет окружена. Придётся с боем прорываться.

– Так, – принялся рассуждать командир. – У нас шесть дней. Кладём два – по максимуму – на дорогу в Москву, а что потом?

– В Кремль нас царская охрана не пустит, – предположил Морошкин. – Кто мы такие, чтобы нас к царю допускать? Ладно, когда Скопина спасать хотели, там нам хоть время на адаптацию давали, а теперь?

– Товарищи офицеры, а зачем нам вообще Василия Шуйского спасать? – спросил Денис. – Нам же такую задачу не ставили. Мы должны были русское войско предупредить. То, что не получилось, это не наша вина. Может – того, домой, в смысле?

– А самое главное – на хрен Шуйского вообще спасать? – поддержал Дениса историк. – Царь он был слабый, а как человек – негодяй порядочный. Представим – ну, спасли мы Шуйского. А дальше? Кроме «Тушинского вора». против него сейчас Рязань ополчилась. Одно дело, если бы мы под Клушино победили. Тут бы и осаду со Смоленска сняли, и авторитет царя укрепили. Глядишь, Смута бы закончилась. А с Василием получим ещё одну гражданскую войну. Оно нам надо?

– И какое предложение? – деловито спросил Дёмин. – Какие наши дальнейшие действия?

– А действия такие. Мы с вами о чём подумали – что нам предложат Смоленск спасать, верно? Вот мы и пойдём спасать.

Но тут их внимание привлёк на удивление робкий вид топчущегося поодаль пожилого стрельца, с которым они недавно вели переговоры. Судя по тому, как быстро он обернулся, много времени на похороны Фимки не понадобилось.

– Чего тебе? – пристально уставился на него Дёмин.

– Общество меня послало, – заговорил тот. – Разговор есть к тебе, воевода.

– Коли так – говори, – проявил милость подполковник. – Слушаю.

– Воевода, тут эта… может, нас в свой отряд ополчите? До Москвы оно далёко, а гуртом завсегда батьку бить сподручнее. Бери нас под свою руку.

Дёмин задумчиво почесал в затылке. Резон в словах стрельца имелся. Та самая ситуация, когда лишний штык точно бы не помешал. Тем более не один, а полтора десятка. Правда, смущало одно, причём самое главное. Не больно-то надёжными оказались эти бойцы.

– Чтобы вы нас в случае какой опасности бросили, как недавно на поле боя? – не без ехидства поинтересовался Дёмин, пристально всматриваясь в стрельца. Уж больно подполковника интересовала реакция того на сказанное. Зацепит аль нет?

Зацепило.

– Крест поцелую: до конца биться станем! Самим аж до слёз обидно! – в сердцах воскликнул собеседник. – Пока ляхам не отомстим – покоя не будет!

– И другие так думают? – прищурил правый глаз подполковник.

– Головой ручаюсь. Не подведём, боярин!

Дёмин поманил к себе Морошкина.

– Войник Андрей, слушай мой наказ: «профильтруй» каждого из новобранцев. Отсев производить жёсткий – мне потенциальные проблемы за спиной не нужны.

Морошкин щёлкнул каблуками, вызывая поступком лёгкую оторопь у стрельца.

– Есть. Разрешите выполнять, воевода?

– Разрешаю.

Взор Дёмина снова упал на стрельца.

– Тебя как зовут?

– Тимофей, сын Иванов.

– Вот что, Тимофей: назначаю тебя покамест старшим среди своих. Если возникнут какие-то вопросы – обращайся ко мне или другим войникам. И своих предупреди: мои приказы и приказы моих людей выполнять беспрекословно.

Подполковник помедлил:

– Да, Тимофей… Вот тебе первый мой приказ: свинью таки выкупить. И насчёт лошадок подсуетись: негоже ни вам, ни моим войникам тягловым скотом работать. Понадобятся деньги – обращайся к войнику Андрею, ты его видел.

То, что у скуповатого Морошкина не так просто выбить и лишнюю копейку, Дёмин уточнять не стал. Его воеводское дело – приказать. Выполняют пусть подчинённые.

Глава 6

С лошадьми была просто беда! Сколько ни бились, ни уговаривали крестьян, продавать коней мужики не желали ни за какие деньги. Морошкин предлагал им по пять, а потом и по шесть ефимков за голову. Да за такие деньги можно купить двух кобыл с приплодом!

Ответ был один: ефимки хуть и дюже им ндравятся, но серебро жрать не станешь, а на дворе июль, скоро жатва. А там уж и осень на носу, надобно поля под озимые пахать. И нонча коней всё одно нигде не купить. И хотя в деревне к «сербам» относились неплохо, но коняшек своих селяне свели в лес и упрятали от греха подальше. А куда свели, так татарин с ляхом не отыщут.

Дёмин не знал, что теперь и делать. Впору на большую дорогу выходить с кистенём, но до дороги ещё добраться нужно. Эксплуатировать «телегу» при увеличивающемся количестве бойцов уже не рационально. Кровь из носу нужно раздобыть хотя бы трёх лошадей! Одна надежда, что подвернётся случай, который уже неоднократно выручал команду. И он, разумеется, не замедлил представиться.

С утра крестьяне заволновались. Вместо того, чтобы идти слушать заутреню, мужики и бабы сбились в кучу, что-то горячо обсуждая. В руках у некоторых было дреколье, а кое-кто держал и топоры.

Павленко, бывший нынче за дежурного по части, доложил:

– В двух верстах от деревни цыгане табором встали. Вон, наши пейзане их собираются идти бить. Подмоги дождутся, и пойдут.

Можно много говорить о толерантности, но цыган в России, скажем так, не особо жаловали. Толстые неопрятные тётки в крикливых нарядах, окружающие вас, вопрошая – как пройти в аптеку, или назойливо просящие денежку! И тут же, за углом – вычурные особняки цыганских «баронов», заработавших себе денег на сомнительных махинациях!

А в прошлом? Для русского крестьянина слово «цыган» – синоним слова «конокрад», а конокрадов всегда били смертным боем, не доводя дело до полиции и суда.

В двадцать первом веке кочующие цыгане – нечто экзотическое, театральное. Дёмин, бывший постарше остальных, видел в глубоком детстве табор – три телеги, где сидели оборванные люди.

Дед, у которого гостил будущий спецназовец, похохатывая сказал, что цыгане воруют маленьких мальчишек, а чтобы никто не догадался, что это русские, заливают им в задний проход дёготь!

Ох, как же он испугался тогда! И, даже с полчаса просидел под кроватью, пока не пришла бабка, отругала деда, а потом долго успокаивала любимого внука.

А он, хотя и побаивался, крадучись прошёл на бережок, где остановились цыгане, засел в кустах и часа два рассматривал непонятный народ, отчего был глубоко разочарован – женщины варили суп на переносной газовой плите, мужчины курили, а множество разномастных ребятишек просто бегали и орали.

Никаких тебе цыганских песен и плясок, которые показывали по телику. Ещё запомнилось, как цыганка всучила деду трехлитровую банку мёда, оказавшуюся сиропом…

– Если есть цыгане, могут быть и кони, – глубокомысленно изрёк Павленко, посмотрев на старшего товарища. – Может, пока наши пейзане ромалов не перебили, сходим да прикупим кобылок?

Вопрос – кто кого перебьёт, был дискуссионным и абсолютно ненужным. Вмешиваться в происходящее спецназовцы не собирались. Но мысль о конях (должны же у цыган быть краденые кони!), мелькнула и у Дёмина.

– Предложение дельное, но есть одно «но»… Вот скажи-ка мне, капитан, как лошадник лошаднику – ты в лошадях разбираешься?

– Не-а, – жизнерадостно ответил Денис. – Доцент должен разбираться.

Павленко почему-то считал, что Свешников должен разбираться во всём, что не касается военного дела и боевых искусств.

Увы, знакомство с лошадьми у Свешникова исчерпывалось только ипподромом да тренировками, на которые им приходилось ходить.

Дёмин махнул рукой и, истребовав у Морошкина двадцать ефимков, вместе с Павленко и Свешниковым отправился торговаться с цыганами.

Цыганский табор выглядел так, как и должен выглядеть табор: два десятка телег, с десяток кибиток, небольшой табун лошадей, пасущийся неподалеку, и штук пять костров, возле которых стояли и лежали люди разного пола и возраста. Правда, яркой одежды – красных рубашек, цветистых юбок – ни у кого не было. Цыгане скорее напоминали русских нищих.

Появление незваных гостей вызвало суматоху. Но вместо ожидаемой плотной толпы цыганок и цыганят, сующих гостям грязные руки, требуя их быстренько «позолотить», к посланцам из двадцать первого века вышла скрюченная седая цыганка, одетая в неописуемые лохмотья.

Старуха, напоминавшая Бабу Ягу, не дойдя до гостей метров двух, замерла, словно ударившись о невидимый барьер. Развернувшись, заголосив что-то непонятное, шувани[3] кинулась прочь, а следом за ней начали разбегаться остальные ром и руманы.

Путешественники во времени, донельзя озадаченные таким приёмом, остановились.

Ждать пришлось недолго. Скоро к ним подошёл старый годами, но крепкий телом мужчина, обутый в дорогие сапоги, но в штанах, изгвазданных не то дёгтем, не то ещё чем-то. Ещё на нем была белоснежная рубаха, а сверху накинута кожаная жилетка. Кроме того, на пальце у цыгана сверкал увесистый перстень, напоминавший модные в девяностые годы «гайки». Судя по всему, это был цыганский барон.

Обведя явившихся офицеров колючим взглядом, барон безошибочно выбрал среди них старшего, обратившись к нему с вопросом:

– Со ту камэс[4]?

Подполковник, привыкший, что цыгане понимают по-русски не хуже исконных носителей языка, слегка удивился. Но по интонациям понял: барон интересуется, что им здесь надо.

Указав рукой на пасшийся табун, Дёмин, улыбнувшись как можно дружелюбнее, спросил:

– Лошадей не продашь? Штук четырёх. Мы заплатим.

Цыган затряс головой, замахал руками, как крыльями, и пролопотал что-то совсем уж загадочное.

– Ты что, по-русски не понимаешь? – возмутился Павленко. – Тебе же великим и могучим говорят – продай нам четырёх коней! – Для наглядности капитан показал цыгану четыре пальца. – Командир, покажи ему деньги. Может, не верит, шельма?

Дёмин вытащил из потайного кармана талеры, позвенел монетами.

– Я тебе по три талера за лошадь дам.

– Мэ тут мангава джадад кхэр яв дурик[5], – чуть не простонал цыган, а потом, вложив два пальца в рот, свистнул так пронзительно, что у кого другого заложило бы уши.

В ответ на свист барона подбежало несколько крепких парней.

Офицеры, не сговариваясь, потянулись к оружию, но, к счастью, оно не понадобилось.

Барон бросил несколько слов своим людям, и те беспрекословно побежали к табуну. Выбрав четырёх коней, взнуздали их и подвели к барону.

– Мэ тут мангава джадад кхэр яв дурик, – повторил старый цыган, кивнув на коней.

Дёмин, пожав плечами, достал весь запас талеров, что у него был, и попытался вложить в ладонь цыгану, но тот отшатнулся, словно его хотели прижечь огнем.

– Ладно… Была бы честь предложена, – глубокомысленно изрёк Денис, ухватывая сразу за две уздечки. – Убери деньги, командир, целее будут.

– Хорошо, – Дёмин спрятал ефимки, дивясь про себя нестандартности ситуации.

Неужели почуяла что-то старая ведьма? Вот и не верь потом во всякого рода экстрасенсов. Нет, понятно, что девяносто процентов, да может, и все девяносто девять из них – жулики, но ведь есть и те, кто что-то знают и умеют. Видать, та карга из них будет.

Пока подчинённые занимались конями, Дёмин поманил к себе ближайшего парня-цыгана.

– Значит так, передай главному своему, что мужички в деревне зуб на вас точат. Придут скоро и, как понимаешь, не с пряниками. Так что вы поосторожней тут…

– Передам, – кивнул тот и сразу отбежал к барону.

Встал рядом с ним и принялся горячо шептать на ухо.

С конями всё вышло, но на этом проблемы у увеличившегося отряда Дёмина не закончились. По сути, всё только начиналось.

Обоз из трёх повозок и десятка всадников медленно продвигался лесной дорогой. На взгляд человека городского дорога эта была – одно название. Узкая стёжка, едва-едва проторенная в лесу. Колея заросла травой, попадались на пути и упавшие стволы деревьев. Деревья живые, тянувшиеся к небу, так плотно подступали с обеих сторон, что в иных местах с трудом протискивалась телега. А ветки вверху заслоняли небо.

Лес скрадывал и звуки. Ехали молча, не переговариваясь, по одному. Не было пространства, чтобы гарцевать по двое в ряд. Да и подустали – второй уже день в пути. Глухо, едва слышно опускались на землю копыта лошадей. Чуть громче поскрипывали колёса телег. Не «тачанки», конечно, даже через валежник перебиравшейся бесшумно, а тех колымаг, что удалось раздобыть в деревне.

На одной из них, средней в обозе, за пультом «Кречета-2» сидел капитан Воднев. Беспилотник кружил далеко от обоза, на пределе дистанции и высоты. Экран заполняли зелёные кроны деревьев. Тропа, по которой шёл отряд, сверху была едва различима.

Чуть лучше просматривалась «столбовая» дорога, ведущая, если верить картам, в Дорогобуж. Она-то, хоть и была сдвинута к правому краю экрана, а порой и вообще уползала из кадра, служила для Игоря главным объектом внимания.

Сперва пришлось повозиться, чтобы выбрать нужную дорогу, которую и дорогой-то называть было противно. Ни на одной карте она не была обозначена.

По «столбовой» Дёмин двигаться категорически не хотел. Опасно. Мобильность у группы пока аховая. А поляки, наоборот, если куда и направятся, так точно поскачут по самой широкой, лучшей. Затевать драчку пока было опасно. Нужно подходящее время, место, а самое главное – подготовка.

После расспросов один из местных, молодой ещё парень, которого звали Михай, сказал, что кроме основного пути, есть и лесная тропка. Мол, он может ею провести отряд. На всякий случай и это решили проверить.

Отъехав на окраину деревни, чтоб односельчане Михая почём зря не глазели, запустили дрон. Пустили его не очень высоко. Но покружить «Кречету-2» пришлось, прежде чем нынешнюю стёжку разглядели. Только после такой разведки двинулись в путь.

А «Кречет» так и остался в небе. И капитан Воднев смотрел с него с особым вниманием, как уже было сказано, на главную дорогу. Так Дёмин приказал.

Чтобы у набранных из числа стрельцов не возникли лишние вопросы, Морошкину пришлось слегка «поколдовать», пустив в ход все знакомые методы НЛП и прочей суггестологии. Теперь при виде летающих дронов и светящихся экранов бойцы больше не вздрагивали и не крестились, воспринимая чудеса двадцать первого века как само собой разумеющееся. Если уж майор без особо труда морочил головы своим современникам, что уж говорить про людей семнадцатого столетия, для которого прикладные наработки психологии были в диковинку. Хотя… Морошкину бы поверили и без слов. Когда стрельцы увидели, какие штуки вытворяет майор с оружием, так рты пооткрывали. Приёмчики из его арсенала впечатляли их куда больше навороченной техники из будущего.

Им повезло: примерно через час Воднев «засёк» польский разъезд. Тут и подошёл черёд вспомнить подготовку к боевым действиям в условиях лесной местности.

Игорь остался с обозом: присмотреть за телегами, а на всякий случай – и за пополнением из стрельцов, влившихся в отряд. А главное – продолжать наблюдение сверху за поляками. Четвёрка же его товарищей с подполковником во главе ломанулась через лес наперерез врагу.

Хоть и была у них небольшая фора, а попотеть пришлось, чтобы поспеть вовремя к месту рандеву с непрошенными гостями. Чуть не упустили. Такого густого подлеска, через какой здесь продирались, они никогда прежде не видели.

И всё равно стреляли уже в спины уходящим всадникам, в крылья. Дёмин наказывал, что главное сейчас – взять коней. А наездники – всего лишь неизбежный расходный материал. Их жалеть нечего. Пленные пока не нужны. Всё-таки одну из лошадей завалили – пуля в шею попала.

Разжились лошадками, но вести их обратно через лес к своему обозу – та ещё задачка! «На своём горбу тащить, наверно, и то легче!», – бурчал Павленко.

Когда на собственную тропку выбрались, увидели картинку: Воднев, сидя на телеге, продолжал невозмутимо гонять в небе «Кречета», а стрельцы сгрудились вокруг его колымаги и глазели, разинув рты. С таким облегчением обернулись к вышедшей из леса четвёрке! В мыслях уже похоронили, наверно. А те ещё и с конями. Сами в ссадинах, да и лошадок, как ни берегли, поободрали.

Хлебнув из фляжек воды, продолжили путь. Тут у Дениса возникла новая идея-фикс.

– А почему бы нам не расконсервировать «Единорога» прямо сейчас? – принялся он наседать на Дёмина. – Помчим к Смоленску с ветерком!

Подполковнику хотелось на него снова рявкнуть. Даже не только рявкнуть, а обойтись, как в молодости с одним курсантом… Но сдвинул брови и заговорил почти спокойно:

– Так ты что думаешь, Смоленск-то, если мы вот так к нему подлетим, сразу будет наш? Не маловато у нас войск для такой задачи?

До Павленко вроде дошло, и он отстал со своим почти щенячьим энтузиазмом. Впрочем, Дёмин не сомневался, что в голове у парня бродят и не такие… перспективные идеи.

«Кречет» кружил в небе не переставая. Игорь следил с него за большой дорогой, не упускал её ни на минуту. Через шесть часов полёта вернул беспилотник к обозу, опустил его на дорогу.

У «птички» оси винтов на крыльях могли поворачиваться. Подобно коптеру, она взлетала и садилась вертикально. Да и в небе могла, если надо, на одном месте зависнуть. Игорь снял с «Кречета» аккумулятор, поставил свежий. Подсевший – воткнул на зарядку.

И те десять минут, что «Кречет» не в небе был, а лежал на дороге, вместо него «Саранча» рядом с обозом порхала. Не на такой высоте, конечно, не на таком удалении, но службу тащила. А когда основной беспилотник снова к облакам взмыл, Игорь вернул её к себе на подводу. Держать сразу две машины в воздухе без особой на то надобности было роскошью непозволительной.

Ещё пару раз видел с высоты польские разъезды, но теперь они большого интереса не представляли. Главное, чтобы их самих эти разъезды не засекли.

«Обоз бы польский перехватить», – так ещё в деревне сказал Дёмин.

У Свешникова там возникла идея, что не худо было б наёмников обратно нанять на русскую службу. Но валюты с собой взяли негусто. Никто как-то не предусмотрел, что деньги для таких нужд понадобятся.

Как водится: крепок задним умом человек. Но мысль Свешникова глубоко запала в голову Дёмина, и он поставил перед собой первоочередную задачу – разжиться финансами. А там, глядишь, и вопрос с наёмниками порешаем, как бы этот термин не претил уху российского офицера, привыкшего сражаться не за честь, а за совесть.

Глава 7

Не раз Дёмин придерживал коня, жался к обочине, к стволам деревьев, пропуская поравнявшуюся с ним телегу Воднева. Спрашивал того, иногда прямо, словами, а чаще просто мотая головой: не видно ли на экране богатой добычи? Капитан – ну чисто телепат! – понимал его и без слов. И тоже чаще всего отрицательно качал головой. На соседней дороге было глухо – одно слово, как в лесу.

И так монотонно и изматывающе тянулось уже второй день.

Порой обе дороги удалялись друг от друга, расходились в стороны. Стёжка, которой продвигался отряд, бывало, и вовсе начинала вилять, сильно забирать влево. А иногда чуть не сходила на нет. Приходилось в прямом смысле прорубать себе путь топорами.

Михай только пожимал плечами, когда его пробовали расспросить, кому и зачем могла понадобиться такая тропа.

– Да много кому… Охотникам. Лесным людям – лесовикам!

– Сам ты лесовик! – в сердцах бубнил себе под нос Павленко и прибавлял ходу – насколько это было возможно в таких дебрях.

Стрельцов, что ехали на телегах, разморило от лесного безмолвия и жары. Не кемарили только конные да те, что правили колымагами.

Водневу тоже хотелось забить на всё и рухнуть взад себя в телегу, но приходилось следить за экраном. Однако усталость наваливалась и на него. То и дело он ловил себя на том, что изображения на мониторе сливаются в белёсую рябь. Тогда он встряхивал головой и прикладывался к фляжке, куда сыпанул немного порошка, выданного Морошкиным. Спецсредство бодрило, однако ненадолго, а увеличивать концентрацию Игорь опасался: ну как потом почки отвалятся?! Химия – химия и есть.

Подполковник опять поравнялся с ним. Буквально вжимаясь меж двух стволов молодых берёз, спросил, в этот раз не про добычу:

– Где мы сейчас, Игорь?

Капитан встрепенулся. И впрямь, вроде задремал. Правой рукой ухватился за планшет с картами.

– До Дорогобужа ещё километров двадцать пять, товарищ полковник! Это если по прямой. А дорога у нас… Ого! – вдруг вырвалось у него.

Он как раз снизил беспилотник, чтобы получше рассмотреть хрупкую, едва заметную, похожую на тень бороздку тропы, неровно, прерывисто прочерчивающую зелень крон на экране.

– Что такое? – прямо из седла нагнулся к нему Дёмин.

Дорога – вот чёрт! – не очень-то позволяла ехать всаднику и телеге параллельными курсами!

– Смотри, командир! – ткнул пальцем в экран Воднев. – Кажется, там тоже кто-то едет!

– Можешь подобраться поближе? Но так, чтобы не привлекая внимания!

Воднев кивнул.

…Итак, это был примерно такой же, как у них самих, обоз, – из трёх подвод и нескольких всадников.

«Мониторную» телегу остановили, подозвали Свешникова. Тот, с полминуты поизучав слегка дрожавшие изображения людей на экране (синхронизировать беспилотник с движением телег по скверной дороге – задача непростая!), поморщив лоб, коротко резюмировал:

– Скорее всего, русские!

– Что делать, командир? – настороженно глянул на Дёмина подъехавший к водневской телеге и даже спешившийся, чтоб лучше видеть, Морошкин.

– Морошкин, Свешников, догнать обоз, выяснить, что за люди! – отрывисто приказал Дёмин. – По возможности, мирно, без стрельбы и рукоприкладства! Михай, – глянул он на проводника, – тоже с ними! Если что – за толмача сойдёшь! Вряд ли это коллаборационисты! Те по лесам бы не шарились. Может, нам и сгодятся.

Михай, привыкший от нового начальства слышать всякие непонятные «сербские» словечки, кивнул, догадываясь по интонации, кто такие эти самые «коллаборационисты». Однозначно какие-то гады нехорошие!

На самом деле контейнер из «другой России» – ящик размерами с большой чемодан советского ещё туриста, мирно покоившийся на третьей телеге, под задницами двух дремлющих стрельцов, донимал подполковника не меньше, чем капитана Павленко. Но Дёмин помнил приказ генерала. А по тому приказу для «подарка» перво-наперво требовалось укромное и надёжное место.

Чужой обоз двигался медленнее их отряда. Рано или поздно группа Дёмина его бы и так нагнала. А всаднику достаточно было чуть припустить, чтобы догнать наверняка.

Так что Морошкин, возглавивший тройку, лишь чуть прибавил ходу. Да сильнее ускориться не позволила бы сама лесная тропа, не предназначенная для галопа и быстрой рыси.

Обеими руками майор держался за повод, нарочито откинулся в седле назад, чтобы поза выглядела мирной. И спутникам своим, помотав головой, как бы дал команду «Делай, как я».

«Нас только трое, – рассуждал он. – Мы им не угрожаем. Шмалять сдуру, в первую же секунду, даст Бог, не начнут. Если разумные, конечно, люди».

– Эй, Михай, окликни их, – оглянулся он на проводника, отстававшего примерно на полкорпуса.

Тот уже разинул было рот, но Морошкин успел его одёрнуть, яростно прошипев:

– Да поласковее, подружелюбнее! А то они, не ровён час, за поляков нас примут!

– Эхей, люди добрые! – козлетоном проблеял перепугавшийся Михай. – Подождите нас маленько! Разговор есть!

Расчёт майора на то, что их внезапное появление если и напугает обозников, то не до полусмерти, оправдался. Замыкающая подвода остановилась, примеру её последовали и две других. Сопровождавшие их всадники развернули коней. Одни из них подняли и наставили на догнавших их чужаков пищали, другие выхватили из ножен сабли.

В тройке Морошкина никто за оружие не взялся. Коней перевели на шаг, демонстративно улыбались. Даже Михай, подражая более крепким товарищам, хотя, увидав жерла пищалей, побледнел как полотно.

– Кто такие? Куда путь держим? – сердито буркнул один из всадников, с серебристою проседью в окладистой бороде.

Судя по одежде и оружию, за которое он тоже, кстати, не взялся, – старший в обозе.

– Мы не ляхи, мы сербы! – продолжая сверкать белозубою улыбкой, Морошкин обвёл обозников взглядом и остановил его на том всаднике, что задал вопрос.

– Михай, ты скажи… – произнёс он вполголоса, мотнув головой за спину, где должен был находиться проводник.

– Мы не враги! – воскликнул звонко, почти пропел Михай. – Данила Егорович, разве ты меня не узнаёшь? Я – Михай, из Пышкова!

– Ты, Мишка? – нахмурился Данила Егорович. – Так, так… А с тобою, стало быть, кто?

– Сербы они, сербы! – совсем уже счастливым голосом заливался Михай.

– Ну что, сербы… – как будто что-то соображал про себя Данила Егорович. – Сербы так сербы. Давайте, сербы, подваливайте ближе. Покалякаем…

Через минуту спешившиеся Морошкин и Данила Егорович стояли возле телеги и разговаривали как давно не видевшиеся друзья.

– Да, говор у вас ненашенский… – задумчиво бормотал Данила Егорович. – Да и одёжа… А что, под турком житьё совсем хреновое? А урожаи там как у вас? Слыхал я, что по два успеваете снимать? Лето у вас – не то, что наше… Эх, урожай, урожай… – скорбно покачал он головой. – Какой тут урожай, когда кругом ляхи…

– А вы сами куда путь держите? – интересовался Морошкин. Суггестивные методики лишь самую малость задействовал. Этот Данила Егорович сам охотно шёл на контакт.

– Да… тут… – начал было Егорыч и замялся.

– Ляхов в самом деле полно. Но тут ляхов нет, – подсказал ему Морошкин.

– Заимка у меня в лесу, – понизив голос, признался Данила. – Туда и едем…

– Так-так, – поцокал языком Морошкин. – Мы ведь тоже не одни. Передовой разъезд отряда князя Дундича. Да вот и они сами. Заимка нам бы очень пригодилась.

В самом деле, доносилось уже поскрипывание тележных колёс, в просветах между тесно смыкавшимися по сторонам тропки деревьев мелькали фигуры всадников.

Данила вздохнул тяжко, но возражать не стал. Суггестивные методики, что применил майор, делали своё дело.

Оказалось, что заимок на самом деле две. Первая – побольше и поближе, а вторая, про которую Данила не хотел поначалу говорить, – поменьше и подальше. Хотя «поближе» тут оказалось совсем не то слово. Дорожка, которой до сих пор двигался отряд, могла показаться автобаном по сравнению с тем чапарыжником, через который теперь надо было продираться. Телеги приходилось чуть ли не тащить через эти дебри буквально на руках. Коней надо было вести в поводу – и очень нежно.

Весь обоз на заимку Данилы Егорыча не пошёл. Дёмин отрядил только телегу с контейнером «другороссов». Из людей её сопровождали, соответственно, возница да тройка: Морошкин, Павленко и Михай.

Отряд же продолжил движение вперёд, может, чуть медленнее. Воднев не переставал мониторить окрестности с высоты полёта беспилотника.

Прежде Денис не сильно задумывался, что такое заимка. А теперь увидел её наяву. Обнесённый высоким забором, частоколом, по сути, двухэтажный деревянный дом. Вторая заимка оказалась и в самом деле поменьше, чем первая.

– Ну что, вроде приехали? – спросил Павленко весело, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Давай-ка я с командиром по рации свяжусь. – Морошкин повернул верньер, прибавляя громкости. Держа аппарат в пятерне, подул в решётку микрофона.

– Раз, раз! Морок вызывает Дундича! Морок вызывает Дундича! Ответьте!

– Ты вовремя, Андрей! – сразу откликнулся на том конце канала Дёмин. – Что у вас? Груз доставили до места?

– Так точно, доставили! Что дальше делать? Расконсервацию? – играя желваками, Морошкин покосился на слушавшего разговор Павленко.

– Отставить расконсервацию! – пророкотал в динамике голос Дёмина. – Вы здесь нужны. Срочно! Воднев большой обоз ляхов засёк. Нужно брать. Другого такого шанса долго может не быть!

– Вас понял, вас понял! – голосом робота откликнулся Морошкин.

– Место укромное, надёжное? – продолжал греметь в динамике Дёмин.

– Да!

– Тогда оставляйте груз там – и срочно сюда!

– Слышал? – Морошкин зыркнул глазами на Павленко, убирая рацию в кармашек куртки.

Тот кивнул. Дескать, принято. Исполним в лучшем виде.

Контейнер втащили в летний сарайчик – или, скорее всего, это был лишь навес для скота. Если судить по тем грудам навоза, что скопились внутри. И пахло соответственно. Уж на что бойцы спецназа были привычны ко всяческим ароматам, но даже им приходилось дышать через рот.

– Ага, вот сюда, – командовал Морошкин Павленко и Михаю, с трудом удерживавшим гладкий, без ручек, «чемодан» в руках.

– Скользкий, гад, – ругался Денис. – И тяжёлый! Они там, «другие», – он недовольно покосился на Михая, – у себя – что, силой мысли его двигают? Хоть бы какую хрень присобачили, чтоб было за что цепляться!

– Так! – покрикивал не обращавший внимания на их кряхтенье Морошкин. – Давай, к этой куче! И присыпать! Самое то, в дерьме-то! Органика! Воднев говорил, что органика для этих «зародышей» – лучший материал!

– Органика, – пробурчал под нос Павленко. – И чего постоянно в это самое дерьмо влипаем?! А главное – его здесь столько, что как на дрожжах попрёт.

Глава 8

Высмотренная глазами «птички» вереница как из простых крестьянских телег, так и крытых возков – не была рядовым обозом. Во-первых, самих транспортных средств (не считая лошадок) насчитывалось за три десятка, во-вторых, на охрану не поскупились. Вряд ли с таким пышным эскортом будут сопровождать какую-нибудь незначительную ерундовину.

Заложенная в «Кречет» программка распознала с дюжину легендарных «крылатых гусар» в полном облачении, что следовали в авангарде и арьергарде. Кроме «тяжиков», имелась и конница полегче – пара дюжин панцирных казаков в длинных синих кафтанах и высоких шапках с красной опушкой.

Если прибавить к кавалерии восседавших на телегах мушкетёров в «мегерках» и выцветших на солнце долгополых жупанах, упомянуть возниц (наверняка при каждом имелось хотя бы завалящее оружьице – не пистоль, так сабля), супротив отряда Дёмина выступало приличное войско – почти сотня бойцов явно не робкого десятка.

Придётся «раскулачивать» незваных гостей земли русской, и без крови не обойдётся. Поляки известны горячим нравом и особым шляхетским гонором, сами по себе лапки не подымут, сражаться станут не за страх, а за совесть.

Можно было бы «закидать» противника… нет, не шапками, а гранатами (и ручными, и из гранатомётов и подствольников), но… и лошадкам достанется, и груз можно попортить. Да и неплохо бы посмотреть, как пройдёт боевое крещение его разношёрстная армия, в которую влилось подкрепление от Данилы свет Егоровича. Ему с этими людьми ещё Смоленск защищать… Надо проверить, чего стоят в бою эти солдаты семнадцатого века.

Хуже всего, что организовать грамотную засаду по всем правилам военной науки не получилось. Придётся несколько сымпровизировать. Да и фора вышла небольшая – минут через тридцать передовые всадники дозора достигнут места, где расположился «сербский» воевода и его лоскутный отряд.

Не считая спецназовцев, под крыло «Дундича» встало уже с четверть сотни стрельцов. Ну и Михай впридачу.

Тот, когда узнал, что можно поживиться с обоза, аж загорелся. Даже не подумал, со сколькими противниками придётся иметь дело. Блеск злата, серебра и драгоценных цацек – он такой, крышу напрочь сносит.

Дёмин прикинул: организовать засеку они успеют – по команде в нужный момент обрушат перед головной и позади хвостовой части обоза деревья, преграждая дорогу. Потом стрельцы вмажут из пищалей, сшибая доступные мишени. Спецназовцы возьмут на себя тех, кто представляет наиглавнейшую опасность – «крылатый гусар» всё равно что танк, не каждый выстрел из «карамультука» семнадцатого столетия пробьёт тяжёлую броню.

А чтобы совсем запутать ляхов, первые выстрелы будут произведены из «винторезов». Это, конечно, только в кино винтовки и пистолеты с глушителями «пшикают» не громче флакончика с дезодорантом, а в реале всё куда громче, но всё равно будет достаточно эффективно.

Три-четыре залпа из «винторезов», потом «бабах» из пищалей, а затем… затем в ход пойдут луки со стрелами. Да-да, обычные луки. У многих стрельцов они тоже в ходу, учитывая, как долго порой нужно перезаряжать их огнестрельное оружие. С небольшой дистанции утыкают врага стрелами, как подушечку для иголок.

И только после ураганного обстрела – короткий и такой же ураганный бросок с бердышами и саблями наперевес.

Выцелив первую мишень – усатого красавца-гусара, восседавшего на роскошной кобыле, Дёмин дождался, когда перед тем с треском свалится кряжистое дерево, отрезая путь, досчитал до трёх, с некоторым наслаждением отметил замешательство на породистой физиономии гусара, а потом плавно надавил на спусковой крючок.

Пуля вошла в левый глаз наездника, забрызгав кровью лицо.

Рядом хлопнули ещё несколько выстрелов, отправляя пули из дозвуковых боеприпасов навстречу жертвам.

С лошадей грузными мешками попадало с пяток гусар – кажется, кого-то прошило насквозь и зацепило всадника, скачущего за ним.

Второй и третий залпы собрали не менее богатую жатву. Гордость польской нации – свирепые и несокрушимые «крылатые гусары» расстались с жизнью за считанные секунды, не успев осознать, откуда прилетела жалящая смерть.

– Огонь! – отдал распоряжение стрельцам Дёмин.

Те оказались ребятами дисциплинированными. Грянул залп. Два с лишним десятка пищалей, укреплённых на упёртых в землю бердышах, окутались клубами едкого дыма, вызвав этим неодобрение у спецназовцев. Жжёный порох, конечно, обладает специфическим и по-своему приятным для мужского обоняния запахом, но когда его много – удовольствие ещё то. Да и видимости и не прибавилось.

К счастью, ветер быстро разогнал клубы дыма.

В этот же момент началась беспорядочная пальба со стороны обоза. Палили преимущественно мушкетёры, ведь почти вся кавалерия только что приказала долго жить. Стреляли беспорядочно, во все стороны.

Где-то зачиркали пули, ломая и разнося в щепки тонкие деревца и свисающие ветки. Кто-то из стрельцов ойкнул, осел на землю – зацепила шальная пуля.

Дёмин бросил на него короткий взгляд: вроде ничего серьёзного, попало в руку, кость не задета – вон с какой яростью стрелец сжимает и разжимает кисть.

Пришёл черёд более архаичного оружия. В мушкетёров полетели стрелы. Как бы хорошо ни целились стрельцы, всё равно под раздачу попали и ни в чём не повинные коняшки. И любое такое попадание вызывало у Дёмина приступ острой боли: каждую из лошадей он мысленно уже записал в трофеи.

Колчаны опустели быстро, гораздо быстрее, чем успели перезарядиться польские мушкетёры.

– В атаку! – крикнул Дёмин и побежал первым, вращая в воздухе вытащенной из ножен саблей.

Навстречу ему уже спрыгивал толстый, красномордый «жолнеж», причём этот самый «фейс» красного цвета никоим образом не выдавал в противнике уроженца другой нации. Не будь на нём синего кафтана и шапки-мегерки, Дёмин признал бы в стремившемся наперерез враге мужика из какой-нибудь Рязанщины или Вологодчины. Даже убивать его не хотелось.

Но… славянин пёр на славянина.

Они сшиблись в яростной сабельной схватке. Зазвенела сталь.

Несмотря на грузность, фехтовать мушкетёр умел. Грамотно отводил все выпады Дёмина и разик умудрился едва не полоснуть ему по руке. Подполковник почти чудом увернулся от клинка, отсвечивающего на солнце фиолетовым.

Поляк по инерции проскочил чуть вперёд, слегка раскрылся и позволил сабле Дёмина с треском разрывающейся ткани войти между рёбер.

«Воевода» быстро выдернул окрасившийся в багровое клинок. Оставлять позади раненого противника не стоило, поэтому сабля полоснула по толстой шее поляка. Отделить голову от туловища не отделила, но после такого не живут – об этом свидетельствовал обширный опыт спецназовца.

Дениска орудовал поблизости, страхуя командира. На одну саблю он не полагался, зажимая в левой руке нагревшуюся рукоятку «Грача». Правда, в ход пистолет пускал совсем уж в крайнем случае, но такие оказии случались за время короткой схватки неоднократно. То хитрый лях, спрятавшийся за одной из телег, выскочил как будто из табакерки и едва не пришил Михая (только пуля Дениски успела немножечко раньше), то пришлось на бегу устраивать прореху в строе спешившихся казаков, которых не зря называли «панцирными».

Сабля тоже не знала покоя. Высокий рост делал Павленко в сравнении с приземистыми поляками почти великаном, а это, как известно, большое преимущество в фехтовании.

Морошкин действовал не так сноровисто и быстро, как Дениска, предпочитая прямолинейной сшибке продуманную стратегию. Почти всегда заставлял противника ошибиться и только после этого наносил один аккуратный, но смертельный удар. Интуиция помогала майору находить бреши в обороне любого противника, будь тот хоть трижды опытным бретёром, прежде не ведавшим поражения.

Свешникова Дёмин не видел, но знал, что под крылом Воднева историк точно не пропадёт. «Кержач» не позволит темпераментному учёному пороть ненужную горячку и вытащит из любой беды. С ним тот и в огне не сгорит, и в воде не утонет.

Собственно, так оно и было. Умелая рука Воднева не раз и не два отводила беду от буйной головы научного авторитета. Пожалуй, из спецназовца мог бы выйти телохранитель высшего разряда, хоть прямо сейчас в охрану президента.

Что касается стрельцов, те находились в своей стихии. Бердыш – штука серьёзная, можно орудовать и как топором, и как копьём при необходимости. А если между затором из телег и лесом вдруг становилось тесно, так всегда можно перехватить острую сабельку. И в сабельной рубке стрельцы тоже знали толк.

Однако не всем сегодня везло. Имелись потери среди стрельцов, и далеко не шуточные. Как и предполагалось, поляки не собирались задёшево продавать свою жизнь. Бились отчаянно, от души, ничего не боясь, смело кидаясь в безрассудную схватку.

Этот противник был достоин уважения. И пусть принял католическую веру, но всё же оставался своим братом-славянином. Жаль, что законы истории поставили его на противоположную сторону.

Наверное, взаимоистребление длилось бы ещё долго, пока кто-то из ляхов вдруг не вскинул руки и не попросил пощады. Остальные как будто только и ждали этого возгласа, боясь оказаться первыми. Теперь же словно плотину прорвало.

– Пан, милости прошу! – завопил панцирный казак, с которым едва не сцепился Дёмин, уже прикидывавший, каким манером отправит поляка на тот свет. – Пощадите!

Люди устали убивать, насытились кровью и с облегчением остановили этот процесс.

– Войник Андрей, – позвал Дёмин, почему-то зная, что Морошкин услышит его и сразу окажется рядом.

Тот возник словно из ниоткуда.

– Слушаюсь, господин воевода.

– Позаботься о раненых и пленных, – велел подполковник. – Через десять минут жду с докладом. Ну, а я пока пойду взгляну, что тут нам бог послал. Авось и впрямь что-то полезное.

Примерно половину телег занимали мешки с зерном: рожь, пшеница, овёс. Четыре телеги были загружены неотбелённым холстом. Что ж, тоже штука полезная. Правда, что он будет делать с холстом, Дёмин представления не имел, но решил, что что-нибудь да придумает.

На двух телегах поляки везли изделия местных кузнецов – подковы, топоры. Вон, даже необработанные крицы[6]скверного болотного железа прихватили.

Кое-какие трофеи вызывали оторопь. Ну скажите, зачем полякам старые крестьянские тряпки – куски мужских рубах и обрывки женских сарафанов?

«Основательные ребята, – подумал Дёмин, покачав головой. – Ничем не брезгают, сволочи!».

Но потом до него дошло. Это же корпия! Ваты ещё не придумали, а раны обрабатывать надо. На Руси для этого использовали мох-сфагнум, а в Европе раздирали старые тряпки, «выщипывая» из них нитки.

Да, в обозе было много полезных вещёй, но к сокровищам можно было отнести телегу, заполненную серебром. Здесь лежали сваленные в груду переплёты старинных книг, в серебряных окладах с полудрагоценными камнями. Были серебряные сосуды-кубки, какие-то широкие тарелки, ложечки, изящные вещицы в форме храма и много ещё такого, о чём подполковник не имел представления. Одна беда, что всё это было изодрано и исковеркано не то каблуком, не то рукояткой сабли.

«И что со всем этим делать?» – задумался Демин, а потом успокоился, решив показать это сведущим святым отцам. Ежели скажут, что нужно вернуть владельцу – так он и сделает, а нет, так и самим пригодится, для благого дела.

Свешников как-то говорил, что для выкупа из татарского плена великого князя Василия во всех русских церквях были собраны и перелиты серебряные сосуды. А тут не какого-то князя выкупать, а за свободу сражаться!

О, упомяни Свешникова, и тот сразу нарисуется собственной персоной.

– Пойдём, что покажу, – поманил учёный.

Он подвёл Дёмина к одной из телег, мимо которой подполковник равнодушно прошагал чуть раньше, и отдёрнул рогожу.

Взору гостей из будущего представился приличного размера сундучок, окованный железом. Ну, а чтобы вскрыть его – пришлось бы повозиться с увесистым замком, должно быть, прародителем всех амбарных.

– Думаешь, что-то ценное? – заинтересованно протянул Дёмин.

– Вряд ли бы на рухлядь какую такой замок присобачили. Надо Воднева кликнуть – пущай вскроет.

Вызвали Игоря. Тот присел на корточки перед сундуком, задумчиво оглядел замок, вздохнул, сбегал за инструментом, поковырялся какой-то шпилькой минут десять, а потом с торжествующим видом поднял металлическую дужку и открыл «сейф».

– Вуаля!

Увидев содержимое сундучка, спецназовцы дружно присвистнули. Тот был доверху набит серебряными монетами.

– Талеры, – с выдохом произнёс Павленко, мимо которого такое событие пройти не могло.

– Ефимки, – поправил историк. – А полное название «Йоахмстальгульденгрошены». Талерами их в Европе называли. А мы – ефимками. Получали за товары монетами, а потом чеканили из них копеечки.

– А что, у нас только чешуйки были? – хмыкнул Павленко. – Это ж заколебёшься деньги считать!

– Ну, что делать. Рубли только при Петре появились. Вот их как раз из талеров и чеканили. Алексей Михайлович попытался крупные монеты в ход пустить – не получилось. Хорошо поляки кого-то пограбили.

– Тогда реквизируем деньги в свою пользу, – объявил Дёмин.

Тут как раз подоспел Морошкин.

– Товарищ воевода, разрешите доложить.

– Разрешаю.

– У нас следующие потери: среди стрельцов трое двухсотых, четверо трёхсотых – один крайне тяжёлый. Разрешите прибегнуть к медицинскому чемоданчику?

Подполковник кивнул.

– Действуй, войник. Трофейную команду организовал?

– Так точно. Заодно и похоронную – негоже тела просто так на дороге бросать. И да, товарищ воевода, тут насчёт пленных кое-что любопытное выяснилось. Тебе надо бы потолковать кое с кем.

– Ладно, пошли, потолкуем. Посмотрю, что за птица такая, ради общения с которой дёргают целого подпол… то есть воеводу, – поправился Дёмин.

Важная птица была облачена в панцирь, поверх которого стелился белоснежный (что удивительно!) кружевной воротник, в широкие штаны, смахивающие на извращённый вариант галифе, и имела на удивление нагло-спокойное лицо.

– Барон Курт фон Ноймарк, – представился он.

Барон говорил по-русски с едва заметным акцентом.

– Слушаю вас, – ответил Дёмин, придав лицу надменное выражение.

– Надеюсь, я имею дело с дворянином? – поинтересовался барон. – С европейским дворянином? – уточнил он.

Напустив на себя гордый вид, Дёмин ответил:

– Наш род из владетелей сербских.

– Герцог Дундич, – воспрянул барон. – Я хочу предложить вам свою шпагу. Свою, а также шпаги своих людей.

Такого поворота подполковник не ожидал. Вчерашние враги просятся на службу? Хотя – почему нет?

– Сколько у вас людей?

– В обозе нас было двадцать человек. Ну, теперь уже меньше, – слегка улыбнулся барон. – Но за десять человек я ручаюсь. Кроме того, под Смоленском у нас есть товарищи – ещё человек сто. Наш контракт с польским королём закончился позавчера. Признаться, я хотел по минованию расчётов вернуться домой.

– Король так плохо платит?

– Его католическое величество Сигизмунд предпочитает отправлять деньги в Рим и постоянно забывает рассчитываться со своими воинами, – сказал немец, поморщившись.

– Значит, здесь у вас десять человек… – задумчиво произнёс Дёмин.

– И они обойдутся вам в сущие пустяки, – расплылся в широченной улыбке барон.

– И сколько?

– Мне, – зачем-то оглянулся немец, – достаточно и десяти талеров в месяц. А моим людям – по пять талеров.

Барон смотрел такими честными глазами, что Дёмин сразу заподозрил – врёт, собака. Но сколько стоит наёмник, он понятия не имел.

К счастью, Свешников с Павленко уже закончили свою работу.

– Господин барон предлагает свои услуги за скромную плату в десять талеров, – сообщил подполковник историку.

– Сколько? – возмутился Свешников. – Облезет!

Опасаясь, что немец не поймёт жаргонизм студентов двадцать первого века, доцент перевёл:

– Das ist zuviel, Herr Baron.

Барон отозвался длинной тирадой, историк начал было отвечать по-немецки, но был прерван командиром:

– Извольте по-русски!

– Господин барон хочет слишком много, – любезно сообщил историк. – Даже в Европе красная цена для наёмника – четыре талера. Ну, капитан получает пять-шесть. В России же их нанимают за два талера, а командир… ну, пусть командир получает пять.

Капитан наёмников приготовился к увлекательному занятию, надеясь выторговать цену побольше, но Дёмин только покачал головой и довольно-таки жёстко сказал:

– Ваши люди получат по два талера, а вы – пять.

Барон, поняв, что с сербским герцогом не поторгуешься, слегка поклонился и протянул руку.

Дёмин не понял, что от него требуется, но опять-таки выручил историк. Свешников метнулся к драгоценному сундучку и, едва не оттолкнув оторопевшего Дениску, вытащил оттуда с десяток талеров. Когда монеты оказались в руках капитана и тот ушёл к своим людям, историк пояснил:

– Господин барон взял задаток. Теперь он станет служить нам ровно месяц.

– Не обманет? – недоверчиво протянул Павленко, притащивший сундучок с собой. – А если его перекупят?

– Не обманет. У наёмников свой кодекс. А перекупить его тоже не могут. Пока месяц не пройдёт – он наш.

– Сам же говорил, что под Клушино шведы к полякам ушли…

– Если бы у Шуйских хватило ума заплатить наёмникам в срок, они бы под Клушино не отступили и к полякам бы не переметнулись. Работа такая – за деньги умереть. Если кто из наёмников хоть раз слово нарушит – считай, что волчий паспорт получил.

Глава 9

Военный совет собрался ближе к вечеру, когда слегка увеличившийся за счёт наёмников отряд встал на ночлег.

Для воеводы соорудили шатёр (должность обязывает), в нём-то Дёмин и собрал спецназовцев. Начальствующего над стрельцами Тимофея и фон-барона не пригласили. Подполковник решил, что доведёт до них свою волю позже, после того, как обсудит дальнейшие планы среди своих.

– Значит так, – начал Дёмин, – даже если мы поспеем в Москву, там, – он нарочно подчеркнул это слово, – мы всё равно ничего из себя представлять не будем. В Москве мы никто и звать нас никак. Любая наша попытка скорректировать историю и спасти Василия Шуйского обречена на провал. Там нас схарчат и даже не подавятся.

– И что тогда – возвращаться домой, не выполнив задание? – озвучил мучивший всех вопрос Морошкин.

– Ни в коем разе! – твёрдо объявил Дёмин. – Мы тут с Алексеем Михайловичем поговорили и пришли к выводу, что есть один способ спутать карты тем, кто намерен снести Шуйского с престола. Я, как вы понимаете, не верю в стихийные перевороты и революции. За каждым таким событием стоит определённая партия тех, кто это организовывает и накачивает деньгами и прочими нужными для дела ресурсами. Согласен, что порой ситуация может вспыхнуть как пожар и выйти из-под контроля, но это точно не наш случай. Другими словами, мы проявим себя здесь настолько громко, что нас заметят в Москве. И при этом мы заявим о себе как о верных слугах законного государя – Василия Ивановича. Алексей Михайлович предполагает, что эта акция может подкорректировать планы врагов царя.

– То есть – долой Семибоярщину! – блеснул познаниями Дениска.

– Именно. Все эти Голицыны, Мстиславские и прочие… Они, если не откажутся от идеи свержения Василия Шуйского, то хотя бы возьмут тайм-аут, чтобы понять потенциальную угрозу с нашей стороны.

– А мы, значит, получим передышку во времени, – догадался Воднев.

– Именно. Время – это то, чего нам так категорически не хватает, – подтвердил Дёмин.

– И каким образом мы сумеем громко заявить о себе? – нахмурился Морошкин.

– Единственный приемлемый вариант – отбить Дорогобуж у поляков и сделать его своим опорным пунктом. Центром силы, если хотите. Дальше по стандартной программе, обкатанной ещё в Козельске: всасываем «пылесосом» остатки разбитой под Клушино армии, собираем ополчение, берём на службу наёмников…

– Так не было у нас под Козельском наёмников, – не преминул вставить Дениска.

– Зато здесь будут. Деньги у нас есть. Короче, в Москве о нас услышат, и тогда ни одна зараза не прибежит под окно Шуйского с криками «Ты нам больше не царь!». А если и прибежит, то гораздо позже, когда у нас уже появятся определённые рычаги воздействия.

– И то хлеб, – покладисто кивнул Воднев. – Но я пока одного не понял: как Дорогобуж брать будем – штурмом? Тогда надо понять, сколько у поляков бойцов под ружьём.

Точного количества войск в гарнизоне не знал даже всеведущий Свешников. Покопавшись в глубинах памяти, он смог извлечь только следующую, не самую полезную информацию: город был взят ротмистром Нелюбовичем, и поляки продержались в нём аж до 1613 года. Ну и вдобавок Алексей Михайлович вспомнил цитату, говорившую, что в Дорогобуже «после польского разорения осталось только десять человек, а уездом владеют казаки». Правда, практического интереса эти сведения не представляли.

– Будем исходить из худшего, – заявил Дёмин. – Сколько служивого народа может ходить под ротмистром?

– Ротмистр командует хоругвью. В зависимости от рода войск и финансовых возможностей ротмистра – от двадцати до восьмидесяти человек, – дал историческую справку Свешников.

– Значит, восемьдесят. Рота. А сколько нам нужно, чтобы городок взять?

– При классической раскладке, да в чистом поле, нужно человек двести. Три к одному. А в крепости… – слегка задумался историк. – Тот же Шеин, имея пятьсот человек, воевал против двадцати тысяч. А нас в Козельске тогда сколько было?

Воспоминания о том, как они умудрились выстоять перед многотысячным войском татар, грели душу. Но эпоха нынче другая, да и они сейчас в другом качестве.

– И есть у меня одно соображение, – продолжал учёный.

– План Свешникова понравился. Однако он требовал определённых затрат. И материальных – соорудить кое-какое снаряжение, и кадровых – привлечь местное население в качестве массовки.

С самого утра пан Велислав Нелюбович был недоволен. Неделю назад, когда полковник Струсь приказал ему занять Дорогобуж, ротмистр обрадовался, восприняв это не только как повышение, но и как нежданный, но заслуженный отпуск – до того осточертело осаждать треклятый Смоленск, где ежедневно рискуешь получить пулю со стены, либо, что вероятнее всего, – кирпичом по голове.

Стать комендантом города куда достойнее, чем ежедневно страдать от холода и поноса в палатке и мокнуть в траншее, потому что лёгкой кавалерии то и дело приходится спешиваться.

Ещё вчера пан ротмистр считал себя полновластным хозяином города и прикидывал, как ему воспользоваться ситуацией, чтобы отправить что-то полезное в родной фольварк и, если все будет хорошо, расстаться-таки со службой.

Уйти на отдых ротмистр имел полное право и в силу возраста, и по выслуге лет. Пан Велислав уже скопил достаточно злотых, чтобы осесть в родном крае, завести наконец-то семью и радоваться детям, а там, даст Бог, и внуков дождаться. Русь раскалывалась, как кусок необожжённой глины, и грех было не воспользоваться даром Фортуны.

Нелюбович не ожидал неприятных сюрпризов от московитов, хотя и ловил на себе недовольные взгляды горожан. Но что ему до городских обывателей?

В его родовой хоругви были не какие-то хлопы, собравшиеся от сохи в надежде на лучшую долю, и не прибившиеся к польскому войску остатки русских бандитов, а настоящие воины, вместе с которыми Нелюбович вышел из своего фольварка, воевал и со шведами, и с московитами.

Семьдесят ратников – это сила, с которой не справится и сотня стрельцов, не говоря уже о каких-то там горожанах. Но немолодой уже ротмистр прекрасно понимал, что без нужды с московитами лучше не связываться.

Всё-таки даже с таким количеством бойцов гарнизон не мог позволить себе полноценные караулы на стенах и регулярные патрули на улицах. Случись нападение извне – можно получить удар в спину.

И потому молодому и глупому подхорунжему Сметанке, решившему ради смеха сорвать платок с русской бабы, ротмистр приказал всыпать «горячих». Как шляхтича, хоть и загонового, подхорунжего надлежало пороть на ковре, но ковров во всём Дорогобуже не нашлось. Здесь, у полудиких московитов, они не водились в принципе. Плюнув, ротмистр приказал вынести из воеводского дома половик.

Сметанку, разумеется, было немного жаль, но седоусые соратники ротмистра порку одобрили. Наслышаны были, как за подобные «шалости» шляхтичей из войска царя Димитрия московиты утопили в Яузе.

Утром пришли худые новости. Один из слуг, сопровождавших коронный обоз в Речь Посполитую, явился запыхавшийся и перепуганный донельзя.

Хлоп сумел вырваться, за две мили до города загнал лошадь. С его слов, обоз попал в русскую засаду. Откуда здесь могли оказаться русские, способные устроить засаду, ротмистр представить не мог.

Войско московитского царя, разбитое под Клушино, уже должно было добежать до Москвы, а то и подальше. Наёмники-шведы сейчас где-то под Смоленском, договариваются с королем Сигизмундом о плате за службу, либо ещё о чем-то.

Какие-то разбойники? Вряд ли среди них найдутся безумцы, готовые напасть на обоз, который охраняет столько воинов… Любой из ратников Нелюбовича порвал бы в клочья с десяток разбойников, даже вспотеть бы не пришлось… Нет, таких шаек в окрестностях не водилось. Если бы появилась, Нелюбович узнал бы о том в числе первых.

Ротмистр был старым солдатом, битым жизнью, досыта повоевавшим за свои сорок пять лет и носившим на теле шрамы от шведской сабли, от русской рогатины и от турецкой картечи.

Конечно, никто ему не сказал, что неизвестный враг пойдёт на Дорогобуж, но никто не говорил и обратного. В нынешние времена необходимо быть готовым к любым свистопляскам, а недооценивать врага – гораздо хуже, чем переоценивать.

Насколько он помнил, обоз сопровождало с дюжину коронных гусар, две дюжины казаков и два десятка пеших наёмников-мушкетёров, не считая обозной прислуги. Ладно, мужиков из московитов можно не брать в расчёт, но у польских обозников оружие имелось. Если верить хлопу, почти все были расстреляны прямо в упор, а потом перебиты неизвестными людьми, в странной одежде, которых было «видимо-невидимо», а стреляли они из очень маленьких ружей.

Хлоп попытался показать размеры оружия, но выходили уж совсем смехотворные. Нет, таких мушкетов просто не может быть! Верно, с перепугу принял за мушкеты новые немецкие пистолеты. У страха, как говорят, глаза велики, но нападавших должно быть не меньше сотни. А чтобы выстрелить из пистолета, да ещё и попасть в гусара, закованного в панцирь, нужно приблизиться хотя бы на десять шагов! Будь нападавших немного, они бы на такое не отважились. Значит, русских было не меньше двух сотен.

Пан Нелюбович, при всей антипатии лёгкого кавалериста к тяжёлому, осознавал, что один коронный гусар в былые времена стоил двух конных московитов, а в нынешнее время – даже и трёх. Решив на всякий случай, что неизвестных противников не меньше трёх сотен, ротмистр приказал готовиться к обороне.

У Дорогобужа уже давно не было толкового воеводы. К тому же они постоянно менялись и были больше озабочены сбором податей для государя (Димитрия ли, Василия, уже никто толком не понимал) и «кормовых» денег, так что следить за сохранностью деревянных стен и башен было недосуг.

Стоило ли удивляться, что две из пяти имевшихся башен перекосились, в стенах брёвна не просто сгнили, а высыпались, а главные ворота держались на двух петлях вместо четырёх?

Подчинённые с явной неохотой отправились сгонять местное население на укрепление стен и башен.

Разумеется, брёвен в запасе не было, ехать в лес дорогобужские обыватели не желали – мол, коней нет, топоры поломаны, да и страшно!

С большой руганью, угрозами и посулами, удалось разобрать несколько пустующих домов и бесхозных сараев, чтобы хоть как-то залатать самые неприглядные прорехи. Ну, понятное дело, привели в порядок ворота – с первого раза не высадят, а если подтянут артиллерию, то будет уже неважно. Но откуда там артиллерия?

За трое суток, что шёл ремонт, ротмистр не спал ни ночи и питался, почитай, одной лишь вудкой. И стоило ему сегодня сомкнуть веки, немного подремать, как прибежал посыльный и сообщил, что по южной дороге на город надвигаются вооружённые люди.

– Кто такие? Сколько? – отрывисто спросил ротмистр, спросонок не попадая ногой в сапог.

– Не знаю. Много, – осклабился посыльный.

Парень был из последнего набора, призванного в королевскую армию нынешней весной. Глуп, как старая затычка от бочки, но исполнителен.

– Пся крев, – сквозь зубы выругался пан Нелюбович.

Через несколько минут комендант города был уже у ворот. Убедившись, что врата заложены крепким брусом, поднялся наверх.

С надвратной башни, самой крепкой по сравнению с остальными, на которой была установлена единственная пушка, виднелась приближающая толпа.

Ротмистр, в который раз пожалев, что зрение уже не то, что в юности, принялся всматриваться в столб пыли, сквозь которую начали проступать отдельные фигуры.

Когда до наступавших оставалось саженей сто, можно было разобрать, что на город наступает не войско, а толпа мужиков, вооружённая чем попало: косами, насаженными на черенки вертикально, вилами, топорами. Кое у кого из мужиков было дреколье, а двое или трое тащили неподъёмные пищали. Сверху не было видно, но похоже, что фитильные, как бы не времён Иоанна Грозного. Ни штурмовых лестниц, ни шестов не наблюдалось.

– Курва! – проникновенно сказал ротмистр.

Два пожилых жолнера, таращившиеся на толпу, с непониманием уставились на начальника. Это он от злости или от восхищения?

А ротмистр ругался от недоумения. Если быдло собралось атаковать Дорогобуж, то это просто смешно. На толпу мужиков не нужны все его силы, будет достаточно десятка два верховых с нагайками. Но всё-таки, на всякий случай, он кивнул подчинённым на пушку.

– Заряжай.

– Уже готово, пан ротмистр, – сообщил один из солдат, смысливший в артиллерии.

Пан Велислав уловил краем глаза чёрную точку. Со стороны русских к городу летела какая-то странная птица.

Она резко поднялась вверх, а потом так же резко пошла вниз, облетела вокруг привратной башни. Местные пернатые – вороны, галки и даже голуби с воробьями, очевидно, приняли птицу за ястреба и дружно кинулись атаковать старого врага, но, не долетев до него саженей пять, резко разлетелись в стороны.

Ротмистр подивился птице, но тут же про неё и забыл, потому что внизу намечались более интересные события.

Похоже, русское быдло совсем ополоумело. Вместо того, чтобы хотя бы приблизиться к воротам и попытаться вырубить их топорами, мужичьё остановилось, а потом, повинуясь чьей-то команде, установило пищали на посошки и, старательно зажмурив глаза, приложило фитили к ружьям.

Свинцовые шары отрикошетили от железной обивки ворот. Стрелять из старых пищалей по таким вратам – всё равно, что бросать в них камнями.

Поляки, стоявшие на карауле, дружно захохотали. К ним присоединились и остальные ратники.

Ротмистр, поначалу собиравшийся дать команду хоругви седлать коней и разогнать этот сброд, решил пока не спешить. Смех смехом, но этого быдла слишком много. Безопаснее отсидеться за стенами. Вон, впереди московитов выдвинулся хлоп в серой епанче, державший в руках какую-то диковинную уразину – не то маленькую пушку, не то мушкетон.

– Пан ротмистр, гляньте, – сказал один из солдат, отвлекая внимание начальника от непонятного русского. – Коронное войско!

По южной дороге, прямо в тыл русских, выдвигалась тяжёлая кавалерия. На солнце блестели шлемы, сверкали зерцала, а за спинами витязей развевались крылья!

– По коням! – зычно скомандовал ротмистр.

Пожалуй, теперь можно сделать вылазку, чтобы гусары потом не говорили – мол, отсиделся за стенами, старый хрыч, пока его спасали.

Тяжёлая кавалерия рассечёт русских как горячий нож масло, они начнут разбегаться по сторонам, и тут-то его витязи и порубят московитов.

Так, а что тут опять летает?

Оставив на вратах и башне с дюжину солдат, ротмистр выстроил свою хоругвь в колонну по четыре, плотно сдвигая ряды, махнул дланью, приказывая открыть ворота.

Тяжёлые створки ворот раздвинулись, ротмистр привычным движением взмахнул рукой, так же привычно тронул поводья, задавая темп своему небольшому войску.

Сейчас хоругвь ринется вперёд, обтекая московитов, а он, пожалуй, срубит первым того русского с непонятным не то мушкетоном, не то потешной пушчонкой. Тот как раз опустился к земле, припав на одно колено, и уразину чудную поставил перед собой. Короткая тренога у неё, что ли, была?

Пушечка эта как будто три раза подряд сверкнула крохотным огоньком. Звук, похожий на выстрел, трижды донёсся до пана Велислава – тук-тук-тук! Он не поверил увиденному и услышанному, потому что ни один мушкет и ни одна пушка в мире так часто не стреляют. И уж тем более ротмистр не успел увидеть несущиеся навстречу вращающиеся снаряды. Хотя говорят, что перед смертью время останавливается, и человек способен увидеть поразившую его пулю, но кто его знает, не выдумка ли это учёных книжников?

Первая осколочная граната поразила ротмистра в грудь. Две другие разорвались внутри польской хоругви, встретившись с телами следовавших за командиром кавалеристов. Как бумагу пронзая доспехи кусочками металлических «рубашек», раздирая ими плоть витязей и ни в чём не повинных коней.

Хоругвь, прошедшая несколько войн и множество сражений, была уничтожена ещё до вступления в бой. Те, кому повезло остаться в живых, были оглушены. Жолнеров, стоявших у ворот, побило каменной крошкой и щепой.

В город врывались гусары, на ходу сбрасывая крылья, а за ними вбегала толпа мужиков, радостно громя всё вокруг и торопясь убить уцелевших и ополоумевших ляхов.

Где-то через полчаса Дорогобуж окончательно пал и перешёл в руки отряда Дёмина.

Глава 10

В качестве штаба Дёмин выбрал дом прежнего воеводы, располагавшийся на большом холме. В этом же здании квартировал и ротмистр Нелюбович, которого вместе с солдатами его войска (пленных на сей раз не брали) хоронили в одной братской могиле.

Воевода обнаружил в доме штат прислуги: кухарку, привратника и конюха с истопником.

Приказав им навести порядок в доме, да как следует вымыть полы, подполковник махнул рукой. Видимо, дворня осталась ещё с прежних времен. А куда ей, собственно говоря, деваться? Так и жили, исполняя обязанности. Ну, живут, так нехай живут.

Рядом с домом воеводы стояла деревянная церковь. Удивительно, но поляки, не испытывавшие пиетета к православным храмам и святыням, трогать её не стали и даже не оборвали висевшие перед чудотворной иконой золотые и серебряные колечки, серёжки, принесённые в дар. При храме был и батюшка – отец Серафим. Именно его Дёмин попросил организовать службу в честь победы русского оружия и царя всея Руси Василия Иоанновича.

Воевода Дёмин со товарищи выстояли всю службу и, как и положено начальству, первыми подошли под благословление священника. Слава богу, мало кто из прихожан, толпившихся в церкви, обратил внимание на то, что крестились воеводы «щепотью», а не двумя перстами, а коли и обратили, то списали на особенности сербского православия.

– Власть сменилась, – хмыкнул про себя Павленко. – Можно снова надевать будёновки.

После церковной службы к Дёмину явилась делегация здешних «отцов города» (к её формированию приложил руки Морошкин) и из уст самого воеводы узнала, что город отныне и во веки веков является частью Великой Руси.

«Отцы» – старшины, избранные от ремесленных слобод, были не против.

Морошкин тем временем уже развил кипучую деятельность: быстро восстановил вертикаль местной власти, умудрившись моментально разобраться в здешних раскладах и вычленить людей потолковей.

А расклады были самими простыми: город состоял из нескольких ремесленных и купеческих слобод, во главе которых находились старшины. Свешников объявил, что ситуация похожа на Великий Новгород времён существования вечевой республики.

В Дорогобуже никто вече не созывал, но многие вопросы купечество и ремесленная верхушка решали самостоятельно. Например, вывоз мусора и прочего «добра» из города, организацию и оплату ночных сторожей. В чём-то прав у старшин было побольше, нежели у депутатов городских муниципалитетов, а в чём-то поменьше.

Но чего уж точно не было, так это бюрократических проволочек, от которых в наше время сводит скулы. Скажем, если народ хотел поставить у себя храм или школу, то шли и ставили, без согласования со множеством вышестоящих инстанций. Ну, на храм, разумеется, требовалось получить благословление правящего епископа.

Как и ротмистр Нелюбович, Дёмин понимал, что сил его не особо большого войска не хватит на выполнение всех требований в соответствии с Уставом караульной службы. «Приблудившиеся» стрельцы, ратники фон Ноймарка, десятка два попутно собранных «ополченцев» – маловато будет. К тому же фон-барон заявил, что ему и нескольким сопровождающим надо отбыть под Смоленск, чтобы привести к Дорогобужу остатки своего отряда. Обещал не менее сотни бойцов, но когда это будет…

К тому же Дёмин смутно себе представлял, как это будет выглядеть в реальности – немец из русского лагеря спокойно отправляется в польский и приводит оттуда сотню мушкетёров, укрепляя тем самым позиции врага польского короля? Сам он на месте польских военачальников не отпустил бы гансов. Может, расстрелять за попытку измены и не приказал бы, но арестовать и отправить куда подальше точно бы распорядился. Хотя… время иное. И порядки другие, не вполне привычные. Лезть в чужой монастырь со своим уставом Дёмин не собирался. Фон Ноймарку видней, хотел бы обмануть – сделал бы поизящней. Раз обещал и взял деньги, значит, сделает, приведёт наёмников.

А пока, хочешь не хочешь, придётся ставить под ружьё местных и учить «сену-соломе» и прочим хитростям, которые, может, и не сделают из рядовых обывателей полноценных солдат, но хоть немного разгрузят бойцов Дёмина. Хотя бы на внутренние караулы можно их отрядить.

Расчёт на то, что в город могут подтянуться остатки разбитого под Клушино войска, пока не очень оправдывался. К вечеру откуда-то из леса, оглядываясь по сторонам, явилось человек пятнадцать, при этом у половины были такие рожи, что Дёмин ни капли не сомневался, что видит перед собой скорее профессиональных «работников ножа и топора», чем вояк разгромленного в пух и прах Дмитрия Шуйского. Этих бы сразу утопить, чтобы патроны не тратить…

Морошкин, приступив к фильтрации личного состава, быстро убедился в справедливости подозрений «воеводы». В итоге под знамёна их армии встали только четверо, остальных отправили восвояси (убивать их как-то не хотелось – и без того крови сегодня были пролито преизрядно).

– Кстати, товарищ воевода, как минимум один из тех, кого вы повелели гнать за городские стены, – польский наушник, – заметил Морошкин, когда явился на вечерний доклад. – Думаю, уже сейчас улепётывает к какому-нибудь Стефану Баторию с вестями.

– Пусть улепётывает, – спокойно ответил подполковник. – Так или иначе, поляки о нас узнают. Но мне гораздо важнее, чтобы о нас узнали там, в Москве.

– Узнают, – усмехнулся Морошкин. – Мы бросили в воду такой камень, что круги и до Первопрестольной дойдут.

– Товарищ воевода, – не преминул вставить словечко Павленко, – город мы взяли, а что дальше?

– Накапливаем силы и ждём гостей.

– Поляков? – вопросительно поднял взор Дениска.

– Им какое-то время будет не до нас. Их больше Смоленск заботит, – ответил за Дёмина Свешников.

– Тогда кого мы ждём? – растерялся Дениска.

– Посланников от Михаила Борисовича Шеина – воеводы осаждённого Смоленска. Не знаю, насколько вы в курсе, но у Михаила Борисовича весьма неплохо налажена разведывательная работа. У него имеется агентурная сеть даже в Речи Посполитой, что уж говорить о наших краях… Как только услышит о нас, непременно отправит к нам своего человека, чтобы скоординировать действия.

– Почему так решили, товарищ воевода? – снова не понял Павленко.

– Потому что это в его интересах. Он сейчас как тот утопающий, что хватается за любую соломинку. Наше появление для Шеина – прямо-таки дар небес. Мы же сейчас самостоятельная боевая единица. Вполне себе можем нанести удар в тыл врага.

– Ну и сколько времени будем ждать этого посланника? – спросил Морошкин.

– От Смоленска до Дорогобужа сто вёрст, если по прямой, – принялся рассуждать Дёмин. – Но по прямым дорогам здесь не ходят, берём сто двадцать. Сто пудов, что воевода о нас уже знает, стало быть, его гонец уже в пути. Сколько времени потребуется? Дней пять? Ну, накинем ещё два-три дня. Стало быть, через восемь дней ждём парламентёров. Если по истечении этого срока никто не объявится, отправим уже своего, – объявил Дёмин. – Ладно, войники, утро вечера мудреней. С первыми петухами собираемся снова и разрабатываем план конкретных мероприятий. Не хочу позориться перед поляками, когда двинемся на помощь Смоленску. А пока всем спать!

Ждать да догонять – нет хуже. В ожидании посланников от воеводы в Дорогобуже развернулись бурные строительные работы. В первую очередь, следовало поставить новые ворота вместо старых, а заодно и надвратную башню.

Одно цепляло другое, третье – четвёртое.

Павленко, которому пришлось стать прорабом, с помощью Свешникова быстро выяснил, кто из обывателей отвечал за ту или иную башню или стену. Ну, скажем, за надвратную башню отвечали купцы, за южную куртину – кожемяки, ну и так далее.

Наверное, собери Павленко народ да прикажи им исполнять свои собственные обязанности, началось бы всё то же, что при ротмистре. Народ принялся бы отнекиваться и отмекиваться, но у спецназа был очень мощный материальный стимул. Не мудрствуя лукаво, каждому обывателю за работу предложили серебряную копеечку.

Поначалу предлагали талеры, но их народ напрочь отказывался брать. Мол, сдачи нет!

С деньгами вообще получалось сложно. С «экспроприированными» талерами выходить на городской рынок не стоило и пытаться. Если приводить аналогии двадцать первого века, то это было всё равно, что с купюрой в пять тысяч ехать в трамвае.

А если учесть, что в былые времена ремесленник получал за день серебряную копеечку, то талер (он же ефимок) стоил гораздо больше среднемесячной зарплаты. Вот и мучайся.

Правда, нашёлся «доброхот» из купечества, предложивший поменять талеры по тридцать копеек штука, но, получив от Павленко увесистую затрещину, повысил цену до сорока пяти. Но у «доброхота» оказалось копеечек только на десять талеров, и это погоды не сделало.

Очень выручил товарищ старшины оружейников Герасим Налимов, притащивший горшок с копеечками, среди которых Свешников отыскал чешуйки ещё тех времён, когда они именовались «копейными деньгами».

Впрочем, именами властителей России никто не заморачивался. Главное, чтобы серебро было настоящим.

Спецназ не особо разбирался в старинных монетах, но Свешников объяснял, что в ту пору фальшивую копеечку не бил только очень ленивый. А уж подделывали её все – и фальшивомонетчики, и государи.

Всё-таки с деньгами было гораздо лучше, нежели без оных. И не только в семнадцатом веке.

После того, как «прораб» пошелестел чешуйками (историк не велел ему произносить слово «монета», потому как оно на Руси ещё не появилось), народ повеселел.

Откуда-то появились телеги с брёвнами, сами по себе на стенах возникли плотники, и уже через неделю Дорогобуж стало не узнать – город был обнесён новёхонькими стенами с двенадцатью башнями.

На стенах, благодаря стараниям Герасима Налимова, отыскавшего, ко всему прочему, ещё и старую воеводскую роспись на случай осад и нападений, появились караульные из числа всё тех же городских обывателей. Стало быть, можно поберечь время и силы собственного войска.

Из каких-то закутков и погребов мужики вытащили десяток пушек, расставили их по башням.

Вот с порохом была беда, но скоро и этот вопрос был решён. И помогли его решить вездесущие купцы, прознавшие о «твёрдой» городской власти, да ещё и с серебром.

За пушки, порох – всё, что стреляет и взрывается, – отвечал Игоряша Воднев, который сумел договориться с купцами. А уж откуда те брали порох и боеприпасы, они не говорили. Было подозрение, что у поляков. А что такого? Во все времена нечистоплотные интенданты подворовывали и умудрялись продавать боеприпасы противнику. За примерами далеко ходить не надо, достаточно вспомнить ту же Чечню.

Город стало не узнать. На городском базаре, где раньше продавали только банные веники, неотбелённые холсты да солёные огурцы, вдруг появились возы с сеном и соломой, мешки с зерном.

Гончары привозили крынки и корчаги, кузнецы – железные поковки, кожемяки – свежевыделанные шкуры.

А скоро поблизости появились брадобреи и открылись три кабака, откуда по вечерам разносились пьяные песни. На рыночной площади появилось аж два «мастера грамоты», которые за немалую плату (аж целую копейку!) читали и писали письма, а к ним ещё и очередь стояла.

Кому могли писать письма дорогобужане? Ну, кое-какие опусы доходили до воеводы. Были и откровенные кляузы, типа «…а оный жеребец мою кобылу без спросу покрыл, а хозяин грит, что у него не жеребец, а мерин вовсе», или душераздирающее «Прикажи, воевода, Христа ради, моего шалопая в стрельцы взять, бо устала уже от девок брюхатых».

Были вельми забавные: «Били меня пьяного двое, насмерть убили, да Бог спас!» Просмотром писем занимался Свешников, владевший искусством чтения скорописи.

Над кое-какими хихикал, а кое-что отдавал Морошкину.

Ну, как пройти мимо сообщения о том, что у соседа дома «запас селитры, из коей тот порох наловчился делать»? Или о том, что «видел намедни мужика, пролезавшего в город через подкоп»?

Кстати, информация об изготовлении пороха оказалась туфтой. Сосед селитру копил не для изготовления пороха (для него ещё и сера нужна), а для травления клинков.

А вот с подкопом было куда интереснее. Благодаря письму, обнаружился старый потайной ход, выкопанный невесть когда.

Дёмин поначалу хотел его заложить, но потом передумал. Мало ли что. Но приказал к тому ходу поставить караул.

Словом, город оживал.

И не беда, что из-за нехватки наличных средств «бартерные» сделки проистекали в таких фантастических вариантах, что диву давался и господин Свешников.

О том, что горшки меняли на зерно по принципу «сколько войдёт», он знал. Но как соотнести, скажем, две меры проса с подковой, а впридачу десяток куриных яиц, при обмене на бусы из чешского граната?

И в страшном сне бы не приснилось, что воз сена и хороший кус сала можно поменять на крошечное зеркальце, да ещё и остаться должным.

А новый топор стоил как четырёхмесячный бычок.

Всё-таки мудрый был человек, что изобрел деньги как единый эквивалент стоимости товаров.

Самым дорогим товаром была соль. На базаре её меняли едва ли не по весу серебра. Тоже неудивительно: соль везли либо с Поморья, либо из Крыма.

Она и раньше-то была недешёвая, а уж теперь и подавно. А в хозяйстве, где соления-копчения-квашения, ввиду отсутствия холодильников, – это основа всех основ, соль была синонимом выживания.

Павленко, в котором проснулись дремавшие прежде сельские лавочники, поедом ел Свешникова. Мол, должен историк был сунуть в багаж килограмм, а ещё лучше – с десяток килограммов соли. Вот они бы тут развернулись!..

Но Свешников лишь пожимал плечами и говорил, что знать-то он знал, но кто же предполагал, что всё так обернётся? Им самим за глаза и за уши хватало соли, приложенной к сухпайкам (по 5 грамм на каждый), а кто же мог предусмотреть, как причудливо изменится ситуация? Кабы знать, где упасть… Можно было бы не только соли, но и зеркал, скажем, и железно-скобяных изделий с собой прихватить.

Но у них-то изначально были совсем иные планы… Ну, а в причинах, почему всё вдруг пошло наперекосяк, ещё предстояло разобраться.

Имелись у Дёмина чёрные мысли на сей счёт, правда, до поры до времени он гнал их прочь.

Войники обитали в доме воеводы, благо, места там хватало. По вечерам любо-дорого было послушать рассуждения Дениски о перспективах развития Дорогобужа и ответные реплики историка.

– Вот, скажем, был я недавно в гостях, – разглагольствовал Павленко, – вроде, по здешним меркам дом немалый, а повернуться негде. Половину ткацкий станок занимает – как их там, кросна? Что в Козельске такие кросна стояли, что тут. Это что, за столько лет ничего нового не смогли изобрести?

– И ещё до середины двадцатого века кросна стоять будут, – хмыкнул историк.

– Вот-вот, – обрадовался Денис. – Страна отсталая, понимаю. Так почему бы нам её чуть-чуть не расшевелить? И начать можно с самого малого. Почему бы нам ткацкий станок не изобрести? Игорёк поколдует малость, будет народу облегчение. Был бы Интернет под рукой, сам бы занялся. А пряжу прясть? Бабы всё вручную да вручную. В учебнике истории картинку видел, там штуковина такая, с колёсиком. Какой-то англичанин создал.

– Прялка «Дженни», – подсказал Свешников, слушавший рассуждения со снисходительностью профессионала к дилетанту.

– Ну, я и говорю – с колёсиком… Если бы нам ткацкий станок создать, да прялку механическую, мы бы тут такого наворотили! Никаких прогрессов не нужно!

– Денис, ты, никак, собираешься промышленную революцию произвести? – ехидно поинтересовался историк.

– Ну, а чего такого?

– В России промышленная революция через двести лет начнётся. А в Великобритании – через сто пятьдесят. Для того, чтобы случился переход от ручных орудий труда к машинным, нужен не только сумасшедший изобретатель, но и другие факторы. Думаешь, не смогли бы в Европе в Средние века механическую прялку изобрести? Да запросто! Другой вопрос – а для чего? Кому понадобится такое количество ткани? Помнишь про спрос и предложение?

– Спрос рождает предложение! – важно изрёк Денис, ещё не забывший уроки обществознания в школе.

– Вот именно, друг мой, вот именно! Но верно и обратное. Если не будет спроса, на кой хрен это предложение? Чтобы спрос на ткань увеличить, нужно обеспечить такие условия, чтобы эта ткань кому-то была нужна, так? А кому она будет нужна, если каждый второй сам лён выращивает и холсты ткёт?

– Ну ладно, – не сдавался Игорь. – Возьмём другой вопрос. Глянул я, как народ сено косит – сердце кровью обливается! Ручка у косы кривая, короткая. Косят в три погибели. Чего бы им нормальную косу не завести?

– Ну, кое-где «литовки» появились, – пожал плечами историк. – Тут дело привычки, а не технологий. Поймёт народ, что длинный черенок удобнее, – сам перейдёт.

– А цельные деревья на гробы переводить? – не унимался капитан. – Похороны на днях были – покойника в домовине хоронили. Это ж целый дуб извели! Что, трудно дуб на доски было разделать? Понимаю, деревьев на Руси много, но всё равно не по себе становится.

– Вот здесь ты прав, – кивнул Свешников. – Но до досок тоже дожить придётся. Пётр Первый запретит покойников в домовинах хоронить. Но, опять-таки, для этого пилы нужно изобрести, чтобы брёвна распиливать.

– Да, а почему пилы нет?! Я в музее видел – древние люди в сучок камни вставляли, чтобы что-то там пилить. А тут?

– И здесь имеются. Только как изготовить длинную пилу из плохого железа? Ты не заметил, что металл низкого качества?

– Да, как раз хотел об этом спросить. Помнится, когда мы в Козельске были, ты объяснял, что всё железо из болотной руды, только оружие из привозной – скандинавской. Вроде, Урал ещё в прошлом веке Ермак присоединил, а там хорошего железа выше крыши.

– Так его ещё отыскать надо, потом разрабатывать. Уральское железо во второй половине века появится. А своё серебро – только при Анне Иоанновне.

– Это что получается, Русь – богатейшая страна, а ничего своего нет?! – возмутился Павленко.

– Пока нет, – усмехнулся историк. – Ни железа хорошего нет, ни серебра. Все наши копейки из талеров чеканят. Поэтому у нас цены на серебро выше, чем в Европе. Помните, был такой кардинал Ришелье?

– Который с мушкетёрами враждовал?

– Он самый. Так вот, в году так… уж не помню, не то в одна тысяча шестьсот тридцать втором, не то в тридцать пятом, во Франции неурожай был. И, соответственно, голод. Соседи – немцы там, австрийцы – цены на зерно сразу взвинтили, так кардинал корабли в Россию отправил, туда, где теперь город Архангельск. Французы зерно закупили по дешёвке, как им казалось, а русские думали – вот, мол, как французов облапошили! А на самом деле никто никого не обманывал. Раз у нас серебра мало, оно дороже, а в Европе много – оно дешевле.

– Так что – плюнуть на всё и пустить на самотёк? – не сдавался упрямый Дениска.

– Ну почему? – не согласился Свешников. – Если сможешь что-то внедрить – внедряй. Глядишь, запустишь какие-то процессы чуть пораньше… Лишь бы с умом к этому делу подошёл, без скоропалительности.

– Так! – хлопнул по столу порядком уставший Дёмин. – Достали вы меня своим прогрессорством! Шли бы лучше спать…

Глава 11

Не подвёл барон, не обманул, когда скреплял рукопожатием договор и выторговывал для себя аванс. Постепенно гарнизон Дорогобужа пополнился наёмниками, причём не только из отряда фон Ноймарка, но и солдатами из других подразделений.

Бойцы стекались в город маленькими ручейками, группами по пять-десять человек. Нет, поляки не дураки. Если бы пресекли массовое снятие с позиций целой роты, быстро бы смекнули, что к чему, и вернули статус-кво, поэтому наёмное войско из-под Смоленска «рассасывалось» потихоньку-полегоньку.

И скоро на улочках Дорогобужа зазвучала не только русская и «сербская» речь, но и европейская разноголосица, ибо среди наёмного брата хватало представителей чуть ли не всех основных европейских наций. Впрочем, костяк ядра наёмного войска представляли сплочённые германцы, пусть и выходцы из многочисленных земель, которые потом с огромным трудом «упакует» в одну могучую державу Бисмарк.

Правда, фон Ноймарк шепнул Дёмину, что специально оставил под Смоленском несколько надёжных людей, чтобы те при необходимости служили глазами и ушами в неприятельском лагере.

Вливание свежей крови в гарнизон помогло снять с бойцов, приведённых спецназовцами, главное напряжение. Теперь город окружили полноценные разъезды и стационарные посты, а караульная служба внутри города неслась так, что никакое сверхбдительное начальство бы не придралось.

Дорогобуж ожил, как никогда прежде. Денисенко прикалывался на эту тему, называя их «столицу» Нью-Васюками.

Свешников неспешно шёл по рыночной площади, размышляя, что трижды прав был Карл Маркс, расположивший «надстройку» над «базисом». За примером не надо далеко ходить: появились в Дорогобуже средства – и вылезли на свет божий не только материальные, но и духовные ценности.

Пару дней назад он обнаружил подслеповатого старичка, одетого в ветхий подрясник, пристроившегося продавать книги на бочке, поставленной «на попа». В прошлый раз историк рассматривал товар, но ничего интересного не приглянулось. Сумел лишь разобрать, что были рукописные «Триодь цветная», «Общие минея» и «Житие Николая Чудотворца».

Понятное дело, что эти книги представляют огромную ценность и с художественной, и с научной точки зрения. Кто знает, может, их переписывал сам Кирилл Белозерский? Но ему, человеку светскому до мозга костей (не атеист, но и не ревностный христианин), религиозные книги были не очень интересны. К тому же он их прекрасно мог прочесть и в современном издании, где предложения делятся на слова, а не пишутся в одну строку. Историк мечтал отыскать на книжном развале что-нибудь этакое – может, неизвестный список «Повести временных лет», а то и изначальное «Слово о полку Игореве»!

– Добар дан, воивода Блекса, – поприветствовал Свешникова старик-книготорговец.

– Поздрав, – отозвался историк.

Слегка поддержав игру, поинтересовался:

– Незнам, како се зовеш?

– Скромни брат Арсени, – склонил главу книготорговец.

Значит, точно из бывших монахов. Возможно, продаёт книги из монастырской библиотеки. Бывало и такое. Обитель ляхи сожгли, монастырские крестьяне разбежались, а жить-то надо.

В опасении, что старый полиглот примется беседовать с ним по-сербски, Алексей Михайлович поспешно спросил:

– Что нового?

Брат Арсений заговорщически прищурился, вытащил увесистый том, переплетённый в побитую червяками кожу, с медными застежками. Такой книгой не то что мужика, а быка убить можно.

Свешников в великом предвкушении открыл книгу и слегка остолбенел. Сверху чётким уставом было выведено: «Владари српских земаља».

М-да… А что ещё мог приготовить книжник для серба? Книга, возможно, написана ещё до завоевания Сербии османами.

«Владари», сиречь правители Сербии – конечно же, штука замечательная, но если бы инок вытащил «Сказание о князьях Владимирских», пусть даже не XVI столетия, а «свеженькое», начала XVII века, вот это было бы – да.

– Три рубля.

Свешников присвистнул. Книготорговец заломил цену, сопоставимую со стоимостью пятистенка. Наверное, рукописная книга столько и стоила – а может, даже и дороже, но не то нынче время, чтобы ухайдакать за пергамент, исписанный незнакомыми письменами, три рубля. За такие деньги можно нанять двух, а то и трёх казаков[7] или одного немецкого мушкетёра.

Книготорговец понял его колебания по-своему:

– Ты, боярин, сам посуди – кому нынче книги переписывать?

– На Соловках переписывают, в Кирилло-Белозерской обители, – принялся перечислять историк, вспоминая монастыри, не разрушенные при Смуте.

– Хм… – усмехнулся старик. – Вестимо, на Белоозере да в Поморье пишут, да где они, книги-то эти? Им бы свои либереи пополнить, а на продажу да на заказ – мнихов нет. Да и бумагу перестали везти, а на пергамен копеек не напасёшься.

– На Соловки бумагу по Белому морю возят, из Франции, – парировал Свешников. – Ладно, так уж и быть, за пятьдесят копеек возьму.

– Да ты, боярин, Бога побойся, – возмутился монах. – Нешто в вашей Сербии совсем о своих государях забыли? Знавал я сербов, знавал. Совестливые они были, пращуров уважали! Срамота[8], боярин!

– Стыдно, это у кого видно, – ответил Свешников. – А у кого не видно, тогда не стыдно. В Сербии я такой манускрипт за… – Тут Свешников замешкался, пытаясь вспомнить название сербских монет, но, так и не вспомнив, махнул рукой:

– За двадцать денег куплю.

– Ладно, боярин, за два рубля отдам, – сказал старик. – Нигде не купишь дешевле.

У историка был всего один ефимок, выданный каждому из членов группы на карманные расходы. Правда, за эти расходы приходилось отчитываться не только перед командиром, но и перед Павленко, на которого была возложена обязанность казначея. А Дениска – тот душу вынет, если посчитает расходы напрасными.

Решив, что дальше торговаться нет смысла, Свешников уже собрался уйти, как вдруг услышал за спиной:

– Herr Berater interessiert sich für die Geschichte der Slawen?[9]

Автоматически ответив: «Ja», Свешников запоздало удивился званию «советник». Впрочем, если Дёмин для немцев – бургграф, вкупе с бургомистром, то его ближайшие соратники и должны быть, как минимум, членами Городского совета. Ладно, хоть «депутатом» не обозвали.

Обернувшись, историк увидел одного из мушкетёров отряда фон-барона. Длинный, сухощавый, в чёрном камзоле с белым воротником, чем-то напоминающим пасторский, и с порослью на щеках и подбородке – не то щетина, не то куцая бородка, не скрывавшая множества мелких шрамов.

– Август Шлоссер, – представился немец.

Самому Свешникову представляться не было необходимости. Для мушкетёров он был герр Михайлувич.

Судя по всему, Шлоссер был скромным парнем: у другого хватило бы фантазии добавить к плебейской фамилии[10] предлог «von»[11].

Свешников неплохо говорил по-немецки, так как в университетские времена увлекался идеями Реформации, проходил стажировку в Германии и даже писал диплом, посвящённый влиянию идей Мартина Лютера на немецкое рыцарство. Но, как это иногда бывает, на кафедре всеобщей истории места в аспирантуре не было, зато оказалось такое на кафедре истории отечественной. Пришлось поменять специализацию и заняться историей Древней Руси. Как потом выяснилось – очень даже не зря. Но знание немецкого языка осталось, хотя разговорной практики и не хватало. Свешников, пусть и с трудом, но понимал, о чём говорит Шлоссер, хотя немецкий язык начала семнадцатого века отличался от языка двадцать первого сильнее, нежели русский от украинского.

– Сколько просит почтенный старец? – поинтересовался мушкетёр.

Свешников опешил. Такой вопрос, да ещё в такой постановке, должен был задать кто угодно, но уж никак не «серый гусь». Взяв себя в руки, историк мысленно перевёл два рубля в копейки, прикинул нынешний курс ефимка и сообщил:

– Четыре талера.

– О! – уважительно сказал немец.

Подойдя к прилавку, потрогал книгу, пошелестел страницами и сказал:

– В Кёнигсберге подобная книга продавалась бы за десять талеров!

Полиглот-продавец, решивший, что потерял покупателя, немецкое «zehn»[12] понял и воспрянул духом.

– Вот, немец, а дело говорит! А я дешевле десяти уступлю. За полтора рубля.

Свешников картинно развёл руками.

– Увы, братка, больше талера не могу дать! И рад бы, да нет.

Книготорговец, понявший, что талер – это лучше, чем ничего, вздохнул и протянул манускрипт, присовокупив:

– Токмо из-за того, что братья-славяне!

Однако ж не позабыл обсмотреть талер как следует – фальшивые монеты чеканили не только в варварской Московии, но и в просвещённой Европе.

А Свешников отправился дальше в сопровождении немца.

– Кёнигсбергский университет? – поинтересовался историк у наёмника и попал в цель.

– О, Альбертина! – расцвёл тот.

Точно, Albertus-Universität Königsberg, именуемый студиозами «Альбертиной» по имени его основателя герцога Альбрехта. Не самый старый из университетов Европы, но на двести с лишним лет старше нашего МГУ.

– А у вас, герр Михайлувич, судя по всему – Краковский или Пражский? – с почтением поинтересовался немец.

– Университет Святого Петра, – ответил доцент, почти не погрешив против истины. А как обозвать по-другому Санкт-Петербургский университет?

– Университет Святого Петра? – с удивлением переспросил Шлоссер. – А где это? Надеюсь, не в Риме?

– Нет, это у нас.

Где это «у нас», наёмник уточнять не стал, а иначе Свешникову пришлось бы что-то выдумывать.

Историк уже пожалел, что начал разговор. Если немец ударится в воспоминания о студенческой жизни, поддержать разговор будет трудно. Ну, не знает бывший студент 1990-х годов специфики средневековых университетов. А ещё, не дай бог, тот начнёт исполнять какую-нибудь песенку на латыни, а доцент, к стыду своему, не вспомнил бы даже «Gaudeamus igitur». Всё, что осталось в памяти: в юности положено веселиться, потому как всех ждёт хлад могилы. Оптимистично, конечно, что уж там…

– Господин советник, а вам не кажется странным, что мы, два европейца, два образованных человека, помогаем Московии? – спросил вдруг немец.

– А что здесь странного? – пожал плечами Свешников. – Нам платят деньги, мы их отрабатываем.

– Дело вовсе не в деньгах! Берите выше!

Свешников бросил на немца заинтересованный взгляд. Фраза, высказанная наёмником, настраивала на философский диспут. И где – в Дорогобуже семнадцатого века!

Шлоссер, увидев, что нашёл благодарного слушателя, продолжил развивать мысль:

– Нам, европейцам, самим Провидением уготовано помогать России! Вот мы с вами почему-то стоим за императора Василия. Но не лучше ли будет, если русский престол займёт сын польского короля?

– А чем лучше?

– Таким образом будет восстановлена историческая справедливость, – горячо заговорил немец. – На русский престол вновь взойдёт правитель, в чьих жилах течёт германская кровь! Россия – огромная, богатая страна, у неё большое будущее. Но это возможно, только если на её престоле будет сидеть немец. Русские – великие труженики и воины, но никуда не годные организаторы!

До Свешникова не сразу дошло, о какой «германской крови» идёт речь, но потом он вспомнил, что Сигизмунд III, король Польши, был шведом, и, стало быть, его сын, будущий король Владислав (номинальный царь Московской Руси) – тоже швед.

Сколько уж там «германской» крови на самом деле текло в его жилах, сказать трудно, потому что к «германской» примешаны и польская, и литовская, и итальянская.

От рассуждений бывшего студента Кёнигсбергского университета повеяло чем-то до боли знакомым. Не иначе, отголосок баталий между сторонниками Байера – Клейна и Ломоносова – Фомина. То есть, между «норманистами» и «антинорманистами».

А немец, между тем, почти в упоении говорил:

– Наш профессор – не упомню имени этого достойного учёного мужа, читал древние хроники руссов, хранящиеся в Кёнигсбергском университете. И там чёрным по белому написано, что изначально руссы владетелей варягов имели. А выгнавши оных, Гостомысл, от славянского поколенья, правил владением, и в его княжение русский народ сделался от междоусобных мятежей ослабевшим. Тогда по его совету руссы владетельский дом от варягов опять возвратили, то есть Рюрика и его братьев.

– И, откликнувшись на призыв оных, – подхватил Свешников, – братья Рюрик, Синеус и Трувор пришли править Русью. Рюрик сел править в Новгороде, Синеус – в Белоозере и Трувор – в Изборске.

– О, вам тоже знакома эта хроника?

– А почему вы и ваш профессор считаете, что Рюрик и его братья были германцами, а не поморскими славянами? Сигизмунд Герберштейн считал, что варяги произошли от вагров – славянского племени. И, кстати, из земель Шлезвиг-Голштинии.

– Да, я слышал о его работе. Но барон фон Герберштейн был ревностным папистом, а можно ли доверять мнению католика? Ну сами посудите, разве он может быть прав? Заметьте, герр Михайлувич, русские постоянно зовут на помощь иноземных солдат, лекарей и обращаются к нам, к германским народам, носителям цивилизации. Ваше появление здесь – чистая случайность. Искать князей у поморских славян – это нелепица! Если бы варяги были славянами, разве они смогли бы создать славянское государство, дать подданным законы, письменность?

– А откуда они их взяли? – ехидно поинтересовался Свешников.

И, с удовольствием посмотрев на недоумевающего наёмника, стал перечислять:

– Если варяги принесли государство – то кем был Гостомысл? Вы сами сказали, что «Гостомысл, от славянского поколенья, правил владением». Худо ли, хорошо ли, это другой вопрос. Теперь о законах. Что за законы могли принести варяги, если у них у самих законов не было? На Руси первым законом стала «Русская Правда». Но от пришествия варягов и до неё прошло больше ста пятидесяти лет. А письменность? Варяги, насколько я помню, передавали информацию рунами, а на Руси до сих пор пользуются кириллицей.

Август Шлоссер слушал внимательно, но его ноздри задрожали, щека стала подергиваться.

Наверное, Свешникову следовало обратить внимание на выражение лица своего собеседника, но это был как раз тот случай, когда и маститые учёные начинают кидать в оппонента табуретками.

– Кстати, один ваш земляк – тоже учёный, Байер, слово «варяг» выводил из языка эстов: «varas» – «разбойник». Он сопоставил его с русским «тать».

Свешников не стал уточнять, что до рождения Байера, равно как и прочих создателей «норманнской теории» (да и «антинорманской» тоже), должно пройти ещё немало времени. Впрочем, при нынешних исторических раскладах оно может и не состояться. И, похоже, кто-то собирается пресечь и жизнь самого Байера (хотя в 1610 году он ещё и не родился!).

– Герр советник, – торжественно заявил Шлоссер, глядя в глаза историку и слегка усмехаясь. – Как я полагаю, вы намеренно оскорбляете и меня, и моего наставника. Поэтому я требую от вас сатисфакции. Жду ваших секундантов.

«Ох ты, господи! – мысленно возопил Свешников. – Вот только дуэли мне тут не хватало!»

Посмотрев более внимательно на рожу наёмника, он понял, откуда у того шрамы. И можно не гадать, как студент Albertus-Universität Königsberg оказался в наёмниках.

Дуэли на шпагах – обычное дело для буршей, но на них не принято биться до смерти. Видимо, герр Шлоссер убил кого-нибудь.

Не то чтобы Свешников боялся наёмника, но дуэлировать было нежелательно. Сам-то он вряд ли пострадает (Дёмин отдал приказ носить бронежилеты и днём, и ночью), да и шпагой он владеет вполне сносно, но зачем ему лишние заморочки?

Алексей Михайлович прикинул, что он может и отказаться, но… Посему сказал:

– Раз вы настаиваете на сатисфакции, пойдёмте.

– Как, прямо сейчас? – растерялся наёмник, не ожидавший такого поворота. – Но так не полагается! Следует взять секундантов, обговорить условия. И, в конце концов, следует составить завещание. Давайте хотя бы завтра.

– Нет уж, господин Шлоссер, – покачал головой историк. – Я не могу откладывать. Кто знает, удастся ли нам сразиться завтра? И, отчего вы решили, что не полагается? А завещание… Думаю, о вашем имуществе позаботятся ваши товарищи. Касательно же секундантов… Мы сейчас пойдём выбирать место дуэли, по дороге возьмём кого-нибудь из ваших друзей. Думаю, для засвидетельствования честной дуэли нам хватит и одного. А условия простые – сражаемся тем оружием, что есть у нас. Бьёмся до смерти.

Шлоссер слегка спал с лица, но просить отсрочки не стал.

Едва ли не рука об руку два экс-студента вышли с площади и отправились искать укромный уголок, где без помех могли бы продырявить друг другу шкуру.

Как и предполагал Свешников, по дороге им попался один из мушкетёров – толстомордый, небритый и явно мечтавший опохмелиться.

В ответ на предложение стать секундантом толстомордый с тоской посмотрел на товарища, выругался сквозь зубы, но пошёл. Август назвал его имя – вроде Ранкель, а может – Дранкель. Где-то Свешников его уже слышал, но не мог вспомнить, где именно.

Ранкель-Дранкель, как и положено секунданту, предложил решить дело миром. И, как водится: каждый из дуэлянтов ждал, что его противник предложит мир, но ни один не предложил. Для проформы он ещё проверил оружие – палаш наёмника и шпагу серба, пожал плечами: мол, сами решили – и отошёл в сторону.

Шлоссер вытащил свой клинок, картинно взмахнул им крест-накрест и попытался нанести противнику удар в плечо. Пожалуй, для фехтовальщика семнадцатого столетия он был и неплох, но этот стиль ушёл в прошлое давным-давно.

Свешников мысленно улыбнулся, вспоминая свои тренировки, и, скрестив шпагу с немцем, слегка ускорил движения.

Лёгкая шпага выделывала в воздухе такие пируэты, что Шлоссер едва успевал отражать уколы тяжёлым палашом. Через минуту Шлоссер начал потеть, через две основательно взмок, а через три уже понял, что с ним просто играют, а верный палаш вдруг стал весить с добрый центнер[13]. И, наконец, при ударе лёгкого клинка тяжёлый палаш вылетел из ослабевшей руки, а его хозяин упал на одно колено.

С трудом переведя дыхание, Шлоссер прохрипел:

– Вы победили…

Ранкель-Дранкель с тревогой смотрел на своего поверженного товарища, но ничего не предпринимал. Дуэль – дело двоих!

– Вы храбро сражались, – важно сказал Свешников, пытаясь скрыть, что ему тоже пришлось несладко.

Когда тебе под сорок, трудно тягаться с молодыми!

– Вы можете взять мою жизнь, – угрюмо сказал немец.

– Ваша жизнь – в обмен на мою жизнь, – предложил историк, делая вид, что эта идея только сейчас пришла ему в голову.

Посмотрев в недоуменные глаза немца, пояснил:

– Мы с вами, герр Шлоссер, ещё не раз и не два будем сражаться бок о бок. И вы, когда представится случай, спасёте мне жизнь. Думаю, ваш секундант не станет возражать против такого решения? Да, кстати, думаю, что вы можете угостить господина э-э… Ранкеля пивом.

Глава 12

Известие о дуэли уважаемого историка с немецким наёмником не могло пройти мимо ушей всеведущего Морошкина. Разумеется, уже вечером состоялся «разбор полётов».

– Михалыч, – прихлёбывая отвар из травяного сбора, недовольно заговорил Дёмин, – объясни мне, дураку, и по совместительству твоему отцу-командиру, какого хрена ты устроил это шапито?

– У нас с герром Шлоссером состоялся сугубо научный диспут, посвящённый вопросам норманнской теории, – сдержанно ответил учёный.

– Значит так, Михалыч, слушай внимательно: больше никакой самодеятельности. Даже если кто-то при тебе на голубом глазу заявит, что битва на Куликовом поле состоялась в третьем веке до нашей эры. Ты меня понял? – сурово сдвинул брови подполковник.

– Так точно, – по-уставному рапортовал Свешников, мысленно, впрочем, не разделяя позицию руководства на все сто процентов.

– Молодец! – уже благосклонно кивнул Дёмин. – Лично мне бы не хотелось, чтобы в тебе провертели не положенную от природы дырку.

Он бросил взгляд на окошко.

– За полночь уже, наверное. Давайте на боковую, бойцы.

Но толком поспать группе не удалось. Чуткий сон команды прервало осторожное постукивание в дверь.

Первым к ней подошёл Павленко, на долю которого выпало нести вахту, что на сленге моряков именуется «собачьей». Загнав патрон в патронник пистолета и отойдя от возможной линии огня (а ну как вдарят с той стороны из пищали прямиком в обычную дверь – ведь не факт, что пули в древесине застрянут), Денис поинтересовался:

– И кого это принесла нелёгкая?

– Мне нужен герр советник Сфешникофф, – на ломанном русском проговорил кто-то невидимый. – Он меня знайт. Я Шлоссер. У меня есть отшень важное для него.

– Влюбился он в тебя что ли, Михалыч, – не сумел сдержать улыбки Павленко. – Товарищ воевода, впускаем немца али как?

– Если один – впускаем, – разрешил Дёмин.

Шлоссер был один и выглядел при этом донельзя взволнованным.

– Беда, герр советник, – произнёс он и быстро заговорил, полностью перейдя на немецкий.

– Так, хватит! – поднял руку Дёмин. – Герр советник, велите вашему другу не частить, а сами переводите для нас, коль уж ваш знакомый считает, что у него важные сведения.

– Попробую, – произнёс Свешников, молясь учёным богам, чтобы его познаний в немецком хватило для понимания сбивчивой речи наёмника, которую, наверное, с первого раза не разобрали бы даже его земляки.

Шлоссер догадался, чего от него хотят. Снова заговорил, но уже не так быстро. При необходимости Свешников останавливал его и тут же передавал товарищам главное.

– Значит так: Шлоссер сообщает, что к его друзьям в кабаке несколько часов назад подошёл какой-то незнакомец. Поставил им выпивку, сдружился капитально, а потом завёл один интереснейший разговор. Если не вдаваться в детали, пообещал кучу денег за наши головы.

– Большую кучу? – поинтересовался Павленко.

– По здешним меркам просто сумасшедшую.

– И что наёмники?

– Дрогнули, – вздохнул Свешников. – Не все, конечно, но из тех, к кому незнакомец обратился напрямую, никто не отказал. Ждём гостей с минуты на минуту. Скоро сюда придут, чтобы нас убивать.

– Что – вот так напрямую? – удивился Дёмин.

– Плохо о них думаете, товарищ воевода. Незнакомец целый план разработал. Предатели используют хитрость, какой-нибудь предлог, чтобы выманить нас из дома, а потом разделаться с нами на улице.

– А фон Ноймарк? Тоже нас предал? – с сожалением спросил подполковник, который испытывал определённую симпатию к командиру наёмников.

Тот казался человеком надёжным, из тех, кто не бросает слов на ветер и знает, что такое честь, пусть даже это честь наёмника, который продаёт свою шпагу за деньги.

Свешников перевёл вопрос. Шлоссер отрицательно замотал головой.

– Найн!

И тут же выдал горячую тираду.

– Фон Ноймарк всегда верен тому, с кем заключил договор, – с облегчением перевёл Свешников. – Он не в курсе. Но в любом стаде всегда найдётся паршивая овца, а незнакомец как чувствовал, к кому обращаться. К Шлоссеру, к примеру, он не подошёл. Нам повезло, что мой немецкий коллега совершенно случайно услышал обрывок разговора.

– Может, ему почудилось? – предположил Дёмин. – Неправильно понял, например. Мало ли что с перепою покажется. Где он, говоришь, разговор услышал – в кабаке?

– Увы, – вздохнул Свешников. – Мой немецкий друг, конечно, не отказал себе в удовольствии промочить горло кружкой горячительного напитка, но голову при этом имеет вполне трезвую. Студенческие привычки, знаете ли…

– Хм, – задумался Дёмин. – Спроси у немца, в курсе ли он, откуда взялся этот типчик?

Свешников обменялся с Шлоссером парой реплик, потом ответил:

– Пришёл прошлой ночью через потайной ход под стеной.

– Погоди, – напрягся Дёмин. – Через тот, что ли, возле которого я поставил охрану? Или есть другой лаз, и мы о нём даже не догадываемся?

– Именно, что через тот самый ход, – подтвердил Свешников.

– Та-а-к! – зло протянул подполковник. – Морошкин, твою мать! Ты что – совсем уже мышей не ловишь? Через наш ход шастают все, кто ни попадя, тайные заговоры плетут, а мы, значит, ни сном ни духом!

– Виноват, – понуро опустил голову Морошкин. – Не доглядел я, выходит. Разрешите исправлять?

– Упущенное наверстаешь после того, как разберёмся с предателями. Если немец ничего не перепутал, скоро к нам пожалует делегация. Готовимся к встрече дорогих гостей. Ну, а герру Шлоссеру выскажем наше спасибо. И подкрепим его чуть позже монетой, когда всё устаканится.

– Ну, а сейчас-то что со Шлоссером делать? К обороне будем его привлекать? – обеспокоился судьбой нового друга историк.

– Пускай в доме посидит какое-то время связанным. Ты ведь его второй раз в жизни видишь, Михалыч? – спросил Дёмин.

– Да, – не стал отрицать очевидный факт учёный.

– Тогда сам понимаешь: доверяй, но проверяй. Вдруг его ночной визит сюда – часть вражеского плана? Так и передай своему немцу. Пусть не обижается. Он человек служивый, должен понимать.

– Он всё понимает, – облегчённо сообщил Свешников, когда дождался ответа от Шлоссера. – Никаких обид. Только сожалеет, что не может принять деятельное участие.

– На его век драчек хватит. Пусть передохнёт немного. А теперь, отряд, слушай мою команду. Боевая готовность номер один. Ждём, – распорядился Дёмин. – Гостя с той стороны брать живьём. Чует моё сердце – непростой человек по наши души пожаловал.

– Со стрельцами, что у входа на карауле стоят, что делаем? – задал Павленко вполне резонный вопрос. – Если им за нас прилетит – как-то некрасиво получится.

– Стрельцов сюда. От них толку мало будет. Павленко и Морошкин, снимите с них кафтаны и шапки, в общем, переоденьтесь и встаньте вместо них на посты. Вряд ли в таком облике вас распознают.

– Исполним, – кивнул Морошкин и позвал в дом обоих охранявших штаб с улицы стрельцов.

Мужики, конечно, удивились, когда узнали, чего от них требует начальство, но спорить не стали. Покладисто разделись и были приставлены Морошкиным охранять связанного Шлоссера.

Он не обманул. Через четверть часа к дому подошла группа наёмников, среди которых затесался один типчик в крестьянском латаном-перелатаном зипуне. Логично было предположить, что это и есть тот самый гость с той стороны стены.

Павленко, изображавший из себя стрельца, насчитал дюжину противников.

Он шагнул навстречу делегации, преграждая бердышом дорогу.

– Куда прёте?

– Кличь воеводу, – выступил вперёд «крестьянин».

– С какой такой стати я его посерёд ночи поднимать буду? – ухмыльнулся Павленко.

– С такой, что если тебе дорога жизнь, ты его позовёшь. Пущай на стену поднимется. Кажись, ляхи приступом на город идут.

– Ну, это дело другое!

Павленко отвёл бердыш, постучал в дверь.

Та распахнулась.

Согласованности между собой у наёмников не было. А может, нервишки не выдержали или посещение кабака не прошло бесследно. Алкоголь – он ведь прекрасно туманит мозги и мешает принять нужное решение.

В общем, случилось нечто неожиданное, сразу изменившее ход событий. Вместо того, чтобы дождаться появления на пороге нужного им человека, кто-то не выдержал, щёлкнул курком пистоли. Бахнул выстрел, ожигая ноздри Павленко едким пороховым дымом.

Стоявший в проёме Воднев едва успел отпрянуть. Пуля чиркнула у самого его виска, кажется, слегка задела кожу.

Он ушёл вперёд перекатом, тут же по-македонски, с обеих рук, выстрелил из пистолетов. Само собой, старался не задеть ни Морошкина, ни Павленко. Сразу трое наёмников осели на землю.

В ход вступили оба «стрельца». Орудуя бердышами скорее как дубинками, нежели топорами, они свалили ещё парочку немцев.

Надо отдать должное «крестьянину». Он сразу сообразил, что всё пошло наперекосяк. Толкнул на Морошкина ближайшего наёмника, ловко ускользнул от бердыша Павленко и кинулся бежать.

– Стой! – завопил разгорячённый Воднев.

Он вскинул пистолет, прицелился в стремительно растворяющуюся в ночной черноте фигуру, выцеливая ноги, но нажать на спусковой крючок не успел.

Кто-то опередил его. Грянул выстрел, причём не из добротной пищали или пистоли. Бил «грач» и почти над ухом.

Фигура по инерции пробежала ещё несколько шагов, а потом упала лицом вниз.

Воднев обернулся и увидел скалящееся в злобной гримасе лицо Свешникова. Тот выглядел в этот момент прямо-таки человеческим воплощением бога войны.

– Михалыч, ты что наделал?! Ты ж ему пулю явно в спину влепил!

– Я подумал – уйдёт. Прицелился и выстрелил, – понурился Свешников, с которого быстро спал адреналиновый кураж. – По ногам хотел попасть. Вдруг обошлось, просто зацепил чутка?

Пока Морошкин и Воднев «пеленали» оставшихся в живых наёмников, Дёмин в сопровождении Морошкина и Свешникова отправился смотреть на результат выстрела учёного.

Картина открылась нерадостная. Учёный, мягко говоря, не промахнулся.

– Не обошлось, – тоскливо произнёс Дёмин. – Со спины и прямо в сердце. Можно сказать, в яблочко… «Холодный» у нас.

Он присел на корточки, перевернул труп, стал внимательно вглядываться в лицо.

– Морошкин, видел его прежде?

Майор отрицательно мотнул головой.

– Нет. Похоже, Шлоссер правду сказал – залётный.

– Тогда в дом его занесём. Получше рассмотрим. Не нравится мне в нём что-то, а что именно – понять не могу. Михалыч! – позвал Дёмин.

– Я, – отозвался историк.

– Ты его завалил, тебе его и тащить. Поднимай труп, неси в штаб.

Стараясь не выказывать взвинченности и боясь предстать в глазах товарищей трусом, Свешников взвалил на себя оказавшееся тяжёлым тело «крестьянина» и послушно потащил к штабу.

Труп бросили на дощатый пол, осветили коптящим факелом.

Дёмин тщательно прощупал одежду мертвеца, вытащил увесистый кошель.

– Свешников, посчитай, сколько тут. Вряд ли, конечно, вся сумма. Наверное, аванс за наши головы.

Историк вытряхнул кошелёк, принялся считать талеры.

Подполковник стянул с покойника зипун, разорвал рубаху.

– Так, на плечо его посмотрите.

– А что такого? – заинтересовался Морошкин.

– Я буду не я, если это не следы от «вытравленной» татуировки. Старались, конечно, но результат вышел так себе. Михалыч, какова вероятность встретить в Дорогобуже семнадцатого столетия мужчину лет тридцати – тридцати пяти с остатками от вытатуированной на плече плохо удалённой надписи «Никто, кроме нас»?

Свешникова словно ударило молнией.

– Что?!

– Да то самое. Наш труп прежде имел прямое отношение к ВДВ. Согласен, что звучит странно, но это факт… Товарищи бойцы, мы столкнулись с чем-то странным и непонятным. Похоже, кроме нас тут орудуют и другие… попаданцы, – Дёмин насилу вспомнил услышанное от детей словечко, обозначающее популярный литературный жанр.

– Интересно, и кто же мог его сюда отправить? – почесал взмокший затылок Морошкин. – Чудеса…

– Да кто угодно! – сказал присоединившийся к беседе Павленко. – Например, те же «другороссы»! Мы до сих пор так и не поняли их план. Вдруг у них тут целая игра?

– «Десантник»-то определённо из наших, – сказал Дёмин. – История, конечно, имеет свойство повторяться, но не до такой же степени. Вряд ли десантура у «другороссов» набивает себе такие же татухи, как наши.

– Всё чудесатее и чудесатее, – произнёс Свешников.

– Мертвеца, к сожалению, уже не допросишь, – вздохнул Морошкин. – Кстати, а что тебя так напрягло, товарищ воевода, что ты столь детальный осмотр учинить решил?

– Зубы, – коротко бросил Дёмин и, заметив непонимание на лицах товарищей, пояснил:

– Здесь со стоматологией швах. Редко найдёшь кого с полным комплектом зубов, у многих годам к двадцати во рту одни обломки. Ну или жёлтые и гнилые, как у курильщиков. А у этого гада зубы лучше, чем у меня.

– Вот оно как… – задумчиво протянул Свешников.

– Алексей Михайлович, ты накосячил, пристрелив попаданца, тебе и косяк исправлять. Придумай, как массово устроить, не вызывая беспорядков, осмотр зубов у местного населения.

– Думаешь, есть и другие? – хитро прищурился Морошкин.

– Теперь уже не удивлюсь, – вздохнул Дёмин.

Он вновь посмотрел на историка.

– Есть идеи?

– Имеются, – отозвался тот. – Устроим торжественный молебен. Повод… найдём. Во время молебна священники будут причащать прихожан вином. Ну, а кто-то из нас – да хоть я – пойдёт служкой и станет внимательно разглядывать рот каждого причащающегося. Таким макаром отсеем большинство. Ну а остальных осмотрим уже по-другому, тщательнее.

Снаружи послышался чей-то требовательный голос.

– Впустите! Мне нужно увидеть воеводу!

Дёмин поморщился.

– Кто это?

Морошкин вскинул подбородок, вслушался в речь того, кто так рвался внутрь. Опознав, ухмыльнулся.

– Герасим это. Помощник старосты.

– А, тот самый головастый мужик, – вспомнил Дёмин. – Ну, зови сюда. Узнаем, с чем пожаловал.

Вид у Герасима был тот ещё. Чувствовалось, что перепуган он не на шутку. Увидев Дёмина, размашисто перекрестился, словно лицезрел перед собой икону.

– Слава тебе господи, жив воевода!

– Жив, – признался Дёмин. – Говори, с чем пожаловал.

– Так это… стрельба ж была! Обчество, значица, переживает. Говорят, что немцы супротив нашего воеводы пошли. Хотят идти вместе со стрельцами немчуру бить.

– Однако!.. – чуть не взвыл Дёмин.

В общем-то логично, городок небольшой. Свидетелей тому, как воевода воюет с наёмниками, пусть и не со всеми, а с горсткой предателей, хватало. Немудрено, что пошли круги по воде. Так и до бунта со всеми вытекающими недалеко. А ну как сцепятся с людьми фон Ноймарка – и что тогда? Да хреново тогда.

– Да, заварил этот гадёныш-попаданец кашу! – промолвил наконец Дёмин. – Морошкин, иди успокаивай народ. Что хочешь делай, но чтобы через полчаса город спал мирным сном.

– Есть! – козырнул майор и отправился гасить народные волнения в зародыше.

Но прежде чем приступить к этой фазе, поманил к себе Герасима.

– А ну, открой рот!

– Чаво? – опешил помощник старосты.

– Рот, говорю, открой.

Герасим в позу вставать не стал. Послушно распахнул щербатую пасть.

Морошкин заглянул туда и сразу отпрянул.

– Эх, братец, и запустил же ты себя. Чем жуёшь – вообще непонятно. Ни одного зуба нормального.

– Так это… – растерянно залепетал Герасим, не понимая, при чём тут его зубы.

Миссию майор выполнил на отлично, но вернулся не только с хорошими новостями. Шлоссер был прав в том, что загадочный визитёр из будущего попал в город через потайной ход. Стрельцы, охранявшие ход в прошлую ночную смену, были найдены мёртвыми и отнюдь не на боевом посту, а в домах, куда были поставлены на постой, что наводило на мысль – в городе активно действует тайный враг.

Глава 13

На календаре уже была середина августа, но до Дорогобужа до сих пор не дошли слухи о свержении Шуйского.

Василия Ивановича должны были низложить ещё двадцать седьмого июля. Не иначе, что-то пошло не так в данной истории и, вполне возможно, именно они являются источником изменения реальности.

Понять бы ещё причину – в самом ли факте их появления, или во взятии Дорогобужа, в полном соответствии с теорией Дёмина и Свешникова повлиявшем на расклады московского боярства. Да и поляки пока обходили город стороной. Видимо, опасались распылять силы, сконцентрированные перед главной их целью – Смоленском. Вот возьмут город, тогда и займутся загадочными самозванцами, осевшими в Дорогобуже…

Хотя Свешников пояснял, что всё не так уж и просто: Сигизмунд явно ждал вестей о свержении Шуйского и обращения бояр насчёт воцарения Владислава. Да и лучшие военачальники Сигизмунда были откровенно против войны с Россией и потому не всегда спешили исполнять его приказы.

Торжественные молебны с полагающимися причастиями прошли. К сожалению, а может, и к счастью, никого подозрительного Морошкину выявить не удалось. Горожане соответствовали аутентичным требованиям эпохи.

И всё бы хорошо, но долгожданный посланник от боярина Шеина все не появлялся и не появлялся. Быстро минула неделя, истекли десять дней, положенные на ожидания.

Кто знает, когда дошли до смоленского воеводы известия о «сербах», не надумал ли он для начала присмотреться к невесть откуда взявшимся людям?

Поразмыслив немного, Дёмин решил, что пора проявлять инициативу, тем более появился и новый, прежде неучтённый фактор – появление гостей из будущего. Значит, сам бог велел действовать.

Боевую задачу выйти на Шеина поставили перед Морошкиным. Ну, а чтобы товарищ майор как можно быстрее добрался до осаждённого Смоленска, Воднев предложил подкинуть его на «Единороге». Само собой, не вплотную к стенам подвезти, а высадить поблизости, а далее тот под специально придуманной «легендой» найдёт способ проникнуть в город и связаться с Шеиным.

Идея Воднева пришлась по душе всем, кроме разве что Свешникова. Тот пытался намекнуть, что если «Единорог» «запалят», ещё неизвестно, к чему это приведёт. Как бы в итоге применение сего анахронического транспортного средства не вышло боком. Кому именно и каким именно боком, уточнять не стал. И так было понятно.

– Михалыч, не кипишуй раньше времени, – успокоил Дёмин, которого иногда порядком доставало традиционное ворчание историка. – Мужики сделают всё в лучшем виде. Ну, а если придётся пошуметь… Так оно, глядишь, и к лучшему. Напугаем поляков до смерти.

– Тут бы своих не напугать. Будут от нас шарахаться, – снова попытался возразить Свешников, но его уже не слушали.

Воевода принял окончательное и бесповоротное решение: «заводить» подарок другороссов. Для выполнения этого задания на заимку, где было спрятано это чудо техники, отправлялись Воднев, Павленко и Михай. Майора и историка Дёмин оставлял при себе.

– Приказ генерала до конца не выполнен, – процедил воевода хмуро, когда собрал перед заданием свою пятёрку. – Да и крайняя ситуация, на которую этот подарок задуман, будем считать, уже пришла. Нет у нас времени сидеть тут на… – он оборвал просившееся на язык грубое слово.

Через час, вызвав к себе Герасима Налимова, Дёмин потребовал у того «толкового паренька» из местных. Сказал, что группа пойдёт на заимку Данилы Егорыча, чтобы забрать оттуда важное снаряжение.

Герасим, покумекав, предложил взять ещё не знакомого бойцам паренька по имени Фёдор. Поручился за него головой. Дескать, надёжный, сметливый, не подведёт.

Морошкин кивнул, подтверждая, что с новичком поработает.

Ближе под вечер следующего дня вскрылись кое-какие интересные обстоятельства.

Всё было как в старом фильме. Дёмин считал «рабочий день» уже законченным Думал, можно и стопку с устатку принять. И вдруг в дверь воеводского дома забарабанили, а когда привратник (в этой роли сегодня выступал Свешников) открыл дверь, то узрел одного из стрельцов, нёсших караульную службу на вратах.

– Боярин, воеводу зови.

Не успел историк ответить, как на крыльцо вышел сам командир.

– Что стряслось? – строго поинтересовался Дёмин.

Заполошный вид стрельца сразу наводил на мысли о чём-то нехорошем. Больше всего Дёмин опасался услышать дурные вести об отправленной на заимку команде.

– Разъезд наш тела недалеко от города обнаружил, – доложил караульный.

Сердце подполковника дрогнуло, но он постарался не подать виду.

– Что за тела?

Мертвецов находили сплошь и рядом. Не тот случай, чтобы воеводу беспокоить с утра пораньше. Неужели всё-таки Воднев и Павленко… Хотя стоп, прекратить панику! В полдень Игорь выходил на связь. Доложил, что видит небольшой отряд ляхов, однако на безопасном удалении. Выполнению задачи не помешает.

– Мы бы тебя, господин воевода, и тревожить не стали, но тут такое дело: Ванька Фролов – ну, который кривой на один глаз, раньше у Шеина в Новгород-Северском служил… Евонный отряд из Москвы на поддержку посылали, – принялся зачем-то объяснять стрелец.

– Короче, – нахмурился воевода, не любивший длинных прелюдий.

Но от сердца постепенно отлегало.

– Так вот, разъезд наш с рассвета город объезжал. Видят – неподалеку вороны вьются. Они туда и поскакали, а там пятеро мужиков, порезанных да порубленных. Место то осмотрели – не иначе, засада была. Трое из убитых, они от боярина Шеина шли, а их уже поджидали. Верно, напали внезапно, ну, двоих-то они срубили, но остальных не осилили.

– А почему решили, что от Шеина?

– Так я ж говорю: Ванька Фролов воеводу знает. И детей боярских его.

– Дети боярские – те, кто от боярина землю во владение получают, а не от государя, – пояснил историк.

– Тела где? – спросил подполковник.

– Тела в город привезены, у ворот. Может, кого ещё опознают.

– Похоже, отыскался след Тарасов, – грустно сказал Дёмин непонятную для стрельца фразу.

Велев стрельцу возвращаться на пост и пока никому не говорить о находке, Дёмин, взяв с собой Свешникова, поспешил к воротам.

У ворот стояли две крестьянские телеги, прикрытые рогожей. Рядом находились осёдланные кони и пятеро стрельцов, отряжённых нынешним утром в разъезд.

Приказав Морошкину с десятком стрельцов навестить место засады (не то чтобы подполковник сомневался в словах воинов, но всё-таки лучше, если место осмотрит человек с опытом и навыками разведчика), Дёмин приступил к не самой приятной процедуре опознания тел.

Косящий на один глаз стрелец – верно, тот самый Ванька Фролов – гордо откинул рогожу с одного из тел.

– Вота, энтого знаю. В Новгороде-Северском его видывал. Как звать, не помню, но точно – из детей боярских боярина-воеводы Шеина будет.

– Уверен?

– Крест готов целовать, – стрелец потянулся к пазухе, но подполковник его остановил:

– Не надо. Верю.

Дёмин всмотрелся в мертвое лицо, взялся рукой за руку покойника. Как подсказывал опыт, убили посланника не так давно.

– Тёпленькие ещё были, – хмуро подтвердил стрелец, носивший при зелёном кафтане красную шапку.

Осмотр тел мало что дал. Сын боярский выделялся дорогим кафтаном, подбитым красным сукном, поверх которого был наброшен простой плащ. Разве что по многочисленным ранам удалось определить тех, кто был вместе с ним.

Ещё два человека, один – в жёлтом польском кунтуше, второй – в сером армяке посадского, были убиты с одного удара.

Значит, три бывалых солдата попали в засаду, и их одолели численностью. Но всё-таки они сумели забрать с собой двоих убийц и не исключено, что кого-нибудь ранили.

– Кресты надо снять, – подсказал Свешников, который терпеливо дожидался возможности вставить реплику.

Да, про кресты Дёмин и забыл, а ведь историк ещё в Козельске говорил, что в прежние времена крест был чуть ли не паспортом, показателем социального статуса.

Стрельцы, повинуясь молчаливому приказанию воеводы, споро поснимали с мёртвых тел кресты.

У сына боярского был золотой, с причудливыми узорами, на золотой же цепочке, на которой висели ещё и драгоценные образки, у его спутников – попроще, серебряные.

А вот у убийц кресты были самими простыми, медными. Такие могли носить и крестьяне, и небогатые посадские. Но, так или иначе, оба крестика были православными.

Оружия, кроме поясных ножей, при покойниках не нашлось, зато обнаружились кисеты с деньгами. У посланника кисет был потолще, у остальных – потоньше. Видимо, убийцы не успели ограбить тела, а стрельцы не решились.

– Верно, спугнули мы их, – сказал Ванька. – Оружие они прихватили, остальное не успели.

Похоже, что дела обстояли именно так.

Чуть позже выяснились и другие подробности.

– Судя по всему, в засаде было человек шесть, может, семь. Сидели там со вчерашнего вечера. Нападение произошло вчера утром. Один из нападавших был ранен, умер по дороге. На теле ничего не было – думаю, из этого мира мужик, – доложил результаты осмотра места нападения Морошкин. – По горячим следам их уже не найти, так что от мысли устроить погоню я отказался.

– Ещё что?

– Могу сказать, что засада была устроена грамотно – я бы и сам устроил её так. Чувствуется, что организатор собаку съел на таких вещах. Короче говоря, мы имеем дело с профессионалами: сделали всё быстро, тихо и аккуратно. То, что одного потеряли – скорее всего, досадная случайность. Всего ведь не предусмотришь, – дополнил Морошкин.

Дёмин вопросительно посмотрел на Свешникова. Тот развёл руками.

– Не факт, что это «гости из будущего». Думаю, нельзя недооценивать предков: что наших, что поляков. Воевать и устраивать диверсии умеют и те, и другие. Но совсем отказываться от версии, что это дело рук «попаданцев», нельзя.

– Всё ясно, – кивнул командир. – Выходит, где-то поблизости может орудовать диверсионная группа врага численностью примерно в десять человек. В принципе, никто и не думал, что будет легко.

– Они ушли, командир, – сказал Морошкин. – Я следы тщательно осмотрел. Двинулись в сторону Смоленска. Сейчас уже далеко.

– Значит, поляки, – резюмировал подполковник.

Повернувшись к стрельцам, приказал:

– После опознания – похоронить. Сына боярского и наших в разных могилах, а этих можно и вместе. Ежели кто из посадских кого опознает, пусть боярину Андрию скажут.

Сербское слово «войник» в Дорогобуже приживалось плохо, так что по традиции решили перейти на более понятных местному населению «бояр».

«Итак, что мы имеем? – мысленно рассуждал Дёмин. – Шеин послал своего человека в сопровождении двух верных бойцов, это факт. Второе – кто-то сумел перехватить посланников. И этот кто-то сидит именно в Дорогобуже, а иначе засада была бы в другом месте. Но как узнали, что мы ждём посланцев?.. Впрочем, догадаться несложно. Умный человек сложил два и два и принял меры. Что ж, теперь ещё пусть Морошкин поработает. Чем чёрт не шутит, может, отыщется «дорогобужский» след, ведущий ко множеству непонятного в этом деле?»

Но тут тревожно затрещала рация.

Глава 14

Деревья впереди как будто начали расступаться, смыкающиеся вверху ветки – редеть. Солнышко вдруг открылось и опалило своим лучом.

«Да уже полдень! – подумал Денис, глянув на часы. – А выехали ещё затемно».

Он замыкал четвёрку всадников. В голове ехал Воднев. Он то и дело сверялся с картой и с пеленгатором маячка.

В середине группы следовали двое местных. Михай, за десяток прошедших бурных дней ставший совсем своим, и Фёдор, молодой подмастерье из Дорогобужа. Как там власть сменилась, много народа резко потянулось к прибывшим невесть откуда спасителям «сербам».

Помощник городского старшины Герасим, например. Так взялся за дело, что и старшину за пояс заткнул. Стены укреплять – Герасим! Горожан к ратному делу приохотить – Герасим! И рисковую вылазку в соседний овраг за каменьем для крепостного строительства совершить – опять Герасим!

Сообразительный, толковый, расторопный и совсем ещё не старый мужик. «Дундич» глаз на него положил. Не то что тугодум и рохля старшина. Непонятно, за что его на этой должности держали.

Правда, Морошкин, поглядывая на Герасима, отчего-то хмурил брови и как будто бурчал что-то себе под нос, но вслух ничего не говорил. Видно, серьёзных возражений не было, а просто осторожничал – по привычке.

Привычно покачиваясь в седле, Денис хотел было окликнуть Игоря, спросить, сколько ещё осталось. Тропы, которыми пробирались через лес, все были гораздо уже той заповедной дороги, что показал им – сколько дней назад? – Михай. Часто приходилось спешиваться и вести коней в поводу. Ускорялись только на прогалинах. Но и там приходилось ехать с оглядкой. Лес – он ведь не только для них одних. Мало ли кто может по этим дебрям рыскать.

Вот и сейчас поляна открывалась впереди, а Воднев, упреждая вопрос Павленко, рукою сделал знак притормозить. Остановившись, повернулся назад, сказал вполголоса:

– Вроде близко уже. Вот в тот лес въедем, а там уже и заимка.

Тронулись, снова встали на самой опушке зарослей. Свободное пространство простиралось на десятки метров впереди.

Игорь, как обычно, достал из футляра бинокль, начал осматриваться. Вдруг чертыхнулся себе под нос.

– Что такое? – нахмурился Денис.

Игорь рукою показал – подъезжай. Когда Павленко приблизился, молча протянул бинокль.

Денис чуть было не присвистнул, глядя в окуляры. На приличном удалении, на левом краю поляны, неспешно двигалась группа людей. Человек двадцать, конные и пешие, вроде повозки у них были, две или три. Судя по «прикиду» – явные поляки. Потому как крылья трепыхались за спиной у троих-четверых. Вряд ли кто другой, кроме спецназовцев нашего времени, рискнул бы облачиться в доспехи «крылатых гусар».

– Кажется, попали! – прошептал Павленко. – Что делать будем?

Дёмин назначил старшим в четвёрке Воднева. Шли «оживлять» подарок «другороссов».

– Неужто по нашу душу? – пробормотал Павленко, пытаясь заглянуть Игорю в глаза.

– Не знаю, – покачал головой Воднев. – Неужели опять «конкуренты» палки в колёса суют? Так попаданца того ликвидировали… Да и неоперативно как-то, по нынешним меркам.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Денис.

– А как бы ты действовал, если бы тебе передали, скажем, по радио, что идёт, мол, такая-то четвёрка? Ещё на выезде бы засаду организовал! Или же скрытно сидел бы, дожидался в конечном пункте. Без этих вот тягловых животных, – Игорь кивнул в сторону польского отряда.

– Ну, решай, ты – старший… – протянул Денис мрачно.

Игорь усмехнулся в ответ.

– Так, слушать мою команду! – продолжал он по-прежнему тихо, но уже твёрдым командирским голосом. – Дальнейшее продвижение всей группы на конях считаю нецелесообразным. Нас могут увидеть. И тогда это точно будет по нашу душу. Михай, Фёдор, с конями возвращаетесь в Дорогобуж. Как и задумано было. Может, вернётесь немного раньше. Доложите воеводе о замеченных поляках.

Михай и Фёдор закивали. О том, что он сам немедленно сообщит Дёмину о случившемся по рации, Воднев промолчал.

– А мы с тобой, Денис, преодолеваем эту поляну скрытно, по-пластунски. Ну, а лес для нас будет как отец родной…

– Есть отец родной! – бодро, хотя тоже шёпотом отрапортовал Павленко.

Спешились, капитаны отдали поводья коней Михаю и Фёдору. У тех сделались тревожные и грустные лица.

– Ну-ну! Не журиться! – Павленко шутя толкнул Михая кулаком в грудь. – Всё, давайте! Челомкаться на прощание не будем. Ещё свидимся.

Михай и Фёдор медленно, то и дело оглядываясь, побрели прочь, углубляясь в лес. Когда окончательно скрылись за деревьями, Воднев достал из кармашка куртки рацию, вызвал «Дундича».

– Действуйте! – мрачно прорычал тот в динамике, выслушав доклад капитана.

– Полминуты потеряли, – спокойно отметил Воднев, отключив рацию.

– А это ещё что за хрень? – Денис протянул руку вперёд, указывая на жидкий, но уже набирающий густоту чёрный столб дыма, неожиданно поднявшийся над лесом, куда им ещё предстояло пробраться.

– Шашлыками, что ли, кто балуется? – попробовал пошутить капитан.

Но Воднев только молча покачал головой. Низко склоняясь к земле, он скользнул вперёд, в высокую траву поляны. Павленко последовал за ним.

Минут десять спустя они продирались знакомым чапарыжником. Прежде чем забуриться в новые, особо густые заросли, капитаны со своей опушки по очереди ещё раз осмотрели поляну в бинокль. Насколько продвинулись поляки? Обнаружилось, что две из повозок – это лёгкие пушки.

– Артиллерия? – пробурчал Денис. – Зачем она здесь?

– Не журись, пехота! – почти повторил его же собственные слова Воднев. – С такой поклажей они нам точно не соперники! Через полчаса будем на месте. А там… – на лице Игоря неожиданно расплылась мечтательная улыбка.

– Ах ты, механическая душонка! – напустив на себя сердитый вид, вполголоса огрызнулся Павленко. – Знаю, что ты хочешь сказать! С этими пушками им до вечера шкандыбать…

Оба уже догадывались, куда направляются враги, только не хотели говорить об этом вслух. И меньше, чем через полчаса, минут через двадцать, их опасения подтвердились. Они подобрались к первой, близкой и главной заимке Данилы Егорыча. Нет, ещё раньше они почувствовали запах гари, дыма. Услышали вопли, крики – на чужом языке.

А уже хоронясь в зарослях, увидели, что заимка горит.

Ворота были выбиты, часть стены рядом с ними повалена. Дом с одного бока объят пламенем. Вокруг весьма вольготно расположились польские вояки.

Кто похаживал, будто разминаясь после утомительного упражнения, а кто просто стоял, опершись на саблю или на пищаль, и горделиво поглядывал на дело рук своих. У самого дома серыми кучками лежали два-три тела. Скорее всего, погибшие русские.

– Сволочи! – ругнулся Денис. – Положить их всех! – и уже стал снимать «Винторез», висевший на правом плече.

Воднев сердито дёрнул его за рукав.

– Отставить! Успеем! Не забывай, что нам ещё предстоит. И что у нас за спиной, – Игорь мотнул головой назад.

– Но если они уже у второй заимки, придётся… – набычившись, не сдавался Павленко.

Вокруг второй заимки было тихо, по контрасту с первой, просто оглушительно тихо. Лес гасил крики чужаков у недалёкого пожарища. Казалось, что они доносятся откуда-то из параллельного мира. Но ворота были заперты.

– Блин! – прошипел Денис. – Неужели ломать придётся?

Он постучал в воротину кулаком. Безрезультатно. Стукнул ещё раз, требовательнее.

– Кто-кто в теремочке живёт? Кто-кто в невысоком живёт? – слегка дурачась, спросил Денис.

– Уходи! Всё равно не открою! – раздался испуганный, приглушённый почти до шёпота голос сверху, с надвратной башенки.

– Что?! – разозлился Денис. – Да мы от Данилы Егорыча! Не откроешь – я эту хибару всю к чёртовой матери спалю!

Ворота заскрипели, открываясь. В образовавшуюся щель высунулась конопатая физиономия, увенчанная огромным, не по размеру, сползающим на лоб шеломом.

– Ну давай, что ли, повеселей! – придушенно гаркнул Павленко.

Бойцы сиганули внутрь, когда ворота растворились пошире, тут же сомкнули половины, накинули засов.

Рядом с парнем в шлеме стоял ещё один такой же, похожий на него как брат. Оба белые от страха. О судьбе первой заимки, похоже, знали.

– Сколько людей в доме? – отрывисто спросил Денис.

– Четверо… – пролепетал парень в огромном шлеме.

– Так, не бздеть, сейчас организуем оборону! – отчеканил Павленко.

Как-то само собой получилось, что Павленко вдруг взял на себя командование. Воднев принял это как свершившийся факт. Местные же парни с самого начала решили, что высокий воин – главный.

– Игорь, ты давай, иди колдуй над «зародышем»! А мы тут покумекаем, где нам лучше позиции занять.

Надо было видеть, какую чудесную перемену эти решительные команды произвели в лицах обоих «оборонцев». Точно они всю жизнь только и мечтали о том, как бы им тут держать оборону!

– Сколько тебе понадобится времени? – спросил Павленко, повернувшись к Водневу.

Тот уже снимал с плеча сумку с пультом управления «зародыша».

– По инструкции, в автомате – часа четыре, – хмуро ответил Игорь. – Если в ручном режиме, с участием оператора, то чуть быстрее…

– Ну вот и действуй, оператор! – скомандовал Павленко. – Авось, поляки не скоро сюда доберутся… Но…

Он не договорил. Игорь молча кивнул и почти бегом метнулся к навесу, где они оставили контейнер «другороссов». Сам Денис широким шагом, не уступающим по скорости бегу Воднева, направился к дому.

Игорь разложил пульт в углу загончика, на прихваченном на бегу широком чурбане, и надавил большую зелёную кнопку «Пуск». Ликование его в этот момент превосходило радость обоих «оборонцев», вместе взятых.

Не только клавиатура и экран пульта (по виду он был мало отличим от обычного ноутбука) засветились тёплым огнём, но и сам контейнер откликнулся удивительным, поистине неземным – в этом-то заваленном навозом загоне для скота! – сиянием. Что-то тихонько заурчало внутри. Откинулась крышка, оттуда полезли длинные, отливающие металлом щупальца, трубки разных калибров, погружаясь в кучу навоза, в которую контейнер был наполовину воткнут по приказу Морошкина.

– Давай, давай! – с жаром прошептал Игорь, от усердия даже чуть высунув язык.

Павленко и его команда в это время уже вовсю топали сапогами на втором этаже дома. Денис заглядывал в бойницы, оценивал обзор.

Приоткрыл ставню одного из окон, чтобы разглядеть придвинувшийся вплотную к заимке лес получше. Поцокал недовольно языком.

«Аховая у нас фортификация, – подумал он. – И положение тоже».

Но ещё целый час вокруг стояла тишина. Только из-под навеса доносилось какое-то урчание, а порой – громкий хруст. Иногда вылетали клубы странного серебристого дыма.

«Не загорится?» – стал опасаться Денис.

– Игорь, как там у тебя? – сунувшись в приоткрытое окно, окликнул вполголоса.

– Нормально, – буркнул тот недовольно.

И тут внезапно, хлестнув по нервам, раздался громкий окрик на ломанном русском:

– Эй, хозяев, открывайт! А не то я вашу избушку подожгу к чёртовой баб'ушке!

И для пущей убедительности говоривший ударил чем-то тяжёлым вроде кувалды в ворота.

«Поляки! Сумели же скрытно подойти!» – подосадовал Денис.

– Попробуй! – весело крикнул он и бросил «лимонку» за ворота.

От взрыва воротни заметно вздрогнули, но устояли. Кто-то коротко, пронзительно взвизгнул по ту сторону частокола.

– Ну, как вам наше угощенье? – поинтересовался Павленко, прячась за ставней.

Грохнул пищальный выстрел. Ставня дёрнулась от сильного удара. По толстой древесине звёздочкой распустились трещины.

«Ого! – оценил Денис. – Главное, чтоб у них какой-нибудь мортирки не нашлось. А то и впрямь развалят наш «замок» на брёвнышки».

Про тонкую крышу навеса, где сейчас работал Игорь, даже не хотелось думать. А ещё Денис вспомнил те две пушчонки поляков на подступах к лесу.

Мурашки пробежали по спине.

«Что-то они сильно вооружились» – подумал он.

Хотел окликнуть Игоря, но передумал. Нечего дёргать без нужды. И сам не маленький.

Попытался осмотреться через узкую бойницу в стене. Видна была только зелень кустарника, близко подступавшего к стене заимки.

«Не могли зачистить территорию вокруг, вахлаки, – мысленно пробурчал Павленко. – Ладно, попробуем так».

Он вставил в бойницу объектив тепловизора. На экране отобразилась пёстрая картина разноцветных пятен.

«Ага, вот ты где сидишь, голубчик!» – радостно отметил капитан.

Сунул в бойницу ствол автомата и дал короткую очередь. В кустах что-то с шумом рухнуло.

Опять треснул пищальный выстрел. Заряд ударил рядом с бойницей.

– Мазепы! – крикнул Денис.

«Мазепа» и «мазила» – почему-то для него было всё одно. Одно слово – предатель…

И опять, проворно сунув в бойницу автомат, дал очередь – туда, где в кустах ещё не рассеялся дымок выстрела из пищали.

– Московиты, сдавайтесь! – злобно проорал глухой голос из леса. – У нас пушки! Скоро вас всех в мелкую крошку перебьём!

– Ага, как же… – бормотал себе под нос Павленко.

Но кошки на душе скребли.

Так продолжалось час, другой. Под навесом что-то гремело и уже как будто тяжело ворочалось. Ляхи лениво постреливали из лесу. Иногда орали, порой даже совсем непонятное, на своём языке.

Павленко, переходя от одной бойнице к другой, тоже давал в ответ скупые очереди. Раза два пытался выцелить врага наверняка, через тепловизор. Но в основном стрелял наугад или на дымок выстрела. Вроде не всегда попадал в «молоко».

Поляки даже попытались в одном месте перелезть через частокол, но скрытно этого сделать не получилось. Заметил Никола, брат Ивана, парня в большом шлеме. Выстрелил. Хоть и не попал, но тут к нему Павленко подоспел. Ляхи оставили два трупа по эту сторону частокола. Да может, ещё столько же – по другую.

«Интересно, почему они нас поджечь не пробуют? – ломал голову Денис. – Не нравится мне это, неспроста…»

Нервы у капитана были на пределе, когда из леса донеслись новые голоса, остервенелая ругань, а главное – скрип колёс.

«Неужели дотаранили артиллерию свою?!» – пронеслось в голове.

Хотел окликнуть Игоря – в горле внезапно пересохло.

А Воднев в это время, усталый, измотанный не меньше, сидел в углу загончика на чурбаке, положив пульт на колени, и с удивлением смотрел на то, что заняло уже почти весь загон.

Рядом с ощетинившимся щупальцами и трубками и как будто съежившимся в размерах контейнером покоилось нечто бледно-бирюзовое (Воднев просто знал это!), но в полумраке навеса – серое, вызывавшее ассоциации с летающей тарелкой. Этакий джип без колёс и с башенкой, из которой торчала толстая недлинная сигара пушки, на крыше. Похожие, только ещё потолще сигары выступали по бокам кормы. На «капоте» машины красовалась надпись «Единорогъ».

Нестерпимым зноем дышал «Единорогъ».

«Скорее бы, скорее бы ты остыл!» – молил про себя Воднев.

Наконец не выдержал, подошёл ближе, протянул руку к дверце.

Изнутри ударило жаром, как из печки.

«Да некогда тут ждать! – мысленно крикнул Воднев. – Ещё пятнадцать минут – и всё!»

Он распахнул все дверцы машины, чтобы быстрее охлаждалась.

Но когда усаживался на водительское кресло, его волосы, выбившиеся из-под шлема, затрещали.

«Итить-колотить! Сгорю нахрен! Тут нужна роба сталевара! – подумал он. – Да и она не очень поможет».

До него не сразу дошло, что Денис зовёт его, в очередной раз спрашивает, как дела.

– Не знаю! – крикнул он. – Пока не могу двинуть машину!

На самом деле он ещё даже не запускал всю её хитрую механику-электрику.

«Только бы, только бы…» – шептал Игорь про себя, не договаривая.

В ручном режиме он выкинул несколько пунктов программы создания машины – проверочных. И сейчас слегка мандражировал – а если не заработает? Вдруг что-то пойдёт не так, и он подведёт товарищей? А это худшее из всего, что только может произойти.

Но когда ощутил лёгкий толчок под собой – это включившееся силовое поле приподняло машину над земляным полом загона – его охватила такая радость, будто крылья расправились за спиной.

Происходившее было одновременно похоже и не похоже на тренировку на тренажёре. Там ты судил о движении экипажа только по картинке на экране. А тут «Единорогъ», подчиняясь движению ноги, коснувшейся педали «акселератора», с непередаваемой плавностью двинулся чуть вперёд.

Потом Игорь, переключив направление движения, тронул беспилотник немного назад. Слегка в сторону.

У Воднева были такие ощущения, как если бы он сидел в лодке, покоившейся на гладкой воде и слушавшейся малейшего движения весла. И ещё Игорь сейчас понял, зачем были нужны долгие занятия на тренажёре: чтобы выработать тонкую моторику управления бесколёсником в узком пространстве.

Во время быстрого движения по трассе, по открытому пространству рулить им было не сложнее, чем обычным автомобилем.

И тут грохнул пушечный выстрел. С пищалью его не спутаешь!

Что-то тяжело затрещало, грохнулось, обрушиваясь наземь. Частокол, стена дома?!

«Шутки кончились!» – понял Воднев.

Рванул с места, снося мордой вездехода хлипкую стенку навеса и шестым чувством угадывая, как он весь заваливается за кормою машины.

Даже не сообразил, что может повредить вездеход, потому что увидел: ворот у заимки больше нет. Расколотая посредине, левая воротня одной половиной зависла на петлях. Другая же половина валялась на земле.

В образовавшуюся брешь остервенело пёрли ляхи – размахивали саблями, орали торжествующе.

Денис, кажется, по ним стрелял, но не особо успешно. Потому как по окнам дома, по всем его бойницам дружно садили из пищалей стрелки, засевшие в кустах. Не давали защитникам носа высунуть.

Игорь дал атакующим полностью распахнуть разбитые ворота, а затем направил машину в их гущу.

«Нет, это я варвар» – подумал он, слыша сухой противный хруст тел под бортами машины, под её днищем.

Но захлёбывающие вопли умирающих, распяленные рты подмятых «Единорогом» врагов не вызвали в нём жалости. Война есть война. Не место и не время для сантиментов.

Ворота оказались узковаты для бесколёсника. Вырываясь за пределы частокола, он слегка разворотил его.

Оказавшись за забором, Игорь тут же сбросил скорость. Подчиняясь его ликующим движениям, машина буквально заплясала на узкой полоске между частоколом и близким подлеском.

Игорь заметил жерло направленной на него пушки – и вовремя! Только сейчас вспомнил про защитное силовое поле и, ругнувшись на собственную забывчивость, включил его.

Успел! Практически одновременно пыхнула дымом и огнём пушчонка ляхов. В метре от лобового стекла разлетелись огненные брызги ядра, ударившего в защитное поле. Искры от пуль, пущенных в вездеход из пищалей, окутали его огненным облаком.

«Так-то! Это вам не по доскам стрелять! – про себя рассмеялся капитан. – Теперь попробуем наше вооружение…»

Он слегка поморщился. Органы управления орудием располагались чуть правее, чем на тренажёре, напротив пассажирского кресла. Видимо, это было место оператора орудия.

Остановив машину, Игорь прыгнул на это сиденье и, почти как пианист, «заиграл» на пульте.

«Так, поставим мощность пятьдесят процентов», – бормотал он себе под нос.

Поляки, кажется, не совсем понимали ситуацию. Пушкари лихорадочно суетились вокруг орудия, перезаряжали его. Хотя их лица уже были искажены предсмертным ужасом.

Воднев поймал ствол пушчонки в перекрестие, нажал на спуск.

Машина мягко вздрогнула от странного булька над головой, на миг заложило уши. Польское орудие и прислугу поглотил шар огня, показавшийся не очень-то и ярким. Это потому что лобовое стекло бесколёсника за мгновение до выстрела потемнело, спасая глаза находившегося внутри человека. И тут же сделалось обычным, прозрачным.

Там, где стояло орудие ляхов, чернел круг выжженной земли. Из центра его дальше тянулась длинная борозда – след от снаряда чудовищной кинетической силы. Деревья по краям борозды накренились в стороны, образовав узкую просеку.

– Транклюкировал! – вырвалось у Воднева.

Одно дело, когда видишь результат на тренажёре, другое – вот так, в реальности. Эффект, конечно, иной.

Прислуга другого орудия в панике кинулась в лес. Их тоже впечатлила судьба погибшего расчёта.

Воднев, высунувшись из приоткрытой дверцы, не снимая поля, дал автоматную очередь вслед, но зацепил только одного.

Поле боя неожиданно опустело. Остались лишь трупы тех, кому сегодня не повезло.

Игорь снова перескочил в водительское кресло, погнал бесколёсник внутрь частокола. Поле не выключил и разворотил ограду ещё сильнее. Накренившаяся после первого проезда надвратная башенка окончательно рухнула – прямо на тела поляков, раздавленных в воротах.

Денис со всеми четырьмя «оборонцами» уже спустился во двор. Хотя оружие (он – автомат, а местные – свои пищали) продолжали держать наготове.

– Залезай, прокачу с ветерком! – крикнул Игорь, распахивая дверцу справа.

Денис сунулся было – приложился лбом о невидимую преграду. Воднев, смеясь, отключил поле.

– За такие шутки… – шипел Павленко, усаживаясь в кресло. – Ну и жара тут у тебя… Как только терпишь?!

Воднев неопределённо хмыкнул. В горячке боя было не до другой горячки – то бишь температуры окружающей среды. А внутри и впрямь грело не хуже сауны, только успевай вытирать пот.

Павленко повёл носом, подозрительно принюхиваясь. Заметив его гримасу, Воднев подколол:

– Ты что, не в курсе, что эта чудо-техника процентов на семьдесят сделана из навоза?!

– Ладно, этим уже не испугаешь… – протянул Денис устало. – И не в такое дерьмо попадали.

Воднев хмыкнул, но комментировать слова друга не стал. Лично он был впечатлён мощью и управляемостью «Единорога». Да просто находился в полнейшем восторге от него.

Павленко продолжал:

– Знаешь, тут была радиограмма от князя. Наш разъезд под Дорогобужем наткнулся на группу двухсотых. Свежих. Скорее всего, из Смоленска к нам шли. В одном опознали какого-то тамошнего не то боярина, не то боярского сына. Причём не абы кого, а из ближнего круга Шеина. Похоже, гонцы…

– Значит, не дошли… – грустно качнул головой Воднев.

На войне как на войне, всякое бывает.

– Так, а с этими что будем делать? – Он кивнул на «оборонцев», опиравшихся на свои пищали, как на посохи, и обалдело таращившихся на бесколёсник.

– А что? Четверо их, – лениво произнёс Денис. – Места вроде хватает.

Павленко оглянулся назад, где действительно имелись ещё четыре сиденья. Не бросать же ребят здесь. Пропадут. А так – в обороне себя показали. Толк выйдет.

– Эй, залазь сюда! – Он махнул рукой «оборонцам», открыв дверь.

Но те по-прежнему мялись.

Денису пришлось выскочить из вездехода. Он распахнул заднюю дверцу, показывая, куда надо залезать. И сам обалдел. Машина неожиданно сменила цвет на зелёный, потом и вовсе пошла пятнами, почти сливаясь с вытоптанным пятачком двора.

Игорь довольно посмеивался, колдуя над пультом машины.

– Хамелеон! – весело объявил он.

– Сам ты хамелеон, – пробурчал Павленко, забираясь на своё место. – Предупреждать надо…

Глава 15

Испытание чудо-техники проводили рядом с Дорогобужем, в ближайшем леске. Здесь же находилась и «стоянка» вездехода. Сюда его Воднев пригнал с заимки Данилы Егорыча.

Ехать прямиком в город он тогда не рискнул. Никакой «Хамелеон» бы не спас, спалились бы перед аборигенами в мгновение ока. Оставил «Единорога» в кустах, под защитой маскировочной окраски, а главное – броневого поля. Ни одна сволочь (во всяком случае, здешняя) пробиться через такую преграду бы не смогла. Отключалось поле дистанционным ключом, метров с пятидесяти.

По сути, тот же принцип, что и в сигналке нашей легковушки, только в плане надёжности защиты гораздо выше! Да что там брелок! По сути – это игрушка, которую придумали, чтобы класть в карман, держать на ладони и нажимать на кнопочки. Для задач посерьёзнее имелся настоящий пульт, с экраном, с клавиатурой.

На этом «начинка» не заканчивалась. Чудо техники было просто нафаршировано разнообразными гаджетами.

Куча миниатюрных, незаметных для человеческого глаза телекамер… С расстояния километра в три оператор не только мог видеть, что вокруг машины творится, не шастает ли какая нечисть поблизости, но и стрелять из пушки, управлять бесколёсником – и всё это дистанционно.

Сидишь себе дома за столом, чарка кваса в одной руке, а другой по клавишам, по трекболу – щёлк-щёлк! И «Единорогъ», почище Емелиной печи, к тебе уже летит! И, может, даже постреливает на ходу – чтоб не путались, значит, разные-всякие под ногами.

Не машина – песня!

Если бы только не леса, леса!..

В самую первую поездку с заимки Данилы Егорыча Воднев это и прочувствовал. Бесколёсник под прикрытием защитного поля мог ломать вековые дубы не хуже тяжёлого танка, и на запас хода это никак не влияло. Солярки «Единорогъ» не требовал. В корме его, под поликом багажника, стоял «холодный» атомный генератор – такой же вечный, как и тот, какой группа получила при отправке с «Большой земли». Нет, другое соображение играло тут главную роль.

Не хотелось попусту губить мать-природу – вот что мучило Игоря хуже зубной боли.

Когда оборонцы по местам в «Единороге» расселись, Павленко осенило, что негоже вот так, всё бросив, срываться с места. Погнал «оборонцев» обратно из машины, чтобы самое ценное в доме забрали – оружие в первую очередь, нерастраченные припасы.

Воднев же, малость ошалевший от радости, что техника такая ему в руки попала, тоже вдруг вспомнил, что от неё ещё «зародыш» остался. Пусть и отыгравший программу, как бы холостой уже, но всё равно материальный артефакт иной культуры, иной цивилизации! Нельзя его тут на произвол судьбы бросать! Каким-нибудь охотникам или, не ровен час, ляхам достанется – последствия могут выйти непредсказуемыми.

В общем, подсуетились слегка. Пищали, огневое зелье и свинец побросали в багажник. Потом все четверо «оборонцев» ухватили «зародыш» за щупальца и шланги, торчавшие из-под досок рухнувшего навеса.

Не хотели сперва прикасаться, робели. Мол, дьяволово это порождение.

Павленко как гаркнул на них – весь религиозный дурман разом слетел.

Дружно раскачавшись под речитатив «эх, раз – ещё раз!», вырвали агрегат из-под хлама, и не без кряхтенья и ругани оттащили за частокол, прямо к кучке отошедших в мир иной ляхов.

А уж после Игорь набрал на пульте управления «зародышем» нужную комбинацию. И «зародыш» – нет, не взорвался. Зашипел, чудно засверкал длинными искрами, как огромный бенгальский огонь, и секунд через десять превратился в кучку серого рыхлого пепла. Даже кафтан на ближайшем трупе не опалило.

«Оборонцы» же, пока процедура самоликвидации «зародыша» творилась, истово крестились, творя молитву. Похоже, даже Павленко не удалось их убедить, что без дьявола тут не обошлось.

Однако вести антирелигиозную пропаганду было некогда. Денис загнал их снова в машину, сам расположился в кресле оператора орудия. Игорь, предвкушая удовольствие от быстрой езды, плавно тронул бесколёсник с места.

Вот тут-то и выяснилось, что для быстрой езды необходимо свободное пространство.

А попусту ломать деревья Воднев и тогда не хотел.

Начал искать места, где стволы располагались подальше друг от друга, и протискивал машину меж ними. Подлесок, кустарники разные приходилось всё же утюжить. Очень скоро Игорь велел Павленко взять в руки карту – мол, нефиг созерцать, давай работать за штурмана. Ищи речушку какую-нибудь, ручей.

Денис бухтел в ответ – типа, где я тебе возьму ручей? Карта новая, старых ручьёв на ней не обозначено. Но какая-то речка всё же скоро отыскалась. Не сказать, что широкая, однако для продвижения в её русле сгодилась.

Вырвавшись на водную гладь, Игорь сразу дал машине ходу. За кормой, правда, поднялась такая туча брызг, что просто мать честная!

Воднев объяснил Павленко, что поле под «Единорогом» куда более жёсткое, чем воздушная подушка у десантного или гражданского судна.

Более того, бесколёсник мог двигаться на одном только этом поле, без участия воздуходувок-«сигар» по сторонам кормы.

Поле работало подобно гусенице, и даже, скорее, не тракторной, а гусенице в первозданном виде – личинке насекомого. По самой нижней границе поля прокатывались волны – ими машина отталкивалась от грунта и продвигала себя вперёд.

Скорость напрямую зависела от частоты этих волн. Но особо разогнаться таким макаром было нельзя. Чтобы проламываться сквозь чащобу, таранить стены, сносить другие препятствия, способ очень даже годился, а вот чтобы стремительно мчаться по речной глади, да и по какому-нибудь автобану, – нет.

Для этого были придуманы воздуходувки. Тоже тёмная для наших учёных техника. Не турбореактивные и тем более не ракетные двигатели.

Тем не менее подставлять руки под их струю или же пытаться сунуть что-нибудь с другого конца через воздухозаборную решётку внутрь Игорь тоже не рекомендовал. Попавший предмет «сигара» воздуходувки перемелет в труху, а выбрасываемый наружу поток воздуха твёрже любого ножа – останешься без руки.

Впрочем, объяснял Игорь это всё потом, и не одному Денису, а всей пятёрке, усевшейся за стол в доме воеводы.

Настал час ужина, и довольно позднего.

Михая и Фёдора, что возвращались от места расставания с конными и их конями, хоть и опередили, но лишь на самую малость. Времени на обратную дорогу убили больше, чем Игорь рассчитывал. И ему, и Денису пришлось попотеть, выбирая подходящие для «Единорога» пути. Потому что и речушка, на которую они так удачно было попали, тоже очень скоро закончилась, и надо было находить другую. А за ней – следующую. И так больше часа, наверно, не расслабляясь ни на минутку, реки да прогалины в зарослях отыскивая, – пока ближнего к Дорогобужу леса не достигли.

– Ничего, ничего, – довольно ядовито резюмировал эту часть рассказа Воднева Морошкин. – Попрактиковались в ориентировании на местности… Скоро пригодится.

И посмотрел на обоих капитанов колюче, исподлобья.

– Точно, – кивнул Дёмин. – Уже завтра. Гонцы от Шеина до нас, как вы знаете, не дошли. Будем сами искать пути в Смоленск. В ближайшие два дня вплотную займёмся разведкой. Подступы к городу нужно знать. Но ещё важнее знать обстановку в Смоленске. Как туда можно проникнуть налегке. Машина, я понял, хороша, но прямо на ней туда не сунешься.

На следующее утро, ещё роса высохнуть не успела, впятером пришли на «стоянку» «Единорога», и Воднев продемонстрировал, как бесколёсник может работать бульдозером и трелёвочником.

– Что ж, машина – зверь, – подытожил Дёмин. – Но дороги в лесах, если и будем прорубать, то потом. Пока же будем искать естественные пути. Запускаем «Кречета». Майор Морошкин – за пульт беспилотника. Будешь высматривать подходящие пути сверху. Прогалины в лесу, ручьи, речки. Капитан Воднев – за штурвал бесколёсника. Твоя задача – вести машину. Капитан Павленко – за пульт орудия. Твоя задача – следить за общей обстановкой, быть начеку, держать оборону в случае появления противника. Ваша общая задача – скрытно выдвинуться к Смоленску, провести разведку его окрестностей. Посмотреть, что происходит в самом городе. Своё присутствие сделать максимально скрытым и от друзей, и от врагов. Задача ясна?

– Так точно! – на три голоса, как на спевке, выкрикнули майор и капитаны.

– Ну, тогда с богом. А у нас с Алексеем своя задача. Здесь.

У Морошкина, в отличие от Воднева и тем более от Свешникова, большого почтения к местной природе не было. Он деревья не жалел.

С беспилотника смотрел на бесколёсник, продвигающийся по лесам Смоленщины, и то и дело командовал Водневу: двадцать градусов на юго-запад, пятнадцать градусов на северо-запад. Совсем редко – строго на запад.

Искал оптимальные пути. А когда никакого просвета в зарослях не видел, то приказывал идти напролом, по кратчайшей линии.

Тогда, понятное дело, Воднев скидывал скорость.

Деревья перед «Единорогом» гнулись, падали, норовили хлестнуть ветками по лобовому стеклу. И хлестнули бы – если бы не защитное поле! Скрип, скрежет, треск ломающихся стволов, похожий иногда на выстрелы, поднимался ужасный. Машину ещё и трясло, даже подкидывало, как на ухабах.

Но смысл в таком варварстве был несомненный. Какой-то час всего прошёл, и на экране беспилотника появился палаточный городок ляхов.

Вся видеоинформация с «Кречета» записывалась и в памяти самого беспилотника, и в пульте управления, однако майор не преминул занести данные себе в блокнотик. Приблизительные размеры городка, количество палаток и шатров. Общую численность живой силы – вероятную, конечно.

– В следующий раз надо взять с собой Свешникова… – пробормотал Морошкин себе под нос. – Ему сподручнее судить, сколько бойцов должно приходиться на одну палатку…

И этот городок был только «первой ласточкой». Потому что тут же в прямоугольник экрана вплыл ещё один такой же.

– Стоп машина! – приказал майор. – Погоняем птичку.

Но гонял он её недолго, от силы пятнадцать минут. Увидел цепочку не сильно отличающихся друг от друга польских лагерей. Перед каждым нарыты были какие-то укрепления, располагались артиллерийские позиции. Но самого города видно не было.

– Не первый эшелон, – резюмировал Морошкин. – До передовых частей мы ещё не добрались. Малый вперёд!

Теперь надо было продвигаться с особой аккуратностью, чтобы не нарваться на вражеский разъезд или обоз. Майор командовал теперь немного по-другому: сто метров вперёд, ещё сто метров. Пятьдесят метров вправо.

Такими шажками они прошли ещё километров пять. Засняли с беспилотника большой кусок вражеских лагерей и позиций. И наконец-то увидели крепость – осаждённый Смоленск.

Видел-то, конечно, в основном Морошкин. Воднев смотрел вперёд да на приборную доску, слушал и выполнял команды старшего.

Павленко пытался время от времени повернуть голову назад и глянуть на экран пульта на коленях у майора. Но тот встречал эти попытки такой сердитой гримасой, что у капитана надолго охоту отбивало ещё раз попробовать. Да и сам понимал: он сейчас пушкарь. Как никому другому бдеть надо.

В общем, что там он в крепости увидел, капитанам майор не особо рассказывал. Чуть позднее, ещё через полчаса, наверно, после хитрых манёвров, смысл которых понимал тоже один только Морошкин, «Единорогъ» выбрался на большую поляну, и вот оттуда-то и Воднев с Павленко вживую увидели стены крепости, её островерхие башни и даже, кажется, купола большого храма, как будто окутанные лёгкой дымкой.

– Что за церковь? У Алексея надо спросить… – вполголоса обронил Павленко.

Оба капитана втайне надеялись, что сегодняшняя миссия на этом закончена. Можно поворачивать домой.

Но майор считал иначе.

Зато теперь смысл манёвров, что выписывал бесколёсник, стал понятен и Водневу с Павленко.

Они двигались по дуге вокруг города. «Шажки» делались короче и реже. Паузы в движении машины удлинились. «Единорогъ» стоял, а Морошкин гонял в это время «Кречета» над передовыми польскими позициями, над стенами крепости, над самим городом. И всё что-то записывал к себе в блокнотик.

Только часа через два, наверно, майор удовлетворился увиденным и повелел разворачиваться.

Поначалу опять выписывали всевозможные вензеля, подолгу стояли. Но когда оторвались от арьергардных польских лагерей, резко ускорились. Частенько неслись теми же «просеками», что прорубили на пути к Смоленску. Машину опять потряхивало, но хоть такого противного шума, душераздирающего скрипа и треска, похожего на выстрелы, уже не было.

Когда до городка осталось совсем чуть-чуть, Морошкин по рации связался с Дёминым, доложил, что разведка прошла успешно.

Подполковник ответил, что высылает к «парковке» беспилотника тройку лошадей. В смысле, с тремя конями конного же бойца. Фёдора. Не пёхом же офицерам из леса домой возвращаться.

После обеда подполковник вызвал к себе майора и историка. Они долго смотрели записи с беспилотника, разбирали выписки, сделанные Морошкиным.

Потом собрались уже все впятером, и подполковник объявил, что завтра предстоит настоящая разведка. К прежнему составу экипажа добавляются Свешников, а также стрелец Онфим Жданов.

– Рябой, – уточнил Дёмин, окинув товарищей тяжёлым, испытующим взглядом. – Смолянин. Он и майор отправятся в крепость под видом странствующих монахов. Онфим каждую тропку там знает. Нужно только показать ему на карте, где расположены посты ляхов, чтобы не налететь ненароком.

Правда, ставя задачу, Дёмин забыл об одном важном факторе – в наших картах Онфим ни бум-бум.

Пришлось распечатать несколько аэроснимков окрестностей Смоленска, в разных масштабах. Как для ребёнка нарисовали в нужных местах фигурки польских солдат, пушечек.

Взяв эти картинки в руки, Онфим начал водить по ним заскорузлым пальцем, бормоча себе под нос.

– Понятно? – спросил Моршкин, с жёстким прищуром посмотрев на Онфима сверху вниз.

Тот закивал.

Проводить пятёрку в опасную дорогу взялся сам «воевода». Приехал под охраной двух молодцев из местных. Заодно будет кому отвести коней пятёрки обратно в Дорогобуж. Не воеводское дело – лошадей в поводу водить.

А чтобы бойцы лишний раз уши не грели, Морошкину пришлось предварительно с ними немного поколдовать. Если что до них и донесётся, решат, что почудилось.

– Андрей, маячок при тебе? – спросил Дёмин.

– Само собой, – похлопал себя по груди уже облачённый в монашескую рясу и скуфью Морошкин.

Маячок выполнен был в виде нательного крестика. Включался либо голосом, сербской фразой «На спас!»[14], либо тройным нажатием на перекрестие.

– Кого оставил за себя? – задал встречный вопрос майор.

– Герасима. Он дело знает, – усмехнулся подполковник.

– Ну-ну, – покачал головой Морошкин.

– Людям надо верить, Андрей, – заметил Дёмин назидательно. – Ладно, с богом.

Павленко, слегка фиглярствуя, согнувшись в полупоклоне, плавно поводя рукой, первым пригласил в машину Онфима.

Как и Морошкин, тот был тоже в монашеском «прикиде». Стоял чуть в сторонке, рядом с лошадьми, не выпуская из рук поводьев коня, на котором сюда приехал, с почтением и опаской поглядывал на сербских бояр-войников и на ту диковинную штуковину, что мордою зарылась в кусты, пятнистой зелёной окраской своей почти сливаясь с ними. Кибитка не кибитка, ладья не ладья… Басурманское, одним словом, что-то. Но раз бояре туда его звали, наверно, можно было не опасаться.

Онфима посадили в кресло во втором ряду, позади Павленко. Так он мог поглядывать на работу водителя – Воднева.

Морошкин и Свешников расположились на задних сиденьях.

Пульт «Кречета» взял к себе на колени историк – он сегодня управлял беспилотником, а майор держал в руках дублирующий планшет с экраном. По нему он мог следить за продвижением «Единорога» по лесу и подавать команды водителю.

Минут через двадцать с беспилотника уже открылся Смоленск: стены и башни крепости, дома, улицы внутри.

– Поляки, похоже, собрались вести обстрел города из пушек… – заметил Свешников.

Воднев плавно вывел «Единорога» на небольшую полянку, по приказу Морошкина остановил машину.

– Всё, отсюда мы с Онфимом идём ножками. Онфим, давай поднимайся, – скомандовал майор.

– Ни пуха, ни пера! – пожелал Свешников.

– К чёрту, к чёрту! – с усмешкой отмахнулся Морошкин. – Ждите моей радиограммы. Когда надо будет врезать по польской артиллерии, скажу.

– Так точно, товарищ майор! – молодцевато оттрубил Павленко.

Морошкин и Жданов, двинувшиеся едва приметной тропой, скоро скрылись за деревьями. Но Свешников продолжал наблюдать за их продвижением с беспилотника.

– Пока идут нормально, – комментировал историк. – Ну что, товарищи офицеры, курим, отдыхаем, по очереди несём дежурство.

В салоне «Единорога» повисла тяжёлая, нехорошая тишина.

Глава 16

Онфим Жданов приходил в себя минут десять. Поначалу просто лежал, уткнувшись рябым лицом во влажную траву, потом зашевелился. В горле жутко пересохло. Он вытащил из-за пазухи небольшую баклажку, но руки тряслись так, что вынуть пробку не смог.

– Бедолага, – вздохнул майор, помогая стрельцу.

Андрей приложил горлышко к губам страдальца. Тот сделал глоток, закашлялся, с трудом удерживая в себе содержимое. Встал на колени и покрутил головой.

Морошкин с сочувствием смотрел на проводника. Ещё бы! Даже ему, человеку двадцать первого века, испробовавшему на себе все виды транспорта (ну, кроме реактивного истребителя да космического корабля), было не по себе после путешествия на «Единороге», а уж стрельцу, для которого даже лошадиный галоп был пределом скорости, и говорить нечего.

– Чтобы я ещё раз сел на эту чёртову телегу!.. – сказал Онфим и замысловато выматерился.

– Очухался? – поинтересовался майор.

Не дожидаясь ответа, помог стрельцу встать. Разлёживаться времени нет, травм и ранений у мужика тоже не наблюдается, а окончательно прийти в себя можно и на ходу.

От деревни Киселёво (от неё остались только название да несколько обгоревших срубов), куда «десантировались» Морошкин со Ждановым, до Смоленска всего ничего – шесть вёрст. На час неспешного шага. Но это по дороге, не прячась. А если учесть, что впереди стоят поляки, идти придётся дольше.

По всем прикидкам выходило, что придётся потратить примерно один день. Так и порешили.

Проводник повёл «серба» не по дороге, а рядом, скрываясь в зарослях.

Так и шли, прячась за мелким кустарником, бурно проросшим на пашнях за последние годы.

Морошкин шагал, поминая незлым тихим словом тех, кто придумал идти в монашеском облачении. Полы рясы постоянно цеплялись за кусты и корни, скуфья сползала на лоб. К тому же в рясе было ужас как жарко! Ведро пота вытечет, пока доберёшься до цели.

Поначалу стрелец запинался, постанывал, но постепенно его шаг становился твёрже, а речь – связнее.

– Нам, боярин, лишь бы Рачевки дойти. Там моего шурина дом. Он тож из стрельцов, бывший, правда, палец на правой руке повредил, ни стрелять не может, ни бердыш держать. Но он все ходы-выходы знает. Если с кем в Смоленск идти, так тока с ним. Мы с ним в прежние времена городские бани держали.

– Ты ж говорил, что в стрельцах служил? – удивился Морошкин.

Жданов поначалу замедлил шаг, удивляясь странному вопросу, потом до него дошло, что серб может и не знать очевидных для русского человека вещей.

– Так ведь у нас как, – принялся объяснять Онфим. – По очереди в караульную службу ходим, а на войну – тут уж как придётся. А за службу нам в год по восемь рублёв плотят, а коли в походах, так ещё и хлебные деньги дают. Но на восемь-то рублёв ещё надо свою одёжу справить, да оружие. Ежели, скажем, пищаль сломалась, самому придётся за ремонт платить аль новую покупать. Знаешь, сколько пищаль-то стоит?

Понятное дело, что таких тонкостей Морошкин не знал.

– Мушкет немецкий али французский – дорогушшые, собаки такие, по три-четыре ефимка. Это, почитай, два рубля долой. Нашенский, если с Устюжны – пятьдесят копеек, но его только дурак берёт. Железо худое, разорвёт после пятого выстрела. Ну, после десятого. Тульские получше, так это рупь. А порох со свинцом? Тут, почитай, не служба, а разорение сплошное. Вот у нас и принято, ежели ты не на войне, не в карауле, то можно своими делами заняться. У нас так: кто мастерит чего, кто торговлю мелкую держит. Ну, а мы с шурином бани держали.

Про публичные бани на Руси майор тоже когда-то что-то слышал. А, вспомнил откуда! Из «Капитанской дочки»! Там говорилось, что некий капрал подрался с бабой из-за шайки горячей воды.

Помнится, в классе долго ржали, а учительница литературы объяснила, что раньше бани были общими для мужчин и женщин.

– Подожди-ка, боярин! – поднял руку стрелец. – Вон ляшский разъезд.

От греха подальше присели, провожая взглядом пятерых всадников. Если смотреть со стороны, так и не скажешь, что ляхи. Ни крыльев за спиной, ни жёлтых кунтушей. Встреть таких в городе – самые обычные русские мужики.

– «Тушинцы» это, – сообщил стрелец. – Как князь Скопин осаду с Москвы снял, толпами к Сигизмунду побежали. Он им серебром обещал платить.

– Платит?

– Да кто его знает? Может, платит, а может, и нет.

Всадники замешкались. Вроде, кому-то из «тушинцев» понадобилось сходить по нужде. К счастью, свои дела он делал на приличном расстоянии от двух разведчиков. Даже в их сторону не глядел, хотя считается, что людям свойственно чувствовать на себе чужой взгляд.

– Онфим, а ты как в Москве оказался? – вполголоса спросил Морошкин стрельца.

– Да как все, – пожал тот плечами. – Когда государь наш, ныне покойный, через Смоленск шёл, мы с ним на Москву и пошли.

– Какой государь? – не понял майор.

– Известно какой – Дмитрий Иоаннович.

– Лжедмитрий?

Морошкин спросил без всякой задней мысли, но стрелец обиделся.

– Ты, боярин, в Сербии своей государей лай, а наших не трожь! Не знаю, отчего Васька Шуйский его Лжедмитрием да Гришкой Отрепьевым обзывал, а для нас он и был, и есть – царь Дмитрий.

Стрелец до того разошёлся, что едва не вскочил и не заорал. Ещё бы чуть-чуть – и драться бы полез.

Андрей едва успел перехватить Онфима, надавить ему на плечо, а потом ткнуть носом в землю.

– Тихо, дурень! – прошипел майор.

Жданов слегка побрыкался, но, поняв, что от хватки сербского воина ему не избавиться, притих.

Дождавшись, когда разъезд тронется с места, майор отпустил стрельца.

– Извини, если я государя твоего обидел, – повинился Морошкин перед стрельцом, но тут же подпустил чуточку металла в голос. – В следующий раз голову оторву, если рядом с поляками голос подашь! Все разборки потом. Понял?

– Понял, – хмыкнул стрелец, выбирая из бороды траву.

– Не сердись, Онфим, – ещё раз повинился Андрей. – Мы ж люди чужие тут. Сказали – был-де такой Дмитрий Самозванец, а нам-то откуда знать? Вот ты сам как считаешь?

– Дык а чё тут считать-то? – хмыкнул стрелец. – Я, государя Димитрия как тебя видел. Ликом светел, чист. Истинный царь. Худо только, что ляхов к себе приблизил. А кого ему приближать-то было, ежели свои, русские, в Угличе его убить пытались? Это мы щас задним умом крепки, а тогда орали – мол, царь католиком стал, в ляхи подался! А Васька-то царь что потом баял? Мол, не Дмитрий-царевич он, а Гришка Отрепьев! Да ведь Гришку-то на Москве хорошо знали! Он у бояр Романовых служил комнатным дворянином. И лет ему было уже изрядно – не то тридцать пять, не то сорок. И матушка евонная – старица Марфа сына признала. Вот ты, серб, скажи-ка лучше, на хрена тебе Васька Шуйский? Ты ж со товарищами своими за Шуйского стоишь.

– Я не за Шуйского стою. Я за порядок стою. Хочу, чтобы на Руси порядок был. А это значит, чтобы царь был один, и чтобы царей не меняли, как бельё исподнее. Ты уверен, что если Шуйского скинуть, да кого-то другого на престол возвести, то лучше будет?

– Не знаю, боярин. Мне бы для начала со Смоленска осаду снять. У меня ж там дом, семья.

– И бани общественные.

– Нету у меня нонче бань, – спал с лица стрелец. – Сожгли мои бани.

Спрашивать, кто сжёг бани у Онфима, было глупо. Но, к своему удивлению, майор услышал:

– Думаешь, ляхи? А вот и нет, боярин. Ни при чём здесь ляхи. Бани-то мои по приказу Шеина сожгли. Меня на Смоленске не было, да и что б я поделать смог? Бани, они за городской стеной были.

Морошкин поначалу изумился, но вспомнил, что в случае осад защитники жгли пригород, чтобы противник не смог воспользоваться строениями. Сказал с сожалением:

– Война…

– Война, – со злостью повторил стрелец. – Бани я, конечно, отстрою, им два рубля цена, а кто мне убытки возвернёт? Это ж, почитай, за кажный божий год двадцать рублёв набегало! Пущай на двоих с шурином, так всё одно – по десять рублёв в год. Да чё там, с одних только блудских чуланов по два рубля.

– Каких чуланов? – не понял майор.

– Ну, блудских, – охотно растолковал стрелец. – В бане все сообща моются, там коли засмотришься – шайками закидают, а ежели кому блуд охота потешить? Вдовица там, али ещё кто. Дело-то житейское. А Смоленск – это тебе не Москва, сводней у нас нету. В бане присмотрит кого кто, перемигнутся. Кому возжелается, так и сговорятся. Силой никто никого не ташшыт. Ежели тишком, так за копейку – всегда пожалуйста, в чуланчик особый. Одна боярыня – её уж на том свете бесы заждались, а всё туда же, свербит у неё промеж ног, молодых парней зазывала, а после, кажный раз, окромя всего прочего, нам алтын совала.

За разговором и не заметили, как поле сменилось старым кладбищем. Потом показалась река. Верно, та самая Рачевка.

– Ты, боярин, меня тут подожди, – сказал стрелец. – Шурин мой, он у самой речки живет. Бани на той стороне были, а дом на этой. Я поперву один схожу, расчухаю, что и как, а потом вернусь.

Похоже, стрелец оправдывал свою фамилию – ждать пришлось долго. Не два часа, как уговаривались, а добрых четыре.

Андрей делал скидку на то, что шурина может не оказаться дома, и на то, что Онфим не чувствует время: два часа для человека, не имеющего часов, – очень приблизительный отрезок времени.

Решив, что если до заката рябой не явится, он пойдёт в город один, а там уж будь что будет, Андрей решил перекусить.

В небольшом заплечном мешке нашлись хлеб и сало.

Пока перекусывал, явился Онфим, слегка навеселе. Стало быть, встреча с шурином прошла успешно.

– Вот, боярин, всё зашибись. С шурином перетолковал, берётся он нас с тобой в город провести. Повезло нам. Чуток бы помедлили – не застали. Шурин всю семью в Смоленск увёл, да и сам сегодня ночью собирался уйти.

– Когда пойдём?

– Так прям щас и пойдём, чё тянуть-то? До сумерек отсидимся, а там в город.

Дом, где жил шурин, был неказистым. Крыша едва торчала из земли, окна заткнуты соломой. Но всё-таки это был дом, а в нынешнее время, да ещё вблизи крепости и польского лагеря, это было настоящим чудом.

– Вота, боярин, сюда, – радушно показал стрелец на узкую дверь.

И тут Морошкин допустил ошибку, шагнув сразу в избу, в темноту, не дав глазам обвыкнуть после яркого света.

В узком пространстве на него напали.

Сколько их было, сосчитать не успел. На руках повисло по мужику, а спереди пытались ударить в лоб.

Тело реагировало автоматически. Упав на спину, Андрей отшвырнул ногами того, кто нападал спереди, высвободив правую руку, «загасил» ударом в глаз того, кто держал за левую. Слева сразу же послышался предсмертный хрип, а справа… А тот, что справа, похоже, получил локтем в горло и уже тоже не боец.

Андрей вскочил, но подол непривычной одежды зацепился за что-то, а потом – в голове раздался взрыв…

Майор очнулся, с некоторым усилием открыл глаза. Попытался оценить ущерб, нанесённый организму, – болел затылок, ныл правый бок.

Потянулся было потрогать ушибленные места, но руки оказались связаны за спиной. Подёргал и понял, что узел завязан на совесть.

Голова кружилась, слегка подташнивало. Андрей постарался как можно глубже вздохнуть. Больно, но не чрезмерно.

«Так, – холодно констатировал разум, – имеет место черепно-мозговая травма, лёгкая. Переломов рёбер нет. Уже хорошо».

А находится он всё в той же лачужке, где они решили остаться на ночь. Свет уже пробился сквозь щели – значит, уже утро. А может, даже и день.

Вон там, в углу, грудами старого мятого тряпья лежат два покойника. Кто это? Хорошо бы, стрелец Онфим Жданов.

– Жив, боярин?

Перед ним на корточках сидел проводник.

Живой, скотина!

Рябой стрелец посмотрел на пленника, потрогал его затылок, крякнул:

– Ничё, коли котелок не пробит, до свадьбы заживёт.

Как учат в методичках, попавшим в плен следует наладить контакт со своим тюремщиком, а не изображать из себя героя. Герои долго не живут, а контакт может пригодиться для усыпления бдительности противника.

– Женатый я, а у нас, как и у вас, два раза жениться нельзя, – ответил майор, пытаясь сложить губы в улыбке.

Получилось плохо.

– Силён ты, боярин, – с уважением сказал стрелец. – Ты ж свояку моему напрочь кадык вынес. Не ведаю теперь – выживет али нет? А Фимку-охотника почто насмерть убил? У него же жёнка, дети малые. Из-за тебя бабу вдовой оставил, детишек осиротил. Ты ж Фимке глаз вовнутрь вдавил. Говорил Фимке – надобно на этого боярина шестерых, не мене, а он, дурак, – мол, вчетвером да какого-то серба не скрутим? Сотня ефимков на четверых делится лучше, чем на шестерых. Вот, на тот свет теперь одноглазым пойдёт. Если бы Матвей тебя по башке не саданул, всех бы устосал.

«Значит, их всего двое, – щёлкнуло в голове у майора. – Двое – это хорошо. Плохо только, что руки связаны».

Майор Морошкин не стал рефлексировать – мол, как же так, доверился человеку, ставшему предателем, куда смотрел и так далее. О промахах можно будет подумать потом. Покамест надо как-то выбираться.

– Ты, боярин, на меня не шибко серчай, – проникновенно и даже с долей раскаяния сказал рябой. – Сам посуди: за твою голову награду немалую положили – цельных сто ефимков! Это, почитай, мне надобно десять лет корячиться, в караулы да службы ходить. А денежку царскую то дадут, а то нет. Вот сам смекай, можно ли мимо такого подарка пройти? Мне ж ещё бани отстраивать. А Смоленск… Ну, с деньгами-то я бани отстрою, уж всяко народ мыться пойдёт. Вот мы тут с тобой сидим, а шурин за ляхами пошёл. Щас он придёт, денежки принесёт, мы тебя честь по чести и сдадим. Понимаю, дружки у тебя – ого-го! Но что вы впятером против поляков сможете? Ляхи – это сила!

По законам жанра майор Морошкин должен был сейчас плюнуть в морду предателя. Но не стал, потому что нужно было работать.

– А кто такие деньги сулит?

– Н-ну, есть добрые люди, – ушёл от ответа стрелец.

– В Дорогобуже?

– Ну, в Дорогобуже, не в Дорогобуже, какая тебе разница?

– Не хочешь – как хочешь, – смежил веки майор, делая вид, что ему неинтересно.

Стрелец один в хижине, и это хорошо. Но придётся немного сменить тактику.

– Ну, что ты молчишь-то? – вздохнул стрелец. – Сказал бы чё-нить, меня бы посволочил. Слышь, серб. Ведь сто ефимков сулят! Сто ефимков, не пито, ни едено! Я тут мозгой пораскинул – а ты мне кто? Ни сват, ни брат, так, сбоку припёка. Добро, коли б ты русским был, а то серб какой-то. Чем ты лучше немца, что крулю польскому служит? Или тем свеям, что в Клушино вместе с нами шли, а там нас и бросили?

Онфим распалял себя, искал оправдание собственному предательству. А Морошкин продолжал молчать.

– Ну, чё молчишь-то? Презираешь меня?

«Вот сейчас он должен рассердиться, схватит меня за грудки, – прикидывал майор, отключив на какое-то время боль. – Главное, чтобы приблизился».

Руки спецназовца связаны, но кое-что можно сделать и ногами.

А стрелец уже и впрямь собрался ухватить пленника за грудки, но тут в избушку вошёл ещё один мужик. Никак, тот самый шурин, ходивший за ляхами.

– Щас прибудут, – радостно сообщил шурин. – Велено серба стеречь, никакого увечья не чинить. Мол, они сами его бить будут.

Подойдя к Морошкину, шурин пнул его в бок, уже и так болевший.

– Э, не трожь боярина, – заступился за бывшего начальника рябой. – Сам же сказал – никакого увечья! Будет серб битым, денег меньше дадут!

– Увечий не чинить, – пробурчал Матвей. – Он, скотина такая, двоих наших прибил, мне чуть грудину не прошиб. Э, а ноги-то ему не спутали.

Родственники переглянулись и споро принялись вязать ноги майору. Тот вздохнул – только-только примерился…

Онфим с Матвеем, увязав пленника, принялись с интересом изучать содержимое его мешка. Вытащив рацию, отложили в сторону, где уже лежали пистолет и десантный нож. Кроме куска хлеба с салом, завёрнутого в тряпицу, ничего интересного не нашли.

– Крестик дай, – попросил Андрей.

– А на кой он тебе? – насторожился Онфим.

– Так помолиться хочу. Кода вы меня ляхам сдадите, молиться-то не придётся. А так хотя бы «Отче наш» прочитаю.

Жданов вытащил из-под рубахи нательный крест, поднёс его к губам Морошкина Майор, прежде чем приступить к молитве, сказал: «На спас».

Глава 17

Караульная служба и так нелегка, но она становится тяжела вдвойне, когда твой пост и «караульное помещёние» – это одно и то же пространство, к тому же весьма ограниченного объёма. Например, салон вездехода, бесколёсника «Единорогъ».

Когда остались в машине втроём, разбили время каждому по два часа и садились по очереди на место оператора орудия. Экран, который в боевой обстановке был прицельным, сейчас работал от локатора. Причём, даже Воднев не мог толком объяснить, какого именно. Радиолокатора ли, эхо- или ещё какого.

Как бы там ни было, на экране отслеживалось движение вокруг бесколёсника в радиусе метров трёхсот. Человек, даже ребёнок, не мог пройти через эту зону незамеченным.

Время тянулось медленно. По очереди усаживались за экран локатора. Те двое, что были в этот момент свободны от дежурства, кемарили, сидя в креслах, иногда выходили из бесколёсника, чтобы размяться. Так наступил вечер.

– Долгонько Андрей ходит, – рассуждая вслух, заметил Воднев.

– А ты чего хотел? – завёлся было Павленко. – Разведка, как и снайперское дело, – это тебе не по автобанам носиться… Терпения требует!

– У него самый сложный отрезок пути, – вступил в разговор Свешников. – Первый эшелон осаждающих. Ляхов там должно быть полно на каждом квадратном метре. И через эту территорию надо незаметно пройти!

– Вот и я про что… – буркнул Павленко.

– Ладно, давайте-ка почивать! – сказал Свешников примирительно. – Я на смене. Через полтора часа – очередь Игоря…

Перед рассветом дежурить выпало Денису. Самые трудные часы, когда спать дико хочется. И он, кажется, в самом деле задремал. Да и подойди кто к «Единорогу» ближе, чем на сто метров, умная автоматика его бы разбудила.

Так и получилось, что в первый момент Денис, которому вдруг начала сниться оставленная дома жена, решил, что противный писк, что вдруг внедрился в его сладкий сон и стряхнул дремоту, – сигнал локатора. Но уже в следующую секунду он понял, что сработал пеленгатор маячка, с которым ушёл майор Морошкин. И на дисплее прибора пульсировала сербская надпись «На спас!»

– Тревога! – негромко крикнул Павленко.

Воднев и Свешников, тоже спавшие чутко, мгновенно сгруппировались в своих креслах, выпрямились.

– У Морошкина проблемы! – доложил Денис. – Что делать будем?

– Что делать? – переспросил Алексей. – Вызывай «воеводу»! Ты, Игорь, заводи машину! Андрея надо спасать!

– Что, опять будем скрытно? – хмыкнул Павленко.

– Да не до скрытности теперь, – процедил Воднев, запуская подъёмное поле. – Напрямик пойдём. По пеленгу.

– Да толком и не рассвело ещё, – добавил Свешников.

– Тут ноктовизор имеется, – мотнул головой Игорь. – Денис, как там направление? Правильно идём?

– Сигнал вроде усиливается… Нет, чуть правее… Так… – корректировал тот.

Машина неслась вперёд, набирая скорость. В считанные секунды полянка, на которой они по очереди дежурили, осталась далеко позади. По сторонам мелькали кусты, деревья; расступались, падали с треском. Машину трясло, подбрасывало иногда не по-детски.

Игорь покрикивал Денису: «Курс?!»

Тот так же резко отвечал: «Правее! Левее!»

Вырвались на равнину. Смоленск открылся впереди, едва различимый в предрассветной дымке. Правее и левее маячили лагеря и позиции вражеских войск. Там уже происходило загадочное шевеление. Вырисовывались и пропадали в стелющемся по земле тумане фигурки пеших и конных.

– Эх, по ним бы! – в сердцах выпалил Денис.

– После! – буркнул Игорь. – Никакой стрельбы, пока Морошкина не найдём!

Уже мимо ляхов, выехавших, как на прогулку, и ещё зевавших в сёдлах, мимо пронеслись.

– Денис, что с сигналом? – не унимался Игорь.

– Всё нормально! Уже совсем сильный! Сам ведь слышишь! Вон, на ту хибару цель! Оттуда, по ходу, идёт!

– Блин! – ругнулся Воднев. – Да ведь там же Онфим! Никак, по нужде вышел?

Он резко затормозил, пропахав полем грунт под бесколёсником. Его и сидевших рядом товарищей удержали в креслах ремни. Но защитным полем «Единорогъ» коснулся не ожидавшего такого появления Жданова и сшиб его с ног.

Денис выскочил из машины с автоматом в руках.

– Где Андрей? Говори! Что с Андреем? – рыкнул он, наставив оружие на барахтающегося в грязи Онфима.

– Ляхи, дак ляхи его забрали! – лепетал тот, размазывая по лицу сопли с земляною жижею пополам.

– Ляхи? А ты где был? Куда они его повезли?!

– Туды, туды! – Онфим махнул рукой себе за голову.

Денис поднял глаза и в быстро светлеющей дымке различил пару-тройку конников, неспешно удаляющихся в сторону ближайшего польского лагеря. У одного как будто тюк был брошен через седло. Да нет, не тюк – человек, с руками и ногами!

– С этим что? – коротко спросил Игорь.

– Да известно что, – огрызнулся Денис, почти в упор выстрелил Онфиму в голову и прыгнул в машину. – Ходу!

«Единорогъ» бесшумно взял с места.

– Зря ты, – бросил Игорь. – Из него можно было вытянуть, с кем он ещё связан…

Денис набычился, сам понимая ошибку. Обычное, присущее ему в боевой обстановке хладнокровие покинуло его в тот момент. Извинить могло лишь то, что речь шла о жизни товарища. Ну и предательство сыграло свою роль – к предателям Денис испытывал просто физиологическое отвращение и, когда стрелял в Онфима, словно давил мерзкую гадину.

Через секунду-другую бесколёсник нагнал кавалькаду. Для всадников всё произошло неожиданно.

Лёгким, плавным движением машины Игорь сбил с ног замыкающего коня, затем другого и преградил путь третьему, через седло которого был переброшен связанный Морошкин. К счастью, конь не поднялся на дыбы, а, повернувшись боком, остановился.

Выскочивший из бесколёсника Денис на ходу застрелил обоих поляков, придавленных скакунами, пытавшихся вырваться из-под их тяжести и подняться на ноги. Забросив автомат за плечо, подхватил Морошкина с седла, положил на задние сиденья.

– Жив?

Морошкин в ответ застонал.

– Ходу обратно в лес! – крикнул сидевший на среднем, бывшем месте Онфима Свешников. – Как он?

– Эти сволочи его избили – места живого нет! – сказал Денис.

– Ничего страшного – поставим на ноги. Нужен медицинский чемоданчик! С его помощью и мёртвого поднять можно, – подбодрил товарища Свешников.

– Секундочку! – объявил Денис, оживляя орудийный пульт.

Машина уже разворачивалась, но и пушка у неё на крыше пришла в движение, начала свой поворот.

– Что такое? – недовольно спросил Воднев.

– Вижу цель! – весь сияя, изрёк Павленко. – Вражеская батарея! Не та ли самая, что вчера вела огонь по крепости?

– У нас нет времени, Денис, – буркнул Воднев.

– Ты же сам говорил, что, когда найдём Андрея, будет можно! – с ребяческой плаксивостью возразил Денис. – Эх, жаль, не на линии огня выстроились! Одним бы ударом!

– Да и так одним ударом! Бей по средней! – рубанул Воднев.

Денис нажал на спуск. И опять свет померк внутри салона «Единорога». Машина дрогнула, у экипажа разом заложило уши. А когда окна снова просветлели, стало видно, что бугорок, где только что стояла польская батарея, перечёркнут длинной дымящейся расселиной. По краям торчали обломки лафетов, брусьев разрушенного эскарпа. Две крайние пушчонки и впрямь разметало в стороны и перевернуло.

Морошкин позади снова застонал.

– Всё! Ходу! – проорал Воднев и втопил акселератор, что называется, до полика, так что сидящих вдавило в кресла, а лес понёсся навстречу машине с чудовищной скоростью.

В «штаб» Морошкина внесли буквально на руках, с такой осторожностью, словно малейшее движение могло оборвать его жизнь.

– На лавку кладите, – распорядился Дёмин, который уже по рации успел получить детальный доклад о происшествии.

– Онфим, гадёныш, предателем оказался, – еле приоткрыв заплывшие глаза, прошептал Морошкин.

Его мутило, голова шла кругом, к горлу подступала противная тошнота. Хотелось вырубиться, отдаться стремительно нарастающей слабости, однако Морошкин волевым усилием заставлял себя держаться.

– Мой косяк, не расколол его сразу. Будет впредь наука…

– Погодь, майор, потом обо всех раскладах поговорим. Как себя чувствуешь? – остановил друга подполковник.

– Бывало и лучше, – признался тот.

Морошкин немного помолчал, собираясь с чувствами, чтобы высказать мучавшие его всю дорогу слова:

– Командир, извини, что так получилось. Не хотел тебя и ребят подвести…

– Онфим, сволочь! – выругался Павленко. – Он тебя бил?

– Не, он, наоборот, за ценность моей драгоценной шкурки переживал. Это уже поляки расстарались. Прямо в раж вошли. Видать, крепко мы им насолили, – майор попытался засмеяться, но тут же охнул и схватился за бок.

– Михалыч, – позвал Дёмин. – Чемоданчик неси. Посмотрим, как далеко ушла передовая медицинская наука. Эх, рентген бы сделать…

– А я тебе и без рентгена скажу, как бывший медик, – заплетающимся языком произнёс Морошкин. – Сотрясение мозга и перелом пары рёбер. Ну и прочие ушибы, но это так, по мелочи.

В этот момент появился Свешников, на ходу пытаясь открыть заветный чемоданчик трясущимися руками.

– Михалыч, успокойся, – попросил Дёмин. – И, прежде чем начнёшь товарища майора всякой гадостью пичкать, внимательно прочти инструкцию к препарату, причём желательно не один раз.

– Да нет там никаких препаратов! – встрял в разговор Воднев. – Контактные пластины на больные места накладывают, прибор на молекулярном уровне действует. Практически как в эпопее Звягинцева[15]. Не читали, что ли? Да я ведь с гомеостатом чемоданчик уже сравнивал, когда в теории его осваивали…

– Читал, – кивнул Дёмин. – Только до конца осилить не смог, особенно когда в сюжете параллельные ответвления как тараканы расползлись.

– Что же тогда с вылазкой в Смоленск делать? Кого вместо Анатольевича к Шеину пошлём? – спросил Свешников, наконец-то вытащив на свет божий ещё один подарок «другороссов». – А чего гадать? – пожал плечами Дёмин. – Тебя и отправим.

– Когда? – осознав серьёзность задания, историк невольно вытянулся чуть ли не по стойке «смирно».

– Ну, когда-когда… Сегодня. Детали обсудим чуть позже, когда Анатольевича подлечишь. Хотя стоп… – передумал Дёмин. – Сразу не попрём, проведём разведку по всем правилам. Мне, Михалыч, нужно не просто задание выполнить, а сделать так, чтобы все вернулись живыми и здоровыми.

– Да я и сам не против того, чтобы вернуться живым и здоровым, – нервно сглотнул учёный. – Ну, а пока вы насчёт разведки думаете, я с диагностики начну. Пусть аппарат установит тяжесть повреждений.

Контактные пластины представляли собой тёмные диски сантиметров десять в поперечнике. С прибором соединялись проводами. Одну пластину Алексей положил Морошкину на лоб, ещё две – на грудь. Поколдовал с клавиатурой прибора.

– Ага! Пишет, что пациент сейчас погрузится в глубокий сон.

У Морошкина и впрямь дыхание выровнялось. Лицо порозовело, разгладилось. Испарина сошла.

Зато со лба Свешникова, наоборот, потекли крупные капли пота, расплываясь на одежде влажными пятнами.

– Ты, Михалыч, расслабься. Одного я тебя в город не пущу, и провожатых из местных брать тоже не позволю. Оказывается, им тоже особой веры нет. С Павленко пойдёте. Денис! – громко позвал Дёмин.

– Я! – на полном автомате гаркнул Павленко.

– Доставишь товарища учёного в Смоленск, да так, чтобы ни одна волосинка с головы не упала.

– Есть доставить товарища учёного в Смоленск так, чтобы ни одна волосинка с головы его не упала! – отрапортовал спецназовец.

– Молодец, – с видимым удовольствием похвалил Дёмин своего подчинённого.

Знал, что Павленко умрёт, но приказ исполнит.

– Так, а ты, Михалыч, понаблюдай всё-таки за лечением товарища майора. Аппарат хоть и умный, но за ним тоже догляд нужен! – распорядился подполковник.

Глава 18

переговоры с боярином Шеиным поначалу не задались. Во-первых, он заставил «сербов» ждать аудиенции больше часа. Во-вторых, когда два войника, честь по чести, сняв с себя шапки, склонили выи и дружно вымолвили: «Добар дан, бојарин», вместо ответного приветствия прорычал:

– В пояс, в пояс кланяться надо! Не воевода безродный перед вами, а родовитый боярин!

С одной стороны, Шеина понять можно. Если к тебе приходит слуга и заявляет, что около порога ждут встречи с воеводой два странных человека, появившихся неизвестно откуда, о чем станет думать комендант осажденной крепости, в которую без его позволения даже мышь не должна прошмыгнуть?

Судя по тому, что из башни в разные стороны побежали люди в узорчатых кафтанах, Шеин приказал выяснить – откуда взялись гости незваные? И, получив доклады от старших караулов, что через ворота таковые гости не приходили, впал в сумнение.

Не иначе, с неба гости свалились…

Не станешь же рассказывать, что Воднев целых два дня гонял «Кречета», высматривая уязвимые места в обороне Смоленска, отыскивал дорожки и тропинки мимо вражеских постов.

К чести защитников, прорех в обороне нашлось немного – всего лишь шесть, да и то таких, куда нельзя провести вооруженный отряд. В лучшем случае, в город способны проникнуть один-два человека, но от них, как показывает опыт, толку мало.

Тихонечко, дождавшись ночи, прошли сквозь польские караулы, влезли в небольшой пролом в стене, а потом, дождавшись рассвета, прошли по городу до Коломинской башни, сообщили часовому, что они с важным делом к воеводе, а когда явился сонный взъерошенный парень – явно из воеводских порученцев, – попросили передать боярину Шеину нательный крест убитого посланника.

Видимо, теперь воеводе явно не по себе и он срывается, пытаясь хоть как-то сохранить лицо. Дело понятное и заранее просчитанное ещё на стадии планирования операции.

Услышав откровенный «наезд», Павленко и Свешников переглянулись. Жаль, Морошкина нет, тот бы подсказал верную тактику поведения. Так бы задурил башку Шеину – мало б не показалось. Но майор, что называется, «в больничке», так что надеяться нужно только на себя.

– Мой род от владетеля сербского Стефана Душана отсчёт ведёт, – гордо заявил Свешников, который отчего-то позабыл более древних сербских царей. – А Шеины – от Михайла Прушанича, что князю Александру Ярославовичу служил. И мы, Михайловичи, перед тобой спины гнуть не станем!

Скорее всего, боярин Шеин не знал, кто такой Стефан Душан, но догадался, что кто-то очень знатный. Тем не менее, он не унимался:

– Это ты там, в Сербии – знатный боярин, а здесь, на Руси, свои правила. Мы тех чтим, кто у престола царского стоит.

Свешников, конечно же, читал о боярине Шеине. При всех своих достоинствах и таланте, был боярин очень чванлив и частенько затевал местнические споры.

Но что поделать, если он поступал в полном согласии со здешними обычаями?

Если верить историческим документам, даже Дмитрий Пожарский, которому Русь была обязана окончанием Смуты, был не лучше. Из-за таких вот местнических споров профукали наступление Лжедмитрия. А сколько раз русское войско бывало битым, если какой-нибудь воевода посчитал, что ему дали войско «не по роду-племени»…

Местнические книги сожгут только при царе Федоре – старшем брате Петра Великого, но и после этого споры утихнут не через год и не через два.

Свешников хотел сказать что-то уклончиво-дипломатическое, но тут влез Павленко.

Денис, имевший смутное представление о субординации в отношении средневековых военачальников, с совершенно серьёзным видом брякнул:

– Что ж, боярин, быть по-твоему. Коли ты пиписьками мериться собрался, пойдем мы отсюда.

– Пиписьками? – опешил боярин.

Поначалу до воеводы не дошло, что такое сказал молодой иноземец, но потом он нахмурился и… расхохотался, к вящему облегчению Свешникова, который мысленно успел проститься с головой.

– Пиписьками… Ну, брат…

Боярин долго не мог успокоиться, ржал едва не до слёз.

Свешников, успевший мысленно утопить Дениску в первой же подвернувшейся канаве, только подивился – вот ведь, брякнул варвар не подумав, а оказался прав.

Хотя, если судить по хитрой морде капитана, тот очень даже подумал. Что ж, у господ военных своя психология, штатским непонятная.

Просмеявшись, Шеин указал воеводам на лавку. Дождавшись, пока гости усядутся, он кивнул на нательный крест с образками.

– Знаю я сей крест, знаю. Алексея Ратникова, стольника моего нательник, что к вам был послан. Где нашли?

– В половине версты от Дорогобужа. Он там был, а с ним ещё двое. Вот, – сказал Павленко, вытаскивая из-за пазухи ещё два серебряных «нательника».

– Этих крестов не ведаю, но людей знаю, кто с ним послан был. Ну, Царствие им Небесное!

Воевода широко перекрестился на иконы, занимавшие добрую половину горницы. Свешников и Павленко поспешно подскочили, последовав примеру хозяина.

Учёный старался не показать вида, насколько ему интересен сидевший перед ним человек.

Для него воевода был воплощением ожившей легенды. Ещё бы! Боярин ещё в юном возрасте отличился в боях против татар, спас князя Мстиславского от поражения в боях с Лжедмитрием, громил Болотникова.

А чего стоила одна только оборона Смоленска!

В условиях, когда, казалось бы, не было возможности оборонять город, Шеин сумел создать действенную оборону! Из населения, скрывавшегося по лесам и болотам, воевода создал партизанские отряды, наносившие немалый урон полякам.

Шеин удерживал город почти два года, уступив, в конце концов, превосходящим силам врага.

А потом был плен, пытки, долгие годы тюремного заточения… Триумфальное возвращение в Россию, новая война за Смоленск. И позорная смерть на плахе, по надуманному обвинению!

Но, как у любого государственного мужа – тем более, большого военного чина, – у боярина была привычка подчинять своей власти всех, кто оказался рядом с ним.

Собственно говоря, хорошая привычка, потому что военное дело не терпит вольницы и партизанщины.

Этим воевода напоминал маршала Жукова, не терпевшего никакой самодеятельности и скручивавшего в бараний рог любого, кто осмеливался с ним спорить.

Боярин Шеин был совсем не похож на свои портреты. Художники изображали его кряжистым мужчиной среднего роста, с густой чёрной бородой.

Впрочем, почти такими же изображали и Пожарского с Мининым. Вон, спроси про памятник Мартоса на Красной площади – не каждый ответит, который здесь князь, а который зажиточный купец.

Да и это тоже неудивительно. Ну, что поделать, если портреты на Руси ещё не писали, да и парсуна, более напоминавшая икону, полагалась только царским особам. Удивительно ещё, что Скопина-Шуйского успели запечатлеть.

Воевода был на удивление молод – лет тридцати пяти, не больше, – довольно высоким, худощавым, с небольшой бородкой, с пронзительными глазами. А вот упрямства в нём было столько, что хватило бы на десятерых ослов или на двух пожилых бояр.

Вот уже битый час Свешников и Павленко вели разговор с воеводой, требовавшим, чтобы и сербы, и весь их отряд вошли в Смоленск. Разумеется, тут же перейдя под его бразды правления.

Ну, кое-какие уступки он обещал. Воевода даже был готов организовать вылазку, пошуметь как следует, чтобы отвлечь поляков от внезапно появившегося подкрепления.

Павленко, возведённый боярином в ранг «второго воеводы», пытался убедить Михаил Борисовича Шеина в том, что им лучше действовать в тылу.

– Ты пойми, господин воевода. Какой интерес тебе иметь внутри города лишние силы? Выгоднее, если мы со стороны станем удары наносить. Нас ведь и кормить надо, и порох тратить, и место для постоя потребуется.

– Нешто, в тесноте, да не в обиде, – усмехнулся боярин в густую бороду. – И место вам найдём, и хлеба-соли хватит. А со стороны есть кому ляхам перья трепать.

– Ну, это пока хватит, – осторожно сказал Свешников. – А если затянется осада? У тебя, воевода, каждый рот на счету будет.

– У меня, боярин, уже на башни скоро некого будет ставить. От тридцати восьми башен всего двадцать пять осталось. Ладно, ляхи про то не знают. Раньше наряд на башне в пятьдесят человек был, а теперь – где двадцать, а где десять. Я уже вместо стрельцов к бойницам посадских мужиков ставлю. Ещё чуть-чуть, так и до баб дело дойдёт.

Шеин с трудом перевёл дух, чтобы продолжить тираду:

– Вы мне не за городом, а здесь нужны. К тому ж не хочу я, чтобы какой-то воевода безродный в Смоленской земле командовал. Тем паче – иноземец… От кого он Дорогобуж на кормление получил? Ежели от царя, так пусть грамоту предъявит. Не слыхали на Москве такого, чтобы сербскому воеводе Олеку Дундичу русские земли давали.

Свешников и Павленко слушали боярина и не понимали: что для того было важнее: то ли желание получить в ряды защитников города лишнюю сотню, то ли подчинить себе пришлых. Складывалось впечатление, что второе.

Устав спорить, Свешников спросил:

– А хочешь, боярин, я тебе расскажу, как дальше дела на Руси пойдут?

– А ты, серб, чернокнижник? – усмехнулся Шеин. – Или по полёту вороны гадать умеешь?

– Я даже куру резать не стану. Не обязательно быть чернокнижником, чтобы понять, что за чем следует, – спокойно ответил Свешников. – Я в прежние времена историю изучал. А кто прошлое знает, тому и будущее открыто.

– Ну, реки, – с лёгкой усмешкой разрешил Шеин.

– Что ж, если ты чванство своё – не обижайся, боярин, говорю как думаю – выше всего прочего ставишь, пусть будет по-твоему. Ты станешь честью боярской чваниться. А мы… Ну, а мы просто уйдём. Вообще с Руси уйдём. Думаешь, нас на службу к Римскому кесарю не возьмут, или к французскому королю? – задал риторический вопрос Свешников и сам же продолжил:

– Но мы к вам пришли, к братьям-славянам! Нам ведь ничего от тебя не надо. Ни денег не надо, ни земель. Да ты ни денег, ни земель дать и не сможешь. Мы ж вам просто помочь хотим. А коли мы со всем отрядом уйдём, что дальше будет? Одна только заноза останется у ляхов – воевода Шеин со Смоленском. Так? Сколько тогда царь Шуйский на Москве усидит?

Воевода Шеин помрачнел.

Не могло быть такого, чтобы боярин не знал о готовящемся (ну, если говорить о прежней истории – то уже о свершившемся) заговоре. Наверняка предлагали Шеину поддержать бояр, собравшихся свергать Василия.

– Кто Москву возглавит? Верно, князья-бояре, такие как Фёдор Мстиславский, Иван Воротынский, Голицын. Ну, ещё кто-нибудь. Как думаешь, кого они на царство звать станут?

– Известно кого, – усмехнулся Шеин. – Крулевича Владислава звать станут.

– А коли они крулевича на русский престол звать станут, что тогда от боярина Шеина потребуют? А потребуют они город сдать. И Москву ляхи возьмут без единого выстрела. Сами же бояре ворота откроют.

– Пока я жив, Смоленск врагу не отдам, – глухо сказал воевода.

– А какому врагу? Смоленск от тебя русский царь Владислав потребует. Скажет – мол, обязан ты, боярин Шеин, выю свою предо мной склонить, да родителя моего, короля Сигизмунда с войском в город впустить.

– Коли Владислава в цари изберут, да коли он на Москву приедет, православие примет, на царство сядет – вот тогда я Смоленск под его руку отдам. Вот тут его царская воля. Захочет – может и Смоленск своему батюшке отдать. Слова поперёк не скажу.

Михаил Борисович встал, прошёлся по горнице – четыре шага в одну сторону, четыре в обратную: больше из-за тесноты не получалось. Чувствовалось, что зацепило его не на шутку.

Наконец снова сел:

– Я вот одного не могу понять, бояре сербские. А за каким лешим вы в Смоленск пришли? Вроде от меня вам ничего не нужно, под мою руку вы тоже пойти не хотите?

– Хотим, – поспешно сказал Свешников, опасаясь, что Дениска опять что-нибудь ляпнет. – Мы с нашим воеводой готовы тебе, боярин Шеин, на верность присягнуть.

– Что же это за верность такая, ежели вы мои приказания выполнять не хотите? – хмыкнул Шеин. – На кой хрен мне такие воины?

– Так хрен тут простой, не кривой, не косой, – влез-таки Павленко, заработав тычок от историка, чем позабавил воеводу.

Похоже, Шеин благоволил к разгильдяям, в духе Васьки Буслаева.

– Да всё просто, боярин. Пока мы сами по себе, то кто мы есть? Мы ж только наёмники, не пойми не пристегни. Но если в округе будут знать, что мы люди самого боярина Шеина, – совсем другой коленкор. А уж мы там, у себя, много тебе пользы принесём. Авось, ляхи от стен часть войск оттянут. Оружия бы ещё, да пороха…

За «коленкор» Свешников мысленно прикусил себе язык, но воевода не придал значения странному слову. Наверное, слово сербское, но смысл понятен и без перевода.

– А ещё хорошо бы, если бы Михаил Борисович нам денег подкинул, – добавил Павленко со вздохом.

На сей раз историк не стал пихать капитана локтем в бок. В самом деле, если людям ничего не нужно, это выглядит подозрительно.

Воевода задумался. Черты его лица слегка разгладились. Похоже, предложение ему начинало нравиться.

– Что ж, братья-славяне, подумать мне надобно: и о том, чтобы вас под свою руку взять, и про деньги. У меня у самого в казне ветер свищет. Я покумекаю, а вы пока с дороги отдохнёте.

Боярин хлопнул в ладоши, и в горницу вбежал давешний парень.

– Отведёшь бояр в гостевые палаты. Покормить надобно. – Обернувшись к «сербам», сказал, словно бы извиняясь: – Разносолов не будет, скудно нынче, но голодными не останетесь.

Гостевые палаты располагались неподалёку – в небольшой добротной избе, верно, раньше принадлежавшей кому-то из горожан, а теперь реквизированной для нужд воеводы.

Из обстановки тут были лишь широкие лавки, застеленные коврами, да стол.

В доме хозяйничали две молчаливые немолодые женщины.

Одна показала на рукомойник, где гости смогли умыться с дороги, и подала каждому по полотенцу, а вторая тем временем накрывала на стол.

Разносолов на самом деле не было, но Свешников и Павленко с удовольствием смолотили по миске каши, по куску жареной речной рыбы, умяли на двоих половину хлебного каравая, запивая завтрак квасом. Всё было очень вкусно, вот только соли почти не чувствовалось. Видимо, с солью в осаждённом Смоленске было совсем плохо.

Да может, и не только с солью. Наверняка не хотел ударить лицом в грязь воевода, когда утверждал, что с провиантом в городе хорошо. Любому запасу скоро конец приходит.

Глава 19

Наевшись, с удовольствием сняли сапоги и улеглись на лавки. Гостей от воеводы всё не было – видать, всё ещё «кумекает». Других полезных занятий не нашлось. Можно было поговорить, но кто знает – вдруг у этих стен есть свои «уши»?

Бессонная ночь сказывалась, и Павленко сразу же захрапел. А что – как водится в армии: солдат спит, служба идёт.

Свешников с завистью посматривал на молодого соратника, так как сам ещё не развил в себе способности засыпать в любое время суток и, просыпаться вовремя. Посему историк только отчаянно зевал, размышляя, какое решение может принять воевода.

Всё зависело от того, насколько убедительными оказались слова учёного. Ну и от степени ослиного упрямства воеводы.

Шеин может и согласиться на предложение, дать им воеводскую грамоту, отсыпать копеек, а может и под караул взять. Просто так, на всякий случай, чтобы не шарились в его владениях непонятные люди.

Неожиданно зашевелился Павленко.

– Михалыч, ты песню слышишь?

Свешников поначалу не понял, о чём это говорит капитан, но, вслушавшись, уловил слова песни, доносившиеся сквозь стену.

Когда меня убьют на сече,

А коршун будет глаз клевать,

Мне будет, братцы дорогие,

Уже на это наплевать!

Когда истлею я в канаве,

А черви будут печень жрать,

Мне будет, братцы дорогие,

Уже на это наплевать!

Не обессудь меня, боярин,

Не выйду нынче я на рать,

Теперь мне, братцы дорогие,

Уже на это наплевать!

Не будет у меня могилы,

И не оплачет меня мать,

Но верьте, братцы дорогие,

На это тоже наплевать!

Слова песни напоминали что-то до боли знакомое, но что именно, историк не смог вспомнить. Потом до него дошло – это же переделка!

– Хорошо поют, душевно, – сказал Павленко. – И песня на нашу похожа.

– Вот-вот, – хмыкнул Свешников. – Только не должно её здесь быть. Ну никак не должно!

– А знаешь, Алексей Михалыч, – приподнялся Павленко на локте. – Я ведь даже слова вспомнил.

И, откашлявшись, капитан негромко пропел:

На поле танки грохотали,

Солдаты шли в последний бой,

А молодого командира

Несли с пробитой головой.

По танку вдарила болванка,

Прощай, родимый экипаж.

Четыре трупа возле танка

Дополнят утренний пейзаж.

Голос у капитана был неплох, хоть сейчас в самодеятельность Краснознамённого Энского военного округа, а то и на ЦТ в какой-нибудь из многочисленных «Голосов».

– Я эту песню с самого детства знаю. У меня сосед срочную в танковых служил. Вот как напьётся, обязательно её запевал, – пояснил Денис.

– Знаю я эту песню, – сказал историк. – Только про танкистов – это тоже переделка, из старого фильма. Там её Марк Бернес пел. Изначально там было про коногона молодого, которого несли с пробитой головой[16].

Денис по молодости лет такого фильма не видел, но ни капельки об этом не переживал.

– Что скажешь, товарищ разведчик? – спросил историк у капитана.

– Либо песня про танкиста, то есть, как ты сказал, коногона, написана на основе более старой песни. Либо…

– Второе, – скупо обронил историк. – Эту песню придумали здесь, по мотивам более поздней. Значит, опять всплывает загадочный фактор в лице некого попаданца.

– Или попаданцев.

Нельзя сказать, что новый факт сильно опечалил Свешникова с Павленко. Он только добавил ещё одну деталь в мозаику.

– Надо бы спросить, кто мужиков этой песне обучил, – сказал, начиная обуваться, Денис, но тут дверь открылась, и на пороге возник давешний порученец Шеина.

– Бояре, вас боярин-воевода к себе требует.

Ага! Шеин принял решение. Осталось только узнать, какое именно.

Их снова привели всё в ту же светлицу.

– Вот тут бумага, – кивнул воевода на стол. – Прописано, что ратник Олеко Дундич, сербский боярин, назначается воеводой в опричный полк боярина воеводы Михаила Борисова, сына Шеина, оттого оный боярин может требовать от крестьян кормовые и хлебные деньги, занимать избы на постой, равно как и нанимать на службу людей от имени боярина Шеина.

Свешников бережно осмотрел документ.

Всё честь по чести, с подписью и печатью на шёлковом шнурке. Герб Смоленска на печати ещё без привычной пушки, а с изображением прапора.

Такой документ любой архив с руками оторвёт, а потом учёные мужи будут долго гадать и строить версии, кем являлся сербский воевода Олеко Дундич, и кем он приходился герою Гражданской войны. В итоге договорятся до того, что за сербского боярина себя выдавал какой-нибудь беглый дьяк Алексей Дунин, или Дуняков, втёршийся в доверие славного героя.

– А денег вам только сто рублёв могу дать, – встряхнул боярин небольшим кожаным мешочком. – И рад бы поболе дать, но у самого нет. Две тышшы всего осталось, а расходов – тьма-тьмущая. Воевода налоги должен с города брать, тем и жить, а у кого нынче серебро осталось? Авось, ещё один ляшский обоз возьмёте, там и разбогатеете. Может, чё-нить и мне перепадёт.

Павленко аж передёрнуло.

– Шучу я, понимаю, что у вас каждая денежка в дело идёт, – усмехнулся Шеин, для которого не прошла незамеченной судорожная мимика на лице Дениса. – Наслышан. Оружия у меня лишнего нет, а вот с порохом могу помочь. Токмо думать надо, как из Смоленска к вам порох перекинуть. На своём горбу не попрёте.

– Спасибо, воевода, – радостно ухмыльнулся Денис, пряча кошелёк за пазуху.

Вроде тяжёлый, а с другой стороны – так не очень.

– Благодарим, Борис Михайлович, – вежливо поклонился Свешников, скручивая бумагу в тугой свиток. Надо будет футляр сшить, чтобы не испортился документ.

– Я ещё приказал для вас пару списков снять, – протянул боярин два небольших листа, уже без печатей.

Убирая подлинник вместе с копиями, Свешников ещё раз удивился предусмотрительности воеводы. Впрочем, не будь Борис Михайлович предусмотрительным, то разве удержал бы город?

Когда «сербы» уже совсем собрались откланяться и уйти, снаружи раздался шум. Чей-то визгливый голос чего-то требовал у караульного, а тот, кажется, пытался возражать.

– Вот ведь, принесла нелёгкая, – скривился Борис Михайлович, словно от зубной боли. – И впускать не охота, и не впускать нельзя.

Свешников и Павленко переглянулись. Интересно, что это за персона такая, что воевода Смоленска, первый после Бога, не может отказать?

– От ведь, зараза, не один идёт, а с рындами со своими, – буркнул Шеин и, сжав ладонь в кулак, едва сдержался, чтобы не стукнуть по дубовой столешнице.

– А кто там такой борзый? – спросил Павленко.

– Вестимо, братец государев, – ответил Шеин и махнул рукой в дальний угол. – Ну-кась, бояре, пересядьте-ка туда, под окошечки.

Свешников и Павленко не стали вникать, с чего вдруг воевода велел им пересесть, а послушно встали и перешли на другое место, усевшись под вытяжными окнами. В дверях меж тем появился новый персонаж – тощий старик с клочковатой бородой.

Из-за его спины выглядывали два мордоворота в расстёгнутых до пояса кафтанах. Это что, теперь такие рынды пошли[17]? Больше на «братков» из девяностых смахивают, разве только в кожаные куртки и джинсы-«варёнки» переодеть.

– Это что же такое, воевода?! – прямо с порога заблеял старик. – Брата государева и наследника престола за вратами держишь! Это что же у тебя за секреты от царского брата?!

Похоже, боярин Шеин едва сдерживался, чтобы не вытурить старика. Но вместо этого церемонно поклонился тому в пояс, не забыв снять шапку.

– Здрав будь, князь-боярин Дмитрий Иванович!

«Ё-моё! – пронеслось в голове у Свешникова. – Так это ж Шуйский! Старший брат царя Василия Ивановича, бездарный воевода и потенциальный отравитель народного героя (да ещё и собственного племянника!) Скопина-Шуйского».

Павленко и Свешников, по примеру боярина, сняли шапки, отвесили поясной поклон и, подождав немного, сели обратно.

Свешников принялся лихорадочно вспоминать великих и выдающихся: Ключевского с Соловьёвым, Платонова со Скрынниковым, но ни у кого из них не было ничего сказано о пребывании князя Дмитрия Шуйского в Смоленске. Не помнил историк, чтобы и Флоря с Валишевским о том писали.

Все историки в один голос твердили, что после позорного разгрома под Клушино царский брат бросил войско и убежал. Кое-кто из учёных мужей даже добавлял, что бежал князь в одном нижнем белье, отобрав у какого-то мужика коня. И вроде бы некие монахи отвезли Дмитрия Ивановича в Москву на навозной телеге. А вот, поди ж ты, князь Дмитрий Шуйский стоит в палатах смоленского воеводы, да ещё этого же воеводу облаивает.

– А это кто тут такие? – вновь сорвался на визг князь, увидев двух незнакомцев. – Почему сидят в присутствии князя?

– Охолони, Дмитрий Иванович, – твёрдо сказал Шеин, хотя и посмотрел в сторону гостей строго.

В самом деле, не полагалось сидеть в присутствии столь высокой особы, как брат и наследник государя.

– Извиняемся, – приподнялся со своего места Свешников. – Али нисмо упознати са вашим обичаяима.

По-сербски у него получалось неважно, но умный человек должен понять, что перед ним иноземец, не слишком хорошо знающий русские обычаи и от того нуждающийся в снисхождении. Стало быть, прорухи для княжеской чести нет.

Но царский брат большим умом не отличался.

– Ты по-каковски тут разговариваешь, а? По-русски говори, а не по-птичьи! Отвечай, кто таков будешь, зачем пришёл?

И без того красное лицо старикашки приобрело совсем уж свекольный оттенок.

– Буду я сербским воеводой, а пришёл я сюда к боярину Шеину, – спокойно ответствовал Свешников, удивляясь только одному – как это войско с таким командующим вообще до Клушино дошло?

– Ты мне говори, зачем пришёл?! – заорал Шуйский, брызжа слюной.

– Всё! Хватит! – рявкнул воевода Шеин стукнув кулаком по столу так, что крепкий дуб возмущенно загудел. – Иди-ка ты, князь-боярин, в Москву, да там и командуй, а тут я хозяин!

– Да ты совсем страх потерял, воевода Смоленский, – вытаращился Шуйский. – Ты как с царским братом разговариваешь, чухло безродное?

– Ну-кась, царский брат, ступай-ка отсюда вон. А иначе прикажу тебя под белы руки взять да со двора выкинуть! – сказал воевода, пытаясь совладать с гневом.

– Что?!! Да я щас… – завопил Шуйский, но вдруг притих.

Свешников поначалу не понял, отчего князь-боярин застыл с открытым ртом, а его телохранители, уже готовившиеся сделать шаг к Шеину, встали как вкопанные.

Но капитан, более сведущий в таких делах, указал историку взглядом куда-то наверх – то, что они приняли за вытяжные оконца, оказалось бойницами, и в сторону Шуйского и его свиты глядели два стальных ствола с раструбами.

Залп из двух мушкетонов с близкого расстояния – это похлеще, нежели залп из обреза, заряженного дробью!

Телохранители подхватили своего патрона под руки и увлекли его за собой. Было слышно, как Шуйский, выйдя на улицу, принялся орать, но скоро его голос затих.

– От ведь, сукин сын, – выдохнул боярин. – И выгнать нельзя – царский брат и наследник.

– Давно он здесь? – поинтересовался Свешников.

– Так, почитай, через два дня после Клушино и приполз, а с ним трое мордоворотов. Один не так давно сгинул где-то. Впрочем, туда ему, сукину сыну, и дорога! Ходят тут, вынюхивают, выспрашивают. И на башни да стены их ставить нельзя – они, видите ли, охраняют самого князя! Только и пользы от них, что стрельцов новой песне научили. Уж очень та песня жалостлива.

– Эх, боярин, с таким князем и врагов не надо! – посочувствовал Свешников.

Михаил Борисович повёл плечами и потёр кулак, отшибленный при ударе. Подумав, сказал:

– А ведь другой был князь Дмитрий, поспокойней. Я с ним всего два раза и виделся допрежь, но всё равно – чуть что не по нему, визжать начинает. Ровно подменили его после Клушино. Хотя можно понять – после всего, что случилось…

– А больше с князем ничего не случилось? – заинтересовался Свешников.

– Да вроде всё то же самое, – хмыкнул Шеин. – Ну, разве что, говорили, что Дмитрий, как и братец его – царь Василий, бороду сбрил. Мне про то стольник сказывал, что из Москвы вернулся. Я ещё удивился – на месте борода княжеская.

Свешникову хотелось ещё поспрашивать воеводу, но тот дал понять, что его время дорого, а гостям пора и честь знать.

Отойдя подальше и оглядевшись по сторонам, Павленко спросил историка:

– Ну что, Алексей Михайлович, какие выводы станем делать?

– Похоже, обнаружили мы пришельцев из будущего. Минимум четверо их было. Одного можно списывать. Судя по всему, князь Шуйский – подменыш. Он потому после Клушино сюда и рванул, что тут его не знают. А на Москве бы его быстро вычислили. Двойник, но очень хороший двойник. Только одного не учли…

– Бороды?

– Ну, и бороды тоже. Да, я про бороду-то тоже не знал. Знал, что сам царь свою бороду сбрил – молодой жене нравиться хотел, а про брата был не в курсе. А ещё те, кто лжекнязя к заброске готовил, художественные книги читали, а там Дмитрий Шуйский таким и описан – визгливым, мелочным… Ну, каким ещё будет отравитель и интриган? А ты сам что скажешь?

– А что сказать? Выводы напрашиваются те же самые. Могу только дополнить, что у этих двух амбалов под кафтанами кобуры скрытого ношения. Как я понимаю, в семнадцатом веке таких не должно быть.

– Можно принять за рабочую версию, что главный персонаж… – тут Свешников слегка хохотнул. – Лжедмитрий Шуйский, он же является резидентом. Правда, чьим именно резидентом, не ясно.

– За версию примем, но только за рабочую, причём за одну из, – кивнул Павленко. – Не исключено, что главный персонаж – один из телохранителей.

– Или вообще – «фигура, лица не имеющая», – справедливо заметил историк.

Павленко кивнул:

– Даже спорить не собираюсь. И без того дело ясное, что дело тёмное. Знать бы ещё, на чьей они стороне… Хотя вряд ли на нашей. Наверняка приятели того типа, которого ты, Михалыч, завалил.

– Да и хрен с ним! Время покажет. Ну что, брат-войник, приказание мы с тобой выполнили, кое-какую информацию раздобыли, теперь пора и до дома, до главного нашего воеводы, – произнёс историк довольным тоном.

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь… Верно, Михалыч, пора возвращаться, только сдаётся мне – это будет непросто. Не факт, что вся эта компания не срисовала нас так же, как и мы их, – сказал осторожный Дениска. – Сдаётся мне, ой непростые ребята нам попались, пусть и под клоунов косят. И работать они умеют, это мы ещё в Дорогобуже выяснили.

– Так может, мы их того… – легкомысленно предложил Свешников.

Павленко мрачно дёрнул щекой, показывая отношение к словам чересчур расхрабрившегося учёного мужа.

– Не пойдёт, Михалыч. Во-первых, вдруг они нас, а не мы их? Во-вторых, хрен его знает, чем это для нас обернётся. В общем, не наши это методы. Дёргаем отсюда в темпе вальса. Иначе нас быстро прихлопнут, а твой Шеин даже не почешется.

– Дёргаем, – согласился Свешников, ещё не догадываясь, какие сюрпризы их ждут впереди.

Часть вторая

Глава 1

Вне очень просторной комнате с низким потолком было темновато и душно от масляной лампадки, коптившей на столе. Узкое оконце в бревенчатой стене не открывалось и пропускало мало света.

Пятёрка спецназовцев собралась за массивным столом. Все были максимально серьёзны, ибо предстояло ни много ни мало – разработать стратегию дальнейших действий. После того, как с момента «десантирования» в прошлое всё и сразу пошло наперекосяк, планы менялись на ходу. А что хуже всего – приходилось думать и делать в авральном порядке.

Спасала армейская привычка находить выход из любой ситуации. В том числе и из той, в которой оказалась пятёрка российского спецназа, перенесённая в семнадцатый век.

– А стол-то как будто из Козельска, – Игорь постучал по краю толстой, грубо сработанной столешницы.

– Да, интерьер не сильно поменялся, – хмыкнул Павленко. – Хотя всё понятно: прогресс плетётся с черепашьей скоростью – до сингулярности ещё не близко…

– Ладно, к делу, – оборвал разговорчики Дёмин. – Нужно выработать план ближайших действий. Итак, мы вышли на Шеина и даже смогли произвести на него положительное впечатление. Однако любое впечатление необходимо поддерживать не словами, а делами.

– Чтобы разговаривать с Шеиным на равных, нужен серьёзный задел, – встрял Свешников.

Дёмин посмотрел на историка укоризненным взглядом, но вслух воспитывать не стал. Штатский человек – он и есть штатский, никакого понятия о субординации.

– Какие будут предложения? Прошу высказываться, – произнёс подполковник.

Морошкин прокашлялся, начал негромко, но веско:

– Необходимо заявить о себе, как о реальной военной силе, способной оказывать существенное влияние на противника. Только тогда в нас увидят серьёзных игроков и согласятся выслушивать наши условия.

– Ну, а более конкретные предложения у тебя есть? – спросил Дёмин. – Пока это лирика.

Морошкин на замечание командира не обиделся.

– Так точно, конкретика есть. Предлагаю ударить по коммуникациям поляков. Лишить их фуража, продовольствия. Заставить понервничать, чтоб жизнь мёдом не казалась. Было б очень к месту уничтожить их тяжёлую артиллерию. Для этого использовать «Единорогъ». – Он покосился на Воднева. – Каковы наши возможности в этом плане?

– Уничтожение вражеской артиллерии орудием «Единорога» уже проверено, – кивнул капитан. – Машина справляется с этой задачей вполне успешно. Но…

– Что «но»? – нахмурился Дёмин, который всей душой недолюбливал это слово.

– Есть определённые технические ограничения. Фугасных зарядов в орудии «Единорога» не используется, – виновато пожал плечами Воднев. – Только кинетические. Стрелять надо прямой наводкой и с определённого направления. Что сопряжено…

– Понимаю, – перебил подполковник. – У ляхов, да и не только у них, и так уже байки рассказывают про появившуюся в округе шайтан-арбу. Не то печь самодвижущаяся, только без трубы, не то ладья, которая посуху и без парусов летает… Светить «Единорога» без крайней нужды… Нам не нужен вариант истории, где будет написано, что поляков изгнала нечистая сила. – Дёмин сверкнул глазами, окинув подчинённых цепким взглядом. – Что тогда? Ночная диверсия, прямая вылазка?

– Языка бы взять! – мечтательно протянул Павленко. – И кого-нибудь поважнее. Сотника, а лучше – воеводу!

– А лучше самого Стефана Батория[18], – с иронией добавил Морошкин. – Зачем тебе язык? У нас что, Курская битва? Мы что, намерения ляхов не знаем, их силы, их возможности?

– Стефана Батория давно уже нет… – как бы себе под нос пробормотал Свешников, однако его все услышали.

– Ну неважно… – так же вполголоса буркнул майор. – Не Батория, так любого другого, исполняющего его обязанности. Свято место пусто не бывает.

– Язык есть язык. От него можно получить какую-нибудь важную информацию… – неопределённо мотнул головой Павленко. – Мы знаем ситуацию в общем и не знаем в конкретных деталях. К тому же наши действия уже привели к определённым изменениям. Пусть не особо значительным, но всё же… История меняется, товарищи офицеры.

– Языка обязательно возьмём при случае, – согласился Дёмин. – Но это всё равно частности. Главное для нас – нанести полякам серьёзный урон. Как мы уже поняли, задействовать «Единорога» на все сто процентов не получится.

– Товарищ полковник, есть другая возможность, – снова вступил в разговор Воднев. – Мы можем ударить по пороховым складам поляков. Но для этого надо выяснить их местонахождение. Нужна авиаразведка, например, с «Кречета».

– Так-так, – заинтересовался Дёмин. – Но ты говоришь, «Единорог» фугасными не стреляет?

– Теоретически снаряд «Единорога» может стать искусственным спутником Земли – максимальная начальная скорость позволяет. На более мощном варианте орудия, на «Армате» – да, машина, которую развернули ещё до отправки, у другороссов называется «Армата» – пробовали стрелять на пару сотен километров. Что-то вроде гаубичной стрельбы. Очень точно поразили все цели. Но это была имитация бронетехники, укреплений. Снаряды пробили броню, бетонные стены. С этой задачей орудие вполне справляется. Мы же можем стрелять на расстоянии километров двадцати. Ограничивает радиус действия «Кречета». Только с помощью дрона можно управлять огнём, производить наведение на цель. Но поскольку у ляхов танков нет и серьёзных крепостных укреплений тоже, а у нас нет фугасов, нам остаётся только одна подходящая цель – пороховые бункера поляков. Поэтому и нужно выяснить, где они находятся. Произвести авиаразведку. Потому и предлагаю задействовать «Кречета».

– Принято, – кивнул Дёмин. – Вот этим и займёшься. Вторым номером назначаю… – он посмотрел на Дениса, – капитана Павленко.

– Есть, – в унисон откозыряли офицеры.

– Тогда решено, – резюмировал Дёмин. – Завтра же отправляетесь на позиции. Надеюсь, много времени это не займёт.

Капитан Воднев гонял «Кречета» в небе над польским лагерем уже полдня, а ничего толкового высмотреть до сих пор не удалось. У ляхов шло обычное буднее копошение – сменялись караулы, одни отряды выходили на построение, бойцы других, наоборот, забирались в свои палатки, третьи варили на кострах похлёбку, четвёртые стирались.

В лагерь прибывали обозы, не слишком большие, подвод в десять-пятнадцать. Разъезды отправлялись по своим делам. Но артиллерия молчала.

Никто не готовился палить из орудий. По крайней мере, порох никто к ним не подвозил. И обозы бочки с огневым зельем не сгружали.

Провиант везли, фураж. То самое, чего, по мнению майора Морошкина, врага надо было лишить.

И Воднев, и Павленко уже со скрежетом зубовным на эти сцены выгрузки смотрели, благо качество картинки с дрона было отменным. Волоски в усах ляхов пересчитать можно.

Игорь перемещал «Кречета» из одной точки в другую, как бы подвешивал его. И всё время так, чтобы беспилотник против солнца застывал, дабы сильно глазастые ляхи его не узрели.

Весь лагерь уже вроде бы, квадрат за квадратом, промониторили, а толку чуть! Ну да, одно место на погреб смахивало – что-то вроде примитивного блиндажа. И ещё одно вроде похожее. Но ведь надо знать наверняка, что поляки здесь порох держат, а не квашеную капусту! А как узнать точно, если рядом с этим «блиндажом» нет никакой движухи?

– Смотри, смотри! – возбуждённо ткнул пальцем в экран Денис. – Если это не мешки с порохом, то я ничего в артиллерии не понимаю!

К одному из тех «блиндажей», что сразу привлекли внимание капитанов как возможные пороховые бункеры, подъехала команда на двух подводах. Одеты бойцы были непримечательно, знаков различия не имели (никаких скрещённых стволов на петлицах! да и петлиц, собственно, не было), однако из погреба они понесли компактные серые мешочки и, основательно нагрузив ими обе подводы, направились – куда? Ну, конечно же, к одной из батарей!

– Так, первая цель есть! – радостно объявил Денис. – Ставь крест на карте.

И уж как-то получилось, что и назначение ещё одного «блиндажа» через полчаса примерно прояснилось таким же макаром. Ещё одна команда канониров нагрузила свои подводы огневым зельем и повезла его к себе на позицию.

– Теперь бы ещё третью цель! – щёлкнул пальцами Павленко. – Бог любит троицу!

– Согласен, – кивнул Игорь. – Только две цели – маловато будет…

Увы, третьей цели обнаружить не удалось. «Кречет» перемещался над лагерем до сумерек, из одной точки в другую. Ничего интересного внизу больше не происходило.

– Похоже, на этом всё, – объявил Воднев и потёр воспалившиеся от длительного смотрения на приборы глаза. – Больше мы тут ничего полезного не увидим. Завтра продолжим. Авось снова повезёт. Ну не верю я, что у поляков всего две батареи. Несолидно как-то…

С включённым автопилотом помчались в Дорогобуж.

Оба слишком устали, однако каждый понимал, что сегодняшний день не был потрачен зря.

Назавтра снова так же затемно отправились на облюбованную позицию в лесу. Правда, теперь ехали вчетвером. Дёмин и Свешников собирались сегодня встретиться с Шеиным, для чего им предстояло незамеченными пробраться через позиции ляхов и преодолеть крепостные стены в условленном месте. Хватило и прошлого неприятного сюрприза для Шеина в первое посещение осаждённого Смоленска.

Самый протяжённый отрезок пути покрывали по-быстрому, на бесколёснике. Короткую, но долгую и, главное, самую опасную часть, под носом у ляхов, надо было проделать пешком по заранее разведанному и продуманному маршруту.

На эти манёвры ушло полдня. И всё это время Воднев и Павленко не столько мониторили с «Кречета» польский лагерь, сколько наблюдали за продвижением товарищей к осаждённой крепости. Страховали. Любые ЧП сейчас были недопустимы, от слова «совсем».

Обед взялись разогревать, только когда убедились, что Дёмин и Свешников проникли в крепость.

– Ничего вроде бы не делали, а уже устал, – пожаловался Денис, обгладывая кость. Сегодня на обед была какая-то дичь.

Игорь молча кивнул.

– Но после обеда, кровь из носу, нужна третья цель! – буркнул Павленко сердито, как будто кому-то возражал.

Игорь опять только кивнул.

Прежде чем лезть в пролом в стене, Дёмин внимательно осмотрел края лаза.

– Что такое? – обеспокоенно прошептал Свешников. Шуметь сильно было нельзя – польские дозоры бродили неподалёку. Да и по другую сторону стены привлекать лишнее внимание не следовало.

– Да так… – негромко обронил подполковник.

– Ага… – кивнул историк.

Вдруг вспомнил, как Дёмин, тогда ещё майор, придирчиво осматривал в самый первый раз надвратную башню в Козельске – кладку и механизм подъёмного моста.

Оба устали как черти, пробираясь к крепостной стене. Хоть изучены уже были все ведущие сюда стёжки-дорожки, в пути опять чуть не полдня прошло. Последняя вроде преграда осталась. Вот и стояли перед ней, переводили дыхание, разминали затёкшие мышцы – по-пластунски наползались изрядно.

– Ну с Богом… – пробормотал Дёмин и, пригнувшись, полез в пролом. Пистолет на всякий случай держал наготове.

Но за стеной всё было спокойно – какой-то безлюдный закуток крепости, как нарочно.

– Этак сюда и ляхи могут пробраться, – нахмурился Дёмин.

– Могут, – согласился Свешников. – Нам сюда другую дорогу надо прокладывать. А эту щель – надёжно зацементировать.

Двинулись уже знакомым Алексею путём. Оба оглядывались по сторонам. Смотрели, как тут всё устроено, обходили рогатки. Попалось несколько встречных горожан. На незнакомых воинов они всякий раз посматривали внимательно, однако ничего не говорили.

– Заметь: тут всё ещё живут, как будто никакой войны нет, – неодобрительно хмыкнул Дёмин. – А ещё говорят, что на башни ставить некого. Вон сколько бездельников… Та же история, что и в Козельске. Враг у ворот, а в городе куча уклонистов.

– Да не, не согласен, – покачал головой Алексей. – Они к войне уже привыкли. Русский человек ко всему быстро привыкает.

– Эта, что ли, Коломинская башня? – не отвечая на его реплику, насупился подполковник.

– Она самая, – подтвердил историк.

– А нас ведь тут, похоже, уже ждут, – задумчиво протянул Дёмин. – И будто знали, что нас двое будет.

Рядом с часовым стоял молодой дружинник, к невысокому заборчику привязаны были три коня. Физиономия у парня была скучная-прескучная – видно, заждался.

– Вы бояре сербские? – без всяких предисловий спросил дружинник, едва Дёмин со Свешниковым приблизились к нему. – Воевода велел вас встретить.

Зачем-то он кивнул на коней, которым ожидание, судя по их мордам, далось легче, чем ему.

– Почёт какой! – усмехнулся Дёмин. – Будто на другой край земли Русской надо ехать…

– А как же иначе, – серьёзно отвечал дружинник. – Положено.

Коней то ли подобрали особо спокойных, то ли они тоже здесь уже ко всему привыкли. Так подумал Дёмин, молодцевато вскакивая в седло (ну нельзя было показывать перед местными, что ты устал, что ты сейчас без всей этой джигитовки с удовольствием бы обошёлся).

Свешников, запрыгивая на коня, тоже не ударил в грязь лицом. Должны видеть, что сербы – всадники искусные.

Поехали, однако, неторопливо. Да и куда было спешить? «Понты кидаем» – подумал Дёмин. Сам в который раз прикидывал, как повести с Шеиным разговор. Пообещать поставки в город соли. Можно даже «Единорога» для такого дела задействовать. Под покровом ночи, да ещё с включённым «Хамелеоном», можно прямо к городской стене подлетать. Не ползать же по-пластунски, как они с Алексеем сегодня ползали.

Но главное, конечно, – прозондировать почву вокруг этого мутного Шуйского. Что за фрукт? Жаль, Шеину нельзя прямо сказать, что это «засланец». А без санкции Шеина его за галстук не возьмёшь. Значит, придётся сначала ходить вокруг да около, нащупывать подходы к теме.

– Далеко ещё? – вслух спросил Дёмин дружинника.

– Да нет, дом воеводы вон… – начал тот, поднимая и вытягивая вперёд руку. Должно быть, хотел указать на обнесённый высоким забором дом впереди. Но не договорил.

Нехороший шум – конский топот, бряцанье железа – послышался сбоку, из пересекавшего улицу кривого узкого переулка. Дёмин, не расслаблявшийся ни на минуту, среагировал вовремя.

– Ложись! Падай на землю! – крикнул он, обернувшись к Свешникову. И сам прильнул к гриве коня.

Из переулка, слишком тесного, чтобы ехать по двое в ряд, неслись на них конные. Сколько именно – некогда было разбирать. Головной всадник, раскорячившись в седле, поднимал для выстрела пищаль.

Да какую к дьяволу пищаль?! Нормальный «калаш»!

Свешников, ещё в первую экспедицию выучившись не рассуждать, а немедленно выполнять приказы, с ходу грянулся оземь. Очередь прошла над его конём. Не упади он – принял бы все пули в себя. Одна из них всё-таки зацепила шею коня Дёмина. И так хорошо, что кровь ударила фонтаном. Но подполковник тоже успел уже приземлиться. И откатиться в сторону. Вовремя – бедный коняшка с пронзительным предсмертным ржанием взвился было на дыбы – и тут же завалился на бок. Дёмина бы придавил, не окажись тот таким сообразительным.

А вот молодому дружиннику не повезло. С побелевшим лицом он молча свалился с коня и, судорожно вытянувшись, замер.

Дёмин, выхватив из кобуры пистолет, стрелял по нападающим. Тот конник, что скакал первым и первым же выстрелил по «сербам» из автомата, получил свою порцию свинца в лоб и уже валялся под копытами коней своих сообщников. Те беспорядочно палили в ответ, очередями и одиночными, бестолково сбившись в кучу в узком проходе. Поднятое копытами облако пыли мешало им прицеливаться, но для них тоже оказалось чем-то вроде дымовой завесы. Впрочем, Дёмин уложил ещё одного налётчика.

– Минус два… – зло процедил он сквозь зубы.

Задние всадники мелькали за спинами передних. Был там и третий, и даже четвёртый ряд, да только как разглядеть лица, когда все так лихорадочно мельтешат, да ещё и в настоящем пылевом смерче?!

– Шуйский! – вдруг выпалил Свешников. Вжимаясь в землю за телом убитого коня, он пристально всматривался в группу атакующих. – Зуб даю, вон тот, в последнем ряду – Шуйский! Мы с Денисом его ведь видели!

И даже дёрнулся, будто порываясь броситься на противников.

– Да погоди ты! – сорвал его за плечо обратно вниз Дёмин. – Вон, подмога уже!

Из распахнутых ворот в высокой ограде вокруг дома, до которого они не успели доехать, валил вооружённый люд, пешие и конные.

– Мы сербы! – не поднимаясь с земли, прокричал Свешников – на всякий случай, чтобы не перепутали с зачинщиками перестрелки. – Люди сербского воеводы Сергия!

Да подручные у Шеина, похоже, были сообразительные. Кое-кто на ходу уже стрельнул в переулок по налётчикам.

А те, видно, поняли, что не вышло у них, развернули коней и бросились наутёк.

– Да куда ты! – снова одёрнул Дёмин Свешникова, попытавшегося было вскочить на ноги и преследовать убегающих. – Есть кому и без нас за ними гнаться. Они сейчас к полякам дёру дадут. Надо передать Водневу.

Он уже держал рацию в руке и нажимал кнопку вызова.

– Игорь, Денис! – прокричал Дёмин в микрофон, едва связь установилась. – Тревога! На нас напали! Нападающие сейчас уходят к польскому лагерю! Их надо перехватить!

Подполковник оказался прав. Нападающие перебили караул угловой башни и, опустив подъёмный мост, вырвались в поле – прямиком к польскому лагерю. Об этом сообщили конные люди Шеина, пытавшиеся преследовать налётчиков – но неудачно. Фора в расстоянии у тех была слишком велика. Перехватить их возле передовых польских постов было невозможно. Лишь постреляли беглецам в спину, да и то без большого толка. Не попали ни в кого.

…Третья цель Водневу и Павленко сегодня не светила. Едва вывели «Кречета» над лагерем, как заверещала рация.

– Игорь, Денис! – хрипло, недобро кричал в микрофон Дёмин. – Тревога! На нас напали! Нападающие уходят к польскому лагерю! Их надо перехватить!

– Вот чёрт! – ругнулся Игорь, с места бросая машину вперёд сразу на большой скорости. – Денис, смотри с «Кречета»! Мы должны их увидеть! Так скорее получится!

В этот раз он включил функцию «Хамелеон». Машина мчалась, окраской подстраиваясь под ландшафт. Для стороннего наблюдателя она не была, конечно, полностью невидимой. Но сейчас, в движении на большой скорости, превратилась в скользящую над землёй зыбкую тень, завихрение, колебание воздуха.

– Вот они! – крикнул Денис, указываю на экран беспилотника.

Полудюжина всадников во весь опор неслась от крепостной башни Смоленска к польскому лагерю. И поляки почему-то не стреляли по ним. Значит… значит, сочли за своих.

– Не успеем! – скрежетнул зубами Игорь. – У нас же всё-таки не штурмовик!

– Снарядом по ним! – бухнул Павленко.

– Тоже не годится! У нас же не фугасный! Да и живыми этих гадов надо брать… Гони «Кречета» прямо на них!

– На таран?! – опешил Денис.

– Какой таран, дурья твоя башка! – не выдержал Игорь. – «Кречет» у нас только один! Фотки сделать! Пройтись над головами, на бреющем! И потом вывесить эти морды на всех углах: «Их разыскивает милиция!»

Чуть погодя Воднев передал командиру по рации, что сфотографировал налётчиков с «Кречета».

– Денис видел фотки. Один из них – Шуйский, – рокотал голос капитана в динамике.

– Точно, Шуйский! И он у них главный! – донёсся чуть глуше возглас Павленко.

Денис, видимо, стоял – или сидел – рядом с Игорем и пытался «суфлировать» ему во время доклада.

– Фотки есть – можно сделать парсуны, – изрёк Свешников, довольно потирая руки.

– Пар… что? – скривился Дёмин, опуская рацию.

– Ну, портреты, – пояснил историк. – Можно будет раздать…

– Ага, – хмыкнул подполковник. – «Разыскиваются особо опасные…» Но идея, в общем, хорошая. Ладно, «Зарница» окончена, теперь есть о чём с Шеиным разговаривать…

Боярин Шеин сидел на лавке, упираясь спиной в стену, время от времени трогая бок, и морщился. Вчера воевода не утерпел – самолично поднялся на стену, посмотреть – как там оно? И вот незадача – аккурат в это время пальнула польская пушка, а чугунное ядро, сбив один из зубцов, отрикошетило прямо на воеводу. Хорошо, что удар смягчили панцирь и поддоспешник, но всё равно приложило боярина изрядно.

Лекарь определил, что ничего у Михаила Борисыча не поломано, напоил его каким-то отваром, пахнувшим ёлкой, и посоветовал полежать с недельку. Ну да куда там. Боярин, как немного очухался, приказал позвать к себе сербов.

– Здравствуй, воевода, – с порога сказал входящий в комнату Дёмин. – Неладные дела творятся у тебя в крепости. Только что нас с боярином Душаном пытались убить.

– Знаю, – пробурчал Шеин сердито. – Мне уже доложили.

– А доложили ли тебе, что среди них почему-то оказался князь Дмитрий Иванович Шуйский? – недобро прищурился Дёмин.

– И про то ведаю, – ответил воевода. – Только сдаётся мне, никакой это не князь, а самозванец. Ликом на Дмитрия Ивановича похож, не спорю, но покуда он в Смоленске у меня гостил, присмотрелся я к нему. Не князь это, точно… Жаль, сразу не прижал гниду. Позволил ему на вас напасть, да опосля скрыться. Век себе не прощу!

– Ничего, Михайло Борисович, даст бог, доберёшься ещё до самозванца, – заверил Дёмин. – Авось, и мы тебе пригодимся в этом деле.

– Вы мне для другого нужны. Из Москвы уж больно долго вести не приходили. То ли совсем забыл о нас царь-надёжа, то ли других забот полон рот, но покуда ни единой весточки не было.

– Гонцов могли поляки перехватить, – предположил Дёмин.

– Вы ко мне через поляков как к себе домой ходите, а гонцы сразу в полон попадают? Нет, – зло сверкнул очами Михаил Борисович. – Другое тут что-то. Худо, наверное, в Москве.

– Что, хуже, чем у вас при осаде? – ухмыльнулся Дёмин.

– Иной раз среди своих в сто крат хуже, чем в кольце чужих. А своих у Василия Ивановича в Первопрестольной – раз-два и обчёлся. Тяжко ему там приходится. Измена там лютая. В любой миг жди удара исподтишка. Многие волком на государя смотрят да укусить норовят.

– Уж не хочешь ли ты, воевода, нас к царю отправить? – спросил Дёмин, стараясь не выдавать радости.

Уж больно «в масть» было бы это поручение. Лишь бы теперь не сглазить! А ну как передумает боярин?

– Хочу, – подтвердил догадку Шеин. – Твои люди у ляхов знатного шороху навели. Значит, и государю окажетесь полезны. Ему слуги верные ой как нужны!

– А примет ли нас государь? – усомнился для вида Дёмин.

– Обязательно примет. Особливо ежели я грамотку велю изладить. Она вам двери в светлицу царскую откроет.

– Грамота – это хорошо, – согласился Дёмин.

– Ну, а чтобы доверия к вам было ещё больше – я с вами ещё стрельцов своих снаряжу.

– А стоит ли, боярин? – прищурился подполковник.

Зная Шеина, логично было предположить, что среди тех стрельцов обязательно будут соглядатаи воеводы. И не то чтобы Дёмин их опасался, но зачем держать при себе любителей «погреть уши»? Вдруг вызнают то, что не предназначалось для сведения боярина?

– Стоит, – сказал как отрезал Шеин. – Дороги нынче опасные. Кроме ляхов, и другие тати водятся. Без стрельцов вам не добраться.

– Ты воевода, тебе решать, – согласился Дёмин. – Ну, а чтобы отряду было легче выйти из Смоленска, мои малость пошумят в округе.

– Вот-вот, пошумите, – обрадованно сказал воевода. – От вашего шума много пользы для нас бывает.

Глава 2

Третью цель Воднев с Павленко всё-таки тоже выбрали. Раз уж бог любит троицу – то и бог войны обязан её любить. И над поиском этой цели не сильно голову ломали. Времени на хождение вокруг да около просто не оставалось.

Удар по лагерю ляхов приурочили к выезду посольства в Москву, как и обещали Шеину. Чтобы загрузить врага проблемами по полной – чтобы он максимально сосредоточился на самом себе, на своих потерях, а про местность вокруг хотя бы на время забыл. Чтобы не рыскали разъезды вокруг Дорогобужа, возле дороги на Москву.

Мысль такую высказал сам Дёмин, остальные четверо с нею согласились. И приняли к исполнению.

Воднев с Павленко выехали на «Единороге» затемно, где-то за час до рассвета, на давно облюбованную поляну. Оттуда Игорь в очередной раз запустил «Кречета-2».

А буквально через пару минут капитаны уже видели на экране польский лагерь с высоты птичьего полёта. И тут же выбрали пресловутую, так долго не дававшуюся третью цель. Хотя давно уже это местечко во вражеском лагере обоим приглянулось. Высокий красный шатёр с золотым верхом. Очень приметно, и не только с высоты.

– Королевский, наверно, – предположил Денис, как только его увидел.

– Угу, – кивнул Игорь.

Было это ещё в первый день авиаразведки. Но они тогда тщились высмотреть пороховой погреб. За два дня разведки обнаружили лишь два таких объекта. Шмальнуть по шатру предложил сегодня Денис, едва продрав глаза.

– Вдруг самого короля завалим, – бухнул он, от мысли этой сразу резко взбодрившись. – Не теряем ведь особо ничего…

– Один заряд орудия, – уточнил Воднев, насмешливо прищурившись.

– А что, мысль дельная, – поддержал Павленко Морошкин, взявшийся проводить капитанов в путь-дорогу. Сам-то он оставался в Дорогобуже, единственный из пятёрки.

– Шмальнуть так шмальнуть, – пожал плечами Игорь. – Мне не жалко.

И вот сейчас, наблюдая шатёр на экране видеокамеры дрона, он всего лишь поставил на основании купола, посредине его, красную метку – «цель». «Кречет-2» передал её координаты в компьютер «Единорога». Дополнительно Воднев уточнил, что это – цель номер один, её следует поразить первой.

Номера, соответственно, второй и третий, уже были присвоены двум другим целям, и координаты их внесены в память компьютера. Так же, как и координаты позиции «Единорога». Обычное дело в артиллерии, в расчётах данных для стрельбы.

«Кречет» же дал и метеосводку – состояние атмосферы, давление воздуха, температуру, влажность, направление и скорость ветра. Чтоб электронный мозг их тоже учёл, сделал нужные поправки. И мозг их моментально сделал.

– Ну, с Богом, – не очень торжественно произнёс Воднев и «утопил» на орудийном дисплее виртуальную клавишу «выстрел».

Капитаны не увидели, да даже и не особо почувствовали движение на крыше машины. Догадались, что ли, – потому что знали, что так будет.

Башенка орудия внезапно ожила, повернулась на нужный угол, ствол задрался к небу. Ещё до начала авиаразведки Воднев объяснил четвёрке товарищей, что стрельба будет произведена с очень крутым возвышением ствола – и на сильно ослабленных пусковых зарядах. Всё это нужно, чтобы снаряды не улетели в космос, а упали в намеченных местах на поверхности Земли, вернувшись к родной планете стремительно, как метеориты.

Он сам это знал в теории. А сейчас тоже не мог увидеть. Просто не успел бы. Очень быстро умная автоматика «Единорога» сделала три выстрела – меньше чем за три секунды. И при этом каждый раз башенка чуть доворачивалась вправо или влево и дуло задирала больше или меньше – на сколько было надо для следующей цели.

Жахнули три выстрела, так что уши заложило, а через секунду сверкнуло что-то в воздухе над красивым шатром, и тут же его порвало фонтаном взрыва.

И это был не взрыв тротила или чего ещё другого похожего – просто столб мельчайших частиц вырвался из земли от удара искусственного небесного тела. А что там было в этом месте дальше, капитаны просто не успели разглядеть.

Выскочил ли кто из шатра? Вряд ли – ведь тут разверзлась дымящаяся космическим жаром воронка Подбежал ли кто к этой воронке? Тоже вряд ли. Слишком страшным должно было выглядеть случившееся для ближайших очевидцев. Оно и на экране-то жутко смотрелось…

Но уже в следующий миг ещё ужаснее диво произошло. Огненный просверк прошил небо над пороховым складом – тем, что капитаны обнаружили первым, – и «блиндаж» поглотила яркая как солнце вспышка. В чёрных клубах дыма и пыли как спички взлетели в воздух брёвна. И моментально поднялся гигантский чёрный шлейф – такой высокий, что, оторвав глаза от приборной доски, капитаны увидели его над верхушками деревьев, окружавших поляну. С запозданием докатился грохот взрыва.

– Наш «Малыш», – пробормотал Денис.

Но ни он, ни Игорь ещё не успели сказать «наш ”Толстяк”», как всё повторилось со вторым пороховым погребом: похожий на молнию росчерк огня в небе, дымная вспышка и жирный чёрный столб дыма, медленно расползающийся над местом взрыва. И опять лишь секунду спустя – гулкий плотный звук.

Денис только присвистнул.

Весь польский лагерь заволокло мутным, расходящимся в стороны облаком. Игорь, как пианист, прошёлся пальцами по клавиатуре, чуть сместил то ли объектив, то ли весь беспилотник в сторону.

Стал виден край лагеря, задымлённый меньше, чем середина. И кучки бегущих прочь поляков: кто пеший, кто конный – лишь бы подальше от творившегося в только что мирном и благополучном стане ада!

– Как тараканы ошпаренные! – хохотнул Павленко.

Игорь в знак согласия молча наклонил голову к дисплею.

После обстрела польского лагеря Денис думал, что главная задача на сегодня сделана, дальше всё будет проще, семечки, чуть ли не отдых. Но, как это раз за разом случалось с ним в последнее время, ошибся. День выдался очень хлопотным.

По плану они должны были крошить ляхов на коммуникациях – обстреливать обозы, прибывающие в лагерь. Ну и крошили. Только получалось почему-то всё не так просто, как виделось в воображении.

«Кречет» по программе, забитой в автопилот, выписывал круги с польским лагерем в центре, а Игорь с Денисом, сменяя друг друга каждый час, наблюдали с дрона дороги, ведущие в стан врага, отслеживали одиноких путников и всадников, малочисленные группы путешествующих, но особо – обозы из подвод и фургонов. Так вот, обозов оказалось до обидного мало.

Как будто враги прослышали о беде, случившейся в лагере, и резко сократили свой трафик.

Кстати, хаос, разразившийся в польском стане после тройного удара «бога войны», понемногу начал уменьшаться. Дым, застилавший лагерь, довольно скоро рассеялся. Картина причинённого врагу ущерба была не слишком ужасной. Небольшая воронка по центру польского стана, где стоял богатый шатёр, и две здоровенные ямы по разным сторонам лагеря вместо пороховых складов. Ну, ещё палатки, поваленные то ли взрывной волной, то ли толпой, пустившейся в бегство после взрывов.

В лагере не утихало шевеление людских масс. Большинство запаниковавших, похоже, вернулись назад. Шли какие-то построения. Приводились в порядок опрокинутые палатки и шатры.

Заинтересовавшись картинкой, Игорь прибавил зума. Стало видно, что лагерь обходит многолюдная процессия с ксёндзом во главе. Служитель культа, похоже, творил молитву.

– Ждите, поможет ваш боженька! – хмыкнул Денис, увидев пассы священника. – А мы будем ждать обоз…

И точно накаркал!

Обоза ждали почти до обеда. Уже изнывали от вынужденного безделья, когда вдруг увидели на самом краю картинки, посылаемой с дрона, группу медленно едущих по дороге всадников и следовавшие за ними, подпрыгивающие на рытвинах подводы.

– По коням! – тихонько скомандовал самому себе Воднев, резко бросая бесколёсник вперёд.

Ускорение аж вдавило капитанов в кресла – почти как на самолёте.

Игорь вёл «Единорога» кратчайшим путём, не жалея лес, ломая деревья на пути, только треск стоял, приглушённый отличной звуковой изоляцией машины. Боялся опоздать. В самом деле, успели едва-едва. Вылетели на прогалину у обочины дороги (именно к этому месту Игорь гнал бесколёсник), когда обоз уже почти миновал её, и, выскочив из машины с автоматами в руках, ударили очередями и из подствольников.

Стреляли по подводам – зажигательными. Три или четыре костра выше человеческого роста заполыхали на дороге. Сколько положили обозников, не считали. Главное сейчас было – уничтожить груз. А если из возниц или охраны кто уцелеет – пусть, даже лучше.

«Тактика людоедов, – со змеящейся, едва заметной усмешкой прокомментировал этот ход Морошкин, автор идеи, когда ставил задачу. – Дикари никогда не съедали всех попавшихся им в руки бледнолицых. Как минимум одному давали сбежать – чтоб рассказал соплеменникам, какие кровожадные люди в этих краях обитают».

Вот и «сербам» было важно, чтобы уцелели очевидцы ужасной судьбы, постигшей обоз, и поведали потом товарищам, какой рок на них внезапно обрушился. И чтоб товарищи после этого дрожали, лишились бы аппетита и сна.

Убедившись, что ни одной подводе не удалось уйти невредимой, все горят ясным пламенем, капитаны запрыгнули снова в машину и с прежней стремительностью рванули на первоначальную позицию.

Следующий обоз появился уже на другой, второй ведущей в лагерь дороге, и только ближе к вечеру. Участь его была точно такой же, как и у первого. Только разделаться с ним оказалось чуть проще.

Дорога в месте, где «сербы» подкараулили караван, была достаточно широка, чтобы считаться двухполосной. Включив функцию «Хамелеон», Игорь на довольно высокой скорости провёл «Единорога» вдоль обоза, а Денис, распахнув свою дверцу и не сходя с удобного сиденья, обстрелял подводы из автомата и подствольника.

Полыхали колымаги жарко и ярко. Капитанов же предохраняло от опасных искр и ещё более опасных пуль, которые могла бы выпустить в них охрана, силовое поле вокруг машины – его Воднев оставил включённым.

Что подумали о случившемся выжившие, можно было только гадать. Какой-то клубок теней нёсся вдоль дороги, с бешеным треском извергая смертоносный огонь…

И Денис, и Игорь к концу дня зверски устали. Устали в основном от ничегонеделания, от ожидания, которое упорно не сбывалось. Но у них сегодня была ещё и ночная работа.

Под покровом темноты, которой враг, наверно, сегодня ждал как избавления от напастей, «Единорог» на полной скорости ворвался в польский лагерь. Функция «Хамелеон» сейчас была, возможно, не очень нужна, но Воднев всё-таки её включил.

Под прикрытием поля машина неслась напролом, тараня, снося на пути палатки и шатры, подвернувшихся пеших, конных, лошадей, а капитаны, распахнув дверцы, строчили по сторонам из автоматов. Хаос возник почище, чем днём…

Уже ночью возвращались на базу в Дорогобуж на автопилоте по просекам, прорубленным через лес ещё во время поездки под началом Морошкина. Опять был включён ночной режим, и за окнами машины проносился сумрачный лес – будто в пасмурный, всего лишь не очень яркий день.

– А боковые стёкла можно отключить? – поинтересовался Денис. – Обычными сделать?

– Можно, – кивнул Игорь.

И мгновенно день по сторонам машины померк. Там сначала была полная темнота, чернота угольная. Только минуту-другую спустя Денис, вперившийся в боковое окно, стал различать мелькавшие за обочиной стволы деревьев, тёмные тяжёлые ветки…

– Всё равно не то, – буркнул он разочарованно, поворачиваясь снова лицом к лобовому стеклу.

– Знаешь, люблю ночную езду, – вдруг признался он после недолгой заминки. – О бате напоминает. Он любил гонять в темноте. И меня брал. Я тогда ещё вот таким был. – Денис показал ладонью на уровне чуть повыше колена. – На машине, на мотике… Он же байкер был.

Игорь молча кивнул, продолжая смотреть прямо вперёд, хотя машина и мчалась совсем без его участия на огромной скорости. Он знал, что отец Дениса разбился, гоняя на байке…

Пользуясь темнотой, заехали прямо в Дорогобуж, на двор дома, где квартировали. Морошкин подошёл к машине, спустившись с крыльца.

– Ну как? – негромко спросил он.

– Нормалёк! – небрежно бросил Павленко.

– Жрать, небось, хотите? – поинтересовался майор.

– Ещё как! – в один голос гаркнули капитаны.

– Ну, можно так и не орать… – поморщился Морошкин. – Давайте сначала ко мне. Аппетит вам слегка подниму.

Поднялись в комнату Андрея, уселись вокруг стола. Морошкин выложил перед ними свой смартфон. Мобильной связи, конечно, на Руси XVII века не было. Использовали другие функции телефона – фоткали, снимали видео. Музыку можно было послушать иногда, или почитать книжки, тоже нечасто.

Сейчас майор включил какое-то приложение. Аудиоплеер.

Денис и Игорь не сразу поняли, кто говорит. Хотя голос показался знакомым.

– Бур… Бурбот вызывает Гэндальфа, Бурбот вызывает Гэндальфа…

– Что за аудиокнижка? – перебил Денис. – Андрей, ты что, голосовыми имитаторами балуешься? Ведь это же…

– Тс-с! – шикнул на него Морошкин. – Слушай!

В телефоне ответил другой голос:

– Гэндальф слушает!

Голос был незнакомый, властный, с металлическими нотками. И какой-то неявный акцент сквозил в нём. Как если бы… как если бы говорил иностранец, отлично владеющий русским языком.

– Господин, ваше поручение выполнено! Я отрядил самых верных людей, можете быть спокойны…

– А что урук-хаи? – перебил его собеседник.

– Урук… урук… – неведомому Бурботу с ужасно знакомым голосом как-то тяжело давались явно непривычные для него слова, в том числе и собственный позывной.

Наконец он выговорил:

– Главный урук-хай, как вы знаете, поехал в Мо… в Мордор! Остальные…

– Хорошо! – лязгнул своим металлическим голосом тот, кого звали Гэндальфом. – Мне понятно… Докладывай обо всём! Следующий разговор – в урочное время. Если не будет горячих новостей.

Морошкин выключил запись.

– Что за бред?! – выпалил Денис. – Ведь этот… Бур… Бурбон, или как его там, говорил голосом Налимова! Голосовой имитатор, да?

– Бурбот, – с нажимом сказал Морошкин.

На губах его змеилась усмешка, не предвещавшая ничего хорошего.

– У тебя как с английским?

– С английским… А при чём здесь английский? – растерянно спросил Денис.

Все в пятёрке знали, что английский у него самый слабенький. Свешников и Морошкин говорили на этом языке с оксфордским прононсом, Воднев – с лёгким русским акцентом, но очень бегло. Дёмин мог предъявить собеседнику transatlantic drawl[19].

Денис же довольно успешно имитировал гнусавый выговор афроамериканцев, но не очень хорошо понимал чужую речь на слух, да и сам не отличался красноречием, переходя на «инглиш».

– Бурбот – тебе это имя ни о чём не говорит? – наседал на него Морошкин. – Ладно, посмотрим видео.

Он повернул экран телефона к капитанам и снова включил плеер, теперь с изображением.

На экране появился сидевший спиной к камере человек. Сначала не очень понятно было, кто это.

– Ракурс, конечно, не самый лучший, – заметил Морошкин.

И тут оба капитана наконец-то разглядели, что видят Налимова. Тот держал в руке портативную рацию с логотипом «Windtalker»[20].

А далее он заговорил – и повторился диалог, который они только что слышали.

Денис присвистнул.

– Так стало быть, Налим?..

– Ага, – кивнул Морошкин. – Это крот.

– А Гэндальф кто? – спросил Павленко.

– Ну, наверно, какой-то Бонд, засланный сюда по нашу душу, – пожал плечами Морошкин. – И, судя по всему, кто-то из числа наиболее вероятного противника, то бишь наглосаксов.

– Думаешь, они тоже смогли пробить портал в прошлое? – предположил Павленко.

– Тут и думать нечего. Рано или поздно они бы тоже освоили эту технологию. И, скорее всего, проблемы с нашим переносом – дело их рук.

– А про какое поручение они говорили? – вклинился в разговор Воднев.

– Хрен его знает… – хмыкнул Морошкин.

Усмешка сошла с его лица. Сейчас он, скорее, выглядел мрачным, встревоженным.

– А если этого Налима-Бурбота как следует прижать? – рубанул кулаком по столу Игорь.

– И затеять радиоигру… – мечтательно протянул Морошкин. – Через Налима поводить Гэндальфа-Бонда за нос.

– Ага! – неожиданно скривился Денис. – А вдруг такой Бурбон здесь не один? Может, ещё какая гнида скрывается?! Мы Бурбона прижмём, радиоигру начнём. Только этот, второй, Бильбо Бэггинс, или как его там, Гэндальфу своему стуканёт, и тогда уже он нас за нос в радиоигре будет водить!

– А вот это ты верно баешь, – серьёзно, без улыбки согласился Морошкин. – Пока мы можем только слушать, как Бурбот с Гэндальфом гутарят. И мотать на ус. Жаль, что маловато они говорят…

– А командир знает? – быстро спросил Воднев.

– Уже доложено! – отчеканил Андрей.

– Ну, поднял ты, товарищ майор, нам аппетит! – покачал головой Павленко.

Глава 3

Дорога от Смоленска до Москвы была хорошо накатанной. Если по прямой – четыреста километров, а в вёрстах – так и того меньше. Только где это видано, чтобы на Руси дороги шли «по прямой»? И в двадцать первом-то веке они далеки от совершенства, а уж в семнадцатом, когда лошадь идет со скоростью, едва превышавшей скорость пешехода, прямых отрезков – раз-два и обчёлся.

«Малое посольство», как обозвал языкастый Павленко команду, отправившуюся в Москву, со стороны выглядело не таким и малочисленным. Десять конных стрельцов (ну, пусть стрельцов из них была только половина, но ведь надо как-то именовать личный состав), два «боярина» – Дёмин и Свешников, старый охотник Филимон, да ещё четыре телеги (с возчиками, само собой), на которых были сложены оружие и припасы для людей и лошадей (постоялых дворов не предвиделось, а ехать предстояло почти две недели).

Первые два дня прошли спокойно (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!). За день проходили вёрст тридцать, потом неспешно становились на ночлег, со всеми вытекающими – рассёдлыванием коней, их кормёжкой, разведением костров.

Само собой получилось, что разводилось три костра. Один – самый большой, вокруг которого кучковались стрельцы, второй – для возчиков, третий, «начальственный», – для Свешникова и Дёмина, вместе с которыми ужинал и завтракал Филимон.

Бывалый человек сразу же взял на себя заботы и по сбору хвороста, и по приготовлению кулеша. Дёмин со Свешниковым и сами были достаточно опытны в таких делах, но кулеш, сваренный старым охотником, получался куда вкуснее, хотя тот использовал те же самые продукты – крупу и сушёное мясо.

Охотник прибился к группе недавно, но за него поручился сам воевода Шеин. Филимон был одним из особо доверенных людей боярина, выполнявшим функции не простого разведчика, а связного между иными. Сейчас бы его назвали «резидентом», но во времена Смуты такого термина ещё не было.

Чем конкретно был занят старик, спецназовцы не знали, а сам охотник умел держать язык за зубами.

Свешников попытался узнать отчество старика, но тот упорно отказывался назвать имя отца – мол, носом он не вышел, чтобы с «-вичем» именоваться, а чей он сын – он и так знает.

Уже на первом привале старик, посмотрев, как Дёмин разбирал-собирал автомат (может, надобности и не было, но – привычка!), почесал затылок, а потом ловко повторил все действия. Ну, разве что с пружиной вышла небольшая заминка, так она и у современного человека возникает, если кто понимает, о чём идёт речь.

Но «огнестрелы» Филимон не уважал – мол, баловство, дедовский лук куда надёжнее.

Дёмин, с разрешения хозяина, попытался накинуть тетиву, но пока сгибал – замучился, а ведь он был тренированным человеком!

Старик как-то сказал, что из лука он подстрелил не меньше сотни волков. А уж сколько ляхов (не считая иных лихих людей) упокоилось, никто не знал.

У Филимоныча были с ляхами свои счёты – пока он был на охоте, какая-то бродячая банда сожгла его деревню, перебив половину жителей. В числе погибших оказалась вся семья старика – жена, сын с невесткой и два малолетних внука.

Охотник был прозван всё тем же Павленко «Старовером».

Свешников попытался объяснить, что староверами покамест можно называть всех жителей России, потому что до реформ Никона и Алексея Михайловича (не историка, а его царственного тёзки) ещё добрых сорок лет. Но капитан на это ответил, что для него «старовер» – не понятие религиозной конфессии, а состоянии души. Мол, коли мужик не пьёт и не курит, по бабам не бегает, во все тяжкие не пускается, никогда не использует ненормативную лексику – он старовер и есть.

Спорить с Дениской-варваром, объяснять ему, чем на самом деле старообрядцы отличаются от никонианцев, смысла не было. Воднев, происходивший из истинных старообрядцев, но позволявший себе по большим праздникам расслабиться, по мнению Дениски, на старовера «не тянул».

Шёл уже третий день пути. По прикидкам Дёмина, оставалась ещё половина пути, если не спешить. А поспешить – можно прийти в Москву и быстрее. Но смысла в спешке не было. Смоленск покамест стоит, Шуйский на троне. День-два погоды не сделают.

«Малое посольство» двигалось в строгом соответствии с регламентом. Впереди – разведка, за ней – «боевое охранение» и арьергард. Соответственно, в центре были командир и его помощник, обоз, запасные лошади.

Филимон, сидевший на лошади не очень хорошо, но с седла не падавший, как раз и выполнял задачи разведки, время от времени уезжая вперёд, чтобы потом дождаться остальных.

Но вдруг охотник вернулся сам и, подскакав к Дёмину, обеспокоенно сказал:

– Чую, за поворотом – отсюда с версту – засада излажена.

Дёмин со Свешниковым переглянулись.

Спрашивать, почему охотнику померещилась засада, было бесполезно. Наверняка он только пожмёт плечами, не вдаваясь в подробности. Ни тебе «С кустов роса сбита», ни «Вороны каркают – спугнул кто-то».

За недолгую дорогу все усвоили, что старый охотник зря болтать не станет.

Стрельцы, успевшие получить от подполковника «ЦУ» на разные случаи, повинуясь отмашке командира, спешились и начали готовить к бою дорогие немецкие мушкеты.

Свешников кивнул на телегу, где под соломой лежал гранатомёт.

– Может, не мудрить, а долбануть по кустам? Если не завалим, так пуганём, уберутся сами.

– Ну до чего же профессора пошли кровожадные! – деланно вздохнул Дёмин, соскальзывая с седла.

– Языка хочешь взять? – догадался историк.

– Да уж, не помешало бы, – кивнул подполковник. – Что за такая шустрая зараза? Мы от Смоленска полдороги прошли, а нас уже ловят. Взять бы да поговорить с ними душевно.

– Так, может, не по нашу душу засада? – предположил Свешников. – Сидят в кустах какие-нибудь местные шишиги, богатый обоз ждут. У нас, вроде бы, особых богатств нет, зато люди с оружием. Могут и не напасть.

– Может, и не по нашу, – не стал спорить Дёмин. – Но лучше перепроверить. Да и не дело это, чтобы бандиты по лесам шлялись или купцов караулили. Бандит должен висеть!

Поразмыслив с пару секунд, Дёмин приказал:

– Ты, господин поручик, за старшего. Полверсты пройдёте, а потом остановитесь, вроде как на стоянку. Мы с Филимоном их с тыла обойдём, шумнём малость и на вас погоним. Только смотри не перебей всех. Хотя бы одного языка надо взять.

– Когда это я без надобности убивал? – возмутился историк. Пожав плечами, хмыкнул и добавил: – Ну, если и было пару раз, так чисто случайно. Сами виноваты.

Охотник, уже успевший снять с седла колчан и лук, недоверчиво посмотрел на Свешникова. За время пути старик понял, что перед ним человек непростой – может, подьячий какой, а то и целый дьяк. В общем, учёный.

После того как командир с охотником скрылись в лесу, Свешников повернулся к стрельцам:

– Едем половину версты, потом становимся вроде как на отдых. Чтобы всё как взаправду было. А сами к бою готовимся.

– Не поверят, боярин, – отозвался один из ратников. – Я эту дорогу знаю, уж больно для стоянки место худое. Вот через пару вёрст – самое то. Там и речушка есть, и лужок, чтобы коней выпасти.

– Ладно, тогда пусть колесо отвалится, – решил Свешников.

Вскочив в седло, старший лейтенант запаса повёл свою рать поближе к засаде. Определив, что до подозрительных кустов осталось метров триста (из мушкета или пищали не достанут), историк остановился и, повернувшись к народу, начал орать в лучших традициях Павленко:

– Ну, что там у вас опять стряслось, черепахи беременные?

– Так, воевода, колесо у нас, кажись, тогось, торкнулось, – подыграл Свешникову кто-то из стрельцов.

– Да не колесо торкнулось, а ось накрылась, – весело поддержал затеянную игру возчик.

– А коли ось накрылась, так новую вырубать надо! Чё непонятного, парнокопытные?

– Так щас вырубим, чё сразу лаяться-то?

Неожиданно возчик отпихнул историка в сторону, и между ними что-то просвистело, а потом с треском впилось в телегу.

– Ни хрена себе! – выдохнул Свешников, рассматривая арбалетный болт, вошедший в деревянную обшивку едва не наполовину.

Возчик буркнул что-то похожее, только похлеще.

– Спасибо, брат! – сказал Свешников, пожимая возчику руку. – Ты, получается, мне жизнь спас.

– Всегда пожалуйста! – расплылся мужик в улыбке, отвечая на рукопожатие. – Только сегодня я тебе, боярин, жизнь спас, а завтра ты мне. Все под Богом ходим!

– Я чего-то и не подумал, что у ляхов арбалеты есть, – раздумчиво сказал историк, пытаясь зачем-то выдернуть железную стрелу, но та упёрлась.

– Самострелы-то? – уточнил возчик, верно, не знакомый со словом «арбалет». – Так самострелы-то, боярин, и у ляхов есть, и у наших. Порох-то со свинцом зело дорогие нынче, а самострел тебе любой кузнец изладит. А коли дугу не железной делать, а деревянной, так и плотник соорудит. Лук, он получше будет, так из него сызмальства надо стрелять учиться. А из самострела любой дурак стрельнёт. Плохо только, что его заряжать долго.

– А ты знающий, однако! – хмыкнул историк.

Чуть не брякнул следом – мол, если такой умный, чего в возчиках ездишь? Но не стал.

– Так я ж, боярин, не всю жизнь в возчиках был. Я при царе Борисе городовым стрельцом в Каргополе служил, а потом царя Димитрия ходил воевать. Вот, не пофартило малость, – вздохнул возчик, показывая левую руку, на которой из пяти пальцев уцелел лишь мизинец.

– Эх, бедолага, – вздохнул историк и спросил:

– Саблей?

– Да ну, какая сабля! – засмеялся возчик. – Ствол у меня в руке взорвался. Заторопился, да пороха с излишком засыпал. А в стволе, верно, ржа была внутренняя, или ещё что. Фитиль поднёс, а ствол-от как рванёт! Я ж даже видел, как пальчики мои полетели! Хотел отыскать, схоронить, да куда там!

Свешников смутился. Чтобы скрыть неловкость, пробормотал что-то сквозь зубы и повернулся к лесу.

А там происходило интересное. Видимо, Дёмин с Филимоновым уже вышли в тыл к разбойникам, потому что из лесочка донёсся хлопок светошумовой гранаты (ай да командир, оставил в заначке!), раздались вопли ослеплённых людей, а потом одиночные выстрелы и ругань на двух языках – русском и польском.

И, наконец, в сторону обоза выбежало человек шесть. Один из них упал, показав между лопаток стрелу, а остальные помчались к телегам. Видимо, граната их напугала больше, нежели превосходящие силы противника.

– Живьём брать! – проорал историк, становясь на одно колено и целясь из автомата в ноги наступавшим.

Его опередил выстрел из мушкета.

После того как густой вонючий клуб порохового дыма рассеялся, стало видно, что сразу трое нападавших выведены из строя. Верно, оружие было заряжено не то камнями, не то дробью. Стало быть, ранения не смертельные, но болезненные.

Забросив автомат за спину, Свешников ринулся вперёд, намереваясь перехватить одного из бегущих, рожа которого показалась знакомой.

Но опять-таки его опередили: один из стрельцов, ловко приняв сабельный удар на мушкетный ствол, отмахнул клинок, а потом с разворота двинул прикладом в лицо нападавшего. Второго, ещё не очухавшегося после вспышки, просто повалили на землю, и теперь ему старательно крутили руки.

Свешников огляделся. Кажется, теперь всё в порядке. Трое раненых корчатся на земле, ещё один зажимает обеими руками разбитое лицо, одного уже повязали.

А из лесочка тем временем выходили Дёмин и Филимон, подталкивая перед собой ещё трех пленных. Значит, тут пятеро, да там трое. Это что же, в засаде было всего восемь человек?

А, ещё про того, что стрелу получил между лопаток, забыл. Но всё равно, даже девять – маловато.

Ладно, сейчас командир придёт, уточним.

Покамест историк решил глянуть – а что же тут за знакомец? Или показалось? Подойдя к нему, Свешников присел, чтобы рассмотреть лицо поближе.

Но тот вдруг встрепенулся, опрокинул историка наземь и вцепился ему в горло мёртвой хваткой.

У Алексея Михайловича уже начало темнеть в глазах, как внезапно хватка ослабла, а мужик молча повалился набок.

За его спиной стоял возчик, «отоваривший» душителя чем-то тяжёлым – не то обухом топора, не то ещё чем-то.

Отдышавшись и помассировав горло, историк пробормотал:

– Вишь, опять я тебе должен.

А ведь убитого теперь не спросишь – кто такой, и зачем в засаде сидел?

Глава 4

В этот вечер с обустройством на ночлег изрядно припозднились. Лагерь начали разбивать уже в сумерках.

Пока Филимон колдовал у котелка, Дёмин отошёл в сторону, чтобы пообщаться по рации с Морошкиным и остальной братией.

Разговор был недолгим, но, судя по всему, нехорошим. О том, что Налимов оказался предателем, Дёмин со Свешниковым узнали пару дней назад из переговоров с Морошкиным.

Не сказать, что очень этому удивились (мужик был скользким, фамилию свою оправдывал), но всё равно, было неприятно, словно какая-то заноза засела. Всё-таки Налимов был одним из тех, кто первыми пошёл за спецназовцами, – а вот на тебе.

– И что нового? – поинтересовался Свешников.

– Морошкин сказал, что Налимов в переговорах с «Бондом» засадой хвастался, – усмехнулся подполковник. – Мол, послал он за нами верного человечка со товарищи, при двух самострелах. Велено нас недалеко от Смоленска перехватить.

– Мог бы, паразит, и пораньше рассказать, – заметил Свешников. – Чего же это он? Засада два дня назад была.

– А что бы это изменило? Ну, узнали бы мы о засаде, и что? Время и место всё равно неизвестны. Но вполне возможно, что Налимов догадался, что засада уничтожена. По идее, ему должны были доложить о результатах. Сколько времени на это нужно? День-два, не больше. Налимов понял, что всё сорвалось, но шефу о том докладывать не стал.

– Имитация бурной деятельности?

– Всё может быть, – пожал плечами командир. – Возможно, ему поставили задачу сорвать нашу встречу с Шуйским. Он попытался. Затея сорвана, но докладывать об этом он не спешит. Классика. Если бы удалось нас убить, доложил бы своему шефу немедленно, а если сорвалось, то зачем спешить? Потянет резину денька два, а за это время всё может произойти.

– Тоже верно, – согласился историк. – Кстати, командир, а не пора ли Налимова за жабры брать? Понимаю, есть надежда, что он нас на «Бонда» выведет, а если нет? И «Бонда» не возьмём, и Налимов ноги сделает.

– Морошкин считает, что можно его ещё немножко попасти. Приглядывают пока за Налимовым, сбежать не должен.

– Так можно же его повязать, а самим радиоигру затеять. Я читал когда-то, что в сорок втором году немцы своего агента в Вологодскую область запустили, чтобы тот восстание среди военнопленных поднял, а тот не то НКВД, не то СМЕРШу сдался. Так СМЕРШ целый год с немцами игру вёл, деньги, оружие и боеприпасы просил, а те всё аккуратно скидывали самолётами. Понятное дело, что всё это добро нам очень даже пригодилось.

– Так, вишь, товарищ старший лейтенант, времена нынче не те. Во время Великой Отечественной передачи морзянкой шли, а теперь голосовые сигналы. Кто знает, какой пароль будет на случай провала? Это вам не пропущенная точка в конце передачи.

– И потом, – добавил подполковник задумчиво, – нет никакой уверенности, что Налимов там единственный крот и за ним никто не присматривает. У «Бонда» может оказаться на месте ещё один источник, и тогда радиоигра запросто может выйти нам боком…

– Ну, господа шпионы и разведчики, вам виднее, – согласился Свешников. – Я человек гражданский. Как товарищ полковник скажет, так и будет.

– Кстати, а самострелы, арбалеты то есть, мы куда дели? – вспомнил вдруг Дёмин.

Свешников только пожал плечами. Вот уж о чём о чём, так о трофеях, оставшихся после нападения бандитов, он думал меньше всего. Тем более – о каких-то кустарных самострелах.

Помнил, что там был самый обычный набор – дубинки, топоры… Вот если бы там было что-то стоящее, тогда бы заметил. Вполне возможно, что арбалеты прихватил кто-то из хозяйственных возчиков. Ну прихватил и прихватил.

Первым заступил на дежурство Дёмин.

Не поленившись, обошёл лагерь по периметру, высматривая, не нарушает ли кто-нибудь его приказ о запрете хмельного. К своему удивлению, нарушителей не обнаружил. Что ж, может, кто втихаря и пропустил чарку, но коли это не приобрело массовый характер, то ничего страшного.

Кони пасутся, часовой стоит. Можно бы и лечь спать, позволив Свешникову и Филимону спокойно провести ночь, но подполковник отчего-то нервничал. Не так чтобы чрезмерно, но всё-таки что-то мешало командиру группы специального назначения успокоиться.

А подполковник, привыкший доверять своим чувствам, отдежурив свои часы, решил, что следующего по очереди он будить не станет, а «добьёт» эту ночь сам. Ну, а завтра, если всё будет нормально, можно подремать и в седле, или вообще обойтись без сна. Всё-таки не первая бессонная ночь и, к сожалению, не последняя.

Августовские ночи тёмные, и потому Дёмин прихватил на дежурство «секретное оружие» – электронный бинокль ночного видения. Это был один из подарков «другороссов». В отличие от армейских «тепловизоров», этот был гораздо компактней, меньше театрального бинокля. Теперь время от времени подполковник обозревал окрестности.

В ожидании время тянется медленно. Дёмину уже и самому захотелось спать, и он чуть завистливо начал посматривать на мирно храпящих Свешникова и Филимона, на стрельцов, сменявших друг друга на карауле и укладывавшихся спать под телеги. Часы Дёмин уже давно не носил, но в силу привычки косился на запястье, зная, что большая стрелка сейчас бы показывала восемь минут, а маленькая – три часа ночи. Собственно, самое удобное время.

– Воевода, ты вправо глянь, – услышал подполковник шёпот Филимона.

Хорошо, что у командира группы были крепкие нервы, а кто другой бы сейчас бинокль выронил.

Дёмин перевёл ноктовизор вправо, куда указывал охотник, обходившийся безо всяких технических наворотов. И впрямь – метров за триста можно было рассмотреть зеленоватые силуэты ползущих к обозу людей. Поводив биноклем, подполковник насчитал около двадцати движущихся фигур.

Тронув за плечо Свешникова, подполковник прижал к губам палец, а потом кивнул вправо.

За месяцы, проведённые с группой, историк уже и сам стал настоящим бойцом. Не спрашивая ни о чём, подтянул к себе автомат и тихонечко пополз вправо, огибая спящих людей. Выдвинувшись на позицию, притих, ожидая команды.

Пока Дёмин занимал позицию слева, охотник тихонько будил людей.

Триста метров – не такое большое расстояние, но если ползти, то оно покажется с добрую версту. Пока неизвестные ползли, стрельцы успели потихоньку зарядить мушкеты, возчики ухватили своё оружие – топоры и дубины, готовясь «приветить» незваных гостей.

Когда до обоза оставалось около сотни метров, нападавшие вскочили на ноги и, сохраняя молчание, дружно ринулись вперёд.

– Огонь! – крикнул Дёмин, нажимая на спусковой крючок.

Подполковник бил слева, справа короткими очередями строчил автомат Свешникова, а когда стрельцы, подпустив противника на излюбленные пятьдесят шагов, бабахнули из мушкетов, воевать уже стало не с кем. Двое, которым повезло уцелеть, дружно развернулись и побежали назад, но одного догнала стрела Филимона, а второго – одиночный выстрел историка.

– Весело живём, – хмыкнул Дёмин, по привычке оглядывая своё воинство. Кажется, все на месте, все целы.

Первое время спецназовцы зачем-то собирали гильзы, даже закапывали их в каком-нибудь укромном месте, но потом плюнули. Ну, кому надо – тот поймёт, а кто не знает, долго голову ломать не станет. Глядишь, нарежет из гильз мормышек или блёсен, всё польза.

Подошёл Свешников, ещё державший автомат в руках. Вместе с остальным народом спецназовцы пошли по полю боя, выискивая раненых и пытаясь определить – кого это нелёгкая принесла?

– Шишиги это, – со знанием дела сказал Филимон, перевернув одного из нападавших. Втянув ноздрями воздух, добавил: – Точно, шишига. Они в бане по году не бывают.

Про шишиг Дёмин слышал. Мужики, отчаявшись добиться помощи от властей, начинали образовывать отряды самообороны, чтобы не пускать к себе ни ляхов, ни русских смутьянов и душегубов. Но иногда такие «самооборонщики», увлекаясь лёгкой добычей, сами становились разбойниками, уходили из родных мест (чаще всего их выгоняли свои же односельчане), жили в лесу, в землянках.

А если жить в лесу, месяцами не мыться в бане и не менять одежду, то уже и запах появляется соответствующий, да и сам человек начинает терять человеческий облик. «Робингуды», грабящие богатых и отдающие добро бедным, хороши только в сказках, потому что в реальной жизни богачи через Шервудский лес ездили редко, а кушать разбойничья шайка хотела круглый год.

К счастью, таких людей на Руси было немного, да и то только в периоды каких-нибудь бурных потрясений, потому что в обычное время с разбойниками поступали просто: ловили и, не обременяя себя юридическими закавыками, развешивали на ближайших деревьях.

Уж коли ты крестьянин, то должен пахать землю и растить детей, а не бегать по лесу с кистенём или с топором. И можно долго говорить о том, что не сам крестьянин в этом виноват, а жизненные обстоятельства, но купец или городской обыватель, которому проломили голову и бросили умирать под корягу или в канаву, тоже не виноват.

Робин Гуд сколотил свою шайку из лучших побуждений, но закончил скверно, потому что выдали его шерифу всё те же крестьяне, которых он якобы защищал.

Глава 5

Ехали долго, а Москва всё не желала показываться. По прикидкам Дёмина, если перенести их в городскую черту современной Москвы, то уже должен быть Филёвский парк, но где тот парк?

Даже самой деревни Фили, вошедшей в историю благодаря знаменитому «Совету в Филях», где Кутузов принял историческое решение, не было. А может, и была, только как же её угадаешь среди обилия деревушек, похожих друг на друга?

Указателей никто не догадался поставить, кругом маленькие домишки, вросшие в землю, отсутствие изгородей и скот, пасущийся где попало. Но вот что действительно украшало окрестности, так это церкви, поставленные в самых красивых местах. Лепота, как сказал бы один герой известного фильма.

Даже не верилось, что пройдёт каких-нибудь четыреста лет, и всё здесь покроется многоэтажками и крупнопанельной застройкой, а вместо разбитой просёлочной дороги под ноги станет ложиться асфальт.

Но вот вроде бы показалась излучина Москвы-реки, деревянный мост. Стало быть, скоро и Первопрестольная!

Москва начиналась с огромных полей и небольших огородов. Она чем-то напоминала районные центры необъятной России, где до сих пор на окраинах люди, мнящие себя горожанами, живут в одноэтажных домах с удобствами во дворе, держат кур и свиней, а потом трудятся на собственном огородике, усиленно выращивая картошку и лук. Ну, с поправкой на то, что в одна тысяча шестьсот десятом году, когда картофель ещё и в Англии с Голландией был экзотическим корнеплодом, – в Москве выращивали репу, капусту и свёклу, а также огурцы. Ещё очень много было полей, засаженных горохом.

А ещё спецназовцы поражались обилию яблоневых садов, окружавших не только богатые дома, но и домишки поплоше. Казалось, от изобилия яблок не только ветви клонятся к земле, а сами стволы кланяются в пояс. Около некоторых деревьев лежали дебелые свиньи, уставшие есть дармовое лакомство, а хозяева их не гнали. Верно, паданцы и были предназначены хрюшкам, а того, что оставалось на ветвях, вполне хватало для заготовок на зиму. Компоты там, варенья… Или что делали из яблок в семнадцатом веке? Свешников этого не знал, а уж Дёмин – тем более.

Стрельцы и возчики такое изобилие восприняли равнодушно, а вот «попаданцы» время от времени ухватывали яблоки, прямо-таки прыгавшие в руки.

Наконец-то показалась первая застава, на которой неулыбчивые стрельцы внимательно осмотрели телеги и путников. Но, услышав, что те едут из Смоленска, от самого боярина Шеина, допросы-досмотры прекратили.

– Как там, в Смоленске? – с сочувствием спросил старший дозора – немолодой уже стрелец, в изрядно потрёпанном кафтане и со шрамом через всё лицо.

– Держится Смоленск, – ответил Дёмин. – Вот ежели государь с войском поможет, так и совсем бы хорошо.

– Где бы ещё это войско-то взять?.. – вздохнул стрелец и кивнул своему воинству:

– Мужики, убирайте рогатки. Вишь, служилые из самого Смоленска, от Шеина.

Вот так вот, никаких тебе паролей-отзывов и пропусков с секретными печатями, по которым узнавали диверсантов.

К посланникам подскочил один из стрельцов. Бросаясь то к одному, то к другому, хватался за стремя и спрашивал:

– Ребята, а вы, часом, в Смоленске такого Микитку Лебедева не встречали? Брат он мой. Как в Смоленск ушёл, так и не ведаем, как он там. Вдруг да встречали, а? Может, убит, так хоть легче станет. А вдруг покалеченный где?

Увы, про Микитку Лебедева никто из посланников не знал. Всё-таки не так и мало народу в Смоленске. Где всех упомнить?

Чем ближе к центру, тем выше становились дома, зато уменьшались дворы. Вот уже вместо высоких домов появились деревянные и каменные палаты, потом настоящие терема с башнями и башенками, расписанными в красные, синие и зелёные цвета, крытые где тёсом, а где железом. Едва ли не на каждом перекрёстке стояли храмы, деревянные и каменные, с куполами-луковками – где деревянными, где медными, а кое-где и позолоченными. То здесь, то там раздавался колокольный звон. Как пояснял Свешников, единого времени для молебнов ещё не было.

После Смоленска и маленького Дорогобужа стольный град производил сильное впечатление. Даже люди двадцать первого столетия, повидавшие на своём веку мегаполисы, поражались разноголосице и сумятице, царившей в Москве. А ещё – удивительной чистоте на улицах! Нигде не видать ни мусора, ни конских «яблок». А вдоль дороги обустроены мостовые, сбитые из небольших поперечных досок.

Пожалуй, иностранцы в своих «Записках» изрядно преувеличивали, говоря о грязи и навозе, покрывавших улицы. Или просто переносили впечатления от своих Парижей и Лондонов на Московию.

Ехать сразу к царю было не с руки. Для начала нужно было привести себя в порядок – помыться в бане, поменять одежду, немного отдохнуть. К счастью, искать постоялый двор не пришлось – один из возчиков знал дорогу на подворье боярина Шеина. Сам воевода вместе с семьёй жил там, куда царь пошлёт, но на Москве имел собственный двор. Ну, как же без него?

Подворье Шеина находилась неподалёку от Китай-города. И, хотя кое-какие «исследователи» двадцать первого века пытались связать Москву и Поднебесную, Китай-город – некий прототип Чайна-таунов, перенесённый в прошлое, – названию своему был обязан «китам». Не тем, что плавают в море-окияне, а деревянным каркасам, которые набивали землёй и камнями, устанавливая их в качестве стен и ограждений.

Ехать пришлось через главную площадь страны. Дёмин немного удивился, что там даже никакой охраны не было, но, вспомнив старинные фотографии, на которых площадь была забита повозками и колясками (вроде по ней даже и трамвай ходил), – удивляться перестал.

Представьте себе Красную площадь без брусчатки, без памятника Минину и Пожарскому (а в этой реальности памятника, вполне возможно, и не будет!), без Исторического музея и, разумеется, без Мавзолея.

Хотя бы собор Василия Блаженного (виноват, Покрова Пресвятой Богородицы, что на Рву!) на месте. Но вместо Спасской башни ещё стояли Фроловские ворота с деревянным верхом и двуглавым орлом.

А ещё на площади было множество деревянных торговых рядов, какие-то крытые галереи, бочонки, превращённые в прилавки… И – множество нищих, пристававших к прохожим.

Сердобольный Дёмин, завидев мужика в стрелецком кафтане, с деревянной ногой, уже полез за копеечкой, но был остановлен бдительным Филимоном.

– Ты, боярин, если хочешь милостыню кому подать, лучше свои деньги какому-нибудь попу отдай, вернее будет. Вот погляди-ка.

Охотник направил своего коня прямо на одноногого, а тот, длинно выматерившись, ловко отпрыгнул в сторону, продемонстрировав наличие обеих ног.

– Вот ведь зараза какая! – возмутился подполковник.

– А то! – заржал охотник. – Тут, боярин, почитай, половина мошенников, а вторая половина татей. Одному копеечку дашь, а второй у тебя всю кису с деньгами отрежет.

– А поп чего сделает? – поинтересовался Дёмин, относившийся к священнослужителям без должного почтения и уважения.

– А поп на приходе на твою копеечку хлебушка купит. И хлебушек тот не кому попало отдаст, а тем из прихожан, кто в нём нуждается. Мне ещё батя-покойничек говорил – Филька, коли хочешь кому помочь, не помогай всем подряд. Выбери того, кто на самом деле нуждается. Не сумеешь ты всем на свете помочь, хошь из штанов выскочи, но коли хотя бы одной старухе, либо бабе с дитём поможешь – вот тогда и ладно.

Свешников с Дёминым слегка стеснялись, что привезли с собой целую ораву едоков и табун лошадей, которых будут поить и кормить за счёт боярина. Но дворовые люди Шеина, обнаружившиеся на подворье, к такому делу были привычны. Они споро развели лошадей по конюшням, а людей – по горницам и чуланам, сообразно их статусу и должности.

– Что на Москве новенького? – поинтересовался Свешников у одного из дворовых – цыганистого вида мужика, прихрамывавшего на левую ногу.

Верно, всех целых и здоровых боярин забрал с собой, оставив на подворье инвалидов.

– Дык, чё у нас нового-то? – наморщил лоб холоп, почесывая давно не стриженый затылок. – Вроде, ничего и не было.

Вспомнив вдруг что-то, просиял:

– А, царь Василий всем домовладельцам приказал улицы перед домами чистить, да мостки делать. А кто не хочет, с того деньги будут брать мостовые, да еще и штрафом грозились. Если перед домом четыре аршина – полушка в год, а если больше, то целая денга. А нам, коли у нас полверсты вокруг дома, пришлось бы десять копеечек выложить. А со штрафами – так и того больше. Дешевле самим мостовые строить.

– Вона как, – заинтересовался историк, осознав, что поразившая его чистота – не дело рук самих жителей, а указание «сверху».

– Дык, теперь вот новая забота, – вздохнул мужик. – Приходится чурбачки пилить да надвое их колоть. А ещё по ночам караулим. Соседи, сволочи, по ночам норовят чурбачки наши спереть да к себе утащить. Мол, боярин богатый, он новые плашки прикажет натесать, а у них ничего нет.

– И чё народ говорит? – спросил Свешников.

– А чё народ-от? Кто говорит – правильно государь делает, а не то всю Москву загадили, по улицам не пройти, чтобы в дерьмо не вляпаться, а кто говорит – отродясь такого у нас не было, чтобы на улицы доброе дерево изводить. В Неметчине, говорят, там народ по грязи ходит, и ничего. Ну, сапоги высокие носить приходится, так и что?

– А сам-то как думаешь?

– А чё я-то? – насторожился мужик. – У нас для этого Тимофей есть, управляющий. Боярин повелел его слушаться, вот он пусть и думает. А по мне – хотя и чище стало, но одна только морока с этими улицами. И чё их мостовыми покрывать? Коли дождя нет, то и так сойдёт. А зимой всё одно всё заметёт, никаких мостовых видно не будет. Если только не заставят снег чистить.

– Ясно, – усмехнулся Свешников.

Что в семнадцатом веке, что в двадцать первом. Чистота – это хорошо, но только бы чужими руками.

Кстати, о чистоте. Где там обещанная баня?

В бане мылись в два приёма – вначале «бояре», а уже потом все остальные. Свешников с Дёминым уже не удивлялись такому разделению. Ну, что поделать, коли социальный статус покамест является определяющим.

Впрочем, а когда было по-другому? Дёмин не мог припомнить, чтобы рядовые мылись в бане вместе с офицерами, да и лейтенанту с полковником в одну парилку лезть невместно.

После бани всех позвали обедать. Вышла некоторая заминка – кого сажать во главе стола, Свешникова или Дёмина, но один из возчиков безошибочно кивнул на подполковника – мол, это старший. Так и поступили.

По изобилию, царящему за русскими столами, было сложно понять, пир это или обычная трапеза.

Однако наши современники уже соображали, что если гостям подают исключительно водку (кстати, слабенькую) да мёд, – это трапеза, а коли кравчие наполняют кубки заморским вином, – то пир. И ничего, что хозяина нет дома, – всё равно гостям угодить надо. А иначе – сором!

Но на спиртное, однако, никто не налегал, ограничившись первой чаркой «За здравие!», а второй – за отсутствующего хозяина дома.

Вот разве что день нынче выпал скоромным, и мясо на стол не подавали. Зато уха была преотличная, да каши, аж три вида, да пироги. После Смоленского сиденья – чем не пир?

Как историк, Свешников уже не раз обращал внимание, что на русских пирах регламентировались лишь места и посуда – тем, кто познатнее, место отведут повыше, да и посуду поставят подороже, – зато еда была такая же.

На Руси бы в голову никому не пришло подавать знатным людям «господскую» еду – жареное мясо со специями, а простонародью – мужицкую похлёбку да ржаной хлеб. Хоть уха, хоть каша, хоть пироги были для всех одинаковыми.

Свешников уже втихаря ослабил пояс, но хотелось дотянуться ещё до чего-нибудь вкусного. Например, до солёных рыжиков, до которых он был большой охотник, но ходить за ними было некогда, да и где в нынешних подмосковных лесах отыщешь рыжики? Хорошо, если лисичек удастся набрать, так и то придётся за ними ехать куда-нибудь за Серпухов.

Дёмин же, в последнее время принявшийся бороться с лишним весом, лишь завистливо покосился на историка – вот же, тощий гад, жрёт всё подряд, и хоть бы хны!

Чтобы подпортить товарищу аппетит, подполковник поинтересовался:

– Алексей Михалыч, когда к царю-то пойдём?

– Можно завтра, – пожал плечами историк, наворачивая грибочки. – А можно и послезавтра. Думаю, как отоспимся, так и пойдём. Шеин не говорил, что послание срочное, можно и время слегка потянуть. Тем более что царь нас всё равно так сразу не примет, придётся денька два-три подождать – на нашем пакете всего один крест нарисован.

– Подожди-ка, – заинтересовался Дёмин. – Ты о каком кресте говоришь?

– Так ведь свиток-то у тебя, посмотри.

Подполковник полез во внутренний карман, в котором лежало послание боярина Шеина. И в самом деле, с краю кожаного чехольчика, предохранявшего бумагу, был нарисован один крест. Хмыкнув, командир засунул свиток обратно.

– А я чего-то и внимания не обратил, – покачал головой Дёмин. – Подумал, писарь что-то случайно нацарапал.

– На царском послании – и случайно?! Количество крестов показывает уровень срочности. Самый срочный – три креста. Слышал, наверное, – «Аллюр три креста»? Было бы у нас три креста, так пришлось бы сразу к царю во дворец нестись, и по дороге никаких остановок. А два креста – средний уровень, можно подождать с ответом день или два. Ну, такой, как у нас, рабочий режим. Самое обычное донесение, спешить некуда.

– Странно, – недоверчиво хмыкнул подполковник. – Я думал, что Смоленск – дело первостепенной важности.

– Ну, так боярин Шеин – тоже дипломат, – усмехнулся историк, более поднаторевший в средневековых интригах, нежели строевой офицер. – Он же царю должен показать, что во вверенной ему крепости никаких злоключений не случилось. Всё идёт штатно. Тем более что день или неделя теперь погоды не сделают. Так, воевода?

– Так, – кивнул Дёмин.

Доведись ему отправлять послание вышестоящему командиру, он бы тоже не стал пороть горячку. Крепость на месте, сил и средств пока хватает, угроза захвата миновала. А вызывать войско из Москвы, торопить самого царя – это уже не в компетенции начальника обороны.

– Ты, господин воевода, лучше бы рыжичков попробовал, – кивнул историк на тарелку, где лежали отборнейшие грибы. – Эх, к этим бы рыжикам, да ещё картошечки жареной, так и совсем красота! Ты жуй рыжики-то, командир, они на фигуру не влияют.

– Ну, мало мне Дениски, так ещё один остряк на мою голову! – хмыкнул подполковник, но по примеру историка ухватился за стеклянный штоф с широким горлом, в которых было принято подавать солёные грибы.

«Воевод» определили на постой в большой горнице с огромными перинами. Но когда уставшие «попаданцы» уже собирались раздеться, послышался топот ног, и дверь распахнулась. На пороге возник парнишка с перекошенной физиономией. Едва отдышавшись, дворовый сказал:

– Батюшки воеводы! Там от царя Василия посланцы. Государь вас к себе требует.

Глава 6

От царя за «сербами» прибыли двое немолодых мужчин, одетых в приличные, но неброские кафтаны. Вполне возможно, что это были какие-нибудь «рыцари плаща и кинжала» начала семнадцатого столетия, но, вероятнее всего, царь Василий отправил за незнакомцами своих доверенных людей, из числа той дворни, что побывала с ним и на войнах, и в ссылке. Ну, не мог Василий Иванович, прошедший огонь, воду и медные трубы, не иметь таких людей.

Плохо лишь, что прозевали они боярский заговор, в результате которого Шуйского свергли с престола, постригли в монахи, а потом и вовсе отправили в польский плен, где русский царь умер в унижении и заточении.

Впрочем, по срокам, Василию Ивановичу уже пора бы быть свергнутым, а вот поди ж ты – Шуйский на престоле, «Семибоярщина» сидит тихонько, будто мышь под веником, Смоленск держится. И не «пока держится», а благополучно отбивает атаки поляков, а если судить по донесениям оставшихся при Шеине «войников», даже наносит ляхам немалый урон.

Свешников с Дёминым ожидали, что посланники от царя повезут их прямо в Кремль, куда-нибудь в Грановитую палату, где будут сидеть, «уставя брады», русские бояре, а царь Василий Иванович будет восседать на троне, прищурив свои хитрые глазки.

Реальность оказалась другой. В Кремль их действительно привезли, только не в парадные хоромы, а в какой-то деревянный терем.

Свешников на вопросительный взгляд подполковника только пожал плечами – мол, я не специалист по москвоведению и всех тонкостей архитектуры не знаю. Сегодня не каждый историк скажет, что там стояло на месте нынешнего Кремля и как это выглядело.

Когда подъехали к совсем невзрачному крыльцу, сопровождавшие остановили коней, но сами остались в сёдлах.

– Вам сюда, бояре, – сообщил один из неприметных.

Из терема выскочили ещё двое, очень похожие на проводников и внешним видом, и повадками матёрых спецов.

Молчаливые слуги повели подполковника и историка по извилистому коридору. В одном из переходов, отделённом от остальной части тяжёлой дверью, кто-то сказал:

– Прощеньица просим, бояре, но сабли да мушкеты ваши надобно сдать. Не велено к царю-батюшке оружных пускать. Да и не нужно здесь оружие, охраны вдоволь.

В темноте тесного коридора чьи-то руки ловко сняли с «бояр» перевязи с саблями, автоматные ремни, пошарили за голенищами сапог. Однако до более основательного обыска в этой эпохе ещё не додумались, пошарить за поясом не догадались, поэтому пистолеты остались на месте, чему Дёмин только порадовался. Без оружия военный человек чувствует себя голым. Даже на встрече с царём-батюшкой.

Шли долго, блуждая в каких-то тесных и длинных коридорах, переходя с этажа на этаж, но всё-таки добрались до царских покоев. Возможно, что и тайных покоев, где творятся дела, требующие секретности.

Пожалуй, любые злоумышленники потеряются в том лабиринте, через который только что провели спецназовцев.

Наконец их представили пред светлые очи государя.

Василий Шуйский выглядел по-иному, нежели его описывали современники или писатели, – не маленький тщедушный старикашка, то и дело потирающий потные ладошки, а высокий мужчина довольно крепкого телосложения.

Свешников отчего-то вспомнил: кто-то из летописцев упоминал, что Шуйский сбрил бороду. Дескать, борода не нравилась его молодой жене, и поэтому, «из-за бабы», царь решил принять «богопротивный вид».

Как выяснилось, и тут наврали борзописцы, явно не испытывавшие симпатий к правителю всея Руси: борода у царя была на месте. И не коротенькая, а такая, как положено, – солидная, хорошо вычесанная, с изрядной долей седины. Ну, ещё бы не быть седине, если Василию Ивановичу уже шестой десяток пошёл. По меркам семнадцатого столетия – изрядный возраст[21].

Государь Всея Руси принял посланников смоленского воеводы в довольно скромном помещении, где из мебели были только массивный стол, заваленный свитками и бумажными листами, две лавки и табурет.

Усевшись на табурет, Шуйский кивнул на скамейку.

Затем царь принялся читать послание воеводы. Свешников с Дёминым, хотя и не знали его содержания, догадывались, о чём писал Шеин.

Историк, украдкой разглядывая царя, уже в который раз понимал, что научные труды – это одно, а реальное прошлое – абсолютно другое дело. Вот так, уже в который раз, убеждаешься в истинности фразы «Историю пишут победители». Шуйский, бывший соперником Фёдора Романова, никак не мог быть изображён положительным персонажем.

От печальных раздумий историка отвлёк царь, закончивший чтение.

– Пишет Шеин, что зело ему помогли сербские воеводы, из знатных родов, что из православной Сербии, турками захваченной, на Русь пришли. Похвально сие. Думаю, поместьями вас верстать, или вотчинами наградить?

Свешников знал, в чем отличие поместья от вотчины, однако сербским боярам было позволительно этого не знать. Дёмин всё равно спрашивать станет. Поэтому историк робко поинтересовался:

– Прости, государь, неведомо мне: а чем на Руси поместье от вотчины отличается?

Шуйский усмехнулся, но просьбу серба удовлетворил, снисходительно пояснив:

– А тем, бояре, что за поместье вы сами, да дети ваши, служить обязаны. И ни продать, ни поменять вы его не сможете. Не будет службы – не будет земли. А вотчиной вы вправе сами распорядиться. И дети с внуками вольны не служить.

Свешников мечтал, чтобы Шуйский одарил их команду золотыми копеечками, специально отчеканенными для награждений (мечта нумизмата и фалериста!), но, видимо, копеечки уже закончились, или они их не заслужили.

– Тогда пусть будут поместья, – сказал Дёмин, приняв решение за всю команду. – Мы на Русь послужить пришли. Посему и мы сами, и дети наши будут русским царям верой и правдой служить.

– Что ж, похвально, – развёл руками Шуйский. – Если худенькие поместья, где-нибудь на Череповеси или на Белоозере – так хоть сейчас. Там ещё чёрных крестьян немало осталось, можно их в крепость брать. Есть ещё на Усть-Ижине, там, где болото да руда болотная, но мужиков нет. Ежели где-нить, где земля получше, потерпеть придётся. У нас нонче много дворян беспоместных осталось, готовы хоть на Ижору, хоть на Колу ехать, лишь бы поместье дали, только где ж они там себе мужиков-то найдут? А без мужиков какой из тебя помещик? Без мужиков тебя на войну никто не снарядит.

Дёмин, конечно, хотел бы получить вотчину, чтобы именоваться боярином, но какая разница? Корни они пускать здесь не намерены, можно и помещиками побыть. Тем паче, что всё равно скоро «боярин» станет не званием, а придворной должностью. Или боярин только заседает в Думе, вроде нынешнего депутата? А может, это будет позже, при Михаиле?

Дёмин решил, что спросит об этом Свешникова.

– Куда государь повелит, туда и поедем, – твёрдо сказал он вслух, заработав ещё один одобрительный взгляд царя.

– Быть по сему, – решил царь. – Завтра же прикажу, чтобы вам поместья искали. Только не взыщите, бояре, коли они в разных местах будут.

Свешников и Дёмин поклонились, поблагодарив государя за оказанную честь.

– Пишет воевода Шеин, что Смоленск устоит, но подмога ему нужна, – сказал царь, кладя свиток на стол. – Ну так он ничего нового не сказал. Верно, мой ответ ему тоже известен? Что армию на Смоленск я послать не смогу. Ладно, коли к Покрову дню даточных людей соберу. Так без стрельцов-то какой от них прок? Сами знаете, что даточные люди – они то же самое, что мужики с дрекольем. А коли вместо дреколья пищали дать, так того хуже – друг друга и перебьют. Так и даточных-то откуда взять? Даточных по разряду ещё в прошлые-позапрошлые годы всех выгребли. Разумеете, бояре?

– Так точно, – встал со своего места Дёмин, едва сдержавшись, чтобы не щёлкнуть каблуками.

Царь, к счастью, на такую мелочь внимания не обратил. Или сделал вид, что не обратил?

– Ну, коли точно, да ещё и так, что прикажете делать, бояре сербские? Слышал, что вельми вы люди толковые. Может, совет какой дадите?

«Сербы» переглянулись, раздумывая – не издевается ли царь?

Может, это тонкая ирония? Хотя вроде и на самом деле Шуйский спрашивает совета. Что ж, очко в пользу государя.

– Разрешите? – подал голос Свешников.

Дождавшись царского кивка, историк начал:

– Слышал я, что воюют не числом, а умением. Так, государь?

– Так, – кивнул Шуйский, невесть откуда знавший поговорку, до возникновения которой было ещё добрых сто лет.

– Но верно и обратное. Коли умения нет, надобно числом брать. Думаю, государь, надобно ополчение созывать.

– Ополчение? – не враз понял Шуйский.

Потом до царя дошло.

– А, Земское войско, как в прежние времена, при князьях Московских да Тверских? Так оно хорошо было против таких же лапотников, как они сами. А супротив ляхов да казаков?

Свешников мысленно вздохнул. Вроде царь послание Шеина прочитал, да и так должен был знать военный расклад под Смоленском. Что же ему, как маленькому, всё объяснять?

К тому же Шуйский когда-то и сам армию в поход водил, и, как пишут летописцы, неплохо.

– Нам ведь что требуется? Нам нужно Смоленск от ляхов отбить. Если бы у Смоленска всё ляшское войско стояло, как месяц или два назад, то ополчение бы и собирать не стоило.

– Подожди-ка, боярин сербский, – поднял руку царь. – Понял я, что польского да литовского войска у Смоленска осталось с гулькин хрен. Что ополчение скорее для виду, а не для войны. Скажи-ка лучше, а кого мне воеводой назначить? Тебя? Или его? – кивнул царь на Дёмина. – Не обижайтесь, бояре, не пойдёт русское ополчение за вами. Чужие вы пока. Под Смоленском, конечно, себя хорошо показали, да Смоленск – ещё не всё Русское царство. Воевода мне нужен. Из рода древнего, хоть Гедиминович, хоть Рюрикович, да чтобы народ за ним пошёл. Где взять такого?

– Так чего его брать? Есть у тебя, государь, человек верный, воевода толковый. Дмитрий Михайлович, князь Пожарский. Кажется, из рода князей Черниговских.

– Пожарский? – переспросил царь.

Задумавшись, Василий Иванович поднялся с места.

Глядя на старшего по должности, поднялись и Свешников с Дёминым.

Шуйский прошёлся по комнате, похмыкал:

– Если ты про Дмитрий Михалыча, воеводу Зарайского, то правду говоришь, человек он верный. Знаю, что Ляпунов Прокопий его полдня уговаривал за Михайлу Скопина заложиться, чтобы племяшку моего заместо меня в цари протолкнуть, но отказался князь. И недавно, когда молодой князь помер, тот же Ляпунов уговаривал князя Дмитрия отомстить за смерть, но Пожарский присяге верен остался. Да, князь человек верный.

Увидев, что гости стоят, царь кивнул на скамью:

– Сидите, бояре, не вставайте. Привычка у меня такая есть – когда думаю о чём-то, так ходить начинаю.

Историк с подполковником смирнёхонько уселись, ожидая решения царя.

Дёмин украдкой показал Свешникову кулак – дескать, какого хрена вылез с непрошенной инициативой?

Алексей Михайлович только повел плечами, понимая, что надо было бы для приличия обсудить вопрос о Пожарском с командиром.

Дёмин бы спорить не стал, но положение обязывает.

Впрочем, вопрос о том, кто должен управлять войском, они не обсуждали. Фамилия Пожарского всплыла спонтанно. С другой стороны, а кто бы ещё на ум пришёл?

Свешников, хотя и был историком, но не настолько хорошим, чтобы знать всех остальных князей-бояр, способных возглавить войско.

Ну, а кого бы ещё вспомнили, кроме Пожарского?

Он, чай, в виде памятника на самой Красной площади стоит. А там, как известно, памятники кому попало не ставят!

– Умён князь Пожарский, верен, вотчинами за службу жалован. Как щас помню, в грамоте жалованной – писано, что осадную нужду терпел многое время, а на воровскую прелесть и смуту не покусился, стоял в твёрдости разума своего крепко. Из рода древнего – Рюрикович он, как я. Только не бывал Пожарский большим воеводой. Против Ивашки Болотникова бился, так там войско у него небольшое было. А в Зарайске у князя дай бог если полторы сотни стрельцов наберётся, да пушечного наряда человек двадцать. А коли ополчение собирать, так тут и тысячей не обойдёшься. Тыщ пять надобно. Управится ли князь с пятью-то тыщами? – спросил царь с сомнением, а потом уселся на табурет и пристально посмотрел на Свешникова.

Дёмин решил, что и ему пора вмешаться в разговор.

– Если он с полутора сотнями управляется, так и с пятью тыщами управится, – твёрдо сказал Дёмин.

– Может, и управится, – не стал спорить царь. – Но есть у князя Дмитрия одна черта – честен он сверх меры. И с честью своей, будто…

Дёмин со Свешником уже ждали, что царь скажет – мол, Пожарский носится с честью своей, как дурень с писаной торбой, но тот выразился более дипломатично:

– …как с вазой хрустальной носится. Ну, а коли придётся какую пакость врагу учинить? Что же тогда, честь княжеская не позволит?

– А почему бы, государь, тебе самому войско не возглавить? – предложил историк. – Ты, как я помню, воеводой Большого полка был, когда царь Иван на Новгород ходил. И Димитрия Самозванца лупил.

– Тебе лет-то сколько? – поинтересовался царь, слегка нахмурившись. – Разумею, что тебе лет тридцать пять, не боле. Откуда ты можешь помнить, что при царе Иване Васильиче было?

Свешников смутился, но ему на помощь пришел командир:

– Не серчай, государь. Мы, сербы, иной раз по-русски неправильно говорим. Верно, боярин другое сказать хотел. Так, боярин Алекса?

– Истинно так, – закивал Свешников. – Хотел сказать, что в Сербии про тебя знают. Слышал я, что русский царь сам полки водил, воеводой был умелым. Вот, одно хотел сказать, а другое вылетело.

Похоже, царь таким ответом был удовлетворён. И в самом-то деле, сербы – они сербы и есть, что с них взять? Тем более, как ни крути, а из уст иностранца прозвучал комплимент, что всегда приятно не только женскому полу, но и божьему помазаннику.

– Ну, на Новгород полки водить – много ума не надо было. Да и Лжедмитрия не я бил, а князь Мстиславский, – усмехнулся царь.

Свешников и Дёмин переглянулись. Не ожидали они такой скромности от государя всея Руси. В один миг Шуйский сильно вырос в их глазах.

– Ладно, господа бояре сербские, – поднялся царь с места. – Подумаю я над вашими словами, обмыслю. Со Смоленском решение день-другой потерпит. Как решу – так боярину Шеину письмо отправлю.

Историк и подполковник уже приготовились поклониться, посчитав, что аудиенция закончена, но царь вдруг сказал:

– Ну, а к вам у меня ещё одно дело есть.

Глава 7

«Сербы» думали, что вопрос будет решаться здесь и сейчас, однако Василий Иванович кивнул им на дверь, за которой оказался ещё один «неприметный» мордоворот (да сколько же их у Шуйского?), державший в руках фонарь – глиняную плошку, из которой торчал горящий фитиль. Если бы прикрыть её сверху стеклянной колбочкой, то получилась бы керосиновая лампа. А, керосина-то ещё нет!

– Вот, бояре, Веденей вас проводит, да всё, что надобно, и покажет, – любезно сообщил государь всея Руси. – Мне с вами нет надобности идти, да и не хочу я на это смотреть. Глянете, а потом и потолкуем.

Мордоворот поклонился царю и, дождавшись августейшего кивка, пошёл вперёд, освещая путь.

Свешников и Дёмин пожали плечами (мысленно) и, услышав, как за ними захлопнулась дверь, а потом послышался скрежет запора, отправились следом за проводником.

Да и куда им теперь было деться? К тому ж, было любопытно.

Удивительно, но «керосинка» горела довольно ярко, почти как электрический фонарик. По дороге подполковник легонько коснулся плеча историка, словно бы огладив его сверху вниз, а потом назад.

Свешников, правильно истолковав действие командира, пропустил того вперёд, а потом вытащил из-под одежды пистолет. Судя по жесту, ему полагалось контролировать тыл, а в случае нападения спереди они с Дёминым должны встать на одно колено.

Подумав с полсекунды, историк снял оружие с предохранителя. Вроде напасть на них никто не должен, но за последние недели Свешников, равно как и вся команда, рассчитывали на самое худшее.

Да и на что рассчитывать, если на них то и дело нападали? Уж лучше заранее ждать какой-нибудь гадости, чем разнежиться и получить эту самую гадость с избытком.

Идти пришлось долго. Вначале шли коридором, потом спустились в какой-то подвал, протиснулись сквозь узенькую щель, снова спустились, но уже по деревянной лестнице, потом опять шли по какому-то коридору, обложенному кирпичом.

Минут через пятнадцать (может и меньше, может и больше – время под землёй определить сложно) пахнуло сыростью. Судя по влажному хлюпанью под ногами, шли они уже под самой рекой, которая течёт через столицу.

Наконец-таки тоннель закончился.

Доморощенный Харон (хотя ладьи здесь и близко не было) вывел «сербов» на поверхность, прямо к какому-то каменному храму.

По прикидкам Свешникова, в двадцать первом веке здесь должна быть Софийская набережная, а храм, стало быть, – святой Софии. Правда, ему было положено быть деревянным, так как в камне церковь отстроили лишь при Алексее Михайловиче. А вот поди ж ты! Ещё и шестьсот десятый год не минул, а она стоит. Стало быть, письменным источникам можно верить не всегда. Но какая разница?

Веденей повёл «воевод» в какой-то погреб, вырытый неподалёку от храма. Из него пахнуло как из морга, а когда провожатый зажёг светильники, «сербы» поняли, что нос их не подвёл.

Это и в самом деле был морг образца семнадцатого века – несколько деревянных топчанов, на которых лежали мёртвые тела, укрытые рогожей.

– Вот, бояре, глядите, – прервал молчание проводник, сдёргивая рогожу с одного из трупов.

– Посвети получше, – приказал Дёмин.

Веденей поднёс начавший чадить фонарь поближе к лицу покойника. Оно показалось донельзя знакомым. Точно! Дмитрий Иванович, князь Шуйский, старший брат государя.

– Он самый? – поинтересовался Дёмин, лицезревший «Шуйского» только по фотографии. А она, как известно, может и не передать всех нюансов человеческого лица.

Свешников, который «царского брата» видел «в натуре», только кивнул.

– Узнали? – поинтересовался проводник.

– Узнали, – ответил за себя и за командира Свешников. – Это Дмитрий Иванович, князь Шуйский, брат самого государя.

О том, что на топчане лежал вовсе не Дмитрий Шуйский, а его двойник, историк пока говорить не стал. Впрочем, как знать?

Может, здесь как раз и лежит настоящий брат царя? Самого Дмитрия Шуйского они ни разу в жизни не видели. Но кто такой Веденей, чтобы обсуждать с ним тайные дела? Однако проводник был не так прост.

– А скажите-ка, бояре, откуда вы князя Димитрия знаете? – поинтересовался Веденей.

– В Смоленске видели. Ну, а всё прочее… Где, как и почему… Не серчай, друг, но это мы только государю можем сказать, – покачал головой Дёмин.

– Так я и не серчаю, – не обиделся проводник. – Могу только сказать, бояре, что не брат это государев, а как есть самозванец.

Дёмин и Свешников попытались рассмотреть лицо покойника, стараясь узреть следы хирургического вмешательства. Но, как ни вглядывались, признаков пластической операции или каких-нибудь шрамов обнаружить не смогли.

Дёмин, не побрезговав, даже потёр щёку покойника пальцами, в надежде, что сейчас начнёт отслаиваться пластический грим, вроде того, что используется в фильмах. Ан нет. Кожа лица была «родная».

– А рожа у него точь-в-точь как у покойного Димитрия Ивановича. Увидел бы вместе – подумал бы, что близнецы. А вот кто он таков, откуда взялся, никто не ведает, – сообщил Веденей.

– А у Димитрия брата-близнеца не было? – спросил Свешников.

– Так коли б был, неужели бы такое сокрыли? – удивился Веденей. – Нет, бояре. Все государевы братья наперечёт известны. А Димитрий-покойничек – он старший.

– А Димитрий Иванович – ну, который настоящий, – он точно покойный? – насторожился Дёмин.

– Как есть покойный, – перекрестился Веденей. – Государь это велел пока в тайне держать, но вам могу сказать. Да что там, сами глядите.

Он снял рогожу с ещё одного мертвеца, лежащего на соседнем топчане. А там… Даже привыкшие ко всему «сербы» слегка поморщились, увидев растёкшееся тело с пустыми глазницами, с торчавшими наружу костями скул и кусками синюшного мяса. А уж запах!..

– Раки объели, – сообщил Веденей, накрывая тело рогожей. – Они, скотина такая, всегда с глаз начинают, а потом за мягкие части берутся. В Яузе с неделю как выловили. Лекарю показали, так он с полчаса блевал, еле-еле водкой отпоили, а как отпился, так заявил, что тело месяца два как в воде пролежало. Если бы дольше, так окромя костей бы ничего не осталось, а коли поменьше, так получше бы сохранилось. Верно, убили Димитрия Иоанновича, а труп в воду скинули. Там, стало быть, ещё камень был, да верёвка, верно, сгнила.

– А как узнали, что это брат государев? – спросил Свешников. – Мало ли кого из Яузы достают. Этого вот… с кем угодно можно попутать.

– Оно и верно, – вздохнул Веденей. – Шалят разбойники-то на Москве, ох как шалят! Почитай, каждое утро из рек покойников достают. Токмо ни одного разу покойников с золотой цепью и крестом нательным с яхонтами не вылавливали. Ежели простой крест, из меди али из серебра, да на гайтане, так и думать бы забыли. А коли золото да каменья – так человек-то не простой. Не приказной, не купец. По такой справе сразу видать – либо князь, либо боярин. Повезло, что стрельцы честные попались. Какие иные могли и цепь снять, и крест себе оставить. А эти, как положено, стрелецкому голове доложили, а тот князю Мстиславскому, что Стрелецкими приказом ведает. Ну, само собой, и до государя дело дошло. А царь наш, Василий Иванович, нательный крест своего брата хорошо знает.

– Стало быть, настоящего Димитрия Иоанновича убили, а кто-то его место занял? – предположил Свешников, переходя на высокопарный тон именования государева брата. – И было это накануне Клушинского сражения? Может, не случайно это приключилось?

– Истину речёшь, боярин, – обрадовался Веденей. – Если бы под Клушином настоящий князь Шуйский был, разве бы он с поля боя бежал? И разве б он напился перед боем, да чтобы караулы не выставил? Быть такого не может! Там же круглым дураком надобно быть, чтобы проиграть. Ещё со Скопина-Шуйского повелось – чтобы врагов бить, надобно их войско на куски разделить. У стрельцов же и Гуляй-города были, и острожки передвижные. И много ли ляхов-то было? Плюнуть да растереть. Димитрий Иоаннович к боям с малолетства приучен был, ляхов не убоялся. А тут – словно телепень… Государь о поражении узнал, чуть ума не лишился! Не просто так Димитрия убили. Нет, тут чей-то умысел был! Воеводу убить, чтобы русское войско без опаски ляхам сдать! Димитрия убили, тело в Яузу кинули, но крест снять не догадались. Государь решил, что не русские это были люди. У нас-то каждый поймёт, что от нательного-то креста сразу избавиться нужно. Вона, помните, как Дмитрия-Самозванца народ по его кресту признал? А, откуда вам помнить, вы ж из Сербии…

– Это да, откуда нам помнить, – кивнул Свешников. – Мы в то время ещё с турками бились, чтобы на Русь уйти. А теперь, Веденей, пойдём-ка отсюда.

– И впрямь, – спохватился верный слуга государя. – Пахнет тутова, как в свинарнике.

Выйдя на свежий воздух, историк и подполковник принялись вдыхать свежий воздух. Надышавшись, оба повернулись к Веденею.

– Ты, Веденей, верно, близкий человек к государю? – поинтересовался Дёмин.

– Стольник я государев, – со значением сказал Веденей.

Дёмин не знал, кто такой стольник, а Свешников если и знал, то чисто теоретически. Помнил, что стольник подносил царю яства, а чем он ещё занимался, убей бог, не помнил. Ну, коли Веденей говорит таким тоном, то к секретам допущен.

– Стало быть, знаешь, что Лжедмитрий Шуйский в Смоленске был?

– Ведаю про то, – отозвался стольник. – Это и была первая странность про Димитрия Иоанновича. Ему бы после Клушина в Москву ехать да в ноги царю-батюшке пасть, а он отчего-то к Шеину убежал. Государь к нему гонца послал – мол, вернись на Москву, брат любезный, ты ж, как-никак, наследник престола, а он к гонцу даже не вышел, больным сказался. Обида государя взяла. Ну, а потом уже, верные люди при Шеине отписали – мол, князь Димитрий дюже похож, но что-то не то с ним. Мол, раньше он в бане любил попариться, а теперь только так, для виду туда ходит, да пара крепкого не переносит. Люди около него какие-то странные трутся. Вроде детьми боярскими себя называют, но не слыхали про таких. Государь поначалу решил, что брат у него от страха с ума сошёл, а коли не совсем сошёл, так тронулся. Велел пока ничего не делать, а присматривать. А тут сообщили видоки, что брат его на воеводу Шеина да на бояр сербских покушался. Сербы-то ладно, а без Шеина как нам быть? А тут как раз из Яузы труп-то и всплыл. Понял государь, что в Смоленске-то подменыш был. Велел тогда Василий Иванович нам со товарищи в Смоленск ехать, да отай брата схватить и на Москву привезти. А оттуда весть – мол, пропал Дмитрий Иванович, царёв брат. Гадай что хошь. А тут, через неделю, с усадьбы родовой сторож прибежал, белей мела – мол, появился Димитрий Иваныч. Видели его в Немецкой слободе, а потом он по Арбату шастал. Ну, велел нам государь его сыскать, да прямо в Кремль везти. Вот только незадача вышла, – грустно добавил Веденей. – Отыскать-то мы его отыскали, только мёртвый он уже был. Так вот, неподалёку от ворот городских и лежал. Тело осмотрели – нож ему прямо в спину воткнут был. Кто убил, зачем – теперь и не спросишь.

– И зачем подменыш на Москву приехал, где его узнают, тоже не понять, – вздохнул Дёмин.

– Таки да, – совсем не по-русски сказал Веденей, разведя руками.

– Скажи государю, господин стольник, что и сербы ничего дельного сообщить не могут, – сказал Дёмин. – Да, видели его в Смоленске, встречались. Людей около него странных видели, ежели попадутся, то узнать сможем.

– А вот это хорошо, – обрадовался стольник. – Мало ли, как оно пойдёт. Может, вынырнут ещё откуда эти люди. Коли с самим подменышем потолковать не удалось, то хотя бы с его людьми встретиться. Я бы к вам не подворье человечка прислал, так, может, вы про этих людишек что и расскажете? Приметы какие, рост там, волосы. Может, шрамы какие есть?

– Да мы, стольник, тебе даже парсуны изладим, – пообещал Свешников, стараясь припомнить, есть ли среди фотографий изображения окружения «князя Шуйского».

Вроде бы кто-то из телохранителей «подменыша» засветился. Ежели перерисовать на бумагу, то сгодится в качестве ориентировки. И пусть теперь «неприметные» люди начнут искать «засланцев». Шансы, конечно, один на тысячу, что они появятся на горизонте, но чем чёрт не шутит? Ведь почему-то появился лже-Шуйский в Москве? И чего его сюда понесло? И кто его убил? Зачем? В общем, сплошные вопросы…

– А ещё, бояре, – проникновенно, но с некой угрозой в голосе сказал стольник, – о том, что видели, чтобы никому ни слова. Поняли?

Глава 8

– Скучно!.. – зевнул Денис, поглядывая в окно бесколёсника, за которым проносился как бы подсвеченный неярким солнцем, а на самом деле ночной лес.

– А тебе что, приключений надо? – усмехнулся Игорь, сидевший в водительском кресле, но руки державший не на штурвале, а на краю приборной доски. Машина шла на автопилоте по давно забитому в память маршруту.

Капитаны возвращались с очередного рейда к польскому стану под Смоленском. Сегодня уничтожили вражеский обоз тяжёлой артиллерии, направлявшийся к лагерю. Взять такой прицел, чтобы все восемь вражеских орудий одновременно оказались на линии огня, не получилось.

Пришлось потратить целых три заряда орудия «Единорога». Зато польские пушки обратились в плазму и невидимую пыль.

А вчера разнесли в пух и прах шесть подвод с порохом. Рвануло знатно!

Поляки, по идее, должны были впасть в отчаяние. Как держать осаду, если у тебя нет огневого зелья и пушек?

Но отчего-то заскучал и Павленко. И сейчас прямо об этом сказал.

– Не то чтобы приключений… – нехотя начал он. – Но как-то просто всё – приехал, пострелял, уехал…

– Вот я и говорю: приключений, – упрямо повторил Воднев.

– Что, сегодня опять прямо в Дорогобуж? – поинтересовался Павленко. – На двор к Морошкину?

– Не, – мотнул головой Игорь. – В лесочке оставим. Время ещё… не то чтобы детское, но кое-какой запас имеется. Прогуляемся до города. Ножками. Заодно и разомнёмся. Может, у тебя и хандра пройдёт.

– Ну, как знаешь, – буркнул Денис. – Ты рулишь, ты начальник…

– Ага, – кивнул Воднев. – Продолжать афонаризм не будем.

Когда вышли из машины на полянку, лесной воздух и впрямь показался необыкновенным.

– Лепота… – протянул Денис.

– Не очень-то расслабляйся, – одёрнул его Игорь.

Включил «брелоком» защитное силовое поле «Единорога». Отломил кончик веточки ближайшего дерева, бросил в сторону машины. Пролетев метра полтора, прутик наткнулся на невидимую преграду и скользнул вниз.

– Порядок, – пробормотал Игорь, опустил на глаза ноктовизорные очки и взял автомат, висевший через плечо, наизготовку для стрельбы.

Расслабляться и в самом деле не следовало. До города оставалось примерно полчаса ходу бодрым шагом – мало ли кто мог шариться вокруг. Денис последовал примеру товарища.

Шагали сначала по узкой тропе, молча, друг за другом, чуть поводя стволами автоматов. Игорь держал свой вправо от себя, Денис, соответственно, влево. Только Денис иногда на секунду сдвигал очки ночного видения на лоб. Может, опять вспоминал отца и ночные походы с ним?..

Вышли на дорогу и зашагали быстрее.

До крепостной стены Дорогобужа добрались без происшествий. Часовой надвратной башни спросил пароль.

– Рязань, – ответил Воднев.

Почти без скрипа опустился подъёмный мост через ров, и приоткрылись ворота.

Морошкин ждал капитанов у себя в «кабинете», не спал.

– Сегодня забирайтесь-ка на ночлег вон в тот дом, – хмуро буркнул майор, кивнув на окошко, в которое, окажись оно пошире, да будь сейчас день, виднелся бы смежный дом, фасадом своим смотревший на тот же двор.

– А что такое? – насупился Павленко.

– Да новости сегодня какие-то хреновые… – процедил Морошкин. – По-хорошему бы вас в соседней комнате надо положить. – Он мотнул головой себе за спину, как бы указывая на то, что скрывалось за грубого тёса стеной «кабинета». – Да там чулан… Да и здесь места только на одного. Пенал какой-то, одно слово. Хуже, чем у Раскольникова…

– Нет, ты скажи, в самом деле, что такое!.. – не выдержав, взорвался Павленко.

– Сегодня у Налима опять был сеанс связи, – неожиданно ровно, размеренно, как на лекции, начал Морошкин. – Ну и говорили они там с «Гэндальфом» мутное что-то… Ничего конкретного, кроме одного – что-то они в ближайшее время затевают… – от досады майор перешёл уже чуть ли не на шёпот.

Павленко присвистнул.

– Вот оно что!

На лице его играла довольная ухмылка.

Воднев, глядя на него, ничего не сказал, только усмехнулся криво, одним уголком рта.

– Ты где оставил «Единорога»? – спросил майор.

Во двор он сегодня не спускался, чтобы встретить капитанов с рейда.

– В лесу, – односложно отвечал Воднев.

– Плохо! – резко произнёс Морошкин. – Машину на такой случай лучше держать здесь!

– Разрешите возразить? – осторожно поинтересовался Игорь.

– А что ты имеешь возразить? – буркнул майор. – Ну, давай, возражай!

– Может, это не так и плохо, товарищ майор, – медленно, негромко проговорил Воднев. – Пусть враг думает, что мы расслабились, что мы беззащитны… Если он что-то затевает. Всех наших возможностей он ведь не знает.

Остро прищурившись, Морошкин посмотрел на капитана.

– Ладно, пусть будет так, – жёстко, как отчеканил, сказал майор. – На ночлег забирайтесь, однако, туда, – он снова кивнул в сторону окошка. – Я уже распорядился, чтоб вам там постелили. Ложитесь спать пораньше. Может, спать сегодня и не придётся.

– Так точно, товарищ майор! – в один голос гаркнули капитаны, вскакивая из-за стола. – Есть лечь спать пораньше!

После ужина сразу направились на новое место ночлега.

– Ну, тут тоже почти пенал! – разочарованно хмыкнул Павленко, оглядывая комнатушку.

– Только окошко пошире, – многозначительно подметил Игорь.

– Верно, – согласился Денис. – А чего это Морошкин не взял эти апартаменты себе? Для кабинета бы лучше подошли…

– Так у него-то окошко хоть и поуже, но прямо на ворота выходит! – довольно подначил его Воднев. – А тут, чтобы увидеть ворота, надо чуть ли не башку наружу высунуть! Что при отсутствии открывающейся рамы практически очень сложно!

– Пожалуй, верно… – нехотя сдался Денис. – Ладно, давай, что ли, на боковую! Вот эта койка – чур, моя! Она вроде подлиннее!..

– Она и у окна, – ехидно заметил Игорь. – Ладно, уступаю…

Павленко проснулся – Игорь тряс его за плечо. Во дворе стреляли.

– Осторожно! – почему-то шёпотом предупредил Игорь, указывая на окно. На него накинут был кусок холстины, но закрывал неплотно. Из щелей по бокам пробивался багровый свет.

– Смотри, только аккуратно! – опять прошептал Воднев и сдёрнул ткань с окна. Комнату осветило красным – светом огня.

Осторожно, как и требовал друг, Денис выглянул в окно и негромко выматерился. Крыльцо морошкинского дома, деревянные ступени, резные тонкие колонны, подпиравшие козырёк, лизали языки рыжего пламени.

Почти по центру утоптанной плешки двора темнело неподвижное тело. Похоже, труп. Рядом с ним валялся и лениво, сильно чадящим огнём горел факел.

– Майор, похоже, сминусовал одного, – резюмировал Воднев. – Но их там много.

Где-то совсем рядом трещали выстрелы. Но вспышек видно не было, и нельзя было понять, откуда стреляют. Вдруг послышалась и более отдалённая пальба.

– Блин! – ругнулся Денис. – Что делать будем? Морошкина надо выручать – сгорит в своём пенале, на хрен! Да и самим тут сидеть…

Игорь – он, кстати, уже успел натянуть штаны и берцы, только тельник курткой не прикрыл – молча кивнул, разрывая какую-то картонную коробку.

Денис тоже наконец вскочил с постели, схватил своё обмундирование. Игорь как раз вскрыл коробку и извлёк из неё гранату для подствольника. Однако необычную – с нарисованным на ней огнетушителем. Огнегасительная! – догадался Павленко. Взяли ведь с собой и таких небольшой запас – на всякий случай.

Воднев деловито зарядил подствольник автомата.

– Раму придётся попортить… – пробормотал он укоризненно и высадил её прикладом. И тут же шмальнул гранатою по горящему крыльцу.

Оно мгновенно окуталось облаком серо-сизого дыма; на дворе и в комнате сразу стало темно.

Через пару секунд, когда дым подразвеялся, стало ясно, что не от одной только дымовой завесы. Языки пламени от взрыва гранаты сильно пожидели и укоротились. Но не погасли совсем. Воднев стрельнул туда ещё раз. Вот тогда огонь потух окончательно.

– Ну, теперь жди… – снова с какой-то укоризной пробормотал Игорь.

И впрямь – снаружи захлопали новые выстрелы и пули застучали по стене рядом с окном. А одна попала внутрь, осыпав постель Дениса щепками, и смачно влепилась в стену напротив.

– Слышь, а про какие ты давеча говорил наши возможности? – буркнул Денис.

Игорь, отставив автомат в сторонку, уже держал в руках планшет дистанционного управления бесколёсником.

Экран светился – показывал стволы деревьев, как будто под лучами неяркого солнца. Вдруг картинка пришла в движение – деревья резко бросились навстречу, потом, точно оказавшись на огромной карусели, дружно понеслись в сторону. И вот уже лесная дорога вилась, петляла на экране. Бесколёсник мчался по ней с огромной скоростью.

– Когда здесь будет? – деловито поинтересовался Денис, а сам очень ловко для своего недюжинного роста, едва не распластавшись по полу, акробатическим прыжком-нырком перескочил на другую сторону окошка и, снова выпрямившись, дал туда очередь из автомата – наугад, конечно. Прицеливаться не было возможности.

Тут же замахал левой огромной лапищей, разгоняя облако дыма от выстрелов, повисшее в комнате.

– Мы сколько сюда шли? – таким же деловым, бесстрастным тоном начал Игорь, не отрывая взгляд от планшета. – Ну, минуты через две, наверно, будет. Вон, стена крепостная уже видна. А в городе так резво не полетаешь… Связался бы с Морошкиным по рации, как он там?

Вражеские пули, как осенний град, долбили по стене дома. Денис, пока Игорь размышлял вслух, ответил пару раз короткими очередями, но, похоже, без особого толка. Из морошкинского дома тоже прогремело несколько одиночных. Майор отстреливался. Может, и успешнее, однако насколько – нельзя было сказать.

– Ладно, сейчас… – просипел Денис.

Видно, наглотался пороховых газов. Но Морошкин его опередил. Запиликал вызов рации.

– Павленко слушает! – гаркнул Денис.

– Ну как вы там? – как-то игрушечно прозвучал голос Андрея в динамике.

– Нормально! Подмога сейчас будет! Что у тебя?

– Какая подмога? – удивился Морошкин. – Мы, по ходу, в двойном кольце. Одни атакуют нас, другие отбиваются от стрельцов дружины.

– Сейчас услышит! – крикнул Воднев.

– Что? – поморщился Денис. Он подумал, что Игорь нарочно так орёт, чтоб и до Морошкина эти слова дошли. Но тут где-то в отдалении – хотя явно не в очень большом отдалении – раздалось невероятное, душераздирающее мяуканье.

– Это «крякалка» у «другороссов» такая! – усмехнулся Игорь. – Ворота стража, конечно, не откроет, но, может, хоть в сторону от страха отойдёт!

В динамиках планшета послышался негромкий – тоже будто игрушечный, напомнивший чем-то голос в динамике рации, – треск ломающихся брёвен.

«Единорогъ» мягко, словно играючи, выдавил и мост, и ворота, которые рухнув на землю, подняли тучу пыли, и медленно, осторожно проплыл внутрь крепости.

Игорь быстро прошёлся по картинкам всех камер бесколёсника, на мгновение выводя каждую на главный экран планшета. Стража и впрямь отбежала в стороны, прочь от проёма башни, напуганная адским мяуканьем, а ещё сильней – душераздирающим скрежетом и скрипом выламываемых ворот. Сейчас воины разинув рты глядели на сияющее огнями чудо неведомое, на боках у которого было написано «Единорогъ». Значит, не зря народ баял не то про печь самоходную, не то про плавающую посуху ладью…

Но главное, отметил Воднев, – башня уцелела. Если где и вырвало кирпич-другой – не беда. Залатают! И ворота новые справят. Даст бог, будет ещё время!

Он мягко тронул машину вперёд – по узкой улочке, ведущей к их дому, ко двору Морошкина, к месту осады.

Врагов Игорь увидел буквально через секунду, на ближайшем к морошкинскому двору перекрёстке. Майор нисколько не ошибся, когда говорил о двойном кольце.

По виду это были обычные дружинники, с неуклюжими тяжеленными пищалями в руках. Только палили они из этих своих уразин не в сторону осаждённого пятачка, а почему-то вдоль улицы, в оба её конца, как будто это они держали здесь оборону, отбиваясь от наседающего извне врага.

– Наши? – не очень уверенно подумал вслух Игорь.

Тут на его глазах один из отстреливающихся от неведомого противника воинов упал, сраженный пулей.

– Хрена! – покачал головой Воднев. – Может, и наши, да не те! Настоящие наши по ним шмаляют!

– Что там? – спросил Денис, дав короткую очередь в окно.

– Эй, эй, машину не задень! – с притворной озабоченностью окрикнул Воднев. Но тут же добавил уже серьёзно:

– Да так, внешнее кольцо осады… А вот и наши ворота… Так и есть – открыты, заходи любой! И тебя в окошко уже вижу!

– Как, как ты можешь меня?.. – попался на уловку Денис.

А Игорь в самом деле видел уже двор, с чадящим факелом и трупом прямо посредине, видел крылечко морошкинского дома, всё ещё курившееся дымком. Видел кусок стены дома, в котором сам сейчас находился.

Но и нападающие, из внутреннего кольца осады, – они залегли цепью у распахнутых настежь ворот и палили оттуда по окошкам осаждённых домов – увидели появившийся у них за спинами бесколёсник. Да и как было не заметить такую «шайтан-арбу» с её полной иллюминацией, да ещё и ревущей, как тысяча мартовских котов!

Тут Игорь вдруг выключил «крякалку». Внезапно ударившая по ушам тишина стала для нападающих сигналом к бегству. Они бросились врассыпную от ворот. Один не успел увернуться от бесколёсника, который Воднев как раз устремил во двор, в ворота, и, точно кегля в боулинге, отлетел в сторону, куда-то в темноту.

– Кажется, рожа знакомая… – пробормотал Игорь. Ему померещилось, что это Налимов попал под удар машины, но полной уверенности не было, и он не спешил трубить об удаче.

– Передай майору, – бросил он, – можно выходить во двор… С мерами предосторожности, конечно, не дуриком… И мы тоже туда идём.

Отчаянно гремя берцами по скрипучим ступенькам, сбежали вниз, выскочили на улицу, во двор – Игорь с Денисом, майор с четвёркой дружинников, квартировавших на первом этаже его дома.

«Единорогом» под колпаком защитного поля заперли распахнутые ворота. Сами с фонариками в руках принялись осматривать площадку двора. На соседних улицах всё ещё хлопали выстрелы, но всё реже и реже.

Убитый в центре двора, не донёсший факел, оказался незнакомым. Вдруг из темноты послышался стон.

Осветив этот угол, увидели лежавшего на земле Налимова – в доспехах, но без шлема. Борода у предателя залита была кровью, сочившейся изо рта. Видно, удар пришёлся крепкий.

– Не жилец… – едва слышно процедил Павленко.

– Ну, что скажешь в оправдание, Иуда? – прошипел Морошкин, склоняясь к изменнику. – Или как там тебя – Бурбот?

– Ничего не скажу… – выдавил из себя Налимов. И вдруг пролопотал такое, чему никто сначала не поверил, приняв за слуховую галлюцинацию.

– Год, хелп ми… – просипел Налимов со школярским акцентом. И вдруг у него выпучились глаза, а сам он выгнулся дугой на земле. – А ведь обещал спасти-и-и-и…

– Назад! – рявкнул Морошкин, подхватив капитанов под локти и увлекая прочь, к обугленному крыльцу своего дома. А дальше отступать было как будто некуда.

Четвёрка же дружинников, полукольцом окружившая Налимова, как только он был обнаружен, так и осталась стоять на месте. Переводила изумлённые взгляды с отскочивших прочь «сербов» на застывшего в последней судороге Налимова.

Морошкин тоже несколько секунд пристально всматривался в их лица. Потом устало сказал:

– Ладно, кажется, можно…

– Что такое? – недовольно пробурчал Павленко.

– Да тут любого «Новичка» ожидать можно… – огрызнулся Морошкин.

Снова склонившись уже над трупом предателя, он раздвинул ему челюсти, посветил фонариком в рот.

– Так я и думал, – фыркнул он презрительно. – Игорь, у тебя пассатижи есть?

– В «Единороге», в инструментальном ящичке!

– Не в службу, а в дружбу – принеси…

Воднев резво, как новобранец, метнулся к машине и буквально через секунду подал майору инструмент.

Павленко скроил гримасу отвращения, наблюдая за тем, как майор погружает пассатижи в раскрытый рот трупа.

Что-то хрустнуло; Морошкин выпрямился с крепко зажатыми в руке пассатижами, которые он держал вертикально, как свечку.

– Ампула с ядом и электронный чип, – прокомментировал он, обведя взглядом жадно смотревших на него бойцов. – Видимо, такая была кодовая фраза. А болван Налимов считал, что это сигнал вызова на помощь. Так ему сказали.

Тут за воротами послышались хриплые, надсадные голоса:

– Воевода, бояре! Беда, беда! Ляхи у стен города!

И кто-то другой прокричал:

– А в доме Налимова пожар!

– Вот же незадача! – ругнулся Морошкин. – Не спится ляхам! Ну что, садимся в машину, другого не остаётся!

Воднев рад был, что в темноте никто не видит, как он сейчас покраснел. Просчитался, однако, насчёт польских планов!

Всё же, когда «Единорогъ» выскочил за крепостную стену, силы поляков оказались не столь велики, как он подумал. Не дивизия, от силы взвода два. Их легко разметали очередями из автоматов.

Вернувшись в город, в проёме башни на скорую руку соорудили баррикаду из брёвен, оставшихся от разломанного моста и ворот.

Дом Налимова сгорел дотла. Наутро на пепелище, однако, обнаружили большой металлический ящик, внутри которого сохранился обгоревший комок ноздреватого месива из расплавленной пластмассы с вкраплениями каких-то кристаллов.

– Ретранслятор, – кратко изрёк Морошкин. – «Windtalker» был у него чем-то вроде микрофона. Значит, «Гэндальф» далёконько сидит. Чего и следовало ожидать… А где? – он обвёл пытливым взглядом стоявших перед ним капитанов. И сам же ответил: – Конечно же, в Москве!

– И что теперь, в Москву? – встрепенулся Павленко.

Не то чтобы его тянуло в Первопрестольную, но всё равно – было любопытно, какова она – Москва семнадцатого века, как управляется с делами тамошний Собянин?

– Как же! Раскатал губу! – хохотнул Морошкин. – У нас тут у самих дел невпроворот. Москвою есть кому и без нас заняться.

– Нашим доложим – небось охренеют, – хмыкнул Павленко.

Глава 9

– Без Филимона нам не справиться, – покачал головой Дёмин, отключая рацию.

Только что Морошкин доложил о делах, что творились в Дорогобуже. И высказал предположение, что «Гэндальфа» – или, как его звали между собой подполковник и старший лейтенант запаса, «Бонда» – искать надо в Москве.

– Скорее всего, это англичанин, – излагал свои соображения майор. – Но так или иначе, я совершенно уверен, что в столице он теснее всего завязан на англичан, даже если шифруется и выдаёт себя за какого-нибудь голландца, как мы сами прикидываемся сербами. Он явный англосакс, может быть, с другим родным языком, но ближе всего по психологии сейчас ему именно англичане! Даже не шотландцы, с которыми у англичан, кажется, идут тёрки. Не ирландцы! Искать его надо где-то у англичан. И помнить, что он другой. Как мы отличаемся от нынешних русских, так и он не может стопроцентно скопировать современного жителя Туманного Альбиона! Так что два главных разведпризнака: друг англичан, но не такой, как они. Может, даже странный! И скорее всего, выдаёт себя за вояку, приехавшего наняться на службу русскому царю. Хотя именно за военную стезю на сто процентов поручиться не могу… Возможен и вариант негоцианта. Якобы негоцианта. «Гэндальфу» надо быть если не в центре событий, то хотя бы в курсе их. И определённая свобода манёвра… Тот, кто связан по рукам и ногам разными казёнными обязанностями, резидентом быть не может…

– Да, похоже, придётся нам идти на поклон к нашему «резиденту», Филимону, – повторил мысль Дёмин.

Объяснять Филимону задачу долго не пришлось. Даже намёки он схватывал на лету.

– Понимаю, – кивнул Филимон с ухмылкой, когда Дёмин назвал ему два главных критерия – друг англичан, но какой-то странный, – а после уже немного путано начал обрисовывать, что он имеет в виду под словом «странный».

– Да чего уж неясного! – перебил его Филимон. – Хотя бы и как вы – тоже ведь странные! Славяне и православные, а повадки у вас иные! И даже самому лучшему притворщику вас не передразнить! Есть в вас такое, что не поддаётся пониманию…

– Ну ты, брат, хватил… – стушевался Дёмин от такой неожиданной проницательности. – Хотя да, мыслишь в правильном направлении… Именно такого басурмана искать в Москве надо – чтоб оставалось в нём что-то, не поддающееся пониманию…

– Это дело не быстрое, – серьёзно, даже как-то смурно помотал головой Филимон. – Знакомцы нужные у меня в Москве имеются, – тут же уточнил он. – Люди, у которых на чистых и нечистых иноземцев глаз намётан. Но даже на то, чтобы оповестить их, что у меня до них нужда есть, время надобно! Москва не Смоленск и уж точно не Дорогобуж! Там-то всякая собака друг друга знает, а здесь, чтоб с нужным человечком повидаться, иной раз полдня надо убить!

«Сотовых телефонов у вас нет», – подумал Дёмин, а вслух сказал другое:

– Мы тебя не торопим, Филимон! Нам главное…

– Нам главное – качественный результат! – встрял в беседу до этого молча сидевший на массивном табурете Свешников.

Дёмин посмотрел на него с укоризной, но вслух опять сказал другое:

– Нам главное, чтоб ты нам на этого странного указал и чтоб он оказался как раз тем, кого мы ищем!

– Ну… я вас понял, – кивнул Филимон. – С людишками знающими уже сегодня начну искать встречи. И как только дельное что выведаю, так сразу вам и доложу!

На том и порешили.

Но прошло дня три, прежде чем Филимон заговорил про странного друга англичан.

– Есть такой в Москве! – начал он весело. – Зовут Лео или Лио. Наши и вовсе временами кличут его Леон. А фамилия – не то Дюбрэй, не то Дубрей. В Москве он появился месяца три назад. Вроде как с севера приехал, с моря, как все они в Белокаменную приезжают. Не то рыцарь, не то купец. По обличию больше на войскового человека похож – прямой, будто аршин проглотил. Больше молчун. Хотя бают, что если разговор заведёт, то все сидят уши развесив. Живёт вроде не в Аглицкой слободе, но бывает там часто и задерживается надолго. То ли свой дом имеет, то ли квартирует, вот это пока непонятно.

И англичане сами на него немного косятся. Какой-то он не такой, как они, все остальные природные англичане. Однако и уважают они его очень сильно. Если что Дубрей сказал, то, значит, так и надо… Так и будет.

– Дельно, – хмыкнул Дёмин. – И как нам на этого Дубрея выйти?

– То есть как это – выйти? – нахмурился Филимон.

– Выйти – значит, познакомиться с ним, поглядеть на него поближе, – буркнул Дёмин с досадой. – Одним словом, понять, чем он дышит!

– А! Вот что значит! – облегчённо затряс головой Филимон.

И тут же вылил на «сербов» ушат ледяной воды. Фигурально говоря.

– Так-то энтот Дубрей очень даже не прост! – сообщил он веско. – На кривой, говорят, к нему не подъедешь… Многие б хотели у него в друзьях ходить, да немногих он своей дружбой жалует!

Свешников аж присвистнул. За две командировки у Варвара такую манеру перенял.

– И что нам тогда делать? Круги вокруг этого Дубрея, что ли, нарезать? – бросил он сердито.

– Ну зачем круги? – притворно обиделся Филимон.

И тут же залебезил, мёду в голос подпустив:

– Дубрей этот всякий раз на аглицких ассамблеях бывает! Вот там беседы с ним надо искать!

– Ассамблеях? – поморщился Дёмин.

Наслышан был об ассамблеях в ООН, помнил о петровских ассамблеях – из романа Толстого, а сейчас как-то в толк не мог взять, о чём речь идёт.

– Ну, пирушках по-нашему! – хохотнул Филимон. – Бражничают, гуляют…

– Одним словом, расслабляются, – хмуро обобщил Свешников.

– А я что давеча про вас говорил? – довольно осклабился Филимон. – «Расслабляются!» Ну, можно и так сказать… Но это как-то не по-нашенски… Это у вас, сербов, видно, так!.. Хотя слово хорошее, интересное… Надо будет запомнить…

– Короче, что нам-то с тех ассамблей? – подавшись вперёд, рыкнул Дёмин глухо. Впился щёлками глаз в искрящегося весельем «резидента».

– Так надо к старшине Аглицкой слободы подкатиться, к Райфильду! – обнажив свои резцы, чёрные и кривые, в простодушной улыбке, как зазывала на сельской ярмарке, проговорил Филимон. – Он у них главный. Если хочешь к англичанам на ассамблею попасть – ступай к Райфильду!

– Ясно! – буркнул Дёмин. – Как нам его найти?

– Это проще простого! Живёт в Аглицкой слободе – немцев-то в Москве много; у всех своё товарищество; феллоушип, как англичане говорят!

– The Fellowship of the Ring[22]… – пробурчал Свешников. нахохлившись.

– У шотландцев своя слобода, у англичан – своя, – зыркнув на него с интересом, зачастил дальше Филимон. – Вам надо туда. Я вам и человечка дам, который вас проводит. Гаврюха, младший дьяк из Посольского приказа.

– Здорово! – одними бровями кивнул Дёмин; а у самого желваки выступили на скулах. – Давай нам этого Гаврюху! Но ему про то, что нам нужен Дубрей, ни слова, ни полслова!

– Ясное дело, могила! – Филимон подобострастно вытаращил глаза и сам вытянулся на табурете, прижав кулаки к груди.

– А ты ладно, боярин, по-аглицки речёшь! – с одобрительной ухмылкой повернулся он к Свешникову.

Гаврюха смахивал на Филимона, только был годков на десять моложе. «Часом не братья?» – подумал Дёмин. В седле держался уверенно, хоть и дьяк. Впрочем, Свешников объяснял уже, что должность это не церковная. Если сравнить с привычной для Дёмина современностью, дьяк – тот же чиновник. А если взять, к примеру, Сыскной приказ, что появится аккурат в 1619-м (может, и пораньше, если дело на лад пойдёт), так дьяк этого приказа – всё равно что опер из нынешнего МУРа.

До Аглицкой слободы ехали примерно час, бодрым шагом. В галоп коней всё равно было не пустить – уж больно узкими казались улицы, заставленные будками и торговыми рядами. Да и народ пёрся по мостовой, как в деревне.

Слободу увидели издалека – посёлок нарядных, в весёлые цвета покрашенных домиков, обнесённый ровным ярким штакетником.

У открытых ворот стоял разодетый в пух и прах мушкетёр, ничем не похожий на стрельца – охрана тут была своя, импортная.

Никаких документов у тройки всадников, въехавших за ограду, не спросил. Только посмотрел сурово. – Мы примерно в районе нынешнего Арбата… – наклонившись к подполковнику, негромко пояснил эрудированный Свешников.

– А это там что за «Макдональдс»? – боднул Дёмин головой вперёд, в самый конец улицы, буквально запертый высоким и широким красно-бурым зданием, зелёной черепичной крышей немного напоминавшим пагоду. – Кабак! – заблестел глазами Гаврюха. – Хлебное вино своего курения подают… Вот там ихние ассамблеи и проходят… Хозяин – мастер Самуил Питсей! Сэмюэл Питси – так англичане его зовут. Потому и называется «У Сэма» – если на нашенский перетолмачить.

– А ты что ж, на тех ассамблеях бывал? – сдвинул брови Дёмин.

– Не бывал… – вздохнул Гаврюха. – Однако рассказывали…

– Веди нас к Райфилду!

– Да вот он, его дом! – рукою указал Гаврюха на аккуратный коттедж шагах в тридцати впереди.

В палисаднике садовник большими ножницами подстригал омертвевшие ветки кустов.

– Hey, buddy! Is your master at home? We have an appointment with him[23], – окликнул его Дёмин, когда кони буквально упёрлись мордами в рейки штакетника.

Свешников поморщился. Что за развязность! Да и не по-дворянски как-то…

Напротив, Гаврюха уставился на подполковника изумлённо – глазами захлопал почище, чем при упоминании хлебного вина.

Садовник, резко повернувшийся к гостям, оказался немолод, просто брил бороду и усы. Улыбка сбежала с бледного вытянувшегося от удивления лица, сменилась туповатой верноподданнической миной – разве что каблуками не щёлкнул:

– Good afternoon, sir! Let me announce your arrival[24]! – Он опрометью, с резвостью, поразительной для такого преклонного возраста, метнулся в дом, процокав железными подковками сапог по каменным ступенькам крыльца.

– Однако, вышколен! – одобрительно мотнул головой Дёмин.

– А ты, воевода, по-аглицки речёшь точь-в-точь как Леон Дубрей! – хихикнул Гаврюха в кулак. – Это он за него тебя поначалу принял!

Дёмин со Свешниковым переглянулись. Опять Дубрей!

– Дубрей? – помрачнел Дёмин. – Кто таков?

– Есть тут один купчина! – начал Гаврюха важно. – Муж зело большого ума! Во всех немецких слободах, не только в Аглицкой, большим решпектом пользуется! И говорит наособицу. Говор токмо у него один такой. А теперь оказывается, и у тебя тож!

Дёмин со Свешниковым опять переглянулись. Алексей уж сложил губы, будто собираясь присвистнуть, да Сергей ему не дал:

– Tell anything in English, – и после секундного колебания добавил: – Please[25].

– In English? – буркнул Свешников.

Но, будто подловленный, уже не мог остановиться, прощебетал и дальше по-оксфордски:

– What do you mean?[26]

Гаврюха заулыбался, окидывая «сербов» хитро прищуренным взглядом.

– Нет, ты, боярин, совсем иначе молвишь! Как все тутошние англичане. Я хоть в ихней тарабарщине и не так силён, чтоб толковать с ними на равных, но один говор от другого отличить могу.

Тут уже «сербы» вытаращили на него изумлённые глаза. Но сказать ничего не успели.

На крылечко чинно, степенно вышел старшина Английской слободы Бен Райфилд – среднего роста дородный круглолицый мужчина, напомнивший Свешникову один из портретов короля Генриха VIII.

– Good afternoon, alderman![27] – пророкотал Дёмин своим звучным трансатлантическим баритоном.

– Mere Chairman! Chairman Ryefield![28] – с улыбкой покачал головой хозяин. – Whom I have the honour to see before myself?[29]

Дёмин назвал себя «капитаном сербской сотни», а Свешникова – одним из своих лейтенантов, то бишь заместителей. Вкладывал смысл изначальный, исторический. В старину капитаном был всякий вожак или командир. Слово «a lieutenant» произнёс на американский лад – «э лутенант».

У Райфилда слегка дрогнули брови – больше он ничем удивления не выдал.

– Have you ever been to the island of Malta?[30] – с вежливой улыбкой поинтересовался он.

За те полсекунды, что Дёмину понадобилось, чтобы переварить эту витиевато скроенную фразу, подполковник решил, что лучше не врать.

– Never. – И сам решил перейти в атаку: – Why do you ask me so?[31]

– Your manner of speech is so peculiar…[32] – промурлыкал Райфилд с теми характерными британскими придыханиями, что всегда казались Дёмину выражением особой островной спеси.

– I picked up the tongue from a seafarer who settled in our area[33], – с самой джентльменской из всех своих улыбок скороговоркой выпалил Дёмин.

– So now it’s clear. This way, please[34], – чинно повёл рукою Райфилд в сторону крыльца.

– Have you ever been to the island of Tahiti?[35] – пробубнил Свешников, поднимаясь по ступенькам вслед за Дёминым.

Тот, не оборачиваясь, на ходу, молча показал ему кулак.

Но, как оказалось, эта вспышка логореи не ускользнула от внимания хозяина.

Усадив гостей в подобия вольтеровских кресел в гостиной, он первым долгом спросил, что они будут пить.

Дёмин попросил воды, Свешников последовал его примеру. Гаврюха же заёрзал было на жёстком сиденье и закашлялся, рассчитывая, должно быть, на чарку доброго хлебного вина аглицкого курения, но подполковник коротко бросил:

– Воды.

Гаврюха смирился.

Пока слуга ходил за кувшином, Райфилд с обаятельнейшей улыбкой спросил Свешникова, почему он упомянул сейчас некий остров Таити?

Историк покраснел, тоже вдруг заёрзал в кресле, но тут же нашёлся и объяснил, что читал недавно об экспедиции на этот остров и до сих пор находится под впечатлением от доклада.

Райфилд довольно покивал, а затем спросил, не учился ли лейтенант в университете Оксфорда.

– Нет, – отвечал тот односложно. – Я закончил университет Святого Петра.

Райфилд опять очень довольно покивал. А потом важно заметил, что не слышал о таком.

И добавил:

– Вы говорите так, будто превзошли учёную премудрость в стенах Оксфорда или Кембриджа.

Польщённый Свешников зарделся как девица. Дёмин был вынужден опять показать ему кулак, естественно, незаметно для Райфилда.

Когда слуга обнёс гостей чарками с водой, оставил поднос с кувшином на столе, а сам снова удалился, старшина – или председатель, кем он там на самом деле был? – перешёл к делу и спросил, какая же нужда привела джентльменов к нему. При этом он смотрел на Дёмина и на Свешникова, а Гаврюху как бы оставил «за кадром». Одним словом, не замечал.

Дёмин отвечал тоже очень степенно и обстоятельно. Якобы в планах он имеет завязать не больше не меньше, как торговлю с самой Англией. И может, даже вскорости посетить эту прекрасную добрую страну. А потому, для начала, хотел бы завести знакомство с московской аглицкой общиной. Он слыхал, что здесь бывают ассамблеи, на которых собирается всё честное купечество, а также аглицкие воины на службе русского царя. Он ведь и сам воин и о царской службе тоже подумывает…

Райфилд закивал головой и, кажется, с большим облегчением. О, он очень понимает сербского капитана! Он готов поспособствовать его присутствию – его и его заместителя! – на ближайшей ассамблее. Нет ничего проще! Он замолвит словечко перед Сэмом Питси. Ведь наши ассамблеи, с праздничной улыбкой пояснил Райфилд, всегда берут место в его таверне. “Sam’s public house”[36] – так он сказал. Уже в эту пятницу!

…Когда ехали обратно, мушкетёр у ворот посмотрел на тройку всадников не так сердито, как в первый раз. Видно, ему тоже было легче видеть их возвращающимися восвояси.

– Фу, устал я… – буркнул Дёмин, вытирая шею.

– Ты не спросил его про Дубрея, – обронил Свешников тоже устало, совсем не обращая внимания на плетущегося позади на своём коняшке Гаврюху.

– И правильно сделал! – фыркнул Дёмин. – Чтобы насторожить его раньше времени? Или что, надо было сказать: и подать мне непременно Лио Дюбрэя?! Нет! Надо сказать Филимону, чтобы он напряг своих конфидентов – пусть усилят наблюдение за этим зело премудрым мужем! Пока мы знаем о нём крайне мало. Почти ничего.

Глава 10

На ассамблею в Английской слободе выехали загодя, чтоб не просто поспеть к назначенному часу, а оказаться на месте раньше прочих гостей. Так и получилось.

Коней оставили у коновязи таверны, или паба, как называли заведение сами англичане. У стойки смирно стояло ещё четыре скакуна. Хотя с выводами из столь малого числа «транспортных средств» спешить не следовало: подавляющее большинство «гуляющих» сегодня составляли местные. Они предпочитали добираться сюда пешим ходом, в том числе и по причине короткого пути.

В том, что они в числе первых, «сербы» убедились уже внутри паба.

Оба, переступив порог, с интересом оглядывали помещение.

– Преизрядный банкетный зал, – негромко обронил Дёмин.

Свешников молча кивнул.

Немалое число свечей на стенах и в двух люстрах под потолком не могло разогнать сумрак, царивший в почти совершенно пустом зале. Но с другой стороны – свет не режет глаза, создаёт этакий уют, интим. Так подумал Свешников.

Убранство отличалось спартанской простотой. Вдоль зала тянулся длиннющий и, судя по толщине столешницы, массивный, не покрытый скатертью стол. По обеим его сторонам поставлены были такие же кряжистые скамейки. Только скамеек было не две, а, наверно, штук по пять-семь с каждого фланга. Это чтобы легче было двигать – так оценил эту особенность Дёмин.

У правой стены зала, примерно напротив середины стола, возвышался музыкальный инструмент, похожий на пианино. Табурет перед ним пока пустовал.

И ещё подальше, позади стола, едва различалась в полумраке стойка, которую так и хотелось назвать «барной». Да она таковой и была.

Хозяин заведения Сэм Питси появился, однако, не издалека. Он поджидал гостей у самого входа в паб и внезапно выскочил откуда-то сбоку. Быстро шаркая подошвами башмаков по земляному, посыпанному опилками полу, он подлетел к «сербам», оскалив в приветственной улыбке не очень ровные и не совсем белые зубы. Это был бритый краснолицый мужчина лет пятидесяти, а может, и шестидесяти.

Дёмин и Свешников назвали себя. Питси то ли обрадовался, то ли удивился, услыхав рокочущий говор Дёмина, но никак его не прокомментировал, а просто провёл гостей к столу и усадил по левую сторону – не совсем в голове стола, но всё же скорее ближе к ней.

На других скамейках по обе стороны стола уже сидело несколько гостей. Дёмин довольно усмехнулся. Можно было теперь разглядывать не только обстановку, но и всех вновь прибывающих участников ассамблеи.

Народ на празднество собрался, кстати, пунктуальный – подходили дружно, группами по пять-семь человек, рассаживались, куда указывал им кабатчик.

Дюбрэй, как и ожидал почему-то Дёмин, выбрал для прихода золотую середину. Не прибежал на гулянье в числе самых нетерпеливых, но и не оказался среди припозднившихся.

За прошедшие дни «сербы» узнали о нём довольно много. Где живёт, в каком доме (людишки Филимона срисовали все ходы-выходы, все подступы к его особняку). Собрали сведения о том, в котором часу он выезжал из дому и в какое время возвращался. Проследили маршруты нескольких его поездок. Составили подробный портрет «странного». И даже заполучили фотоснимок – правда, плохонький, прескверной разборчивости. Потому как конфидент держал аппарат в руках второй раз в жизни и мастерством не блеснул. Но и это было что-то.

Благодаря фотографии «сербы» сразу узнали Дюбрэя, как только он приблизился к столу. При появлении его, кстати, сразу стихли разговоры среди присутствующих, послышалось какое-то шушуканье, а затем – приветственные возгласы.

Все поворачивали головы к Дюбрэю и радостно скалились. А он – высокий, подтянутый мужчина в тёмном камзоле и таких же, в тон, панталонах, – кивал в ответ, сдержанно улыбаясь.

Всё же удалось разглядеть, даже в здешней темноте, что зубы у него белые и ровные, а живот, в отличие от прочих собравшихся за столом, ничуть не выпирает.

Дёмин одобрительно хмыкнул, скользнув взглядом по этой атлетической фигуре. Здесь явно не обошлось без тренажёрного зала и, вполне вероятно, «курса» на дорогой «фарме».

Не дожидаясь указания хозяина, Дюбрэй уселся на среднюю скамейку, на стороне, противоположной той, где сидели «сербы».

Пирушка началась с тоста за здоровье царя и короля. Загремели смыкаемые друг с другом тяжёлые чарки с хлебным вином, которого так вожделел давеча Гаврюха.

«Сербы» пили местный вискарь, не опасаясь захмелеть, потому что заранее наглотались специальных антиалкогольных таблеток.

К слову сказать, с десяток разных других антидотов имелись у них в пеналах за пазухой – на всякий случай.

После второго или третьего тоста не кто иной, как Бен Райфилд, самолично представил «наших сербских друзей» честному собранию.

Дёмин и Свешников поднялись из-за стола и провозгласили здравицу в честь Английской слободы и старой доброй Англии. Слова эти потонули в радостном гуле. Публике речь понравилась.

Гуляние сразу приняло неформальный оборот. Кто-то уже подскочил к «пианино» («Клавикорды», – пояснил Свешников Дёмину) и принялся бренчать по клавишам, мяукая бодрый мотивчик, а с десяток московских англичан пустились под эту музыку в пляс, подняв тучу опилок и пыли с земляного пола.

Дёмин аккуратно, стараясь не привлечь к себе внимания, поглядывал на Дюбрэя. Тот пил вместе со всеми, но оставался спокойным. Меланхолично улыбался, бросая какие-то малозначительные фразы двум ближайшим соседям. Лишь щёки у него слегка порозовели.

«Не исключено, что тоже таблеток наглотался, – подумал Дёмин. – Как бы с ним заговорить? Не спрашивать же, бывал ли он на Таити. И не подбежать с криком: “Эй, товарищ шпион!”».

После третьего или четвёртого танца Свешников неожиданно выскочил из-за стола. Подкатился к пианисту, шепнул ему что-то на ухо и занял его место за инструментом.

Дёмин смотрел на товарища в изумлении. А в следующую секунду ему захотелось показать историку кулак. Но только как – при таком стечении народу?!

Худшие опасения подтвердились. Алексей начал наигрывать вступление к «Отелю “Калифорния”»[37]!

Сейчас запоёт, вдруг с ужасом осознал подполковник.

Спасительная мысль пришла ему в самую последнюю секунду.

Ещё резвее, чем историк, он сиганул из-за стола, в мгновение ока оказался рядом с клавикордами и, вытянувшись во весь рост, может быть, немного не в такт дурным голосом заорал:

– Летний вечер тёплый самый был у нас с тобой…

Как известно, группа Стаса Намина фактически слямзила инструментальный зачин для этой песенки у американцев.

Дёмин не раз слушал её в детстве, на родительском проигрывателе виниловых пластинок. И запомнил. А сейчас пригодилось.

Публика зашлась аплодисментами. А Дёмин украдкой всё же показал кулак аккомпаниатору.

– Онкор, онкор[38]! – ревела ассамблея.

Алексей заиграл «Куплеты Бена»[39]. Дёмину пришлось имитировать бас Михаила Рыбы, который по глубине не уступал басу Пола Робсона.

Дёмин обратил внимание, что Лео Дюбрэй посматривает на «артистов» с лёгкой снисходительной усмешкой.

После «Лучшего города Земли», который наш дуэт опять урезал на бис, подполковник решил, что Бог любит троицу, и не только сам начал усиленно раскланиваться на три стороны, но и пианиста сорвал за плечо с табуретки и принялся синхронно с собственными поклонами нагибать его.

«Как же нам к тебе подобраться?» – подумал Дёмин про Дюбрэя, делая шаг прочь, к столу.

И тут на помощь пришёл случай.

Публика хлебала хлебное вино изрядно, не закусывая не только особыми таблетками, но – кое-кто во всяком случае – вообще не закусывая. На некоторых уже было противно смотреть. Нажрались!

И вот один такой откуда ни возьмись подскочил к Дёмину, схватил того за рукав и, дыша сивухой в лицо, принялся орать, как он ненавидит Порту и всех, кто там живёт, даже и под ярмом.

– Рабы, всё равно вы прирождённые рабы! – верещал дебошир.

И даже освободиться от него оказалось непросто. Вцепился как клещ.

Брезгливо глядя на него, Дёмин только дёргал рукой и не знал, что делать дальше. Дать в морду? Но как это отразится на перспективах дружбы между народами?

Многие англичане и в самом деле посматривали на происходящее с интересом и даже, как показалось подполковнику, с одобрением. И среди них – Дюбрэй. Он явно оживился, меланхолия слетела с него.

«И ты туда же, гад! – вскипел про себя Дёмин. – Нравится, когда русских унижают!».

Но тут «странный» вдруг поднялся со скамьи, как-то очень легко перемахнул через неё и, сразу оказавшись рядом с дебоширом, вырубил его хуком справа. Тот прилёг на утоптанный пол – будто решил соснуть часок-другой. А толпа, ещё секунду назад со злорадством наблюдавшая за беспомощностью сербского капитана, в один голос рявкнула «Браво!».

Как из-под земли – или как чёрт из табакерки – рядом объявился Бен Райфилд и принялся знакомить Дёмина и Дюбрэя.

Свёл вместе их руки; они, как заводные, ими трясли, улыбались друг другу и обменивались радостными междометьями.

– Тем более, что вы, похоже, земляки! – счастливым соловьём заливался Райфилд.

– Я вырос на острове Мальта, среди рыцарей! – талдычил Дюбрэй. – А вы?

«А я – на Буяне», – чуть не сморозил Дёмин, но вслух сказал:

– Никогда не был. Меня учил языку один мореход. Наверно, он там жил.

– Ага, ага! – наперебой ахали Дюбрэй и Райфилд.

Тут Свешников удивил всех, в том числе и Дёмина. Он схватил Дюбрэя за локти, почти как поверженный дебошир – ещё минуту назад подполковника, только за обе руки сразу – и в бешеном темпе залопотал что-то по-итальянски!

Какая-то тень в первую секунду скользнула по лицу Дюбрэя, и Дёмин радостно подумал: «А, попался, голубчик!» – но в следующий миг был изумлён ещё сильнее.

Дюбрэй залопотал по-итальянски раза в два резвее, чем Свешников. Более того! Дёмин вдруг вспомнил Гаврюху, хваставшегося тем, что может отличить один говор от другого, хотя сам в языке и ни бум-бум. Вот и он не мог сказать по-итальянски и «бон джорно»[40], но сейчас понял, что акцент у Дюбрэя чище… Во всяком случае, речь Свешникова сильно отдавала русским звучанием.

Так они трещали, как два заправских макаронника, наверно, минут пять. А потом, аж отдуваясь от запарки, перешли всё же на английский.

– Я так хотел бы побывать у вас на острове! – пел Свешников.

– А что же вам мешает? – искренне недоумевал Дюбрэй.

– О, дела, дела! – жаловался «лейтенант». – Мы хотим наладить торговлю с Англией. И, может, посетить старую добрую страну! А это очень далеко от Средиземноморья…

Дюбрэй согласно тряс головой.

– И потом, эти московиты! – совсем уж заныл историк (подполковник нахмурился при этих словах). – Они мастера всё запутывать! Все их порядки – это сплошная «уловка двадцать два»!

А Дюбрэй в ответ ещё сильнее тряс головой.

– Да, они такие… – бормотал он сочувственно. – Виртуозы крючкотворства…

Разговор шёл в таком ключе, наверно, ещё полчаса. Свешников даже устал. Дюбрэй устал поддакивать. Дёмин устал слушать.

А потом оказалось, что воспитаннику мальтийских рыцарей срочно надо покинуть ассамблею. Но он выразил надежду, что они – он и два славных серба – скоро увидятся вновь.

После его ухода не стали засиживаться и «сербы».

– И что ты думаешь? – допытывался на обратном пути Дёмин. – Не удалось подловить паршивца?

– Очень даже удалось! – довольно ухмыльнулся Свешников. – Он такой же мальтиец, как мы с тобой сербы!

– Как?! – сдвинул брови Дёмин.

– Он проглотил наживку даже не поперхнувшись! – хихикнул Свешников. – «Уловка двадцать два»[41]! Это же мем – но для американца двадцатого или двадцать первого века! Ну, вроде нашего «осетрина второй свежести»!.. Из нынешних никто эту фразу знать не должен. Только такие вот «мальтийцы»!

– Думаешь, наш «Бонд» ничего не заподозрил? – спросил Дёмин.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой Свешников. – Что-то он сразу засобирался по делам…

– И что он может предпринять? – продолжал рассуждать вслух Дёмин. – Хотя… в общем понятно. А что мы должны предпринять? Да и это в общем понятно… Стало быть, главное сейчас – не вялить уши и рот не разевать. Удар может прийти с любой стороны.

В своих предположениях Дёмин был близок к истине как никогда.

Глава 11

Шандарахнуло так, что заскрипели все брёвна, застучали половицы, а с крыши полетела плохо прилаженная дранка. Верно, если бы в окнах были стёкла, то их уже выбило бы. Но, к счастью, такой роскоши в тереме Шеина не водилось. Случись такое в двадцатом или двадцать первом столетии, было бы понятно, что где-то рядышком разорвалась граната.

– Что за хрень? – выкрикнул Свешников, еще не до конца проснувшийся, но уже вскочивший на ноги.

Впрочем, Алексей Михайлович был не кабинетным учёным, а полевым, потому, уже натягивая штаны, сообразил:

– Командир, а по нам, похоже, из пушки саданули!

Дёмин, уже успевший собраться, хмыкнул:

– Нет, не пушка. От пушки вибрация меньше. Скорее всего, мину к воротам приладили.

Свешников имел лишь смутные представления, что за мина такая, которую можно приладить к воротам, – но расспрашивать не стал. Всё потом, а пока рассуждать некогда. Историк умудрился собраться едва ли не за тридцать секунд, и оба «серба», прихватив оружие, выскочили из горницы.

Ну что за сволочь кругом?! Только-только на Москве обустроились, обжились, к царю на аудиенцию сходили, на покойников полюбовались, так опять двадцать пять… И неймётся же кому-то!

Внутри терема холопы и дворня боярина Шеина уже вооружались, разбирая бердыши и сабли. К спецназовцам кинулся управляющий подворья – бородач Тимофей.

– Подворье атакуют, – деловито доложил управляющий. – Ворота уже высадили, во дворе конные.

Историк и подполковник только переглянулись.

Однако! Подворье атакуют по всем правилам воинского искусства – выломали ворота, а внутрь запустили кавалерию! Классика! Стало быть, во двор пока лучше не соваться.

– Сколько нападающих? – спросил Дёмин, а Тимофей коротко и чётко, по-уставному, ответил:

– Верховых не меньше дюжины, с ними пешие – человек десять. Но эти пока за воротами торчат, ждут. Попытались сторожа убить, но тот шум поднял. Я до вас побежал, а они тем временем ворота высадили.

– Молодец, Тимофей! – похвалил подполковник управляющего.

Повернувшись к историку, приказал:

– Михалыч, бери Филимона, дуйте на крышу. – Потом поправился: – На чердак, я хотел сказать.

– Гранатомёт брать? – деловито поинтересовался историк.

– Не стоит, – махнул рукой командир. – Тебе лишняя тяжесть, да и шум создавать ни к чему.

Лестница, ведущая на чердак, была уже известна «сербам». Ещё в первый же день и историк, и подполковник внимательно осмотрели усадьбу, выявляя возможные точки обороны и пути отхода. А как без этого?

Крыша как место для стрельбы была бы предпочтительнее. И повыше, и обзор лучше. А ещё – крыша, в отличие от чердака, была не захламлена.

Чердак же, как и положено, был завален нужным и ненужным барахлом – корзинами, свёрнутыми сетями, мешками, какими-то клетками.

Найти в кромешной тьме путь к двум окнам, расположенным в противоположных местах, – задача нелёгкая.

Но беда в том, что в человека, сидящего на крыше, гораздо проще попасть. Так что приходится выбирать. Свешников и Филимон изрядно наматерились (историк потише, охотник погромче), пока сумели разобраться и проложить себе путь.

Свешников пожалел, что они с Дёминым заранее не озаботились расчисткой путей подхода, а он сам не взял фонаря. Между тем, внизу уже раздалось несколько одиночных выстрелов из «калашникова» и крики раненых. Не иначе, атакующие пытались ворваться в терем, но наткнулись на Дёмина.

Свешников, разобравшись-таки в хламе, протиснулся к одному из окон и без малейших колебаний треснул кулаком по тонкой коже, заменявшей стекло. Однако поверхность кожи только дрогнула, загудела, словно от удара по барабану, а кулак отскочил.

– Однако! – хмыкнул историк, не ожидавший такой крепости.

А ведь мог бы. Кожа – штука прочная.

Вытащив нож, он пару раз рубанул по поверхности, разрезая её на куски. Сразу же стало гораздо светлее.

– Боярин, так можно же было окошко открыть! Вона, туточки даже ручка есть с запором, – укоризненно проговорил Филимон, наблюдавший за действиями старшего по команде.

Но Свешников не слушал хозяйственного мужика, а осматривал двор.

Ворота были не просто выломаны, а выбиты вместе с косяками (или как там называются два бревна, к которым крепятся створки? Воротные столбы?). Кроме того, была напрочь вынесена целая секция самой ограды. Историку вспомнилось, что при строительстве крепостей обязательно делается зазор между воротами и стеной, чтобы их не выбили вместе. Но столичная усадьба – это вам не крепость, даже не острог в порубежной черте. Кто же мог знать, что на подворье нападут не тати, а воины?

– Не надо было им шуметь, дуракам, – хохотнул Филимон, глядевший через плечо Свешникова. – Им бы, высеркам коровьим, с задов пройти, сторожа бы прям в сторожке уделать, он бы и вякнуть не успел, а терем со всех сторон соломой с дровами обложить да поджечь. Вот тут-то бы они нас и взяли, как курей. А могли бы ещё и двери брёвнами подпереть – тогда бы и брать не пришлось, сами бы ко Господу отошли, вместе с дымом.

– Хорошо, что тебя там не было, – буркнул историк, рассматривая поле будущего боя.

Хотя было ещё темновато, ему удалось рассмотреть несколько всадников и человек пять пеших, рассыпавшихся по двору. Плохо только, что он видел лишь часть подворья, а что творилось с другой стороны, пока непонятно. Впрочем, проблемы станем решать по мере их поступления!

Автоматная очередь прорезала ночь, словно иголка швейной машинки, строчившая по ткани, только гораздо громче. Шум выстрелов смешался с криками раненых людей и ржаньем подстреленного коня. В ответ по чердачному окну выстрелили из пищали. И хотя шуму от выстрела и порохового дыма было гораздо больше, нежели от «калаша», но куски свинца даже не долетели до оконца.

– Твою мать! – выругался историк, жалевший лошадей гораздо больше, чем людей.

– Ты чё, боярин? – спросил Филимон.

Свешников не стал объяснять, что не хотел зацепить лошадь, и сумрачно сказал, кивнув на едкий пороховой дым:

– Да вот, кого-то зацепил, кого-то нет, не вижу.

– Щас гляну, – деловито сообщил Филимон, отодвигая Свешникова от окна.

И не успел историк задержать охотника, как мимо носа проскочили сапоги Филимона, а тот, уже забравшись на крышу, попросил:

– Боярин, ты бы мне мой колчан подал, а?

Подавая охотнику колчан, историк спросил:

– Ну, что там интересного видно?

– Да вот, вижу пятерых, что ты уделал… А, нет, вон там ещё трое валяются. Остальные спешились да расползлись. Ты, боярин, в правый бы угол пару пулек засадил, там как раз два злыдня пристроились. А я покамест по крыше пройдусь, гляну, чё сзади творится.

Охотник едва ли не ползком переместился на противоположный конец крыши, а Свешников принялся всматриваться в правый угол, выискивая «злыдней». А, точно, вот они!

Автомат бахнул двумя одиночными выстрелами. Один из «злыдней» что-то проверещал, а второй умер молча. Может, они и были неплохими людьми, но теперь уж поздно…

Алексей Михайлович порой удивлялся самому себе. Лет пять бы назад сказал кто, что он будет хладнокровно стрелять в живых людей… А вот поди ж ты. Бьёт прицельно, и даже не испытывает угрызений совести.

Минут через пять к слуховому оконцу подполз Филимон.

– Боярин, колчан-от мой прими.

Свешников принял колчан, мысленно отметив, что он вроде бы стал полегче. Вскоре на чердак спустился и охотник.

– У сараек какой-то хмырь по кресалу бил, огонь пытался выбить, – сообщил Филимон. – Так я его тодысь, успокоил.

– А ещё скольких уложил?

– Только одного, – вздохнул охотник. – И то целиться с крыши плохо. Пока я его, паразита, ущучил, две стрелы зря потратил. Завтра искать пойду.

– Остальные где, как думаешь?

– Стрелы, что ли? – не враз понял охотник.

Потом до него дошла суть вопроса:

– Ну, либо затаились где, либо ползком уползли. Их уж и осталось-то с гулькин хрен. И ты палил, и главный боярин тож. Больше половины ихних устосали. Они ж нас на хибок взять хотели, а не вышло. Теперь-то уже какой смысл воевать? Утекать им надобно. Вон, щас светать станет, стрельцы подтянутся.

Слова охотника совпадали с мыслями историка.

Атака неизвестных захлебнулась, и теперь они станут уносить ноги. Вероятно, постараются унести убитых и раненых. Значит, нужно действовать быстро. «Языки» никогда лишними не будут, особенно теперь, когда клубок становится всё запутанней и запутанней.

– Вот что, друг Филимон, – сказал Свешников, передавая охотнику свой автомат. – С этой штукой обращаться ты умеешь. Посему лезь-ка ты обратно на крышу, нас с воеводой огнём прикроешь, если что. Ну, сам разберёшься.

– На вылазку пойдёте? – спросил Филимон, принимая оружие.

Удивительно, но на сей раз охотник отказываться от «огнестрела» не стал. Видимо, понимал, когда лучше использовать лук, а когда и другое оружие. Ответа он тоже дожидаться не стал – и так всё ясно, – закинул автомат за шею и снова полез в окошко.

Дёмин тоже готовился к вылазке. Но «главный боярин» не собирался выскакивать из терема сломя голову, а подготовил два штурмовых отряда. Первый, во главе с управляющим, должен был выскочить с чёрного хода, а второй он возглавил сам.

– Филимон на крыше. Если что – поддержит огнём, – доложил Свешников, подходя к начальству.

– Понял, – кивнул подполковник, одобряя действия Свешникова. Глянув на теснившуюся в сенях вооружённую челядь Шеина, приоткрыл дверь и сказал: – Ну что, орёлики? На счёт «три»… Раз… Два … Три! Вперёд, мать вашу!

Дёмин и Свешников едва успели отскочить, когда разъярённые холопы и дворовые выскочили во двор, желая поквитаться с ночными налётчиками. Тем более, что те уже особой опасности-то и не представляли. Услышав шум, из кухни выбежали люди второго отряда.

– Живыми брать! Живыми! – заорал Дёмин, понимая, что сейчас его никто не слышит.

Пара злодеев, успевших вскочить на уцелевших коней, всё-таки сумели уйти. Был ещё и третий, но едва он попытался вскочить в седло, как был «упокоен» выстрелом с крыши. Остальных же, пойманных за сараями, в кустах, метелили дубинами, протыкали саблями и рубили бердышами. Дворня вымещала на ночных «пришельцах» и свой собственный страх, и бесконечную ненависть обычного человека к татям и душегубам.

Когда окончательно рассвело, к усадьбе боярина Шеина явился отряд стрельцов, вместе с которым был один из «неприметных» людей государя. К этому времени трупы нападавших, которых насчитали два десятка, успели разложить в ряд, тела – обыскать и внимательно осмотреть. Кого-то узнали, кого-то нет.

«Неприметный», подойдя к одному из тел – здоровенный мужчина в богатом кафтане, с дорогой саблей, – присвистнул:

– Ничего себе! Сам рязанский воевода Захарий Ляпунов! Вот радость-то государю!

– Захарий? – повернулся Дёмин к Свешникову. – А разве Ляпунова не Прокопием звали? Ну, тот, что Ивану Болотникову служил, а потом его же и предал. Вроде он потом Первое ополчение создавал.

– Так Ляпуновых много было. Прокопий, да, Борису Годунову служил, его же и предал, к Лжедмитрию переметнулся, потом Болотникову служил. А потом и того предал. А это брат его, Захарий.

Отведя Дёмина в сторону, историк тихонечко сообщил:

– В той, – интонацией выделил он, – истории именно Захарий Ляпунов Василия Шуйского и свергал.

Чтобы не привлекать внимания непонятными речами об истории, которой ещё не было, а может быть, теперь уже и не будет, Свешников с Дёминым прекратили разговор и вернулись к осмотру. Но им никто не попался.

Зато «неприметный», прохаживаясь вдоль покойников, отыскал ещё одну знакомую физиономию:

– И вот этого знаю. Имя запамятовал, но он у князя Тюфякина в боевых холопах служил.

– А Тюфякин, как я слышал, в друзьях у Ляпунова ходил? – поинтересовался Свешников у «неприметного».

– Истинно, боярин, – согласился тот. – Князь вместе с Ляпуновым «Тушинскому вору» служили, а от него уже к государю на службу перешли. Правда, обижен был Тюфякин, что Василий Иванович ему чин окольничего не дал. Прокопий Ляпунов думным дворянином стал, а Тюфякину – кукиш с маслом. Вроде из-за этого они и рассорились.

– Стало быть, не совсем рассорились, если княжеские холопы с рязанским воеводой на душегубство вместе пошли, – заметил Свешников.

– Как знать, – пожал плечами «неприметный». – Иной раз ради важного дела можно и помириться, а потом снова рассориться. Вам, бояре, покойники-то небось не нужны?

– На кой они нам? – фыркнул Дёмин. – Коли тебе нужны, забирай.

– Вот и ладно, – обрадовался «неприметный». – Я их в покойницкую отвезу. Посмотрим, кого-нить опознаем. Может, сам государь-батюшка глянуть изволит.

Когда подводы с покойниками отъехали от подворья, дворня принялась восстанавливать выломанные ворота, ремонтировать покорёженную ограду.

К счастью, брёвен и досок хватало, а поджечь злодеи ничего не успели. Бояре – Свешников и Дёмин удалились в свою горницу, где и устроили небольшое совещание.

– Говоришь, Захар Ляпунов – один из тех, кто Шуйского свергал? – поинтересовался Дёмин.

– Ага, – кивнул историк, снимая с себя сапоги, кафтан и с удовольствием растягиваясь на кровати. – Ещё один интересный факт, господин полковник. Среди тех, кто на нас напал, были люди князя Тюфякина.

– Фамилия смешная. Какая-то не княжеская, – хмыкнул Дёмин.

– Так с фамилиями просто. Дали прозвище, а оно и стало фамилией. Вон, родоначальник бояр Романовых был прозван Кобылой. Потом, конечно, стали говорить, что на самом-то деле он был Камбила, выходец из каких-то там земель, а уже на Руси прозвали «кобылой». Первые пушки, вон, тоже «тюфяками» звали, и ничего. А вообще, насколько помню, Тюфякины – родственники князьям Оболенским. Помнишь – «Корнет Оболенский, надеть ордена!»?

– Помню, – кивнул подполковник, вспоминая, что историк как-то раз долго объяснял, что песня неправильная.

Мол, если бы корнет имел несколько орденов, то он бы стал подпоручиком. Единственный орден, который не давал повышения в звании, был Станислав третьей степени.

– Ладно, суть не в этом. Суть в том, что князь Тюфякин тоже приложил руку к свержению Василия Шуйского. Более того, когда Шуйского насильно постригли в монахи, именно Тюфякин произносил за царя клятву.

– Так монашество-то – дело добровольное, – заметил командир, проявив знание религиозных традиций.

– Вот и патриарх Гермоген то же самое сказал – мол, коли клятву монашескую произнёс Тюфякин, стало быть, мнихом он и стал, а не царь Василий.

– Вывод, господин поручик?

– А вывод, мон колонель, таков – напали на нас противники Шуйского. И не исключено, что связаны они с той самой кодлой, что нас нагнуть пытается.

Глава 12

Август на Москве был замечательным! Тепло, но не чрезмерно. Солнышко светит, в саду собирают яблоки, а на огородах морковка и огурцы так и прут! И завтрак был на диво хорош – каша, щедро сдобренная маслом, и оладьи со сметаной.

Теперь бы пройтись по набережной Москвы-реки да поглазеть на девушек. Отпуск, да и только!

Увы, набережную ещё не догадались соорудить, да и девушки вдоль реки гулять не ходят. И вообще, хорошо в Москве семнадцатого столетия, но пора бы и честь знать.

Особенно после недавнего налёта, который, хоть и обошёлся малой кровью и не сказать, что прямо-таки катастрофическими разрушениями, однако настроение подпортил преизрядно. Тем более, вряд ли фиаско надолго остановит врага, избравшего их мишенью. В таких случаях принято не ждать у моря погоды, а наносить ответный удар. В идеале такой, чтобы от супостата и мокрого места не осталось.

Посему подполковник Дёмин, осилив десятка два оладушек и запив их квасом, твёрдо сказал:

– Дюбрэя надо брать!

Историк лишь поинтересовался:

– Что, прямо сейчас и пойдём?

– Увы и ах, – с сожалением отозвался Дёмин. – Не потянем мы сейчас, силёнок не хватит.

Свешников только кивнул. И впрямь, идти брать Дюбрэя своими силами нереально. На шеинскую дворню тоже рассчитывать нельзя. Кормить-поить и всё такое прочее – они со всей душой, а вот выполнять приказ чужих бояр и идти на штурм московской усадьбы – ни в жизнь. К тому ж вся дворня – инвалидная команда. А своих… А своих сейчас насчитывалось человек шесть, от силы восемь. Пара стрельцов ранены в стычках, ещё двоих отпустили погостить у родни. Учитывая традиции отечественного гостеприимства, сейчас они лыка не вяжут и не смогут его вязать ещё очень долго.

– К царю пойдём? – поинтересовался Свешников. – Заодно попросим у Василия Ивановича разрешение на штурм подворья. Как-то нехорошо получится, если мы – то есть, формально, – чужеземцы, в столице России шуметь начнем. За такое царь и обидиться может.

– Значит, пойдём к царю. Попросим у государя человек пятьдесят.

– Не слишком?

– Если брать усадьбу какого-нибудь местного феодала, так и двадцати хватит. А тут…

Выдержав драматическую паузу, Дёмин продолжал:

– У Дюбрэя наверняка есть оружие, принципиально отличающееся от пищалей московских стрельцов. Отправлять мужиков в прямое столкновение – послать их в мясорубку. Значит, действовать придётся вдвоём. Эх, жаль, что остальные парни в Дорогобуже остались!

– Значит, придётся просить аудиенцию у царя-батюшки, – сделал вывод историк.

Но просить аудиенцию не пришлось. Шуйский, словно бы услышал их мысли, опять-таки прислал двух «безликих» гонцов, получивших приказ срочно доставить к нему «сербов».

Встреча с царём произошла всё в той же тайной комнате. Вроде ничего не изменилось, но бумаг прибавилось.

Василий Иванович, отмахнувшись от церемонных поклонов, сразу же принялся излагать свою проблему:

– Беда у меня, бояре. Узнал я, что на нынешней думе решили меня бояре и окольничие извести.

– С престола свергнуть? – решил уточнить Свешников.

– Не свергнуть, а убить, насовсем, – печально отозвался царь. – Знаю даже, что убивать меня станет князь Засекин. У него за поясом ножик будет вострый. А за руки станет держать Туренин.

– Так а если тебе известно, что убивать тебя станут, то взял бы да арестовал всех, – слегка удивился Дёмин.

– Чего бы я сделал? – не понял царь.

– Арест – это с латинского arrestare – «задержать». У нас в Сербии так говорят, когда хотят взять кого-то под стражу, – поспешил на выручку товарищу Свешников.

– Это как так – взять, да бояр с окольничими арестовать? – хмыкнул царь, которому новое словечко пришлось по вкусу. – Я ж не Иван Васильич, что мог по одному подозрению казнить. Ну, сказали холопы, что князья с боярами меня извести хотят, ну и что? Не пойман, как говорится, не вор. А начни просто так… арестовывать, сразу же и мятеж подымется.

Свешников с Дёминым переглянулись. Ситуация выглядела совсем странной. Всё-таки, в их понимании, государь всея Руси мог сделать всё, что угодно. А вот поди ж ты. Традиция, чтоб её…

Дёмин, не любивший ходить вокруг да около, задал вопрос:

– Стало быть, от нас требуется охранять государя? А как мы в Боярскую думу войдём, если туда хода нет?

Василий Иванович хитренько посмотрел на историка и подполковника и вдруг лукаво им подмигнул.

– А вы, бояре сербские, к нам из далёких земель прибыли, про наши порядки не знаете и не ведаете. Холопам сейчас прикажу, они вас куда надо проводят. Ну, а там уж сами действуйте.

– Ясно, государь, – кивнул подполковник, отвечая и за себя, и за коллегу.

– Слышал, что у вас какие-то неприятности появились? – вдруг поинтересовался Шуйский, посмотрев прямо в глаза Дёмина.

– От тебя ничего не скроешь, государь, – без особого удивления ответил Дёмин. – Есть среди англичан один купец, который явно не тот, за кого себя выдаёт.

– Это не про мальтийца ли речь? – усмехнулся царь, демонстрируя собственную осведомленность. – Слышал про такого. Только аглицкие купцы говорят – не знают, кто он такой. Даже Ванька Мерин[42], что главным приказчиком в ихней компании служит, божится, будто не ведает, что это за птица. Мол, вынырнул откуда-то, к Аглицкой слободе прибился. Ну, опосля сегодняшней Думы поглядим, что там с этим Дубреем можно сделать. Только не обессудьте, бояре сербские, ждать вам придётся долго. Дума сегодня после обедни соберётся.

Выходя от царя, Свешников подумал, что репутация интригана, которой наградили царя Василия Шуйского современники, вполне заслуженная. Он же не сказал, как им действовать.

Ну, само собой разумеется, что царь, зная о репутации «сербов», полагал, что они начнут стрелять. Но ведь он же не отдавал им такого приказа, правильно? Так что с государя взятки гладки.

Да и традиция – не входить посторонним на заседание Думы тоже выглядела весьма сомнительной. Скорее всего, государь решил избавиться от неугодных бояр чужими руками. Добавим, что и обещание что-то сделать с «мальтийцем» тоже оставалось только обещанием, которое пока не было подкреплено ничем, кроме слов. А как известно, правители всегда хозяева своего слова. Сам дал, сам взял…

Просить же у царя стрельцов для штурма усадьбы сейчас было не с руки.

Грановитая палата, куда холопы провели Свешникова и Дёмина, по сравнению с дворцами императоров выглядела куда скромнее. Но всё равно из тех зданий, что видели «сербы», мало какие могли соревноваться с этим.

Если прикидывать по меркам двадцать первого века, то высотой палата была с четырёхэтажный дом. Пусть окон было лишь два ряда, зато здоровенные.

Свешников с удивлением отметил, что все окна забраны стеклом! По меркам эпохи – несусветная роскошь. Причём стеклом довольно-таки большим, а не теми стёклышками, что вставляли в окна европейских дворцов и замков.

Но особо рассматривать было некогда.

Обоих «сербов» провели внутрь, в Главную залу, где со времён Великих князей проходили самые важные мероприятия – царские пиры, заседания Боярской думы, приёмы иноземных послов. Наверняка что-нибудь ещё проходило, только Свешников не смог вспомнить.

Историк смотрел во все глаза, пытаясь запомнить хоть какие-нибудь детали.

Ага, вон те часы, в правом углу, он уже видел – золотой слон с башней, запряжённый в повозку. Вроде бы подарены кем-то из иностранцев Ивану Грозному.

А в противоположном углу стоят ещё одни, напоминающие Спасскую башню. Только не нынешнюю, деревянную, а ту, что будет украшать собой Красную площадь лет этак через сорок…

Вдоль стен расставлены скамейки – не то деревянные, не то каменные. Историк мысленно пожалел боярские задницы. Всё-таки могли бы и подушки положить…

Почему-то вдруг с ностальгией вспомнил деревянные скамейки электричек, на которых часто катался во времена студенческой юности. Эх, молодость-молодость…

А вот царский трон выглядел совсем скромно. Не трон, скорее, а высокое кресло с узкими подлокотниками.

Но опять-таки, особо поразглядывать ему не дали, а провели дальше, где позади трона стояла ширма.

За самой ширмой (была ли она поставлена специально для «сербов» или стояла для каких-то царских надобностей?) никто не догадался поставить хотя бы табуреты. Свешников с Дёминым переглянулись и тихонько вздохнули.

Кто знает, сколько продлится заседание Думы. Если как у нашей (то есть у Государственной), то долго. Пока все не выговорятся.

Да и царь говорил, что ждать придётся. Их ведь привели заранее.

Не мудрствуя лукаво, Свешников с Дёминым уселись прямо на пол, благо, что он был застелен толстыми персидскими коврами, а потом и вовсе улеглись.

Ждать пришлось долго. Часов не было, но по внутренним расчётам – часа три, не меньше. За это время «сербы» даже успели подремать. Ну, а что ещё прикажете делать, если приходится сидеть и ждать?

Хорошо, что они догадались предварительно зайти в «особое» место, а не то было бы тяжко.

Наконец послышался слабый шум – звуки шагов, тонувшие в ворсе ковров. Стало быть, начали съезжаться бояре.

В ширме были проделаны небольшие отверстия, и «сербы» могли видеть, как помещение заполняется народом.

По какому принципу рассаживаются бояре и младшие чины Думы, не ведал даже Свешников. Нет, он, конечно, знал, что главными в Думе были бояре. Следом за ними шли окольничьи, потом думные дворяне, а потом и дьяки. Вроде дьяков было два… Или четыре?..

Вообще, по каким внешним признакам отличаются бояре от окольничьих? Вроде по шапкам. У бояр должны быть собольи, у окольничьих – бобровые. А скамейки, стоявшие полукругом у стен? Где места для бояр, а где для дьяков? Если бы лавки стояли друг за другом, как стулья во время заседаний, то всё было бы ясно, а тут… Может, старшинство идёт слева направо? Так и не вспомнив, историк мысленно плюнул, решив, что какая разница?

Тем временем все скамейки оказались заполнены народом. По прикидкам, сидело здесь человек двадцать. В общем-то, не так и много.

Наконец-то появился и сам государь в сопровождении четырёх рынд – юношей из знатных семейств, нёсших на плечах серебряные топорики. Охрана – чисто символическая. Двое юношей остались у входа, а двое прошествовали вместе с царём и встали по бокам трона.

При появлении царя бояре встали. Но вставали лениво, без должного рвения и трепета. Заседание началось с молитвы. Молились долго и проникновенно. Свешников с Дёминым уже устали, а бояре всё ещё отбивали земные поклоны и крестились.

Но наконец все расселись. Князья-бояре степенно усаживались, как и положено, уставя бороды и укладывая на колени тяжёлые посохи.

– Поздорову ли господа бояре? – спросил царь.

Видимо, это был традиционный вопрос, на который, справа налево, прошелестело:

– Твоими молитвами, царь-батюшка.

– Здоровы, и тебе того же желаем.

– Благодарствуем за заботу…

Когда гомон достиг половины скамей, царь Василий поднял вверх правую руку, призывая бояр к молчанию. Видимо, это тоже была традиция.

– Дошло до меня, что король Сигизмунд тяжело ранен, а войско ляшское готовится уйти к себе, – начал говорить царь, чем поверг в смущение собравшихся бояр.

Впрочем, Дёмина и Свешникова тоже. О ранении Сигизмунда их соратники, оставшиеся под Смоленском, не докладывали. А неплохо у государя поставлена тайная служба!

Шуйский же между тем продолжал свою речь:

– Надобно нам побыстрее землю от ляхов да всякой русской швали очистить! Хочу я, господа бояре, собрать земское войско да на Смоленск его направить, чтобы боярину Шеину подмогнуть.

– Помогал ты уже, надёжа-государь, боярину Шеину, – довольно невежливо перебил царя моложавый боярин, сидевший вторым справа. – Вон, целое войско положил!

От такой наглости по отношению к главе государства Дёмину стало не по себе, и рука сама по себе потянулась к автомату, но тут же опустилась. Покамест не время.

– А ты, князь Засекин, почему сам на Смоленск не пошёл, а больным сказался? – насмешливо поинтересовался один из бояр, сидевший в крайнем левом углу.

– А ты, боярин, чином и местом не вышел, чтобы Рюриковичу природному указывать! – огрызнулся Засекин. – Я потому и заболел, что ничего хорошего от того похода не ждал. Ну где это видано, чтобы убийце войско убитого доверили?

«Ага, это и есть один из злоумышленников», – подумал Дёмин, кивая историку, контролировавшему правый «фланг», – мол, этот твой, – и Свешников с пониманием склонил голову.

– Не о том вы сейчас говорите, господа бояре! – сказал один из самых пожилых бородачей, поднимаясь с места.

Утвердившись на ногах, боярин оперся на посох, а потом заявил:

– Любо нам, что Сигизмунд из наших земель уходит. Но будет ли это концом? Скажи-ка нам, царь Василий, долго ль за тебя будет литься кровь христианская? Земля опустела, ничего доброго не делается в твоё правление. Сжалься над гибелью нашей, положи посох царский, а мы уж о себе как-нибудь помыслим.

На какое-то время в зале установилась тишина. Но вскоре она была прервана гневным возгласом Шуйского:

– Не тебе, князь Мстиславский, решать, положить мне посох царский, аль нет. Меня на престол вся Русь-матушка выбрала!

– Мужики тебя пьяные на престол выкрикнули! – гаркнул Мстиславский. – А то я не знаю, как ты бочки с пивом да вином выставлял!

Со своего места поднялся ещё один боярин – средних лет, очень крупный, весь какой-то мохнатый, чем-то похожий на медведя, вставшего на задние лапы:

– Подобру, Васька, уходи, а не то хуже будет! – с угрозой сказал он.

– Для тебя, Тюренин, я государь всея Руси! – повысил голос царь.

Беда – грозного окрика не получилось. От волнения голос Василия Шуйского вдруг дал петуха, отчего среди бояр начался хохот.

– Я ж тебе сказал, хуже будет! – повторил угрозу «медведь». – Не хошь добром посох покласть, так силой сложишь. А ну, бояре, поможем?

Со своих мест поднялись человек пять и сделали шаг по направлению к трону. Троих из шестерых «сербы» уже знали – Туренин, Засекин и Мстиславский. Кто остальные? Впрочем, какая разница?

Дёмин перекинул за спину автомат, вытащил из-за пояса пистолет, показывая пример историку. Тот кивнул, вытаскивая собственный пистоль. Да, палить в таких тесных палатах из «калаша» чревато, можно положить всю Боярскую думу. Может, и чёрт-то с ней, с Думой, но кто потом будет страной управлять?

– Посох царский я токмо мёртвым сложу! – торжественно объявил Василий Иванович.

И такая твёрдость вдруг прорезалась в его голосе, что надвигавшаяся на него шестёрка бородачей слегка замедлила шаг. Однако остановиться или развернуться и отойти обратно бояре не соизволили.

В руках у Туренина возник откуда-то взявшийся нож, а Засекин взял посох в обе руки, превращая символ власти в неплохое оружие.

Дёмин, поведя носом в сторону наступавших бояр, начал негромкий отсчёт:

– Раз! Два! Три!!!

Историк и подполковник выскочили из-за ширмы одновременно, и одновременно вскинули оружие, выбирая свои цели. Сухо захлопали два пистолета, выплёвывая из ярко-красных ртов раскалённые кусочки свинца.

С расстояния в три метра даже и целиться не надо. Можно просто переводить ствол, нажимая на спусковой крючок. Шесть выстрелов – и на дорогой персидский ковер, устилавший пол Главной палаты, упали замертво шесть князей – шесть знатнейших князей Московского царства, превращаясь в мёртвые тела.

Свешников с Дёминым выдохнули и встали рядом с троном, держа на прицеле оставшихся на лавках бояр, сидевших в немом оцепенении. Но один из бородачей вдруг вскинулся с места. Не то сдали нервы, не то он тоже примыкал к заговорщикам, но боярин вдруг бросился прямо на Дёмина.

Два выстрела слились в один, и смельчак, получив одну пулю в лоб, а вторую в сердце, опрокинулся назад.

– С остальными что делать? – деловито спросил Дёмин царя.

Похоже, царь тоже оторопел, став свидетелем быстрой и жестокой расправы. Всё-таки не каждый день можно такое увидеть.

– Так что с остальными-то делать? – настаивал подполковник. – Валить их всех к чертям собачьим, или пусть уходят?

Шуйский, взяв себя в руки, тихонечко сказал:

– Пущай уходят. – Откашлявшись, сказал погромче:

– Идите, господа бояре.

Сидевшие на лавках бородачи начали потихонечку вставать. Стараясь не делать резких движений, бочком-бочком, они принялись отходить к двери. Зато у дверей возникла давка. Каждый из знатных людей спешил поскорее уйти из места, ставшего вдруг смертельным.

– Мы, государь, наверное, тоже пойдём, да? – поинтересовался Дёмин, убирая оружие.

– Да, тут, наверное, уборка потребуется, – поддакнул Свешников.

Шуйский, смотревший на всё круглыми глазами, кивнул:

– Да, бояре сербские, и вы идите.

Когда Свешников и Дёмин были уже у дверей, в которые заглядывали перепуганные холопы, царь сказал:

– Спасибо, бояре сербские, за службу.

Дёмин со Свешниковым, едва не ляпнули – мол, служим России, но вовремя спохватились, ограничившись поясным поклоном.

– А, что я ещё сказать-то хотел, – вспомнил вдруг царь. – Я же стрельцов послал, чтобы этого, как там его?.. Дубрей? Ну да чёрт-то с ним, прости Господи… Так что стрельцы его привести должны.

– А куда привести-то? – не понял Дёмин.

– Как куда? – удивился царь. – К вам велел привести, на подворье боярина Шеина. Мне-то этот Дубрей даром не нужен.

Слегка растерявшиеся «сербы» не знали, то ли говорить царю спасибо, то ли ругаться. Но ругать царей, даже за явные глупости, вроде не принято. Поэтому они вяло пробормотали слова благодарности и вышли, оставив царя давать приказания слугам, сбежавшимся, наверное, со всего Кремля.

Выбравшись-таки к коновязи, где их лошади успели заскучать без хозяев, и убедившись, что их никто не слышит, Дёмин спросил:

– Что скажете, господин поручик?

– Думаю, мон колонель, что нам следует уносить ноги из Москвы-матушки, – ответил Свешников, вскакивая в седло. – К вечеру все будут знать, что бояр перебили два наёмника-серба. А у всех этих Мстиславских с Воротынскими, да прочими Рюриковичами-Гедеминовичами родственников тьма. Боюсь, они нам отомстить решат. А царь… Будет он нас защищать, нет ли… Кто его знает? Может, он захочет нас попросту слить.

Подполковник, уже оказавшись в седле, кивнул:

– Вот и я так думаю. Самое поганое – быть замешанными в большую политику. Сожрут и косточек не оставят.

– А что про арест Дюбрэя думаешь?

– А вот тут хрен его знает, господин поручик. Выгорит – замечательно. Приведут к нам «мальтийца» под белы рученьки – честь и хвала Василию Иванычу. А нет, тогда будем думать. Ну, решил нам государь услугу оказать, его право.

– Значит, ждем известий от Дюбрэя, а потом ищем благовидный предлог, чтобы свалить? – уточнил историк.

– Так точно, – слегка склонился в седле Дёмин, поворачивая коня в сторону Москвы-реки, откуда было ближе проехать к подворью Шеина.

– А ещё бы поужинать неплохо, – вздохнул историк. – Что-то мне есть хочется.

– Вроде я поблизости какую-то корчму видел. Заскочим по дороге, – предложил Дёмин. – Авось не отравимся.

Глава 13

…Будто повторялся дурной сон – передряга, однажды пережитая, только в Смоленске!

Дёмин и Свешников уже подъезжали к воротам шеинского подворья, временного жилища в Белокаменной. Чуть поотстав, таким же неспешным шагом следовали за ними двое конных дружинников с того подворья, которые присоединились к «сербам» в корчме, куда те заехали перекусить.

Разговор шёл вяло, не клеился. Оба «серба» думали про то, чем закончилась операция по захвату Дюбрэя.

Так скоропалительно затеял её царь. Без всякого плана, подготовки, проработки деталей… Отдал приказ, и всё. А каково оно в итоге?

Одни вопросы, твою мать! Удалось ли взять «мальтийца» живым? Насколько гладко всё обернулось?

Дюбрэй – враг матёрый, опасный. Подготовлен, да и оснащён, должно быть, не хуже их, российских спецназовцев.

Свешников, правда, пытался создать видимость беседы или даже дискуссии, но, по сути, вёл её один – как бы на два голоса. Сам себе вопросы задавал, сам же отвечал на них. Дёмин-то лишь хмыканье да меканье в паузы вставлял.

Тему историк взял вроде интересную – почему, по справедливости, как раз «Белокаменной» Москва называться пока не может.

– Где они, каменные постройки? – восклицал Свешников с пафосом. – Деревяшки кругом! Вон, их «особняк» тоже! – и руку вперёд протянул.

Почти так же, как тот навсегда оставшийся безымянным для них молодой смоленский дружинник…

Чёрт его знает, может, под действием такой вот ассоциации Дёмин хоть и мотнул подбородком к груди, как бы на все сто соглашаясь с тирадой Свешникова, но думал-то в этот момент совсем о другом. А главное, каким-то боковым зрением вдруг уловил тревожное мельтешение в ближнем переулке.

А когда поглядел туда, думать о чём-либо уже просто некогда было.

Стрелок в серой неброской одёже и круглой матово отливавшей каске на голове, опустившись на одно колено, наводил на них длинный ствол – не то ружья, не то и вовсе винтовки.

– Ложись! Падай! – как и тогда, крикнул Дёмин, выхватывая из кобуры пистолет.

Два выстрела грохнули почти одновременно.

Неизвестный стрелок дёрнулся – подполковник всадил ему пулю в руку, – чуть не выронил дымящееся оружие. Но тут же ловко, как гигантская лягушка, отпрыгнул в сторону. Потому второй выстрел Дёмина прошёл мимо. А сделать третий Сергей не успел. Враг сиганул в щель между досками в заборе переулка – и словно растворился в пространстве, как сахар в воде.

«Грамотно, – оценил Дёмин, – не как тогда, в Смоленске…»

И хотел было дать шенкелей коню – посмотреть, куда же скрылся стрелок и нельзя ли его догнать. Но тут до него донеслось хриплое, больше похожее на шипение конское ржание и стон человека. Дёмин оглянулся на товарища и похолодел.

Свешников лежал на земле, правая нога его была прижата раненым конём. Бедное животное молотило копытами воздух – как-то беспорядочно и вяло. Историк корчился под его тяжестью.

– Придавило? – спрыгнув со скакуна, Дёмин рванул Свешникова за плечи, пытаясь высвободить его ногу.

Свешников взревел благим матом и, побелев как полотно, ушёл в отключку.

– Прости, Михалыч, – выдохнул Дёмин.

Всё же историк – не боец спецназа, требует более деликатного обращения.

– Эй, ребятушки, на подмогу! – Дёмин махнул рукой дружинникам, дисциплинированно выдерживавшим дистанцию – как ехавшим метрах в пяти от «сербов», так и осадившим своих лошадок, едва началась перестрелка.

Да теперь-то они и сами сообразили, что нечего стоять как истуканы! Разом кинулись на выручку, действуя довольно сноровисто – опыт, как известно, не пропьёшь.

Втроём кое-как приподняли умирающего коня, вытащили из-под него Свешникова. Тут-то Дёмин понял, что историка не просто придавило. Правая нога неестественно согнулась повыше колена, штанина вся лоснилась от пропитавшей материю крови.

– Эй, ты! – сипло окликнул Дёмин одного из дружинников. – Живо к Петру! Скажешь ему, пусть сюда придёт! Похоже, скоро нужна будет царёва помощь! Без Петра не обойтись…

Пётр был один из главных людей Шеина в Москве, дьяк в царских палатах, своего рода связной между царским двором и смоленским воеводой.

– А ты, – Дёмин обратился ко второму дружиннику, – дуй в наш дом! Найди Филимона! Да если и не найдёшь, присылай всех кто есть! Боярина в дом перенести надо!

Пистолет Дёмин положил прямо на землю перед собой и, достав нож, распорол окровавленную штанину товарища. Так и есть – нога перебита!

«В наших условиях это смерти подобно» – отметил подполковник совершенно механически, будто некий абстрактный факт.

У каждого из «сербов» всегда была при себе не только кобура с оружием, но и небольшая аптечка. Вот и пригодилась!

Отработанными движениями – их этому тоже учили – Дёмин наложил жгут выше раны, убедился, что кровь, бившая струйкой из порванной артерии, остановилась, засёк время. Тут же извлёк два шприца-тюбика, сделал уколы – антибиотика и анестетика. Свешников застонал, приходя в себя.

– Потерпи, потерпи, друже… – пробормотал Дёмин, окидывая улицу внимательным взором – не появились ли опять какие враги.

Кто знает, может, снайпер действовал не один и где-то поблизости засел второй – так сказать, на случай, если понадобится подстраховать товарища.

Пистолет по-прежнему лежал на земле – наготове.

За спиной послышался топот прибывшей подмоги. Впереди бежал Филимон, за ним ещё пяток крепких ребят.

– Эх, беда-то какая… – охнул Филимон, сходу оценивший состояние Свешникова.

– Перенести боярина в дом! – приказал Дёмин. – Да аккуратнее, видишь, нога перебита!

Когда бойцы подхватили историка на руки и медленно двинулись к воротам, Дёмин, взяв поводья коня в левую руку, а правой сжимая пистолет, отступил во двор, пристально озирая округу.

За уже сомкнутыми воротами он просто сунул пистолет за пояс, достал рацию. Надо было вызывать своих. На местную подмогу не очень-то приходилось рассчитывать.

Морошкина вызов командира застал удачно. Воднев и Павленко тоже оказались рядом – никуда уехать не успели.

– Так, сворачиваем эти дела, – выслушав командира, распорядился майор, имея в виду намеченный на вечер очередной рейд. – Игорь, бери медицинский чемоданчик. Мы с тобой срочно отправляемся в Москву. Ситуация там, похоже, серьёзная… Ну, а ты, Денис, – он сурово уставился на Павленко, – остаёшься на хозяйстве. Смотри у меня…

– Да всё ясно, товарищ майор! – вытянулся во весь свой немалый рост Денис. – Всё будет в лучшем виде, можете не беспокоиться!

– Смотри у меня… – ещё раз повторил Морошкин и, достав из вещмешка свой собственный медицинский чемоданчик, поменьше и попроще, конечно, чем подарок «другороссов», начал придирчиво перебирать его содержимое.

Десять минут спустя, когда товарищи уехали («Единорогъ» тоже, на удачу, стоял сегодня во дворе), Денис поднялся в «кабинет» Морошкина, уселся за стол и, тяжко вздохнув, что есть мочи гаркнул:

– Михай, подь сюда!

Михай со времени похода на Дорогобуж поднабрался боевого опыта и стал кем-то вроде адъютанта у Павленко.

– Мишка, слушай сюда! – рыкнул Денис, едва тот переступил порог. – Мы с тобой остались одни в гарнизоне, из проверенных. Службу теперь тащить с удвоенной силой будем! Так, первым делом проверить начальника караула! Что там на постах, не спит ли кто! Потому – враг тоже не дремлет. Момент очень удобный… Одна нога здесь, другая – там!

– Есть проверить посты! – мальчишеским дискантом пискнул Михай.

И пулей вылетел из комнаты.

Денис снова тяжко вздохнул. Судьба учёного вызывала у него серьёзную тревогу. Ну, а с городом он как-нибудь справится.

Морошкин во время разговора с Дёминым сказал тому, что на дорогу у них уйдёт часа четыре. Со слов Воднева, конечно, сказал.

Подполковник и сам понимал, что цифра вполне реалистичная. На равнине «Единорогъ» может выжимать до двухсот километров в час, но путь до Москвы проходил не только по равнинам.

С того момента, как ранен был Алексей, миновал целый час.

Подполковник уже один раз ослаблял жгут, чтобы раненая нога не омертвела, чтоб кровь пробежала по сосудам. А вообще вокруг историка крутилось уже трое или четверо местных, с шеинского подворья, в том числе ранее никогда не виденная Дёминым какая-то ладная бабёнка.

– Потомственная целительница, – пояснил Филимон, видя немой вопрос в глазах Дёмина.

Она сидела возле историка как приклеенная и регулярно прикладывала к ране и ко лбу Свешникова примочки на загадочных травах.

К жгуту, однако, никто кроме подполковника не прикасался. Он строго-настрого запретил.

Какие бы там заговоры и отвары эта целительница ни знала, Алексей мог запросто изойти кровью. Тогда и магические заклинания его с того света не вернули бы!

А ещё Дёмин сделал укол стимулирующего средства, для поддержания сил.

Капельницу бы поставить! Но это мог сделать только Морошкин. А он всё ещё был далеко.

Время плелось и убийственно медленно, и в бешеном темпе. Это если смотреть на раненого. Потому как лучше ему пока не становилось. Да и с чего было бы ждать улучшений?

Филимон было предложил отправить гонца за батюшкой – дескать, на всякий случай, но Дёмин так на того зыркнул, что вопрос этот больше на повестке не стоял. Однако лицо Филимона говорило лучше любых слов. Почти все считали историка обречённым, и это отнюдь не добавляло Дёмину хорошего настроения.

А тут ещё одну дурную весть принесли.

Дёмин понуро сидел в комнате, смежной с той, где лежал раненый. Вдруг в прихожей послышался какой-то шум.

Робко откашливаясь, заглянул Филимон:

– Боярин, тут к тебе!

«Что это за кашель на тебя напал?» – не сразу сообразил Дёмин.

Вслух буркнул другое:

– Пусть заходят!

В комнату ввалился высокий русый мужик лет тридцати, в стрелецкой форме, извоженной в пыли.

– Боярин, беда! – с порога завопил он. – Я из полусотни, которую царь за Дубреем послал…

– Ну, говори, не тяни! – рявкнул Дёмин.

У него тоже голова уже шла кругом от всего, что стряслось сегодня.

– Полусотня вся перебита… Я один остался. У людей Дубрея оказались такие пищали – стреляют без остановки…

– А Дубрей где? – прорычал Дёмин.

– Утёк… Весь его десяток, – проныл стрелец скорбно. – Они-то – верхом. А сам Дубрей – на какой-то сатанинской коляске…

– Какой ещё коляске? – вскипел Дёмин.

– Ну, не знаю… – испуганно блеял стрелец. – Я такой никогда не видел. Ну вроде как козлы для распилки дров. Только о двух колёсах… Грохочет, как сотня мужиков, которые животами вспученными после гороха маются. И дым такой же зело вонючий, сизый снизу из трубы валит…

– Поднять на ноги всех твоих людей! А Дубрея найти! Не мог он далеко уйти, даже на своей зело вонючей коляске!

Воднев с Морошкиным в «Единороге» в это время шли на скорости иногда даже в двести пятьдесят километров в час. Майор, как когда-то, во времена, уже казавшиеся далёкими, прокладывал курс и давал указания Игорю. Поначалу он опять не жалел леса, заставляя капитана гнать машину напрямик. Но вскоре тот ему сказал:

– Андрей, надо всё же искать свободные от деревьев пространства. Пусть зигзагами, но так мы попадём в Москву скорее. Может, реки какие попадутся. В лесу у нас скорость здорово падает…

Морошкин с ним согласился. Начал высматривать на экране «Кречета» и на карте, выведенной на дисплей, водоёмы. На водной глади «Единорогъ» оставлял за собой внушительный шлейф из брызг.

И майор, и капитан больше молчали. Посторонние разговоры ни тому, ни другому вести не хотелось. В салоне бесколёсника висела напряжённая тишина. Оба, хотя и были ещё далеко от Москвы, остро чувствовали, как утекает каждая минута.

Павленко в Дорогобуже проверкой постов не ограничился.

Несмотря на поздний уже час, в кабинет к нему постоянно шли с докладами – старшины ремесленных гильдий и прочие представители общественности. Он их выслушивал о положении дел, а сам потом строго-настрого велел оставаться бдительными. Ляхов под Смоленском здорово потрепали, однако расслабляться нельзя.

В какой-то момент возникла вдруг пауза.

«Неужто всех принял? – удивился Денис. – Да, городом непросто рулить. Даже таким мелким, как Дорогобуж…»

Вдруг за дверью послышался какой-то подозрительный шум, возня.

– Что там у тебя, Михай? – крикнул Денис.

В тесную комнатушку – не зря вершивший в ней дела Морошкин обозвал её пеналом – ворвались сразу четверо.

Передний, ражий мужичина, ни слова не говоря, метнул в Дениса толстую верёвку. «Как Свешников тогда, под Козельском, лассо в Егория» – каким-то участком мозга успел отметить Денис.

Будь сейчас на его месте кто другой, сидеть бы ему накрепко схваченным веревочной петлёю, в полной беспомощности. Но у Дениса была хорошая реакция.

Он не только ловко уклонился от брошенного ему на плечи аркана, но и, вскочив с табурета, со всей силы швырнул это громоздкое изделие неведомого столяра прямиком в широкую ряху метателя.

Другого налётчика он сшиб с ног кулаком, третьему заехал прямо каблуком в рыло, вскочив на стол. А четвёртого пришиб по затылку подвернувшейся под руку тяжёлой медной чернильницей. Он, видишь ли, увидав, что постигло его товарищей, успел дать задний ход. Но уйти всё равно не успел.

«Недооценили вы меня, – подумал Денис, удовлетворённо рассматривая валявшиеся на полу тела. – Да и сфинктера у вас, господа путчисты, оказались слабыми, судя по запаху…»

– Михай! – рявкнул Павленко.

Из прихожей донеслось невнятное мычание.

Денис заглянул за дверь – ординарец его сидел на полу в углу, повязанный верёвками и с кляпом во рту.

– Как они тебя!.. – присвистнул капитан.

Вернулся в кабинет и связал руки всем четырём налётчикам – пока в себя не пришли. Только потом проделал обратную операцию с Михаем.

– Ты как, в порядке? – спросил Денис, окончательно освободив своего «зама».

Тот закивал. На большее сил у него пока не хватало.

– Отлично, – удовлетворённо резюмировал Денис. – Ты мне понадобишься. Сейчас будем выбивать из бандитов признательные показания. Надо срочно узнать, кто ещё в их шайке…

Во взоре Михая появился кровожадный блеск, не предвещавший «путчистам» ничего хорошего.

«Единорогъ» добрался до Москвы за три с небольшим часа. На город уже спустилась ночь, и не пришлось расчищать улицы, чтобы машина смогла быстро домчаться до шеинского подворья.

У постели раненого Морошкин и Воднев разом раскрыли оба медицинских чемоданчика. За прошедшее время Свешникову лучше не стало, но, к счастью, состояние его оставалось стабильным.

– Так… Посторонним освободить помещение… – негромко проговорил Морошкин, зыркнув глазами по людишкам, суетившимся вокруг раненого. – Всех касается… – он пристально посмотрел на целительницу.

Та, склонив голову, подчинилась, вышла из комнаты последней. Теперь рядом со Свешниковым оставались только четверо его товарищей.

– Что собираешься делать, Андрей? – спросил Дёмин Морошкина.

– Раз кость перебита, то надо, как минимум, очистить рану от осколков, – пожал плечами Морошкин. – Сшить сосуды. Ящичек «другороссов», конечно, творит чудеса, – он покосился на Воднева, в ожидании положившего руки на пульт управления прибором, – но и без нашей, костоправской работы не обойтись. В чистоте да порядке и чудеса легче совершаются!

– Всё будет хорошо, Алексей! – улыбнулся он, повернувшись к Свешникову. – Вот видишь, под Смоленском ты меня лечил, а теперь я тебя буду!

Тем временем люди Филимона нашли новое пристанище Дубрея – подворье на окраине города, в излучине реки. Место это было глухое, оторванное от соседнего жилья. В поисках помогло то, что «мальтиец» добирался туда на своих дьявольских «козлах для распилки дров» о двух колёсах. Тарахтение мотора замечено было многими даже в такой глуши.

Решено было нанести удар по усадьбе перед рассветом. Тут без помощи царя обойтись было нельзя. Пришлось опять просить у него людей, да и санкция на штурм была не лишней. Царь, разгневанный провалом первой попытки, дал добро не задумываясь.

Глава 14

Ночь выдалась бессонная. Хоть царь и санкционировал штурм нового логова Дюбрэя, но собрать в такой поздний час полусотню стрельцов оказалось делом непростым.

На бюрократическую утряску, оповещение бойцов ушло часа два. Тройке «сербов», участвовавших в операции, удалось поспать часа полтора.

А вот участь пехоты была совсем незавидной. До места им предстояло маршировать на своих двоих.

Москва вроде и не была ещё мегаполисом, но путь предстоял не близкий. «Мальтиец» для своей берлоги подыскал самую глухомань, сильно на отшибе от прежнего лежбища и от центра. Это была даже не окраина города, а скорее уже пригород.

«Сербы» отправились туда примерно за час до рассвета. Под покровом темноты быстро оставили позади пустынные улочки Москвы, затем проскочили поросшее травой поле, примерно с полминуты летели лесной дорогой.

Воднев включил на всех окнах ночной режим. Ландшафты, сменявшиеся снаружи, были видны как днём.

Дёмина, однако, занимала не столько техническая вооружённость изделия «другороссов», сколько беспокоил факт, что, проехав большую часть пути, они до сих пор не нагнали пешую команду стрельцов.

– Они что, перепутали маршрут? – вслух спросил подполковник. Он сидел на правом кресле во втором ряду – место впереди него занимал Морошкин, на котором лежали обязанности штурмана, давно ему привычные.

– Да, по ходу, они здорово нас опередили! – негромко обронил майор, не оборачиваясь к командиру.

Беколёсник летел над землёй почти бесшумно.

Где-то впереди треснул ружейный выстрел. Ещё один, другой. И вдруг прогремела целая очередь – из пулемёта.

Звук так легко расходился в ночной тишине, что трудно было сообразить, на каком удалении разразилась пальба.

– Идиоты! – ругнулся Дёмин. – Полезли в драку без команды! Да он опять их всех положит!

– Да может, у него там боевое охранение выставлено? – пожал плечами майор.

«Прибавь ходу!» – хотел крикнуть Дёмин, однако капитан уже сам это сделал.

Тут они наконец выскочили на простор – на громадный луг в излучине реки, по центру которого располагалась «заимка» Дюбрэя – этакий деревянный замок, чуть поменьше тех, что открыты для туристов в постиндустриальной Западной Европе. Бревенчатая фортеция с угловыми и надвратной башнями, с детинцем, возвышавшимся островерхой крышей над прочими сооружениями. Ворота «заимки» всё ещё были целы.

– Какого хрена они открыли огонь? – возмутился Дёмин.

Стрельцы залегли цепью метрах в пятидесяти от ворот «заимки» и пытались с этой невыгодной позиции стрелять по бойнице в верхушке надвратной башни. Конных нигде видно не было – может, их всех уже перебили?.. Впрочем, павших коней тоже нигде не наблюдалось. Скорее всего, нашёлся кто-то умный и отвёл кавалерию на безопасное расстояние, в ближайший лесок.

– Они хоть что-то сейчас видят? – уже с болью в голосе выкрикнул подполковник, имея в виду залёгших в поле стрельцов. Над деревьями в восточной стороне воздух только-только начал алеть.

– А у Дюбрэя наверняка ноктовизоры… – глубокомысленно заметил Морошкин.

– И не только! – не сдержался Воднев.

Воздух распорол знакомый характерный вой. Столб огня, дыма, земли вырос аккурат посредине стрелецкой цепи.

– Миномёт! – констатировал подполковник. – Игорь, а нас они видят?

– Пока, скорее всего, нет, – отвечал капитан, впрочем, не очень уверенно. – Стелс-технологии «другороссов» на порядок превосходят наши аналоги…

– Что будем делать, командир? – повернулся в кресле к Дёмину Морошкин.

Но ответил не подполковник, а сам враг. Ворота «заимки» медленно распахнулись, и оттуда выкатил…

– Да это какой-то «Абрамс» в засушенном виде! – вырвалось у Воднева.

В самом деле, выскочивший в поле танк смахивал на гибрид «Абрамса» с «Арматой» – только раза в два-три поменьше любого основного танка.

– Беспилотник! Танк-робот! – не задумываясь, оценил Дёмин. – Но про такую модель я что-то не слыхал…

Увидав неведомое чудище, несколько стрельцов вскочили на ноги, кинулись бежать. Другие, наоборот, от страха вжались в землю – и это отсрочило их гибель. Танк скосил бегущих их пулемёта.

– Идиоты! – простонал Дёмин. – Игорь, ответь!

– Погоди, командир! – вдруг вмешался Морошкин. – Игорь, как думаешь, наша машина его выстрел выдержит? Он хоть сам и маленький, но ствол у него не меньше ста двадцати миллиметров…

– Ни одно танковое или противотанковое орудие, ни один управляемый снаряд нашего времени защитное поле бесколёсника пробить не смогут. Проверено было на Большой земле, – отбарабанил Воднев сдавленным голосом. Нелепая гибель стрельцов его тоже поразила.

– Командир, – снова обратился майор к подполковнику. – Давай поиграем с танкеткой в кошки-мышки?

– Хорошо. Действуй, капитан, – отрубил Дёмин.

Выключив функцию «Хамелеон», Игорь двинул машину вперёд. И танк, вернее, тот, кто им управлял, сразу её заметил!

Повернул башню в сторону «Единорога», пушкой по вертикали зашевелил.

Секунда-другая – и жерло орудия уже глядело будто прямо в глаза сидевшим в бесколёснике.

Выстрел!

Вспышка его – на таком коротком расстоянии – почти заслонила силуэт самого танка. Впрочем, была тут же затемнена «умным стеклом» окна.

На секунду салон машины вообще погрузился во тьму – будто снаружи ночь наступила. Так автоматика «Единорога» защитила глаза экипажа уже от вспышки снарядного разрыва, происшедшего примерно в полуметре от лобового стекла.

А экипаж даже и не знал, как это красиво выглядело со стороны. Кроме Воднева, конечно, видевшего аналогичные артиллерийские испытания ещё до командировки.

Выпущенный вражеской танкеткой снаряд был кумулятивным, если не вообще осколочно-фугасным (зачем тратиться на какой-то почти гражданский джип, да ещё и без колёс?!). Взорвавшись, он на миг сделал купол защитного поля видимым, омыв его потоком расплавленного огня. Но пламя тут же схлынуло, а «Единорогъ» остался даже не закопчённым. И уверенно продолжил движение!

– Ну что, выкусили! – азартно выкрикнул Морошкин, будто вражеские «танкисты» могли его слышать.

Да, «танкисты» были, похоже, и впрямь изумлены – судя по заминке со следующим выстрелом.

В отличие от «Единорога», в башне танка-робота имелись разные снаряды. Второй оказался, должно быть, бронебойным с урановым сердечником. Чиркнув по силовому полю, он высек перед лобовым стеклом длинную кривую искру, которую даже автоматика «Единорога» не удосужилась затемнить, и рикошетом ушёл вверх.

– Ну хватит, наигрались уже… – буркнул Дёмин хрипло. – Давай, что ли, ответку…

– Есть! – выпалил Воднев и, виновато пригибаясь к приборной доске, добавил: – Пульт управления орудием у товарища майора!

– Тогда ты давай, товарищ майор! – бухнул Дёмин сердито. – Мочи нет терпеть уже эту комедию…

– Так точно! – отчеканил Морошкин.

В долю секунды скромно выглядевшее орудие на крыше «Единорога» устремило жерло на танк. Его «экипаж», сидевший за деревянными стенками «заимки», это заметил и попытался рвануть с места. Но не тут-то было! Пушчонка «Единорога» не отпускала его, вела цель, будто привязана была к ней невидимой нитью. И дальнейшее особенно красиво выглядело опять-таки со стороны.

Столб лилового огня вырвался из орудия бесколёсника. Вражеский танк, в мгновение ока покоробившийся, подёрнувшийся сизой окалиной, оказался намертво пригвождён к земле – воронкообразной, с руку толщиной скважиной, наискосок пронзившей низ орудийной маски и корпус. В отличие от медных польских пушек, танкетка не обернулась в пар – но жар безжизненной массы керамики и металла, в которую она превратилась, чувствовался на расстоянии, несмотря на защитное поле. Прозрачный дымок дрожал, курился вокруг остова танкетки, а по краям входного отверстия даже плясали язычки огня.

– Гарно, дуже… – пробормотал Дёмин.

– Как сказал бы старший прапорщик Марченко, – усмехнулся Морошкин.

– Именно! – кивнул подполковник. – Ну теперь познакомимся, что ли, поближе с этим образцом деревянного зодчества…

Воднев направил бесколёсник в распахнутые ворота «заимки». Но там, однако, не унимались! В чердачном окошке детинца сверкнуло – опять машину накрыло темнотой. Но внутри. А снаружи – снова окатило огнём.

– Эти временные помрачения!.. – нервно хохотнул Морошкин. – Когда-нибудь от них кондратий хватит…

– Чтоб не ослепнуть… – буркнул Воднев упрямо.

– Да это понятно! – хмыкнул майор. – А что это было?

– Наверно, какой-нибудь «джавелин»… – бросил подполковник небрежно.

Бесколёсник плясал уже во дворе «заимки». И тут Воднев продемонстрировал товарищам ещё одну приблуду «другороссов», входившую в состав вооружения бесколёсника. Непонятно, на каких принципах она работала, но только этот прибор позволял видеть сквозь стены. Во всяком случае, деревянные. На изображении, что выведено было на дисплей водителя, виден был детинец «заимки» – в каком-то пунктирно-полупрозрачном представлении. Балки, утолщения стен отличались более густым оттенком серого. И такими же были силуэты людей, прятавшихся за стенами.

– Ну да… – пробормотал Морошкин. – Стрелец, героически спасшийся из героически погибшей полусотни, не наврал. Их примерно десять. Вижу мотоцикл на первом этаже. А на чердаке точно какая-то штукенция вроде «джавелина»! И какой-то чел там рядом шарится… Наведу-ка я туда орудие… Игорь, дай, пожалуйста, микрофон.

Взяв протянутый Водневым микрофон, Морошкин не удержался от сакраментального:

– Раз-раз…

Динамик бесколёсника повторил эти слова с такой силой, что стены детинца, должно быть, задрожали.

– Ого! – оценил Морошкин, опять заставив содрогнуться образец деревянного зодчества.

– Дюбрэй, сдавайтесь! – металлическим голосом отчеканил майор. – Выходите по одному с поднятыми руками! И не думайте глупить! Ваш «джавелин» я прекрасно вижу! Выходите, пока не развалил хибару по брёвнышкам!

Отведя микрофон вниз:

– Игорь, надави!

Воднев двинул машину вперёд, упёрся силовым полем в стену так, что она затрещала.

– Теперь снова назад! Чтоб мы их видели – как будут выходить.

На крылечке в самом деле замаячила фигура первого сдающегося.

Дюбрэй, как и ожидали, вышел последним. В том самим одеянии, в каком Дёмин со Свешниковым видели его на ассамблее. Он улыбался во все тридцать два белоснежных зуба – будто и не проиграл.

– Не вздумайте глупить! – повторил Морошкин, с автоматом наперевес выходя из машины. За ним последовали Дёмин и Воднев.

Да и несколько уцелевших стрельцов, видимо, наблюдавших за поединком машин, робковато вошли во двор, заливаемый лучами утреннего солнца.

– Вовремя! – буркнул заметивший их Дёмин. – Вяжите им руки! Кроме этого! – он кивнул на Дюбрэя.

Тот, не спрашиваясь ни у кого, уселся на валун, поставленный рядом с крыльцом непонятно для каких надобностей. Нажить геморрой, видно, тоже не боялся.

– Так вот вы какие машинки у себя завели! – не переставая лыбиться, заметил Дюбрэй на чистом русском языке. Даже слишком чистом. Морошкин сразу узнал голос из подслушанных сеансов связи Налимова.

– Гэндальф! – он сделал шаг к Дюбрэю.

– К сожалению, Burbot[43], как я и боялся с самого начала, оказался полным болваном! – покачал головой Дюбрэй.

– Вопросы здесь задаю я, и здесь на них отвечают, а не балаболят! – процедил Дёмин, тоже делая шаг к Дюбрэю.

А Воднев молча сделал целых три шага к вражескому резиденту и оказался почти на расстоянии вытянутой руки от него.

– Кажется, хорошая сегодня будет погода, не правда ли, джентльмены? – заметил Дюбрэй, поднимая глаза к небу.

– Вопросы? – усмехнулся он, обращая взгляд на Дёмина. – Я вам отвечу фразой из классического сочинения…

И прежде, чем Дёмин успел как-то отреагировать, продекламировал:

– Каркнул ворон: “Nevermore”[44]!

– Довольно! – прикрикнул Морошкин.

А Дюбрэй – и камень, на котором он сидел, – вдруг озарились синим сиянием. И тут «мальтиец» вцепился Водневу в локти обеих рук и потянул на себя!

– Игорь, назад! – ухватив капитана за поясной ремень, Морошкин рванул его к себе с такой силой, что оба повалились на землю, на вытоптанную траву двора – и вовремя. На том месте, где только что Дюбрэй разглагольствовал на валуне, зияла яма примерно в полметра глубиной.

– Телепортировался? – пробормотал Воднев растерянно, поднимаясь на ноги и подавая руку спасителю, помогая и ему встать с травы.

– Тьфу, темнота, а ещё технарь! – ругнулся Морошкин, машинально отряхивая штаны. – Домой к себе вернулся! Хорошо, тебя не прихватил… Куда-нибудь прямиком в Лэнгли… Ну хоть один плюс. Сюда он теперь не ногой. Путь заказан. Темпоральные технологии действуют чётче, чем снаряды. Те в одну и ту же воронку всё-таки падают, а вот этому голубчику портал сюда уже не открыть – в ту эпоху, из которой только что вернулся.

– Значит, с Дюбрэем мы как с теми полимерами… – задумчиво произнёс Дёмин.

– Это ещё не самый худший вариант, командир, – покачал головой Морошкин. – Да, жаль, что потолковать по душам не удалось. Но, может, ещё свидимся. А пока – для нас одним врагом меньше. И каким врагом! Самым опасным.

Глава 15

Заговорщиков, похоже, только четверо и было. Отбив первое нападение, Денис тут же поднял весь гарнизон на уши. Велел прочесать весь город. И никаких смутьянов что-то не обнаружилось. Или успели схорониться, или и в самом деле таким хилым обернулся этот «путч» – затеяли на скорую руку.

Скорее всего, на фактор внезапности рассчитывали. Думали, что возьмут Павленко, и весь Дорогобуж сразу падёт к их ногам.

Признательных показаний, о которых Денис самонадеянно объявил Михаю, выбить из повязанных их собственной же верёвкой бунтовщиков, однако, не удалось. Трое из четверых в неравной схватке со спецназовцем получили черепно-мозговые травмы. При попытке растормошить лишь корчились от боли да мычали на разные голоса. Денис передал пациентов местным лекарям.

А вот четвёртый субчик, который в «кабинет» влетел на самом деле вторым, прикрываясь широкой спиной ражего метателя «лассо», и пострадал меньше остальных, и личностью оказался интересной.

От Дениса он в момент нападения получил кулаком под глаз. Очнулся очень скоро. Увидав склонившегося над ним долговязого «серба», попытался пробубнить что-то вроде «Год, хелп ми».

Павленко, уже знакомый с этой фразой, успел запихать «полиглоту» кляп в глотку. Денис сходу придумал такой каламбур, докладывая о случившемся по радио Морошкину. Кстати, когда тот был ещё в дороге, на пути в Москву. И дальше капитан действовал исключительно по указаниям майора.

Но отправить людей с обыском в дом незадачливого «путчиста» догадался и сам.

Мужик этот, по прозвищу Михей, числился рядовым плотником в артели («Почти тёзка твой», – хмыкнул Дениска во время допроса и подмигнул порученцу.) Состоял в общей дружине. Ни в чём особенном до сих пор замечен не был. А жил скромно – в приземистой избушке, чуть ли не в землянке, неподалёку от городской стены.

Когда эту неказистую хибару обшарили, то поняли, почему нестарый ещё Михей ни жены, ни даже приходящей стряпухи не имеет.

Короче, нашли у него за печкою радиостанцию “Windtalker” и металлический ящик с антенной в чуланчике – точную копию того изделия, что выгребли из пепелища сгоревшей хаты Налимова. Только у Бурбота ящик уже ни на что не годился, а этот даже царапинки на корпусе не имел и наверняка оставался вполне работоспособным.

Больше того: к устройству была подключена проводами ещё какая-то пластиковая коробочка, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся зажигательной бомбой.

Такая же дежурила до поры до времени и в доме Налимова. Только она-то успела сгореть, прихватив и дом заодно. А эта осталась цела.

Так подтвердилось предположение капитана, что крот в Дорогобуже засел не один. Подробности предстояло выяснить позднее, с прибытием майора. Пока же Михея держали в кутузке связанного и с тряпкой во рту. Выводили только до ветру. Кляп вынимали лишь на кормёжку. Два раза всего и пришлось – и оба раза Денис лично наблюдал за процессом.

Михею он обещал отрезать язык, если тот вздумает бухтеть что-либо непотребное. Михей обещанию капитана поверил.

О судьбе своего предшественника Налима он, похоже, знал приблизительно. О том, что кодовая фраза – вовсе не вызов интервентов на помощь, а сигнал к ликвидации как агента, так и его жилища, судя по всему, не ведал.

Когда, уже сутки спустя, Морошкин и Воднев, оба осунувшиеся, потемневшие лицом, вернулись на «Единороге» в Дорогобуж, Павленко ещё раз подробно доложил майору о проделанной работе и обо всём, что удалось установить.

Выслушав его, майор распорядился доставить в кабинет Михея. Ни слова не говоря, Морошкин сделал тому инъекцию снотворного и ловко усадил моментально обмякшего предателя на ближайший табурет, прислонив спиной к стене. А затем, вооружившись уже не грубыми слесарными пассатижами, а настоящими никелированными щипцами дантиста, погрузил их в раскрытый неопрятный, воняющий гнилью рот обездвиженного шпиона и без особого труда извлёк оттуда искусственный зуб – электронный чип и ампулу с ядом в одном корпусе.

– Трофей! – с гордостью изрёк Морошкин, упрятывая добычу в герметический, непроницаемый как для звука, так и для радиоволн футлярчик. – То-то обрадуются бойцы из лабораторных войск!

Допрос уже проспавшегося Михея был недолгим.

Пленный, с ужасом поглядывая то на Павленко (не забыл, что тот обещал отрезать ему язык), то на Морошкина, сверлившего его свирепым прищуренным взглядом, рассказал, что приехал в Дорогобуж в одном обозе с Налимовым. Только тот не знал, что «Гэндальфом» Михей приставлен к нему, чтобы следить за буквально каждым его движением.

Выходу в эфир Михей тоже был обучен. Но обязан был до поры до времени молчать.

Вызвать «Гэндальфа» имел право лишь в том случае, ежели Налимов окажется разоблачён и схвачен. Более того, имел полномочия на его ликвидацию – при крайней необходимости.

Добившись такого признания, Морошкин передал Михея «коменданту» города – воеводе местной дружины. Что было с предателем дальше, догадаться нетрудно.

У «сербов» же возник новый «головняк». Первый же после короткого, суточного всего перерыва выезд на «Единороге» к польскому лагерю обернулся довольно неприятным открытием.

Ляхи, похоже, не дремали. Возникшую из-за отъезда в Москву бесколёсника передышку использовали с пользой для себя.

Подтянули целую батарею тяжёлой артиллерии, да и, похоже, пополнили запасы провианта и огневого зелья. Из новых пушек успели уже обстрелять город, изрядно потрепав крепостную стену напротив позиции и разрушив с десяток домишек уже за крепостной стеной.

– Ну, мы их тоже разнесём парой выстрелов! – прокомментировал новость Павленко, аж потирая руки от предвкушения.

– Парой выстрелов, по ходу, не получится, – хмуро покачал головой Воднев. – Посмотри, что они придумали.

Поманил товарища к экрану, подключённому к камере беспилотника, парившего над польским лагерем.

Денис наклонился ближе к пульту управления «Кречетом», и тут ухмылка сошла с его лица. Теперь и он увидал, что вокруг артиллерийской позиции поляки выставили оцепление. Не из жолнежей с пищалями, а из русских крестьян, скованных кандалами.

– Сволочи! – прошипел Павленко. – Что делать будем? Может, ударим по каждой пушчонке навесным, как по тому шатру? Подумаешь, шесть зарядов потратим, жалко что ли! – он с надеждой посмотрел на друга.

– Нет, не выйдет, – снова потряс головой Игорь. – Заложников осколками от пушчонок посечёт. Кто-то умный подсказал ляхам эту идею.

Доложили Морошкину. Тот рассуждал недолго.

– Ну значит, придётся опять ночную побудку ляхам устроить! – сердито буркнул его как бы «игрушечный» голос в динамике рации. – Но только подъезжать надо по-тихому! И людей у Шеина взять. Пластунов!

Но том и порешили.

А ночью, под покровом темноты, «Единорогъ», хамелеонясь под окружающий ландшафт, бесшумно приблизился к новой польской артпозиции. За бесколёсником так же тихо, без единого звука следовали тридцать шеинских пластунов.

По команде старшего они внезапно атаковали ближайший вражеский пост – двух караульных – и навсегда утихомирили их ножами. Пленные, прикованные к столбикам, расставленным по периметру позиции, были слишком измучены полусуточным стоянием под открытым небом, без воды и пищи, чтобы кричать даже от радости при виде такой неожиданной оказии.

Кандалы от столбиков отрывали короткими ломиками, каковые имелись у каждого пластуна. Освобождённым пленным молча указывали путь к стенам Смоленска. И самим велели молчать, прижимая палец к губам. Когда последний заложник поковылял прочь от места своего узилища, не менее страшного и унизительного от того, что оно было без стен и потолка, Воднев направил бесколёсник на ближайшую пушку.

Машина не могла тягаться массой даже с бронетранспортёром. Однако и этого веса хватало, чтобы раздавить орудие. Как когда-то под руководством Морошкина «Единорогъ» ломал лес, оставляя позади месиво исковерканной древесины, пеньки да ветки, так и сейчас он наползал на очередную пушку, «топтался» на ней, плющил ствол, разваливал лафет. И двигался дальше, к другому орудию.

Скрежет в результате поднялся нехилый. Ляхи услышали его даже сквозь сон.

Полуодетое воинство с криками кинулось к разрушаемой таким невоенным способом артиллерии – последней надёже ляхов. Но было поздно. Раздербанив последнюю пушку, Игорь повернул машину правым бортом к орущей и машущей руками, пищалями, саблями толпе. Под прикрытием защитного поля Денис дал очередь по ней из автомата через открытую дверцу, скосив сразу с десяток врагов. После этого Воднев медленно тронул машину в сторону Смоленска, чтобы прикрыть отходящих туда освобождённых заложников. На тот случай, если они ещё не успели укрыться за городской стеной.

Тем временем Денис докладывал Морошкину по рации:

– Товарищ майор, польской артиллерии больше нет!

– Хорошая новость! – ответил майор. – Так держать!

Глава 16

Морошкин, успокоившись насчёт раненого Свешникова, вместе с Водневым отбыл в Смоленск, завершать партизанские операции.

Смоленск, хотя ещё и не носил гордого звания «Город-герой», но по сути и по отношению к нему всей России уже был именно таким.

Поначалу Дёмин хотел оставить вместо себя майора, но, подумав, решил, что разумнее операции завершать тому, кто их начал.

Вот как только Алексей Михайлович окончательно встанет на ноги, они сразу же присоединятся к остальной команде.

Всё-таки, хотя они и проредили поголовье предателей, но родичей у тех ещё оставалось много, и лишний раз попадаться на глаза людям, способным сделать пакость, не хотелось.

С утра на подворье Шеина прибыл царский гонец. Дёмин опасался, что сейчас надёжа-государь опять прикажет явиться пред его светлые очи, – ан нет.

Гонец на сей раз оказался не один из «безликих», а тот самый Пётр, который «лоббировал» в Кремле интересы Шеина и, наоборот, передавал царскую волю на шеинское подворье в Москве. Короче, «депутат» от Смоленска в столице.

Наряженный в ярко-синий кафтан с золотой вышивкой и высокую шапку с красным верхом, он церемонно передал Дёмину две деревянные шкатулочки, присовокупив:

– Жалует государь наш Василий Иванович верных холопов своих, бояр сербских, вотчинами!

Дёмина изрядно покоробило слово «холоп» (так и не привык за два месяца пребывания здесь, что по отношению к царю все жители Московского царства считались холопами), но он сдержался и, вместо того, чтобы дать гонцу по шее (а рука зудела!), отвесил тому поясной поклон. В данном случае гонец представлял собой особу государя!

– Бояре сербские благодарят его царское величество за щедрый подарок и остаются его верными слугами! От имени и по поручению своих боевых товарищей даю государю торжественное обещание блюсти его интересы до последней капли крови!

После столь изысканных фраз подполковник ещё и дотронулся губами до обеих шкатулок, наказав себе, что обязательно прополощет рот чем-нибудь спиртосодержащим. Кто знает, насколько чистыми были руки у гонца, да и у самого царя-батюшки?

Когда слегка обалдевший гонец уехал, Дёмин мысленно прикинул вес шкатулок и усмехнулся. Читать тексты жалованных грамот он даже и не пытался. Наверняка написаны уставом (или полууставом?), с витиеватостью, столь любимой тутошними писцами.

Пущай профессиональный историк разбирает почерк приказных, благо, тот уже был в полном сознании и рвался вскочить с постели.

Морошкин сказал, что Михалычу вставать уже можно, но осторожно. Мол, хотя современная медицина практикует физические нагрузки едва ли не сразу после операции, но денька два лучше отлежаться.

– Нас с тобой государь вотчинами пожаловал, – сказал Дёмин, вытаскивая из-за пазухи обе шкатулки. – Вон как!

– Вотчинами? – заинтересовался Свешников, забирая шкатулки себе. Открыв первую, принялся читать: – «Мы, Василий Иоаннович, Божьей милостью великий князь Владимирский, Московский, Новгородский, Тверской, Псковский, Вятский, Югорский, Пермский, Булгарский и других земель, и государь всей России, жалуем сербскому войнику, боярину Олексию Дундичеву, сыну Дундича, в Вологодском уезде в вотчину, сельце Покровское с крестьянами, да деревню Погорелка, да Избище тож, да земли, что вокруг, двести четей, из них пашни паханые, худые, сто четей, да сто четей лес да пастбища».

– Ну ни хрена себе! – выдохнул Дёмин. – Я теперь, стало быть, землевладелец!

– Не просто землевладелец, а крепостник. Феодал то есть, – хохотнул Свешников.

– Слушай, а четь – это сколько? – заинтересовался Дёмин.

– Четь? – призадумался Свешников. – Сколько помню, в разное время она разная была. Вроде, в первой половине семнадцатого столетия составляла половину десятины.

– Объяснил, спасибо, – фыркнул Дёмин. – А в десятеричном исчислении?

– Ну, был бы с собой калькулятор, подсчитал бы. А так… давай прикинем. Значит, десятина равняется одной целой, одной десятой гектара. Ладно, берём гектар для ровного счёта. Стало быть, сто четей – это пятьдесят гектаров.

– Подожди-ка, так ведь пятьдесят гектаров… Хм… У моих знакомых дача есть – шесть соток. А сотка – это сотая часть гектара. Значит, пятьдесят гектаров… Это ж до фига получается!

– Да как сказать, – охладил пыл новоявленного «феодала» историк. – Не забывай, что тебе землю дали в Вологодском уезде. А земли там, насколько помню, не шибко урожайные. Нечерноземье, как-никак. Вот если бы пятьдесят гектаров где-нибудь в Орловском уезде, или в Рязанском хотя бы…

– А где теперь, интересно, это самое «сельце Покровское»? Не помнишь?

Свешников пожал плечами.

– Ну, сёл с таким названием на Руси – пруд пруди. Если стоял храм во имя Покрова Пресвятой Богородицы, то село Покровским называли. Хотя… – вдруг спохватился историк. – Есть у меня смутное подозрение, что тебе отписали то самое Покровское, где преподобный Игнатий родился. Хм, а ведь всё сходится… Предок Игнатия Брянчанинова в семнадцатом веке усадьбу в тех краях получил. Теперь-то это Грязовецкий район, но Грязовец только после административной реформы Екатерины появился, а тогда Покровское в Вологодском уезде числилось. Брянчаниновы, они под потомков боярина Бренка косили, который на Куликовом поле вместо Дмитрия Донского погиб – ну, тот боярин, что доспехи великого князя надел и под главное знамя встал. Но многие считают, что Брянчаниновы либо из казаков вышли, что Михаилу Романову помогли на престол сесть, либо были из испомещенных дворян. Как раз из тех, кто поместий лишился под Смоленском, когда город к Речи Посполитой отошёл. Им тогда государственные земли в Белозерском и Вологодском уездах давали. Кто там у нас был? Кажется, были Лесковы, Межаковы, Гальские…

– Значит, я род Брянчаниновых обделил? И теперь не будут они в Покровском жить, и будущего святого не будет? – вздохнул Дёмин.

– Ты это всерьёз? – хмыкнул Свешников. – Так мы с тобой и так весь расклад порушили. Ну, сам посуди – если Брянчаниновы в Смоленских землях живут, так им никто новых поместий не даст, так как имения Польше не отойдут. А коли они из казаков – то теперь возведение Михайлы Романова на престол тоже под вопросом. Так что, войник сербский, вотчинник новоявленный, бери себе землю, отыскивай крепостных – их, чай, маловато осталось, подразбежался народ, – да заводи новую дворянскую династию. А там, глядишь, и в твоём роду святой появится.

– Ну, если не вернёмся домой, так и будет, – кивнул подполковник.

– Типун тебе на язык, – испугался историк и зашелестел собственной грамотой.

Развернув свиток, бывший изрядно короче предыдущего, Свешников принялся читать:

– Так… титул, имя мы пропускаем… Значит, мне государь отписал пятьдесят четей земли и село Матурино Белозерского уезду. Интересно, а почему это тебе двести, а мне лишь пятьдесят?

– Вот доживёшь до моих лет, послужишь с моё, – покачал головой довольный Дёмин, бывший старше историка года на три, – тогда и тебе цари станут по двести четей земли давать!

– Ну вот, как всегда – социальная несправедливость. Вышестоящим всегда достаются самые лучшие куски с царского стола. Хорошо, Павленко не знает, а то он бы революцию устроил.

– Этот может, – согласился подполковник. – Кстати, а где твоё поместье, не знаешь?

– А хрен его знает, господин полковник, – пожал плечами историк. – Если Белозерский уезд, это может быть и по реке Шексне, и на Белом озере. Там, начиная с первого самозванца, то ляхи, то наши бандиты деревни и сёла грабили. В Воскресенском монастыре – ну, там, где сейчас Череповец стоит, – монахов живьём сожгли. Или, раз Шуйский на престоле, то не сожгли?.. Не помню точно, не то в десятом, не то в восьмом монастырь разорили[45]. Может, и вотчина моя где-нибудь в черте города[46].

– А вот представь себе, Алексей Михайлович, если бы был у нас в стране принят закон о реституции, то пришли бы мы с тобой в администрацию Вологодской области, да и потребовали, чтобы нам вернули наши имения. Вот есть и документальное подтверждение.

– Точно, – подхватил историк. – Верните наследственное владение Олеко Дундичу!

– М-да, – вздохнул подполковник. – Не судьба, боярин сербский, нам с тобой феодалами становиться.

– И не надо, – в притворном ужасе замахал руками историк. – С этими землями в реальности столько заморочек было – не счесть. Поместья да вотчины в те времена кто только не раздавал – и Лжедмитрий, и «Тушинский вор», и прочие самозванцы. Бывало, на одно имение по пять хозяев приходилось. Михайло Романов не стал отменять ни одно пожалованье – мол, сами разбирайтесь. Помещики потом годами по судам таскались, свою правду доказывали… Ты, командор, рассказал бы лучше, о чём с царём говорил.

Дёмин призадумался. С царём он действительно говорил, но ничего такого особого вроде и не обсуждали. Предложение о создании наёмного войска Шуйский отверг сразу, хотя прекрасно понимал, что профессионалы станут служить лучше, нежели «полупрофи».

Стрельцы худо-бедно служат за половинное жалованье, а в остальное время сами зарабатывают на жизнь. Кавалерии – сиречь, дворянству – можно платить землёй.

– Всё, как ты и предсказывал, – нехотя сообщил подполковник. – Ответ один – денег нет! Единственное, чем Василий Иванович заинтересовался, – это личной гвардией. Так и то, такое уже было. «Опричная» тысяча у Ивана Грозного – чем не гвардия?

– Надеюсь, ты не предложил рекрутские наборы вводить?

– Да ну, какие рекруты, если половина страны в запустении! – возмутился Дёмин, потом добавил: – Лучше бы ты к царю сходил, ты больше подсказать сможешь.

– А что я ему подскажу? – усмехнулся историк. – Промышленность развивать, мануфактуры строить? Так для этого факторов производства нет. Нет ни денег, ни людей. Всё сейчас на земле-кормилице держится. Пётр Великий, который якобы первым реформы начал проводить, не с нуля начинал – и батюшка его старался, и брат. Шуйскому сейчас не о глобальном думать надо, а по мелочи – как на престоле усидеть, Смоленские земли освободить, потом мир на Руси установить. Ну, а там всё потихонечку да полегонечку и пойдёт.

Глава 17

Свешников и Дёмин стояли неподалеку от Спасских ворот, стараясь не смешиваться с толпой. Куда там!

«Сербских бояр», стоявших в окружении приличествующей свиты – стрельцов и холопов, прибывших вместе с ними из Смоленска, дворовых людей Шеина, то и дело толкали самые разные люди – то дородная купчиха, выпятившая обширный зад, то какой-нибудь мальчишка, пробирающийся сквозь толпу, а то и ремесленник, принявший «на грудь» с утра пораньше, тем паче, что повод имелся веский. Как же поглазеть на такое зрелище на трезвую голову!

Сегодня, кажется, вся Москва пришла поглядеть на выход войска, отправлявшегося на снятие осады Смоленска. Ещё бы, не каждый раз вместе с войском отправляется сам царь-батюшка. А уж насколько он популярен, любим или нет, это другой вопрос. Царь на Руси – фигура особая, лица не имеющая. Символ.

Немудрено, что публика смотрела словно заворожённая. Не каждый день, чай, в Первопрестольной бывают такие события.

А посмотреть было на что.

Впереди войска скакал кто-то из знатных – в красном кафтане, в заломленной шапке, в дорогом панцире. Кривая сабля, украшенная драгоценными камнями, билась о стремя. Верховой пронёсся так стремительно, что поднялся небольшой ветерок.

Следом за первый верховым проскакал отряд человек в двадцать пять – тридцать. Опять-таки, народ был в дорогом сукне, крепких доспехах и при красивых саблях.

Дальше вышла особая стрелецкая сотня, исполнявшая при государе обязанности личной охраны – в клюквенных кафтанах, малиновых шапках и при иноземных мушкетах. Зато бердыши, использовавшиеся и как подставка для ружья, и как оружие, были свои, российские.

Стрельцы шли важно, слегка косолапя, делая вид, что не видят восторгов окружающих. Ни дать, ни взять кремлёвская рота почётного караула!

– А что, в ногу ещё не ходят? – негромко спросил удивлённый Дёмин.

– В Европе в ногу начнут ходить после Тридцатилетней войны, а у нас – только при Петре Алексеевиче, – сообщил историк, изрядно поднаторевший в военном деле прошлых времён. – Ну, а наш знаменитый печатный шаг вообще в русской армии появится при Павле Первом, а впервые будет введён в Пруссии королём Фридрихом Великим.

Дёмин вздохнул. Ему как офицеру было тяжело наблюдать за таким безобразием.

Но вот показались рынды – юноши из самых знатных семейств, в белых летних шубах, с серебряными протазанами наизготовку. Охрана, скорее, символическая, но так положено.

В окружении юных телохранителей ехал и сам государь. Не в шапке Мономаха, не с жезлом-державой, не в мантии, а в старинной кольчуге, некогда принадлежавшей едва ли не основоположнику рода, в стальном шишаке и с мечом на бедре. Плечи государя прикрывал красный плащ.

Василий Иванович выглядел донельзя серьёзным и воинственным. Впрочем, в былые времена князь Шуйский водил в походы войска и побольше, нежели то, что он вел нынче к Смоленску.

– Царь!

– Надёжа-государь!

– Царь-батюшка! – заголосил народ.

Кое-кто принялся падать на колени, упираясь лбом в новенькие доски мостовых.

Вокруг рынд забегали слуги с не особо большими мешками и принялись бросать в толпу серебряные чешуйки.

Народ заголосил ещё громче, принявшись торопливо хватать царские дары. Как водится, кто-то схватил несколько копеечек, кому-то не досталось ничего, а теперь шло перераспределение ценностей – кого-то побили, кто-то кого-то придавил.

Бабы орали в голос, мужики матерились, а царь с телохранителями за это время успел скрыться из вида, освобождая дорогу новому отряду – немецкими мушкетёрам.

Немцы (среди которых были и англичане, и шведы, и прочая европейская братия) шли вразвалку, с мушкетами на плечах и подсошками, а ещё при шпагах.

Мушкетёров было немного – человек триста. Но, с другой стороны, каждому было заплачено по три ефимка, с обещанием выдать в конце месяца ещё по одному. Цены неслыханные!

Стрелец получал от казны восемь рублей в год, да ещё хлебом по два пуда в месяц (в год выходило ещё на четыре рубля), и был доволен.

Шуйскому, чтобы заплатить аванс, пришлось залезть в собственную казну. А что делать? После Клушинского позорища всем было известно, что наёмники перешли на сторону ляхов лишь потому, что Дмитрий Шуйский не заплатил им обещанные деньги. Второй раз такого позора было бы не пережить. Да и иноземцы, пожелавшие поступить на русскую службу, требовали изрядный задаток, не соглашаясь, чтобы оплата производилась «потом».

Мушкетёры чувствовали торжественность момента, потому облачились в однотонные камзолы и широченные, смахивающие на воздушные шары, штаны. На головах сияли надраенные до блеска каски с плюмажем. Шагали размеренно, неспешно, привлекая к себе неизбежное внимание благодаря непривычному для русского глаза виду.

Выход войска замыкал ещё один отряд стрельцов, но уже разномастных – кто в синем кафтане, кто в зелёном, а кто в клюквенном.

Это были городовые стрельцы, собранные по всем городам, острожкам и крепостям. Все воеводы отправляли каждого десятого воина на службу царю. Прибыло немного, но уж сколько есть…

В будущем царь собирался одеть их в кафтаны одного цвета и сделать из них особую стрелецкую тысячу, служившую лично ему, не подчинявшуюся никаким головам или сотникам.

Когда стрельцы ушли, народ какое-то время стоял в ожидании, надеясь, что удастся поглядеть ещё на кого-нибудь.

Поняв, что представление закончилось, принялись расходиться, удивляясь, что царь повёл на ляхов такую малую силу. Ну, где это видано, чтобы тыща воинов шли на королевских гусар? Да их там перебьют, как курей! Или до Смоленска не дойдут, разбегутся. Надо бы поболе, да не так идти, а эдак!

Из находившихся в толпе, кроме Свешникова и Дёмина, никто не знал, что основные силы, во главе с князем Дмитрием Пожарским, уже подходят к Можайску, а те отряды, что вышли из Спасских ворот, – это, скорее, демонстрация силы или показ личной гвардии царя Василия Ивановича.

– Ну что, боярин, – повернулся Дёмин к историку. – Завтракать пошли, что ли.

– Пошли, воевода, – согласился историк. – Командиры сыты – так и бойцам легче.

Глава 18

Польская армия покидала Смоленские земли. А что ей ещё было делать? Идти на Москву, оставляя в тылу непокорный город с боеспособным гарнизоном и странными союзниками, вытворявшими такое, что волосы у бывалых рубак становились дыбом?

Среди жолнеров ходили слухи о странных русских (их почему-то именовали сербами, но значит, это были какие-то русские сербы!), что били из маленького мушкета, не тратя времени на перезарядку, швыряли бомбы на такое расстояние, на какое не способна ни одна кулеврина или бомбарда, да ещё и разъезжали на повозках без лошадей. Но окончательно всех доконала молния, среди ясного неба ударившая в королевский шатёр. Может, воевода Шеин связался с нечистой силой? Или сам царь Василий Шуйский продал душу дьяволу?

Жив или нет его величество, никто не знал. Короля Сигизмунда так поспешно вывезли в Польшу, что даже его ближнее окружение, оставшееся под Смоленском, ломало голову – а что же случилось с королём? С отъездом Сигизмунда стояние под Смоленском теряло смысл. Если король погиб, то теперь следовало думать о созыве сейма, выборах нового короля, что означает сбор сеймиков – на это уйдут месяцы, а то и годы.

Польный гетман Станислав Жолкевский, взявший в свои руки власть в отсутствии короля и фактически ставший Великим гетманом[47], приказал начать отход. Втайне Жолкевский, который и раньше был против похода в Московию, не разделяя нелепого желания короля стать ещё и царём, вздохнул с облегчением. Теперь можно отвести армию обратно в Речь Посполитую, чтобы сосредоточиться на более важных задачах – войне со Швецией, охране южных рубежей государства. Но на первое место выступали всё-таки выборы короля. Король, хотя и имел власти меньше, нежели иной магнат в своём имении, олицетворял единое государство. Нет короля – рассыплется Польша, да и Литва откачнётся. И что дальше?

Старый солдат прекрасно понимал, что армию следует выводить по частям, а иначе дороги будут забиты конными и пешими, отчего сразу же начнётся хаос.

Первыми покинули свой лагерь гусары. Лучшая кавалерия Европы, насчитывавшая накануне сражения под Клушино почти шесть тысяч воинов, в битве потеряла с сотню, а тут уменьшилась едва не наполовину. Да и те, кто остался жив, лишились из-за бескормицы и падежа почти всех коней и были вынужден довольствоваться либо обозными лошадьми, либо крестьянскими клячами, которых смоленские землепашцы не успели спрятать.

Но с уходом не всё было гладко. Нет, воевода Шеин не стремился добивать ляхов, разрешая им беспрепятственной уйти. Мудрый воевода прекрасно помнил железное правило: загнанная в угол крыса бывает опасна! Но далеко не всё, что приказывал воевода, выполнялось.

В некоторых местах дорога оказалась перекопана, изрыта канавами, отчего приходилось спешиваться, вести лошадей в обход. А там, прямо на пути, откуда-то брался «чеснок», калечивший лошадей, а то и всадников; внезапно возникали «волчьи ямы», выкопанные прямо на лугу и искусно замаскированные ветвями и травой. Камушек, случайно сдвинутый с места, оказывался «предохранителем» туго натянутого самострела, посылавшего железный болт. А ночью из лесной чащи в гусар прилетали копья и стрелы, пробивавшие тела. Мчаться в чащу, в темноте отыскивать злодеев, мстить за убитых друзей было нелепо, и потому гусары уходили, стиснув зубы и проклиная на все лады Московию, а заодно и своего короля, загубившего лучших людей Ржечи Посполитой! Конечно же, они мечтали вернуться, чтобы поквитаться, да вот получится ли?

Беспрепятственно уходила польская пехота. Те, кто был оторван от сохи или вышел из ополченцев Кракова или Вроцлава, были рады-радёхоньки, что война закончилась. Вместе с ними уходили и немцы-наёмники, из числа тех, кто не пожелал перейти на службу к Шеину. Таких насчитывалось немного – десятка два. Если мерить военным раскладом, то от них всё равно было мало проку.

Казачий атаман Наливайко, командующий сотнями лёгкой кавалерии на службе у Сигизмунда, после исчезновения короля решил, что теперь он может делать всё, что вздумается. Он и раньше не отличался дисциплинированностью, но, по крайней мере, прислушивался к королевскому голосу, а теперь совсем распоясался, отказавшись подчиняться приказам польного гетмана. Решив, что коли нет серебра, его можно добыть и самим, казаки расползлись по всей Смоленской земле, пытаясь ограбить уже не раз ограбленные деревни. Однако, столкнувшись со свежими частями князя Пожарского, начавшего планомерно зачищать земли от мародёров, казаки поняли, что эпоха грабежей миновала. Как-то сумев соединиться, «наливайковцы» отправились к Смоленску, желая уйти вместе с поляками. Но, не дойдя до города каких-нибудь четырёх вёрст, наткнулись на сотни стрелецкого головы Костоломова, попытались прорваться, но были зажаты между пехотой и кавалерией и полностью уничтожены.

Второй атаман, гордо именовавший себя «козачьим гетьманом», паном Олевченко, вообще решил, от греха подальше, переметнуться к Шуйскому и даже предложил поставить на службу государю своих хлопцев. Но хлопцы, обидевшись на «гетьмана», взбунтовались. После того, как кто-то в запале зарубил атамана, разрозненные отряды умчались в сторону Польши, и Пожарский с Шеиным велели их не преследовать. Авось, в Польше они не дадут скучать тамошним обывателям.

Свешников и Дёмин могли лишь догадываться, что творится в Смоленске. Обстановку они знали только с чужих слов, а как оно было на самом деле, предстояло выяснить уже на месте. Покамест они «со товарищи» ехали из Москвы с чувством исполненного долга. Шуйского на престоле удержали, «имидж» царя-батюшки улучшили, с боярами-изменщиками покончили (или почти покончили), войско на окончательное снятие осады отправили. Спрашивается, что ещё человеку нужно для полного счастья? Ответ напрашивается очевидный – сваливать домой.

Поравнявшись, смоленские стрельцы и команда Дёмина остановились и принялись здороваться. Среди прочих Свешников узнал Андрея Беляницына – посадского, в минуты опасности для города ставшего стрельцом, а теперь, судя по всему, дослужившегося для сотника. В той истории именно Беляницын и был тем парнем, что взорвал храм вместе с собой и ляхами.

– Господа бояре! – снял стрелецкую шапку Беляницын.

– Приветствуем! – дружно прикоснулись к собственным шапкам «сербы», обозначая, что они всё-таки рангом повыше, нежели сотник.

– В Смоленск путь держите? – задал очевидный вопрос сотник, но сам же на него и ответил: – Ну, коли по нашей дороге идёте, так куда же ещё?

– А сам-то куда направился, Андрей… уж прости, не знаю, как по батюшке? – поинтересовался Дёмин.

– Так мне с «-вичем»-то, вроде, пока не с руки именоваться, – поломался для приличия сотник, но с удовольствием сообщил: – Андрей я, сын Тимофеев.

– Куда войско повёл, Андрей Тимофеевич? – спросил Дёмин.

Беляницын расцвёл от подобного обращения, но, взяв себя в руки, сообщил:

– Так это ж разве войско? И всего-навсего полусотня стрельцов. В Ярцево нас послали. Владелец тамошний к государю прискакал, челом бил. Мол, выгнал его с села какой-то Тимоха Шушерин, говорит – мол, село ему королем Сигизмундом дадено, жалованная грамота есть. Он-то ещё воеводе Шеину челом бил, так тому недосуг было, да и людей лишних не было. А сейчас вот велено того Тимоху из села выбить, да пред царские очи поставить, чтобы неповадно было законных хозяев гнать.

– И что там в Смоленске делается? – поинтересовался Свешников.

– Так а что в Смоленске? – пожал плечами Беляницын. – Осаду царь-батюшка снял, теперь князь Пожарский ляхов да прочих ихних прихвостней по уезду ловит. Ну, кого вешают, кого просто вон из Руси выбивают. Воеводу Шеина за верную службу государь местом в Думе боярской пожаловал, золотой саблей, да вотчины ему отписал. Велено боярину в вотчину свою пока возвращаться, отдыхать, чтобы потом место достойное получить при государе, а гарнизон Смоленский под руку князя Пожарского отдан.

– А про наших ничего не слышно? – спросил Дёмин, хотя связывался по рации с Водневым вчера вечером и про передачу Смоленска под руку Пожарского уже знал. Но не спросить о коллегах, оставшихся в Смоленске, он не мог. И Беляницын бы не понял, да и самому интересно.

– Так что там, про ваших-то? – почесал Беляницын затылок. – Слышал, что вчера они с князем Дмитрием Михайловичем Пожарским пособачились. Пожарский свой гарнизон в Дорогобуже ставить должен, своего воеводу. Так бы всё ничего – встретились, поговорили, но князь потребовал, чтобы они ему поясным поклоном поклонились, а не головой кивнули. А ваши в ответ – мол, мордой ты, князь, не вышел, чтобы мы тебе в пояс кланялись. А один, который Денис, сказал что-то вроде – мол, пущай тебе медведь в ножки кланяется. Ну, Димитрий Михайлович рассвирепел, лаяться стал, а который из сербов – не, не Денис, а другой, постарше, князя по матушке послал. Князь-то не один был, а с холопами, те в драку ринулись. Вроде бы и холопам перепало, и князю немножко – глаз подбили. Вот Дмитрий нынче глаз перевязал, да к государю пошёл, чтобы сербских бояр к нему на двор выдать с головой. Ну, а далее, бояре, не знаю, не обессудьте. Велено было к Ярцеву выступать, мы и выступили.

Попрощавшись с Беляницыным, «сербские воеводы» заспешили в Смоленск. Дёмин обдумывал услышанное, мысленно посылая своим подчинённым кары небесные. И не столько за случившееся, сколько за то, что не доложили! Ну, бояре сербские, чтоб вам!.. Ладно, устрою я вам день взятия Бастилии!

Свешников, понимая состояние командира и то, из-за чего тот сейчас злится, примирительно сказал:

– Может, ссора случилась уже после сеанса радиосвязи? Или парни ей значения не придали. Ну, мало ли, с кем подраться могли. И обо всех мелочах докладывать?

– То, что Пожарский решил гарнизон поменять, – мелочь?!

– Не кипятись, господин воевода. Приедем – всё сами узнаем.

Переведя дух, Дёмин спросил:

– И что скажешь, господин историк? Что значит – выдать с головой на двор? В кандалах, что ли? И при чём тут Пожарский?

Кажется, в голове у подполковника не укладывалось, что герой освободительной войны способен на скандалы и кляузы. Свешников, пытаясь припомнить читанное в разное время, рассудительно пояснил:

– Вишь, всем бы князь Пожарский хорош – умён, честен, но у него один пунктик был. Повихнут он на чести княжеской, да на понятиях – кто какое место при царе должен занимать, чтобы умаления его чести да чести рода не было. Кто-то из историков подсчитал, что Пожарский раз двадцать судился с прочими князьями-боярами о месте да чести[48]. Мы-то его как картинку представляем, как памятник, а он же живой человек был, со всеми прибабахами.

– Да уж, представляю, если князь о месте судился, то что он начнёт вытворять, если ему кто-то из наших в лоб дал? – усмехнулся Дёмин, хотя весёлого тут было мало. – Интересно, кто из наших?

– Да кто угодно, – фыркнул историк. – Представляешь, тебе говорят – а ну, смерд ледащий, сойди с коня, да прилюдно мне в ножки падай! Да ты, командор, первым бы такому в глаз засветил. Ещё если царю кланяться – так и ладно, а какому-то князюшке захудалому? Да будь ты три раза Пожарский, спуску бы не дал. Ну, я, конечно, утрирую, но парни бы просто так драться не стали. Опять-таки, мы ж тоже не хрен с горы, а бояре сербские!

– А что значит – «выдать с головой»?

– Ну, это что-то вроде позорного столба, только в колодки не сажают. Тяжбу проиграл о месте – выдадут тебя с головой. Тот, кого выдали, должен целый день во дворе победителя простоять. Насколько я помню, сам князь Пожарский такую тяжбу проиграл, так вынужден был к сопернику на поклон идти. По здоровью да по кошельку не бьёт, а вот по чести да по спеси – это да.

– Ладно, приедем на место, разберёмся, – решил командир, немного успокоившись. Даже если, при самом плохом раскладе, парней заставят простоять во дворе князя Пожарского день – не смертельно.

Глава 19

Команда наконец-таки соединилась в полном составе, чему все были откровенно рады. И в Москве Дёмину постоянно не хватало своих бойцов, да и в Смоленске молодым офицерам частенько недоставало опыта командира и знаний историка.

После радости от встречи настало время «разбора полётов». Однако «старшему боярину» мылить шеи и сносить головы подчинённым было не за что. Парни действовали правильно. Ну, а теперь подполковник Дёмин всё разбирал по пунктам.

Во-первых, государь всея Руси в Смоленск пока не въехал. Остановился в пяти верстах (с южной стороны, потому Свешников и Дёмин на царя и не наткнулись), разбил лагерь, окружил себя верными войсками. Смоляне ждут торжественного въезда царя-батюшки, чистят улицы, разгребают завалы.

Во-вторых – хотя Пожарский и назначен новым воеводой, но заправляет пока всем боярин Шеин. Дела сдаёт, то-сё.

В-третьих, конфликт действительно имел место, но о ЧП отцу-командиру не доложили не по причине разгильдяйства, а потому, что действительно не успели.

Князь Пожарский нагрянул с утра пораньше, чтобы самолично выяснить – как там дела в Дорогобуже, чтобы направить туда пару стрелецких сотен на смену уставшему гарнизону. В принципе, поступил, как подобает нормальному воеводе, который желает знать о ситуации лично. Да и тамошний гарнизон, в отсутствие Дёмина, мог бы не подчиниться воеводе, ставленому Пожарским.

Морошкин, как старший по команде, объяснил князю, что он, без главного воеводы Дундича, готов перепоручить Дорогобуж только при условии, что будет грамота от государя.

Вот тут-то князь и разгневался! Заявил, что он волен в Смоленской земле вершить и суд, и расправу, и все городовые команды ему должны подчиняться безо всяких условий!

Собственно, дальше и произошло «матерное лаяние» с обеих сторон, закончившееся небольшой драчкой, в результате которой князь получил в глаз. Да и то не от «сербов», а от своего же холопа, которого Воднев бросил через бедро.

Ну, не мог же капитан предвидеть, что холоп улетит к Пожарскому, да ещё и засветит каблуком в глаз собственному хозяину?!

Дёмин, оценив ситуацию, грустно вздохнул:

– Хреновое дело, если мы с командующим армией отношения испортим. Скомандует князь нас всех под стражу взять, и адью.

– Не скомандует, – уверенно отозвался Морошкин. – В Смоленске покамест Шеин всем заправляет, а без его ведома никто нас под стражу брать не рискнёт. Вот коли Шеин отъедет, тогда да.

– Подожди-ка, а Пожарский так и сказал – мол, он воеводу в Дорогобуж поставить хочет? – спросил Свешников.

– Ну да, – подтвердил майор. – Дескать, власть законная нужна, нельзя самовольно города занимать, а только по указу государя.

– Но царского указа он вам не предъявлял?

– Нет, – замотали головами все трое.

– Вот где собака-то порылась! – обрадовался Свешников. – А ведь, похоже, Пожарский сам теперь в опалу попасть может.

– С чего вдруг? – удивились в один голос и Морошкин и Дёмин.

– А с каких это пор городского воеводу ставит командующий войском, а не царь? Ну и что, что Пожарский – воевода Смоленска? Насколько помню, даже в захудалые городишки только царь воевод мог ставить. Тем более, что коли государь вместе с войском, так он и является первым воеводой, а Пожарский – только вторым. Чтобы воеводу в Дорогобуж поставить царским именем, всё равно грамота от государя нужна.

После слов историка народ заметно повеселел. Кажется, атака со стороны правительственных войск им не грозит, а если по мелочи, то ничего страшного. А если Пожарский и вытащит всех на суд, то не факт, что царь примет его сторону.

Размышления господ офицеров были прерваны громким стуком в дверь. Павленко, как младший по возрасту, отправился открывать.

В горницу вошли два незнакомых человека. Судя по богатым кафтанам и саблям с позолоченными эфесами – люди непростые. Тот, что был чуточку постарше, церемонно поклонился присутствующим и заявил:

– Кто из вас боярином сербским, Олексием Дундичевым будет?

– Аз есмь, – отозвался Дёмин, отчего-то переходя на старославянский. – А с кем имею честь?

Видимо, вошедший был слегка удивлён, что его не узнали, но, справившись с изумлением, сообщил:

– Я буду боярином Чемодановым, вторым воеводой Московского полка, товарищем воеводы князя Пожарского. Велено мне тебя, боярин Дундичев, на Суд Божий вызвать.

– Ну, коли велено, так вызывай, – пожал плечами Дёмин.

– Князь Дмитрий Михайлович, за поруху своей чести княжеской, бил челом государю нашему, требуя выдать людей твоих ему с головой. Но государь велел передать, что не в его власти бояре сербские, потому-де князю Пожарскому самому придётся за свою честь мериться. Потому вызывает тебя князь Дмитрий на Божий суд, биться конным или пешим, любым оружием.

– Хорошо, – кивнул подполковник. – Биться будем пешими, на саблях. Где и когда?

– Время и место ты, боярин, должен назвать, – с лёгкой укоризной сказал Чемоданов.

– Значит, биться будем завтра, в полдень, у главных ворот, там, где площадь.

– В полдень? – с удивлением вытаращился посланник князя. – Так в полдень, боярин, в Преображенском соборе обедню станут служить.

– А ничего. Князь Пожарский меня на Божий суд вызвал, так вот, пусть вместо обедни саблей помашет. Ну, а Господь Бог пусть распорядится – кто из нас прав.

Глава 20

В полдень пятёрка собралась в самой просторной комнате дома. Последними пришли Воднев и Павленко. Игорь был грустный – только что дезинтегрировал в леске «Единорога».

Перед глазами всё ещё стояла просто душераздирающая для него картина – по команде с пульта управления бесколёсник весь заискрился холодным огнём, постепенно превращаясь в груду рыхлого пепла. Времени на уничтожение поболе ушло, чем потребовалось создавшему машину «зародышу». И все пятнадцать или двадцать минут капитан не отводил взгляда от уходящей в небытие боевой машины.

А Денис стоял рядом, посматривая по сторонам на всякий случай. Он и нужен-то был сейчас для того, чтобы приглядеть. В том числе и за расстроившимся другом. Сопроводить, в общем.

Когда они появились, Дёмин зыркнул на часы.

– Кажется, укладываемся…

– А что там за чел во дворе гарцует? – поинтересовался Денис.

– А вы как прошли? Он вас не видел? – удивился Морошкин.

– А мы огородами. Через чёрный ход. Но через щёлку в заборе видели, – ухмыльнулся Павленко.

– Правильно, – мрачно кивнул Дёмин. – Это он нас на Божий суд вызывает. Ждёт.

– А, вот оно что! – расплылся в довольной улыбке Денис. – Может, сходим? Накостыляем оборзевшим князьям напоследок?

– Никаких «напоследок»! – оборвал его подполковник и покосился почему-то на историка. Тот согласно кивнул. – Всё, вещмешки с амуницией на стол! И все поближе становимся!

Он водрузил на гору рюкзаков небольшую, чуть больше обычного смартфона, коробочку, переливающуюся огнями.

– Запускаю обратный отсчёт! – глухо скомандовал Дёмин. Пятёрка не просто сомкнулась вплотную вокруг стола, но даже чуть сгорбилась над ним, плечами нависла над рюкзаками.

Прибор звонко просигналил, через секунду ещё раз…

…Сотник Аким, посланный Пожарским к «сербам», в конце концов устал ждать на дворе. Спешился и самолично вошёл в дом.

– Эй, где вы там? – прокричал он в прихожей зычным, командным голосом. – Уснули, что ли? Или, чай, медвежья болезнь пробрала с перепугу?

Аким криво ухмыльнулся собственной остроте. Но ответом была тишина. Сотник нахмурился и прокричал ещё раз:

– Эй, хватит шалить! Выходи!

И опять только эхо отразилось от голых стен.

Тут уж Аким совсем осерчал. И быстро взошёл по лестнице.

Комната, куда он решительно шагнул, рукою придерживая саблю, была пуста. Только как будто сизый дымок курился под потолком. И пахло странно – как после грозы.

…Обыск дома ничего не дал. Сербы нигде не прятались. Чёрный ход дружинники нашли, но дверь была заперта на щеколду изнутри.

– Дивные дела… – повторяли воины, слоняясь по дому, переходя из комнаты в комнату, хлопая дверями, заглядывая в закутки, в шкапы, в сундуки, какие попадались на глаза. Ждали, когда сотник скомандует отбой. Но тот лишь ходил за ними следом, свирепо ворочая желваками да раздувая ноздри. Что он теперь скажет князю?! Упустил сербов!

…А «сербы» – в своём потоке времени – давно уже стояли под гулкими сводами просторного, знакомого до рези под ложечкой ангара.

– Ну теперь мы дома! Дома! – не удержавшись, гаркнул Павленко, так что эхо заметалось вокруг. Залился смехом от радости. – Дома!

Дёмина тоже распирали эмоции. Вот же… не первое возвращение, но как же это здорово! И как не поддаться охватившей всех эйфории?!

Он с трудом нашёл в себе силы собраться и скомандовать общее построение, а потом прошёл вдоль шеренги спецназовцев, где даже Свешников оказался на высоте, демонстрируя выправку за которую было бы не стыдно даже унтеру времён Николая Первого или павловскому гренадёру.

К горлу подкатил комок.

– Товарищи офицеры, – чуть надтреснутым от волнения голосом произнёс Дёмин, – объявляю вам благодарность за успешное выполнение поставленной боевой задачи!

– Служу России! – молодцевато рявкнул строй.

А в ангаре уже появился капитан Тузов. Судя по его слегка ошеломлённому виду, случилась какая-то нештатная ситуация. И было непонятно, к хорошему это или к плохому.

Он козырнул по-уставному и тихо объявил:

– Товарищ подполковник, генерал вызывает вас к себе. Разумеется, сразу после того, как вся группа пройдёт санобработку.

Дёмин кивнул.

– Понял.

Тузов ещё раз оглядел спецназовцев и ушёл, оглядываясь через каждый шаг.

– Чего это он? – не понял Денис.

– Да видать, изменились мы, – предположил Свешников.

У Дёмина была своя гипотеза, но озвучивать её вслух он не стал. С таким выражением лица только оживших покойников встречают.

После того, как медики дали добро, он отправился в кабинет генерала Пескова, втайне завидуя тому, что остальной личный состав сейчас пребывает в комнате отдыха. Само собой, потом будут и рапорты, и отчёты, и разговоры под бдительным оком сотрудников как ГРУ, так и СВР, курировавших этот проект. Ну и, разумеется, куда же без ФСБ и спецслужб «другороссов».

Но… своё начальство, как водится, ближе к телу и к делу.

И тут не обошлось без сюрпризов.

Сюрпризом стала неожиданная фраза из уст генерала.

– А ведь мы вас уже не чаяли увидеть в живых, подполковник.

– Что-то случилось? – нахмурился Дёмин.

Его гипотеза подтверждалась. Не зря их десантирование началось с катастрофы. Похоже, об этом если не знали, так догадывались.

Песков вздохнул.

– Случилось. Контрразведка сплоховала. Наши заклятые «партнёры» из Лэнгли внедрили сюда своего агента. А у того был прямой приказ: совершить диверсию против проекта. И, в общем, у него получилось… почти, – Песков нервно сглотнул: – То, что вы не погибли во время перемещения, – просто чудо. И, если честно, причин верить в ваше благополучное возвращение у нас не имелось.

– Значит, ЦРУ? – не то спросил, не то резюмировал Дёмин, надеясь, что родным не доложили про их смерть.

Собственно, о нём особо горевать некому. Но надо думать не о себе, а о других членах команды. У Павленко, к примеру, молодая жена…

– Да, – сказал генерал. – Им удалось похитить часть нашей документации и создать свою установку по перебросу во времени. Крота вычислили, но… выполнить чёрное дело он успел.

Дёмин задумался. Вот и нашлось логическое объяснение всему, что с ними произошло.

Затем подполковник заговорил:

– Похоже, у цэрэушников был запасной вариант на случай, если наше перемещение в прошлое всё же состоится. Стоило нам только оказаться в прошлом, как мы сразу столкнулись с разветвлённой агентурной сетью. Более того – они были прекрасно осведомлены о наших целях. Возглавлял эту сеть некто Дубрей. У нас с собой есть его фотографии. Думаю, стоит показать контрразведке. Пусть пробьёт по своей базе.

Вместо ответа Песков пощёлкал мышкой на своём ноутбуке и повернул его экраном к Дёмину.

– Он?

Подполковник вгляделся в до боли знакомое изображение мужчины в строгом костюме.

– Он. Правда, в последний момент ушёл от нас, сволочь. Но ничего, земля круглая – свидимся, – сжав зубы, процедил Дёмин.

– Обязательно свидитесь. Поздравляю, подполковник, ЦРУ двинуло против вас лучшие силы, – продолжал Песков. – Вот с кого надо было снимать кино про Джеймса Бонда! Кстати, его настоящая фамилия Макдугал. Во всяком случае, под ней он проходит по всем официальным документам в Лэнгли.

– А что, есть доступ к этим самым документам? – не поверил своим ушам Дёмин.

– Теперь не только к ним, – подтвердил генерал. – Спасибо «другороссам»: сейчас мы знаем намного больше. И, увы, новости тревожные. Без вашей команды точно не обойтись.

– Другими словами, нас ждут новые задания, товарищ генерал? – напрягся Дёмин.

– Да, подполковник. И времени на подготовку у нас в обрез. У вас неделя на отдых, а потом… потом снова назад в прошлое. Только на сей раз в другую историческую эпоху.

Примечания

1

Старинное название цинги.

2

Мы прибыли к вам, мы прибыли к вам, чтобы… (сербск.)

3

Шумвани – ведьма (цыг.)

4

Что ты хочешь? (цыг.)

5

Я прошу – уходи отсюда (цыг.)

6

Крица – кусок железа, полученного после первой обработки руды в примитивной доменной печи. По форме напоминает каравай. Качество такого железа очень низкое.

7

В нач. XVII в. слово «казак» означало не только «вольный человек», но и «наеёмник, из числа крестьян или посадских».

8

Срамота (серб.) – стыдно.

9

Господин советник интересуется историей славян? (нем.)

10

Шлоссер (нем.) – слесарь.

11

Фон (нем.) – предлог, который вперед фамилиией указывает на родовое владение, на дворянское происхождение.

12

Десять (нем.)

13

В данном случае центнер соответствует не современным 100 кг, а немецкому центнеру – 50 кг с небольшим.

14

На помощь! (сербск.)

15

Речь идёт о фантастическом цикле Василия Звягинцева «Одиссей покидает Итаку».

16

Песня из фильма «Большая жизнь» 1939 г. (музыка Н. Богословского, слова Б. Ласкина). Однако, называя первого её исполнителя, Свешников допустил ошибку, впрочем, объяснимую. Марк Бернес действительно снимался в той картине. Тем не менее обе присутствующие в «саундтреке» песни спел Лаврентий Масоха, игравший отрицательного персонажа Макара Ляготина. В том числе и впрямь получившую благодаря фильму «большую жизнь» песню «Спят курганы тёмные».

17

Рында – царский телохранитель. Как правило, эту должность исправляли юноши 13–16 лет, из древних родов. На вооружении они имели серебряные топорики, и, в случае реальной опасности защитить жизнь своего сюзерена не могли.

18

Стефан Баторий (1553–1586) – король польский и великий князь литовский. Добился ряда побед над Московским государством Ивана Грозного во время Ливонской войны.

19

Акцент, характерный для дикторов, спортивных комментаторов.

20

Говорящий с ветром (англ.)

21

Если уж совсем точно, то Шуйскому уже исполнилось 57 лет.

22

«Братство Кольца» – название первой книги эпопеи Дж. Р. Р. Толкина «Властелин Колец» (англ.).

23

Эй, приятель! Твой хозяин дома? У нас с ним встреча (англ.)

24

Добрый день, сэр! Разрешите доложить о вашем прибытии (англ.)

25

Скажи что-нибудь по-английски. Пожалуйста (англ.)

26

По-английски? Что ты имеешь в виду? (англ.)

27

Добрый день, старшина (англ.)

28

Всего лишь председатель. Председатель Райфилд (англ.)

29

Кого я имею честь видеть перед собой? (англ.)

30

Вы когда-нибудь были на острове Мальта? (англ.)

31

Никогда. Почему вы меня об этом спрашиваете? (англ.)

32

Ваша манера речи столь своеобразна… (англ.)

33

Я перенял язык от одного морехода, поселившегося в наших краях (англ.)

34

Теперь понятно. Сюда, пожалуйста (англ.)

35

Вы когда-нибудь бывали на острове Таити? (англ.) – отсылка к мультфильму «Возвращение блудного попугая», где прозвучала эта фраза-мем.

36

Паб «У Сэма» (англ.)

37

Самая известная песня американской группы “Eagles”.

38

Encore – бис (англ.)

39

Песня из советского фильма «Последний дюйм» по рассказу английского писателя Джеймса Олдриджа, лауреата Ленинской премии.

40

Добрый день (итал.)

41

Отсылка к антивоенному роману Джозефа Хеллера «Поправка-22» (в другом переводе «Уловка-22». Имеется в виду безвыходная ситуация, созданная двумя взаимоисключающими правилами.)

42

Вероятней всего, царь имел в виду Джона Меррика, управляющего Московской английской компанией. В реальной истории Меррик станет автором проекта по присоединению к Англии части русских земель. Король Яков назначит Меррика на должность вице-короля Московии, но освобождение Москвы от поляков князем Пожарским нарушит планы англичан по созданию на территории России собственного государства.

43

Налим (англ.)

44

Никогда (англ.); строка из стихотворения Эдгара По «Ворон».

45

Точная дата до сих пор неизвестна, но при археологических раскопках на месте бывшего монастыря была обнаружена полуземлянка с останками шестнадцати человек.

46

Свешников прав. Матурино теперь входит в состав города Череповца как улица Матуринская. Но в реальной истории оно было во владениях Гальских.

47

Великий гетман – главнокомандующий армией. Польный гетман – его заместитель.

48

Более подробно см.: Козляков В. Л. Герои Смуты. – М.: Молодая гвардия. ЖЗЛ, 2004

Content

Дмитрий Дашко, Евгений Шалашов, Игорь Смирнов
Спасти Смоленск

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания