Наталья Владимировна Елецкая

Айбала. История повитухи

Все события и персонажи вымышлены, любые совпадения с реальными событиями и людьми случайны

© Наталья Елецкая, текст, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Часть первая. Цуриб

Роды у Фазилат начались в самую ненастную ночь уходящего года.

Шуше уже укладывалась спать, когда услышала настойчивый стук, приглушенный неумолчным завыванием ветра и жалобным скрипом потолочных балок – привычными звуками, которые одни только и помогали Шуше уснуть: в последнее время она мучилась бессонницей.

Накинув поверх рубахи овечью шаль и наспех обвязав голову платком, Шуше сунула ноги в растоптанные чувяки, взяла керосиновую лампу и пошла открывать.

В сенях стоял жуткий холод. Сквозь щели в неплотно пригнанных, местами прогнивших досках задувал сквозняк. Висевшая на гвозде накидка задубела от мороза. Вой ветра здесь звучал еще неистовей, словно предсмертные стоны подстреленного волка.

Все открытые части тела Шуше в сенях мгновенно замерзали, но хуже всего приходилось ногам: если на них не было двух пар толстых шерстяных носков, Шуше казалось, будто она опустила ступни в таз с ледяной водой. По этой причине Шуше не любила сени: или теплый дом, или уж двор, куда она, по крайней мере, выходила как следует закутанная.

Отодвигая щеколду, Шуше уже знала, кто там, за дверью: или Сабира, или Малика. В такую ночь она могла понадобиться только Мяршоевым. Но она не угадала: за ней пришел Цевехан.

– Пойдемте, Шуше Наврузовна! – выбивая зубами чечетку и пытаясь перекричать ветер, взмолился мальчик. – Очень надо.

Снегопад с обеда еще усилился; снег теперь валил сплошной завесой, такой плотной, что сквозь нее было не разглядеть каменную кладку забора в двух метрах от крыльца.

– Зайди, – сказала Шуше.

Прежде чем переступить порог, Цевехан Мяршоев отряхнул себя от снега, которым был заметен весь, от шапки до ботинок. Нос у него покраснел, глаза слезились. Он притоптывал ногами и прятал ладони под мышками, пытаясь согреться. Латаный тулупчик с куцым воротником и оторванной верхней пуговицей не мог уберечь Цевехана от холода в такую непогоду.

Шуше и сама дрожала, хотя не бежала почти четверть часа по скованным предновогодней стужей извилистым улочкам горного аула. У нее мелькнула мысль пригласить Цевехана на кухню, но тот в свои тринадцать лет уже считался мужчиной, а в доме спали девушки. По-хорошему, Шуше не должна была стоять перед Цевеханом в одной рубахе и шали. Почтенный возраст вкупе с ремеслом давали ей некоторые послабления в глазах односельчан, но не пред очами Всевышнего, чьи заповеди она истово чтила.

– Давно началось? – спросила Шуше, стягивая шаль на плоской, давно иссохшей груди.

– Кажется, часа два назад, – пробормотал Цевехан, стыдливо опустив глаза.

Шуше почувствовала глухое раздражение. Почему не прислали Малику? Хоть та и не замужем, да и вообще умом не блещет, все же могла бы хоть что-то рассказать о состоянии Фазилат.

Как ей, скажите на милость, расспрашивать Цевехана? Как задать хоть один вопрос этому без пяти минут мужчине, пусть пока и в детском обличье?..

Ох, и выскажет она все Сабире Мяршоевой. Дайте только до нее добраться!

– Иди домой. Скажи матери – скоро буду.

– Айбала тоже придет? Мама очень просила, чтобы Айбала непременно…

– Иди! – резко сказала Шуше.

– Спасибо, Шуше Наврузовна. Извините, Шуше Наврузовна!

Мальчик скатился по ступенькам, превратившимся в крутую снежную горку, и исчез в мглистой пелене.

После ледяных сеней натопленный дом казался раскаленным горнилом печи. Скинув шаль и чувяки, Шуше, держа лампу в вытянутой руке, на цыпочках прошла через проходную комнату, где спал, выводя замысловатые рулады, ее муж Джавад, и вошла в спальню Айбалы и Меседу.

Шуше прислушалась к размеренному дыханию младших дочерей. Обе, умаявшись за день по хозяйству, засыпали мгновенно, едва их головы касались сложенных вчетверо джутовых мешков, заменявших подушки. В комнатке не было ничего, кроме продавленного топчана и молельного коврика Меседу. Одежда сестер, развешанная на вбитых в стену гвоздях, напоминала раскинувших черные крылья хищных птиц. Стекло узкого оконца, выходившего на глухую стену заднего двора, было залеплено снегом.

– Айбала, – тихо позвала Шуше и повторила чуть громче. – Айбала!

Девушка тут же открыла глаза – сон у нее, в отличие от сестры, был очень чутким. Осторожно, чтобы не потревожить спящую Меседу, она откинула покрывало, сползла с топчана и одними губами спросила:

– Фазилат?

Шуше кивнула, вышла из спальни, вернулась в проходную комнату. Быстро, стараясь не шуметь, оделась: нижнее платье, шаровары, верхнее платье, вязаная кофта, хлопковая косынка, теплый платок, пальто. Но Джавад все равно проснулся. Сел, недовольно хмурясь, провел ладонями по лицу, расправляя глубокие борозды морщин и приглаживая растопыренные в разные стороны усы. Через вырез исподней рубахи виднелась поросшая жесткими седыми волосами грудь.

– Позвали? – спросил он.

– К Мяршоевым. У их невестки срок подошел.

Шуше сняла с полки всегда стоявшую наготове холщовую сумку, запустила в нее руки, ощупью проверила содержимое.

– Айбалу берешь с собой?

– Она одевается. Спи, мы нескоро вернемся. Может, только к утру.

Джавад проворчал что-то и улегся и через минуту уже снова храпел.

Айбала оделась как подобает: во все темное и закрытое. Юбка в пол, кофта с длинными рукавами, наглухо повязанный платок. Шуше взглянула на дочь и в который (должно быть, в тысячный) раз поразилась ее некрасивости. И в кого только такая уродилась? Смуглое широкоскулое лицо, крючковатый птичий нос, темные бусины глубоко посаженных глаз, придающие ей еще большее сходство с печальной птицей, тонкие бескровные губы. И, словно этого мало, непомерно высокий рост, несуразно длинные руки и ступни такого размера, что даже ботинки Джавада, не говоря уже о чувяках сестер, были Айбале малы – приходилось тратиться для нее на персональную обувку, благо Анвар-башмачник, который давно овдовел и не особо управлялся по хозяйству, в летние месяцы брал овощами с огорода, а зимой – кизяками.

Может, из-за своей внешности засиделась Айбала в девках, а может, из-за странного своего дара, слух о котором вышел уже за пределы аула и разошелся по округе. Она умела утишить боль – не заговорить, а именно приглушить, сделать не такой нестерпимой, что особо ценили роженицы, которые и рожать-то теперь отказывались без Айбалы. Ей достаточно было положить руки на больное место, и боль отступала. Конечно, не насовсем, но хотя бы давала передышку – от нескольких минут до нескольких часов. Разумеется, до мужчин Айбалу не допускали, да она и сама не позволила бы себе прикоснуться ни к одному из них, хотя и не была такой набожной, как Меседу.

В общем, за пять лет, прошедших с начала брачного возраста Айбалы, к ней так никто и не посватался. Джавад, правда, хотел выдать ее за Анвара-башмачника, но Шуше воспротивилась. Меседу скоро шестнадцать, не сегодня-завтра засватают, а если и Айбалу отдать, останутся они на старости лет одни с хозяйством, а это и огород, и овцы, и корова. Может, и к лучшему, что из четырех дочерей одна уродилась некрасивая: коли уж Аллах не послал им сына, пусть хоть Айбала частично этого сына заменит.

К тому же Шуше, будучи местной повитухой (как до нее была ее мать), должна была передать свое ремесло одной из дочерей. Старшие, Зайнаб и Гезель, давно вышли замуж в соседние села и растили своих детей. А Меседу боялась крови настолько, что впадала в дурноту, даже порезавшись.

Ремесло приносило Шуше неплохой доход. Хотя в ауле проживало не так много семей, рожали местные женщины охотно и помногу, ведь это было единственным доступным им занятием, не считая ведения хозяйства. Шуше рассуждала так: когда они с Джавадом помрут, Айбала останется одна, хозяйство постепенно придет в упадок, скотину придется пустить в расход или продать, за большим огородом ходить она не сможет. А повитухе или денег дадут, или круг сыра завернут в тряпицу, или мешок картошки приволокут. В общем, голодной не останется.

Сама Айбала, если и догадывалась о планах матери, никогда с ней об этом не говорила. Когда Шуше в первый раз взяла ее с собой на роды (Айбале тогда только исполнилось семнадцать), она ничем не помогала, просто молча стояла в отдалении и, сжав губы в тонкую ниточку, сосредоточенно наблюдала за процессом. Когда роженица принялась кричать особенно громко, извиваясь от боли и норовя пнуть Шуше ногой, Айбала внезапно подошла к нарам и положила обе руки на выпяченный живот страдалицы. Та как-то сразу успокоилась, перестала кричать, задышала тише и только стонала сквозь зубы, когда накатывала особенно сильная схватка. Ребенок родился меньше чем через час, Шуше принимала его сама. Айбала вновь отступила в глубь комнаты, про нее на время забыли, но, когда рядом с родильницей положили спеленатое дитя, та вдруг вспомнила о прикосновении прохладных ладоней и принялась искать Айбалу взглядом, а найдя, разразилась потоком благодарных слов, отчего Шуше испытала одновременно гордость за дочь и невольную зависть к взявшемуся у той невесть откуда дару.

Так с тех пор они и ходили вдвоем: Шуше принимала младенцев, а Айбала смотрела и накладывала ладони. Она не могла объяснить, как это делает; она вообще была немногословной.

Со временем выяснилось, что Айбала умеет снимать не только родовую боль, но и любую другую: зубную, головную, ежемесячную женскую, даже ломоту в суставах.

Странность заключалась в том, что ее дар действовал только на посторонних женщин. Когда у Шуше прошлой зимой прихватило спину, да так, что она два дня разогнуться не могла, Айбала по нескольку часов просиживала у лежанки матери, держа ладони на ее пояснице, но легче Шуше не становилось. Спина неожиданно прошла сама, когда дойная корова, запертая в хлеву вместе с прочей живностью, внезапно вознамерилась умереть – вероятно, в сено попал крестовник[1]. Услышав из-под пола[2] утробное мычание и грохот коровьего тела, бьющегося в судорогах о стенки клети, Шуше подскочила и понеслась вниз, мигом позабыв про спину и прочие хвори. Корову удалось спасти, а спина с тех пор больше не болела. Но руки Айбалы были тут, безусловно, ни при чем.

Что до Меседу, то ее примерно раз в месяц мучили сильные головные боли. В такие дни она плотно занавешивала окно в спаленке, ложилась на топчан, покрывала лоб смоченной в холодной воде тряпицей и лежала, боясь пошевелиться: любое движение вызывало позыв исторгнуть из себя все съеденное. Айбала пыталась помочь сестре, но попытки эти не приносили облегчения. В конце концов Меседу заявила, что таково испытание, ниспосланное ей Аллахом, и любая попытка облегчить ее страдания есть не что иное, как противление воле Его, что само по себе грех, не говоря уже о сомнительной способности Айбалы заговаривать боль.

Однако роженицы аула не разделяли мнения Меседу. Их не волновало, откуда взялся у Айбалы ее дар, и, корчась в схватках, они вряд ли задавались вопросом насчет угодности их боли Всевышнему. Таким образом, за четыре года Айбала облегчила родовые муки не меньше сотни раз, причем большинству женщин – дважды, а нескольким особо плодовитым – даже трижды.

Роды Фазилат ожидали со дня на день и надеялись, что ребенок потерпит до окончания снегопада или, если снегопад пришел надолго (а старожилы предрекали именно это), то хотя бы до ослабления морозов. В самом деле, кому охота выбираться из теплого материнского лона в самый что ни на есть лютый холод? Однако ребенок решил иначе, поэтому младший брат мужа Фазилат, Цевехан Мяршоев, был отправлен к Галаевым с наказом привести не только повитуху, но и ее дочь.

Шуше и Айбала, укутанные накидками поверх пальто, в башмаках на толстой подошве, осторожно, нащупывая ногой каждую ступеньку под толстым слоем снега, спустились с крыльца во двор и вышли за калитку.

Вокруг была непроглядная тьма. Луна, если и рискнула появиться в эту ночь на небе, сразу спряталась за тучами и снежной завесой. Все соседи спали, ни в одном окне не горел даже слабый огонек. Повесив сумку на плечо и крепко прижав ее к боку, Шуше другой рукой подхватила Айбалу под локоть – не столько заботясь о дочери, сколько полагаясь на ее молодые, а потому более крепкие ноги и хорошее зрение. Хотя она и ходила этой дорогой тысячи раз, в такую ночь предосторожность не была излишней.

Путь предстоял неблизкий: на другой конец аула, по извилистым улочкам, мимо спрятавшихся за каменными оградами домов с плоскими крышами, многоярусными террасами спускающихся по склону крутой горы к узкому ущелью далеко внизу.

Весной и летом улочки давали желанную прохладу, укрывали от палящих лучей солнца, позволяли любоваться окрестными видами, щедро открывающимися с любой точки аула, и являлись средоточием местной жизни. На перекрестье каменистых тропинок останавливались женщины, чтобы обменяться новостями или обсудить свежие сплетни, в тупике крайней улочки, у родника, парни караулили девушек, а те, конечно, об этом знали, но всякий раз возмущенно вскрикивали и норовили натянуть на лицо край платка, который почему-то все никак не хотел натягиваться.

Осенью проливные дожди превращали землю в вязкую, скользкую жижу, и даже доски, проложенные от одного дома до другого, не гарантировали удачного прохода без единого падения. Грязь заносилась в каждый дом, и хозяйкам приходилось мыть полы по два, а то и по три раза на дню. Не помогало ничего: ни резиновые калоши, ни разостланные в сенях влажные тряпки, ни стародавняя традиция оставлять уличную обувь у входа.

Зимой снег выпадал редко, а если и выпадал, то быстро таял. Легкий морозец прихватывал надоевшую за долгие осенние месяцы грязь, и по улочкам можно было сносно передвигаться.

Однако в иные зимы долину и горы окрест накрывала непогода. Небо становилось рыхлым, низким, зловеще-темным. Это были даже не тучи, а непроницаемый покров, на исходе второго или третьего дня прорывавшийся снегопадом, который продолжался иногда до нескольких недель. Аул становился полностью отрезанным от села, расположенного в долине за ущельем, куда вела единственная дорога-серпантин. Такие зимы случались в этих краях примерно раз в десятилетие, и предугадать их было невозможно, разве что по разрозненным приметам, поэтому, пережив несколько таких зим, хозяйки теперь каждый год готовились к ним заранее, на исходе лета заготавливая больше припасов, чем требовалось для прокорма семьи и скотины. Еда зимой ценилась на вес золота и никогда не пропадала: самому завалящему овощу хорошая хозяйка находила применение.

В ауле был магазин, в котором продавали самое необходимое: спички, соль, сахар, муку, подсолнечное масло, маргарин и кое-какие крупы. Очень редко и почему-то только в теплое время года завозили консервы: говяжью тушенку в жестяных банках, рыбное месиво в томатном соусе или фасоль в собственном соку. Весть об этом разносилась по аулу еще до того, как грузовик, доставлявший из долины товары, можно было разглядеть невооруженным глазом. Директор магазина (он же – продавец, кассир, кладовщик и сторож) Коркмас Сулейманов понимал, что в ближайшие часы присесть ему не придется, когда видел внезапно образовавшуюся волнующуюся очередь из нескольких десятков женщин, которых некая неведомая сила сгоняла из домов на площадь; многие даже не успевали снять передники, а у некоторых руки были запорошены мукой. И точно: спустя четверть часа у магазина, взвизгнув шинами, лихо тормозил видавший виды грузовик с крытым кузовом, и Коркмас начинал приемку товара. Прежде чем разложить дефицитные банки на полках и распахнуть перед женщинами запертую на шпингалет дверь, он припрятывал коробку-другую в сарае, служившем складом, для своей матери, жены, тещи, двух замужних дочерей и вдовой сестры: негоже им толкаться в общей очереди, имея в родственниках директора магазина.

Консервы припасали к зиме и использовали, только когда все домашние припасы подходили к концу. Также закупали впрок масло, муку, соль и сахар. Если на аул обрушивалась метель и дорогу заносило снегом, доставка продуктов прекращалась и полки магазина стремительно пустели. Последней всегда заканчивалась соль, и тогда Коркмас вешал на дверь табличку с сердитой надписью: «Ничего нет! Закрыто!», запирал магазин и уходил домой – ждать следующего грузовика.

Нынешний снегопад побил все рекорды: он продолжался уже больше трех недель и останавливаться явно не собирался. Дороги превратились в едва проходимые тропинки, по обеим сторонам которых громоздились сугробы высотой с каменные ограды. Единственным расчищенным от снега местом оставался годекан[3], по периметру которого рассредоточились мечеть, начальная школа и магазин. Мороз то отступал, то снова крепчал, но самым неприятным был пронизывающий ветер, проникавший в самые кости даже через несколько слоев одежды.

И Фазилат Мяршоева не нашла ничего лучше, как начать рожать в такую ночь.

Шуше знала наперечет всех беременных в ауле. К счастью, сроки у них были гораздо меньше, чем у Фазилат: от шести до двадцати недель, за исключением Джамили Джабаровой, которая носила седьмого ребенка и ожидала роды в конце января.

Дом Мяршоевых стоял на самом краю аула. Задней стеной он прилепился к горному выступу, нависавшему над крышей огромным каменным козырьком. Когда Шуше была маленькая, она боялась, что козырек вот-вот обвалится и убьет всех в доме. Когда ее подруга Сабира вышла замуж за Айдамира Мяршоева и переселилась к нему, Шуше все никак не решалась зайти к ней в гости и пришла только когда Сабира собралась рожать первенца. Пришла не как подруга, а как помощница повитухи: мать, предчувствуя скорую свою смерть, спешно передавала Шуше семейное ремесло. Той пришлось набивать руку в том числе на Сабире, которая потом родила еще четверых, остановившись на Цевехане – том самом, который прибежал за Шуше и Айбалой в эту вьюжную ночь.

Едва войдя в сени, Шуше поняла: что-то не так. Фазилат стонала не как обычно, а это почти наверняка означало осложненные роды.

Это был третий ребенок Фазилат, двух мальчиков-погодков она родила достаточно легко. Айбала присутствовала при рождении младшего, но наложить ладони толком даже не успела: Мурадик выскочил из материнского лона как пробка из бутылки с забродившей тутовой наливкой.

Шуше помнила стоны Фазилат, как и всех рожениц аула. Каждая стонала на свой лад, в определенной тональности, и причитания у каждой были свои. Кричать в голос считалось неприличным, и такое порицалось. Хотя мужчины, по давней аварской[4] традиции, с началом схваток сразу же покидали дом, уходя переждать к родственникам, крики роженицы могли услышать с улицы и навсегда заклеймить ее обидным прозвищем, да и мужу такой женщины был позор.

В этот раз Фазилат стонала со странными подвываниями, переходящими в покрикивания, а там и до настоящих криков недалеко.

Шуше быстро сняла накидку, пальто и ботинки; то же сделала Айбала. Они вошли в жарко натопленную переднюю комнату, и к ним тут же кинулась Сабира.

– Вай, плохо Фазилат! Совсем бедняжке плохо.

– Что не так? – сухо спросила Шуше.

Она сердилась на подругу за то, что та прислала неразумного Цевехана, хотя и не решила еще, надо ли той за это выговаривать или достаточно обойтись тоном, который говорил сам за себя.

– Вай, не знаю! – Сабира хлопнула себя по бедрам. – Пойди сама посмотри.

– Когда началось? – спросила Шуше, скинув кофту и высоко закатав рукава платья.

– Сразу после обеда. Только мы хинкал поели, Фазилат стала со стола убирать и за живот схватилась, тарелку разбила даже.

– Как это – после обеда? – Шуше нахмурилась. – Что же тогда Цевехан…

– Да неразумный он, нашла кого спрашивать!

– А ты нашла кого посылать! – огрызнулась Шуше. – Больше никого в доме не было, что ли?

– Так Айдамир и Агабек сразу ушли, к старшему моему ушли, а Малика совсем хворая стала со вчерашнего дня, пожалела я ее в такой мороз через весь аул гнать.

– Ладно. Лей давай.

Шуше склонилась над тазом и вытянула руки.

Сабира подняла с пола тяжелый глиняный кувшин с горячей водой и стала лить Шуше на руки ниже локтя. Когда в тазе скопилось достаточно воды, Шуше окунула в нее кисти, как следует прополоскала и вытерла чистым полотенцем, которое подала ей Сабира.

В этот момент Фазилат закричала. Шуше строго взглянула на Сабиру, та всплеснула руками:

– Вай, говорю же, плохо бедняжке! Разве б она себе позволила?..

Комната, в которой традиционно рожали женщины Мяршоевых, располагалась в задней части дома, подальше от улицы, чтобы, случись какой конфуз (как сейчас с Фазилат) не услышали соседи или прохожие.

У дальней стены стояли деревянные нары, застланные старыми простынями, которые потом выбросить не жалко. В центре комнаты с потолка свисала веревка,[5] которой пользовалась еще свекровь Сабиры и сама Сабира, а вот Фазилат отказывалась. Возле нар стоял стол с керосиновой лампой, а дальше – дровяная печка, лохань для обмывания новорожденного и люлька.

Фазилат лежала на нарах в одной рубахе, согнув ноги в коленях и обхватив руками огромный живот. Ее лицо было мокрым от пота или слез, влажные волосы облепили щеки, в глазах плескалось страдание. Увидев повитуху и ее дочь, она облегченно вздохнула и попыталась улыбнуться, но, застигнутая новой схваткой, выгнулась и застонала сквозь стиснутые зубы.

– Бисмилляхир-рахманир-рахим[6],– пробормотала Шуше.

Айбала эхом повторила за матерью.

– Ох, как больно, Шуше Наврузовна! – простонала Фазилат. – Раньше так не было.

– Прямо уж и больно, – ворчливо сказала Шуше, присев на краешек нар.

– Словно что-то ребенка не пускает, держит внутри…

– Почему так поздно за мной послали?

– Не знаю я, ох, Айбала, помоги ради Аллаха! – взмолилась Фазилат. – Сил нет терпеть.

Айбала шагнула к нарам, но Шуше решительно отодвинула дочь и сказала:

– Погоди. Сперва посмотрю.

Она задрала на Фазилат рубаху и принялась ощупывать живот, а та постанывала от боли, но терпела. Дойдя до низа живота, Шуше нахмурилась. Пальцы задвигались медленнее, задерживаясь на определенных точках и возвращаясь туда, где недавно были. Потом, без всякого предупреждения, Шуше засунула руку по самое запястье внутрь Фазилат. Та дернулась и охнула, но не пошевелилась, помня крутой нрав повитухи. Если роженица не слушалась указаний Шуше или вела себя непочтительно, она просто вставала и уходила, а ближайшая родственница несчастной бежала за Шуше по улице и умоляла вернуться, суля щедрое вознаграждение.

Вытащив из Фазилат руку, Шуше нахмурилась. Айбала, внимательно наблюдавшая за матерью, поняла: что-то не так с ребенком или с Фазилат.

– Что? – испуганно спросила Фазилат, приподнявшись на локтях и с тревогой вглядываясь в лицо повитухи.

– Ребенка чувствовала сегодня?

– Утром почти нет, а когда схватки уже пошли, пинался сильно. Потом затих.

– Куда пинался?

– Сюда.

Фазилат ткнула в левую нижнюю часть живота.

– Тяжелое поднимала?

– Нет, я знаю, что нельзя.

– А в последние дни по темноте выходила одна из дому?

– Один раз всего! За день до снегопада, очень надо было к Джамиле, да ведь она тут рядом живет, в соседнем доме, я быстро…

– Хлеб или сахар клала в карман от сглаза?

– Нет, – повинно ответила Фазилат и застонала, вцепившись пальцами в простыню.

– Ребенок твой неправильно лежит. Ногами вниз, да еще поперек. Поэтому выйти не может.

– Вай… И что делать?

– Переворачивать! – сердито отрезала Шуше и повернулась к Айболе:

– Иди руки мой. Помогать будешь. Скажи Самире, чтобы как следует полила, воды не жалела. И пусть сюда потом придет. Ее помощь тоже понадобится.

В обычно многолюдном доме Мяршоевых, разделенном, как большинство домов в ауле, на мужскую и женскую половины, было непривычно тихо. Свекор и муж Фазилат ушли в соседний дом к семейному Рахману, старшему сыну Самиры и Айдамира. Туда же наверняка отправился Цевехан. Младшая дочь Мяршоевых, Малика, плохая головой и потому в свои двадцать пять окончательно незамужняя, сильно простудилась и не выходила из спальни, чтобы не заразить невестку. Сыновья Фазилат, четырех и трех лет, давно спали.

Айбала немного поплутала по темным закоулкам женской половины и наконец вышла в переднюю комнату, совмещенную с кухней.

На плите закипала в двадцатилитровом чане вода, которой для родов требовалось очень много. Свекровь Фазилат месила на покрытом клеенкой столе тесто для утренних чуду[7]; ее полные, припорошенные мукой руки энергично двигались, разминая и растягивая эластичный кусок теста, сбивая его в почти идеальный круг, расплющивая и снова растягивая. Лицо у Самиры было таким яростным, словно она вымещала на тесте все свои беды. С простудой Малики и родами Фазилат все хозяйство легло на ее плечи, и если от Малики еще можно было ожидать, что она скоро поправится, то Фазилат на ближайший месяц, пока будет длиться нифас[8], освобождалась от домашних дел: ей следовало восстанавливать силы и заниматься только ребенком.

– Самира Гапуровна, маме ваша помощь нужна.

– Что говоришь? – Самира положила тесто в миску, прикрыла тряпицей и подошла к Айбале. – Слышать плохо стала, будто воском залили уши.

– Ребенок неправильно лежит, выйти не может. Надо маме помочь. – Айбала завернула рукава платья и подошла к тазу. – Полейте мне на руки.

– Вай, говорила ей – не ходи из дому вечером! – Самира ударила себя в грудь, оставив на кофте мучные разводы. – Как в глаза своему Агабеку смотреть стану, если его дети сиротами останутся? Ведь кровью истечет, как сестра моя покойная, в ней тоже ребенок застрял, достать не смогли, и как она мучилась, как кричала, бедняжка…

Самира продолжала стенать, колотя себя по груди и бедрам, поэтому Айбала сама сняла с чана крышку, увернувшись от горячих клубов пара, зачерпнула полный ковш кипятка, вылила в таз с остывшей водой. Потрогала: терпимо. Опустила в таз руки, хорошенько потерла, прополоскала. Насухо вытерла полотенцем, которым до нее вытиралась Шуше. И тихо, внушительно сказала:

– Теперь вы, Самира Гапуровна. Быстрее надо.

Свекровь Фазилат удивленно моргнула, замолчала на полуслове, словно кто-то выключил звук у надоевшего радио, и уставилась на Айбалу.

Темные глаза девушки, казалось, заглядывали ей в самую душу. Айбала смотрела вроде и с почтением, но в то же время в ее взгляде читалось осуждение. Самира почувствовала себя неуютно под этим обличающим взглядом. Посмотри так на нее одна из дочерей или невесток, Самира тут же поставила бы нахалку на место. Но Айбала была дочерью повитухи и сама будущая повитуха, поэтому Самира невольно робела перед ней, испытывая смутное благоговение, веками передававшееся от матери к дочери и от бабушки к внучке. Повитуха была больше чем женщиной: она была хранительницей жизней, материнских и детских. И даже подумать о ней плохо граничило со святотатством.

Айбала к тому же обладала бесценным даром, и когда прошлой весной у Самиры воспалился зуб, только прохладная ладонь Айбалы, приложенная к раздутой щеке и на время утишившая нестерпимую боль, позволила Самире продержаться до амбулатории, куда ее отвез старший сын, у которого была машина – древняя, как сам аул.

Самира подошла к тазу и принялась отмывать руки от присохшего теста. Она знала, что просто так Шуше бы ее не позвала; значит, с невесткой и правда что-то не то, не стала бы она так кричать, особенно после того как двоих родила. Ох, не остался бы только Агабек вдовцом, ведь тогда трое малых детей на ее плечи лягут, пока он снова не женится.

Айбала вернулась в родильную комнату и увидела, что на Фазилат уже нет рубахи. Она кусала зажатую в зубах тряпицу, отчего стоны звучали глуше. Шуше, пристроившись между ног Фазилат, запустила правую руку вовнутрь, а левой ощупывала живот, словно пыталась отыскать под туго натянутой кожей нечто важное, никак ей не дающееся.

– Где ходишь? – не поворачивая головы, раздраженно буркнула она. – Иди сюда.

В этот момент Айбала окончательно поняла то, о чем давно догадывалась: мать хочет, чтобы она тоже стала повитухой. Не просто облегчала женщинам боль, а сама принимала роды. Это было, в общем, вполне ожидаемо: ее старшие сестры, не испытывавшие склонности к родовспоможению, поспешили выйти замуж и уехать из аула, а младшая до дурноты боялась крови и наотрез отказалась сопровождать мать, когда та однажды вознамерилась взять ее с собой.

Айбала не боялась крови, а стенания рожениц не вызывали у ней ни сочувствия, ни жалости, ни страха от ожидания подобной участи. Она знала, что ей не суждено испытать родовые муки, ведь для этого надо стать замужней, а с ней такое никогда не случится. Айбала не испытывала иллюзий относительно своей внешности. Она с детства понимала, что не обладает и малой толикой красоты, доставшейся Зайнаб и Гезель.

В младшей школе Айбалу дразнили вороной, в средней, которую она окончила в четырнадцать, – каланчой. Айбала продолжала расти до двадцати лет и остановилась совсем недавно, перемахнув отнюдь не маленького отца и почти достигнув уровня дверной притолоки. Девочкой она постоянно задевала тазы и сковородки, а однажды смахнула кастрюлю с закипавшим бульоном для хинкала, лишь чудом не ошпарившись; вся семья тогда осталась без обеда. С тех пор мать не допускала ее до кухни, и готовкой занимались Зайнаб и Гезель: обе ладненькие, тонкокостные, с нежными овалами лиц и ямочками на щеках.

Меседу тоже уродилась красавицей – не зря получила при рождении свое имя[9],– но ходила с отрешенным и строгим выражением лица, а с недавних пор покрылась[10], так что теперь не то что из дома, а даже из женской половины не выходила без никаба[11].

Айбала любила сестер и очень грустила, когда сперва Зайнаб покинула дом, а через год – Гезель. Если бы они остались в ауле, Айбале было бы проще смириться с их замужеством. Но они были слишком хороши для местных мужчин, как любила говорить соседкам Шуше, потому и уехали в большие села, где и медицина, и школы для детей, и магазины, а их мужья не чурбаны малограмотные, а уважаемые люди при должностях и при деньгах.

Айбала знала, что скоро наступит очередь Меседу. Со слов матери она поняла, что жених уже есть на примете: местный, из аула. Только и ждут, когда Меседу исполнится шестнадцать, а это совсем скоро, в начале февраля. Айбала знала, что с замужеством младшей сестры на ее плечи ляжет все хозяйство. Отец с прошлой весны мучился легкими, постоянно кашлял, ездил даже в районную больницу, где ничего ему толком не сказали, а мать, хоть и была еще крепка и ничем серьезным не болела, все силы отдавала роженицам, и устала уже, и хочет спокойной старости. Поэтому для Айбалы существовало два пути, если она не хотела надорваться раньше времени: или выйти замуж (но этот вариант казался настолько невозможным, что она его не рассматривала), или стать повитухой и самой зарабатывать на хлеб, получив тем самым толику независимости и уважения, которые все мужчины, даже самые никчемные, получают по одному лишь праву рождения.

Смирившись с фатальной несуразностью своей фигуры – высоким ростом, длинными руками, большими ступнями, – Айбала приучила себя быть как можно более незаметной, когда появлялась в людных местах. Она одевалась в темное, носила мужскую обувь на плоской подошве и держала глаза опущенными, даже если рядом были только женщины, а заговаривала лишь тогда, когда к ней обращались, понижая голос до необходимого минимума, чтобы ее ответ могли услышать.

Айбале была уготована незавидная участь изгоя, и она избежала ее лишь по счастливому стечению обстоятельств: сперва благодаря ремеслу матери (Шуше беспрекословно уважали не только женщины, но и мужчины, и это уважение распространялось на всех членов ее семьи), а с семнадцати лет – благодаря своему внезапно открывшемуся дару, тем более ценному, что врачей в ауле, несмотря на установившуюся в Дагестане более полувека назад советскую власть, отродясь не водилось. Местные жители справлялись с хворями как могли: заваривали травы, взывали к Всевышнему, а чаще просто терпели, пока пройдет та или иная боль. И если мужчинам от дара Айбалы было ни горячо ни холодно, женщины, завидев ее, заискивающе улыбались и преувеличенно душевно приветствовали. Айбала, не привыкшая к такому отношению, поначалу смущалась, потом привыкла. Но несмотря на повышение своего статуса в глазах односельчан, по-прежнему говорила тихо и не поднимала на собеседника взгляд.

И только в своей комнате, плотно закрыв дверь и убедившись, что ее никто не потревожит, Айбала могла ненадолго скинуть груз, давивший на плечи. Сняв по-старушечьи повязанный платок и распустив волосы, она вставала у окна и, бездумно глядя на каменную кладку ограды, грезила об иной, не связанной с аулом жизни: незнакомой, свободной, смутно-тревожной, одновременно желанной и пугающей.

Волосы были ее единственным украшением: густые, тяжелые, достающие до поясницы, темно-каштановые, вьющиеся у висков. Без платка Айбала чудесным образом преображалась: лицо приобретало форму овала, крупный нос зрительно уменьшался, и даже ростом она становилась как будто ниже.

Но кроме матери и сестер, волос Айбалы никто не видел, а они не считали, что без платка Айбала становится хоть немного краше. Наоборот, в такие моменты Шуше сердито просила дочь прибрать волосы, потому что «ее и так слишком много». Айбала чувствовала, что раздражает мать, и испытывала смутное чувство вины за то, что родилась не мальчиком. Хотя виной следовало бы мучиться Меседу, ведь именно она была последним ребенком Шуше и Джавада, а значит, их последней надеждой все те месяцы, пока Шуше ее носила. Но все мысли Меседу были о Всевышнем, а если когда-нибудь она и думала о том, что лучше ей было родиться мальчиком, то совсем в иной связи: она хотела бы учиться в медресе[12], а девочек туда не принимали.

В ауле имелась только начальная школа, рассчитанная на три класса. Среднее образование дети получали в селе, до которого нужно было идти более семи километров пешком: сначала по горной дороге, потом по ущелью вдоль русла реки и дальше мимо сельхозугодий и фруктовых садов долины. Чтобы не ходить ежедневно туда-обратно, дети всю неделю жили в интернате при школе, приходя домой в субботу после обеда, а в понедельник утром возвращаясь обратно.

Зимой, во время снегопада, когда дорогу всего за несколько часов полностью заносило снегом, дети становились невольными заложниками непогоды: или дома (если не успевали вернуться в школу после выходных), или в интернате. По этой причине девочек неохотно отпускали учиться в село и забирали домой при первой возможности, особенно если девочка в семье была одна, то есть единственная помощница матери.

Особенно рьяно противились обучению девочек отцы. Мужчины, по большей части сами малограмотные, послушав очередную проповедь муллы о вреде женского образования, выбирали наиболее, с их точки зрения, правильный путь: просто-напросто не отпускали дочерей в школу после очередных каникул, особенно если те уже достигли двенадцатилетнего возраста, когда по исламским канонам девочка становилась потенциальной невестой. И пусть замуж давно уже отдавали с шестнадцати (редко – с пятнадцати), сей незначительный факт отцов не волновал. Дочь должна сидеть дома. Только там она может чувствовать себя полностью защищенной от соблазнов, которые в большом селе подстерегают на каждом шагу. В былые времена считалось редкостью, если девочка умела хотя бы читать. А теперь все стали грамотные, а от грамотности до распущенности – один шаг. Нет, говорили отцы, собираясь на годекане после пятничной молитвы, пусть дочери учатся ведению хозяйства и готовят приданое. А со школой они, отцы, как-нибудь договорятся.

И ведь действительно договаривались. Почти у каждого имелась в долине родня: или в школе, или в сельсовете, а у Хакима Халгиева, директора и учителя начальной школы, так даже в районном отделе образования: его двоюродная тетка была замужем за заместителем начальника районо. Поэтому на то, что та или иная девочка внезапно переставала посещать занятия, учителя смотрели сквозь пальцы, тем более школа, единственная на все село и прилегающие аулы, с трудом справлялась с нагрузкой: дети учились в две смены, классы были переполнены, учебников не хватало, а учителя вели по несколько предметов. Да и учились девочки посредственно, редко выбиваясь в хорошистки, а чаще не вылезая из слабеньких троек. У учителей еще хватало сил, чтобы дотягивать до среднего аттестата мальчиков, а на девочек они давно махнули рукой: все равно выйдут замуж и засядут дома, вести хозяйство и нянчить детей. Ну а если какая захочет всерьез выучиться (порой случалось и такое), то она справится без посторонней помощи.

Айбале нравилось учиться. Она была смышленой, легко усваивала материал, хорошо запоминала, а большего в школе не требовали. Невероятное везение, что ей удалось доучиться до седьмого класса, объяснялось тем, что Шуше помогали по хозяйству Зайнаб и Гезель, а еще тем, что шансы Айбалы выйти замуж были очень малы (если только пойти к вдовцу или к старику младшей женой; но Джавад не хотел такой участи ни для одной из своих дочерей).

Муж Шуше, будучи практичным и неглупым человеком, рассуждал так: если Айбала переймет ремесло матери, какие-никакие знания, в том числе из мудреной науки биологии, ей пригодятся, поэтому пусть учится, тем более на нее, с такой внешностью, вряд ли кто позарится, и эта неказистая внешность убережет ее от греха. Единственное условие, которое Джавад поставил дочери, – никакого интерната. Айбала должна была каждый день возвращаться домой до темноты, поэтому зимой ей часто приходилось пропускать последние два урока, чтобы успеть подняться по горной дороге до того, как на аул опустится сумрак. Каждое утро она вставала в пять часов, съедала лепешку и пускалась в обратный путь, в хорошую погоду занимавший около двух часов. Уроки начинались в восемь, а перед этим нужно было успеть позавтракать в школьной столовой, где давали горячую кашу с кусочком масла или овечьего сыра.

В четырнадцать лет Айбала получила аттестат о неполном среднем образовании, отдала его отцу и с тех пор о нем не вспоминала. Первое время она скучала по урокам и книгам, которые раньше приносила домой на каникулы из библиотеки. Но достать книги в ауле было невозможно, а его пределов она больше не покидала.

С окончанием школы Айбала вновь стала принадлежать только семье. С каждым днем воспоминания об уроках и полученных на них знаниях становились все более размытыми, вытесняясь круговертью повседневных забот. Первыми стерлись из памяти непонятные и бесполезные математические формулы, потом даты исторических событий, сложные словосочетания русского языка, основы черчения… Остались только знания, полученные на уроках биологии, которую Айбала любила больше даже, чем аварский язык и литературу. Она хранила тетрадки по биологии в коробке из-под консервов, выпрошенной у Коркмаса Сулейманова. Иногда, когда в комнате не было Меседу, Айбала пересматривала свои записи с пометками на полях и рисунками лекарственных растений, неумело скопированными из учебника. Она мечтала, как летом уйдет в горы, поднимаясь все выше и выше по пастушьим тропам, с холщовой сумкой на плече, в которую будет складывать полезные травы, о которых она узнала от учительницы биологии. Но отец нипочем не отпустил бы ее в горы одну, так что это были только мечты.

Айбала понимала, что мать передаст ей свое ремесло независимо от ее желания, и не видела смысла в бесплодных размышлениях о том, хочет ли она стать повитухой. В конце концов, это было не такое уж сложное дело. За четыре года Айбала видела достаточно родов и хорошо помнила последовательность действий матери, вот только ребенка она еще ни разу сама не принимала.

За всю свою многолетнюю практику Шуше еще не сталкивалась с испытанием, которое в эту ненастную ночь ниспослал ей Аллах. Если у нее не получится перевернуть ребенка в утробе Фазилат, оба погибнут: плод от удушья, а роженица – от болевого шока или кровопотери. Ребенок не просто лежал ножками вперед, а расположился по диагонали. Если бы ее позвали раньше, до того, как у Фазилат отошли воды, Шуше могла бы успеть задать ребенку правильное положение, используя наружные методы воздействия на плод, которые она применяла довольно успешно, даже если малыш попадался упрямый и не хотел сам переворачиваться (обычно это были мальчики, девочки перед родами послушно опускались головой вниз). Но теперь, в активной стадии родов, когда околоплодный пузырь лопнул и шейка полностью раскрылась, ситуация усложнилась. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы ручка плода выпала в родовые пути и застряла там. На фоне усиливающихся схваток матка могла разорваться. Ребенка нужно было срочно переворачивать и выводить ножками вперед.

Одной рукой Шуше ухватила малыша за ножку, а другой, остававшейся снаружи, пыталась нащупать головку, чтобы задать ей верное направление. Проблем добавляла Фазилат, которая не хотела лежать спокойно. Она извивалась так, что Шуше уже несколько раз теряла с таким трудом нащупанную головку.

Терпение Шуше иссякло как раз в тот момент, когда вернулась Айбала.

– Где тебя носит? – не поворачивая головы, раздраженно бросила она дочери. – Иди сюда.

Айбала подошла к нарам.

– Смотри, я держу ребенка за одну ножку, а надо, чтобы он обеими ножками сюда вошел. Но голова у него не вот тут, – Шуше указала на диафрагму Фазилат, – а вот тут, – она ткнула в область печени, где Айбала и сама заметила бугорок, туго натянувший влажную от пота кожу Фазилат.

– Надо, чтобы ребенок лег вертикально? – догадалась она.

– Да. Нащупай головку и направляй вот сюда, только осторожно, не дави. Повернем ребенка одновременно, когда схватка закончится. Слышишь, Фазилат? – громко сказала Шуше, пытаясь перекричать роженицу. – Скажи, когда схватка пройдет. Только сразу скажи, успеть надо, поняла?

– Ох, Шуше Наврузовна, да оно уже не кончается!

– Ну-ну, поспорь со мной еще! Если на схватке ребенка повернем, плохо будет и тебе, и ему.

Айбала положила ладони на туго натянутый живот Фазилат, стараясь не смотреть на ее искаженное болью лицо и не обращать внимания на тяжелый запах пота, крови и страха.

Обычно перед началом потуг живот опускался книзу, вместе с вошедшей в родовые пути головкой; облегчая роженицам боль на этой стадии, Айбала всегда чувствовала под ладонями движение плода, но сейчас ее пугала странная неподвижность внутри Фазилат, хотя по всем признакам ребенок уже должен был появиться. Внезапно Фазилат дернулась, раздираемая очередной схваткой, и Айбалу словно отбросила от нар невидимая сила. Она недоуменно посмотрела на роженицу и шагнула обратно, но в этот момент открылась дверь и вошла Сабира.

– Наконец-то! – с чувством сказала Шуше. – Держи ее уже, да?

Сабира, встав в изголовье, попыталась поймать руки Фазилат и прижать их к нарам, но та, обезумев от боли и страха, металась и отбивалась от свекрови.

– Не буду больше у нее роды принимать, так сыну и скажи, чтобы крепко на потом подумал, поняла? – всерьез рассердилась Шуше, решив, видно, высказать подруге за недавнюю, хотя и не по ее вине допущенную промашку с Цевеханом. – А если он опять ту же глупость совершит, так ищите другую повитуху, вот хоть в район за ней посылайте, а я сюда больше не приду.

– Фазилат, дай Шуше свое дело делать! – увещевала Самира, пытаясь удержать бившуюся в агонии невестку.

Айбала, не обращая внимания на происходящее, снова положила ладони на живот Фазилат и прижала их покрепче. Живот был горячим, и Айбала словно вбирала в себя этот жар, вытягивая боль, раздиравшую Фазилат изнутри.

Шуше кричала Сабире, чтобы держала эту дуреху, Айбале – чтобы вместо этих глупостей она нашла наконец головку, а роженице грозила всеми карами небесными, но ни одна из них ее не слышала. Комната полнилась какофонией звуков: Сабира увещевала, Шуше ругалась, Фазилат кричала.

Внезапно Айбала почувствовала перемену в Фазилат. Ее живот стал не таким напряженным, а крики – не такими громкими. Она перестала метаться и, мелко дрожа, вытянулась на нарах. Ее бледное, потное лицо в обрамлении влажных волос казалось застывшей маской.

– Вай, отходит! – испуганно вскрикнула Сабира.

Айбала знала, что Фазилат не умирает, это подействовали ладони, но не знала, надолго ли.

– Быстрее, мама, – сказала она.

Шуше удивленно взглянула на дочь, поняла и кивнула. Был момент, когда она, растерянная и напуганная возможной (и даже более чем вероятной) смертью роженицы и ребенка, позволила отчаянию взять верх, но совладала с собой и принялась отдавать распоряжения Айбале и Сабире.

Сабира прижала плечи невестки к нарам, навалившись на нее всем своим немаленьким весом и зафиксировав так, что та не могла пошевелиться. Айбала нащупала головку ребенка и ждала сигнала матери. В промежутке между схватками Шуше развернула ножки в сторону родового канала, действуя синхронно с Айбалой, и ребенок переместился из диагонального положения в вертикальное.

Со лба Шуше катился пот, лицо проре́зали глубокие морщины, оно посерело от напряжения. Критический момент миновал, роды вошли в финальную стадию. Но схватки неожиданно прекратились. Фазилат, лежа на спине, не могла вытолкнуть ребенка. Шуше не хотела сама вытаскивать младенца, чтобы не травмировать его, и надеялась, что природа сделает свое дело. Она была сторонницей минимального вторжения в родовой процесс – это снижало риск возникновения родовых травм – и вмешивалась, только когда понимала, что времени больше нет. Одно дело – повернуть младенца в утробе, и совсем другое – вытащить его за ножки, когда матка не может протолкнуть к выходу самую крупную часть тела – голову.

– Вставай! – велела Шуше. – Подними ее, Сабира.

Фазилат, стеная, поднялась с нар, поддерживаемая свекровью. Она обвела комнату мутным взглядом и остановила его на Айбале, но вряд ли ее узнала.

– Иди к веревке.

– Не могу ходить, сил не осталось… Лучше я обратно лягу.

– Иди, сказала! – прикрикнула Шуше. – Вот как ты, Самира, невесток своих воспитываешь? Это зачем она мне через слово возражает? Это она и тебе так возражает? Или, может, мужу своему так возражает? Поговори с ней, хорошенько поговори, или не приду сюда больше, поняла, да?

– Поняла, Шуше, поняла. – Сабира подтолкнула Фазилат в центр комнаты, сунула ей в руки свисавшую с потолка веревку и шлепнула ниже спины. – Давай ходи, или, клянусь Аллахом, скажу Агабеку, чтобы разводился с тобой!

Тяжело повиснув на веревке, Фазилат принялась ходить по комнате кругами, широко расставив ноги. Это должно было приблизить потуги. Сабира, пристыженная позорным поведением невестки, отошла в дальний угол и наблюдала оттуда.

Дверь приоткрылась, явив любопытное лицо Малики, но Сабира злобно цыкнула на дочь, и та мгновенно исчезла.

– Мешает мне там, – внезапно пожаловалась Фазилат.

– Стой! – велела Шуше и заглянула ей между ног. – Иди ложись обратно.

Фазилат с видимым облегчением вернулась на нары. Но Шуше и тут не оставила ее в покое.

– Тужься давай. Тужься сильнее, кому говорю! Дай уже ребенку выйти, что ты мучаешь его? Думаешь, он потом тебе спасибо скажет, если вообще говорить после такого сможет?

Фазилат запыхтела и напряглась, из последних сил пытаясь вытолкнуть ребенка.

– Вай, молодец, – похвалила Шуше. – Смотри, Айбала, ножка показалась.

Айбала увидела сначала пяточку, а потом всю ступню: крохотную, сморщенную, красную. Раньше ей уже приходилось видеть, как ребенок выходит ножками. Она знала, что Фазилат должна как следует постараться, чтобы родить головку. Но сил у Фазилат не осталось. Ребенок мог задохнуться без воздуха. Поэтому Шуше, попутно объясняя Айбале каждое действие, сама извлекла ребенка, опутанного пуповиной, синюшного и вялого, словно тряпичная кукла.

– Почему он не кричит? – дрожащим голосом спросила Фазилат.

– Потому что мать у него – дура! – отрезала Шуше.

Она перерезала пуповину прокаленными на огне ножницами, перевязала лоскутком, смазанным маслом, и весомо добавила:

– И это не он, а она.

Очистив рот и нос девочки от слизи, Шуше перевернула ее, шлепнула по попке, и та возмущенно запищала. Айбала облегченно выдохнула. Она подумала о том, насколько зыбка тонкая грань между жизнью и смертью и как много в такие моменты зависит от повитухи.

Передав младенца Сабире, Шуше занялась родильницей. Нужно было выгнать послед и остановить кровотечение: простыни под Фазилат промокли. Айбала слушала, смотрела и запоминала. Периферийным зрением она видела, как Сабира обмывает девочку и пеленает ее, но при этом полностью сосредоточилась на словах и действиях Шуше.

Жизнь девочки находилась вне опасности, чего нельзя было сказать о Фазилат. Она испытала болевой шок, потеряла много сил, а теперь стремительно теряла кровь.

– Сабира, иди быстро сухую крапиву завари, – велела Шуше. – И простыню другую принеси, а лучше две.

– Где столько простыней взять? – буркнула Сабира, положив девочку в люльку и направляясь к выходу. – Одни беды с этой никчемной. Надо было не ее, а Фирюзу за Агабека сватать. Нет же, пошла у него на поводу… – Она вышла из комнаты, продолжая бормотать себе под нос.

Малышка, оставшись в одиночестве, захныкала. Ее жалобный плач напоминал писк голодного котенка.

– Дайте ее, – попросила Фазилат.

– Куда тебе? – вскинулась Шуше. – Не видишь, сколько крови?

– Пожалуйста! – Фазилат поймала взгляд Айбалы и повторила: – Пожалуйста…

Айбала вынула из люльки невесомое тельце, запеленатое в кусок мягкой ткани. Девочка была некрасивая: сморщенное старушечье личико, приплюснутый нос, гематома на лбу…

И светлые пшеничные волосы.

Айбала оторопело смотрела на ребенка. В момент рождения девочка была вся в крови и слизи, потом Сабира выкупала ее, а мокрые волосы всегда выглядят темнее. И только высохнув, они приобрели свой истинный цвет.

В этот момент девочка приподняла припухлые веки и посмотрела на Айбалу мутным взглядом васильковых глаз.

Первым порывом Айбалы было положить ребенка обратно в люльку. Фазилат пережила шок, зачем ей новое испытание? Как она объяснит свекрови цвет волос и глаз дочери? А мужу что скажет? В ауле отродясь не водилось голубоглазых блондинов. Если только в селе, и то навряд ли, а Фазилат никуда из дома не выходила, разве что в магазин.

Внезапно из глубин памяти всплыл урок, посвященный внешности, которая может передаваться через несколько поколений. Это называлось генетикой – Айбала выучила мудреное слово, записав его в тетрадку. Пожилая русская учительница увлеченно рассказывала о прихотях природы, когда у африканцев, например, рождаются белокожие дети, а у темноволосых – рыжие.

Но как объяснить это Фазилат, которая с трудом окончила пять классов, а главное – ее мужу? Да Агабек и слушать не станет. Выгонит Фазилат из дому вместе с девочкой, а сыновей себе оставит.

Пока Айбала размышляла, вернулась Сабира с чистыми простынями и крапивным отваром. Фазилат заставили выпить полкувшина, а пока она пила, дуя на горячее, Сабира перестилала простыни. Потом она обмыла невестку от крови и помогла ей надеть чистую рубаху и шаровары, в которые затолкала побольше тряпок. Фазилат облегченно вытянулась на чистых простынях и снова вспомнила про ребенка.

– Дай мне ее, Айбала. Дай скорее.

Айбала молча положила девочку ей на грудь. Увидев светлые волосы и васильковые глаза, женщины застыли в недоумении. Первой опомнилась Сабира. Но она сказала совсем не то, чего боялась Айбала. Хлопнув себя по ляжкам, она рассмеялась:

– Вай, наконец и у нас такая!

Шуше и Фазилат удивленно уставились на нее.

– Да ведь в роду Мяршоевых один раз в пятьдесят лет такие дети рождаются. Ты разве не помнишь, Шуше? Таибат, свекровь моя покойная, рассказывала, что после Айдамира родила мальчика голубоглазого и светловолосого, только он совсем маленьким помер. А у свекра, отца Айдамира, сестра была такая же. Говорят, у них это к древнему роду восходит, уже много столетий. И вот теперь в нашей семье такая красавица! Слышишь, Фазилат? От женихов отбоя не будет, придется ей никаб купить, чтобы лицо и волосы прятать.

Успокоенная и довольная Фазилат счастливо рассмеялась. Спустив с плеча рубаху, привычным движением пристроила дочку к налившейся молоком груди и сунула в крошечный ротик набухший сосок. Девочка вяло зачмокала, прикрыв удивительные васильковые глаза.

– Назовите ее Сарыкиз[13],– предложила Шуше.

– Красивое имя, – Фазилат улыбнулась. – Спасибо, Шуше Наврузовна.

– Спасибо! – передразнила Шуше, посуровев лицом. – Как ты вела себя сегодня, позор какой! Ладно, корми ребенка, потом тебе все скажу. Ты каши ей наварила, Сабира?

– Так сразу, как прихватило ее, вот такой котелок на плиту поставила! – Сабира показала руками. – Отличная каша получилась, из кукурузной муки, с медом и маслом.

– Я бы тоже от мисочки-то не отказалась, – задумчиво проговорила Шуше.

– Идем скорей на кухню! – засуетилась Сабира. – И ты иди, Айбала. Каши на всех хватит.

– Спасибо, я не голодная. Лучше Фазилат принесу поесть.

– Да что ты, как можно! – Сабира замахала руками. – Я сама принесу, а ты отдыхай, не хочешь есть – так чаю попей, я вкусный заварила, с чабрецом и мятой.

Айбала посмотрела на Фазилат, прижимавшую к себе дочку. Она помнила силу, которая отбросила ее от нар в тот момент, когда она пыталась облегчить роженице боль. Такое случилось впервые и совсем ей не понравилось.

– Пойдем, Айбала, – позвала от двери Шуше. – Пусть они отдыхают.

Айбала вышла из родильной комнаты и еще немного постояла у двери. Когда Фазилат тихонько запела, баюкая девочку, она пошла на кухню.

Сабира размешивала в кастрюле густую кашу, вкусно пахнущую сливочным маслом и медом; это была еда Фазилат на ближайшие три дня. Еще ей полагался наваристый куриный бульон, чтобы восстановились силы и пришло молоко.

Шуше надела пальто и вышла в сени, держа в руках какой-то сверток.

– Куда это она? – спросила Айбала.

– Послед пошла зарывать. Я ей место за домом показала, где не ходит никто.

– Разве это повитуха должна делать?

Сабира рассмеялась:

– Вай, Айбала, ты вроде давно с матерью ходишь, а важных вещей не знаешь. Кто ж еще должен кроме повитухи? Иди, я чаю тебе налила.

Айбала села за стол и приняла от Сабиры щербатый стакан, почти нестерпимо нагревшийся от горячего чая. Сам чай был крепкий, сладкий, пахучий. Она подождала, пока немножко остынет, и принялась пить осторожными глотками.

Несмотря на глубокую ночь (ходики на стене показывали половину четвертого), спать ей не хотелось. Айбала ощущала внутри странную пустоту, хотя обычно после благополучных родов испытывала радостный подъем, словно это она сама произвела на свет дитя. Но сегодня Айбала впервые соприкоснулась с чем-то темным, страшным, ей неподвластным. Фазилат находилась на волосок от смерти, и, если бы не опыт и хладнокровие Шуше, сейчас она была бы уже на пути в рай[14].

Айбала не верила, что ребенок в утробе Фазилат мог неправильно перевернуться только из-за того, что та выходила из дому после наступления темноты, забыв положить в карман кусок хлеба или сахара, чтобы уберечься от злых сил. Однако это древнее поверье прочно укоренилось в умах женщин – наряду со множеством других, запрещавших беременной совершать те или иные действия, чтобы не навредить себе или ребенку.

Айбала не верила, что Джамиля Сондухоева два года назад родила трехпалого сына только потому, что увидела в амбулатории безрукого мужчину, но не отвернулась поспешно и не прочитала очищающую молитву. Она не понимала, зачем зарывать послед вместо того, чтобы просто его выбросить, или выплескивать воду, в которой обмывали новорожденного, туда, где ни разу не ступала нога человека. Во всем этом не было практического смысла. Но если бы Айбала сказала такое матери, та пришла бы в ужас, обругала бы ее или, того хуже, отвесила бы оплеуху.

Айбала знала, что однажды настанет момент, когда матери не случится рядом, и ей придется принимать роды самостоятельно. Она не хотела, чтобы ее неопытность стала причиной чьей-то смерти. Дело было даже не в том, что повитуху, допустившую гибель матери или плода, больше не звали на роды, а в том, что Айбала не хотела соприкасаться со смертью. Она чувствовала в себе совсем иное предназначение.

Если бы Фазилат умерла, Айбала наотрез отказалась бы становиться повитухой, даже если ей пришлось бы, за неимением лучшей участи, стать женой Анвара-башмачника.

Но Фазилат выжила, и Айбала ничего не сказала вернувшейся со двора Шуше. Она допила чай, подождала, пока мать поест каши и получит от Сабиры плату, и отправилась с нею в обратный путь сквозь снежную пургу, которая за эти несколько часов ничуть не уменьшилась.

Когда Шуше и Айбала вернулись домой, они не сразу отправились спать, а вначале совершили омовение и намаз, вознеся благодарственную молитву Всевышнему, как делали всегда после благополучного исхода родов.

Но даже после молитвы на душе у Айбалы осталась тяжесть, словно через страдания Фазилат она заглянула в собственное будущее и ужаснулась тому, что увидела.

Когда в сени, отряхиваясь от снега и притоптывая замерзшими ногами, вошла пожилая Зури Абдулхалимова, Айбала была дома одна. Шуше отправилась проведать Джамилю Джабарову, которая должна была родить через неделю или две. Джавад ушел помочь соседу починить крышу хлева, обвалившуюся под весом снега. Меседу обучала Корану девочек-дошкольниц, которых она собирала дважды в неделю в школьном классе, отведенном для подготовительных занятий.

Айбала пекла чуду с соленой черемшой и не сразу увидела Зури, а только когда та поздоровалась с ней от входной двери. Вздрогнув от неожиданности, а еще больше от удивления, Айбала поздоровалась в ответ и пригласила гостью располагаться.

– А ты, я смотрю, неплохо по хозяйству управляешься, – одобрительно произнесла Зури, сняв теплое пальто с меховым воротником и усевшись на продавленный диван, покрытый ковром. – Шуше и невесток не надо с такой дочерью.

– Хотите чуду, Зури Замировна? Только из печи, еще горячие.

– Не откажусь. И чаю, пожалуй, налей. Что, Шуше дома нет?

– Ушла к Джамиле Джабаровой.

– Рожает Джамиля уже?

– Нет еще. Мама просто посмотрит ее. Скоро вернется.

– Я подожду. Разговор есть.

Айбала опять удивилась, но промолчала. Положив на тарелку два чуду и налив в стакан чаю, она подала гостье угощение и вернулась к печи, где готовилась последняя партия лепешек.

Что понадобилось Зури Абдулхалимовой от Шуше? Они не то что не были подругами, а даже и не общались совсем, несмотря на то, что когда-то учились в одном классе.

На то имелось несколько причин.

Во-первых, Зури была бездетная, поэтому Шуше ни разу не ходила к ней как повитуха. Во-вторых, умерший в позапрошлый Рамадан[15] муж Зури, самый обеспеченный человек в ауле, оставил ей большой дом и много денег, поэтому одевалась Зури с иголочки и поведение имела соответствующее. Она смотрела свысока на менее обеспеченных односельчанок, хотя, если ее звали на свадьбу даже в бедные семьи, никогда не отказывалась и всегда приходила с хорошим подарком. Она уважала традиции и никогда не уклонялась от саадака[16].

Во многом это объяснялось тем, что Зури приходилась родной сестрой местному мулле, Садулле-хазрату[17]. Именно поэтому, как утверждали злые языки, она не продала дом и не переехала в Цуриб[18], ближайший к аулу районный центр, где ей, с таким поведением и достатком, было бы самое место.

Прихлебывая из блюдца горячий чай, Зури наблюдала за Айбалой. Та чувствовала спиной ее взгляд и от этого становилась все более неловкой, задевая руками то одно, то другое и молясь про себя, чтобы поскорее вернулась мать. Наконец Айбала сдалась и присела на корточки у печи, делая вид, будто наблюдает за чуду, которые уже пора было вытаскивать. Но она медлила, боялась их уронить, ей не хотелось давать гостье повод для сплетен, до которых та была весьма охоча.

– А где Меседу? – неожиданно спросила Зури.

– Девочек Корану в школе обучает.

– Дай мне еще чуду. С черемшой – мои любимые. Нежная какая черемша, небось совсем раннюю собирали?

Айбала поставила на столик у дивана блюдо, прикрытое чистой тряпицей. Она терпеливо ждала, пока гостья расскажет о цели своего визита. Очевидно, что она пришла к Шуше, но зачем тогда спрашивать про Меседу?

В этот момент вошла Шуше. Она начала что-то говорить Айбале, но увидела гостью и замолчала. Однако, похоже, ничуть не удивилась приходу Зури.

– Сходи, дочка, скотину накорми.

Айбала молча оделась и спустилась в хлев, где Галаевы держали корову, коз, баранов, кур и старого упрямого ишака, который, несмотря на слепоту и ввалившиеся бока, никак не собирался умирать. Раскладывая по кормушкам сено, она ощущала растущее беспокойство. Наверху велся разговор, явно не предназначенный для ее ушей, поэтому мать и отправила ее сюда.

Поднявшись из хлева по шаткой приставной лесенке, Айбала не пошла в дом, а осталась во дворе, поутру расчищенном отцом от снега.

Снегопад не прекращался, хотя мороз отступил, и ветер, почти три недели дувший с севера, наконец-то поменял направление. Стоял конец января, и Айбала истосковалась по солнцу и молодой зелени, которую мать щедро добавляла во все блюда. Весной пробуждалось все живое, краски становились ярче, от свежевскопанной земли исходил особый дух, а горный воздух был таким свежим и прозрачным, что его хотелось пить вместо воды. Но весна для Айбалы означала еще и неприятное. Она родилась в апреле, и после того, как ей минуло восемнадцать, каждая новая весна приближала ее к неминуемой старости – старости одинокой, без мужа, детей и внуков.

Скрипнула калитка. Вошла Меседу в черном никабе, открывавшем только глаза и кусочек лба. Поверх пальто она надевала просторную черную накидку, скрывавшую изгибы стройного тела.

– Ты что тут мерзнешь, Айбала? – удивилась она. – Почему в дом не идешь?

– К маме Зури Замировна пришла.

– И о чем они говорят? – спросила Меседу странно изменившимся голосом.

– Не знаю. Я сразу ушла.

Меседу направилась к дому, но на полпути остановилась и нерешительно сказала:

– Мне нельзя сейчас туда… Иди, скажи маме – я вернулась.

– Ты думаешь, Зури Замировна из-за тебя пришла? Она спрашивала, дома ли ты…

– Иди! – нетерпеливо перебила Меседу. – Я тут подожду.

Айбала не понимала, что происходит, и поведение Меседу, обычно сдержанной и почтительной с Айбалой как со старшей сестрой, добавляло еще больше неясности. Она намеренно громко протопала по крыльцу, хлопнула входной дверью, помедлила немного перед тем, как войти в дом.

Женщины пили чай с бахухом[19]. Это лакомство Шуше держала в жестяной коробке на верхней полке буфета и доставала только по особым поводам. Бахух остался с того раза, когда Шуше пекла его на рождение младшего сына Зайнаб в ноябре и угощала всех, кто приходил поздравить ее с очередным внуком.

В душе Айбалы шевельнулся страх. Она попыталась связать неожиданный визит Зури, странное поведение матери и бахух на столе. Внезапная догадка пронзила ее словно молния.

Зури могла прийти к Шуше только по одной причине: чтобы засватать одну из ее дочерей.

Значит, вот почему она спрашивала про Меседу… Ну конечно, разве кто-то мог посвататься к Айбале. Но кто жених? Зури была бездетна и в близких родственниках имела только муллу, но он был совсем старик, а его взрослые сыновья и внуки жили не то в Буйнакске, не то в Махачкале. Может, кто из соседей обратился к ней с просьбой выступить в роли свахи? Такое вполне могло быть, если мать парня умерла, а теток или сестер у него не было.

Айбала посмотрела на довольное лицо Зури, выражение которого могло означать только одно: дело слажено.

– Покормила скотину? – необычно ласково обратилась к Айбале мать.

– Да. – Айбала помедлила. – Меседу вернулась. Спрашивает, можно ей войти?

Зури тут же поднялась и стала надевать пальто.

– Спасибо за угощение, Шуше. Теперь к брату пойду с радостной вестью. Храни Аллах тебя и всю твою семью. Пусть наше дело сладится.

– Иншааллах[20]!

Айбала, не дожидаясь ухода гостьи, быстро прошла в спальню и в оцепенении остановилась посреди комнаты, не веря тому, что услышала.

Бедная Меседу! Неужели ее отдадут за Садуллу-хазрата?

Мулла был ровесником отца, его возраст приближался к семидесяти. Он похоронил двух жен, а оставшиеся две жили с ним в одном доме и воспитывали тех детей, которые еще не достигли совершеннолетия и не создали свои семьи.

И вот теперь мулла решил взять Меседу, которой еще не исполнилось шестнадцати! Она войдет в семью третьей женой – самой младшей не только по возрасту, но и по статусу, а потому самой бесправной. Ей достанутся наиболее тяжелые домашние обязанности, и она должна будет ублажать старика до тех пор, пока Аллах не призовет его к себе.

Нет, отец этого не допустит! Да и мать не принудит Меседу к такому браку. Она согласилась с Зури только на словах, чтобы не обижать ту прямым отказом. Она даже не скажет Меседу об истинной причине визита Зури, чтобы не расстраивать и не оскорблять ее этим предложением.

Почему мулла выбрал именно Меседу? Неужели потому, что часто видит ее в мечети и знает о ее богобоязненности? Он в таком возрасте, когда мужчина уже не обращает внимания на женскую красоту. Да у муллы и возможности-то не было рассмотреть Меседу, она ведь ходит покрытая.

Дверь открылась, прервав тягостные размышления Айбалы. Вошла Меседу, на ходу снимая никаб. Ее щеки раскраснелись, глаза блестели, на губах блуждала улыбка. Айбала уже не помнила, когда сестра в последний раз улыбалась. Непривычное оживление еще больше преобразило ее красивое, с точеными чертами лицо. Меседу выглядела очень юной, полной жизни, счастливой.

Мать не сказала ей, подумала Айбала. Нельзя, чтобы Меседу узнала. Надо быстро придумать причину, по которой Зури к ним приходила.

Айбала решила, не откладывая, поговорить с матерью и уже взялась за ручку двери, когда Меседу сказала:

– Я выхожу замуж за Садуллу-хазрата.

Айбала медленно повернулась к ней. Меседу смотрела на нее сияющими глазами и улыбалась.

– Ты слышала, Айбала? По воле Аллаха, я стану женой муллы.

– Я слышала. Не переживай, мы что-нибудь придумаем. Даже если мама дала Зури свое согласие, отец не допустит этого брака. Он слишком любит тебя, чтобы…

– О чем ты говоришь? – удивленно перебила Меседу. – Я хочу стать женой Садуллы-хазрата. Я ждала этого целый год. Знала, что он хочет меня засватать. Его останавливал только мой возраст. Сама я готова была выйти за него еще прошлой весной, но Садулла-хазрат…

– Подожди, Меседу, остановись. Я не понимаю. Ты хочешь за него выйти?

– Ну конечно! – Девушка рассмеялась. – Я об этом тебе и говорю.

Айбала не могла поверить ушам. Она смотрела на сестру и понимала, что происходит что-то очень плохое. Надо остановить это как можно скорее. Нельзя позволить Меседу совершить ошибку, о которой она будет жалеть всю жизнь.

– Но он же… он же старик! – воскликнула Айбала.

– Неправда! – Меседу вспыхнула. – Ему всего шестьдесят семь.

– Всего?! Наш отец и то младше.

– Только на один год. – Меседу упрямо вздернула подбородок, ее глаза холодно блеснули. – Значит, ты не одобряешь этот брак?

Айбала замешкалась с ответом. Она понимала, что речь идет о духовном лице, оскорбить которого значило оскорбить Всевышнего. Она пыталась подобрать правильные слова, чтобы, с одной стороны, вразумить Меседу и открыть ей глаза на заблуждение, а с другой – не допустить неправедных высказываний в адрес столь уважаемого человека.

– Ты войдешь в дом Садуллы-хазрата третьей женой, – сказала она. – Самой младшей, самой бесправной. На такое соглашаются или вдовы, или те, у кого нет шансов на более удачный брак. Такие, как Малика Мяршоева, или… – Айбала покраснела, но продолжила: – Или такие, как я. Но ты красавица, Меседу! И такая молодая. Зачем торопиться? Тебя ведь не выдают насильно. Все ждут, когда тебе исполнится шестнадцать, поэтому и не присылают пока сватов, но не пройдет и месяца, как многие парни попросят своих матерей…

– Хватит, Айбала. Не хочу слушать о других парнях. Я не передумаю. – Меседу помолчала. – Вижу, ты не понимаешь меня. Хорошо, объясню. Мой муж должен быть богобоязненным и праведным человеком, только тогда я смогу слушаться его во всем. Он не должен чинить преград на моем религиозном пути или требовать от меня того, что не угодно Всевышнему. В нашем ауле есть только один такой человек: Садулла-хазрат. Я знала, что он попросит моей руки, и предупредила маму. Я сказала ей, что выйду замуж только за него или не выйду вовсе.

– И она не попыталась отговорить тебя? И отец не попытался?

– Отец еще не знает. Мама скажет ему сегодня. Но он не станет препятствовать, если хочет, чтобы я была счастлива. Все решено, Айбала. Свадьба через месяц. Ты не поздравишь меня?

– Я не могу, Меседу.

Меседу гневно взглянула на нее и молча вышла из комнаты.

Айбала присела на топчан и потерла виски: от расстройства у нее разболелась голова. Она жалела, что обидела сестру. Прежде они никогда не ссорились. Но она не хотела обманывать Меседу, не хотела выражать радость, которой не чувствовала.

Меседу не сможет стать счастливой с Садуллой-хазратом, и не только из-за полувековой разницы в возрасте. Он был мрачным, холодным, замкнутым человеком. Жены Садуллы-хазрата страдали из-за его тяжелого характера и чрезмерной, даже по меркам консервативной жизни аула, плодовитости: каждая из четырех жен родила ему не меньше десятка детей. Старшие уже давно имели своих детей, а младшие только учились ходить.

Дом муллы, стоявший рядом с мечетью, напоминал крепость за высокой каменной оградой. Женщины не имели права выходить за ворота без сопровождения мужа, а поскольку бо́льшую часть дня мулла проводил в мечети, его жены оставались вынужденными затворницами, хотя все их односельчанки были свободны в своих перемещениях. И Меседу добровольно соглашалась на такую жизнь. Ее не пугали затворничество, беспрекословное послушание, тяжелая домашняя работа и частые роды. Она видела в этом замужестве свое истинное предназначение.

Услышав голос отца, Айбала встала и пошла на кухню.

Он сидел за столом в ожидании обеда, а мать перекладывала из кастрюли в миску горячий хинкал. Она вела себя так, будто ничего не случилось.

Айбала почувствовала, как внутри нее поднимается незнакомая, пугающая волна гнева, словно за старика засватали ее, а не Меседу. Она справилась с собой и спросила своим обычным тихим голосом:

– Отец, ты уже знаешь?

Джавад посмотрел на Айбалу удивленно, а Шуше – сердито. Она хотела сама сообщить новость мужу, выбрав для этого более подходящее время. Обычно после обеда Джавад пребывал в благодушном настроении, а хинкал он любил больше остальных блюд, поэтому Шуше специально расстаралась, даже сделала чесночный соус, чтобы Джаваду было во что обмакивать хинкал.

– Что случилось, Айбала? – спросил Джавад, почувствовав напряжение между женой и дочерью. – Что произошло, пока я помогал Максуду?

– Я не успела тебе рассказать, вот прямо сейчас хотела, – вмешалась Шуше. – Приходила Зури сватать Меседу.

– Сватать Меседу? – Джавад отложил кусок лепешки, который собирался обмакнуть в соус. – За кого?

– За Садуллу-хазрата, да продлит Аллах его годы.

– Надеюсь, ты ей отказала?

Шуше отвернулась, чтобы закрыть кастрюлю крышкой, а сама обдумывала, что ответить мужу. Ох и устроит же она Айбале за ее самовольное вмешательство!..

– Ай, как я могла отказать? – Шуше пристроила крышку на место и всплеснула руками. – Садулла-хазрат святой человек, выйти за него – большая честь. Что до возраста, так у него до сих пор рождаются дети. Мулла хорошо заботится о женах, у него большой дом и достаток, по Шариату он имеет право взять себе еще одну жену. Меседу сама захотела, она так просила…

– Ты шутишь, женщина? – Джавад нахмурился, что не предвещало ничего хорошего.

– Мама говорит правду, – вмешалась Айбала. – Ты ведь не отдашь за него Меседу?

– Меседу сама захотела! – повторила Шуше, бросив на дочь очередной сердитый взгляд. – Разве я могла ей отказать после того, как наши старшие дочери сами решили, за кого им выходить?

– Где она? – спросил Джавад, отодвинув тарелку с дымящимся хинкалом, которую угодливо поставила перед ним жена.

Это был по-настоящему тревожный знак: Джавад никогда не отказывался от обеда, тем более проработав несколько часов на холоде.

– Снимает белье на веранде, – неохотно ответила Шуше.

– Позови ее. Сейчас позови, слышишь, да?

– Я за ней схожу, – сказала Айбала.

Внутренняя лестница – темная, крутая, со скрипучими деревянными ступеньками – вела на вытянутую вдоль всего дома, застекленную и утепленную веранду, выходившую окнами на ущелье. Из окон открывался панорамный вид на окрестные горы. Через люк в потолке можно было попасть на плоскую крышу, откуда вид был еще более захватывающим.

На веранде в холодное время года собирали за длинными столами гостей по семейным праздникам. Здесь всегда было много естественного света, поэтому Айбала и ее сестры, когда учились в школе, делали домашние задания за одним из столов у окна.

На веревках, растянутых под потолком, сушили белье, которое приносили в плетеных корзинах из прачечной, примыкавшей к кухне. Айбала и Меседу стирали по очереди. Стирка постельного белья считалась самой тяжелой домашней работой. Сначала надо было натаскать воды из родника, вскипятить полный бак, замочить белье в большом корыте, отстирать один раз, снова замочить, отстирать второй раз, прополоскать в холодной воде, отжать и развесить сушиться, а потом снять с веревок и выгладить чугунным утюгом, нагретым на плите.

Меседу сердито посмотрела на Айбалу через плечо и отвернулась. Сняла последнюю простыню, аккуратно свернула ее и положила в бельевую корзину.

– Если ты пришла помочь, я уже управилась, – сухо сказала она.

– Отец тебя зовет.

Спина Меседу напряглась.

– Мама ему сказала?

– Нет. Я.

– Ты? – Меседу развернулась и удивленно взглянула на Айбалу. – Зачем?

– Отец в любом случае бы узнал. Какая разница, кто скажет?

– Большая! Мама нашла бы правильные слова и смогла бы его убедить. Зачем ты вмешалась?

– Затем, что я твоя старшая сестра. И если ты не слушаешь меня, то отца обязана послушать.

Когда Айбала вслед за Меседу спустилась в кухню, родителей там уже не было. Их голоса раздавались из гостевой комнаты. На столе стояла миска с остывшим хинкалом, к которому отец так и не притронулся. Меседу прошла мимо Айбалы словно чужая. Помедлила, вошла в гостевую комнату и плотно закрыла за собой дверь.

Айбала не пошла за ней. Она привыкла поддерживать сестру, но сейчас не могла. Их разделило непонимание – впервые с того дня, как пятилетняя Айбала, встав на цыпочки, заглянула в люльку, где лежала новорожденная Меседу. И сейчас Айбала задала себе вопрос, не было ли ее сегодняшнее поведение, которое Меседу наверняка сочла предательством, проявлением невольной зависти: младшую сестру вопреки традиции выдают вперед старшей, а к ней, Айбале, так никто и не посватался. Не важно, что жених Меседу Айбале совсем не нравился – ее мог возмутить сам факт подобной несправедливости. Она всегда была честна с собой, даже если порой это давалось нелегко, и сейчас так же честно ответила: нет, она не завидует сестре. Она хочет уберечь ее от опрометчивого шага.

Айбала надеялась, что вместо нее это сделает отец. Он всегда принимал правильные решения. Мама никогда ему не перечила, зная, что это бесполезно; она могла лишь попробовать его переубедить, но умела вовремя отступить, зная крутой нрав мужа. Хотя за все годы брака Джавад ни разу не поднял на Шуше руку, она предпочитала не испытывать судьбу и сразу шла на попятный, едва брови Джавада сходились на переносице.

Меседу не выходила из гостевой комнаты очень долго. Айбала успела перемыть посуду, замочить нут для бозбаша[21], вытряхнуть половики и подмести полы. Попыталась поесть остывшего хинкала, но кусок не шел ей в горло; она напряженно вслушивалась, но кроме тихих голосов, ничего не могла разобрать.

Наконец, когда за окнами уже начало темнеть, дверь открылась и Меседу, не глядя на Айбалу, быстро прошла на женскую половину.

Айбала испытала одновременно жалость к сестре и облегчение, что беду удалось предотвратить. Следом вышел отец. Его лицо было уставшим и странно задумчивым. Шуше не показывалась.

Айбала решила, что мама слишком огорчена расстроившейся помолвкой; ей предстояло сообщить сестре Садуллы-хазрата, что их договоренность отменяется.

Отмена помолвки была крайне неприятным делом. Мало того, что семья незадачливого жениха затаивала обиду на семью невесты – девушку могли больше никогда не засватать, зная, что ее родственники могут ни с того ни с сего передумать.

Лучше уж так, подумала Айбала, чем ломать Меседу судьбу.

– Я согласился на брак Меседу с Садуллой-хазратом, – сказал Джавад.

Айбала закрыла глаза. Надежда оборвалась и камнем упала вниз, как обрывалась и падала уже множество раз. Она не понимала, как отец мог поддаться на женские уговоры, как мог им уступить? Даже если матери удалось найти убедительные слова, здравый смысл и твердый характер Джавада были сильнее любых слов. Он должен был настоять на своем, почему же не настоял?..

Айбала знала, что не задаст отцу ни одного из этих вопросов. Она молча надела накидку и чувяки, собираясь вынести помои. Физическая работа лучше всего помогала справляться с тягостными мыслями.

– Постой.

Айбала повернулась к отцу. Он смотрел на нее растерянно, словно не меньше ее удивлялся своему решению.

Айбала сняла накидку и вернулась к столу. Села на скамью, сложив руки на коленях и опустив глаза, чтобы отец не мог видеть, насколько она расстроена. Но Джавад умел читать не только по лицу Айбалы, но и по позе, которую она принимала, когда хотела скрыть свои чувства, поэтому сказал:

– Я поговорил с Меседу и убедился в серьезности ее намерения. Я спрашивал ее снова и снова, и каждый раз она отвечала, что хочет этого брака. Как после такого я мог препятствовать?

– Так же, как отец Медины помешал ее свадьбе с Фархадом, – тихо ответила Айбала. – Ее засватали, пока отец был в отъезде, но когда он вернулся…

– Фархад – нечестивец! – сердито воскликнул Джавад. – Он жил с женщиной, не вступив с ней в брак, когда учился в Цурибе. Хуршид правильно сделал, что не отдал за него Медину. Как ты можешь сравнивать? Садулла-хазрат – праведный человек. Я не выдал бы за него дочь против ее воли, но не понимаю, почему должен отказаться от высокой чести, которую Садулла-хазрат оказывает нашей семье, если Меседу так хочет.

– Он не только праведный человек, но и самый влиятельный в ауле. Ты поэтому…

– Не вмешивайся не в свое дело! Будешь говорить, когда тебя саму засватают. А сейчас иди и помоги сестре готовиться к свадьбе. Она сказала, что еще не все приданое успела приготовить. Если у тебя есть время на споры с отцом, то и на доброе дело время найдется.

Сказав так, Джавад вышел с кухни, посасывая кончик уса, как делал всегда, когда злился. Айбала вынесла помои, а когда вернулась, ее встретила Шуше. Она как следует отругала дочь за самовольство, непочтительность и зависть к сестре и повторила то, что сказал Джавад: Айбала должна помочь Меседу с приданым, негоже той входить в дом Садуллы-хазрата с одним сундуком.

Когда после вечерней молитвы Айбала легла на топчан, Меседу повернулась к ней спиной, придвинулась к самой стене и ничего не ответила на пожелание спокойной ночи.

Айбала долго не могла уснуть. Она перебирала в уме несправедливые слова матери, вспоминала рассерженное лицо отца и его резкий тон, но больше всего ее расстраивала размолвка с Меседу. Прежде они никогда не ссорились и, несмотря на разницу в возрасте, были близки, еще больше сблизившись после того, как их сестры покинули дом.

В конце концов Айбала решила, что, если ничего изменить нельзя, она сделает то, что велели ей родители. Меседу не очень умела шить, а у Айбалы и швы выходили аккуратными, и раскраивала она правильно, экономя ткань. Она сошьет сестре несколько нарядных платьев, чтобы та не чувствовала себя ущербной рядом со старшими женами муллы.

С этой мыслью Айбала уснула.

Шуше проснулась больной. Еще не открыв глаза, еще барахтаясь в сонном забытье, она поняла, что вчерашний визит к одинокой вдовой Бадине, которая три дня назад слегла с кашлем и высокой температурой и которой соседки по очереди носили еду, не прошел даром.

У Шуше ломило все тело, как будто она вернулась в детство и отец снова избил ее пастушьим посохом за какую-то провинность. Губы обметало, голова болела, в груди клокотало и булькало. Шуше приложила ладонь ко лбу и тут же отдернула – такой он был горячий.

Превозмогая боль в суставах, она с трудом поднялась с лежанки, боясь потревожить спящего мужа, и в который раз подумала, что пора ей перебраться на женскую половину, в бывшую спальню старших дочерей. Но Джавад хотел, чтобы она спала вместе с ним в проходной комнате (мужской половины в доме не было, поскольку Джавад был единственным мужчиной). Шуше понимала желание мужа. За ней часто посылали ночью: дети не выбирали, когда им появляться на свет. Если бы она спала на женской половине, то открывать дверь и будить жену приходилось бы Джаваду, а он не любил, когда нарушали его сон.

Шуше налила в кружку воды и жадно выпила. Грудь распирало изнутри, и она попыталась прокашляться, но выдавила из себя лишь птичий клекот, от которого заломило под ребрами. Ее знобило, хотя на ней была рубаха из плотного хлопка, а дом не успел остыть после вечернего протапливания. Шуше закуталась в шаль, но теплее ей не стало.

Ходики показывали половину седьмого. Через полчаса встанут дочери: Айбала – чтобы подоить корову и накормить скотину, Меседу – чтобы приготовить завтрак. Шуше улеглась обратно в постель, под бок к храпящему мужу, спутанно подумав о том, как хорошо иметь взрослых дочерей: не нужно беспокоиться о домашних делах. Меседу, правда, скоро их покинет, но хоть Айбала останется. В готовке от нее пользы ноль, только и умеет, что печь чуду, зато физической силы хоть отбавляй: и воды с родника натаскает, и белье перестирает, и медную посуду речным песком отдраит так, что в нее можно смотреться как в зеркало. Хорошо, что Шуше настояла на своем и не позволила Джаваду отдать дочь за Анвара-башмачника, а когда в ноябре (или это был октябрь?..) Зульхижат Гухоева пришла сватать Айбалу за своего сына Бекбулата, в доме в тот момент была только одна Шуше, поэтому она быстренько спровадила Зульхижат и…

Не успев додумать эту мысль, Шуше провалилась в тяжелый сон.

Почти тут же в дверь заколотили. Подождали немного и заколотили снова.

– Эй! – Джавад потряс жену за плечо. – Ты оглохла, женщина?

Шуше не реагировала. Джавад, окончательно проснувшись, вскочил с лежанки, попутно наградив жену тычком в спину, босиком проскакал через сени и распахнул входную дверь.

Тагир Джабалов от удивления не сразу нашел что сказать. Он смотрел на Джавада, стоявшего перед ним в одной рубахе и кальсонах, и хлопал глазами, а потом, заикаясь, произнес:

– Салам Алейкум, Джавад Умарович. Шуше Наврузовна дома?

Было раннее зимнее утро, еще не рассвело, где могла быть Шуше в такое время, как не дома? Но Тагир, не ожидавший, что откроет не повитуха, а ее муж, спросил первое, что пришло в голову.

– Дома, – пробурчал Джавад, не ответив на приветствие. – Никак приспичило?

– Жена рожает, – сказал Тагир и зачем-то добавил, будто у него была не одна жена. – Джамиля.

– Жди тут.

Джавад вернулся в комнату, зажег лампу и, сердясь уже не на шутку, сдернул с жены одеяло, которым она укуталась по самую макушку. Шуше попыталась вернуть одеяло на место, схватив его за край и потянув на себя. Она никогда не позволяла себе такого с мужем. Джавад недоуменно крякнул и почувствовал зарождающийся в глубине души страх.

– Шуше, – позвал он более миролюбивым тоном. – Вставай уже, да?

Из женской половины вышла Айбала, щурясь на свет лампы.

– Что стало? – спросила она. – Вроде стучали?

– Да Джамиля Джабарова там…

Джавад не мог пересилить себя и произнести слово, которое мужчине говорить не пристало, если только речь не шла о его собственной жене.

– Вай, уже! – ахнула Айбала. – Надо маму разбудить.

– Попробуй, – проворчал Джавад. – У меня не выходит.

Айбала легонько потрясла мать за плечо и, цокнув языком, испуганно сказала:

– У нее жар. Наверное, от Бадины заразилась. Надо отвар сделать.

– А Тагиру Джабарову что сказать? Он во дворе ждет.

– Как же мама пойдет? – Айбала растерянно взглянула на отца. – Больная совсем…

– Ну, это уж ваше дело. Я в гостевой комнате лягу, досплю еще час.

Джавад взял с лежанки подушку и ушел.

– Мама, Джамиля рожает, – сказала Айбала матери в ухо.

Шуше заворочалась, со стоном выпростала из-под одеяла голову и прохрипела:

– Принеси мою сумку, проверить надо, все ли на месте.

– Как пойдешь? Тебе лежать надо.

– Я не пойду. Ты пойдешь.

– Я? – растерянно повторила Айбала. – Но я не могу…

– Все ты можешь! Или зачем я тебя с собой столько раз брала?

Айбала молчала, чувствуя, как от страха цепенеют руки и ноги. Она понимала, что надо идти к Джабаровым. Времени мало, у Джамили это седьмой ребенок, поэтому все произойдет очень быстро, уже сейчас наверняка происходит. Может, ребенок уже показался, а рядом нет никого, кто сможет его принять, мать Тагира умерла, а все сестры замужем, ведь не самой же Джамиле перерезать пуповину, а еще послед надо проверить, чтобы вышел полностью, потом закопать возле дома, глупое поверье, но если так не сделать, Джамиля не сможет спокойно спать, а еще…

– Бери сумку, – вернул Айбалу в реальность хриплый голос матери. – И иди уже.

Айбала разбудила Меседу, попросила заварить для матери травяной сбор от жара, оделась, взяла повивальную сумку и уже хотела выйти в сени, когда Шуше неожиданно ласково сказала:

– Не бойся, дочка. Джамиля уже сколько раз рожала, я ее недавно смотрела, ребенок правильно лежит. С помощью Аллаха все станет хорошо.

– Иншааллах, – ответила Айбала и вышла.

Тагир Джабаров испытал очередное потрясение, когда увидел, как по ступенькам крыльца спускается одна Айбала. Он подождал в тщетной надежде, но больше из дома никто не вышел.

– А где Шуше Наврузовна?

– Заболела.

– Но как же ты… разве ты… – От растерянности Тагир позабыл слова.

– Я все сделаю. – Айбала спокойно взглянула на него сверху вниз (Тагир был отнюдь не маленьким, но рядом с ней почти все мужчины казались ниже своего роста). – Или пусть Джамиля сама справляется? Если так, я обратно пошла. У меня дел много.

– Что ты, что ты! – Тагир распахнул перед Айбалой калитку и пошел вперед нее нетерпеливой, подпрыгивающей походкой, оборачиваясь на ходу и размахивая руками. – Жена говорит, очень все быстро, понимаешь? Я вот не понимаю, мне вообще туда нельзя, я только провожу тебя и сразу пойду к соседям.

– А дети?

– Спят. Как проснутся, Зарифа за ними присмотрит.

Зарифой звали старшую дочку Джабаровых. Ей уже исполнилось семь лет, но в школу она пока не ходила – присматривала за младшими.

Джамиля рожала каждый год: как вышла замуж восемь лет назад, так и не останавливалась. Над Тагиром подшучивали, называли отцом-рекордсменом, а он ходил гордый: ему еще двадцати пяти лет не исполнилось, а уже четыре сына и две дочки, и новый ребенок на подходе.

Джамиля и Тагир поженились, когда ей было пятнадцать, а ему – на год больше. Полюбили друг друга еще в школе, и, хотя Тагиру прочили невесту из района, он сумел настоять на своем и женился на любимой.

Мать Тагира умерла через год после свадьбы сына, отец вскоре взял себе молодую жену и переехал в село, воспитывал уже новых детей и с сыном виделся редко. Старшие сестры Тагира давно повыходили замуж (он был поздним ребенком, долгожданным мальчиком) и тоже нечасто наведывались в родной аул. Мать Джамили не умерла, но лежала парализованная, поэтому помощи Джабаровы ни от кого не ждали – справлялись сами.

Айбале нравилась спокойная, приветливая, трудолюбивая Джамиля. И теперь Айбала очень боялась, что не сумеет ей помочь, хотя и держала себя уверенно с Тагиром: он и без того был напуган тем, что жене придется обойтись без повитухи. Тагир знал, что Айбала умеет снимать боль и что Шуше Наврузовна обучает ее своему ремеслу, но все равно ей не доверял: она была незамужняя и молодая, поэтому в глазах мужчины ничего не стоила.

Айбала шагала быстро, едва поспевая за Тагиром, оскальзываясь на обледенелых камнях крутой тропинки. Она прижимала к боку сумку матери, в уме перебирая ее содержимое: остро заточенные ножницы, бутылочка с прокипяченным маслом, чистые тряпицы, бинт, пузырек с йодом, нашатырь. Ничем другим Шуше не пользовалась. Никаких таблеток она не признавала.

Внезапно Айбала остановилась, вспомнив, что не спросила у матери слова, которые надо говорить при зарывании последа. Тагир, перестав слышать шаги повитухиной дочери, обернулся и нетерпеливо махнул рукой: давай уже, догоняй! Айбала встрепенулась и ускорила шаг. Ладно, решила она, что-нибудь придумаю, до последа еще далеко.

Тагир в дом не пошел: подождал, пока Айбала войдет внутрь, и отправился к соседям.

На кухне стоял таз с теплой водой, горячая вода грелась в чане на плите. Айбала вымыла лицо и руки, произнесла дуа[22] и пошла к Джамиле.

Дом Джабаровых был очень маленький: кухня, хозяйственная пристройка и две комнаты, поэтому Джамиля рожала детей в спальне, на той же кровати, на которой их зачинала. При виде Айбалы она перестала стонать, приподнялась и растерянно спросила:

– А где Шуше Наврузовна?

– Болеет.

Джамиля даже забыла про схватки. Ее озадаченное лицо блестело от пота.

– Ты пришла, чтобы снять боль? – спросила она.

– Нет. – Айбала присела на край лежанки. – Я пришла, чтобы принять ребенка. Не волнуйся, – добавила она, увидев беспокойство в глазах Джамили. – Я знаю, как надо. Мама меня научила.

– Тогда хорошо. – Джамиля улыбнулась и тут же скривилась. – Вуй, как больно! Который раз рожаю, а все никак не привыкну.

– Давно началось? – спросила Айбала, положив ладони на выпяченный живот Джамили.

Она очень боялась, что плод перед самыми родами перевернулся неправильно, но говорила и смотрела уверенно, чтобы не передать роженице свой страх.

– Часа два назад, ребенок скоро выйдет. Он головкой вот сюда упирается, – Джамиля показала рукой. – Твоя мама велит тужиться, когда так стало.

– Тогда тужься, – согласилась Айбала.

Ей оставалось только смотреть, как Джамиля, побагровев от натуги, выгибается в попытке исторгнуть дитя, как бессильно падает на подушку, пережидает схватку и выгибается снова.

– Не хочешь походить? – спросила Айбала.

Джамиля помотала головой, зажмурилась, напряглась, закряхтела и родила головку.

– Немного осталось, – подбодрила Айбала. – Давай не останавливайся.

Показались плечики. Айбала подставила ладони и ждала. На очередной потуге ребенок выскользнул ей в руки. Она едва не выронила его, обмерла от ужаса, но удержала. Положила на пеленку, вынула из сумки ножницы и перерезала пуповину так, как делала мать.

Джамиля терпеливо ждала, понимая, что Айбалу сейчас не надо торопить, но все-таки не выдержала и спросила:

– Кто? Мальчик?

Айбала подняла пищащего ребенка, протерла ему личико от слизи и показала Джамиле:

– Мальчик. Смотри какой красивый. И крепкий!

Джамиля счастливо улыбнулась и сказала:

– Помой его, да? А то он сильно грязный. Нельзя такого Тагиру показывать.

Айбала выкупала малыша в корыте с теплой водой, обращаясь с ним с великой осторожностью, словно он был сделан из стекла, запеленала и уложила в люльку. Едва она с этим управилась, Джамиля родила послед.

– Ты знаешь, что надо делать? – спросила она, наблюдая, как Айбала заворачивает послед в тряпку. – На заднем дворе место есть, под старым абрикосом, Шуше Наврузовна всегда туда ходит.

– Надо тебя обмыть и белье сменить. А потом я тебе каши наварю, чтобы молоко пришло.

– Да я сварила уже. Утром еще почувствовала, что скоро начнется. – Джамиля посмотрела на ходики, тикающие на стене. – Скоро дети встанут.

– Давай останусь, помогу с ними.

– Что ты! Зарифа все сделает. Она моя помощница.

– В школу ей надо.

– Знаю, да Тагир пока не пускает. Говорит – со следующего года пойдет.

– А ты и не споришь с ним, – мягко попеняла Айбала, собирая с постели грязные простыни.

– Да кто ж с мужем спорит? – удивилась Джамиля. – Вот выйдешь замуж – узнаешь.

– Я не выйду.

– Выйдешь, – убежденно сказала Джамиля. – Просто не пришел твой срок.

– Я старая уже. И некрасивая. Никто ко мне не посватается. – Айбала собрала ворох грязного белья и пошла к двери. – Чаю тебе принесу и каши.

Когда Джамиля поела сама и покормила ребенка, Айбала собралась домой. Вспомнила про послед, вынесла сверток во двор, расковыряла под старым абрикосом талый снег и закопала просто так, без всяких слов. По пути заглянула к соседям Джабаровых, Батыровым, сказала скособоченной от рождения Барият Батыровой, выбивавшей во дворе ковер, чтоб передала Тагиру, что он может возвращаться.

Айбала шла по улице, переступая через ручейки талой воды, и радовалась тому, что с Джамилей все хорошо. Вспоминала странное и волнительное ощущение, когда ребенок скользнул в ее ладони, и устало-счастливую улыбку Джамили. Она понимала, что ничем ей не помогла (Джамиля, со своим опытом, сама отлично справилась), но это были первые роды, которые она приняла самостоятельно, а значит, ее теперь тоже можно считать повитухой. Их теперь так и станут звать в ауле: повитуха-старшая и повитуха-младшая. Видно, таково ее предназначение: не рожать своих детей, а принимать чужих. Так захотел Аллах, а кто она такая, чтобы сомневаться в Его мудрости? С этими мыслями Айбала вошла в калитку своего дома.

Шуше после отвара немного полегчало. Меседу помогла ей перебраться в гостевую комнату, где было не так жарко и не так беспокойно, как в проходной. Она постелила матери на диване, несмотря на негодующие протесты отца: диван для гостей, а болеть и на обычной лежанке можно.

Айбала хотела рассказать Шуше про Джамилю, но Меседу ее не пустила, сказала: мать спит.

Меседу по-прежнему не разговаривала с Айбалой, даже когда они вместе шили ей приданое. Говорила только самое необходимое, в глаза не смотрела, отворачивалась. Айбала не обижалась – все понимала. Она не переставала удивляться и печалиться выбору младшей сестры, но теперь делала это молча, зная, что ни у кого из домашних не встретит поддержки.

Свадьба Меседу приближалась, до никаха[23] оставалось немногим больше недели. В доме Садуллы-хазрата шли последние приготовления. Во дворе возводили деревянные помосты для женских и мужских столов. Уже зарезали дюжину баранов, и в ворота один за другим въезжали грузовики с продуктами: гостей ожидалось больше трехсот человек, не только из близлежащих аулов, но и из всей долины. Айбала сшила себе и матери красивые платья с люрексом. Шуше наказала старшей дочери привезти из сельского универмага два нарядных головных платка для себя и Айбалы, а отцу – новый пиджак. Зайнаб и Гезель должны были приехать с мужьями и детьми; Гезель была на позднем сроке беременности и, судя по всему, носила двойню.

На днях Меседу исполнилось шестнадцать, но в суматохе приготовлений это событие прошло незамеченным. Какая разница, сколько ей стало лет, если вскоре она покинет дом родителей и войдет в дом мужа?

Шуше очень некстати разболелась. Надсадно кашляя, она сокрушалась, что в кои-то веки не послушала мужа и отправилась навестить хворую Бадину. Вроде и сделала доброе дело, а вот оно как обернулось. Мать невесты не может не прийти на свадьбу дочери, поэтому Шуше даже не рассматривала такую вероятность. Она решила, что поболеет день-другой, а потом встанет. Кроме того, ей было совестно перед мужем. Джавад пока держался – не попрекал, что она его ослушалась, но ведь не вечное у него терпение. Разве приятно ему слушать ее кашель? Да и гостевой диван, когда она на нем ворочается, новее не становится.

Тагир пришел после обеда – принес деньги, завернутые в тряпицу, сунул в руки Айбале, не слушая ее возражений, и ушел. Это был ее первый заработок, и она отнесла его матери. Шуше спрятала деньги под подушку, перевернулась на другой бок и провалилась в очередной не приносящий облегчения сон.

На следующий день Айбала решила навестить свою подругу Медину. Они дружили со школы и были не похожи друг на друга так, как только могут быть не похожи две ровесницы. Медина, единственная сестра четырех братьев, была смешливая, легкая в общении, задиристая и очень красивая: белокожая, зеленоглазая, с вьющимися волосами редкого медвяного оттенка. Хуршид Шикароев в дочери души не чаял и не спешил выдавать ее замуж. Однако лучше бы выдал, но разве ж он знал, какой неприятностью обернется его беспечность?

Четыре года назад Медина испытала первое в своей жизни горе, когда Хуршид, за полгода до того уехавший с сыновьями на заработки в Россию и вернувшийся раньше времени, узнал о ее тайном сговоре с Фархадом Ямадаевым, запятнавшим себя сожительством с беспутной женщиной, и впал в такое бешенство, что едва не убил любимую дочь.

Братья Медины отправились к незадачливому жениху с визитом, и дело наверняка кончилось бы плохо, если бы кто-то не предупредил Фархада, оказав ему большую услугу. Фархад исчез («Бежал, шайтан!» – презрительно сплюнул себе под ноги старший брат Медины Байсал), а Медину отец запер дома. Только заступничество матери уберегло девушку от брака с хромоногим вдовым Абдуллой, за которого Хуршид всерьез вознамерился отдать строптивую дочь. Жена валялась у него в ногах, умоляя не ломать Медине судьбу, целовала руки и омывала их слезами. Хуршид в конце концов смягчился, но сказал – как отрезал: если Медина не выйдет за Абдуллу, то вообще ни за кого не выйдет. Пусть выбирает, стать женой Абдуллы или прожить всю жизнь в родительском доме, прислуживая невесткам и нянча не собственных детей, а детей братьев.

Мать успокоила Медину, мол, отец со временем передумает и найдет ей достойного мужа. Но время шло, а Хуршид оставался непреклонен. Он не мог простить дочери ее безрассудный поступок, запятнавший честь семьи. Встречая на улице отца Фархада, Хуршид демонстративно отворачивался и непроизвольно сжимал кулаки, усмиряя тлевшую внутри ярость.

С тех пор Медина почти не покидала женской половины дома, в котором, кроме нее и родителей, жили двое ее холостых младших братьев и двое женатых старших, у каждого из которых было по трое детей. Она не растеряла своей красоты, но веселой больше не была. В ее глазах затаилось горе. Это была не тоска по Фархаду, которого она уже не помнила, а осознание своей незавидной участи. Еще год – и на нее никто не взглянет, даже если отец все же сменит гнев на милость. Вот потому, при абсолютной внешней несхожести, Айбала и Медина в какой-то момент стали очень похожи судьбами.

Во дворе Шикароевых Айбала едва не налетела на Бекбулата Гухоева, который шел к калитке. Она отскочила в сторону и машинально натянула на лицо край платка, хотя Бекбулат даже не взглянул на нее. Айбала озадаченно посмотрела ему вслед. Она не понимала, почему с некоторых пор Бекбулат с ней не здоровается, а завидев издали, переходит на другую сторону дороги. Она не решалась спросить его об этом, хотя раньше они иногда перекидывались словечком-другим, благо это не возбранялось.

После школы Бекбулат выучился в райцентре на портного и теперь обшивал всех мужчин аула. Брал за работу недорого, но шил добротно, его вещи можно было носить несколько лет. Внешность имел он неказистую: невысокий, коренастый, большеголовый и горбоносый. Он дружил с одним из братьев Медины, поэтому часто бывал у Шикароевых (разумеется, только на мужской половине).

Пройдя через двор, Айбала обогнула дом и вошла на женскую половину. Ее оглушила какофония детских голосов. За стеной надрывался младенец, в проходной комнате ревели два мальчика-погодка, а худенькая большеглазая девочка пыталась их успокоить.

– Где Медина? – спросила Айбала.

Девочка махнула в сторону кухни:

– Обед с мамой готовит.

Медина и Гульмира, жена Байсала, стояли у стола и в четыре руки лепили хинкал. Айбала невольно залюбовалась их слаженными движениями и аккуратными рядами хинкала, разложенного на припорошенной мукой столешнице. В большой кастрюле закипал бульон; вкусно пахло разваренным мясом, луком и специями.

Медина увидела ее, улыбнулась и сказала:

– Подожди, скоро закончу.

Гульмира почтительно поздоровалась с Айбалой, хотя была старше на десять лет. Шуше принимала всех ее детей, а Айбала приходила снять боль, когда она рожала младшего сына. Гульмира была снова беременна (это пока не было заметно под просторным платьем) и знала, что на следующие роды непременно позовет не только повитуху, но и ее дочь. Пусть это встанет дороже, но она так и сказала Байсалу: без Айбалы рожать не стану.

– Иди, Медина, – сказала Гульнара. – Я сама закончу.

Медина неуверенно взглянула на невестку, и та легонько подтолкнула ее к двери:

– Иди, говорю, да? Айна вам чай принесет. А когда хинкал приготовится, вместе пообедаем.

В гостевой комнате было чисто, прохладно и тихо: детей к этой комнате близко не подпускали. Сев на диван, Медина стянула платок и распустила волосы, упавшие ей на спину тяжелыми прядями. На ее щеках, обычно бледных, играл слабый румянец.

– Говорят, ты вчера у Джамили роды приняла?

– Джамиля сама справилась, который раз уже рожает.

– Все равно, ты теперь вторая повитуха после матери. Знаешь, как Гульнара и Дагират тебя уважают? Они и со мной добрые, потому что мы с тобой подруги.

– Отец отпустит тебя на свадьбу Меседу?

– Теперь не только у отца надо разрешения спрашивать, – загадочно ответила Медина и еще больше порозовела.

Айбала ахнула:

– Так тебя…

– Да, – кивнула Медина, сияя глазами и белозубой улыбкой. – Вчера случилось. Не успела до тебя дойти, чтобы рассказать.

– За кого?

– За Карима Исмаилова, моего троюродного брата. В Махачкале учился на врача, недавно домой в село вернулся. Устроился врачом в амбулаторию. Тера… – Медина запнулась. – Терапевтом. Вчера тетка моя двоюродная приходила, мать Карима. Сказала, я ему давно приглянулась, еще когда в школе училась и к ним после уроков заходила. Он мне тогда тоже нравился, но потом я Фархада полюбила, а Карим как раз учиться уехал. Так что я теперь засватанная!

Айбала обняла Медину. Услышала, как стучит ее сердце, и едва не расплакалась от счастья за подругу и от осознания, что они скоро расстанутся.

– Когда свадьба?

– Летом. Кариму надо в Махачкалу вернуться, повысить квали… квалификацию, – старательно выговорила Медина незнакомое слово. – Не понимаю, как отец согласие дал. Наверно, устал от женщин в доме, скоро младшие братья женятся, еще больше женщин станет! – Медина рассмеялась. – И мама все просила мужа мне найти, чуть не каждый день приставала. А тут и искать не пришлось, мать Карима сама к нам пришла.

– Она хорошая? Добрая будет с тобой?

– Ай, хорошая! И добрая, да. Я поэтому к ней и ходила часто после школы, помнишь? Тебя с собой звала, но ты домой всегда торопилась, говорила: опоздаю, так отец больше в школу не пустит.

– Значит, мы теперь редко будем видеться…

– Вот глупость сказала! – Медина фыркнула. – В гости будешь приходить, хоть каждую неделю. И роды станешь у меня принимать.

– В селе амбулатория есть и специальный доктор для таких дел.

– Стану я чужим людям доверять!

Вошла дочь Гульмиры Айна, которая утешала плачущих мальчиков. Она держала в руках поднос с чашками и сладостями. Степенно пересекла комнату, осторожно поставила поднос на стол и молча удалилась, не поднимая глаз.

– Помощница растет, – заметила Айбала. – И скромная какая.

– Байсал ее в строгости держит. Через четыре года замуж отдаст. Уже засватали.

– Ей двенадцать уже?

– Да одиннадцать только. – Медина передала Айбале чашку с мятным чаем. – Но уж лучше раньше, чем как меня, когда я и надеяться перестала.

– Я тоже перестала. – Айбала отпила горячего чаю и надкусила липкую конфету. – Кроме Анвара-башмачника и не нашлось никого, кто бы посватался.

– Как это? А Бекбулат?

– Какой Бекбулат? – удивилась Айбала.

– Как будто в нашем ауле другой есть!

Айбала покачала головой:

– Ты что-то путаешь.

– Ничего я не путаю. Ты же сама ему отказала.

– Что такое говоришь?

– То и говорю! Бекбулат потом к Абдулле приходил расстроенный, на тебя ругался. В ноябре, кажется, было. Я у тебя не стала спрашивать, решила – сама скажешь, если захочешь. А ты ничего не сказала. Бекбулат, конечно, не красавец, но деньги зарабатывает, к нему даже из села приезжают со своей тканью, говорят, кроить умеет правильно и экономно.

Айбала пыталась понять, шутит Медина или всерьез думает такое про Бекбулата. Вел он себя в последнее время странно, это правда, но если бы в ноябре решил к Айбале посвататься, она бы об этом знала. Неужто отец не сказал бы ей?..

Бекбулат и в самом деле не красавец, но, несомненно, лучше Анвара-башмачника. Айбала не отказала бы ему, хотя он и не особо ей нравился. Вернее сказать, она никогда не рассматривала Бекбулата в качестве возможного мужа (как не рассматривала никого из мужчин аула), но если бы он прислал сватов, тогда случилась бы хитба[24] и Айбала стала бы замужняя.

– Я ничего не знала, – наконец сказала она.

– Шуше Наврузовна не сказала тебе? – опять удивилась Медина.

– Значит, Бекбулат приходил к маме?

– Он не сам ходил, а мать отправил. Конечно, правильнее было бы твоего отца к ним домой позвать[25], но Зульхижат Шамильевна сама к вам пошла. Шуше Наврузовна ей сказала, что ты на веранде белье вешаешь, что она сходит и у тебя спросит. Она ушла, потом вернулась и сказала, что ты не хочешь за Бекбулата замуж, мол, он тебе совсем не нравится. Шуше Наврузовна еще сказала, что ты повитухой хочешь быть, а не женой, поэтому она не станет тебя к браку принуждать.

Айбала с сомнением покачала головой.

– Аллахом клянусь! – воскликнула Медина. – Абдулла мне сам сказал, а он никогда не врет.

Но Айбала все равно не поверила. Мать не могла так с ней поступить.

– Ты правда не знала? – изменившимся голосом спросила Медина.

Айбала снова покачала головой. Она почувствовала странную боль в области сердца. Грудь сдавило, стало трудно дышать. Она испугалась, что сейчас заплачет.

– Ай, Шуше Наврузовна какая! – Медина возмущенно цокнула языком. – Ты вот что: как повстречаешь мать Бекбулата, скажи ей, что согласна. Мол, недоразумение случилось. Бекбулат пока невесту себе не нашел. Может, все у вас еще сладится.

– Нет. – Айбала поднялась. – Ничего не стану говорить. И ты никому не говори.

– Куда ты? А хинкал?

– Дома поем.

Айбала шла по круто уходящей вверх улице, ступая медленнее обычного, впервые жалея, что кроме как домой, ей больше некуда пойти. В ее голове бился вопрос: почему? Почему?..

Чем не угодил матери Бекбулат? Он из хорошей семьи, его отец был водителем автобуса в райцентре, пока однажды зимой не погиб в аварии. Старший брат преподает в сельской школе, а мать, добрая и отзывчивая женщина, родила четверых мальчиков, но только двое – Бекбулат и его брат – пережили детский возраст. Если бы Айбала вышла за Бекбулата, она родила бы Зульхижат внуков, которые заменили бы той умерших сыновей.

Вернувшись домой, Айбала ничего не сказала матери, которая по-прежнему температурила, хотя кашляла уже не так сильно. Она почти решилась спросить у отца, знает ли он, что Зульхижат в ноябре приходила ее сватать, но Джавад был сильно не в духе. И незаданный вопрос – почему? – сперва сморщился до размеров грецкого ореха, а потом и вовсе растворился в потоке других мыслей.

Неделю спустя Меседу стала женой Садуллы-хазрата. Вопреки традиции, свадьбу играли не три дня, а только один. Мулла не терпел излишнего веселья и чревоугодия, к тому же брал себе уже которую по счету жену; этот брак, по советским законам, не мог считаться официальным.

Айбала очень боялась, что в утро никаха ей придется танцевать перед женихом[26], но Садулла-хазрат не поехал сам за невестой – отправил родственниц. Шуше сильно плакала, провожая Меседу в дом мужа. Меседу тоже полагалось плакать, но вместо этого она улыбалась.

– Зря она, – покачала головой Гезель. – Жизнь не будет счастливой.

Айбала подумала, что жизнь Меседу в любом случае не будет счастливой, станет она плакать или нет, но вслух ничего не сказала.

Сидя за столом, отведенным для близких родственниц невесты, Айбала смотрела на двух жен Садуллы-хазрата и по их лицам понимала, что они согласились на новый брак мужа только чтобы было на кого переложить домашние обязанности. Старшей жене муллы было уже за пятьдесят, она считалась очень старой и очень авторитетной, а средняя носила то ли десятого, то ли двенадцатого ребенка (даже Шуше не помнила точно, сколько раз принимала у нее роды) и выглядела усталой и ко всему безучастной. Мужчины праздновали на другой половине просторного двора, под навесом. Оттуда слышались голоса, музыка, смех – конечно, более сдержанные, чем на обычной свадьбе. За женскими столами никто не смеялся. Гостьи вели себя скромно, помня о том, что находятся во дворе дома муллы. Некоторые смотрели на Меседу с жалостью, а она, казалось, не замечала этих взглядов, гордо восседая на помосте и почти не притрагиваясь к угощениям. Меседу была в белом атласном платье и меховой накидке, подаренной женихом; голову поверх кружевного хиджаба покрывал плотный платок. Расписанные хной руки спокойно лежали на коленях, и было не похоже, чтобы Меседу волновалась или боялась.

Айбала с содроганием думала об ожидающей сестру брачной ночи. Она имела весьма смутное представление о том, что происходит между мужем и женой по ночам, но даже этих скудных знаний, почерпнутых из туманных намеков сестер, было достаточно, чтобы проникнуться к Меседу сочувствием.

Шуше куталась в две шали поверх пальто, поэтому никто не видел ее новое платье. В промежутках между приступами кашля она сетовала на то, что свадьбу можно было устроить и в доме, торжество на улице уместно летом или осенью, хорошо хоть погода наладилась и солнце припекает, а иначе она бы еще пуще разболелась. Соседки сдержанно кивали, ели плов и запивали лимонадом. Никто из них не отважился сказать Шуше, что Садулла-хазрат, по давнему обычаю, ни за что не позволил бы своей новоиспеченной теще переступить порог его дома. Возможно, именно по этой причине столы и накрыли во дворе. Это была своеобразная уступка муллы своей молодой жене – первая и, похоже, единственная.

Ближе к вечеру гости стали расходиться. Садулла-хазрат и Меседу стояли у ворот и благодарили всех пришедших. У муллы был такой же строгий, отрешенный вид, какой он всегда имел в мечети; длинная седая борода развевалась на ветру, серебряные нити, которыми была расшита праздничная зеленая чалма, переливались на солнце. Меседу едва доставала ему до плеча. Они стояли, не касаясь друг друга, словно чужие люди, случайно оказавшиеся рядом.

Прежде чем выйти за калитку, Айбала взглянула на сестру и постаралась удержать ее взгляд, но Меседу отвела глаза, а потом и вовсе отвернулась. Калитка закрылась, навсегда разделив сестер.

С приходом календарной весны ничто не изменилось. Ночи по-прежнему стояли морозные. По утрам становилось чуть теплее, к полудню солнце успевало слегка растопить снег, но после обеда, когда оно скрывалось за высоким горным пиком, ручейки талой воды подмерзали, и в воздухе снова разливался холод – предвестник ночного мороза.

Айбала давно привыкла, что весна в их края приходит неохотно, как бы делая одолжение. Она терпеливо ждала апреля, когда природа начинала потихоньку просыпаться, из-под земли появлялись первые ростки, и солнце не сразу скрывалось за горой, а какое-то время стояло в зените. Ее день рождения был в самой середине месяца, как бы деля его пополам. В этот день Айбала обычно спускалась в долину и шла по дороге, ведущей в село, мимо бесконечных совхозных садов, в которых летом, на сборе урожая, работали мужчины аула. До села Айбала не доходила, поворачивала обратно. Когда она возвращалась домой, мать ставила на стол пирог с овечьим сыром и молодой зеленью – любимое блюдо Айбалы. Так она становилась еще на год старше.

Но сейчас была только середина марта. Меседу уже две недели была замужем. За ворота дома муллы она не выходила, и Айбале оставалось лишь гадать, прижилась ли она в новой семье, не обижают ли ее, не нагружают ли непосильной работой. Шуше, выдав младшую дочь, словно забыла о ее существовании. Джавад постоянно хмурился, теребил усы, с женой и Айбалой почти не разговаривал; на вопросы, что случилось, бурчал что-то неразборчивое или вовсе ничего не отвечал. Из села пришла весть, что Гезель родила двоих мальчиков, и Шуше ходила по аулу гордая: уже девять внуков, вот какие у нее старшие дочери плодовитые! Она приготовила для соседей богатое угощение, а Джавад сходил на годекан, угостил мужчин бахухом.

Айбала часто думала о том, что сказала Медина. Теперь, увидев издали нескладную фигуру Бекбулата, она спешно сворачивала на боковую улочку или пряталась за оградой и пережидала, пока он пройдет мимо. Иногда Айбала представляла, каким бы он был мужем, но такие мысли были греховными, и она поспешно их отгоняла.

Как-то раз, выходя из магазина с сумкой, набитой мукой, крупами и сахаром, Айбала столкнулась с Бекбулатом, что называется, лоб в лоб, только вот лоб Бекбулата пришелся Айбале в область солнечного сплетения. Они отпрянули друг от друга, и Айбала от неожиданности выронила тяжелую сумку, которая упала ей на ногу.

От боли у Айбалы помутилось в глазах, а когда зрение восстановилось, она увидела, что Бекбулат укладывает в сумку выпавшие на землю свертки.

– Я сама, – вспыхнула Айбала.

Бекбулат подхватил сумку и пошел к дому Галаевых. Он шел медленнее обычного, но ни разу не оглянулся, чтобы посмотреть, идет ли Айбала следом. Она, прихрамывая, шла на приличном расстоянии, чтобы никто не догадался, что сумка в руке Бекбулата на самом деле принадлежит ей.

Бекбулат поставил сумку у калитки, развернулся и пошел обратно, не услышав (или сделав вид, что не услышал) тихое «спасибо», которое Айбала запоздало бросила ему вдогонку.

Спохватившись, что смотрит ему вслед, она поспешно вошла во двор и только там смогла перевести дух и унять колотившееся сердце.

Ей было стыдно от мысли, что Бекбулат считает, будто она отказала ему из-за его внешности, и горько, что он никогда не узнает, как было на самом деле. В любом случае Бекбулату нужна жена, и скоро он отправит мать в другой дом, где есть девушка на выданье. Айбалу позовут на свадьбу, и, сидя за праздничным столом, она будет смотреть на счастливую невесту, которая родит своему мужу сыновей, и этих детей будет принимать она, Айбала.

С этими мыслями Айбала пошла ставить воду для стирки.

С замужеством Меседу стирка полностью легла на нее: Шуше не помогала даже развесить белье. Она теперь относилась к Айбале еще строже прежнего, словно вымещала на ней злость за свое же решение никогда не отдавать ее замуж. Джавад хмурился, дергал себя за усы, но молчал. Айбала тоже молчала: внутри нее словно надломился стержень, заставлявший ее каждое утро открывать глаза навстречу новому дню, ничем не отличавшемуся от предыдущего, дню, наполненному нескончаемой работой: только сделаешь одно и тут же надо начинать другое.

Подруги и бывшие одноклассницы Айбалы одна за другой выходили замуж, покидали дом родителей и переселялись к мужу. Некоторым везло больше: родня с двух сторон скидывалась и строила молодым отдельный дом. Так предписывалось традицией, но далеко не у всех получалось обеспечить молодую семью собственным жильем. Аул считался одним из самых бедных в районе, поскольку был сильно удален не только от райцентра, но и от заливных пастбищ, располагавшихся по ту сторону высоких гор. Мужчины зарабатывали тем, что давал совхоз, и работа эта была по большей части сезонной. Зимой многие уезжали в район и нанимались на подработки, и только единицы, такие, как отец и братья Медины, добирались до России. Место под новый дом найти было нелегко: аул располагался на крутом каменистом склоне и все мало-мальски подходящие под строительство участки давно были застроены. Большой удачей для девушки считалось выйти замуж в село, где имелись магазины, амбулатория, школа и почта с телефонной кабинкой, из которой можно было позвонить не только в Махачкалу, но и в Москву, и в Ленинград (если, конечно, было кому звонить). Обе сестры Айбалы устроились очень удачно, жили в соседних селах, между которыми курсировал автобус, и при желании могли доехать до райцентра, который жителям аула казался чуть ли не Меккой. Будь Айбала посмелее, она могла бы иногда гостить у Зайнаб и Гезель, но она никогда не спрашивала у отца позволения поехать к сестрам, а те никогда ее не приглашали.

Айбала скучала по широким асфальтированным улицам райцентра, по витринам магазинов, за стеклами которых, словно сокровища из сказки про Али-Бабу, были разложены разнообразные товары, и даже выхлопные газы автобусов и машин вызывали у нее не раздражение, а восхищение. Айбала хотела снова пройтись по центральной улице Цуриба, купить горячий пирожок у торговца-лоточника и не торопясь съесть его под козырьком автобусной остановки.

Развешивая на веранде отстиранное белье, Айбала не подозревала, что ее желание вскоре сбудется. Она была уверена, что до свадьбы ее подруги Медины ничто не нарушит размеренный порядок ее жизни. И когда на следующее утро дверь дома Галаевых затряслась под нетерпеливыми ударами, сердце Айбалы не забилось в предчувствии неотвратимой перемены, только брови удивленно взметнулись: кому не терпится в такую рань?..

Повязывая платок, Айбала мысленно перебрала всех беременных, но ни у одной срок не подошел даже близко.

В проходной комнате она увидела отца и Тимура Сулейманова, младшего сына директора магазина. Тимур, бледный и с расширенными от страха глазами, повторял как заведенный:

– Алима… кричит… очень больно. Алима… кричит… очень больно.

Джавад повернулся к Айбале, отрывисто бросил:

– Позови мать. Она моется.

Но Шуше уже и сама появилась, со скрученными в узел влажными волосами, одетая в домашний велюровый халат и овчинную жилетку.

Тимур посмотрел на нее безумным взглядом и повторил:

– Алима… кричит… очень больно. Помогите, Шуше Наврузовна!

Тимур и Алима поженились в прошлом октябре по взаимной любви, поселились в пристройке во дворе дома Сулеймановых. Алиме было семнадцать, Тимур на два года старше. Он на жену надышаться не мог, обращался с нею ласково и не обращал внимания на насмешки старших братьев, регулярно поколачивающих собственных жен. Когда узнал, что Алима понесла, чуть с ума не сошел от радости. Ее срок был не больше шести недель, а при таком сроке внезапная боль означала или выкидыш, или внематочную беременность.

– Сознание теряла? – спросила Шуше.

– Что? – Тимур посмотрел так, будто не понял вопроса. – А, да. – Он быстро закивал. – Теряла. Два раза. И белая вся. Кричит и разогнуться не может. Пойдемте, ради Аллаха. Скорее надо!

– Торопить он меня еще будет, – проворчала Шуше привычную фразу, которую она сотни раз говорила нетерпеливым мужьям рожениц, а у самой лицо напряглось от неприятного предчувствия. – Приду скоро, понял, да? Иди к жене.

– Ради Аллаха, Шуше Наврузовна…

– Иди, сказала! Мужчина ты или нет?

Тимур ушел. Шуше сказала Айбале:

– Плохо дело. Иди одевайся быстро. Я тоже сейчас соберусь.

– Я одета. Только накидку еще. Иди, я пока сумку проверю.

Айбала подумала: хорошо бы, чтоб у Алимы был просто выкидыш. Такое случалось, особенно с первыми беременностями: подняла тяжелое, или застудилась, или муж побил, да мало ли причин? Женщины переживали такую потерю по-разному: кто горевал, кто смиренно принимал волю Аллаха, но рано или поздно они снова беременели и благополучно рожали. Бывало и такое, что выкидыш становился привычным, тогда мать или старшая сестра мужа сопровождали невестку в амбулаторию, где давали направление в райцентр на обследование.

Айбала знала, что при выкидыше не может быть настолько больно, чтобы терять сознание. Правда, Алима могла тяжело переносить даже незначительную боль. Хотя она и родилась в ауле, внешность имела нездешнюю: тонкокостная, узкобедрая, с такой прозрачной кожей, что просвечивали вены. Афият Сулейманова отговаривала сына от женитьбы на Алиме, мол, не той она комплекции, чтобы рожать, разве можно с такими бедрами родить? И молока у ней не будет, груди нет совсем, видела я ее в одной рубашке, накануне свадьбы сказала сыну Афият. Вот посмотришь, сказала она, не видать тебе с ней счастья.

Неужели злыми этими словами беду на молодую семью накликала?..

Когда Шуше и Айбала вошли в пристройку Сулеймановых, их встретила тишина. Тимур вышел им навстречу, нервно потирая руки, и сказал:

– Опять нет сознания. Это ведь лучше, да? Она до этого так кричала, а теперь ей не больно, это хорошо же, да?

– К родителям иди, – сказала Шуше, снимая накидку.

– Нет. – Тимур насупился. – Здесь останусь.

– Иди! Тебя нам только не хватало.

– Не уйду.

Шуше махнула рукой – оставайся, мол, раз такой дурной – и прошла в тесную комнатку с кое-как законопаченными дощатыми стенами, в которой было немногим теплее, чем на улице.

– Хоть бы дом протопил, – рассердилась Шуше. – Слышишь, Тимур? Печку затопи. Если жена болеет, так некому топить, что ли?

Она подошла к лежанке и сдернула с Алимы покрывало.

Алима была белая как мел. Искусанные губы в запекшейся крови, колени прижаты к животу, кожа липкая от пота. Шуше распрямила ей руки и ноги, приложила ухо к груди, послушала. Взяла запястье, нащупала пульс, посчитала и повернулась к Айбале:

– Дай нашатырь.

Айбала достала из сумки пузырек, сняла плотно пригнанную пробку и протянула матери. Шуше поводила пузырьком под носом Алимы. Та зашевелилась, закашлялась, застонала и попыталась снова подтянуть ноги к животу, но Шуше не позволила:

– Лежи ровно, осмотрю тебя.

Она стала осторожно нажимать на живот Алимы. Та почти сразу забилась, закричала, ударила Шуше по рукам, попыталась увернуться. Айбала схватила ее за плечи, прижала к матрацу, чтобы мать могла закончить осмотр.

– Здесь больнее всего? – Шуше надавила на низ живота слева.

– Ууууу, – отозвалась Алима, запрокинув голову и закатив безумные от боли глаза.

– Дай ей капель. Только немного, весу в ней видишь сколько? Не кормят они ее, что ли?

Айбала нашла в сумке склянку темного стекла с вытяжкой из болеутоляющих трав, накапала десять капель на кусочек сахара и положила его Алиме в рот.

– Кровь была? – спросила Шуше. – Сгустки выходили?

Алима помотала головой.

– Давно началось?

Алима молчала, быстро дыша, словно перед этим долго бежала.

– Отвечай, да? – рассердилась Шуше. – Или сейчас нож возьму и резать тебя стану, вот такой разрез в животе сделаю, чтобы тебя посмотреть внутри. Ну? Когда заболело?

– Вечером, – выдохнула Алима, поперхнувшись сахаром. – Сначала не сильно было… Ночью сильнее… а перед первым намазом очень больно стало. – Она всхлипнула. – Ребенка не будет, да?

Шуше сурово посмотрела на нее и встала.

– Капли сейчас подействуют, полегче станет. Лежи пока.

Она кивнула Айбале, и они вышли в проходную комнату, где в печке уже трещал огонь. Тимур, сидевший перед топкой на корточках и подкладывавший в огонь кизяки, поднялся и с надеждой спросил:

– Все хорошо будет, да?

– Машина нужна, в амбулаторию ее везти.

– Машина? – растерянно повторил Тимур. – Зачем в амбулаторию?

– Вопросы станешь задавать или машину пойдешь искать? – рявкнула Шуше. – Хочешь, чтобы твоя жена умерла? Этого хочешь, спрашиваю?

Тимур схватил тулуп и, не надевая его, распахнул дверь.

– К Рахману Мяршоеву беги. Скажи, я велела.

Тимур убежал. Айбала посмотрела на мать и спросила:

– Она умрет, да?

– Может и нет, если успеют до села довезти. Ну чего так смотришь? Я что могу сделать? Зародыш не в матке прикрепился, а вот здесь. – Шуше прикоснулась к левому боку. – Там уже опухло все. Если прорвется, изнутри кровью истечет. Может, два часа у нее есть. Может, больше. Я ведь не разрежу ее, в живот не загляну. Это я так только ей сказала, в сердцах.

– Айбала! – позвала Алима. – Айбала, ты тут?

Айбала вернулась в спальню, присела на лежанку, заглянула в испуганные глаза Алимы, почувствовала, как сердце сжимается от жалости и страха за нее.

– Положи на меня ладони, – застенчиво попросила Алима. – Ты ведь умеешь снимать боль.

Айбала подняла на ней рубашку, обнажив молочно-белую, в голубых прожилках кожу. Немного подержала ладони подмышками, согревая их, потом положила на низ живота Алимы. Закрыла глаза и стала мысленно читать дуа, прося Аллаха сохранить Алиме жизнь.

– Уже не так больно, – вскоре пробормотала та.

– Это от капель.

– Нет. От твоих ладоней тепло идет, и боль в этом тепле как будто растворяется.

Хлопнула входная дверь. Послышался недовольный голос Афият Сулеймановой:

– Куда это мой Тимур побежал как сумасшедший?

Алима вздрогнула и попыталась подняться. Айбала ее удержала, заставила снова лечь.

– Мне надо встать! Афият Халиловна ругаться станет…

– Не станет. Лежи спокойно.

Шуше за занавеской что-то тихо сказала. Афият перебила возмущенно:

– Какая амбулатория? Что такое говоришь, Шуше? Где машину взять? У Рахмана? Рахман на этой развалюхе не ездит, боится – колеса отвалятся. И почему ты говоришь, что она кричит? Не слышу я, чтобы она кричала. Пусть встает, обед готовит, полы моет, смотри сколько грязи.

Афият вошла в спальню, уперла руки в заплывшие жиром бока и возмущенно затрясла тройным подбородком:

– Вай, не стыдно тебе валяться, когда в доме такая грязь? Зачем людей от дел отрываешь? Ко мне не могла прийти? Или я тебе никто, а? Ты мне заместо дочери стала, и такое отношение!

– Простите, Афият Халиловна, – пролепетала Алима и сделала новую попытку встать, но тут же со стоном повалилась обратно.

– Ты, Афият, совсем слов не понимаешь? – в свою очередь возмутилась Шуше. – Говорю, нельзя ей вставать. Или ты так хочешь сына от этой жены избавить, чтобы он новую мог взять?

Афият сердито фыркнула, прежде чем уйти:

– Пусть только поправится – верну ее обратно как бракованую!

Проводив Афият взглядом, Айбала погладила Алиму по мокрой от слез щеке:

– Не бойся, никуда она тебя не вернет. Тимур не отдаст.

Время застыло в ожидании. В проходной комнате Шуше сидела на табурете, сложив на коленях руки и прикрыв глаза – может, дремала, а может, возносила безмолвную молитву Всевышнему. Ее усталое, изборожденное морщинами лицо не выражало ни страха, ни надежды, ни удивления житейской несправедливостью, с которой она сталкивалась почти каждый день. Шуше думала о том, что Афият, в общем, неплохая женщина, только сильно избалованная мужем за то, что родила ему, бездетному в прежнем браке, троих сыновей и двух дочерей. К Алиме она относится так потому, что не хочет, чтобы Тимур, ее младший и любимый сын, повторил судьбу отца и остался в браке бездетным. Тогда придется искать ему новую невесту, платить новый выкуп и играть новую свадьбу, а это лишние расходы. Коркмас хоть и директор магазина, а много ли с того магазина возьмешь? Алима ведь и в самом деле непригодна для родов: тонкая, прозрачная, узкобедрая. Даже если бы беременность развилась в ней нормально, не смогла бы она сама родить, застрял бы в ней ребенок, а Шуше стала бы виноватая. Алима – как красивая кукла: только и годится, чтобы любоваться ею издали. Даже в этой несчастной пристройке не может порядок навести: окна и полы грязные, в кастрюлях пусто. Вот и выходит, что права Афият, совестя невестку, только время для этого выбрала неподходящее. Смилуйся над ней Аллах! Над Алимой, конечно, мысленно уточнила Шуше, Афият в ее молитвах не нуждается.

Пока Шуше думала так, Айбала не отнимала ладоней от живота задремавшей Алимы. Сидеть на краю лежанки было неудобно, спина у Айбалы затекла и рук она почти не чувствовала, зато Алима могла немного поспать. Капли ли подействовали, или прикосновения Айбалы правда имели целительную силу, но Алима в этот раз не потеряла сознание, а действительно уснула.

Айбала невольно любовалась фарфоровым лицом Алимы, ее высокими скулами, темными дугами бровей и родинкой над верхней губой. Ее родители были смуглые, горбоносые, ширококостные; в кого Алима получилась такая, осталось для них непостижимой загадкой. Если бы отец Алимы не был уверен, что жена понесла от него в первую же ночь, он бы, наверное, выгнал ее из дому сразу после родов, заподозрив в измене с каким-нибудь русским, – много их в этих краях ошивалось лет двадцать назад, совхоз приезжали поднимать, опытом делились, на местных женщин глаза пялили, нечестивцы. Наверное, в генах Алимы, как и в генах новорожденной Сарыкиз, причудливым образом сплелись метки разных народностей, издавна населявших окрестные горы. Или Аллах задумал Алиму такой, чтобы у Тимура была красивая жена, совсем не похожая на его мать – толстую, крикливую, с заплывшими глазами и усиками над верхней губой.

Пока Айбала думала так, к дому Сулеймановых подъехала машина – разбитая ржавая «копейка» некогда белого, а теперь грязно-ржавого цвета. За рулем сидел Рахман Мяршоев с лицом удивленным (машина все-таки завелась и поехала) и озабоченным (а ну как мотор заглохнет в пути?). Рядом с ним сидел Тимур, с лицом не менее удивленным (ему удалось уговорить Рахмана, хотя поначалу тот категорически отказывался) и озабоченным (что стало с Алимой, пока его не было?).

Увидев на пороге Тимура, Шуше поднялась и спросила:

– Ну что?

– Приехал, да. Рахман отвезет, да. Можно мне к Алиме?

– Подожди пока. Я позову.

Айбала помогла Алиме сесть и осторожно спустила ее ноги с лежанки. Боль вновь принялась мучить Алиму: действие капель ослабло. Алима норовила упасть обратно на постель, а Айбала пыталась натянуть на нее шаровары.

– Нельзя ей на ноги вставать, – сказала Шуше. – Давай ее в покрывало завернем, и Тимур на руках ее в машину отнесет.

Она сдернула с лежанки домотканое покрывало, истертое до степени прозрачности, и недовольно покачала головой: вот ведь как сильно не любит Афият невестку, коли дает ей такое белье, которое только и годится, что для мытья полов!

Рахман курил возле машины, стоя в облаке выхлопных газов. Машина мелко тряслась от работавшего вхолостую мотора, который Рахман побоялся глушить. Айбала взглянула на проржавевшие бока, трещину на лобовом стекле, оторванные фары и низкое днище, почти сливавшееся с землей, и усомнилась в способности машины преодолеть горный серпантин и доехать до села. Она смотрела, как Тимур осторожно кладет Алиму на заднее сиденье, а Шуше подкладывает ей под голову сложенный джутовый мешок.

Рахман выбросил сигарету и сел за руль. Тимур уже хотел захлопнуть заднюю дверцу, когда Алима закричала:

– Айбала! Айбала!

Айбала, которая следом за матерью успела отойти от машины, услышала, вернулась и заглянула в салон.

– Не бросай меня. Положи на меня снова руки. Так больно, сил нет терпеть. – Алима заплакала и прошептала едва слышно: – Я боюсь…

Айбала растерянно взглянула на мать. Она была уверена, что та велит ей идти домой и заниматься делами, которые сами по себе не сделаются, но Шуше неожиданно кивнула:

– Поезжай. На перевале дорога плохая, трясти будет сильно, совсем ей невмоготу станет. Рахман тебя потом обратно привезет.

– Привезу, Шуше Наврузовна, конечно привезу, – подтвердил Рахман.

Он явно чувствовал себя неловко в салоне с двумя женщинами, одна из которых была чужая жена, пусть и хворая, а другая – вообще незамужняя, пусть и дочь повитухи. Если бы рядом с ним не сел Тимур, он бы вообще никуда не поехал – потом разговоров не оберешься!

Алима перестала плакать и только охала всякий раз, когда машина подпрыгивала на ухабе, которыми изобиловала каменистая дорога, ведущая к выезду из аула.

– Тише езжай! – сердито сказал Тимур, обернувшись и посмотрев на жену.

– Умный какой! – огрызнулся в ответ Рахман. – Тише поедем – когда приедем, а? Быстрее надо, пока мотор работает и колеса крутятся. Этой машине знаешь сколько лет? Моя бабушка и то младше, вот сколько лет этой машине.

Чтобы не смотреть на искаженное страданием лицо Алимы, Айбала смотрела в окно. Они миновали крайнюю улицу, за домом Мяршоевых круто сворачивавшую вправо и переходящую в посыпанную щебнем дорогу. Слева тянулся обрыв, уходящий вниз на добрую сотню метров и оканчивающийся огромным каменным козырьком, нависающим над простиравшейся далеко внизу долиной. Дальше дорога, сделав новый поворот, устремлялась на серпантин, напоминавший кольца туго опоясавшей горный склон огромной змеи.

Дорога была опасная: здесь регулярно случались оползни и камнепады, перекрывавшие движение на несколько дней, пока из района не приезжала техника и не расчищала завалы. Айбала молилась, чтобы очередной камнепад не произошел именно сейчас. Если машина упрется в завал из камней, мужчинам придется нести Алиму на руках до самого села.

Рахман выжимал из возмущенно ревущего мотора все, что мог, до упора утапливая педаль газа и уходя в крутые повороты в опасной близости от обрыва. У Айбалы кружилась голова, ее мутило. Она больше не смотрела в окно: закрыла глаза и надеялась, что машина не сорвется и не улетит в пропасть. Алима норовила сползти с сиденья вниз, и Айбала с трудом ее удерживала, нельзя было позволить ей упасть. Несколько раз она порывалась попросить Рахмана хоть немного сбавить скорость, но слова застревали в горле. Она и без того чувствовала себя ужасно в тесном салоне с двумя чужими мужчинами. Если бы не просьба Алимы, она ни за что не решилась бы на эту поездку.

Наконец серпантин остался позади. Машина миновала узкое, зажатое отвесными скалами ущелье и понеслась по грунтовой дороге, по обе стороны которой тянулись совхозные сады с фруктовыми деревьями, в это время года беззащитно-голыми.

– Скоро, – шептала Айбала впавшей в беспамятство Алиме. – Теперь уже скоро, потерпи.

Амбулатория находилась в дальнем конце села, растянувшегося вдоль берега стремительной горной реки. Это было приземистое одноэтажное строение из шлакобетона, с невысоким крыльцом и крышей из рифленого железа. Перед входом стояла машина неотложной помощи: болотного цвета «Рафик» с красным крестом. Водитель, пожилой мужчина с гладко выбритым лицом, курил через опущенное стекло.

Тимур осторожно достал жену из машины, оставив покрывало на сиденье. Айбала распахнула перед ним дверь. На нее пахну́ло острым запахом дезинфекции и лекарств, напомнившим о прививках в школьном медкабинете. Коридор, застланный коричневым линолеумом и уставленный скамейками, на которых сидели пациенты, тянулся вперед, а потом разделялся направо и налево. Айбала растерялась: она не знала, где принимают таких, как Алима.

Внезапно одна дверь открылась. В коридор вышла женщина в белом халате и платке, повязанном на манер хиджаба и плотно обхватывавшем ее немолодое, в сеточке морщин лицо.

– Простите, уважаемая! – окликнула ее Айбала. – Нам очень нужен врач.

Женщина посмотрела на нее, потом перевела взгляд на Тимура, державшего Алиму, и указала на дверь позади себя:

– Сюда. В смотровую.

Они вошли в обложенную белым кафелем комнату, в центре которой под большой лампой стоял металлический стол, застеленный оранжевой клеенкой. Тимур положил на стол Алиму и замер с растерянным и испуганным видом.

– Выйди, – велела ему женщина и посмотрела на Айбалу: – А ты останься.

– Вы врач? – спросила Айбала.

– Я акушер-гинеколог. Меня зовут Гуржанат. Помоги ее раздеть.

Доктор провела осмотр и покачала головой:

– Пульс нитевидный, температура под сорок. Беременная?

– Да.

– Который раз?

– Первый.

– Срок маленький?

– Недель шесть или семь.

– Выкидыш?

– Внематочная слева.

Врач удивилась:

– Ты что, тоже врач?

– Я дочь повитухи. Мы из аула, – зачем-то добавила Айбала. – На машине сюда приехали.

Гуржанат вымыла руки, вынула из шкафчика с застекленными дверцами ампулу и шприц, набрала лекарство, ввела Алиме в вену.

– Когда ей стало плохо?

– Ночью. Сначала холодная и влажная была, потом температура поднялась.

– Подожди пока в коридоре. Это ее муж там или твой?

– Ее, Алимы. Я не замужем.

Тимур сидел на скамейке, опустив голову и перебирая четки. Айбала села на соседнюю скамейку, рядом с женщиной в черном хиджабе. Ей понравилась доктор Гуржанат: спокойная, внимательная, наверняка опытная. Она точно поможет Алиме, потому что она – женский доктор. Как же повезло, что они сразу ее встретили, а не заняли очередь в один из кабинетов.

Время тянулось невыносимо медленно. В амбулаторию заходили новые люди, кого-то пронесли на носилках, где-то плакал ребенок. Айбала не обращала внимания на звуки, запахи и суету, сосредоточившись на ожидании. Наконец доктор Гуржанат вышла из смотровой и сказала Тимуру:

– Твою жену надо в Цуриб, в больницу. Я выпишу направление.

– Зачем в Цуриб?

– Здесь нет операционной. А ей операция нужна. Давай ее паспорт.

– Паспорт? – Тимур перевел растерянный взгляд на Айбалу. – Нет паспорта.

– Без паспорта не примут. Может, все-таки взял с собой? Посмотри в карманах.

– Я не знаю, где он вообще. Алиме паспорт зачем? У нас в ауле никто его не спрашивает, а больше она нигде не бывает.

– Ладно. Я напишу направление, а ты в больнице подтвердишь ее имя и пообещаешь завтра привезти паспорт. Сейчас капельницу сниму, и сразу поезжайте в Цуриб.

– На автобусе?

– Почему на автобусе? Вы разве не на машине приехали?

– На машине, – подтвердила Айбала и посмотрела на Тимура. – Надо Рахмана предупредить.

– Понял, да. – Тимур побежал к выходу.

– Она будет жить? – спросила Айбала, проводив Тимура глазами.

– Если и выживет, то детей вряд ли сможет иметь. Твоя подруга здоровьем очень слабая. Я анализ крови сделала, малокровие у нее. Капельница поможет ей продержаться. Если в больнице сразу на операцию возьмут, шанс есть. Молись Аллаху, чтобы сохранил ей жизнь.

Тимур вернулся со злым и расстроенным лицом.

– Не заводится машина! Рахман говорит, мотор перегрелся. Придется на автобусе ехать.

– Ну что ты заладил – автобус, автобус! – рассердилась доктор Гуржанат. – Автобус до Цуриба всего дважды в день ходит, теперь только вечером пойдет. Ждите здесь.

Она ушла. Пока ее не было, Айбала и Тимур молчали и смотрели в разные стороны, словно не были знакомы. Тимур сильно злился, а Айбала с малолетства усвоила одну из важнейших заповедей: когда мужчина расстроен или рассержен, не подходи к нему, не заговаривай с ним, если не хочешь, чтобы тебе стало плохо.

Доктор Гуржанат вскоре вернулась и сказала:

– Вам повезло. Сейчас амбулаторная машина поедет в Чародинскую больницу за неходячим пациентом, который там лечился и теперь домой возвращается. В машине еще два врача поедут. Место только одно есть сидячее. – Она посмотрела на Айбалу. – Поедешь с Алимой, скажешь, что она твоя сестра, подтвердишь ее имя. Вот, держи направление. Смотри не потеряй!

– А я? – растерялся Тимур.

– Домой иди, ищи паспорт жены.

– Пусть Айбала домой идет, а я в машину сяду. Алима без меня никуда не поедет.

– Ты дурной совсем, объяснить ничего не сможешь, а она сможет, у нее мать повитуха, да и сама она в этом деле кое-что смыслит.

Тимур вспыхнул от гнева и стыда: его дурным назвали, а Айбала, получается, умная?

Для горца такая характеристика, к тому же произнесенная женщиной, считалась неслыханным оскорблением, и при других обстоятельствах Тимур бы этого не стерпел. Но его жене требовалась помощь, и от этой докторши зависело, получит Алима помощь или нет.

Поэтому Тимур молча развернулся и пошел к выходу.

– Подожди! – окликнула его Айбала. – Скажи отцу, что я с Алимой поехала и до ужина вернусь.

– Ладно, – буркнул Тимур и вышел.

– Ай, как же я обратно доберусь? – спохватилась Айбала и беспомощно взглянула на доктора.

– Вернешься на этой же машине вместе с тем пациентом. Только предупреди водителя, чтобы подождал тебя. Я пойду капельницу проверю, посиди.

Айбала села на скамейку и задумалась. Она только теперь осознала, какую глупость совершила, согласившись сопровождать Алиму. Что станет, когда она вернется домой? Отец никогда не поднимал на нее руку, но на этот раз точно поднимет. Разве он позволил ей отлучиться так далеко и надолго? Какая молва пойдет о ней по аулу? Дочь повитухи – распутная, так люди станут говорить.

Лучше бы Тимур с Алимой поехал. И вовсе он не глупый, да и в бумажке все написано, ему и объяснять ничего не придется.

Надо Тимура вернуть. Может, он недалеко ушел. Да и как же он мог уйти, если у Рахмана машина не заводится? Они наверняка вдвоем во дворе, машину чинят.

Айбала вскочила и побежала к выходу.

Спустившись с крыльца, она растерянно осмотрелась. Больничный двор был пуст, если не считать «Рафика» с красным крестом на боку.

– Простите, уважаемый, а где… – Айбала запнулась. – Тут машина была. Белая. Не видели?

Водитель смерил ее внимательным взглядом и цокнул языком.

– Да разве это машина? На свалку такую рухлядь надо, вот что я тому парню сказал. Дым так и валил из-под капота. Разве на этом ведре можно ездить?

– Уважаемый…

– Грузовик проезжал, зацепил машину на трос, в мастерскую потащил, вон туда, – водитель махнул рукой в сторону. – Только вряд ли починят, совсем плохой мотор.

Айбала вернулась в амбулаторию и увидела, что доктор Гуржанат ходит взад-вперед по коридору и лицо у нее сердитое.

– Куда ты ушла? – напустилась она на Айбалу. – У меня прием начался, очередь сидит, а я тебя разыскиваю. Машина сейчас в Цуриб уезжает.

Алиму занесли в «Рафик» и положили на каталку. После капельницы щеки у нее немного порозовели, и она уже не стонала от боли.

Айбала села на маленькое откидное сиденье и взяла Алиму за руку.

– Меня разрежут, да? – спросила та. – Шрам останется? Как у Муслимы, когда ее корова забодала? Как меня такую Тимур станет любить?

– Так и станет. У тебя хороший муж. Не разлюбит, не бойся.

На самом деле Айбала вовсе не была в этом уверена. Если Алима не сможет беременеть, Афият ополчится на невестку. Тимур станет разрываться между женой и матерью, и кого он выберет? Его отец когда-то сам развелся с бесплодной и женился на плодовитой Афият. Тимуру, как любому мужчине, нужны наследники. Без детей брак не имеет смысла. Но ни к чему Алиме переживать раньше времени. Сначала ей надо поправиться.

В кабину рядом с водителем сели двое мужчин-врачей. Один обернулся, посмотрел через стекло, отделяющее салон от кабины – сначала на каталку, потом на Айбалу, задержав на ней взгляд чуть дольше, чем дозволяли приличия.

Айбала поспешно отвернулась. Что скажет отец, если узнает, что его дочь ехала с тремя посторонними мужчинами? Врачи наверняка решили, что она развратная. Может, даже обсуждают ее сейчас с водителем, а тот рассказывает, как она первая с ним заговорила – ай, позор какой! – спрашивала, куда делись те двое на белой развалюхе.

Айбала повернулась спиной к кабине, не вынимая руки из крепко зажатых пальцев Алимы. Она смотрела через грязное стекло, но ничего не видела, вся в своих мыслях. Село осталось позади, до Цуриба предстояло ехать целый час по пустынным дорогам, проложенным в узких ущельях между подпирающих небо гор с заснеженными вершинами. Если водитель остановит машину, и эти двое перейдут из кабины в салон…

Нет, строго сказала себе Айбала, врачи спасают жизни, их не надо бояться. К тому же на каталке лежит Алима, она – гарантия ее безопасности. Что до отца, то она что-нибудь придумает, когда вернется домой. Просто не скажет, что в машине, кроме водителя, был кто-то еще. Это ведь не будет ложью. Не сказать всей правды и солгать – совсем разные вещи.

Но тут Айбала подумала о том, что ей еще предстоит обратный путь, только теперь уже с пациентом в салоне. Доктор Гуржанат, кажется, не упоминала, мужчина это или женщина. А вдруг мужчина? Она не сможет ехать рядом с мужчиной, пусть даже неходячим или совсем старым, ведь он ей не муж и не родственник. У нее даже никаба нет, только платок.

Может, ей попроситься переночевать в больнице, а утром вернуться в село на автобусе? Но где взять денег на билет? И если она проведет ночь не дома, мать с ума сойдет от беспокойства, а отец убьет ее, едва она переступит порог, – даже слова не даст сказать в оправдание.

Не находя выхода, Айбала прислонила голову к стене, но машина подпрыгивала на ухабах, и голова больно билась о пластик. Тогда Айбала пересела на пол и положила голову рядом с головой Алимы. Та открыла глаза и, увидев совсем близко лицо Айбалы, испуганно спросила:

– Ты что?

– Ничего. Просто устала.

– Мне снова больно. В животе давит что-то, распирает…

– Потерпи. Скоро приедем.

– Меня прямо так будут резать? По живому?

– Конечно нет. Сделают укол, ты уснешь, а когда проснешься, все уже закончится.

– Почему ты не врач, Айбала? – Глаза Алимы, с такого близкого расстояния казавшиеся огромными голубыми каплями, пристально смотрели на нее. – Ты могла бы помогать таким, как я.

– Я и так помогаю. Тебе разве не помогла?

– Ты просто снимаешь боль. Не лечишь.

– Чтобы стать врачом, надо долго учиться в Махачкале. В нашем ауле после школы никто не уезжает продолжать учиться, даже мужчины – и те не уезжают.

– А ты хотела бы?

Айбала кивнула:

– Хотела бы.

– Как доктор Гуржанат?

– Да. Как она.

– Доктор Гуржанат мне понравилась, хотя и делала мне больно: втыкала иголку вот сюда, – Алима показала на сгиб локтя. – И сюда, – она показала палец. – Кровь забрала. Я сказала, что не хочу отдавать свою кровь, а она улыбнулась и назвала меня глупой.

Когда машина остановилась, Айбала выпрямилась и заглянула в кабину. Водитель остался сидеть за рулем, а врачи вышли. Один из них открыл заднюю дверь и сказал:

– Сейчас санитары придут с каталкой.

Айбала выбралась наружу, чтобы размять затекшие ноги, и осмотрелась.

«Рафик» стоял в больничном дворе, окруженном двухэтажными кирпичными корпусами. К распахнутым дверям приемного покоя с одной стороны вели обычные ступеньки, а с другой – асфальтированный пандус. Во дворе находилось много машин с красными крестами. Всюду были люди: санитары, родственники больных и сами больные, которые могли без посторонней помощи дойти до приемного покоя.

Айбала пожалела, что увлеклась беседой с Алимой и не видела, как они проезжали через Цуриб. Ей очень хотелось посмотреть, каким стал райцентр после того, как она была здесь четыре года назад. Вряд ли что-то изменилось: те же мечети, дома, магазины. Как бы ей хотелось пройтись по центральной улице, выпить лимонаду и съесть мороженое! Айбала вспомнила, что мечтала об этом вот только вчера. И вот она в Цурибе, ее мечта сбылась… то есть, конечно, не совсем: гулять она не пойдет и денег на мороженое у нее нет. Все, что она увидит в Цурибе, – больничный двор и приемный покой, а потом она сядет обратно в «Рафик» и вернется в село.

Ее мысли прервались появлением двух санитаров, которые везли дребезжащую каталку на расхлябанных колесиках. Один из санитаров забрался в салон, вынес Алиму и уложил на каталку. Алима нашла глазами Айбалу и испуганно спросила:

– Ты меня не оставишь? Ради Аллаха, не оставляй…

– Я буду с тобой. Не бойся.

Айбала вслед за каталкой поднялась по пандусу и вошла в приемный покой. Здесь еще сильней, чем в амбулатории, пахло дезинфекцией. Комната ожидания была полна народу, скамейки вдоль стен все заняты, часть людей даже сидела на полу. Кто-то стонал от боли, кто-то перебирал четки и молился, на руках закутанной в покрывало женщины надрывался ребенок. Неужели Алиме придется ждать своей очереди, испугалась Айбала. Ведь это на целый час, а может и больше.

К ее облегчению, санитары сразу завезли каталку в один из кабинетов.

Сидевшая за столом женщина в светло-зеленом халате и хиджабе поднялась им навстречу.

– Вот, Альбина Магомедовна, из села доставили. Это сопровождающая, – санитар кивнул на Айбалу. – Мы пойдем, там еще одна машина приехала.

Доктор сосчитала Алиме пульс и повернулась к Айбале:

– Направление давай.

Айбала вынула из кармана измятую бумагу. Доктор прочла и покачала головой:

– Третья внематочная за утро… Обе операционные на гинекологии заняты.

– И что делать?

– Пока оформим ее. Потом на операцию возьмем. Часа два придется ждать.

– Доктор в амбулатории сказала, времени совсем нет!

– Вот пусть бы она сама и оперировала, – рассердилась врач.

– Прошу прощения, уважаемая. Просто Алиме очень плохо, я очень боюсь.

– Подруга твоя, что ли?

– Сестра, – солгала Айбала, вспомнив наставление доктора Гуржанат.

– Ладно. Давай ее паспорт.

– Нет паспорта. Завтра ее муж привезет.

– Вот что мне с такими делать? – всплеснула руками Альбина Магомедовна. – Как из аула – так без документов! Ты понимаешь, что без паспорта я не могу ее оформить?

Отчаяние придало Айбале смелости.

– Алима умрет, если вы ей не поможете! – воскликнула она. – Завтра паспорт будет, клянусь.

– У нас тут строгие правила. Хочешь, чтобы меня уволили?

– Айбала, иди сюда! – позвала Алима с каталки. – Так больно, сил нет терпеть…

Айбала отыскала под платьем горячий, напряженный живот Алимы и осторожно прижала к нему ладони. Она понимала, что унять такую боль она уже не сможет, но все равно делала то, чего ждала от нее Алима. Возможно, ей хотя бы немного полегчает от прикосновения знакомых рук.

– Ты что там делаешь? – нахмурилась Альбина Магомедовна.

– Боль снимаю, – неохотно ответила Айбала.

Ей было неловко рассказывать постороннему человеку о своей способности.

– Что-что делаешь? – удивленно переспросила врач.

– Боль снимаю, – повторила Айбала и добавила совсем тихо: – Раз уж вы ничего не делаете…

– Айбала умеет, – подтвердила Алима. – Она всем женщинам в ауле помогает.

Врач недоверчиво хмыкнула, набрала на телефоне номер и спросила в трубку:

– Бике, операционная освободилась? Да? Хорошо. Сейчас поднимем.

Закончив разговор, она вынула из ящика чистую медицинскую карту и стала быстро в ней что-то писать.

– Значит, примете без паспорта? – обрадовалась Айбала.

– Не обратно же ее отправлять, – проворчала доктор. – Алима, как твоя фамилия?

– Сулейманова… – выдохнула Алима, корчась от боли.

– Когда родилась?

– В августе.

– Полную дату назови. Число, год.

– Десятого августа 1968 года… вроде бы так.

– Беременности раньше были?

– Нет, я недавно замуж вышла.

– Болеешь чем?

– Что? – не поняла Алима.

– Болезни какие есть, спрашиваю?

– Нету. Ничего больше не болит.

– Ее бы не засватали иначе, – подтвердила Айбала.

– А чего худая такая? По анализу у тебя малокровие.

Алима хотела ответить, но внезапно вскрикнула и обмякла. Айбала испугалась, что опухоль в животе Алимы разорвалась, и она истечет кровью. Вернулись санитары, выкатили в коридор каталку с Алимой и куда-то повезли.

– Алиму на операцию забрали? – спросила Айбала.

– Да.

– Где мне теперь ждать? В коридоре?

– Здесь приемный покой, а не комната ожидания. Гинекология на втором этаже.

– Значит, мне туда идти?

Врач посмотрела на Айбалу как на несмышленого ребенка и сказала, с трудом сдерживая раздражение:

– Не пустят тебя к сестре сегодня. Езжай домой. Завтра снова приедешь, паспорт привезешь. Все, иди, не мешай. Мне карту нужно оформить и на отделение передать.

Айбала расстроилась: она обещала Алиме не бросать ее, и вот как вышло. Алима очнется от наркоза и станет плакать от боли – шутка ли, живот разрезанный! – но некому будет эту боль облегчить. Однако делать нечего: если в больнице такие строгие порядки, придется возвращаться в село.

Внезапно Айбала вспомнила и понеслась к выходу, натыкаясь на людей и бормоча извинения. Она сбежала по пандусу во двор и огляделась. Знакомого «Рафика» нигде не было.

– Уехал… Неужели уехал?!

Со всей этой суматохой Айбала совсем забыла попросить водителя, чтобы он ее подождал. Наверное, того неходячего пациента погрузили в салон сразу после того, как Алиму забрали в приемный покой, и машина, не теряя времени, поехала обратно в село.

Айбала едва не расплакалась. Что теперь ей делать? Денег на билет нет, а если бы и были, автобус отправится с автостанции только вечером, и в аул придется идти из села одной, по темноте… Конечно, можно переночевать у Зайнаб, но как предупредить родителей? В ауле нет даже электричества, не говоря о телефоне.

Айбала вернулась к знакомому кабинету, толкнула дверь и вошла – только потому, что ей некуда было больше идти.

Альбина Магомедовна осматривала лежащую на кушетке беременную женщину. Обернувшись, она сверкнула на Айбалу сердитыми глазами:

– Выйди! Тебя не учили стучать?

Айбала, окончательно расстроившись, села на скамейку и закрыла глаза. В висках стучало, во рту пересохло – она не пила с самого утра, с тех пор как с матерью вышла из дома, чтобы отправиться к Алиме. Хотя она еще в машине сняла накидку, ей было очень жарко: пот струйками стекал по телу и впитывался в шерстяную ткань платья. От духоты, переживаний и непривычного многолюдья у Айбалы разболелась голова. Мимо нее сновали люди, плакали дети, громыхали каталки. Никому не было до нее дела, ей не к кому было обратиться за помощью.

В довершение неприятностей Айбале очень хотелось в туалет.

Она пошла по коридору и вскоре, к своему облегчению, увидела табличку «Туалет для женщин». Воспользовавшись кабинкой, Айбала вымыла руки и лицо, перевязала влажный от пота платок, напилась воды из-под крана и почувствовала себя лучше.

Напротив туалета висела табличка «Гинекология» со стрелкой, указывающей влево. Айбала пошла в том направлении и вскоре дошла до лестницы. Поднялась на один пролет и увидела закрытую дверь с замазанным белой краской стеклом. Сбоку был звонок. Айбала надавила на кнопку и услышала за дверью слабое дребезжание. Она запоздало сообразила, что ее сюда не пустят, только снова отругают, и хотела побежать по лестнице вниз, но дверь открылась, и круглолицая медсестра с глазами разного цвета – один карий, другой зеленый – спросила:

– Ты Айбала?

– Да, – оторопело ответила Айбала.

– Где так долго ходишь? Зульфия Рашидовна уже два раза о тебе спрашивала. Пойдем скорей.

Она повела Айбалу по коридору с покрытым линолеумом полом и выкрашенными зеленой краской стенами.

По одну сторону тянулись окна, по другую – закрытые двери палат. Рядом со входом был пост медсестры: стол с лампой и два застекленных шкафчика с медикаментами. Так же остро, как в приемном покое, пахло хлоркой, но к этому запаху примешивался сытный мясной запах супа или хинкала. В животе у Айбалы заурчало; она вспомнила, что позавтракала только половинкой лепешки с овечьим сыром рано утром, после первого намаза, а теперь уже было время обеда.

Ее взгляд задержался на двойных дверях с матовыми непрозрачными стеклами, над которыми горела лампа с написанным красной краской словом «Операционная». Вот где сейчас Алима!

«Аллах, сохрани ей жизнь!» – мысленно взмолилась Айбала и ускорила шаг, чтобы поспеть за медсестрой.

Почему та ничуть не удивилась ее появлению, более того – обратилась к ней по имени, словно ждала ее появления? Может, врач из приемного покоя предупредила, что Айбала придет проведать сестру, и попросила, в виде исключения, ее впустить? Если так, тогда она хорошая женщина и только делает вид, будто строгая.

Но кто такая Зульфия Рашидовна и почему она про нее, Айбалу, спрашивала?..

Медсестра привела ее в комнату со шкафчиками, как в раздевалке школьного физкультурного зала. Окно было занавешено белой шторой с загадочным чернильным штемпелем: «Отд. Гин. ЦРБ Цур.».

– Это сестринская, но санитарки тоже здесь переодеваются. Отделение небольшое, сотрудниц немного. А там, – медсестра указала на другую дверь, – мы обедаем и чай пьем.

Айбала догадалась, что ее, скорее всего, приняли за другую. Пока она обдумывала эту мысль, медсестра вынула из шкафчика белый халат, шаровары на резинке и платок.

– Переодевайся. Свою одежду сложи в этот шкафчик. Я в коридоре подожду. Давай быстрее, там с утра полы не мытые и утки грязные.

Медсестра ушла, а ошеломленная Айбала осталась стоять, прижимая к груди пахнущую стиральным порошком одежду. В голове был полный сумбур. Разве уткам место в больнице? И почему они грязные? Ей что, придется ухаживать за птицами?..

Из-за двери нетерпеливо крикнули:

– Ты скоро?

Вздрогнув, Айбала стала торопливо переодеваться. Она решила, что повидается с Алимой, а потом признается Зульфии Рашидовне (кто бы она ни была), что произошла ошибка и она совсем не та Айбала, за которую ее приняли.

Платье оказалось ей коротко и тесно, шаровары едва доходили до лодыжек. Медсестра, осмотрев Айбалу, недоуменно покачала головой:

– Странно, сестра-хозяйка вроде на твой рост выдавала… Ладно, потом разберемся. Пойдем скорей. Я сказала, что меня зовут Асбат?

Они вошли в дверь с табличкой «Старшая медсестра отделения». Асбат почтительно обратилась к дородной пожилой женщине, которая сортировала медицинские карты:

– Зульфия Рашидовна, вот новая санитарка.

Значит, Асбат приняла ее за санитарку… Айбала в замешательстве оглянулась на медсестру, но та уже исчезла.

– Почему так долго? – Зульфия Рашидовна строго взглянула на Айбалу через спущенные на переносицу очки. – Полы сами собой не вымоются.

– Я…

– И во что ты одета? Ничего другого на твой рост не нашлось? – Старшая медсестра поднялась, обнаружив объемный живот, настолько туго обтянутый халатом, что пуговицы грозили вот-вот оторваться. – Пойдем, покажу тебе отделение, а потом сразу принимайся за работу. Сдашь смену завтра в два часа дня, раз сегодня позже приступаешь, но в следующий раз придешь к двенадцати и чтобы без опозданий.

Айбале казалось, будто она спит и видит дурной сон.

Что она делает, зачем выдает себя за другую? Девушка, место которой она заняла, вот-вот появится, она просто где-то задержалась, но скоро обман откроется, и тогда ее с позором прогонят. Ей пора возвращаться домой. Может, занять у Асбат денег на автобусный билет?..

– У нас тут пять палат, – тем временем говорила Зульфия Рашидовна, грузно шагая по коридору. – В каждой палате по пять коек. Еще есть послеоперационная палата, там пациентки отходят от наркоза, потом их переводят в общую. Ты будешь убирать палаты, туалеты и коридор, за операционными и смотровыми кабинетами закреплена другая санитарка. По утрам меняешь белье и выносишь утки. За все дежурство у тебя три получасовых перерыва, и ночью можешь немного поспать в сестринской. Обеды из дома не носи, еды из пищеблока на всех хватает. А теперь слушай главное. – Зульфия Рашидовна остановилась и строго посмотрела на Айбалу. – На моем отделении всегда должно быть чисто. Чтобы все утки стояли вымытые, нигде не пылинки, и в туалетах хорошо пахло, поняла?

Айбала открыла рот, чтобы сознаться, что она совсем не та Айбала, но старшая медсестра, которой не требовались ответы на свои вопросы (да и вряд ли хоть кто-то осмелился бы ей возразить), уже шла дальше, продолжая на ходу давать указания. Дойдя до конца коридора, они свернули в хозяйственный блок, где располагались комнаты с уборочным инвентарем и бельевые.

Зульфия Рашидовна сказала, что воду надо набирать в туалете и там же сливать грязную, показала, где взять тряпку, швабру и перчатки и велела начинать уборку с коридора, потому что после обеда пациенткам положено спать, из палат выходить им нельзя. Вот почему на отделении так тихо, догадалась Айбала. Пациентки сейчас спят.

– После коридора вымоешь туалеты, а когда тихий час закончится – палаты.

– А рожают тоже на этом отделении?

– Родильное в соседнем корпусе. А тебе зачем?

Айбала растерялась и не ответила.

– Ты замуж сначала выйди, а потом интересуйся. А то бывает: привозят безмужних со схватками, в прежние времена таких камнями бы закидали, а теперь помогают этим бесстыжим распутницам внебрачных детей рожать! – Зульфия Рашидовна осуждающе покачала головой и ушла.

Айбала удивленно посмотрела ей вслед. О чем она сейчас говорила? Чтобы родить ребенка, нужен муж. Без мужа дети не получаются. Если женщина спит одна в постели, она нипочем не понесет. При всей строгости воспитания Айбала кое-что знала о таких вещах – не только потому, что была дочерью повитухи, но и потому, что эту тему затрагивали в седьмом классе на уроках биологии (разумеется, крайне осторожно и со всеми возможными иносказаниями).

Не переставая удивляться, Айбала наполнила ведро теплой водой, плеснула из бутыли едкого дезинфицирующего средства, от которого у нее защипало в глазах, натянула резиновые перчатки и принялась за работу.

Уборка была для Айбалы настолько привычным делом, что она не заметила, как вымыла весь коридор. Ей потребовалось три раза сменить грязную воду на чистую. Дома для этого пришлось бы кипятить дополнительный бак.

Айбала все ждала, что вот-вот появится настоящая санитарка, но та так и не появилась (может, передумала, когда узнала, что ей придется не только мыть полы, но и ухаживать за утками?). Помимо страха разоблачения, Айбалу мучил голод. Она не могла думать ни о чем, кроме горячего хинкала, который любила больше остальных блюд. До ужина оставалось еще три часа (на посту висел листок с режимом работы отделения, и Айбала внимательно его изучила). Когда рези в желудке стали нестерпимыми, она решила попросить у Асбат чашку чая, но та куда-то запропастилась. Тогда Айбала, виновато озираясь, вошла в раздевалку, а оттуда – в смежную комнату, где санитарки пили чай и обедали.

У окна стоял покрытый клеенкой стол, на столе – чашки, пиала с колотым сахаром и тарелка с халвой. На маленькой газовой плитке закипал чайник. Айбала взяла с тарелки кусочек халвы, положила в рот и быстро разжевала. Не удержалась и взяла еще кусочек. Халва была покупная и невкусная: горчила и отдавала маслом. Мама бы обиделась, если бы ее такой угостили. У Шуше халва была нежная, рассыпчатая и сладкая, но не приторная.

Вспомнив о родителях, Айбала вновь ощутила вину и страх. Даже если Тимур зашел к ним и предупредил, что Айбала уехала с Алимой в Цуриб, прошло уже много времени, она давно должна была вернуться. А если не зашел? Разозлился на Айбалу или просто забыл о ее просьбе, а может, до сих пор не вернулся в аул, потому что помогает Рахману чинить машину.

Она еще могла успеть на вечерний автобус, если бы вышла из больницы прямо сейчас и отправилась на автостанцию. Для этого ей надо было переодеться в свою одежду и незаметно проскользнуть мимо поста к выходу. Но Айбала не могла уйти, не повидав Алиму и не убедившись, что та хорошо перенесла операцию и пришла в себя.

Чайник закипел. Айбала умела обращаться с газовой плиткой. Такие плитки стояли на кухнях Зайнаб и Гезель. Она выключила чайник, налила в чашку с отколотой ручкой кипяток, кинула пару кусочков сахара и, дуя и обжигаясь, выпила прямо так, без заварки, потому что на столе ее не было, а заглянуть в шкафчик она не решилась.

В этот момент из соседней комнаты послышались голоса. Вошли Асбат и еще одна медсестра, смуглая и горбоносая, почти такая же некрасивая, как Айбала. Девушки смеялись и болтали, но при виде Айбалы замолчали и переглянулись.

– Простите, – вспыхнула Айбала. – Тут чайник кипел… я выключила.

– Чай пьешь? – спросила горбоносая.

– Только кипяток. Я заварку не нашла.

– Надо было тут посмотреть. – Девушка вынула из шкафчика жестяную банку. – Не стесняйся, бери все что нужно. Потом из дома свое принесешь.

– Я пойду, мне еще палаты мыть…

– Молодец, коридор и туалеты чисто убрала, я проверила, – похвалила Асбат. – Прежняя уборщица плохо убиралась, поэтому ее уволили.

Смущенная незаслуженной похвалой, Айбала по-прежнему ждала разоблачения. Это было так мучительно, что она решила, не откладывая, разыскать Алиму и после этого покинуть больницу.

Тихий час закончился, и в коридоре стало оживленно: пациентки неспешно прогуливались мимо палат или сидели на скамейках, расставленных в простенках между окон, и беседовали. Они были одеты в одинаковые байковые халаты поверх рубашек и шаровар, волосы небрежно повязаны платками, некоторые были вовсе без платков, ведь на отделении работали только женщины. Мужчины-врачи, не говоря о мужчинах-посетителях, сюда не допускались. Айбала не знала, какими недугами страдают эти женщины, и могла лишь догадываться о причинах, которые привели их в больницу. Ее односельчанки тоже болели по-женски, особенно холодными зимами, но в амбулаторию, а тем более в больницу, не обращались – лечились сами.

В послеоперационной палате стояли две койки. На одной лежала пожилая женщина, на другой – Алима. Ее глаза были закрыты, к тоненькой руке тянулся прозрачный провод от капельницы, стоявшей в изголовье. Алима была такая бледная, словно из нее выкачали всю кровь. Под глазами – фиолетовые круги, нос заострился, щеки ввалились.

– Алима! – шепотом позвала Айбала. – Алима, слышишь меня?

Вместо Алимы глаза открыла пожилая женщина и, тоже шепотом, заругалась на Айбалу:

– Что шумишь? Она еще в себя не приходила. Только недавно ее привезли.

– Как – недавно? – растерялась Айбала. – Разве операция столько длилась?

– Не знаю ничего, иди отсюда, дай покой людям!

Растерянная Айбала вышла из палаты и в дверях столкнулась с медсестрой.

– Ты что здесь делаешь? – удивилась та.

– Так полы надо мыть, – нашлась Айбала.

– Когда пациентки от наркоза отходят, в эту палату могут заходить только медсестра и врач.

– А что с той девушкой, Алимой?

– Ты ее знаешь?

– Мы из одного аула. Она поправится?

– Не знаю. Много крови потеряла. Ей чужую кровь перелили.

– А детей Алима сможет иметь?

– Вай, какие дети! Ей там удалили все, понимаешь?

– Вырезали? – ахнула Айбала.

– Еле-еле спасли, полный живот крови был. Еще немного – и призвал бы ее Аллах. Намучилась, бедняжка. И как она такую боль вытерпела? – Медсестра сочувственно цокнула языком.

– Я могу с ней немного побыть?

– Позже, когда ее переведут в общую палату. Иди работай, а то выгонит тебя Зульфия Рашидовна в первый же день. Ты разве еще не поняла, какая она строгая? Ее все отделение боится! – сказала медсестра таким тоном, словно гордилась суровым нравом начальницы.

Айбала вернулась за ведром и шваброй и пошла в туалет набирать воду. Ее очень расстроили слова медсестры, перечеркивавшие надежду Алимы на счастливую жизнь. Тимур не станет жить с бесплодной женой. Никто из мужчин не стал бы. И разве можно их за это осуждать?..

Айбала знала, что должна сказать Алиме правду. Лучше это сделает она, чем посторонний человек. Значит, ей придется остаться в больнице до утра. Куда она пойдет на ночь глядя?

Все палаты были заполнены пациентками. Две палаты были для «лежачих» (так называли женщин после операций, которым нельзя было вставать даже в туалет). Обе располагались напротив поста, и двери в них были всегда открыты, чтобы медсестра могла услышать, если она кому-то срочно понадобится. Асбат показала Айбале эмалированные судна (это их по какой-то необъяснимой причине называли утками, хотя на птиц они совсем не были похожи), которые нужно было приносить женщинам по их просьбе, а потом выносить в туалет, мыть и возвращать под кровать.

Айбала умела ухаживать за лежачими больными. Она два года ходила за бабушкой Берцинай, матерью отца, которая умерла позапрошлой зимой в возрасте примерно девяноста лет (бабушка не знала точно, когда родилась, помнила только, что это случилось задолго до прихода советской власти). Она сломала ногу, поскользнувшись на обледенелой ступеньке крыльца, и больше уже не вставала с постели. Шуше устроила для свекрови высокую лежанку на веранде, откуда та могла видеть горы и небо. Обязанностью Айбалы было обмывать бабушку, кормить ее и менять ей белье. Бабушка была капризна и придирчива, отказывалась переворачиваться, выплевывала еду и требовала, чтобы за ней ухаживала ее любимая внучка Гезель, которая к тому времени уже вышла замуж. Айбала терпеливо сносила ее прихоти, обихаживая бабушку до самой последней минуты, пока за ней не пришел Ангел смерти. Вот почему Айбала легко управилась с женщинами в «лежачих» палатах и нашла для каждой ободряющее слово, удостоившись ласковых обращений «дочка» (от пациенток постарше) и «сестра» (от ровесниц).

Позже Айбала спросила у Асбат, чем болеют эти женщины. Та ответила, что у кого-то осложнения после выкидыша, у других – кровотечения или воспаления, а у прооперированных удалили внутреннюю опухоль или, как у Алимы, внематочную беременность.

Врачи обходили палаты дважды в день: после завтрака и перед ужином. Остальное время они проводили в операционной, ординаторской или в приемном покое. Трое акушеров-гинекологов (разумеется, все женщины) сменяли друг друга на дневных и ночных дежурствах и на «приеме», то есть в приемном покое (Альбина Магомедовна, которая осматривала Алиму, как раз дежурила на «приеме»). Все трое были практикующими хирургами и наблюдали своих пациенток после операций. В особо сложных случаях приглашали консультантов с родильного отделения.

Чародинская больница была одна на весь район, и коек часто не хватало. В таких случаях женщин отвозили в Гуниб, расположенный в тридцати километрах от Цуриба. Алиме повезло, что для нее в этот день нашлось место.

– С утра умерла одна женщина, и койку не успели занять, – объяснила Асбат.

Айбала сочла ее слова недобрым предзнаменованием, но промолчала. Если бы не эта несчастная, Алимы тоже уже не было бы среди живых – поездку в Гуниб она бы не перенесла.

В семь часов раздалось громыхание тележки и зычный голос буфетчицы: «Ужин! Ужин!». Пациентки вышли в коридор с алюминиевыми мисками и кружками в руках. Буфетчица – дородная энергичная женщина – ловко, одним отточенным движением накладывала в тарелку плов из огромного чана, водружала сверху ломоть лепешки, наливала из пузатого медного чайника горячий чай и везла тележку к следующей палате.

От запаха еды желудок Айбалы возмущенно заурчал. Когда тележка поравнялась с ней, она отвернулась и сделала вид, будто изучает пятно на линолеуме, которое она, как ни старалась, так и не смогла отмыть.

Тележка остановилась рядом с ней.

– Новенькая? – спросила буфетчица.

Айбала кивнула.

– Голодная?

Айбала снова кивнула.

– Тарелка есть?

Айбала покачала головой.

Буфетчица протянула ей миску с пловом и лепешкой.

– Держи. Тарелку потом вернешь.

В сестринской Айбала нашла в ящике стола ложку и принялась за еду. Несмотря на острый голод, она сразу поняла, что повар, готовивший плов, или совсем не умел это делать, или сильно пожалел продуктов. Плохо промытый рис слипся в комок, крохотные кусочки баранины были жирные и жилистые, морковь разварена, а чесноком и зирой даже не пахло. Это была скорее рисовая каша, сдобренная мясом, но Айбале выбирать не приходилось.

После ужина из ординаторской вышла врач – светловолосая веснушчатая женщина в белой шапочке вместо головного платка. К ней присоединились Зульфия Рашидовна и обе медсестры, Асбат и Чапар. Женщины вошли в послеоперационную палату и находились там довольно долго. Приблизившись к двери, Айбала услышала голоса, которые явно о чем-то спорили. Она слышала только обрывочные фразы, но поняла, что с Алимой плохо.

– Большая кровопотеря…

– …машиной в Махачкалу?

– …вряд ли выдержит…

Когда врач и медсестры перешли в другую палату, Айбала проскользнула в дверь, опустилась на пол у кровати Алимы и взяла ее за руку.

– Не умирай, – прошептала она. – Что я скажу твоему мужу, когда он придет? Что скажу твоей матери? Они каждый день будут ходить мимо моего дома и знать, что я была тут с тобой и позволила тебе умереть.

– Подруга твоя? – послышался голос с соседней койки.

Теперь та, другая, пациентка говорила сочувственно, без прежнего раздражения.

Айбала кивнула. Она была слишком расстроена, чтобы объяснить, что с Алимой ее связывают не узы родства или дружбы, а нечто другое, заставляющее ее чувствовать ответственность и даже вину, хотя ни она, ни Шуше не были виноваты в случившемся. Такое могло произойти с любой беременной. Невозможно ни предугадать, ни предотвратить то тайное, человеческому глазу недоступное, что сокрыто в недрах женского тела и либо дает новую жизнь, либо отнимает ее у той, которая жаждала быть хорошей женой и матерью.

– Возьми стул, не сиди на полу.

– Мне нельзя тут находиться… Врач придет и прогонит меня.

– Не прогонит. Людмила Савельевна добрая женщина.

– Как-как вы ее назвали? – удивилась Айбала.

– Людмила Савельевна. Она русская. Давно в этой больнице работает, внучку мою старшую после выкидыша лечила.

Айбала придвинула стул к койке и примостилась на нем боком, чтобы не сидеть спиной к женщине, которая была намного ее старше, – это считалось большим неуважением.

Тишина давила, заставляла Айбалу нервничать. Ей хотелось заполнить эту тишину любыми, даже ничего не значащими, словами.

– Вас как зовут, уважаемая? – спросила она.

– Фарида Ахмедовна.

– Что с вами случилось?

– В животе опухоль выросла. Вот такая! – Фарида Ахмедовна сжала кулак. – Докторша ее вырезала и на анализ отправила, сказала – лучше проверить, чтобы плохое исключить.

– А почему вас в общую палату не переводят?

– Свободных мест нет. Утром выписка будет, койка освободится. Пока здесь полежу.

– Вам живот разрезали, да?

– Уй, еще как разрезали! – гордо подтвердила женщина. – Через неделю нитки вытащат, сын приедет и домой меня отвезет. Знаешь, кто мой сын?

– Кто?

– Начальник всей милиции Цуриба.

– Да продлит Аллах его годы, – уважительно отозвалась Айбала.

– Иншааллах! Вазир хотел, чтобы мену одну в палате положили, но я сказала: не надо, сынок, другим женщинам тоже помощь нужна, а если я одна всю комнату займу, куда остальных девать? Разве я особенная, чтобы ко мне такое отношение? – Фарида Ахмедовна охнула и поморщилась.

– Сильно болит? – сочувственно спросила Айбала.

– После укола полегчало. По надобности хочу, а как встать – не знаю.

– Что вы, нельзя вставать! Сейчас помогу вам.

Айбала заглянула под кровать, нашла утку, осторожно подсунула под женщину, стараясь не задеть живот, подождала, пока та закончит, и отнесла утку в туалет. А когда вернулась, увидела, что Алима открыла глаза и смотрит перед собой странным немигающим взглядом.

– Ай, очнулась! – обрадовалась Айбала.

– Хадиджу видела… – прошептала Алима. – К себе звала.

Хадиджей звали младшую сестру Алимы. Она погибла, сорвавшись в ущелье, когда собирала прошлой весной черемшу на поросшем лесом горном склоне. Хадиджа подошла слишком близко к краю, ноги заскользили по влажной, не просохшей от растаявшего снега земле, а рядом не оказалось дерева, за которое можно было бы ухватиться. Женщины, с которыми Хадиджа пошла за черемшой, услышали ее крик, прибежали, но увидели только нож и полупустой мешок, которые валялись возле обрыва. Хадиджа была беременна первенцем. Мадина, ее свекровь, не хотела брать ее с собой, но потом уступила: у нее болела спина и она не смогла бы донести до дома набитые черемшой мешки. Как же Мадина потом выла, как била себя кулаками в грудь, как валялась в ногах сына, вымаливая прощение! Сын пытался ее поднять и все повторял: «Не надо, мама, встань, не надо, встань…» – а сам рыдал, словно ребенок.

– К себе звала, – улыбаясь повторила Алима. – Такая красивая, а на руках маленькая девочка…

Айбала поняла, что это значит, и воскликнула:

– Не ходи к ней! Скажи, позже придешь. Скажи, твое время пока не настало.

– Хадиджа говорит, я ей нужна, чтобы дочку нянчить. А здесь я никому не нужна.

– Ты мужу своему нужна. Матери нужна, она уже Хадиджу потеряла, если и тебя потеряет, с ума сойдет от горя.

– Помолчи, слушать мешаешь, – Алима нахмурилась и отвернулась.

– Оставь ее, дочка, – мягко сказала Фарида Ахмедовна. – Ее жизнь в руках Всевышнего.

Все было напрасно, горько подумала Айбала. И поездка в райцентр, и попытка выдать себя за другую, и работа, которой она занималась весь день, и ее решение остаться в больнице до утра. Отец не станет слушать ее оправданий – запрет дома навсегда. Не гулять ей на свадьбе Медины, не помогать женщинам с родами, не покупать в магазине липкие карамельки к чаю. Кончится тем, что отец выдаст ее за Анвара-башмачника. Лучше бы она сразу за него вышла еще два года назад.

Айбала задремала, положив голову на край кровати. Сквозь сон она смутно слышала, как открылась дверь и кто-то заговорил удивленно-недовольным голосом, как что-то ответила Фарида Ахмедовна, а потом снова наступила тишина.

Сквозняк от окна дул по ногам, но Айбала была привычна к холоду. Она вроде бы спала и в то же время бодрствовала, улавливая каждое движение Алимы, боясь пропустить тот момент, когда нужно будет бежать за врачом, и сама не заметила, как уснула крепко, по-настоящему.

Айбала проснулась словно от толчка и вначале не поняла, где находится. На прикроватную лампу кто-то набросил полотенце, и комната тонула в полумраке, только кровать была в круге мягкого света, и этот свет падал на неподвижное лицо Алимы, казавшееся застывшей маской. Вначале Айбала подумала, что случилось непоправимое, и похолодела от ужаса, но потом увидела, как поднимается и опускается грудь Алимы, и облегченно выдохнула.

Стон, разбудивший ее, повторился. Стонала Фарида Ахмедовна.

– Сильно болит? – спросила Айбала.

С трудом поднявшись на ноги, которые затекли и замерзли, она подошла к соседней койке и с сочувствием вгляделась в лицо пожилой женщины.

– Вай, сильно! Звонок жму, чтобы медсестра пришла, – Фарида Ахмедовна показала на кнопку в стене рядом с кроватью. – Но она все не идет. Сломался, может?

– Сейчас схожу за ней.

– Спасибо, дочка.

На посту никого не было. Наверное, Чапар, дежурившая в ночь, вышла в туалет.

Айбала ждала, но медсестра не появлялась. Она заглянула в туалет, но все кабинки были свободны. Наверно, Чапар ушла спать в сестринскую, хотя это запрещалось правилами. Если бы на пост вместо Айбалы заглянула Зульфия Рашидовна, ох и досталось бы Чапар!..

Айбале не пришло в голову, что и она тоже не должна была спать в палате Алимы, ведь она находилась на дежурстве. Она не подумала об этом, потому что на самом деле не была санитаркой и собиралась утром покинуть больницу.

– Нашла медсестру, дочка? – с надеждой спросила Фарида Ахмедовна.

– Нет, но вы не переживайте, я вам помогу.

Айбала села у нее в ногах и откинула одеяло.

– Как поможешь? – испугалась та. – Что хочешь делать?

– Я боль умею снимать. Не бойтесь. Скоро все пройдет.

Айбала осторожно, едва касаясь, положила ладони на послеоперационную повязку и сосредоточилась на том, чтобы вытянуть боль из раны. Она боялась, что из-за повязки у нее ничего не получится, но через некоторое время ощутила знакомое покалывание в ладонях и тепло, поднимавшееся от запястий к предплечьям.

Фарида Ахмедовна расслабилась и задышала спокойнее.

– Уходит боль, – удивленно сказала она. – Как ты это делаешь?

– Не знаю.

– Ты хоть бы имя свое назвала.

– Простите. Меня зовут Айбала.

– Ай, как мою внучку! Ты тоже родилась в полнолуние[27]?

– Не знаю. Мама меня так назвала.

– Ты что-то путаешь. Детям или отец имена дает, или мать отца.

– Да, так обычно и бывает, но мои родители после свадьбы договорились, что сыновей отец станет называть, а дочерей – мама. Только так вышло, что отец ни одного имени так и не придумал. – Айбала улыбнулась.

– Неужели у тебя ни одного брата нет? – ахнула Фарида Ахмедовна.

– Нет, только сестры.

– Твой отец мог взять еще одну жену, раз уж первая жена не выполнила перед ним свой долг.

– Мама не виновата. Вы разве не знаете, что у некоторых мужчин совсем не могут рождаться мальчики? Если бы отец женился снова, скорее всего у него опять родились бы одни девочки.

– Это кто тебе такую глупость сказал?

– В школе рассказывали. В организме мужчины есть такие клетки, которые…

– Не забивай мне голову, дочка! – сердито перебила Фарида Ахмедовна. – Я всю жизнь без этих наук прожила, три класса только одолела, может потому и родила семерых сыновей и только одну дочь. Как выдали меня замуж в четырнадцать лет, так и рожала каждый год, пока муж не сказал, что хватит детей, в доме уже не помещаются. А сейчас все умные стали, науки, вишь, изучают. Внучки книгами обложатся и давай умные мысли говорить, одна так и вовсе в институт собралась, в Махачкалу уезжает. Доктором, говорит, стану. Ай, позор какой!

– Почему позор? – удивилась Айбала. – Разве доктор – плохая профессия? Женщины, которые в этой больнице работают, тоже сперва в институте учились. Они жизни спасают, операции делают. Их все уважают. И внучку вашу станут уважать.

– Может и так, – неохотно согласилась Фарида Ахмедовна. – Да только кто детей рожать станет, если все женщины работать пойдут?

– Можно и работать, и детей рожать. Вот Людмила Савельевна разве не замужем?

– Замужем. За одноклассником моего сына, Закиром.

– И дети у нее есть?

– Два сына.

– Вот, а она хирургом работает. Значит, смогла и детей родить, и врачом стать.

– Так ведь она русская! У них все не так, как у нас. И что такое двое детей? Считай, что ничего.

– Только один Аллах ведает, у кого сколько детей будет. Кому-то Он много детей дает, а кому-то – ни одного. Вот у Алимы никогда больше…

Вспомнив про Алиму, Айбала охнула и метнулась к соседней койке.

Алима лежала в прежней позе, только глаза ее были открыты и невидяще смотрели в потолок. Айбала прикоснулась к ее щеке и отдернула руку, будто обожглась: щека была холодная, неживая.

Айбала сдержала рвущийся наружу крик, но Фарида Ахмедовна все равно услышала и испуганно спросила:

– Что случилось, дочка?

– Алима умерла.

– Иннаа лил-ляяхи ва иннаа иляйхи рааджи‘уун. Твоя подруга умерла как мученица, поэтому врата рая открыты для нее. Не плачь. Плач по покойнику – отрицание воли Всевышнего.

– Хорошо, – сдавленно сказала Айбала. – Я не буду плакать.

– Сходи за докторшей.

Айбала пошла к выходу, ничего не видя перед собой, натыкаясь на мебель. Она пыталась сдержать рвущиеся наружу рыдания, слезы заливали ее лицо.

Она не уберегла Алиму, она одна виновата в ее смерти! Зачем, зачем она отвлеклась на разговор с Фаридой Ахмедовной и сидела у ее постели? Как могла забыть про Алиму, ради которой осталась в больнице на ночь?

Айбала постучала в ординаторскую и, не дождавшись ответа, вошла. Людмила Савельевна спала на диванчике за ширмой, но услышав, как скрипнула дверь, открыла глаза, сфокусировала на Айбале сонный взгляд и села. Она была без шапочки, светлые волосы спутанной копной рассыпались по ее плечам и спине.

– Что случилось?

– Алима Сулейманова умерла.

Людмила Савельевна сунула ноги в тапочки и выбежала из ординаторской. Айбала не пошла за ней. Она не могла вернуться туда, где лежала мертвая Алима.

Она подошла к окну и выглянула во двор, но до рассвета было еще далеко, и двор окутывала темнота. В соседнем корпусе светились несколько окон. Там сейчас тоже не спали: рожали детей, мучились от боли или умирали.

Слезы снова подступили к глазам. Айбала не хотела плакать, но была слишком измучена, чтобы бороться с этой слабостью; плач сулил облегчение, которого она жаждала, ведь рядом не было никого, кто мог бы облегчить ее душевные муки. И Айбала разрыдалась: горько, взахлеб, как не плакала еще ни разу в жизни. Ничком упав на диван, она спрятала лицо в подушку, пахнущую сладковатыми духа́ми русской докторши, и отдалась своему горю.

Она не знала, сколько прошло времени, когда вернулась Людмила Савельевна. Айбала села, уверенная, что сейчас ей достанется за то, что она легла на чужую постель, но докторша отругала ее совсем за другое.

– Если будешь плакать по каждой, кто здесь умирает, надолго не задержишься. Понимаю, неприятно: только устроилась на работу – и сразу смерть. Но такое случается редко, мы спасаем большинство пациенток, иначе от нас тут не было бы никакого толку.

– Алима была моей подругой.

– В самом деле? Но ее привезли из отдаленного аула, а ты местная. Или она после замужества переехала из Цуриба в тот аул?

– Дело в том… В общем, я не та, за кого меня тут приняли.

Айбала рассказала все подробности этого долгого дня, начиная с раннего утра и заканчивая последними минутами жизни Алимы. Как она пошла с матерью-повитухой к Сулеймановым, как Алима упросила ее ехать с ней в амбулаторию, как доктор Гуржанат велела сопровождать Алиму в Цуриб, как они ехали в «Рафике», а потом водитель уехал назад без нее, потому что Айбала забыла его предупредить, как она пыталась узнать, куда увезли Алиму, и как на отделении ее приняли за другую, а она не решилась сознаться, пока не повидает Алиму.

– Где же тогда настоящая санитарка? – недоуменно спросила Людмила Савельевна.

– Не знаю. Может, передумала работать?

– Как она могла передумать, если ее уже в отделе кадров оформили и ждали только, когда она на отделение поднимется.

– Не знаю, – повторила Айбала.

– Ладно, я это выясню. Странный случай.

– Почему Алима умерла?

– Много крови потеряла. Пришлось ей чужую кровь переливать, но не помогло. С таким здоровьем ей вообще нельзя было детей иметь.

– Но Алиму можно было спасти, если бы ее сразу разрезали?

Людмила Савельевна помолчала, словно решала что-то для себя, потом кивнула:

– Скорее всего. При внематочной беременности каждый час важен. Женщина в таком положении начинает чувствовать боль в самый последний момент, и с этой минуты любое промедление может стоить ей жизни. Если бы Алиму сразу осмотрел опытный врач…

Айбала вспыхнула и сказала резче, чем следовало:

– Моя мать – очень опытная! Она сразу сказала, что с Алимой. Только сделать ничего не могла.

– Я не сомневаюсь в опытности твоей матери, – спокойно, ничуть не обидевшись, отозвалась Людмила Савельевна. – Деревенские повитухи спасают жизни и рожениц, и младенцев. Без повитух смертность в аулах была бы гораздо выше. Но мало что можно сделать, не имея даже инструментов, не говоря уже об операционной. Вот и получается, что пока такую беременную доставят в больницу, пока оформят в приемном покое и положат на операционный стол, драгоценное время может быть уже потеряно.

– Почему в аулах нет амбулаторий? – горько спросила Айбала. – Почему в нашем ауле нет такого врача, как доктор Гуржанат или вы? Наши женщины много рожают, почти у каждой каждый год новый ребенок. Им повезло, что мама – опытная повитуха. Она ребенка внутри перевернуть может, и вытащить его, если застрял, и кровотечение остановить. Она и меня всему научила, но я все равно очень боялась, когда она заболела и мне пришлось делать это самой: вдруг что-то не так пойдет, а у меня опыта нет.

– Ты умеешь роды принимать? – удивилась Людмила Савельевна.

– Да. Я дочь повитухи и сама стану повитухой, когда настанет время маму сменить.

– Тебе нравится этим заниматься?

– Нет, – честно ответила Айбала. – Мне нравится облегчать женщинам боль. Но меня никто не спрашивал. Родители просто решили, что так будет. Поэтому меня замуж и не отдали. А теперь уже поздно.

– Почему поздно? Разве тебе много лет? Ты еще молодая.

– Через две недели мне будет двадцать два. Так что я уже старая для замужества.

– Глупости. – Людмила Савельевна улыбнулась. – Я вышла замуж в двадцать три.

– Так ведь вы русская, у вас все иначе.

– Но я вышла за дагестанца. А он не посчитал меня старой.

– А где вы с ним познакомились? В Москве?

– Я в Москве никогда не была. Приехала в Цуриб из Свердловска, по распределению после окончания мединститута. Здесь и познакомилась с Закиром.

– Не удивительно, что он захотел на вас жениться. Вы такая красивая!

– Спасибо. – Докторша снова улыбнулась, но тут же приняла серьезный вид. – Однако надо решать, что с тобой делать. Ты ведь не можешь чужое место занимать.

– Почему не могу? Просто буду вместо той Айбалы, раз она передумала.

Айбала сказала это и тут же удивилась сама себе. С самого утра она думала о том, как ей вернуться домой. Но когда она произнесла эти слова, то поняла, что хочет остаться в больнице. Это было тем более странно, что Алима умерла и Айбалу здесь больше ничего не держало.

– Нет. – Людмила Савельевна покачала головой. – Так не делается. А вдруг проверка из города? Не только отделу кадров достанется, но и главврачу. Тут все работают официально, по документам.

– А нельзя ту Айбалу уволить, а меня на ее место принять?

– Нельзя. Опыта у тебя нет. Ты ведь раньше санитаркой не работала.

– Без опыта тоже можно хорошо работать. Я сегодня все правильно делала, никто даже не догадался, что я не та Айбала, Зульфия Рашидовна меня даже похвалила за то, что я все успела, и полы хорошо вымыла, и туалеты, и белье грязное рассортировала для прачечной.

– И пациентки, я слышала, хвалили тебя, – задумчиво произнесла врач. – Ладно. Попробую за тебя замолвить словечко. Зульфия Рашидовна в хороших отношениях с начальницей отдела кадров.

– Ай, замолвите, пожалуйста!

– Потребуется твой паспорт для оформления.

– У меня его нет… – Айбала похолодела от дурного предчувствия.

– Тогда домой за ним съездишь.

– Если я появлюсь дома, отец меня больше не выпустит.

– Придется тебе что-нибудь придумать. – Людмила Савельевна пожала плечами и поднялась. – Ладно, утром решим. Я должна написать отчет для главврача. Надо же, две смерти за одно дежурство…

– Где сейчас Алима? – Айбала тоже встала с диванчика.

– В морге. Завтра тело передадут родственникам. Ты знаешь, как с ее мужем связаться?

Айбала вспомнила, что утром должен приехать Тимур с паспортом Алимы. Она сказала об этом Людмиле Савельевне.

– Хорошо, – кивнула та. – Теперь иди.

– Куда? – Айбала растерялась.

– На пост. Твое дежурство закончится только после полудня.

– Но я же не санитарка…

– Об этом пока никому не надо знать. Если получится оформить тебя вместо той, другой Айбалы, то и вопросов ни у кого не возникнет.

Сразу после завтрака, едва Айбала успела сдать миску из-под каши буфетчице, ее позвала к посту медсестры Чапар, за минуту до этого положившая трубку телефона.

– Из приемного покоя звонила Альбина Магомедовна. Там муж Алимы Сулеймановой. Иди скажи ему, что его жена умерла.

– Почему Альбина Магомедовна сама не скажет?

– Ему нужна поддержка, а врач – чужой человек. Алима ведь была твоей подругой? И он привез паспорт. Возьми его и отнеси в морг, чтобы там оформили разрешение на выдачу тела.

– В морг? – испугалась Айбала. – Нет, туда не пойду! К Тимуру схожу, а к покойникам пусть кто-нибудь другой идет.

– Ладно, принесешь паспорт мне, – раздраженно сказала Чапар. – Иди быстрей.

С тяжелым сердцем спустилась Айбала в коридор приемного покоя. Ей казалось, что между вчерашним днем и сегодняшним прошло много лет. Вчера она хотела как можно скорее оказаться дома, а сегодня приняла решение, от которого ее сердце сжималось страхом, но от которого она не могла отказаться, словно кто-то решил за нее.

Айбала издали увидела Тимура и невольно замедлила шаг. Что ему сказать? Как объяснить, почему Алиму не смогли спасти?.. Тимур, почувствовав ее взгляд, вскочил со скамейки и устремился ей навстречу, размахивая руками и делая большие глаза.

– Айбала! Ты почему домой не вернулась? Ты знаешь, что там творится? Шуше Наврузовна сама не своя, она думает, с тобой что-то плохое стало.

– Тимур…

– И во что ты одета? Что за халат на тебе? Где твое платье?

– Тимур, послушай… Сядь.

Айбала потянула Тимура за рукав, заставила его опуститься на скамейку и тоже села, но не рядом, а на приличном расстоянии, даже сейчас помня о правилах.

– Я приехал забрать Алиму. Вот паспорт ее привез. Только докторша, которая там сидит, – Тимур кивнул на дверь смотрового кабинета, – паспорт не взяла и велела мне ждать в коридоре. Алима поправилась? Домой может идти?

Айбала, до этого пристально рассматривавшая свои сцепленные пальцы, подняла глаза и посмотрела на Тимура, который уже несколько часов был вдовцом, но еще не знал об этом.

– Когда Алиму вчера прооперировали…

– Что-что сделали? Ты говори нормально, не умничай! – рассердился Тимур.

– Когда ее вчера разрезали, было уже поздно. Ей не смогли помочь, понимаешь?

– Где она? Домой ее заберу. Дома ей лучше станет.

– Алима умерла.

Тимур побледнел и поднялся, глядя на Айбалу растерянным взглядом.

– Возьми свои слова назад, – угрожающе произнес он, – или я не посмотрю, что твой отец тоже здесь, и заставлю тебя пожалеть о том, что ты сказала.

– Как здесь? – Айбала быстро огляделась. – Он с тобой приехал?

– Где Алима? Я хочу ее видеть!

– Сперва надо оформить на нее документы. – Айбала протянула руку. – Дай ее паспорт.

Тимур, сбитый с толку ее решительным тоном, достал паспорт и протянул ей. Айбала спрятала паспорт в карман халата и направилась было к лестнице, но внезапно вспомнила, что сказал Тимур, остановилась и повернула обратно.

– Где мой отец? – спросила она.

– Во дворе ждет, – буркнул Тимур. – Я Джаваду Умаровичу сказал, что попробую о тебе разузнать. Мы условились: если я тебя не найду, он тогда сам пойдет искать. Айбала… Это правда? Насчет Алимы.

– Правда, Тимур. Ее последние слова были о тебе. Она очень тебя любила и сожалеет, что не смогла подарить тебе сына.

– Тут есть молельная комната?

Лицо у Тимура стало спокойным и сосредоточенным, и Айбала поняла, что теперь можно не бояться его гнева или слез. Он принял волю Аллаха.

– Подожди, – мягко ответила она. – Сейчас узнаю.

Айбала зашла в кабинет, где накануне Альбина Магомедовна осматривала Алиму, и спросила про молельную комнату для мужчин. Докторша вынула из ящика план корпуса и ткнула карандашом в маленький квадратик, расположенный за смотровыми кабинетами:

– Вот здесь.

Отец стоял под раскидистым дубом – напряженный, хмурый, одетый в выходной пиджак и новые брюки, пошитые к свадьбе Меседу. Он смотрел прямо перед собой, но не замечал Айбалу, которая шла к нему через двор, потому что плохо видел, однако из гордости или упрямства не носил очки, выданные ему глазным врачом в амбулатории.

Пока Айбала шла к отцу, она успела передумать сотню мыслей и пережить столько же приступов страха. Ей хотелось убежать, спрятаться в женском туалете или, еще лучше, на отделении гинекологии, куда мужчинам вход был запрещен, упросить Людмилу Савельевну защитить ее, словно она была маленькой девочкой, навлекшей на себя гнев родителей, и стремилась избежать заслуженного наказания.

Айбала чувствовала вину из-за того, что она поддалась необъяснимому порыву обрести свободу и помогать женщинам, которые не должны были умирать из-за того, что они жили в горах, а не в райцентре. Она не знала, как сможет это сделать, ведь работать санитаркой – совсем не то же самое, что работать врачом, однако все равно не могла отказаться от своей затеи, словно кто-то невидимый упорно толкал ее вперед и не позволял повернуть обратно.

Айбала почти поравнялась с отцом, когда он наконец увидел ее и пошел навстречу. Она совершенно растерялась; слова, заготовленные в качестве оправдания, внезапно испарились.

Айбала ждала, что отец набросится на нее с кулаками, но Джавад неожиданно обнял ее и сказал срывающимся от облегчения голосом:

– Жива, слава Аллаху!

Он отстранил дочь от себя, вгляделся в ее лицо и снова крепко обнял.

От Джавада пахло табаком, нафталином (Шуше хранила пиджак мужа в сундуке вместе с остальной выходной одеждой), кизяками и супом. Сердце Айбалы снова сжалось, но уже не от страха, а от тоски по дому.

– Ох и досталось от меня твоей матери! Зачем отпустила тебя одну так далеко?

– Я была не одна.

– Почему не вернулась домой? Где ночевала?

– Здесь, в больнице. Я не могла оставить Алиму. Она… она умерла.

Джавад пробормотал короткую молитву и покачал головой:

– Ай, жалко Тимура! Пока ехали, он все про жену рассказывал, какая она хорошая. Теперь будет снова жениться. Коркмас вчера говорил, Афият хорошую девушку ему нашла в соседнем ауле. После похорон положенное время выждут и сватать поедут.

– Как – нашла? – ахнула Айбала. – Еще при живой Алиме?

– Это не наше дело. Домой поехали. Только сперва переоденься в свою одежду.

– Позволь мне остаться, отец. Позволь работать в больнице.

– Что? – Джавад изумленно моргнул. – Что такое говоришь?

– Меня санитаркой взяли. На женское отделение, там доктор работает хорошая, Людмила Савельевна, она мне будет вместо старшей родственницы. Я стану женщинам помогать, таким, как Алима. Ведь это плохо, когда беременные умирают, а я…

– Остановись.

Айбала замолчала на полуслове. Джавад смотрел на нее так, словно глаза окончательно отказались ему служить, словно вместо привычного образа дочери шайтан подсунул ему незнакомку, говорящую странные слова, нисколько не похожие на те, которые обычно произносила молчаливая, тихая и замкнутая Айбала.

– Что с тобой тут сделали? – рассердился он. – Что втемяшили в твою голову?

– Никто мне ничего не делал. Отец, послушай…

– Идем на автостанцию. Прямо сейчас идем. По дороге зайдем в магазин, купишь платье. В больницу я тебя больше не пущу.

Джавад схватил дочь за руку и потянул за собой, но Айбала вырвалась и прижалась спиной к стволу старого дуба. Она вжалась в шершавую кору так сильно, как могла, чтобы отец, возникни у него такое намерение, не смог оторвать ее от дерева.

– Возвращайся один, – произнесла она, поражаясь собственной безрассудности. – Скажи маме, Айбала не станет повитухой. Она станет врачом.

Услышав эти слова, Джавад рассвирепел.

Вначале злость на невесть куда пропавшую дочь сменилась в нем радостью от того, что он ее нашел – нашел невредимой, не обесчещенной, не увезенной негодяями в горы и не сброшенной в ущелье. Правда, нашел он ее непотребно одетой, в белом халате, который был ей мал, и шароварах, каких женщины аула отродясь не носили, но мало ли что могло случиться с ее платьем и накидкой в дороге?.. Однако немыслимый набор слов, который совершенно неожиданно выдала ему Айбала, разжег в груди Джавада еще в молодости им прирученный, но до конца никогда не затухавший огонь, и, когда огонь разгорелся в полную силу, Джавад обрушил на дочь свой гнев с беспощадностью столь же яростной, сколь бурной была его радость в ту минуту, когда он только ее увидел.

Он не кричал и не бил Айбалу. Он говорил раздельно и тихо, но говорил такие слова и таким голосом, которые самую непокорную женщину привели бы в чувства, заставили пасть перед ним на колени и умолять о прощении.

Вжавшись в ствол, Айбала слушала отца с закрытыми глазами и плотно сомкнутыми губами, побледнев от животного страха, который сидел внутри нее с раннего детства и не проявлялся, пока она не перечила воле родителей.

Джавад не был деспотом, как многие другие отцы. Он любил дочерей, несмотря на разочарование, которое они доставляли ему своим рождением вместо мальчика, которого он ждал от Шуше все годы, пока она еще способна была понести. И хотя любимицей Джавада всегда оставалась Меседу, к Айбале он относился со странным уважением, в чем не признался бы не то что постороннему, но даже самому себе. Джавад видел в Айбале не только женские, но и мужские черты, и, подмечая их, не мог не думать о бача-пош[28]– обычае, распространенном в Афганистане и Пакистане, но не практиковавшемся на Кавказе. Из Айбалы вышел бы отличный мальчик. Она была вынослива, неприхотлива, к тому же телосложение и черты лица имела скорее мужские, чем женские. Но если бы они с Шуше обрядили Айбалу в штаны, коротко остригли ей волосы и освободили от ограничений, налагаемых на женщину самой природой и обычаями, односельчане не приняли бы новый статус Айбалы, а лишь посмеялись бы над ней и Джавадом.

Вот почему Джавад делал для Айбалы небольшие послабления, которые никогда не делал для ее сестер. Вот почему она смогла доучиться до седьмого класса, получив, как теперь понимал Джавад, излишнее количество знаний, от которых женщинам одни беды, а их отцам и мужьям – тем паче. Прав был мулла, и правы были старейшины, когда рассуждали о вреде женского образования, а он-то считал их темными и отсталыми, благо что с ними не спорил, отчасти из уважения, отчасти – из превосходства, считая себя умнее их всех, вместе взятых. И куда теперь девать его ум, если родная дочь ему такое в глаза заявляет?!

Надо признать, Айбала никогда не злоупотребляла отцовскими послаблениями, чтобы не давать сестрам повод думать, будто она лучше их. Однако стоило ей перейти границы дозволенного, как Джавад тут же забыл и об особом к ней отношении, и о том, что в свое время жалел о невозможности сделать из Айбалы бача-пош. Женщину, возомнившую себя свободной, следовало немедля вернуть на истинный путь; этого требовал от Джавада не только отцовский долг, но и долг правоверного мусульманина.

– Ты сейчас же отправишься домой, – подытожил Джавад свой монолог, – и забудешь эти глупости.

– Нет, – спокойно ответила Айбала, хотя внутри тряслась от ужаса. – Я останусь в больнице.

Джавад был так поражен этой неслыханной дерзостью, что не нашелся с ответом. Он был уверен, что после его гневной речи дочь смиренно попросит прощения и отправится с ним на автостанцию. Не иначе, в больнице ей дали какое-то лекарство, от которого ее мозг помутился.

Он вспомнил, что Айбала упоминала докторшу с русским именем. Ну конечно, в этом дело! Русские женщины, стоило им только появиться в здешних краях, сразу же будто распространяли вокруг себя дух свободных отношений и равных с мужчинами возможностей. И этой отравой, почерпнутой из написанных безбожниками книжек, они пичкали неразвитые умы дагестанских девушек, доставляя неприятности и им самим, и их семьям. Если бы была воля Джавада, он отправил бы всех этих женщин обратно в Россию со всеми их нечестивыми идеями.

– В последний раз спрашиваю, – грозно произнес Джавад, – ты идешь?

Айбала помотала головой.

– Тогда я посажу тебя в автобус силой. Тимур мне поможет. Где он? – Джавад оглядел двор, заполненный машинами и людьми. – Найди немедленно Тимура и приведи сюда!

– Чтобы он помог тебе оттащить меня на автостанцию? – Айбала слабо улыбнулась, до того комичной, при всем ужасе ее положения, показалась ей эта сцена. – Тогда ищи его сам.

– Ты еще будешь мне дерзить!

Джавад бушевал тем сильнее, чем острее сознавал, что он ничего не может сделать на глазах у всех этих людей, что, примени он силу, за Айбалу вступятся, ведь это райцентр, а не горный аул, и порядки тут другие – не сказать, чтоб полностью советские (таких не водилось даже в крупных городах), но и не настолько патриархальные, чтобы прилюдно учить непокорных дочерей. Да и не осталось у него сил, что были раньше; в последнее время Джавад заметно сдал, мучился грудью и сердцебиением, плохо видел и потерял добрую половину зубов, которыми в былые времена мог запросто перекусить толстую бечеву или разгрызть мозговую кость.

– Мне нужен мой паспорт, – неожиданно сказала Айбала, словно всего остального ей было мало. – Без него меня не смогут оформить на работу. Ты привезешь мне его? Пожалуйста, папа. Паспорт и смену одежды.

– А больше тебе ничего не нужно? – не без ехидства поинтересовался Джавад.

– Больше ничего, – ответила Айбала, взглянув на него своими темными, серьезными глазами. – Деньги на проживание я сама заработаю.

– Заработаешь, значит… – задумчиво повторил Джавад и неожиданно не столько для Айбалы, сколько для себя отвесил ей полновесную оплеуху, от которой ее голова дернулась и ударилась о ствол дуба.

Он ударил бы еще, но на него налетели, оттеснили от Айбалы, стали увещевать. Джавад пытался освободиться, кричал, что он имеет полное право, но мужчины держали крепко и отпустили его, только когда Айбала была уже далеко.

– Я сожгу твой паспорт! – крикнул Джавад через весь двор. – Сразу сожгу, как домой приеду!

Он знал, что она его услышала, потому что во дворе вдруг стало очень тихо. Все головы повернулись к нему, десятки любопытных глаз впились в его лицо. Оскорбленный этим нездоровым любопытством, Джавад развернулся и пошел прочь – с распрямленными плечами и гордо вскинутой головой, хотя душа его разрывалась от горечи и унижения.

Когда в ауле узнают, что он не справился с собственной дочерью, его перестанут уважать. На годекане никто не подаст ему руки, молодежь станет ухмыляться за его спиной, а старики – провожать осуждающе-сочувствующими взглядами. Какое счастье, что он успел выдать замуж остальных дочерей! После такого позора к ним, пожалуй, никто бы не посватался. И что он скажет Шуше?.. При мысли о жене и о том, что ее надежда уйти на покой не сбудется только потому, что Айбала возомнила себя самостоятельной, Джавад остановился и произнес ругательство, чего не позволял себе уже очень, очень давно.

Увидев на другой стороне улицы мечеть, он перешел дорогу, оставил у входа обувь и вошел в прохладный молитвенный зал, где в этот час, свободный от обязательной пятикратной молитвы, никого не было.

Приблизившись к михрабу[29], Джавад опустился на колени на каменный пол (хотя у входа лежала стопка молитвенных ковриков, он не счел возможным воспользоваться тем, что ему не принадлежало), провел ладонями по лицу и замер, не зная, какими словами обратиться к Всевышнему, как покаяться перед ним за то, что поднял руку на дочь, расписавшись тем самым в своем отцовском бессилии. Долго стоял он на коленях, пытаясь сквозь звуки, доносящиеся с улицы, услышать ответ в своем сердце, а потом начал молиться с истовостью грешника, но молитва впервые за долгие годы не принесла ему облегчения.

Айбала не помнила, как пробежала через двор и укрылась в спасительном многолюдье приемного покоя. Она была насколько потрясена случившимся, что даже не расплакалась, хотя щека и затылок пульсировали болью.

Закрывшись в туалете, Айбала набрала в раковину холодной воды и опустила в нее лицо. Боль немного отступила, но не она по-настоящему мучила Айбалу. Ей было нестерпимо стыдно, что размолвка с отцом случилась на глазах у всех. Возможно, во дворе был кто-то из жителей села, возможно, он узнал Джавада или Айбалу и теперь всем об этом расскажет.

Как она могла надеяться на то, что отец разрешит ей работать в больнице? Никогда такого не бывало в их краях – и никогда этому не бывать. Девушка покидает аул только в одном случае: если выходит замуж за неместного. Все остальные причины годятся только для парней. Они могут уехать из родного дома учиться, или на заработки, или с любой другой целью, и никто не станет им препятствовать.

Теперь отец не пустит ее, даже если она захочет вернуться. Он запретит матери даже упоминать ее имя. Ни одна из сестер не пожелает ее видеть. Ни одна роженица в ауле не позволит к себе прикоснуться.

Значит, ей придется остаться в больнице. Без денег, без сменной одежды, без документов… Айбала не сомневалась, что отец исполнит свою угрозу и, вернувшись домой, уничтожит ее паспорт.

И где она будет жить? Персонал ведь не живет в больнице.

Айбала подумала о доме, в котором родилась и прожила больше двадцати лет; о комнате, которая после замужества Меседу стала принадлежать ей одной, о нарядном, украшенном бисером платье, которое она успела надеть только на свадьбу Меседу и хотела надеть снова на свадьбу Медины, о спрятанных в коробке тетрадках, которые отец наверняка теперь выбросит.

А мама? Как она станет одна управляться по хозяйству и ходить к роженицам? От стыда у Айбалы перехватило дыхание. Она совсем не подумала о матери, когда затевала все это, а ведь должна была, непременно должна была подумать!..

В дверь туалета постучали. Айбала посмотрелась в кусочек зеркала, висящего над раковиной, увидела распухшую часть лица, хотела перевязать платок так, чтобы по возможности скрыть щеку, но по двери уже стучали кулаком. Отодвинув щеколду, она выскочила в коридор, где на нее накинулись возмущенные женщины, но, увидев ее лицо, сочувственно зацокали языками.

Айбала потеряла счет времени, совершенно позабыв, что Чапар ждет паспорт Алимы. Вспомнила она об этом, только когда сунула руку в карман халата, чтобы найти носовой платок, и наткнулась на что-то жесткое. Вот тогда она снова вспомнила и о мертвой Алиме, и о Тимуре, и о своем дежурстве, с которого она не должна была так надолго отлучаться, и о Чапар, которая, наверное, рвет и мечет от злости, гадая, куда это запропастилась новая санитарка.

Айбала побежала по лестнице, перескакивая через две ступеньки, пытаясь на бегу придумать оправдание, но голова гудела от удара, мысли путались, и Айбала махнула рукой: будь что будет!

Перед входом на отделение она помедлила, пытаясь восстановить сбившееся дыхание и собраться с мыслями. Ее пальцы крепко сжимали паспорт Алимы. Внутри была черно-белая фотография Алимы, ее имя и фамилия, дата и место рождения.

Айбала невольно подумала о том, что стало бы, выдай она паспорт Алимы за свой. На крохотной фотографии лицо Алимы было почти неузнаваемым, а имя написано неразборчивым, торопливым почерком; отчетливо читалась только заглавная буква А.

Отбросив недостойную мысль, Айбала надавила на кнопку звонка.

Чапар ожидаемо набросилась на нее с упреками – где ее носило столько времени, но, как и те женщины возле туалета, осеклась на полуслове и сочувственно охнула:

– Кто это тебя так?

– Не важно, – ответила Айбала. – Извини, что меня долго не было.

– Пойдем, окажу тебе первую помощь.

Чапар вынула из шкафчика склянку с прозрачной жидкостью и ватный тампон, протерла щеку Айбалы чем-то жгучим и остро пахнущим, а потом сказала:

– Тебя Людмила Савельевна разыскивает. Зайди в ординаторскую.

Докторша сидела за столом и что-то писала. Увидев Айбалу, она отложила ручку, встала и удивленно спросила:

– Что случилось? Кто тебя ударил?

Айбала не хотела рассказывать о своих неприятностях. Посвящать незнакомого человека в подробности личной жизни фактически приравнивалось к хараму[30]. Но когда Людмила Савельевна усадила ее на кушетку и заговорила с ней ласково, Айбала не выдержала и расплакалась. Сквозь слезы она рассказала о встрече с отцом и о том, что паспорта у нее не будет. Ей придется уйти из больницы, но домой она вернуться уже не может. У нее нет ни денег, ни одежды – только та, в которой она приехала.

Когда Айбала замолчала, устало всхлипывая и стыдливо отводя глаза, Людмила Савельевна протянула ей чистый носовой платок и спросила:

– У тебя здесь, в райцентре, есть родственники?

Айбала покачала головой и осторожно промокнула платком заплаканное лицо.

– Значит, жить тебе было бы негде, даже если бы ты осталась тут работать?

– Негде, – обреченно подтвердила Айбала.

Она уже знала, что будет дальше. Людмила Савельевна попросит ее вернуться к родителям. Такой совет всегда давали старшие женщины младшим, которые приходили за утешением: иди домой, проси прощения у мужа или отца, молись Аллаху, прими свою участь, будь покорной.

Айбала начала подниматься с кушетки, но Людмила Савельевна ее удержала:

– Постой. Ты не передумала? Хочешь остаться в больнице?

Айбала удивленно взглянула на нее и тихо ответила:

– Да, хочу.

– Тогда я что-нибудь придумаю. Пока можешь переодеться в свое платье, на дежурство уже заступила твоя сменщица… то есть штатная санитарка отделения.

– Та, которая вчера не пришла?

– Нет, другая. Вчерашней Айбале, как оказалось, ее муж не позволил работать. Она устроилась на работу, не спросив у него разрешения. Успела документы оформить, а потом он за ней пришел и домой отвел, даже не дал времени заявление забрать, а сегодня в отдел кадров пришла ее свекровь и попросила заявление аннулировать. Это мне Зульфия Рашидовна недавно рассказала.

– Значит, она уже знает, что я никакая не санитарка…

– Вообще вышла очень занятная история. Зульфии Рашидовне позвонили из отдела кадров, рассказали про случившееся и пообещали подыскать замену вчерашней Айбале, а Зульфия Рашидовна удивилась: как это, ведь Айбала со вчерашнего дня на отделении работает и никто ее домой не уводил. Так вышло, что я в тот момент была в ее кабинете и все ей объяснила.

– Она, наверно, сильно рассердилась?

– Наоборот огорчилась, что тебе придется уйти. Ты ей понравилась. Я обещала что-нибудь придумать, чтобы ты осталась.

– Что тут можно придумать? Паспорта у меня нет, жить мне негде…

– Сегодня переночуешь у меня.

– У вас? – удивилась Айбала.

– Побудешь моей гостьей, лишняя комната в доме найдется.

– А ваш муж не будет против?

– Не будет. Согласна?

Айбала неуверенно кивнула, сомневаясь, что такое и впрямь возможно. Она чужая этой докторше, хуже того – она самозванка без документов и не заслуживает доверия. Но Людмила Савельевна развеяла ее сомнения, сказав:

– Значит, договорились. Скоро сдам смену и пойдем.

Фарида Ахмедовна, которую перевели из послеоперационной в обычную палату, лежала на кровати у окна, откуда открывался вид на окутанные облаками далекие горы, и чувствовала себя явно лучше, чем ночью. Ее спина покоилась на двух пухлых подушках, на тумбочке лежали шоколадные конфеты с халвой: редкое лакомство, которое можно было купить только в городе.

– Угощайся, – сказала Фарида Ахмедовна. – Нелегко тебе ночью пришлось.

Айбала от конфеты отказалась и сказала, что зашла попрощаться.

– Смену свою сдала?

– Нет. Я насовсем из больницы ухожу.

– Неужто за плохую работу выгнали? Ты же вроде все хорошо делала.

Айбала помотала головой, чувствуя, как в глазах вновь закипают слезы. Да что ж это такое, рассердилась она, сколько лет не плакала, а стоило начать – и уже не остановиться.

– Сядь, – Фарида Ахмедовна похлопала по кровати рядом с собой. – Расскажи, что стряслось.

Айбала села на краешек койки и второй раз за утро рассказала свою историю. Она не сетовала на судьбу, не жаловалась на отца, не задавалась вопросом, что делать дальше, просто описала свое положение как есть, не приукрашивая и не преуменьшая.

– Значит, не хочешь возвращаться домой? – нахмурилась пожилая женщина.

– Я хочу работать в больнице.

– Девушке не подобает идти против воли родителей. Ты должна выйти замуж и родить детей. Твой отец правильно на тебя рассердился. Я бы тоже на свою дочь рассердилась.

– Я не выйду замуж, – привычно повторила Айбала давно заученную ею истину. – Помните, как я вам ночью боль сняла? Я ведь могу и другим женщинам так же помогать. Пока стану работать санитаркой, а когда-нибудь потом выучусь на медсестру.

Фарида Ахмедовна молчала и смотрела на Айбалу очень пристально, словно пыталась заглянуть в ее душу. Айбала отвела глаза, устыдившись своих желаний, которым не суждено сбыться. «И чем скорее ты поймешь, сколь глупы эти желания, и вернешься к прежней жизни, тем лучше» – так, казалось, говорил взгляд Фариды Ахмедовны.

– С паспортом я тебе помогу, – неожиданно произнесла та. – Сына попрошу, чтобы новый тебе оформил. Ты в Цурибе паспорт получала?

Айбала кивнула, от удивления позабыв все слова.

– Тогда сведения в паспортном отделе сохранились. Возьми там в тумбочке бумажку и карандаш, напиши, как отца зовут, когда и где родилась. Сегодня невестка зайдет, с ней Вазиру записку передам.

– А разве можно вот так просто паспорт оформить?

– Забыла, кто мой сын? Он только скажет – тебе не то что паспорт, а какие хочешь документы сделают. В общем, сходишь в паспортный отдел, напишешь заявление, что паспорт потеряла. Через несколько дней новый тебе выдадут.

Айбала не могла поверить, что такое сложное дело может так просто решиться. Она принялась горячо благодарить Фариду Ахмедовну, но та ее перебила:

– Хорошая ты девушка, поэтому и помогаю. Правда, своевольная очень. Отца ослушалась, мать одну оставила. Меняешь судьбу, которая тебе от рождения написана. Пожалеешь потом, да поздно будет.

– Лучше пожалею, чем ничего не сделаю, – сказала Айбала и поднялась. – Я пойду. Людмила Савельевна ждет. Я завтра еще зайду, проведаю вас.

– Лучше через два дня приходи. Вазир к тому времени ответ с женой передаст. А то, глядишь, и я уже начну ходить, позвоню ему сама по телефону.

– Больным звонить с поста не разрешается.

Фарида Ахмедовна рассмеялась, держась за больной бок и постанывая:

– Ай, дочка, тут многое не разрешается! Да только не всех эти запреты касаются.

Дом Людмилы Савельевны стоял на окраине Цуриба в конце длинной извилистой улицы. Сразу за домом начинался пустырь, а дальше виднелись холмы, переходящие в горную гряду.

Дом был кирпичный, двухэтажный, обнесенный саманной оградой, с покатой крышей и застекленной верандой. Айбала вслед за Людмилой Савельевной вошла в калитку и поискала глазами вход на женскую половину, обычно расположенный в боковой части дома, но докторша направилась к крыльцу главного входа и стала подниматься по ступенькам.

– Ты почему не идешь? – спросила она, обернувшись от двери.

– Можно мне сразу на женскую половину пройти?

– У нас ее нет.

– А если ваш муж дома? Или сыновья…

– Мальчики в школе. А муж на работе, только вечером придет.

Айбала вошла в прихожую, сняла накидку и ботинки и огляделась. Справа и слева были двери, одна вела на кухню, другая – в гостевую комнату. Лестница, ведущая наверх, была не узкая и крутая, как в доме Айбалы, а широкая, добротно сделанная, с площадкой посредине и искусно вырезанными деревянными перилами.

– Твоя комната наверху, – сказала Людмила Савельевна, – рядом со спальней мальчиков.

Айбала смущенно вспыхнула и помотала головой. Докторша рассердилась:

– Они еще подростки! Абиду пятнадцати не исполнилось, а Акраму тринадцать.

По меркам аула это были уже почти мужчины, особенно Абид, но Айбала ничего не сказала и молча, чтобы не сердить свою благодетельницу еще больше, поднялась на второй этаж.

В угловой комнатке со скошенным потолком стояли кровать, маленький столик, заменяющий тумбочку, и узкий платяной шкаф. Людмила Савельевна дала Айбале новые шаровары, хлопковое платье (комплекция у них была примерно одинаковая, только рост отличался), сменный головной платок и полотенце, проводила ее в ванную и сказала, что Айбала может вымыться под душем или наполнить чугунную ванну. На раковине лежало душистое розовое мыло и стоял флакон с надписью «Шампунь». Людмила Савельевна объяснила, что этим моют волосы. Она предупредила, что поспит пару часов после смены, а потом сварит суп к возвращению мальчиков из школы, и они все вместе пообедают. Она ушла, и Айбала осталась одна – растерянная, ругающая себя за то, что приняла приглашение докторши и пришла в дом, не разделенный, как до́лжно, на две половины. Ей предстояло спать через стену от подростков, которые только по русским представлениям считались детьми, а по мусульманским уже могли жениться.

Однако пути назад не было, как не было другого места для ночлега. Несмотря на невеселые мысли, Айбала была благодарна Людмиле Савельевне за кров; если бы не доброта докторши, ей пришлось бы ночевать во дворе больницы или на автостанции. Оставалось надеяться, что хозяина дома не разозлит появление неожиданной гостьи.

Айбала привыкла мыться в домашней пристройке, сидя в оцинкованном корыте и поливая себя из ковшика, поэтому удобная ванна, наполненная теплой водой, которую не надо было предварительно греть на плите, показалась ей чем-то невероятным. Она вымылась ароматным мылом, прополоскала под проточной водой волосы, не решившись воспользоваться жидкостью из флакона, оделась в чистое и совершила намаз, который пропустила уже несколько раз, из-за чего сильно переживала.

Она спустилась на первый этаж, ступая по лестнице на цыпочках, чтобы не разбудить Людмилу Савельевну (хотя ступеньки совсем не скрипели), отыскала кухню и занялась обедом.

Не пристало Людмиле Савельевне чистить овощи для супа, после того как она целые сутки отработала врачом. Айбала, хоть и считалась гостьей, не собиралась сидеть сложа руки и ждать, когда ей подадут обед. Сложные кушанья ей не давались, но суп она вполне могла сварить. Правда, плита оказалась не дровяная, а газовая, но Айбала умела с ней управляться, Зайнаб ее научила.

Наполнив кастрюлю водой, Айбала положила в нее кусок баранины из холодильника, щедро добавила нарезанного луку, моркови, картошки, положила стручок жгучего перца и пучок молодой кинзы, подивившись, как это Людмиле Савельевне удалось раздобыть зелень в начале апреля. Когда суп закипел, Айбала прикрыла кастрюлю крышкой и убавила огонь. Вскоре по кухне поплыл восхитительный аромат мяса и овощей, напомнив ей о доме: Шуше всегда варила такой суп, когда Джавад забивал барана.

В прихожей неожиданно послышались мужские голоса. Айбала испуганно охнула и заметалась по кухне в поисках запасного выхода, но дверь была всего одна и вела в прихожую. Айбала отступила в дальний угол, развязала концы платка и прикрыла ими нижнюю часть лица, напряженно глядя на дверь.

Вошли два подростка и удивленно уставились на Айбалу.

– Вы кто? – спросил старший.

– Меня зовут Айбала. А ты, наверное, Абид?

– Откуда вы меня знаете? – нахмурился мальчик. – И что делаете на нашей кухне?

– Абид, Акрам, идите к себе! – сказала Людмила Савельевна, входя следом.

Мальчики вышли и громко затопали по лестнице, возбужденно переговариваясь. Докторша принюхалась и удивленно спросила:

– Чем так вкусно пахнет?

– Я суп варю.

– Не нужно было. Зачем ты утруждалась?

– Мне совсем не сложно.

Людмила Савельевна подняла крышку, зачерпнула половником, попробовала и одобрительно кивнула:

– Очень вкусно. Сейчас мальчики переоденутся, и сядем обедать.

– Вы разве не дождетесь мужа? – удивилась Айбала.

Шуше никогда не ела без Джавада и дочерям не позволяла. Глава семьи всегда должен сидеть за столом, а если по какой-то причине он отсутствует, остальные ждут его возвращения (если, конечно, он не уехал из аула на несколько дней).

– Закир поздно придет, – ответила докторша. – Он поест суп на ужин.

Айбала про себя подивилась порядкам, установленным в этом доме, но ничего не сказала. Она помогла Людмиле Савельевне накрыть на стол, нарезала хлеб (покупной, не домашний), разложила по мисочкам соленья: черемшу, чеснок, острую капусту. Докторша разлила по тарелкам суп, раскрошила мясо. Вернулись Абид и Акрам, с мокрыми после умывания светлыми волосами и такими же веснушчатыми, как у матери, лицами. Только темные глаза и характерные носы с горбинкой выдавали в них наполовину аварцев. Они молча, глядя в свои тарелки, поели, поблагодарили и сразу ушли. Айбала, не слушая возражений докторши, вымыла посуду, убрала остатки еды в холодильник и спросила, чем еще помочь.

– Отдыхай, ты уже достаточно помогла. Если хочешь, можешь прогуляться. На соседней улице есть магазины. Дать тебе немного денег?

– Нет, что вы! – Айбала вспыхнула. – Мне ничего не нужно.

Она с удовольствием прогулялась бы до центра Цуриба, но со стороны гор надвигалась темная туча, к тому же поднялся сильный ветер, а накидка Айбалы, в которой она два дня назад уехала из дома, была недостаточно теплая.

Людмила Савельевна занялась стиркой, а Айбала прошла в пустую и холодную гостевую комнату, закрыла дверь и присела на диван. Она боялась столкнуться с мальчиками, но еще больше боялась появления хозяина дома. Что он скажет, когда увидит ее? Возможно, этот Закир – добрый человек и позволит ей остаться на несколько дней, пока не решится вопрос с паспортом. Но что, если он велит Айбале уйти? Людмила Савельевна не посмеет ослушаться мужа. Айбала не хотела, чтобы у докторши были из-за нее неприятности. Людмила Савельевна и без того была расстроена двумя смертями подряд во время ее дежурства, она говорила об этом с Айбалой по дороге домой. И хотя ее вины в этом не было, все равно, сказала Людмила Савельевна, каждая смерть воспринимается как личное горе, и привыкнуть к этому невозможно: ни за пять лет работы, ни за двадцать пять.

Как там сейчас Тимур, подумала Айбала. Наверное, уже забрал тело Алимы и везет в аул, чтобы успеть с похоронами до захода солнца.[31]

Айбалу мучила вина за смерть Алимы. Если бы она не увлеклась разговором с Фаридой Ахмедовной, если бы услышала предсмертный вздох Алимы, то, возможно, успела бы позвать на помощь. Все было напрасно: поездка в село и в райцентр, операция… Если Алиме суждено было умереть, лучше бы ей сделать это дома, в своей постели, рядом с мужем.

В комнате стемнело, по стеклам забарабанил дождь, от порыва ветра захлопнулись ставни; Айбала вздрогнула и стряхнула тягостные мысли. Вспомнив, что Людмила Савельевна хотела после стирки выпить чаю, она вернулась на кухню, поставила чайник, нашла в буфете заварку и сушеный чабрец, нарезала сдобный пирог с курагой и стала ждать, когда освободится докторша. Она вслушивалась в звуки чужого ей дома, но было тихо, только дождь барабанил по крыше веранды и стонали под ветром деревья в саду.

После чая Айбала поднялась в свою комнату и оставалась там до утра, пока муж Людмилы Савельевны не ушел на работу, а сыновья – в школу. Ночью она спала крепко и по привычке проснулась очень рано, к первому намазу. Это было первое утро, когда ей не нужно было кормить скотину и доить корову. И завтра тоже не нужно будет. И послезавтра.

Пораженная этой неожиданной мыслью, Айбала потерла лицо, сгоняя остатки сна. Только теперь она по-настоящему осознала, что со вчерашнего дня у нее началась жизнь, сильно отличающаяся от прежней жизни в ауле. Эта мысль одновременно пугала и радовала, вызывая лихорадочное возбуждение.

Только бы получилось с паспортом. Только бы ее оформили на работу!..

Айбала оставалась гостьей Людмилы Савельевны десять дней. Поначалу казавшийся чужим и негостеприимным, этот дом вскоре стал Айбале почти родным.

Закир Джаббарович оказался доброжелательным, образованным человеком. Он работал в школе учителем истории и был старше жены на двадцать лет, но благодаря подтянутой фигуре, густым волосам и блеску в глазах выглядел значительно моложе. Хотя Закир Джаббарович был коренным аварцем и воспитывался в патриархальной семье, рассказ жены о злоключениях Айбалы заставил его проникнуться к ней сочувствием. Он заверил Айбалу, что она может оставаться у них сколько захочет.

Айбала не хотела злоупотреблять гостеприимством Людмилы Савельевны и ее мужа. Ей не давала покоя мысль, что она живет на всем готовом и занимает отдельную комнату, не будучи родственницей или подругой докторши. И хотя Айбала была полна решимости отдать Людмиле Савельевне долг, как только заработает достаточно денег, теперешнее зависимое положение было ей настолько неприятно, что она старалась как можно меньше попадаться на глаза обитателям дома.

Через два дня после того, как Айбала поселилась в доме Людмилы Савельевны, та заступила на очередное дежурство, а вместе с ней и Айбала – конечно, неофициально. В больнице она чувствовала себя свободнее и могла приносить пользу, помогая младшему персоналу. Вообще-то это было против правил – в больнице могли работать только оформленные по договору. Но случай Айбалы был особым, к тому же ее трудоустройство задерживалось лишь на несколько дней, необходимых для получения паспорта взамен «утерянного», как тактично выразилась начальница отдела кадров, узнав историю Айбалы от своей подруги, старшей медсестры отделения гинекологии Зульфии Рашидовны.

Фарида Ахмедовна, которая уже готовилась к выписке, обрадовала Айбалу известием, что ее сын обо всем позаботился и Айбале даже не нужно идти подавать заявление – она напишет его задним числом, когда придет забирать паспорт.

– Через пять дней будет готов, – с довольным видом сказала Фарида Ахмедовна.

Ей нравилось помогать Айбале, которая избавила ее от сильной боли в ночь после операции, была услужлива и скромна, но в то же время обладала сильным характером.

Айбала принялась благодарить, но Фарида Ахмедовна ее остановила:

– Спасибо скажешь, когда паспорт получишь. Ко мне домой придешь, пирог с грецким орехом и патокой принесешь – мой любимый.

– Принесу, Фарида Ахмедовна, вот такой принесу! – воскликнула Айбала, раскинув руки. – Сама приготовлю, у Людмилы Савельевны плита такая хорошая, что любой пирог можно испечь.

– Да и сама она хорошая. И такая гостеприимная. Не каждая решится в свой дом незамужнюю девушку пустить, если в доме муж и взрослые сыновья.

– Ее сыновья еще школьники, – вспыхнула Айбала, прекрасно понимая, что Фарида Ахмедовна права.

– Э-э-э, мой Вазир тоже в школе учился, когда мы ему невесту сосватали! – рассмеялась пожилая женщина. – Правда, ты девушка скромная, к тому же некрасивая, так что беду в тот дом не принесешь. Не обижайся на мои слова, дочка, знаешь ведь, что я права.

Дни шли, вестей из аула не было, и Айбала проникалась все большей верой, что ее жизнь, так неожиданно и кардинально изменившаяся, обратно уже не поменяется. Если бы отец вознамерился вернуть ее домой, он бы уже это сделал, приехав в больницу с братьями и племянниками в качестве подкрепления.

Айбала чувствовала себя оторванной от семьи. Она скучала по матери, по Меседу и Медине, переживала, что не может узнать, как у них дела. Она рассчитывала встретиться с подругой летом, после ее свадьбы. Жених Медины после повышения квалификации планировал работать в сельской амбулатории, до которой из Цуриба можно было доехать на автобусе. А вот встреча с Меседу вряд ли могла состояться в обозримом будущем.

Айбала так и не узнала, кто пустил по отделению слух, что она умеет облегчать боль: Фарида Ахмедовна проговорилась, или Альбина Магомедовна, дежурившая в приемном покое в тот день, когда привезли Алиму, или кто-то из медсестер, но только пациентки все чаще звали Айбалу со своих коек и на разные голоса просили облегчить их страдания.

Вначале Айбала снимала боль в промежутках между мытьем полов и уток, но толку от таких сеансов было мало, поэтому она предоставила штатной санитарке делать свою работу, а сама занялась тем, что получалось у нее не хуже, чем уборка.

Когда Айбала получила дубликат паспорта, о ее способности знали уже во всей больнице. Когда в родильный корпус доставили племянницу Зульфии Рашидовны с болезненными схватками и косым предлежанием, разве могла Айбала отказать старшей медсестре в ее настойчивой, больше похожей на приказ просьбе помочь племяннице? Пока дежурная акушерка, бледная от напряжения и двойной ответственности, пыталась перевернуть ребенка в утробе и замедлить стремительные роды, грозившие осложнениями, Айбала успокаивала перепуганную молоденькую Джамилю и крепко прижимала ладони к ее животу. Все прошло хорошо, Джамиля родила мальчика и, счастливая, уехала на каталке в палату, на все лады расхваливая смущенную Айбалу. В тот же день Зульфия Рашидовна лично сопроводила Айбалу в отдел кадров и не уходила, пока не убедилась, что ее оформили должным образом и на полторы ставки, чтобы Айбале было на что жить, а жить ей предстояло при больнице.

Об этом позаботилась Людмила Савельевна. Впоследствии злые языки утверждали, что она сделала это по совету доброжелательниц, дабы сократить пребывание незамужней девушки в своем доме. Но Айбала верила в доброту докторши и не сомневалась в бескорыстии ее заботы. От Людмилы Савельевны она узнала, что при больнице работает общежитие для женщин, приехавших из других регионов по распределению и еще не получивших собственное жилье.

Общежитие, располагавшееся в примыкающем к больнице одноэтажном корпусе, состояло из четырех комнат (в каждой стояло по три кровати), тесной кухоньки, душевой и туалета на заднем дворе. Поселиться там было практически невозможно: места распределялись на много месяцев вперед, поскольку списки необходимого больнице персонала составлялись в мединститутах задолго до выпускных экзаменов. Людмила Савельевна смогла договориться с комендантшей общежития, что в одну из комнат, которая была чуть больше остальных, поставят дополнительную кровать для Айбалы. Для тумбочки места не хватило, но акушерка родильного отделения согласилась уступить одну полку в своей тумбочке, а больше Айбале и не требовалось. Из вещей у нее была только смена одежды, всем остальным она планировала разжиться с первой зарплаты.

Сразу после оформления Айбала перебралась в общежитие. Людмила Савельевна заверяла, что она может оставаться у нее сколь угодно долго, но Айбала не хотела злоупотреблять ее добротой. К тому же от общежития до больницы было всего две минуты ходу вместо сорока пяти, поэтому Айбала могла начинать работу почти на час раньше. Ей и в голову не пришло, что эту разницу во времени она может использовать, например, на то, чтобы немного дольше поспать. Просыпалась Айбала всегда с рассветом, а никаких дел, кроме больничных, у нее не было. Выходной, положенный ей через двое суток дежурства, она посвящала прогулкам по райцентру, бывая в тех местах, о которых раньше не знала, поскольку ее прежние редкие поездки в Цуриб ограничивались прилегающими к автостанции улицами.

Вскоре после переезда Айбала навестила Фариду Ахмедовну, купив по дороге пирог с орехами и курагой (плита в кухоньке общежития была такая древняя, что печь в ней было совершенно невозможно, а попроситься к Людмиле Савельевне, чтобы воспользоваться ее кухней, Айбала постеснялась).

Фарида Ахмедовна жила в центре Цуриба в двухэтажном кирпичном доме, обнесенном высоченным забором. Это был настоящий дворец с пристройками и башенками, в котором, кроме вдовой Фариды Ахмедовны, проживали двое ее сыновей со своими семьями. Вазир, начальник милиции Цуриба, жил отдельно в соседнем доме. Младший сын Фариды Ахмедовны учился на последнем курсе юридического института в Махачкале, а двое старших давно обосновались в России: один в Ленинграде, другой – в Новосибирске.

– Мерзнет он там, мой Рамзан, – доедая третий кусок пирога, вздохнула Фарида Ахмедовна. – И жена его, тоже Фаридой звать, как меня, сильно мерзнет. Я ведь не позволила Рамзану на русской жениться, свою двоюродную племянницу за него выдала.

– А почему они мерзнут?

– Так в этом Новосибирске морозы круглый год!

– Неужели даже летом?

– И летом, – убежденно кивнула Фарида Ахмедовна. – Вот же занесло Рамзана в такую даль после наших теплых краев. Как уехал по распределению, так и не возвратился. И то сказать – карьеру хорошую сделал, сейчас начальник цеха на заводе. Вообще все мои сыновья неплохо устроились. У них достойные работы, хорошие жены, здоровые сыновья. Только младший, Абдулла, пока учится, но как диплом получит, сразу женится. Вазир ему с работой поможет, в милицию устроит или помощником прокурора в районный суд.

Фарида Ахмедовна помолчала, что-то обдумывая, а потом неожиданно сказала:

– Может, тебя за Абдуллу выдать?

От неожиданности Айбала едва не поперхнулась чаем. Она удивленно взглянула на Фариду Ахмедовну, а та продолжала:

– Ну а что? Девушка ты скромная, работящая. Для мужчины красота не главное. Абдулла всего на год тебя младше, хорошо жить станете.

Чтобы не обижать хозяйку дома, Айбала не ответила ни да ни нет. Фарида Ахмедовна, почувствовав ее смущение, перевела разговор на другую тему. Она расспросила Айбалу про общежитие, про соседок по комнате, о работе в больнице.

Когда темы для беседы иссякли, Айбала собралась уходить. Фарида Ахмедовна ее не удерживала, но заручилась обещанием непременно приходить еще.

– Абдулла в конце мая вернется с дипломом, – сказала она. – Я вас познакомлю.

Айбала снова промолчала, но удивилась тому, что Фарида Ахмедовна, похоже, всерьез вознамерилась сделать ее своей невесткой. Перспектива стать женой незнакомого Абдуллы была такой туманной, что Айбала отмахнулась от нее и больше об этом не вспоминала.

Пятнадцатое апреля – день рождения Айбалы – прошел в круговерти нескончаемых дел. Теперь, когда Айбала была официально трудоустроена, Зульфия Рашидовна не стеснялась нагружать ее работой в отличие от той недели, когда она помогала добровольно. Помимо основных обязанностей, Айбала находила время для помощи пациенткам. Менялись лица и голоса, болячки оставались те же: кровотечения после выкидышей, воспаленные придатки, опухоли и кисты. Айбалу чуть ли не ежедневно звали в родильный корпус, но она ходила только на самые сложные случаи, чтобы не злоупотреблять терпением старшей медсестры, хотя благодаря Зульфие Рашидовне, чью племянницу к тому времени благополучно выписали домой, о способности Айбалы узнали в родильном отделении.

Айбала никому не сказала о своем дне рождения, который прибавил ей лишний год и еще больше отдалил от замужества. Об этом Айбала не жалела, видя страдания женщин, до свадьбы не подозревавших о таких напастях; однако нет-нет да всплывало в ее памяти лицо Бекбулата и его угрюмые взгляды, заставлявшие ее чувствовать вину за то, чего она не совершала.

Незадолго до ужина Айбалу вызвали на пост дежурной медсестры. Чапар передала ей трубку:

– Тебя.

Айбала подумала, что это опять звонят с родильного отделения. Вытерев влажные руки о халат, она взяла трубку и сказала:

– Айбала Галаева слушает.

– Это приемный покой. Тут одна женщина тебя спрашивает.

– Какая женщина?

– Сейчас… – В трубке зашелестели бумажкой. – Шуше Галаева. Родственница, да?

– Да, – выдавила Айбала, ощутив прилив животного страха.

– Что ей сказать?

– Сейчас спущусь, – ответила она и вернула Чапар трубку.

– Не задерживайся, иначе без ужина останешься. Сегодня бараньи ребрышки с чечевицей, я в пищеблоке узнавала.

Айбала кивнула, хотя вряд ли поняла слова Чапар. Сердце колотилось как сумасшедшее, в груди не хватало воздуху.

Мать приехала, чтобы вернуть ее домой.

Как глупо было думать, что родители смирились с ее выбором! Они просто выжидали, а она-то понадеялась, что ей позволят жить своей жизнью.

Может, не ходить? Попросить Чапар не впускать посторонних на отделение, спрятаться в ординаторской…

Справившись с минутной слабостью, Айбала вышла за дверь и стала спускаться по лестнице, крепко держась за перила: ноги предательски дрожали.

Шуше, одетая в темное платье, хиджаб и накидку, стояла посреди коридора, держа в руках объемный холщовый узел. Люди, сновавшие туда-сюда по коридору, натыкались на Шуше и раздраженно просили посторониться, но она не обращала внимания, неподвижная и суровая, словно старая, но крепкая лиственница, накрепко вросшая корнями в землю.

– Здравствуй, мама, – тихо сказала Айбала.

Шуше не ответила. Она мрачно разглядывала Айбалу, поочередно задерживая взгляд на ее лице, халате, шершавых от хлорки руках, несуразных шлепанцах на резиновой подошве. Потом кивнула, словно вполне удовлетворилась увиденным, и спросила:

– Где поговорить можем?

Айбала наугад заглянула в один из смотровых кабинетов. Там никого не было. Шуше вошла следом и закрыла дверь.

– Отец сказал, ты не вернешься домой, – произнесла она, не сводя с Айбалы взгляда, каким никогда прежде на нее не смотрела.

Айбала кивнула и опустила глаза: ей было стыдно перед матерью, возлагавшей на нее напрасные надежды, потратившей столько времени и терпения, чтобы передать ей свои знания, обучить ремеслу, которое она променяла на работу санитарки. Если бы Айбала отказалась выходить замуж за нелюбимого и сбежала из дома, чтобы уклониться от ненавистного брака, ее поступок еще можно было бы понять. Но Шуше и Джавад хорошо с ней обращались, позволили доучиться до седьмого класса, не выдали за Анвара-башмачника, а она отплатила им неблагодарностью.

Прежде ни одна девушка в ауле не подвергала своих родителей такому унижению.

Понимая это, Айбала находилась в таком душевном смятении, что, вели ей Шуше немедленно отправляться домой, она не нашла бы мужества спорить и подчинилась бы. Но Шуше об этом не догадывалась. Она смотрела на дочь и не узнавала ее. В лице Айбалы появилось что-то новое – некая внутренняя сила, странная уверенность в себе, граничащая с вызовом. Вот что делает райцентр с неискушенными девушками, горько подумала Шуше. Стоит им проехаться в автобусе, поглазеть на парней и зайти в универмаг, они начинают мнить себя свободными и воображают, будто достойны лучшей жизни, чем жизнь в ауле. А тут еще эта русская докторша, о которой говорил Джавад. Без ее влияния явно не обошлось.

Неужели Айбале настолько плохо жилось до́ма, что она согласилась мыть больничные туалеты, лишь бы не возвращаться к родителям? Шуше не понимала, она просто не могла этого понять, хотя считала себя неглупой женщиной, и житейской мудрости ей было не занимать. Она пыталась найти правильные слова, чтобы внушить дочери, какую непоправимую ошибку та совершает, какой позор навлекает на себя и семью, но слова почему-то не желали произноситься. Шуше смотрела на Айбалу и все сильней ощущала, как разверзается между ними пропасть, словно две скалы, тысячелетиями стоявшие плечом к плечу, внезапно оказались по разные стороны разлома, образовавшегося после землетрясения, как случилось на памяти Шуше много лет назад, когда она была маленькой девочкой.

– Где ты живешь? – наконец спросила она.

– В общежитии при больнице.

– Тебя взяли без документов?

– Я сделала новый паспорт. Мне помогли.

– Русская докторша?

– Нет, не она.

– А кто? Ты в Цурибе никого не знаешь.

– Не важно. Главное, что я работаю, скоро получу первую зарплату, мне есть где жить. Я ни о чем не жалею.

– Что ж. – Шуше положила узел на кушетку, развязала его и вынула пахучий промасленный сверток. – Это пирог с овечьим сыром и зеленью. Я всегда такой пеку на твой день рождения.

– Я помню, – дрогнувшим голосом сказала Айбала.

– Вряд ли ты сама такой испечешь, а что за день рождения без пирога? – словно оправдываясь, пояснила Шуше. – Тут кое-что из твоей одежды и новые чувяки. Старые, в которых ты тогда к Алиме ушла, совсем небось развалились.

– Спасибо, – пробормотала Айбала, сглотнув ком в горле.

– Я пойду. Во дворе Рахман Мяршоев ждет. На машине меня привез.

– Как там Меседу? Все хорошо у нее?

– Не знаю. Я после никаха ее не видела.

– Ни разу? – удивилась Айбала.

– Садулла-хазрат не позволяет матерям своих жен приходить в его дом.

– Но Меседу могла бы сама к тебе прийти, если…

Шуше не дослушала и вышла, не попрощавшись.

Только когда за ней закрылась дверь, Айбала осознала, что все это время практически не дышала. Сделав глубокий вдох, она ощутила дразнящий запах пирога. Вспомнила про ужин, взяла пирог и узел с одеждой и поспешила на отделение.

В начале мая Айбале выдали зарплату за неполный месяц. Хотя ставка санитарки оплачивалась очень скромно, Айбала обрадовалась этим деньгам. Половину она сразу раздала медсестрам и соседкам по комнате, у которых вынужденно занимала на разные мелочи, а на оставшиеся деньги купила самое необходимое из одежды: Шуше привезла ей совсем немного, да и то все теплое, а май наступил неожиданно жаркий.

Десятого мая начался Рамадан, а тринадцатого Людмила Савельевна попросила Айбалу зайти в ординаторскую. Айбала подумала, что там нужно прибраться, и ответила, что сейчас придет, только нальет в ведро воды, но докторша сказала, что это не нужно.

По серьезному выражению лица докторши Айбала ожидала выговора или, по меньшей мере, неприятного разговора, хотя, как ни пыталась, не могла вспомнить ни одного проступка, да и выговоры младшему медперсоналу делала Зульфия Рашидовна: в больнице существовала строгая иерархия, которую не нарушали без крайней необходимости.

– Ты слышала про Чернобыль? – спросила Людмила Савельевна.

Айбала покачала головой.

– Это город на Украине. Три недели назад там произошла авария на атомной электростанции. Подробностей я не знаю, но пострадали люди.

– Погибли?

– Нет. Ты что-нибудь знаешь про радиационное облучение?

Айбала снова покачала головой: в школе такое не проходили. Она не понимала, зачем докторша рассказывает ей про этот Чернобыль.

– На Чернобыльской электростанции взорвался ядерный реактор. Это привело к выбросу радиации, которая накрыла город Припять, расположенный рядом с АЭС.

– АЭС? – недоуменно повторила Айбала.

– Атомной электростанцией, – терпеливо объяснила Людмила Савельевна. – Жители Припяти и близлежащих населенных пунктов, в том числе беременные женщины и дети, получили большую дозу радиации и были эвакуированы из города. Если ничего не предпринять, у них может развиться лучевая болезнь, которая почти наверняка приведет к смерти.

– Откуда вы все это знаете?

– Последствия радиационного облучения изучают в мединститутах. И мой отец – физик-ядерщик. Он принимал участие в строительстве такой же АЭС под Ленинградом. Когда произошла авария в Чернобыле, мы с ним созвонились и обсудили возможные последствия.

Айбала растерялась от избытка непонятной информации. Она беспокоилась, что не успела вынести утки в «лежачей» палате, если об этом узнает Зульфия Рашидовна, ее ждет нагоняй.

– А что можно сделать, чтобы эти люди не умерли? – спросила Айбала в надежде, что докторша закончит свой странный рассказ и отпустит ее.

– Увезти их как можно дальше от радиоактивной зоны, давать специальные препараты, в идеале – поместить в санаторные условия. Собственно, это и было сделано, по крайней мере в отношении беременных и детей. Их рассадили по автобусам и развезли по разным регионам Украины и России. Часть населения Припяти была отправлена в Дагестан. Ты знаешь про Избербаш?

– Это курортный город на берегу Каспийского моря.

– Верно. Там расположены санатории, которые тянутся вдоль побережья до села Инчхе. Один из санаториев под Избербашем, который недавно открылся после ремонта и еще не был заселен, спешно готовят к приезду пострадавших беременных женщин. Сейчас идет набор медперсонала. Зарплаты хорошие, но людей приходится уговаривать.

– Почему? Эти женщины заразные?

– Нет, в том и дело. Но не все санитарки и даже медсестры это понимают. Последствия радиационного облучения недостаточно хорошо изучены, и этот предмет не преподают в медучилищах. Хочешь туда поехать?

Айбала подумала, что Людмила Савельевна шутит. Но у докторши был крайне серьезный вид.

– Но у меня нет опыта.

– Ты работаешь в больнице больше месяца и хорошо знаешь свои обязанности, а там будет то же самое: уборка палат и мест общего пользования, сортировка грязного белья, выполнение поручений сестры-хозяйки. Ты ответственная, трудолюбивая, аккуратная. Главврач больницы напишет хорошую характеристику.

– Но я только начала привыкать к новой жизни…

– Айбала, ты все предложения начинаешь со слова «но», – мягко пожурила Людмила Савельевна. – Подумай, что тебя здесь держит? Койка в плохоньком общежитии? Скромная зарплата, на которую почти ничего нельзя купить? А там тебе предоставят комфортное жилье, трехразовое питание и зарплату, не сравнимую с нынешней. Санаторий окружен парком и стоит на берегу моря. Ты когда-нибудь была на море?

Айбала покачала головой.

– Не отказывайся от возможности начать по-настоящему новую жизнь. Семья не оставит тебя в покое, пока ты живешь в Цурибе. Я знаю, что после отца к тебе приезжала мать. Если она приедет еще раз, ты уверена, что она не принудит тебя вернуться домой? – Людмила Савельевна помолчала и добавила: – В общем, у тебя есть два дня, чтобы принять решение.

– Так мало? – вырвалось у Айбалы.

– Поиск персонала ведется по всей республике, список почти полностью сформирован. В здравотдел Чародинского района информация пришла с опозданием, возможно потому, что в больницах Цуриба и Гуниба не так уж много сотрудников, да и тех постоянно не хватает. Люди, которые давно работают на своих должностях, особенно семейные, вряд ли захотят бросить основную работу ради временной. Но тебе нечего терять. Эта работа пойдет тебе на пользу. Потом ты сможешь или вернуться сюда, или устроиться в больницу Избербаша.

Чем дольше говорила Людмила Савельевна, тем больше убеждалась Айбала, что она права. Ее пугала неизвестность, которую сулил переезд в Избербаш, но вероятность, что ее силой вернут домой, пугала гораздо сильнее.

Накануне Айбале звонила Зайнаб и под предлогом того, что в Рамадан принято мириться с родственниками и воссоединяться с семьей, пыталась воззвать к совести и дочерним чувствам Айбалы, а под конец разговора не выдержала и раскричалась, обозвав Айбалу обидными словами и пообещав попросить мужа сделать то, что не смог сделать их отец. Айбала не сомневалась, что Зайнаб, которая пеклась о собственном благополучии куда больше, чем о благополучии младшей сестры, сдержит свое обещание, больше похожее на угрозу, и уговорит мужа, как она выразилась, «позаботиться о чести семьи».

Тем не менее Айбала, привыкшая к осторожности и обдумыванию каждого шага, не стала принимать решение сразу. Пообещав Людмиле Савельевне подумать, она вернулась к своим обязанностям, но что бы ни делала в тот день, ее не отпускала мысль: если она откажется, то совершит ошибку.

Ночью, лежа без сна и прислушиваясь к размеренному дыханию соседок по комнате, Айбала думала о жизни, которая ждет ее в Избербаше. Представляла море, которое она видела только на картинках, стройные кипарисы, белоснежные корпуса. Это сулило свободу – настоящую, не омраченную необходимостью постоянно оглядываться и вздрагивать от каждого окрика. И еще зарплата. Не те копейки, которых даже при жесткой экономии едва хватало на самое необходимое, а нормальные деньги, позволяющие не только сводить концы с концами, но и откладывать про запас.

Так и не сомкнув глаз, под утро Айбала приняла решение.

Как-то сразу успокоившись, она провалилась в сон, из которого ее вскоре выдернула одна из соседок, растолкавшая Айбалу и напомнившая ей, что пора на работу.

Часть вторая. Избербаш

Машина выехала из Цуриба еще до рассвета.

Прижав лицо к стеклу, Айбала вглядывалась в темноту за окном, пытаясь разглядеть очертания домов и названия улиц, чтобы запечатлеть их в памяти. Хотя накануне она отправилась на прощальную прогулку по селу и побывала во всех любимых уголках, ей казалось, что этого мало, что она не сохранит эти бесценные воспоминания. Айбале хотелось плакать, но шофер был угрюмый и злой, она боялась рассердить его еще больше и поэтому сидела тихо, напряженно сжавшись и беззвучно охая, когда машина подскакивала на ухабах.

Через час въехали в Гуниб. Остановились у больницы и долго ждали попутчиц Айбалы. Наконец они появились, закутанные в накидки, навьюченные баулами. Шофер вышел из салона, открыл багажник, покидал баулы и вернулся за руль. Одна из женщин попыталась сесть на переднее сиденье, очевидно толком не проснувшись, но шофер грубо ее осадил, махнул рукой назад и пробормотал что-то вроде «Совсем умом тронулась!» – он был не аварец, и Айбала с трудом разбирала его гортанный говор.

Айбала придвинулась вплотную к дверце, чтобы освободить побольше места: одна из женщин, пожилая, была очень тучная, хотя накидка частично скрадывала ее полноту. Когда она, кряхтя от усилий, плюхнулась рядом с Айбалой, больно придавив ее бедром, машина резко просела. Айбала испугалась, что днище сейчас провалится или колеса лопнут, но ничего не случилось, только шофер выругался сквозь зубы и нетерпеливо прикрикнул на другую женщину, чтобы садилась скорее. Та, вторая, наоборот была очень худая и почти такая же высокая, как Айбала. На ней был никаб, который она, по всей видимости, не собиралась снимать до конца поездки.

Обе женщины не сказали Айбале ни слова, даже не поздоровались с ней и между собой тоже не разговаривали. Едва худая захлопнула дверцу, машина рванула с места. Ехать предстояло больше трех часов, и Айбала приготовилась к неприятному путешествию в тесноте и духоте: шофер категорически запретил опускать стекла, чтобы в салон не набивалась пыль.

От Людмилы Савельевны Айбала узнала все про своих спутниц, хотя, конечно, никак это не показала и не попыталась вступить с ними в разговор.

Пожилую женщину звали Зухра Саидовна, она давно должна была выйти на пенсию, но продолжала работать онкологом в Гунибской больнице. Ее женатый сын жил в Избербаше, поэтому вдовая Зухра Саидовна, у которой в Гунибе не осталось родственников, попросила включить ее в список, когда узнала о наборе персонала в санаторий. Несмотря на почтенный возраст Зухры Саидовны, ей не отказали: опытный онколог санаторию был необходим.

Худую в никабе звали Шерифой. Она была лаборанткой и ехала к мужу, специалисту по заболеваниям крови, который отбыл в Избербаш неделей раньше.

Айбалу не отпускала мысль, что она, санитарка без году неделя, претендует на такую ответственную работу наравне с образованными, опытными женщинами. Хотя Людмила Савельевна утверждала, что Айбале, с ее трудолюбием и исполнительностью, не о чем волноваться, она боялась, что не справится.

Расстояние пугало ее. Прежде она не уезжала так далеко от дома. Они проехали уже сотню километров, и почти столько же еще предстояло проехать. После того как Айбала отказалась возвращаться домой, ей больше нечего было терять; она утратила не только свое доброе имя, но и поддержку семьи и отныне могла рассчитывать только на себя. Что бы ни случилось с ней в дороге, ей не от кого было ждать поддержки.

Впрочем, что плохого могло случиться? Какими бы замкнутыми ни были спутницы Айбалы, она как самая младшая находилась под их защитой: одна была замужняя, а вторая и вовсе годилась ей в бабушки. Айбала радовалась, что едет в сопровождении этих женщин, хотя столь тесное соседство причиняло ей определенные неудобства.

Зухра Саидовна так придавила Айбалу к сиденью, что она не могла пошевелиться, чтобы изменить положение затекшего тела. Айбале хотелось в туалет, но она не смела попросить шофера остановиться. В конце концов, сморенная тряской и духотой, а еще больше – бессонной ночью, она задремала, положив голову на пухлое плечо соседки.

Проснулась Айбала от резкого толчка. Вздрогнув, она открыла глаза и растерянно огляделась, не понимая, где находится. Дверца с ее стороны распахнулась, шофер просунул голову в салон, сверкнул злыми глазами:

– Выходи живее, да? Вещи забирай.

Спутниц Айбалы в машине не было.

Айбала выбралась наружу, вытащила из багажника свой мешок и снова осмотрелась – теперь уже осознанно, окончательно проснувшись и поняв, что они прибыли в санаторий.

Перед ней высилось трехэтажное здание со множеством окон, похожее формой и цветом на кусок сахара. Истертые каменные ступени вели к открытой террасе с массивными колоннами, подпирающими портик второго этажа. За колоннами виднелись распахнутые двери, в которые входили и выходили люди.

Айбала поднялась по ступенькам и вошла в прохладный вестибюль с мозаичным полом. Здесь пахло уже не цветами, а хлоркой. Завидев вдалеке широкую спину Зухры Саидовны, Айбала нагнала ее и облегченно вздохнула: пусть Зухра Саидовна не перемолвилась с ней в пути ни словом, при ней Айбале было спокойнее.

Они пересекли вестибюль и свернули в коридор. У двери с табличкой «Отдел кадров» Зухра Саидовна остановилась, поставила на пол баул, постучала и вошла. От переживания Айбалу мутило. Что она скажет, когда войдет в отдел кадров? Документы – паспорт и характеристика от главврача Чародинской больницы – лежали в кармане ее платья. А вдруг этого недостаточно? Или свободных мест не осталось? Что, если ее имени нет в списках? Ведь случаются ошибки…

За Айбалой заняла очередь молодая женщина в зеленом хиджабе, потом появилась еще одна – с непокрытой головой, белокурая, в цветастом платье на мелких пуговках спереди. Девушка скользнула насмешливым взглядом по Айбале и женщине в хиджабе, передернула плечами и отвела глаза, словно это вынужденное соседство было ей неприятно.

За столом сидела женщина в белом халате, накинутом поверх красивого голубого платья. На картонной бирке, прикрепленной к халату, было написано: «Ираида Альбертовна Писаренко». Перед женщиной лежал журнал, раскрытый посередине.

– Фамилия? – спросила она, едва взглянув на Айбалу.

– Галаева… Айбала.

Женщина поставила напротив одной из строк галочку и протянула руку:

– Документы.

Айбала извлекла из кармана паспорт и характеристику и подала Ираиде Альбертовне.

– А где аттестат об образовании?

– Дома остался. Я не знала… мне не сказали…

– Далеко живешь?

– Очень далеко, да! От Цуриба еще час ехать.

– Ты санитаркой? Ладно, оформлю без аттестата. Если медсестрой, тогда нельзя.

– Спасибо! – обрадовалась Айбала.

– Не замужняя?

– Нет.

– Будешь жить в крыле для младшего персонала с тремя другими санитарками. И чтобы никаких глупостей.

– Каких глупостей?

– Тех самых! – отрезала женщина.

Айбала вспыхнула, сообразив, на что намекает Ираида Альбертовна, и хотела возмутиться, но кадровичка не дала ей такой возможности и продолжила свою речь, для убедительности постукивая карандашом по столешнице:

– Вот вы приезжаете из аулов, все из себя добродетельные, и куда только ваша добродетельность девается? Как увидите симпатичного парня, как прогуляетесь с ним ночью по берегу моря, сразу забываете и про родителей, и про Аллаха, и про бабушкины обычаи. Знаю, насмотрелась! Двенадцатый год здесь работаю. Имей в виду: забеременеешь – сразу на выход. Предупреждаю всех женщин детородного возраста, чтобы потом никаких претензий, это ясно?

От стыда и унижения Айбале хотелось провалиться сквозь землю, точнее – сквозь пол. В тех краях, где она родилась и выросла, подобные разговоры приравнивались к хараму. Чтобы взрослая женщина разговаривала с незамужней о таких вещах? Да она скорее позволила бы своему языку отсохнуть. Разве надо говорить девушке то, что та и так впитала с молоком матери? Это все равно что сказать: «Не забывай дышать, иначе умрешь от недостатка воздуха». Может, какие-то девушки и приезжали в санаторий, чтобы весело провести время и найти женихов, но Айбала не собиралась с ними знаться и уж тем более – следовать их примеру. Она с ужасом подумала о том, что одна из ее соседок по комнате может оказаться распущенной, позорящей своих сестер по религии. Неужели таких допускают к работе? Айбала не могла в это поверить. Она решила, что Ираида Альбертовна специально ее запугивает, что она говорит такие слова всем новеньким, дабы пресечь малейшую возможность недостойного поведения.

Пока Айбала пыталась обуздать возмущение, кадровичка заполнила бумаги и показала, где нужно поставить подпись. В графе «оклад» значилась цифра настолько отличная от цурибской, что Айбала решила, будто это какая-то ошибка, но не решилась уточнить. Она взяла ключ от комнаты и пошла устраиваться на новом месте жительства.

Общее собрание младшего медперсонала должно было состояться после обеда, до него оставалось три часа. Айбала решила, что вполне успеет заселиться в общежитие и посмотреть на море, до которого, как ей сказали, всего десять минут ходьбы.

Санаторий состоял из трех корпусов: основного, выходящего фасадом на подъездную аллею, посыпанную мелким ракушечником и обсаженную пирамидальными тополями, и двух вспомогательных, соединенных с основным корпусом застекленными галереями и образующих вместе перевернутую букву «П».

В главном корпусе располагались административные отделы, процедурные кабинеты, зал лечебной гимнастики с бассейном и огромная с панорамными окнами столовая, в которой одновременно могли принимать пищу до двухсот человек.

Оба боковых корпуса до ремонта санатория предназначались для отдыхающих. Теперь номера, в спешном порядке переоборудованные под палаты, готовили к завтрашнему прибытию эвакуированных из чернобыльской зоны. Весь третий этаж «левого» корпуса выделили под общежитие для врачей, в том числе семейных, а «правого» корпуса – для медсестер, санитарок и работниц хозблока и пищеблока.

Корпуса были окружены обширным парком, в котором пальмы, эвкалипты и сосны перемежались акациями, каштанами и плакучими ивами. На территории парка находились детская и спортивная площадки, имелись источники с лечебной минеральной водой, была даже термальная купальня с отдельными входами для мужчин и женщин. Одна из аллей вела к песчаному пляжу, принадлежащему санаторию.

Разыскивая вход в «правый» корпус, Айбала еще не догадывалась, что попала в своеобразный рай на земле. Ей только предстояло узнать, что она вытянула счастливый билет, который круто изменит не только образ жизни, к которому она привыкла, но и всю ее дальнейшую судьбу.

Айбала вставила ключ в замок, открыла дверь и вошла в свое новое временное жилище.

Здесь было чисто и светло, немного пахло краской после ремонта. Стены были выкрашены в приятный салатовый цвет, пол устилал бежевый линолеум.

В комнате стояли четыре кровати, застеленные одинаковыми голубыми покрывалами. На трех прикроватных тумбочках лежали чьи-то вещи, а на четвертую – пустую – Айбала поставила свой баул. Еще имелся платяной шкаф, стол и стулья. В углу была раковина, облицованная кафелем, на крючках висели белые вафельные полотенца, такие же, как в смотровых кабинетах больницы. Широкое окно выходило в парк. Моря отсюда не было видно.

Пользуясь тем, что в комнате больше никого нет, Айбала сняла пропахшее по́том и пылью дорожное платье, наспех вымылась в раковине (Ираида Альбертовна сказала, что на этаже есть женская душевая, но вода временно перекрыта из-за аварии), оделась в чистое и повязала голову легким хлопковым платком. Потом переложила в тумбочку вещи, которыми собиралась пользоваться каждый день, а остальные убрала в шкаф на свободную полку.

Айбале очень хотелось пить, но она держалась – даже рот не прополоскала водой из-под крана. До окончания Рамадана оставалось шестнадцать дней. Живя в ауле, Айбала легко переносила ограничения поста, который в обязательном порядке соблюдали все местные, включая детей, достигших семи лет. Исключения делались только для больных и беременных, но даже для них дни поста не отменялись совсем, а переносились на более позднее время.

В Цурибе, на предыдущем месте работы, Айбале пришлось столкнуться с определенными трудностями. В свои выходные дни она постилась как обычно, но на работе ей приходилось бороться с искушениями, ведь завтраки, обеды и ужины подавались пациенткам в обычном режиме, а вместе с больными продолжали питаться почти все сотрудницы отделения, за исключением Зульфии Рашидовны и еще одной богобоязненной медсестры. Заслышав громыхание тележки буфетчицы, Айбала отправлялась в хозблок сортировать грязное белье или спускалась в приемный покой, суета которого помогала ей отвлечься от голодных спазмов в желудке. Возвращалась она только когда нужно было собрать в «лежачих» палатах грязную посуду и вернуть ее буфетчице.

Судя по всему, в санатории никого не принуждали соблюдать Рамадан. Ираида Альбертовна строго-настрого запретила нарушать расписание приемов пищи, поскольку столовая была одна на весь санаторий и младший медперсонал обедал в специально отведенные часы. И если в больнице Айбала могла ужинать после наступления темноты тем, что утром приносила с собой и оставляла в сестринской, в санатории такая возможность вряд ли предусматривалась, во всяком случае, кадровичка ничего об этом не сказала и не поинтересовалась, соблюдает ли Айбала пост.

Айбала решила спросить у своих соседок. Словно в ответ на ее мысли, в коридоре послышались голоса, дверь распахнулась, и в комнату, смеясь и болтая, вошли три девушки, самой старшей из которых было не больше двадцати лет. Увидев Айбалу, они замолчали и переглянулись. Одна из девушек, по виду самая бойкая, с янтарными глазами и ямочками на круглых щеках, приветливо спросила:

– Ты четвертая, да? А мы все гадали, кого к нам подселят. Мы уже два дня здесь. А ты, значит, только приехала?

Айбала кивнула, растерявшись, что неожиданно оказалась в центре внимания.

– Как тебя зовут? Откуда ты?

– Я Айбала. Из Цуриба.

– А я – Гельнара. Приехала из Каякента[32].

– Таибат, – представилась худенькая смуглая девушка с серпообразным шрамом на скуле.

– Мазифат, – сказала третья, пышнобедрая и с большой родинкой над губой. – Я из Буйнакска.

– Ты тоже сюда санитаркой? – спросила Гельнара.

– Да, – ответила Айбала. – А вы уже работаете?

– Еще как работаем! – рассмеялась Таибат. – Зашли переодеться перед обедом. С самого утра палаты к заселению готовим и после собрания продолжим.

– Так обед все-таки будет?

– Конечно. А ты думала, нас тут не кормят? – фыркнула Гельнара.

– Но ведь Рамадан…

– Ты разве не знаешь? – вскинула брови Мазифат. – Вчера приезжал имам Избербаша и сказал, что все, кто согласился добровольно работать в этом санатории, приравниваются к моджахедам[33], сражающимся на пути Аллаха, и освобождаются от поста.

– К моджахедам? – недоуменно повторила Айбала. – Но почему?

– Потому что женщины и дети, которые завтра приедут, пропитаны радиацией и могут нас заразить, – ответила Мазифат, усевшись на кровать и скинув с ног моющиеся тапочки на резиновой подошве. – Они все равно все умрут, а если мы от них заразимся, то тоже умрем.

– Не говори глупости! – одернула ее Гельнара. – Слышала, что после отъезда имама сказал главврач? Никакие они не заразные. И сегодня на общем собрании он снова это повторит специально для таких, как ты.

– Ну конечно, – фыркнула Мазифат. – Так нам и скажут правду. Если все испугаются и разбегутся, кто останется работать?

– В общем, пока мы здесь, пост можно не соблюдать, – сказала Таибат, ставя точку в этом странном споре. – Если ты, Айбала, такая верующая, можешь восполнить эти дни потом, когда вернешься домой. А мне и так неплохо! – Она скинула халат, оставшись в белых хлопковых брючках и рубашке без рукавов. – Ох, как жарко! И душевая, как назло, сегодня не работает.

– Откуда ты приехала? – спросила у нее Айбала.

– Из Махачкалы.

– И отец тебя отпустил?

– Отец два года назад уехал на заработки в Ставрополь. Говорят, у него там другая семья.

– А твоя мама как же? – тихо спросила Айбала, неприятно удивленная тем, что можно говорить о подобных вещах вот так обыденно, даже легкомысленно.

– У нее еще четверо дочерей, я самая старшая. Мама сама велела мне ехать. Отец нам ничего не высылает. Мамин брат работает в здравотделе, он помог меня сюда устроить.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать. Я собиралась поступать в медучилище, но мама сказала: «Иди работай, поступать потом будешь, когда отец вернется с деньгами». Только вряд ли он когда-нибудь вернется.

– А жених у тебя есть?

– Ты задаешь слишком много вопросов.

Айбала вспыхнула и смущенно отвернулась: она действительно проявляла чрезмерное любопытство и сознавала это.

– Пора обедать, – сказала Гельнара. – Айбала, ты с нами?

– Я не голодна, – солгала Айбала.

На самом деле она очень хотела есть, а еще больше – пить, измученная трудной дорогой и переживаниями этого долгого дня, но не была готова прервать пост, что бы ни говорил имам Избербаша. За всю свою жизнь, начиная с семилетнего возраста, она не пропустила ни одного Рамадана, даже когда плохо себя чувствовала. Работа не казалась Айбале веской причиной для отступления от религиозных догм. Она слышала, что в больших городах девушки не такие богобоязненные, как в селах или аулах. Эти счастливицы родились свободными, могли поступать в институты, выходить замуж после двадцати лет, не покрывать голову и без стеснения разговаривать с парнями. Их родители не считали подобное поведение грехом. Айбала представила реакцию своей матери на слова Таибат о несоблюдении поста, и что стало бы с ней, осмелься она сказать такое при Шуше.

Отныне Айбале предстояло жить в других условиях, чем те, к которым она успела привыкнуть в Цурибе. Она решила, что самым правильным будет поскорее к этим условиям приспособиться и не обращать внимания на вещи, которые покажутся ей странными или неправильными. Ее поведение и привычки не изменятся, словно она по-прежнему живет в ауле под неусыпным вниманием семьи, соседей и стариков с годекана. Независимо от обстоятельств она останется прежней Айбалой: скромной, немногословной, богобоязненной и работящей.

Так рассуждала Айбала, шагая по аллее парка в сторону моря. Периодически на ее пути возникали указатели «Пляж». Она разглядывала верхушки разлапистых пальм, похожих на оперение волшебных птиц, вдыхала терпкий запах эвкалиптов, любовалась стройными силуэтами пирамидальных тополей. Проходя мимо розария, в котором пышно цвели розы всевозможных оттенков, Айбала ненадолго остановилась, жадно впитывая многообразие ярких красок, составляющих разительный контраст со сдержанной растительностью тех мест, откуда она приехала.

Море открылось перед ней неожиданно. Парк внезапно закончился, и за ветвями акаций, усыпанных пахучими желтыми соцветиями, Айбала увидела широкую полосу песчаного пляжа, а дальше была вода – зеленовато-бирюзовая, уходящая вдаль до горизонта, усыпанная белопенными барашками. Волны набегали на влажный песок, испещренный выброшенными утренним прибоем и уже подсохшими на солнце темно-зелеными водорослями, напоминающими причудливый узор на бежевом ковре, вытканном умелой ткачихой.

Айбала застыла, пораженная простирающейся перед ней бесконечностью. Повинуясь внезапному порыву, она стянула с головы платок, сняла обувь, подвернула штанины шаровар и пошла босиком по теплому песку, обходя сухие колкие веточки и камни, пока не оказалась у кромки прибоя, где песок был холодным, мокрым и вязким, словно тесто для хинкала.

Айбала остановилась, не решаясь войти в воду, напряженно глядя на волны и упрямо сжав губы. Она решила, что вода такая же ледяная, как в горной речке, через которую даже летом невозможно было перебраться на другой берег, ноги мгновенно сводило судорогой.

Внезапно одна волна, быстрее и мощней остальных, с шипением выкатилась на берег и поглотила босые ноги Айбалы почти до колен. Ойкнув, Айбала отскочила назад, попятилась, пытаясь увернуться от настигавшей ее новой волны, запоздало поняла, что вода вовсе не такая холодная, и позволила пенным барашкам ласкать свои ступни. Закрыв глаза, подставив лицо нежаркому июньскому солнцу, она наслаждалась неожиданным чувством свободы, соленым морским ветром и гортанными криками чаек, косо пикирующих к самой воде и тут же взмывающих обратно в небо.

Айбала не знала, сколько прошло времени, когда она наконец вспомнила про собрание медперсонала. Охнув, она понеслась через пляж, держа башмаки в одной руке, а платок – в другой. Тяжелый узел волос упал с затылка и рассыпался по спине и плечам.

Айбала бежала по аллее, которая, как ей казалось, вела к основному корпусу, но вскоре поняла, что заплутала. Она остановилась и растерянно огляделась. Ее окружали деревья и цветущие кустарники, между газонов петляли дорожки, сходясь в одной точке и снова разбегаясь в разные стороны, а вот указателей не было, и спросить дорогу тоже было не у кого.

При мысли о том, что ее уволят в первый же день, не допустив до работы за неявку на собрание, Айбала едва не расплакалась. Она выбрала самую широкую аллею и понеслась по ней с такой скоростью, с какой никогда прежде не бегала.

Пот заливал глаза, мешая смотреть, и когда Айбала налетела на что-то большое и жесткое, то даже не удивилась. Она вскрикнула от ошеломляюще-резкой боли в носу, которым основательно приложилась, вероятно, к стволу дерева, невесть откуда возникшему на ее пути, хотя она была уверена, что никуда не сворачивала с дорожки. Боль была такой сильной, что из ее глаз брызнули слезы. Согнувшись и прижав ладони к лицу, Айбала пыталась утишить боль, но легче не становилось.

– Дайте посмотреть. Уберите руки.

Айбала так поразилась тому, что дерево заговорило, к тому же по-русски, что послушно отвела ладони от пульсирующего носа. Жесткие пальцы ухватили ее за подбородок, приподняли лицо, повертели в разные стороны, несильно и быстро надавили на переносицу. Айбала возмущенно дернула головой и охнула от новой волны боли, отдавшейся в затылке; к горлу подступила тошнота, она судорожно сглотнула, но слюны не было, и впервые с начала поста у нее мелькнула мысль, что ей необходимо попить: она не выдержит без воды еще несколько часов.

– Не надо так делать, у вас, возможно, небольшое сотрясение, – спокойно сказал голос. – Перелома носа нет. Только нужно приложить холодное, чтобы не было гематомы.

– Вы кто? – вырвалось у Айбалы.

Сквозь пелену слез она видела размытую фигуру в белом и сознавала, что голос – мужской, и только. Вопреки логике, ее возмутило скорее не то, что к ней посмел прикоснуться мужчина, а то, что своим бесцеремонным осмотром он причинил ей лишнюю боль.

Внезапно дурнота отступила, пелена рассеялась, и Айбала увидела себя словно со стороны. Первая ее мысль была: она говорит с посторонним мужчиной. Вторая – она стоит перед ним босая. И третья, самая ужасная: он видит ее распущенные волосы.

Ботинки и платок валялись рядом на дорожке – должно быть, Айбала выронила их в момент столкновения. Она хотела нагнуться за ними, но мужчина, угадав ее намерение, оказался проворнее.

– Не наклоняйтесь, может открыться носовое кровотечение.

Айбала, с пунцовыми от стыда щеками, выхватила у него чувяки, размером больше подходящие парню, и аккуратно заштопанный старенький платок, и отступила в сторону. Бьющее через край негодование придало ей смелости, и она воскликнула:

– Почему вы мной командуете? Я сама могу решать.

– Вы медсестра?

– Санитарка.

– Тогда вам надо поторопиться: собрание младшего персонала вот-вот начнется. Только сперва зайдите в медкабинет на первом этаже главного корпуса и приложите к переносице лед. Ни к чему красивой девушке гематома на лице.

Мужчина коротко кивнул и направился в ту сторону, откуда прибежала Айбала, – очевидно, он шел на пляж, когда они столкнулись.

Айбала смотрела ему вслед, отмечая все, что не заметила раньше, ослепленная вначале болью, затем стыдом и, наконец, возмущением. Высокая плотная фигура, обтянутая медицинским халатом; стремительные движения и энергичная походка, хотя возраст совсем не молодой. Светлые, коротко стриженые волосы, мощная шея и широкие плечи, как у борца или носильщика тяжестей. И еще запах… едва уловимый, терпкий, сладковато-пряный. Приятный аромат, но скорее подобающий женщине, нежели мужчине. Айбала наморщила нос и тут же скривилась от боли. Осторожно коснулась переносицы, горячей и распухшей. Действительно надо приложить лед.

Повязав платок и обувшись, Айбала пошла дальше. Она смирилась с тем, что опоздала на собрание, поэтому не видела смысла спешить. Немного поплутав, она в конце концов вышла на аллею, откуда сквозь деревья просматривались корпуса санатория.

Разыскав медпункт, Айбала попросила у медсестры лед, пробормотав, что не заметила в коридоре открытую дверь и налетела на нее. Медсестра, судя по скептическому взгляду, вряд ли поверила, но лед дала, обернув его в несколько слоев марли. Потом она вышла.

Сидя на кушетке, Айбала осторожно прижимала сверток к переносице и пыталась понять причину своего беспокойства. Вначале она решила, что боится последствий неявки на собрание, но память возвращала ее к столкновению в парке и к разговору, в который она оказалась вовлечена помимо воли.

Внезапное воспоминание окрасило щеки Айбалы жгучим стыдом.

Она воспроизвела в уме последнюю фразу, которую тот человек сказал ей, прежде чем уйти.

«Ни к чему красивой девушке гематома на лице».

Он действительно счел ее красивой? Или хотел таким образом извиниться за то, что налетел на нее? А может, просто пошутил? Если так, его шутка – неуместная и притом опасная. Неужели, приехав в Дагестан, он не узнал, что русским мужчинам запрещено заговаривать с местными девушками и комментировать их внешность? Если бы такое произошло в ауле, он очень быстро взял бы свои слова назад – точнее, его заставили бы это сделать.

Айбала попыталась переключить мысли на что-то другое. Недопустимо, грешно, постыдно размышлять о таком в Рамадан!..

Ощутив острую потребность в восполняющей молитве[34], Айбала обмыла руки до локтя в раковине, осторожно протерла лицо и опустилась на колени, не заботясь о том, что медсестра может вернуться. Она не молилась со вчерашнего дня и хотела исправить это упущение, не дожидаясь вечернего намаза.

После молитвы в голове прояснилось, мысли успокоились, как всегда после внутреннего диалога со Всевышним. Именно в этот момент к Айбале пришло осознание, что жить так же, как она жила в ауле, отнюдь не будет легко. Даже если она не станет искать искушений, искушения будут искать ее – подстерегать внезапно, заставать врасплох, как сегодня в парке. И тогда ей останется уповать на собственную волю и глубину веры.

Айбала отправилась в отдел кадров и честно призналась Ираиде Альбертовне, что опоздала на собрание, попав в неприятную ситуацию. Кадровичка молча и пристально разглядывала нос Айбалы. Потом вздохнула и кратко пересказала то, что Айбала пропустила на собрании.

Оказалось, пропустила она не так уж много. Главное, что ей следовало знать: в восемь часов утра она должна заступить на дежурство в родильном отделении.

– И теперь уже без всяких глупостей! – строго сказала Ираида Альбертовна и для убедительности погрозила Айбале пальцем.

Родильное отделение реабилитационного центра для подвергшихся воздействию радиации (так теперь официально назывался санаторий) мало напоминало такое же отделение в Чародинской больнице. Увидев трехместные палаты с удобными кроватями и занавесками из цветастого ситца, широкий коридор с растениями в кадках и скамейками вдоль стен, столовую с квадратными столиками, застеленными клеенчатыми скатертями, а главное – родильный зал, оборудованный всевозможными аппаратами и приспособлениями для облегчения родов, Айбала с грустью подумала о том, что в Цурибе никогда не будет ничего подобного. Даже после недавнего ремонта Чародинская больница не могла похвастать ни удобной мебелью, ни новым оборудованием, а столовая для пациентов вообще не была предусмотрена, поэтому женщинам приходилось принимать пищу, сидя на кровати и держа тарелку в руках.

Отделение, занимавшее первый и второй этажи «правого» корпуса, было рассчитано на пятьдесят коек – столько беременных на поздних сроках находились в автобусах, подъезжавших к Избербашу. Многие ехали с маленькими детьми, не достигшими семилетнего возраста, поэтому при отделении организовали круглосуточный детский сад, где дети могли спать, есть и играть, пока их мамы готовятся к родам. У некоторых женщин были серьезные патологии, требовавшие наблюдения специалистов, кому-то было показано кесарево сечение, поэтому на каждом этаже имелись операционная и реанимационная палата с инкубатором для новорожденных.

В обязанности Айбалы входило мытье полов, сортировка белья и хозинвентаря, уход за лежачими и выполнение поручений сестры-хозяйки. Вот только пациентки ожидались не совсем обычные. Хотя Диляра Эльдаровна, весьма уважаемая и знающая свое дело старшая медсестра отделения, заверила своих подопечных, что пациентки и их дети не представляют никакой опасности, санитарки продолжали шепотом пересказывать друг другу страшные истории, производящие на наиболее доверчивых слушательниц такое впечатление, что они всерьез подумывали о том, чтобы отказаться от работы.

От Диляры Эльдаровны, которая соблюдала все догматы веры, Айбала узнала, что не все сотрудники решились проигнорировать пост. После вечерней молитвы, предваряющей ифтар[35], для них накрыли ужин в столовой. Для Айбалы эта новость явилась большим облегчением. Она основательно подкрепилась тушеной бараниной с овощами, выпила две чашки сладкого чаю и съела горсть фиников[36], миски с которыми были расставлены на столиках. И хотя народу в столовой было не так уж много, ифтар объединил всех: врачей, медсестер, санитарок. В час разговения все были равны, и все принимали одинаковую пищу.

Этой ночью Айбала спала крепко, без сновидений и проснулась по звонку будильника. За окном разливался свет раннего погожего утра, через открытую форточку вливалось щебетание птиц, прохладный воздух пах кипарисами и розами. Соседки Айбалы, весело переговариваясь, собирались на завтрак. Они уже поняли, что Айбалу звать бессмысленно, и, казалось, потеряли к ней всякий интерес. Будь Айбала более общительной, ее бы это расстроило. Но, замкнутая от природы, она не испытывала потребности в постоянном общении; молчание не тяготило ее, а пустые разговоры, наоборот, утомляли.

Нос почти не болел, однако в центре переносицы разлился лилово-желтый синяк; эта часть лица у Айбалы и так была наиболее выдающейся, а теперь нос казался еще больше. Мазифат предложила маскирующий крем, но Айбала отказалась. Ее не волновала собственная внешность, она научилась жить в гармонии с ней. Она всегда тщательно следила за чистотой тела и опрятностью в одежде, но любые попытки приукрасить лицо считала бесполезными.

Айбала одевалась спокойно и собранно, но, когда спустилась на первый этаж и прошла через застекленные двери родильного отделения, почувствовала волнение, не связанное ни со страхом ответственности, ни с ожиданием скорого прибытия пациенток. Это было предчувствие чего-то неотвратимого, но Айбала не успела разобраться в своих чувствах: возле сестринской ее ждала Диляра Эльдаровна со списком неотложных дел.

На каждый этаж отделения полагались три дневные санитарки и две ночные. Дневная смена длилась с восьми утра и до восьми вечера. Через каждые два дня полагался выходной, но почти все девушки оформились на полторы ставки, оставив себе только один выходной в неделю; так же поступила и Айбала. Она не привыкла бездельничать, кроме того, дополнительные полставки означали прибавку к зарплате.

Одновременно с Айбалой на смену заступила ее соседка по комнате Таибат. Гельнара работала этажом выше, а Мазифат определили в противоположное крыло. Узнав об этом, Айбала почувствовала невольное облегчение: она испытывала к Мазифат необъяснимую антипатию. Из трех соседок Таибат нравилась ей больше всех, хотя не соблюдала пост и относилась к религии формально. Однако прямолинейность Таибат и спокойное признание ею того факта, что отец бросил их ради другой семьи, вызывали невольное уважение. Кроме того, Таибат планировала поступать в медучилище, и Айбала решила при случае разузнать у нее подробности.

В списке поручений старшей медсестры первой значилась уборка кабинета завотделением. Кабинет уже убирали накануне, но правила требовали, чтобы влажная уборка проводилась ежедневно, а Диляра Эльдаровна была не из тех, кто отступает от правил.

С ведром воды и шваброй Айбала подошла к двери с табличкой «Рушников А. С.», постучала и, не услышав ответа, вошла.

Запах она почувствовала сразу. Тот самый аромат – терпкий, сладковато-пряный, всколыхнувший в памяти вчерашнее происшествие в парке.

Айбала остановилась и огляделась.

В кабинете был идеальный порядок: на столе ни пылинки, пол чистый, мусорная корзина пуста. Если сказать, что она тут прибралась, никто не заметит разницы.

Айбала шагнула к двери, но в этот момент она открылась и вошел тот, из парка.

Их взгляды встретились. Айбалу захлестнула горячая волна стыда; она поняла, что он тоже ее узнал. Кровь прилила к щекам, стало трудно дышать. Айбала метнулась к двери, намереваясь проскочить мимо человека, с которым она так непочтительно разговаривала накануне и который, на ее беду, оказался не кем-нибудь, а заведующим отделением, в котором она работала. Но он не позволил ей сбежать – придержал за плечо и с мягким укором произнес:

– Все-таки не послушались моего совета и не приложили лед?

– Приложила, – ответила Айбала и вывернулась из-под его руки.

Он не должен к ней прикасаться!

Завотделением, видимо, понял, потому что неловко извинился и отступил назад. Теперь они стояли на достаточном расстоянии друг от друга.

– Так значит, вы санитарка на этом отделении?

Айбала кивнула, желая только одного: поскорее уйти. Но теперь, когда он застал ее в кабинете, уйти просто так она не могла – только после уборки. Чистая вода в ведре и сухой линолеум красноречиво говорили о том, что к мытью полов она не приступала.

– Как вас зовут?

– Айбала.

– Ну а я – Алексей Сергеевич.

Она снова кивнула, не зная, что сказать, и старательно отводя глаза.

– Я только возьму бумаги для совещания и сразу уйду, не буду мешать.

Алексей Сергеевич подошел к столу, выдвинул ящик и вынул картонную папку, зачем-то продолжая объяснять, словно Айбала должна быть в курсе его дел:

– Главврач собирает срочное совещание. Автобусы с пациентками прибудут в течение часа. Если у вас есть незавершенные дела в палатах, советую поторопиться.

Алексей Сергеевич, на ходу просматривая папку, рассеянно кивнул Айбале и вышел. Когда за ним закрылась дверь, Айбала облегченно выдохнула и принялась за мытье полов.

Ничего страшного не произошло. Он не сердится на нее из-за вчерашнего. Она ведь не знала, кто он такой. Да и ничего обидного она не сказала вчера, разве тон взяла непочтительный, но это от боли и неожиданности, а вовсе не потому, что она не знает свое место или плохо воспитана…

Айбала поняла, что мысленно разговаривает с заведующим, словно запоздало оправдываясь перед ним, и сердито помотала головой. Ему до нее нет никакого дела, она всего лишь санитарка – несуразная, неловкая, не умеющая связно говорить… Надо как можно реже попадаться ему на глаза. На отделении, заполненном беременными и детьми, это будет несложно.

Услышав шум и голоса, Айбала отставила ведро в сторону и вышла в коридор.

Возле бокового окна, из которого просматривались подъездная дорога и лестница центрального входа, толпились санитарки и медсестры, толкаясь и возбужденно переговариваясь.

– Что там? – спросила Айбала у Таибат.

– Автобусы подъехали!

Таибат потеснилась, пропуская Айбалу вперед.

У входа затормозили два одинаковых красно-белых «Икаруса». Дверь первого автобуса открылась, и оттуда посыпались маленькие дети. Их было так много, что Айбала тут же сбилась со счета. Несмотря на июнь, дети были одеты в курточки и шапочки, одна девочка была в комбинезоне с капюшоном, надвинутым так низко на глаза, что она запнулась о чью-то ногу и упала, растянувшись на асфальте и расплакавшись.

К ней подбежали, подняли, отвели в сторону. Остальных детей организовали парами по двое и повели, словно экскурсию из детсадовцев, по лестнице к дверям главного корпуса.

– Их сначала накормят завтраком в столовой, а потом отведут на второй этаж, – сказала Таибат. – Не завидую Гельнаре! Нам повезло, что на первом этаже будут только беременные.

– Ты не любишь детей?

– После четырех младших сестер, которыми мне вечно приходилось заниматься? – Таибат рассмеялась. – Смотри, женщины выходят.

Пациентки спускались по ступенькам автобуса медленно, глядя под ноги, хотя вряд ли могли что-то увидеть из-за объемных животов. Их срок был от четырех до девяти месяцев, поэтому первые роды можно было ожидать в любой момент. Один из врачей, пожилой мужчина с седой бородкой клинышком, поспешно подошел к передней двери и стал поддерживать женщин под руку; другой врач последовал его примеру, заняв место у задней двери.

Айбала всматривалась в лица женщин, пытаясь угадать, поразила ли их загадочная болезнь, о которой шептались санитарки, и если да – насколько сильно. Лица были осунувшиеся, бледные от тревог и недосыпания, уставшие от долгого переезда по тряским дорогам, отрешенные и словно неживые. Айбала успела кое-что почитать про воздействие радиации, разыскав медицинский справочник в библиотеке, поэтому знала, что последствия могут не проявиться внешне, но все равно смотрела во все глаза.

Женщины, как и дети, были одеты не по-летнему: в плащи и куртки. Должно быть, там, откуда их привезли, было гораздо холоднее, чем в Избербаше.

– А ну-ка быстро все по местам! – раздался властный голос Диляры Эльдаровны.

Девушки кинулись врассыпную: они уже знали, что со старшей медсестрой шутки плохи.

Айбала вернулась в кабинет заведующего за ведром и шваброй. Пока пациентки завтракали в столовой главного корпуса вместе с детьми, ей надо было успеть вымыть туалеты и душевые. Палаты подготовили к заселению еще накануне – именно этим занимались соседки Айбалы весь вчерашний день, пока она ехала из Цуриба и оформлялась на работу.

Следующие несколько часов, суматошные и напряженные, промелькнули как несколько минут. У одной женщины прямо в столовой отошли воды, и ее спешно увезли в родзал – «обновить Рахмановку[37]», как позже пошутила одна из акушерок, хотя повода для шуток вовсе не было, а была отслойка плаценты из-за осложненной беременности и тряской дороги. Ребенка и мать спасли, но Айбала потом долго отмывала операционную, а Таибат собирала окровавленные полотенца и хирургические простыни и сдавала в срочную стирку в хозблок.

Когда женщины разместились в палатах, к ним со второго этажа привели детей. Малыши плакали и хотели «на ручки», матери позволяли им залезать на свои кровати, хотя это запрещалось правилами, а Римма Анатольевна, дежурная акушерка, не нашла достаточно моральных сил, чтобы согнать детишек. Понадобилась помощь Диляры Эльдаровны, которая, будучи матерью семерых детей и бабушкой двенадцати внуков, поднаторела в вопросах воспитания и где лаской, где увещеваниями, а где строгостью навела относительный порядок. Через некоторое время детей – не без сопротивления и новых слез – увели обратно наверх.

Потом был обход, возглавляемый заведующим, а после обхода – обед и тихий час, когда на отделении наконец наступила временная тишина.

Айбала заметила, что Таибат и Камила, еще одна санитарка дневной смены, неохотно заходят в палаты, а когда заходят, стараются держаться от кроватей подальше. Поскольку неходячих на отделении не было (за исключением экстренной родильницы, которая лежала в реанимации), санитарки были избавлены от самой неприятной обязанности – подачи и мытья суден; кормить с ложечки им тоже было некого. Однако в остальном санитарные требования реабилитационного центра не отличались от больничных, даже были более строгими, учитывая причину, по которой эти беременные женщины сюда попали. Им еще предстояло пройти обследование по выявлению последствий облучения. В том, что те или иные последствия найдутся у каждой, врачи не сомневались. Видимо, поэтому санитарки, несмотря на прочитанную на общем собрании лекцию о невозможности заразиться лучевой болезнью, старались избегать контактов с пациентками.

Терапевтическое отделение «левого» крыла было укомплектовано современной аппаратурой и наиболее опытными лаборантами и диагностами, каких только удалось найти в Дагестане и соседних республиках. Оно предназначалось для не беременных женщин, эвакуированных из Припяти и умеренно пострадавших от облучения. Их мужья занимались ликвидацией аварии, а дети были отправлены или в санатории, или к родственникам, проживающим далеко от пострадавшей области.

Айбала, до конца смены не присевшая ни на минуту, пропустила прибытие автобусов с пациентками «левого» крыла. Хотя Диляра Эльдаровна поровну распределила обязанности между Айбалой, Таибат и Камилой, дел хватало всем троим.

Даже если бы Айбала не соблюдала пост, у нее все равно не нашлось бы времени, чтобы поесть в течение дня.

Вскоре стало очевидно, что ее работа, как и в Цурибе, не ограничится обязанностями санитарки.

В первый раз это случилось во время тихого часа. Проходя по коридору, Айбала услышала тихий стон и вошла в палату, дверь в которую была приоткрыта. Две женщины спали, а третья кусала губы, пытаясь удержать новый стон. Напряженность ее позы говорила, что ей очень больно.

– У вас схватки? – тихо спросила Айбала. – Роды начались?

– Нет, – выдохнула женщина. – Просто сильно тянет живот. Это у меня с утра, растрясло в дороге. Да еще ребенок пинается…

Она была ровесницей Айбалы, но осунувшееся бледное лицо и темные круги под глазами добавляли ей возраста. Соломенные волосы, давно не мытые и свалявшиеся, взмокли от пота. Кожа была нездорового землистого оттенка и вся усыпана мелкими прыщиками.

– Я позову доктора.

– Доктор меня уже смотрела. Сказала, до родов далеко. Срок тридцать недель.

– Как вас зовут?

– Инна. А вас?

– Айбала. Это ваш первый ребенок?

Инна долго не отвечала, глядя в сторону. Потом глухо сказала:

– Первого ребенка я потеряла год назад, на восемнадцатой неделе. Врачи сказали – внутриутробные нарушения развития плода…

Айбала растерялась. Она знала, что в таких случаях принято утешать, но не могла подобрать нужные слова и поэтому промолчала.

Из глаз Инны потекли слезы: мелкие, быстрые. Она не вытирала их, просто смаргивала; слезы стекали в вырез ночной рубашки, образуя на бледной коже влажную дорожку.

– Этот ребенок – единственное, что у меня осталось в память о муже. Если я и его потеряю, то сойду с ума.

– Что случилось с вашим мужем?

– Колю отправили в Киев на самолете санавиации на следующий день после взрыва реактора. Мне никто ничего не говорит. Наверное, он умер от ожогов. Или от радиации.

– Так он….

– Был пожарным в Припяти. Авария случилась в Колину смену. Его вместе с остальными бригадами отправили тушить пожар. Больше я его не видела.

– Может, он жив. Может, просто…

– Его уже нет. Вы не были там, вы не знаете, что там творилось. Это был ад, это… – Инна закусила губу, пережидая очередной приступ боли. – Мы все обречены. Нас ведь вывезли не сразу. Больше суток в городе продолжалась обычная жизнь. Эти дети, которые сейчас наверху, ходили в детский сад, играли в песочницах, катались на каруселях, вместо того чтобы сидеть дома взаперти.

– Почему вы думаете, что все так плохо?

– Моя мать – рентгенолог, а отец шесть лет отработал на этой АЭС. В прошлом году он вышел на пенсию, только поэтому он еще жив. Если я рожу здорового ребенка, это будет чудом. Меня предупреждали в Киеве, в той клинике…

– О чем вас предупреждали?

Инна обхватила живот руками, сжалась в комок и застонала.

Сколько раз Айбала видела такую позу, сколько раз слышала похожие стоны! Но те женщины находились в активной стадии родов, их боль была хоть и неприятной, но естественной составляющей процесса. Инна, потерявшая и первенца, и мужа, и здоровье, и дом – всю свою прежнюю жизнь – не должна была мучиться от боли. Ее время еще не пришло. На таком сроке односельчанки Айбалы хлопотали по хозяйству наравне с другими женщинами, не обращая внимания на большой живот и вспоминая о нем, только когда начинались схватки.

– Я могу помочь, – сказала Айбала, присев на краешек кровати.

– Чем? – Инна криво улыбнулась сквозь слезы. – Вернете мне мужа?

Айбала покачала головой и мягко отвела руки Инны от живота. Та безропотно позволила это сделать, безразличная ко всему, измученная душевными и физическими страданиями.

Ребенок в утробе пинался так сильно, словно ему не терпелось выбраться наружу, но под ладонями Айбалы вскоре затих. Инна задышала спокойнее, расслабилась, закрыла глаза. Она была очень худая – кожа да кости – только живот выпирал твердой полусферой с вертикальной темно-коричневой линией, начинающейся над пупком и заканчивающейся в самом низу живота.

– Там мальчик, – сказала Айбала. – Когда такая полоса, всегда мальчики.

– Откуда вы знаете? Давно работаете в родильном отделении?

– Нет, я… – Айбала прикусила язык: она сообразила, что лучше не рассказывать пациенткам о своем опыте повитухи. – Я из горного аула, у нас часто рожают, у моих сестер и подруг так было, когда они носили мальчиков.

– Я никогда прежде не была в Дагестане. Расскажите о своей жизни, обычаях.

Теперь, когда боль отступила и ребенок успокоился, Инна даже улыбалась – бледной тенью той улыбки, которая, должно быть, озаряла ее лицо прежде. В глазах молодой женщины читался искренний интерес, было видно, что она хочет продолжить разговор, возможно, из благодарности за облегченную боль, а может, ее в самом деле интересовали особенности местной жизни, но Айбала не могла развлекать пациенток беседами, а тем более рассказывать им о себе. Это запрещалось правилами, да и времени на разговоры не было.

– В другой раз, – сказала она, поднимаясь с кровати. – Мне надо идти.

Айбала пробыла в палате чуть больше десяти минут, но Диляра Эльдаровна, которой подчинялась сестра-хозяйка и все санитарки, успела заметить ее отсутствие и сделала ей замечание. Айбала решила впредь быть более осмотрительной. Она уже жалела, что Инна узнала о ее способности. Если узнают другие пациентки, она не сможет спокойно заходить в палаты, чтобы делать свою работу, – ее будут звать с каждой койки, и разве достанет у нее сил для отказа?

То, что все пациентки так или иначе пострадали от облучения, Айбале стало понятно очень скоро. Врачи и медсестры говорили об этом в ординаторской или в процедурном кабинете, не меняя темы разговора, когда входила санитарка. Как-то вечером, когда девушки, лежа в своих кроватях, болтали перед сном, Гельнара сказала, что слышала, как акушерка обсуждала с хирургом-гинекологом распоряжение министра здравоохранения подвергнуть всех эвакуированных из Припяти принудительному прерыванию беременности независимо от срока, поскольку дети, зараженные в утробе, если и выживут после родов, то останутся инвалидами. Но ни Айбала, ни Таибат ей не поверили: такого просто не могло быть, Гельнара наверняка что-то напутала.

Восемь пациенток с патологиями беременности, выявленными у них еще до аварии на АЭС, находились под круглосуточным наблюдением; их ежедневно осматривали профильные специалисты терапевтического отделения. Оставалось удивляться, как эти женщины смогли перенести путешествие сначала на поезде Киев-Махачкала, а потом на автобусе до Избербаша, и почему их вообще подвергли такому испытанию, вместо того чтобы оставить в Киеве – ближайшем к Припяти городе, куда после аварии отвезли всех беременных. Возможно, это было связано с тем, что в пунктах эвакуации в первые дни творилась неразбериха; одна пациентка рассказала, что на ее глазах детей сажали в один автобус, а родителей – в другой, после чего автобусы уезжали в разных направлениях. Никто не усомнился в ее словах (она была заслуженным учителем УССР), хотя авария успела обрасти таким количеством слухов, что невозможно было понять, где правда, а где ложь. Поэтому Айбала решила, что станет доверять лишь собственным глазам и ушам.

Двенадцать часов первого рабочего дня пролетели очень быстро, и Айбала даже удивилась, когда сестра-хозяйка велела ей сдать смену ночной санитарке.

Девушка, принимавшая у Айбалы дежурство, показалась ей знакомой, но Айбала не сразу вспомнила, где и когда ее видела. Она была очень красивая, эта русская, и имя было под стать ее красоте: Снежана. Вьющиеся белокурые волосы, голубые глаза, стройная фигура и пышная грудь составляли такой разительный контраст с внешностью самой Айбалы, что она впервые в жизни почувствовала укол жгучей зависти, горячей, словно расплавленный воск свечи, капнувший на кожу. И только выходя из кабинета старшей медсестры и случайно увидев в зеркале отражение Снежаны, глядевшей ей вслед со странной усмешкой, Айбала вспомнила.

Это была та девушка в платье с мелкими пуговками, которая стояла с Айбалой в очереди на оформление. Вероятно, именно таких, как она, имела в виду кадровичка, когда читала Айбале лекцию о недостойном поведении. И хотя Айбала знала, что не должна стыдиться своей праведной жизни, а легкомыслие в поведении и одежде роняет девушку в глазах окружающих, противный червячок сомнения продолжал точить ее изнутри, подвергая искушению пересмотреть то, что еще вчера казалось ей единственно правильным.

Первые роды (если не считать того случая, когда у роженицы отошли воды сразу по приезде) случились на третье дежурство Айбалы.

К этому времени она вполне освоилась на новом месте работы, несмотря на его специфику и несхожесть с обычной больницей. Ежедневно начальник административно-хозяйственного отдела проходил по коридорам и палатам с дозиметром – специальным прибором, замеряющим уровень радиации; показания не превышали нормы, и вскоре санитарки и медсестры сменили первоначальное настороженное отношение к пациенткам на сочувственное. От беременных больше не шарахались как от прокаженных, их просьбы незамедлительно выполнялись, а детям, которых приводили каждый день после тихого часа, норовили сунуть то конфетку, то горсть сухофруктов, то печенье, пока у одной девочки не случился приступ аллергии на орехи. После этого детей запретили кормить чем-либо, кроме того что они получали в столовой.

Как Айбала и опасалась, Инна рассказала о ее способности снимать боль своим соседкам по палате, а те – остальным женщинам, и Айбалу стали звать не для того, чтобы принести судно или вытереть пролитую воду, а чтобы успокоить слишком бойких младенцев или унять тянущие боли внизу живота. Узнав, что Айбала пытается вмешиваться в лечебный процесс, Диляра Эльдаровна сделала ей строгое внушение. Пусть пациентки зовут медсестру, если плохо себя чувствуют. Капельница с магнезией при тонусе матки гораздо эффективнее древних обычаев, и хотя саму Диляру Эльдаровну больше полувека назад принимала неграмотная сельская повитуха, все ее дети родились в больнице: слава Аллаху, советская власть обеспечивает каждую дагестанскую женщину квалифицированной медпомощью, а то, что делает Айбала, недопустимая халатность, ей ясно?

Айбале было ясно. Она не хотела потерять работу и не собиралась нарушать запрет старшей медсестры. Но она хотела помогать беременным – не как санитарка, а совсем в ином качестве. В ней крепла уверенность, что она способна на большее, что ей просто не хватает необходимых знаний, о чем она знала еще тогда, когда мать брала ее с собой на роды. Те несколько раз, когда она сама принимала младенцев, она действовала вслепую, и лишь счастливая случайность уберегла родильниц от трагичного исхода. Предназначение, которому Айбала внутренне противилась, живя в ауле, в санатории предстало перед ней в ином свете.

Вскоре после того, как Айбала заступила на третье дежурство, на этаже поднялась суматоха.

– Стремительные роды у Игнатьевой! – крикнула акушерка, пробегая мимо приоткрытой двери бельевой, где Айбала разбирала грязные полотенца.

Первым порывом Айбалы было бросить свое занятие и кинуться за акушеркой, но она сдержалась и продолжила сортировать полотенца.

Через пять минут по коридору на каталке провезли стонущую женщину, и все стихло. Руки Айбалы машинально занимались делом, а мозг лихорадочно работал.

Игнатьева была на восьмом месяце. Стремительные роды на таком сроке – знак того, что что-то не так с ребенком. У Игнатьевой к тому же было плохо с кровью – какие-то показатели сильно завышены, поэтому она постоянно лежала под капельницей.

Внезапно тишину прорезал жуткий крик. Айбала выбежала из бельевой и понеслась к родзалу. Она не думала, она повиновалась инстинкту. Женщине в родах требовалась помощь, и Айбала не могла спокойно слышать крики несчастной. Периферическим зрением она видела, как медсестры поспешно закрывают двери палат, чтобы оградить пациенток от леденящих кровь звуков, напоминавших предсмертные стоны раненого животного.

Айбала влетела в предбанник, где врачи облачались в стерильные костюмы и обрабатывали руки перед финальной стадией родов или перед операцией (он был общим для родзала и операционной), и остановилась перед застекленными дверями, ведущими в родзал, словно неведомая сила не позволяла ей сделать следующий шаг.

Залитый ярким светом ламп, родзал был весь как на ладони, и Айбала, прильнув к стеклу, напряженно наблюдала за происходящим, испытывая ужас и завидуя врачам, допущенным до священнодействия, заслужившим право оказывать помощь, отличавшимся от нее, Айбалы, наличием образования и опыта. Она слегка приоткрыла дверь, чтобы слышать все, что происходит, и пыталась запомнить непонятые слова, которыми обменивались акушеры; одним из них, судя по росту и фигуре, был завотделением.

Роженица полулежала на специальном кресле с подставками для ног, выгибаясь уже не в схватке, а в потуге. Пол под креслом был залит кровью. «Рано! – подумала Айбала. – Ай как рано!»

– Вижу головку, – спокойно сказал дежурный акушер-гинеколог, и только едва заметная дрожь в голосе выдавала его волнение.

– Тужься, милая, – послышался голос акушерки, которую Айбала не видела за спинами врачей, обступивших кресло. – Вот молодец, еще немножко…

Игнатьева застонала.

– Обвитие пуповиной! – быстро произнес акушер.

– Режьте, – велел завотделением.

– Но эпизиотомия[38] в таком…

– Режьте!

Хирургическая медсестра подала акушеру ножницы, тускло блеснувшие в свете лампы. Айбала закрыла глаза, почувствовав внезапную дурноту, а когда снова открыла, ребенка – синюшного, скрюченного, с туго обмотанной вокруг шеи пуповиной, – уже вынули из родовых путей. Он не издавал не звука, и акушерка, на руки которой передали младенца, метнулась в дальнюю часть родзала, где находилось все необходимое для экстренной реанимации новорожденных.

– Где неонатолог? – рявкнул Алексей Сергеевич.

– Уже вызвали. Сейчас спустится.

– Хирурга тоже вызвали?

– Неонатолог уже не поможет, – сказала акушерка, вновь появляясь в зоне видимости Айбалы. – Мальчик мертвый родился. Асфиксия.

– Что с моим ребенком?! – истерично выкрикнула Игнатьева. – Почему он не плачет?

– Срочно в операционную! – велел завотделением.

Он сорвал с себя маску и в бессильном бешенстве ринулся к выходу. Айбала едва успела отскочить от дверей; завотделением в залитом кровью халате пронесся мимо нее в операционную, чтобы ассистировать хирургу в экстренной гистерэктомии[39].

Выйдя в коридор, Айбала прислонилась к стене, закрыла глаза и постояла немного, борясь с дурнотой. Она знала, что всех санитарок позовут убирать родзал, как только унесут мертворожденного, и пыталась справиться с непонятной слабостью, заставшей ее врасплох.

Она много раз видела роды, кровь была для нее делом привычным, вот только дети на ее глазах прежде не умирали, Аллах был к ним милостив. Чем ребенок Игнатьевой провинился перед Всевышним? Авария на АЭС – в этом все дело. Айбала вспомнила слова Гельнары и похолодела от ужаса. А если это правда? Вдруг младенцы в утробах женщин настолько пострадали, что станут рождаться мертвыми и уносить жизни матерей? Ребенок, родившийся самым первым, был жив, но очень слаб; у него диагностировали серьезные патологии, а мать до сих пор не перевели из реанимации.

Позже в тот же день завотделением собрал в своем кабинете всех, кто в момент экстренных родов Игнатьевой находился в родзале и операционной. О чем шла речь за закрытой дверью, оставалось лишь догадываться, но, когда совещание закончилось, лица всех, кто выходил из кабинета, были красноречивей любых слов: смущенные, раздосадованные, растерянные. Хирургическая медсестра плакала, прижимая к глазам вместо платка кусочек стерильной марли.

– Он прав, – сердито сказал акушер-гинеколог, догнав размашисто шагающего по коридору неонатолога, – мы не были к такому готовы. Но нас это нисколько не оправдывает!

Айбала поняла, что акушер злится не на заведующего отделением, который наверняка не стеснялся в выражениях, а на себя самого.

Игнатьева умерла ближе к вечеру – от потери крови, сказала Диляра Эльдаровна, но Айбала знала, что причина в другом: женщина не захотела жить без своего малыша и ушла следом, чтобы не оставлять его в одиночестве даже в раю. Совершая вечерний намаз, Айбала молилась за душу Игнатьевой. Не имело значения, что та не была мусульманкой; ее мученическая смерть ничем не отличалась от смерти Алимы.

Назавтра на отделении царило подавленное настроение. Каким-то образом пациентки узнали о случившемся, хотя персонал пытался это скрыть. За завтраком в столовой беременные не шутили и не болтали друг с другом, как обычно. Детей, приведенных со второго этажа, обнимали и целовали жарче прежнего; некоторые женщины плакали, словно предчувствуя неизбежную разлуку.

– Так не может продолжаться, – сказала акушерка Наиля Рустамовна. – Им нужен психолог. Иначе они доведут себя до преждевременных родов без всякой причины.

Пригласили психолога. Беременных собрали в актовом зале, прочитали им лекцию о позитивном настрое, заверили, что и с ними, и с младенцами все будет в порядке, только вряд ли кто-то в это поверил. Женщины знали то, что знали, и слышали то, что слышали.

Персоналу оставалось ждать новых родов – на этот раз с благополучным исходом.

После пятого дежурства Айбала взяла первый выходной. Она была рада ненадолго сменить обстановку и отдохнуть от бесконечной вереницы дел. Ей хотелось прогуляться по парку, теперь уже не спеша, и снова сходить к морю. Погода стояла замечательная: прохладные утра, теплые дни, тихие вечера, пронизанные золотистым светом закатного солнца. Запах кипарисов смешивался с запахом роз, в густых кронах пели невидимые птицы, по аллеям прогуливались пациентки терапевтического отделения, которым повезло попасть в санаторий не будучи беременными, поэтому они могли наслаждаться живописными видами и близостью моря – конечно, если не считать того, что эти женщины вынужденно оставили свои дома и семьи и не знали, когда смогут вернуться к прежней жизни.

До окончания Рамадана оставалось десять дней, поэтому после утреннего намаза Айбала отправилась не на завтрак, как ее соседки по комнате, а на прогулку. Как всегда, она была одета очень скромно: в темное закрытое платье с рукавами, достающими до кончиков пальцев, и поношенные башмаки, на голове – хлопковый платок, полностью скрывающий волосы.

Здесь, в санатории, Айбала чувствовала себя комфортней в униформе, которая уравнивала ее с другими санитарками и не привлекала к ней внимания. Однако в выходные дни сотрудники, согласно правилам, должны были носить повседневную одежду – вероятно для того, чтобы в экстренной ситуации можно было сразу определить, кто дежурит, а кто нет. Хотя это была скорее формальность: возникни такая ситуация, помогать кинулись бы все независимо от статуса.

Айбала знала, что многие санитарки и медсестры в свободное время ходят в Избербаш. До города было около получаса ходьбы по дороге, идущей вдоль моря. Айбале очень хотелось побывать в Избербаше, но она не решалась на такую прогулку в одиночестве, а компании у нее не было. Впрочем, на территории санатория тоже было на что посмотреть. Работали термальные купальни и минеральный источник, на спортплощадке проводились подвижные игры для детей, которые достаточно хорошо себя чувствовали. Пациентки «левого» крыла организовали самодеятельный хор и каждый вечер выступали на открытой эстраде в глубине парка, а все желающие могли послушать русские и украинские песни в довольно приличном исполнении.

Айбала не привыкла к такой вольной жизни. Сдав смену и переодевшись, она теперь могла идти куда угодно и делать что угодно, руководствуясь лишь собственными самоограничениями. Над ней никто больше не довлел. В Цурибе она жила в постоянном напряжении, зная, что в любой момент за ней может прийти отец и вернуть ее домой. Только здесь она почувствовала себя по-настоящему свободной.

Впрочем, у этой свободы была и обратная сторона: Айбале не на кого было рассчитывать, кроме как на себя. В прошлой жизни (то есть до того, как она оказалась в Цурибе) Айбала не имела своего мнения, не могла распоряжаться собой и подчинялась воле родителей. Все решали за нее, каждое ее действие контролировалось. У Айбалы никогда не было своих денег, все необходимое ей покупала мать. Теперь же она получала зарплату, которую могла тратить только на себя.

Айбалу страшило будущее, она не знала, где окажется через полгода, когда закончится срок ее трудового договора. В одном она была уверена: даже если ей предстоит вернуться домой, ее жизнь в ауле уже не будет прежней.

В сознании Айбалы произошла необратимая перемена, хотя она вряд ли отдавала себе в этом отчет. События, которые в конечном итоге привели ее в Избербаш, казались ей разрозненными случайностями; она не верила в предопределение – только в волю Аллаха. И это было величайшим благом, поскольку избавляло ее от ненужных сомнений и бесплодных раздумий.

На этот раз пляж не был пустынным: несмотря на прохладу раннего утра, в море кто-то купался, а около десятка человек загорали, лежа на расстеленных на песке полотенцах и ковриках.

Айбала не сразу осознала, что почти полностью раздетые мужчины и женщины лежат совсем рядом друг с другом, разделенные только узкими полосками песка между подстилками. Возможно, это были семейные пары из числа сотрудников, но даже если так, им, по дагестанским обычаям, полагалось пользоваться раздельными пляжами или, по крайней мере, загорать на разных его концах, благо протяженность пляжа это позволяла.

Айбала остановилась – она просто не могла заставить себя пройти мимо мужчины, одетого в одни плавки. Чуть поодаль лежал еще один, в плавательных шортах. Чтобы их обойти, требовалось сделать приличный крюк, и Айбала, отведя глаза, двинулась в обход, уже жалея, что пришла, и раздумывая, не вернуться ли ей в парк. В любом случае она не могла, как в прошлый раз, снять обувь и босиком войти в воду: ее платье было таким длинным, что она тут же замочила бы и подол, и шаровары. Близость воды манила, но море стало недоступным, хотя Айбала видела его, слышала плеск волн, ощущала терпкий запах соли и водорослей.

Поравнявшись с плоским валуном, Айбала присела на него и стала смотреть на воду и чаек, которые, гортанно крича, кружились над волнами.

Бесстрашный купальщик был уже совсем рядом с берегом. Точнее, купальщица: по забранным наверх волосам Айбала догадалась, что это девушка. Она боролась с волнами и течением, пытаясь выйти на берег, и двое мужчин, наблюдавших за ней, вскочили и бросились к воде, чтобы ей помочь. Но купальщица уже справилась сама. Она вышла из воды, отжимая рассыпавшийся узел намокших волос. На ней был раздельный ярко-синий купальник, подчеркивавший белизну кожи и стройность фигуры. Девушка повернулась, осматривая пляж, и Айбала узнала Снежану.

– Неудивительно, что больше никто не купается. Вода довольно прохладная.

Айбала резко обернулась, едва не слетев с камня. Позади нее стоял завотделением и смотрел на Снежану, которая шла по песку, провожаемая взглядами всех, кто был на пляже.

– Доброе утро, Алексей Сергеевич, – пробормотала Айбала, опустив глаза.

– Доброе утро, Айбала. У вас выходной?

– Да. У вас тоже?

– Нет. Я не могу позволить себе даже одного свободного дня.

В его словах Айбале послышался намек на неприятные события, происходивие на отделении. Она вспыхнула от стыда, словно не заслужила свой выходной, а самовольно отлучилась с работы, когда в ее помощи так нуждались.

– Я прихожу сюда каждое утро на рассвете. Плаваю, обсыхаю и возвращаюсь обратно. В это время меня подменяет Гульнара Мусаевна.

Гульнара Мусаевна была заместительницей заведующего отделением.

– Прохладная вода бодрит и помогает бороться с сонливостью, – продолжал Алексей Сергеевич. – В последнее время мне редко удается поспать дольше трех часов подряд.

Айбала молчала, не понимая, как ей реагировать, что говорить. Она знала: когда к ней обращается старший по возрасту и положению, нужно отвечать, но цепенела всякий раз, как видела Алексея Сергеевича и вспоминала их первую встречу (если, конечно, можно назвать встречей досадное столкновение, из-за которого она до сих пор ходила с синяком на переносице).

Пока Айбала мучительно пыталась подобрать слова, к ним подошла Снежана, на ходу растираясь большим махровым полотенцем.

– Доброе утро, Алексей Сергеевич! – улыбнулась Снежана. – Вода отличная, не хотите искупаться?

– Я уже купался.

– Ах, в самом деле. У вас же волосы мокрые.

– Разве вам сейчас не полагается отдыхать после ночной смены?

– Успею, высплюсь! – Снежана рассмеялась. – У меня весь день впереди.

– Главное, чтобы вы не заснули на следующем дежурстве.

По неуловимо изменившейся интонации Алексея Сергеевича Айбала интуитивно поняла, что его тяготит эта беседа и он хотел бы ее завершить, но из вежливости предоставляет Снежане возможность сделать это первой. Однако та или не поняла, или сделала вид, что не понимает.

– Что вы, Алексей Сергеевич, я девушка ответственная, ночью ни на минутку глаз не смыкаю.

– Рад это слышать.

– Вы сейчас обратно на отделение?

– Да. Пора возвращаться к делам.

– Пойдемте вместе. Я приму душ и последую вашему совету: лягу спать.

– Хорошо, – после небольшой заминки ответил завотделением. – Идемте.

Он кивнул Айбале (она этого не увидела, поскольку пристально разглядывала песок у себя под ногами), развернулся и размашисто зашагал к парку, а Снежана, натянув через голову сарафан, поспешила за ним, и ее звонкий голос еще долго доносился до Айбалы, терзая ее слух своими мелодичными переливами.

Только теперь Айбала осознала всю глубину различий между нею и русскими девушками, воплощенными в образе Снежаны. Даже под страхом смерти Айбала не смогла бы так свободно разговаривать с Алексеем Сергеевичем, стоя перед ним практически обнаженной – не перед собственным мужем в целомудренной темноте спальни, а перед абсолютно чужим мужчиной, ввергая его в грех искушения, за которым следует еще более тяжкий грех прелюбодеяния. Это было хуже, чем харам, – это была прямая дорога в ад. Раньше за такое побивали камнями, но даже это наказание не могло в полной мере очистить тело и душу падшей женщины, прилюдно домогавшейся внимания чужого мужчины.

Снежана была атеисткой, воспитанной бабкой-парторгом: ее родители, геологи, появлялись дома два-три раза в год, пропадая в экспедициях по всему Союзу. Она росла, не зная ограничений, и, окончив медучилище, стала проповедовать свободу отношений без каких-либо условностей.

Снежана родилась и выросла в Адлере, где на ее глазах круглый год заводились ни к чему не обязывающие курортные романы. Впервые оказавшись в Дагестане, обычаи которого были для нее совершенно чуждыми, она не успела перестроиться или просто не сочла нужным это сделать.

Снежана вовсе не была распутной; она жила в свое удовольствие, кокетничая с мужчинами, которые ей нравились, – зачастую без далеко идущих намерений. Замужество не входило в ее ближайшие планы, однако, если бы ей встретился, как она выражалась, «хорошо упакованный мужчина», она «открыла бы на него охоту, чтобы получить свой трофей».

Заведующий родильным отделением считался привлекательным трофеем: разведенный, бездетный, с квартирой в Ленинграде, красивый и к тому же почти не старый. Все незамужние сотрудницы санатория по нему вздыхали, и только Снежана рискнула пойти в открытое наступление. Алексей Сергеевич действительно ей нравился – не меньше, чем его должность и ленинградская квартира. Узнав накануне, что каждое утро он приходит на пляж, Снежана, сдав смену, отправилась плавать, хотя, выросшая на Черном море, терпеть не могла холодную и грязную воду малосоленого Каспия. Однако эффектное появление в модном купальнике, привезенном ей из-за границы дядей – капитаном дальнего плавания, стоило неприятного купания. Завотделением наконец-то посмотрел на Снежану тем взглядом, которого она безуспешно ждала от него все это время. Хотя Алексей Сергеевич пытался скрыть свой интерес за показным равнодушием, его холодный тон не смог обмануть многоопытную Снежану. Уловив исходящие от него флюиды, она ощутила азарт охотницы, преследующей раненого, но еще вполне способного скрыться зверя. На Айбалу в тот момент она не обратила никакого внимания.

Местные девушки, уродующие себя бесформенными одеждами и избегающие удовольствий в угоду стародавним обычаям, вызывали в Снежане чувство брезгливой жалости и снисходительного превосходства. Айбалу она сознательно игнорировала, ведь та была не только «закутанной по самые пятки», но и удручающе некрасивой, а все некрасивое вызывало у Снежаны одно желание: отвернуться и не смотреть.

Ничего этого Айбала, конечно, не знала. Она видела лишь то, что видела, и теперь, сидя на камне, испытывала мучительный стыд за Алексея Сергеевича, словно его прилюдно оскорбили. Прошло немало времени, прежде чем она поднялась и направилась к парку.

Вернувшись в санаторий, она отправилась в библиотеку для сотрудников, чтобы продолжить изучать пособие по родовспоможению. С жадным любопытством поглощая новые термины и рассматривая изобилующие анатомическими подробностями иллюстрации, Айбала забывала обо всем вокруг. Она охотно забрала бы пособие в свою комнату, но его нельзя было выносить из читального зала. Переворачивая страницы, Айбала мечтала, что когда-нибудь купит себе такое же пособие. Вот только взять его с собой в аул она не сможет: если отец увидит хотя бы одну такую картинку, то сбросит со скалы в ущелье и Айбалу, и непотребную книжку.

Айбала читала, стараясь запомнить как можно больше, и выписывала в тетрадку непонятные слова, чтобы позже посмотреть их значение в Большой медицинской энциклопедии. Если бы кто-то сказал, что она учится совсем как студентка медвуза, Айбала удивилась бы. Учеба в институте казалась ей настолько недосягаемой, что она о ней даже не думала. Пределом ее мечтаний было медучилище, но, чтобы туда попасть, нужно было накопить опыта и денег. Таибат сказала, что самое лучшее медучилище – в Махачкале. Студенткам предоставляют койку в общежитии и выплачивают стипендию, но она такая маленькая, что приходится подрабатывать уборщицей или, если повезет, санитаркой. В училище принимают не всех, а только тех, кто хорошо сдаст вступительные экзамены и предоставит рекомендации с прежнего места работы.

Несколько дней на отделении прошли относительно спокойно. Настроение у пациенток улучшилось, в столовой теперь снова звучал смех, и персонал, всю последнюю неделю пребывавший в постоянном напряжении, немного расслабился.

Медработники очень не любят так называемый закон парных случаев, когда в приемный покой с разницей всего в несколько минут привозят двух пациентов с одинаковыми редкими патологиями, или хирург проводит подряд две экстренные операции, что называется, под копирку. В роддомах этот закон применим к беременным, у которых одновременно отошли воды или начались потуги (не обязательно, что их всего две, бывает и больше). Иногда случается так, что родзал только что был совершенно пуст, а спустя всего полчаса все кресла в нем заняты, и дежурному акушеру приходится разрываться между кричащими на разные голоса роженицами.

Этим утром на первом этаже, где работала Айбала, ничто не предвещало закон парных случаев. Вскоре после завтрака начались схватки у Анастасии Прохоренко из четвертой палаты, но они были слабыми и нерегулярными, поэтому акушерка не стала переводить пациентку в предродовую, а решила за ней понаблюдать. Через два часа раздались крики с дальнего конца коридора, где лежали беременные с патологиями. Весь персонал бросился туда. Врач распорядился готовить операционную: у ребенка было неправильное предлежание, а у матери – преэклампсия[40]. Еще спустя сорок минут у беременной двойней, которая была на седьмом месяце, внезапно отошли воды, и ее на каталке отвезли в предродовую.

Про пациентку из четвертой палаты забыли, потому что дежурная акушерка была занята спором с мамой двойняшек на предмет кесарева сечения.

Роженица, уже вступившая в фазу активных схваток, возражала против операции и в перерывах между стонами убеждала акушерку, что справится сама. Акушерка твердила ей про низкий пульс и угрозу гипоксии у двойняшек. Роженица не слушала. Завотделением, имевший влияние на пациенток, по-прежнему находился в операционной, вместе со своей заместительницей и дежурным акушером-гинекологом. В суматохе акушерка забыла предупредить старшую медсестру, что у пациентки из четвертой наблюдались нерегулярные схватки.

Наступило время обеда, и обе соседки Насти Прохоренко ушли в столовую. Перед этим они спросили у Насти, не надо ли позвать врача, но та заверила их, что с ней все в порядке. Она была бледна и периодически тихо постанывала, но в целом имела такой же вид, как всегда, поэтому соседки решили не настаивать. Одна из них оставила дверь приоткрытой и этим спасла жизнь Насте и ее ребенку.

Санитарки убирались в палатах обычно во время обеда. Это избавляло их от разбросанных под кроватями тапочек и бесцельного хождения пациенток по только что вымытым полам. Айбала и Таибат делили палаты поровну: Айбала убирала с одного конца коридора, Таибат – с другого.

Закончив уборку в первой палате, Айбала собиралась войти в следующую, но услышала стон дальше по коридору и, оставив ведро и швабру, пошла в ту сторону.

Картина, которую она увидела в четвертой палате, была настолько хорошо ей знакома, что немедленно привела в действие давно отлаженный механизм. По сути, в Айбале включились мышечные рефлексы, которым она не могла не подчиниться.

Прохоренко лежала на кровати, широко раздвинув ноги, между которыми темнело пятно проклюнувшейся младенческой макушки. Простыня под ней намокла от крови и отошедших вод, испачканное одеяло валялось на полу. Вцепившись руками в спинку кровати над головой, Настя выгибалась в бесполезной потуге: ребенок, судя по всему, застрял в родовых путях.

Самое удивительное, что Настя не издавала ни звука. Она не кричала, не плакала, не звала на помощь, а стоически терпела боль. Она даже не была напугана, скорее удивлена внезапностью и быстротой происходящего с ней процесса.

Айбала стянула с рук хозяйственные резиновые перчатки и бросилась к раковине, на ходу закатывая рукава халата. Включила горячую воду до упора, намылила руки куском туалетного мыла, подержала, стиснув зубы, под струей кипятка, сколько хватило сил терпеть. На крючке висело полотенце, с виду чистое, но, конечно, не стерильное. Пришлось воспользоваться им.

Айбала сразу поняла, в чем дело. Родовая деятельность, вначале слабая, в какой-то момент активизировалась настолько, что ребенок стремительно преодолел почти всю дистанцию родовых путей, но затем матка перестала сокращаться и у роженицы не осталось сил, чтобы вытолкнуть ребенка. Айбала уже видела такое у первородящих. Шуше в таких случаях заставляла роженицу встать и ходить по комнате кругами, держась за веревку. Это стимулировало потуги и помогало ребенку выйти. Но сейчас ребенка нужно было срочно вынимать, пока он не задохнулся.

– Ты что? – испуганно спросила Настя, когда Айбала задрала на ней рубашку и шире развела ей ноги. – Что делаешь?.. Ох! – Она снова выгнулась, часто дыша и кусая истерзанные губы.

– Не тужься, пережди схватку. Ребенку только хуже делаешь.

– Откуда… знаешь? – выдохнула Настя. – Ты ведь… санитарка…

– Молчи, не мешай.

– Позови акушерку, не трогай меня!

– Нет времени. Ребенок умрет сейчас. Ты этого хочешь?

Айбала неглубоко ввела правую руку, нащупала головку, потом ввела вторую, обхватила скользкую от крови и смазки округлость и осторожно потянула. Головка сдвинулась с места, но мешали плечики, развернутые не под тем углом; Айбала задала им правильное направление.

Она не боялась, не паниковала, действуя предельно собранно и быстро, хотя понимала, что шансов мало, что ребенок, скорее всего, уже задохнулся, ведь в таких случаях счет шел на минуты, а прошло уже не меньше пяти минут с тех пор, как она вошла в палату.

Настал момент, когда Айбала почти отчаялась, и тогда она словно со стороны услышала свой голос, скомандовавший:

– Тужься! Сильнее.

Настя напряглась, из последних сил совершая невозможное, издала животный крик, и ребенок наконец пришел в движение. За родившейся головкой показались плечики, и меньше чем через минуту девочка, сморщенная и синюшная, с гематомой на лбу, выскользнула Айбале в руки.

Айбала схватила полотенце, обтерла малышке личико, припала губами к крошечному ротику, отсосала слизь и во всю силу легких протолкнула в девочку воздух. Та слабо пискнула и задышала.

– Жива! – потрясенно пробормотала Айбала. – Твоя дочка жива.

– Слава Богу, – всхлипнула Настя. – О Господи, слава тебе, Господи…

– Аллах всемогущий и милосердный, благодарю Тебя за милость твою… – вторила ей Айбала.

– Что здесь происходит? – раздался удивленный голос.

Айбала совершенно забыла, в каком измерении находится. С той минуты, как ее руки ощутили тяжесть новорожденной, она выпала из реальности, испытывая непередаваемое облегчение от осознания того, что ребенок, вопреки законам природы и физиологии, жив. Ее губы шептали благодарственную молитву, а руки машинально заворачивали малышку в полотенце.

Вопрос, заданный изумленной акушеркой, которая, убедив «двойню» кесариться, наконец-то вспомнила про нерегулярные схватки у Прохоренко, вернул Айбалу в реальность. Она осторожно, насколько позволяла длина пуповины, положила девочку на живот матери, обернулась и ответила:

– Все хорошо, Римма Анатольевна. Ребенок жив.

– Хо… хорошо? – заикаясь, повторила акушерка. – Ты что сделала, а?

– Роды приняла. – Айбала поднялась с кровати и осмотрелась. – Извините за беспорядок.

– Ты кто такая, чтобы роды принимать? – свистящим шепотом спросила Римма Анатольевна, глядя на Настю и младенца так, словно не верила глазам.

– Ребенок застрял, нужно было быстро…

– Быстро? – закричала акушерка внезапно прорезавшимся голосом. – Да тебя уволить мало!

– Перестаньте кричать, – вмешалась Настя. – Она моей дочке жизнь спасла, а вы разборки устраиваете. Может, сделаете что-нибудь? Например, пуповину перережете. Я читала, ее нужно сразу перерезать. А еще из меня кровь льется. Так и должно быть?

Акушерка растерянно моргнула, подошла к кровати, быстро осмотрела Настю и ребенка и почти нормальным голосом сказала Айбале:

– В родзал ее надо, послед родить, зашить разрывы и остановить кровотечение. Сбегай за Гульнарой Мусаевной и неонатологом. Тут не больше пяти по Апгар[41].

Раньше Айбала ничего не поняла бы из ее слов, но теперь она знала и про шкалу Апгар, и про остальное. Она понимала, что родильницу почти наверняка ждут серьезные проблемы, ведь ее руки не были стерильными и в родовые пути могла попасть инфекция. Настя и без того была ослаблена радиацией, а теперь у нее открылось кровотечение – возможно, из-за отслойки плаценты, случившейся в финальной стадии родов.

К тому времени, как соседки Насти вернулись с обеда, Айбала успела вымыть пол и сменить на кровати Прохоренко постельное белье. О том, что в их отсутствие что-то случилось, говорил лишь тяжелый запах крови и физиологических отправлений, сопутствовавших родам. Проветрить палату Айбала не смогла: снаружи стояла жара, и в открытое окно не залетал даже слабый ветерок. Узнав о произошедшем, пациентки вначале не поверили, а потом стали наперебой благодарить и хвалить Айбалу, словно она помогла не их соседке, а им самим.

Айбала не считала свой поступок подвигом. Она увидела женщину в осложненных родах и оказала ей помощь, поскольку в тот момент рядом не нашлось никого, кто мог бы сделать это лучше нее. Так поступила бы каждая, владеющая навыками родовспоможения. Более того, Айбала не только не гордилась собой, а переживала, что провозилась слишком долго и потеряла драгоценные минуты, поэтому малышка могла получить осложнения из-за кислородного голодания. Она решила позже справиться у неонатолога о состоянии девочки и навестить Настю в послеродовой палате, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Когда сестра-хозяйка велела Айбале зайти в ординаторскую, Айбала подумала, что ее сейчас снова будут хвалить; ни дурного предчувствия, ни даже легкого опасения у нее не возникло. Да, сперва Римма Анатольевна ее отругала, но акушерка просто не успела сориентироваться – тут поневоле разозлишься, если санитарка сама принимает роды у твоей пациентки.

Айбала не ожидала увидеть в ординаторской столько народу. Тут были Диляра Эльдаровна, Римма Анатольевна, дежурный акушер-гинеколог Рустам Ибрагимович, неонатолог Иван Ильич и заместительница заведующего отделением Гульнара Мусаевна.

Айбала растерянно остановилась в дверях.

– Проходите, Галаева. Присаживайтесь.

Иван Ильич взял от окна стул и поставил его на середину комнаты. Айбала села, сложила руки на коленях и опустила глаза. Она чувствовала обращенные на нее взгляды. Это нервировало и мешало сосредоточиться. Айбала кашлянула, прочищая пересохшее горло – в последний раз она пила перед рассветом.

– Вы догадываетесь, зачем мы вас позвали? – спросила Диляра Эльдаровна.

– Это, наверное, насчет родов в четвертой палате…

– Говорите громче! – раздраженно сказал Рустам Ибрагимович.

Айбала испуганно взглянула на него и снова опустила глаза.

– Товарищи, сегодня на отделении произошел крайне неприятный, я бы даже сказала, беспрецедентный случай, – с некоторым пафосом произнесла Гульнара Мусаевна. – Как вы уже знаете, санитарка приняла осложненные роды, что едва не привело к трагедии. Только экстренное вмешательство Алексея Сергеевича спасло жизнь Анастасии Прохоренко, а благодаря опытности Ивана Ильича удалось поднять показатели младенца с четырех до шести баллов.

– Но если бы я…

– Вам дадут слово! – резко осадила Айбалу Гульнара Мусаевна. – Прошу не перебивать. Конечно, в случившемся есть немалая вина дежурной акушерки. С Риммой Анатольевной будет отдельный разговор. Сейчас меня интересует, как подобное в принципе могло произойти на отделении, где на каждую пациентку приходится по одному сотруднику, если считать младший персонал…

– Вот на Прохоренко и пришлась санитарка Галаева, – хмыкнул неонатолог.

– Это не предмет для шуток, Иван Ильич! – Гульнара Мусаевна метнула на него возмущенный взгляд.

Она помолчала, давая себе возможность успокоиться, и продолжила:

– Я понимаю, что никто не ожидал нескольких родов подряд, но для среднестатистического роддома это обычное дело, и там как-то справляются, а все мы, здесь собравшиеся, имеем более высокую квалификацию, чем среднестатистические специалисты. К тому же это заведение – не роддом, а реабилитационный центр, со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде повышенной ответственности за пациенток и предвидения любых – я подчеркиваю, любых! – внештатных ситуаций. Со мной все согласны?

Судя по молчанию, никто не возражал.

– Давайте детально разберем сегодняшнее ЧП. Вы не возражаете, Римма Анатольевна? – Заместительница заведующего посмотрела на дежурную акушерку, сидевшую на диванчике и терзавшую носовой платок, зажатый в пальцах.

Дежурная акушерка пошла красными пятнами и помотала головой: не возражает.

Гульнара Мусаевна сверилась с бумажкой, которую держала в руке, и спросила:

– Первые схватки начались у Анастасии Прохоренко в 10.35 утра, верно?

– Не совсем так. Прохоренко вызвала меня в палату в 10.35. По ее словам, тянущие боли, которые я идентифицировала как нерегулярные схватки, она почувствовала еще ночью. Утром, когда пациентка проснулась, болей не было. Схватки возобновились во время завтрака, но были такими слабыми, что Прохоренко не сочла нужным поставить меня в известность немедленно.

– Срок был тридцать восемь недель, то есть роды могли начаться в любой момент.

– Да, но…

– Прохоренко первородящая, поэтому ей не с чем было сравнить свои ощущения и она не могла оценить интенсивность ночных схваток. Бывает так, что роженицы не ощущают серьезной боли вплоть до стадии потуг. Из чего я делаю вывод, что фактически Прохоренко могла вступить в роды еще ночью и первый период, таким образом, начался не в 10.35, а несколькими часами ранее.

– Это так, – признала Римма Анатольевна.

– Далее. – Гульнара Мусаевна снова сверилась с бумажкой. – В 12.30 у Анны Разумовской с хроническим пиелонефритом в анамнезе и недавно выявленной преэклампсией открылось кровотечение, и ее срочно прооперировали. Поскольку ситуация была внештатная, операцию проводил заведующий отделением, ему ассистировала я, Рустам Ибрагимович тоже присутствовал как лечащий врач пациентки. Из старшего медицинского персонала свободной оставалась только Римма Анатольевна. Когда в 13.10 у пациентки Величко, беременной двойней, внезапно отошли роды, Римма Анатольевна вплотную занялась этим вопросом и, надо думать, забыла о схватках Прохоренко.

– Величко требовалось экстренное кесарево, она отказывалась, и…

– Я понимаю, Римма Анатольевна. Я лишь описываю коллегам ситуацию, если кто-то не в курсе подробностей. Когда вы снова появились в четвертой палате?

– Примерно в двадцать минут третьего.

– То есть спустя почти четыре часа после диагностирования схваток у Прохоренко.

Дежурная акушерка кивнула. Рустам Ибрагимович посмотрел на нее с изумлением; он явно хотел что-то сказать, но передумал.

– И что вы увидели, войдя в палату?

– Я… – Римма Анатольевна сглотнула. – Из Прохоренко лилась кровь, я поняла, что она только что родила, на ее животе лежал завернутый в полотенце младенец. В ногах у Прохоренко сидела санитарка Галаева, ее руки были в крови. На вопрос, что происходит, она ответила, что приняла роды. Я тут же послала за помощью.

– Доктор Кондратьева верно описала ситуацию? – спросила Гульнара Мусаевна у Айбалы.

Айбала покачала головой.

– Тогда соблаговолите изложить вашу версию, товарищ Галаева.

Айбала удивленно взглянула на заместительницу заведующего. К ней еще никто не обращался столь витиевато и не называл ее товарищем. Она молчала, собираясь с мыслями. Ее подташнивало, голова кружилась, обращенные к ней лица расплывались; сознание ускользало от нее, и Айбала испугалась, что не сможет связно объяснить, зачем она приняла роды у Прохоренко, хотя полчаса назад прекрасно знала ответ на этот простой вопрос.

– Мы ждем. Объясните, зачем вы вмешались в родовой процесс, вместо того чтобы позвать на помощь.

– Я сделала это, потому что иначе ребенок мог умереть.

– Вы по профессии неонатолог?

– Нет! – Айбала вспыхнула.

– Тогда откуда вы могли это знать? И откуда вы владеете техникой принятия осложненных родов в антисанитарных условиях нестерильной палаты?

– Я раньше уже принимала роды.

– В самом деле? – Гульнара Мусаевна удивленно переглянулась с акушером-гинекологом. – И где? В Чародинской больнице?

– Нет, раньше. Еще когда жила в ауле. Моя мать – повитуха, и я ей помогала.

– Тогда понятно, почему вы полезли в промежность Прохоренко грязными руками. Вероятно, в аулах всегда так делают?

– Я вымыла руки. В палате есть раковина.

– С мылом, надеюсь? – Заместительница заведующего не скрывала иронии.

– Прошу прощения, Гульнара Мусаевна, мы отклонились от сути, – неожиданно вмешалась Диляра Эльдаровна. – Дело не в том, вымыла ли Галаева руки, а в том, что она и раньше нарушала правила, пытаясь снять у пациенток болевой синдром и объясняя это тем, что она якобы владеет техникой снятия боли. Узнав об этом, я сделала Галаевой строгое внушение и предупредила, что если она еще раз позволит себе подобное, то будет уволена.

– Почему вы не поставили меня в известность? – Гульнара Мусаевна нахмурилась.

– Не хотела беспокоить вас по пустякам.

– По пустякам. – Заместительница поджала губы. – Понятно.

– Теперь я понимаю, что недооценила степень самонадеянности и безответственности Галаевой. Поэтому, если вы сочтете меня причастной к сегодняшней халатности, я готова…

– Тут и без вас хватает причастных, Диляра Эльдаровна.

Гульнара Мусаевна постукивала карандашом по столу, и этот ритмичный, раздражающий стук проникал в самый мозг Айбалы, вызывал желание вскочить и выбежать из ординаторской. Но она не могла пошевелиться: руки и ноги стали ватными. Привалившись к спинке стула, Айбала закрыла глаза и ждала решения заместительницы заведующего. Скорее всего ее уволят, все настроены против нее. Даже старшая медсестра, которая вначале хорошо к ней относилась, предала огласке то, о чем обещала молчать, когда делала ей внушение.

– Товарищ Галаева, вы отдавали себе отчет, что подвергаете серьезной опасности роженицу и ребенка? – как сквозь вату, донесся до Айбалы голос Гульнары Мусаевны. – Товарищ Галаева, вы меня слышите?

Айбала начала сползать на пол и упала бы, не подхвати ее на руки Иван Ильич.

Неонатолог согнал с диванчика Римму Анатольевну, уложил на него Айбалу и хотел развязать ее головной платок, но Диляра Эльдаровна протестующе вскрикнула, оттеснила его от Айбалы, сама ослабила на Айбале туго завязанный платок и расстегнула верхнюю пуговицу ее халата.

Распахнули окно, впуская посвежевший к вечеру воздух. Кто-то налил в стакан воды и протянул Диляре Эльдаровне.

– Попейте, – сказала она, профессионально-отточенным движением приподняв Айбалу за плечи и поднеся к ее губам стакан.

– Нельзя… до заката… – прошептала Айбала.

– Сейчас это не будет нарушением поста. Ну же, пейте.

Айбала сделала пару глотков и, хотя ей очень хотелось осушить стакан до дна, помотала головой и снова откинулась на жесткий валик диванчика. Ей было стыдно, но она не могла подняться из-за слабости и головокружения.

Растерянные врачи топтались возле двери, не решаясь уйти без позволения Гульнары Мусаевны. Только сестра-хозяйка, непосредственная начальница Айбалы, незаметно выскользнула за дверь, поскольку не могла надолго оставлять свое хозяйство.

Гульнара Мусаевна хмурилась и кусала губы. Она не считала, что Айбала притворяется, но не хотела оставлять дело просто так, поэтому ждала, когда та придет в себя, чтобы поставить точку в этом неприятном вопросе; увольнять Айбалу она не собиралась, прекрасно понимая, что дежурная акушерка виновата не меньше, но хотела вынести санитарке показательный выговор, чтобы другим было неповадно самовольничать и делать то, что запрещалось должностными инструкциями.

В этот момент открылась дверь и вошел завотделением.

– Почему здесь так людно? – удивился он. – По какому поводу собрание?

Гульнара Мусаевна вкратце описала ему ситуацию, сделав упор на вине санитарки и попытавшись выгородить акушерку, с которой не была готова расстаться, поскольку Римма Анатольевна все же была неплохим специалистом.

– А где Галаева? – удивился заведующий. – Почему ее не позвали, если это прямо ее касается?

– Она здесь, Алексей Сергеевич.

Диляра Эльдаровна отошла от диванчика, открывая обзор.

– Что с ней? – Алексей Сергеевич нахмурился.

– Потеряла сознание. Тут душно, а она переволновалась…

– Освободите помещение.

Врачи не двигались, поглядывая на Гульнару Мусаевну, которая инициировала это собрание и обладала правом вето на его роспуск.

– Я попросил всех выйти! – повысил голос завотделением.

Тут уже никто не посмел ослушаться – врачи потянулись к выходу. Последней собиралась выйти Диляра Эльдаровна, но заведующий попросил ее задержаться.

– Я хочу услышать вашу версию событий, – сказал он.

Старшая медсестра растерялась:

– Но я не присутствовала… я знаю только с чужих слов…

– Тогда останьтесь в качестве дуэньи. – Алексей Сергеевич позволил себе намек на улыбку.

– В качестве кого? – переспросила озадаченная Диляра Эльдаровна.

– Не важно. Просто останьтесь.

Айбала с трудом села. От воды и свежего воздуха ей стало легче. Она привела в порядок платок, одернула полы халата и попыталась встать, но Алексей Сергеевич строго сказал:

– Сидите. Вы и так уже натворили глупостей. Не хватает только вашего обморока.

– Извините… я не хотела…

– Расскажите, что произошло. – Заведующий придвинул к диванчику стул и сел напротив Айбалы. – Не волнуйтесь, не торопитесь. Дать вам еще воды?

Айбала покачала головой. Ей по-прежнему было стыдно, но в то же время она чувствовала нараставшую внутри обиду. Ее обвинили в том, за что, наоборот, нужно было похвалить. Она поступила правильно, почему же ее подвергли унизительному допросу и осудили, не разобравшись до конца? Неужели они не понимают, что, не обладай она необходимыми навыками, ни за что бы не приблизилась к роженице, а побежала бы за помощью, но в этом случае ребенка могли не спасти?

– Айбала, не заставляйте Алексея Сергеевича ждать, – недовольно произнесла старшая медсестра. – У него не так много свободного времени, как вы думаете.

– Диляра Эльдаровна, не вмешивайтесь, пожалуйста, – обернулся к ней заведующий. – Посидите пока вон там, в сторонке.

Старшая медсестра поджала губы и уселась на стул возле ширмы.

Собравшись с мыслями, Айбала начала рассказывать. Она говорила сбивчиво, приводя ненужные подробности и упуская важные моменты, потом вспоминала о них и начинала сначала. Алексей Сергеевич слушал молча, терпеливо, не уточняя и не переспрашивая. Айбала не смотрела на него, но интуитивно понимала, что он на ее стороне, ощущала исходящую от него доброжелательность. В какой-то момент она перестала волноваться и закончила рассказ уже вполне связно.

– Получается, вы спасли этому младенцу жизнь. Я разговаривал с Прохоренко, ее рассказ совпадает с вашим. Самое удивительное, что у нее почти нет разрывов. Значит, плечики мешали ребенку выйти и вы задали им правильное положение?

Айбала кивнула.

– Дистоция плеча случается не так уж редко, и ее невозможно предугадать заранее. Тут все зависит от опытности акушерки и быстроты ее реакции. Вы раньше уже принимали роды?

Айбала снова кивнула, решив не рассказывать про свой опыт повитухи, чтобы не вызвать у заведующего той же насмешливой реакции, которую ее признание вызвало у Гульнары Мусаевны.

– Вы знали об этом? – Алексей Сергеевич повернулся к старшей медсестре.

– О том, что у Галаевой есть опыт? Раньше не знала. Она сказала об этом только сегодня. Но это ничего не меняет. В любом случае она не должна была…

– Не должна была – что? – резко перебил заведующий. – Спасать роженицу и младенца, зная, что она может это сделать и что счет идет на минуты?

Диляра Эльдаровна не ответила, всем своим видом давая понять, что она оскорблена некорректным поведением начальника. Айбала втянула голову в плечи, чувствуя себя преступницей и понимая, что старшая медсестра непременно припомнит ей это унижение.

– Я рад, Диляра Эльдаровна, что вам нечего возразить. – Алексей Сергеевич поднялся. – Продолжим завтра. Теперь вам нужно отдохнуть, Айбала. На сегодня ваше дежурство закончено. Сейчас почти шесть, думаю, ваши коллеги подменят вас на оставшиеся два часа.

– Нет-нет, не нужно, я уже вполне хорошо себя…

– Возражения не принимаются. Ступайте в общежитие. Выпейте чаю и полежите.

– Я тоже могу идти, Алексей Сергеевич? – сухо уточнила старшая медсестра.

– Можете.

Пожилая аварка вышла, хлопнув дверью чуть громче, чем допускали приличия и субординация.

– Как она себя чувствует? – спросила Айбала, впервые за весь этот невыносимо долгий, мучительный разговор взглянув на Алексея Сергеевича.

– Прохоренко? Потеряла много крови. Ей сделали переливание. Я назначил антибиотики, чтобы исключить инфекцию.

– А девочка? Я слышала, у нее шесть по Апгар…

– Вы и в этом разбираетесь? – удивился заведующий. – Девочка вряд ли избежит осложнений, но ее жизни ничего не угрожает. Кстати, у нее уже есть имя. Ангелина.

– Красивое имя… похоже на ангела.

– Ну хорошо, Айбала, идите. Вы заслужили отдых.

Айбала пошла к двери, но уже взявшись за ручку, обернулась и неуверенно спросила:

– Вы считаете, я правильно поступила?

– Я не должен этого говорить, пока не закончено официальное расследование… – Завотделением помолчал и кивнул. – Я считаю, вы поступили абсолютно правильно.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом Айбала вышла из ординаторской.

Соседки по комнате не стали расспрашивать Айбалу о случившемся, чтобы не расстраивать ее еще больше, но, когда следующим утром она вышла из комнаты, не смогли удержаться от того, чтобы не перемыть ей кости. Мнения разделились: Таибат считала, что Айбала поступила правильно, Мазифат и Гельнара не соглашались.

– Каждый должен заниматься своим делом, – заявила Мазифат, одеваясь на смену. – Айбала не акушерка, она не должна принимать роды, даже если знает, как это делается.

– Вот-вот, – поддакнула Гельнара, которая взяла выходной и решила подольше поваляться в постели. – Хорошо еще, что роженица и ребенок остались живы. А иначе Айбалу не просто бы уволили, но и к ответственности привлекли за это… как его?.. превышение полномочий, вот.

– По-твоему, пациентки должны умирать на глазах у тех, кто может их спасти? – возмутилась Таибат. – Что ты тогда тут делаешь, с таким мнением?

– Зарабатываю деньги, – огрызнулась Гельнара и отвернулась к стенке.

Это был первый раз, когда девушки едва не поссорились.

Вернувшись в комнату, Айбала по тому, как соседки старательно отводят глаза, поняла, что они говорили о ней. Она чувствовала себя так, словно совершила поступок, подлежащий всеобщему осуждению. И хотя до начала дежурства оставалось еще полчаса, Айбала спустилась на отделение, чтобы не находиться в натянутой атмосфере комнаты.

Она боялась продолжения вчерашнего разбирательства, но и врачи, и медсестры вели себя так, словно ничего не случилось. Голос сестры-хозяйки, когда она выдавала Айбале список поручений на день, был суховат, но и только. Иван Ильич, встретив Айбалу в коридоре, поинтересовался, как она себя чувствует. Айбала, в свою очередь, спросила о малышке Ангелине. Неонатолог помрачнел, пожал плечами и, не ответив, пошел дальше. Айбала решила, что он винит ее в том, что у девочки обнаружились осложнения, и совсем упала духом. Собираясь на дежурство, она хотела навестить Настю Прохоренко, но после встречи с Иваном Ильичом передумала.

День прошел в обычных хлопотах, но теперь он сопровождался повышенным вниманием к Айбале со стороны пациенток. Когда она входила в палату, женщины отвлекались от своих дел (кто читал, кто вязал, кто перекусывал фруктами, которыми всегда можно было разжиться в столовой) и смотрели на нее во все глаза; выходя, она слышала, как женщины шепчутся между собой. Это было тяжело, но Айбала терпела, понимая, что сама виновата, хотя и не чувствовала за собой вины.

Незадолго до окончания смены Айбала отправилась мыть полы в ординаторской и в кабинете заведующего. Влажная уборка проводилась в этих помещениях дважды в день, хотя, по мнению санитарок, хватило бы и одного раза: доктора не имели привычки мусорить или пачкать полы. Однако правила следовало соблюдать. По утрам кабинеты убирала Таибат, по вечерам – Айбала.

Войдя в ординаторскую, Айбала внутренне сжалась: слишком свежи были воспоминания о вчерашнем унижении. Она бросила взгляд на то место, где стоял стул, на котором она сидела, и на диванчик, куда ее положили, когда она едва не потеряла сознание, и закусила губу, вновь переживая недавнее унижение. Это было похоже на круги от брошенного в реку камня: вода вскоре успокаивается, но стоит кому-то кинуть камень потяжелее, как появляются новые круги – еще больше прежних.

К облегчению Айбалы, в ординаторской никого не было. Она протерла пол, опустошила мусорные корзины, смахнула невидимую пыль со столов и перешла к кабинету заведующего.

Каждый раз, подходя к двери с табличкой «Рушников А. С.», Айбала чувствовала скованность из-за того, что ей приходится общаться с посторонним мужчиной, ведь это фактически приравнивалось к хараму. Заведующий был неженатым, к тому же русским, что многократно усугубляло вину Айбалы в ее собственных глазах. Тот факт, что они общались вынужденно и исключительно по работе, не являлся смягчающим обстоятельством.

Айбала хотела уже войти в кабинет, как услышала из-за двери женский смех и замерла, не решаясь толкнуть дверь. Она отступила назад, и сделала это вовремя: из кабинета вышла Снежана, одетая не в униформу, а в одно из своих легкомысленных платьев с низким вырезом, открывающим соблазнительную ложбинку.

Помедлив, Айбала вошла. Заведующий сидел за столом и что-то писал. Он поднял голову, и Айбала увидела на его щеках легкий румянец.

– Ваша сменщица попросила разрешения заступить на сегодняшнее дежурство на час позже, – торопливо, словно оправдываясь, произнес Алексей Сергеевич. – К ней там приехали… вроде родственники… Я разрешил, конечно. Вы сможете поработать еще час? Это вас не очень затруднит?

В восемь часов, как раз по окончании дежурства дневных санитарок, в столовой накрывали ифтар (заход солнца ожидался в половине восьмого, и полчаса сотрудникам отводилось для молитвы, предваряющей трапезу); Айбала надеялась сдать смену вовремя, чтобы не остаться без единственного за день приема пищи. В девять часов со столов наверняка уже все уберут.

Следующая ее мысль была – почему Снежана обратилась не к сестре-хозяйке, своей непосредственной начальнице, а к заведующему отделением, который не имел никакого отношения к графику младшего медперсонала. Не в его компетенции было позволить санитарке уйти пораньше или поменяться с кем-то дежурством – это являлось нарушением субординации.

Однако Айбала оставила эти мысли при себе. Она не могла отказать заведующему в его просьбе, тем более накануне он позволил ей уйти с дежурства на два часа раньше.

– Конечно, Алексей Сергеевич, – сказала она. – Я останусь еще на час.

– Спасибо. Вы пришли тут убрать?

– Да. Мне нужно вымыть полы, но если я вам мешаю…

– Нет-нет, не мешаете. Но здесь чисто, убираться нет необходимости.

– Я должна. – Айбала подняла стул и поставила его на кушетку ножками вверх. – Нельзя нарушать график уборки. Я и так уже… – Она осеклась.

– Нарушили все, что можно было нарушить? – со смешком закончил за нее Алексей Сергеевич. – Да, вы определенно привлекли к себе внимание всего отделения. Но вам нечего бояться, вы полностью реабилитированы.

– В ваших глазах, но не для остальных, – тихо возразила Айбала.

Она стояла перед ним, опустив глаза и нервно сжимая кулаки. Ей нужно было мыть пол, но она не могла заставить себя нагнуться над ведром и отжать мокрую тряпку, когда он смотрел на нее вот так – пристально и участливо, словно пытался проникнуть в ее душу и узнать потаенные мысли.

– Вы неважно выглядите. Наверное, еще не оправились от вчерашнего потрясения. Присядьте.

– Я не…

– Присядьте, Айбала, – повторил Алексей Сергеевич с легким нажимом.

Айбала привыкла повиноваться мужчинам, поэтому села на стул для посетителей, стоявший рядом со столом заведующего.

– Вы хорошо себя чувствуете? Дать вам воды?

Айбала покачала головой:

– Не нужно. Спасибо.

Она не стала говорить, что соблюдает пост, посчитав эту информацию ненужной лоя него, ведь он наверняка был атеистом, то есть неверующим.

– Вы не похожи на остальных сотрудниц, Айбала. Даже на своих землячек. Вот, к примеру, Таибат. Она тоже дагестанка, но совсем другая.

– Таибат из большого города. А я родилась и выросла в горном ауле. Наши нравы отличаются от городских. Наверное, дело в этом.

– Кто научил вас принимать роды?

– Моя мать. Она повитуха, как до нее была моя бабушка.

– Почему же вы нарушили семейную традицию и стали санитаркой?

Айбала молчала, опустив глаза. Она и так уже рассказала о себе слишком много. Ей хотелось встать и уйти, но она не могла нарушить приказ (который на самом деле был просьбой, но был воспринят ею как приказ, ведь там, откуда она была родом, мужчины не просили – они требовали).

– Вы считаете меня слишком любопытным? – прямо спросил Алексей Сергеевич.

– Нет, – пробормотала Айбала, мучительно покраснев. – Просто я… я…

– Что? Договаривайте.

– Неужели вы не понимаете? – воскликнула она. – Неужели вы не знали, когда ехали сюда?

– Не знал про что?

– Про наши обычаи. Девушке нельзя разговаривать с мужчиной, если он ей не родственник. Это у вас можно, а у нас совсем нельзя.

– Я думал, эти обычаи остались в прошлом. Сейчас конец двадцатого века, и советская власть уравняла в правах мужчин и женщин.

– Наши женщины признают только власть отца или мужа. И не важно, какой сейчас год. В аулах до сих пор рожают дома, на нарах, без стерильных инструментов, без наркоза… Так рожали и сто, и двести лет назад. Только тогда не было лекарств, а сейчас мать может кое-что купить в сельской аптеке, но, конечно, не антисептики и не антибиотики. Она полагается только на свой опыт, и меня научила тому, что знает. Но мне этого мало, – неожиданно добавила Айбала. – Я хочу учиться дальше.

В этот момент дверь открылась и вошла сестра-хозяйка.

– Простите, Алексей Сергеевич. Я ищу санитарку Галаеву… А, вот вы где!

Айбала вскочила, едва не опрокинув стул.

– Я как раз говорил Галаевой, что с нее сняты все обвинения в превышении должностных полномочий, – спокойно сказал завотделением. – Вы можете идти, Галаева.

– Спасибо, – пробормотала Айбала и выскочила в коридор.

– Вы забыли ведро и швабру, – напомнила ей сестра-хозяйка.

Айбала вернулась за инвентарем, избегая смотреть на заведующего. Он, впрочем, уже не обращал на нее внимания, изучая разложенные на столе бумаги.

Когда Айбала развернулась, чтобы выйти, заведующий поднял голову и смотрел ей вслед, пока она не закрыла за собой дверь.

Айбала ела только в столовой, во время ифтара, поэтому в ее тумбочке, в отличие от соседок по комнате, не было никаких припасов: ни печенья, ни сухофруктов, ни карамелек. Сдав смену Снежане, которая, помимо оговоренного лишнего часа, опоздала на пятнадцать минут, но даже не подумала извиниться, Айбала поспешила в молельную комнату, чтобы совершить омовение и вечерний намаз перед трапезой.

Однако, когда она вошла в столовую, поняла, что ифтар ожидаемо закончился. Окно раздачи было закрыто, буфетчица ушла, а уборщица поднимала на столы табуретки, собираясь мыть полы.

Запах плова, который подавали на ужин, усилил и без того мучительное чувство голода. Айбала могла бы попросить у соседок печенья, но Таибат и Гельнара отправились на прогулку в Избербаш, Мазифат заступила на ночную смену, а больше Айбала ни с кем не общалась из-за своей замкнутости.

Айбала знала, что Диляра Эльдаровна дежурит сегодня в ночь и что в ее кабинете есть печенье, с которым она обычно пила чай после ифтара. Хотя отношения у них были напряженные, у Айбалы не оставалось выхода, кроме как напроситься к старшей медсестре на чай.

На отделении было тихо: отбой, после которого пациенткам разрешалось выходить из палат только в туалет, наступал в девять вечера. Айбала невольно позавидовала санитаркам ночной смены, у которых почти не было работы, кроме экстренной, когда требовалось вымыть родзал или вынести судно.

Постовая медсестра, освещенная мягким кругом света от настольной лампы, читала книжку. Из дальней палаты вышла беременная и вразвалочку, словно утка, направилась к туалету.

Айбала постучала в кабинет старшей медсестры, но ответа не услышала. Подергала дверь – заперта. Она присела на скамейку, решив подождать: вряд ли Диляра Эльдаровна отлучилась надолго. Желудок сводило от голодных спазмов, во рту пересохло. Айбала могла бы, конечно, напиться воды из-под крана, но ей очень хотелось горячего чаю.

Кабинет Алексея Сергеевича находился через две двери от кабинета старшей медсестры. Айбала не подумала, что в такое время заведующий еще может находиться на рабочем месте; она не знала, что он уходит в общежитие обычно после полуночи и к семи утра возвращается на отделение. Поэтому, когда Алексей Сергеевич вышел из кабинета, Айбала от неожиданности вскочила, глядя на него во все глаза. Спохватившись, она снова села, чувствуя себя ужасно глупо.

Завотделением остановился и удивленно спросил:

– Айбала, разве ваша смена не закончилась? Вы не сдали дежурство Снежане?

– Сдала.

Айбала снова поднялась – она не могла сидеть в присутствии мужчины. Заведующий явно ждал объяснений. Сотрудникам не разрешалось находиться на отделении после того, как они сдали смену. Внезапно Айбале в голову пришла ужасная мысль: он может решить, что она поджидает именно его – караулит, или как там это называется у девушек, желающих найти себе мужа.

– Мне нужна Диляра Эльдаровна, – поспешно сказала она.

– Диляру Эльдаровну вызвали на второй этаж. А зачем она вам?

– У нее есть печенье.

– Вы опоздали на ужин? – догадался заведующий.

– Не просто на ужин. На ифтар.

– Вечерний прием пищи у верующих в Рамадан? Значит, вы соблюдаете пост.

Айбала кивнула и сбивчиво объяснила:

– На столы накрывают в восемь. Когда я пришла, ужин уже закончился.

– Из-за моей просьбы подежурить лишний час вы остались голодной.

– Нет, вовсе нет…

– Зачем вы спорите, когда факт очевиден? – строго спросил Алексей Сергеевич. – Идемте.

– Куда? – испуганно спросила Айбала.

– В мой кабинет. Я сегодня тоже не ужинал. Поедим вместе.

– Я лучше подожду Диляру Эльдаровну…

– Она вряд ли скоро вернется. И я вовсе не уверен – не обижайтесь, – что старшая медсестра пригласит на чай санитарку.

– Но вы же меня пригласили.

– Я позвал вас не на чай, а на ужин. Это совсем другое дело. Идемте.

Айбале ничего не оставалось, как подчиниться.

Заведующий указал ей на одно из кресел возле журнального столика, открыл маленький холодильник и стал вынимать тарелки, прикрытые другими тарелками, и промасленные свертки, от которых вкусно пахло копченостями.

– Включите чайник. И достаньте из тумбочки чашки, заварку и сахар.

Айбала накрыла на стол и заварила чай. За этой привычной с детства работой ее скованность пропала и собственные руки уже не казались ей излишне большими и неловкими.

В тарелках обнаружились овощной салат, жареная курица и сыр, а в свертках – копченая колбаса и ломтики пахучей белой рыбы, на вид жирной и нежной.

– Это копченая осетрина. Осетров добывают здесь, на Каспии. Попробуйте, это очень вкусно.

Айбала взяла ломтик и с опаской надкусила. Она ела рыбу всего несколько раз и не доверяла этому непривычному продукту. В ауле рыба не водилась (разве что в виде консервов, представлявших собой непонятную массу в томатном соусе, из которой хозяйки на исходе зимы, за неимением лучшего, варили суп). В школьной столовой рыбу иногда давали на обед, но она выглядела неаппетитно и изобиловала костями. Однако осетрина – действительно вкусная и совсем без косточек – Айбале понравилась. Она взяла кусок белого хлеба, положила сверху пару ломтиков рыбы и с удовольствием съела, запивая сладким чаем.

– Поешьте мяса. – Алексей Сергеевич положил ей на тарелку куриную ножку. – Еду мне приносят из столовой, но я не всегда успеваю поужинать. Вы очень меня выручите, если поможете мне расправиться со всем этим.

Айбала еще никогда не ужинала так обильно и вкусно. Заведующий от нее не отставал: было видно, что он тоже проголодался. За едой они почти не разговаривали, но это молчание не вызывало дискомфорта или желания заполнить паузу.

Когда настала очередь ореховых коржиков, Айбале пришлось налить себе вторую чашку, хотя она боялась, что сейчас лопнет. Но золотистые коржики, обсыпанные половинками жареных орешков, выглядели так аппетитно, что она не смогла устоять.

– Давно вы соблюдаете пост? – спросил Алексей Сергеевич.

– С семи лет.

– Наверное, тяжело целый день не пить и не есть?

– Я привыкла. В детстве все кажется простым. И потом, пост не предполагает удовольствия. Мы держим его из любви к Всевышнему. Истинно верующего каждое новое испытание приближает к Джаннату[42]. Вы знаете, что такое Джаннат?

– Знаю, – заведующий улыбнулся. – Я изучал историю религий на факультативе в институте.

Айбала неуверенно улыбнулась в ответ. Улыбка удивительно преображала ее лицо, но она этого не сознавала.

Она исполнилась уважения к человеку столь ученому и умному, рассуждавшему о вещах, недоступных ее пониманию, тогда как он, похоже, нисколько не сомневался в их простоте и очевидности. Айбала, окончившая семь классов сельской школы, чувствовала себя рядом с ним ничтожной, необразованной. Ей не льстило его внимание, поскольку она была лишена самолюбия и кокетства, помогавшего женщинам добиваться того, что они хотели получить от мужчин.

Взглянув на часы, Айбала хотела поблагодарить и уйти: время близилось к одиннадцати, заведующему наверняка пора было отдыхать. Но она не знала, как сделать это, чтобы не показаться невежливой, поэтому продолжала сидеть, делая вид, что допивает чай, которого уже не было в ее чашке.

Они снова молчали, слушая звуки темневшего за распахнутым окном парка: замысловатые рулады ночных птиц, шелест листьев, далекий, едва различимый рокот моря – сегодня весь день штормило. Айбала чувствовала, как от сытного ужина ее клонит в сон. Ей было так уютно в кресле, что не хотелось даже шевелиться. Тело наливалось тяжестью, веки слипались. Она тряхнула головой, прогоняя сонливость.

В этот момент открылась дверь и вошла Снежана.

– Алексей Сергеевич, простите за опоздание. Одной из пациенток потребовалась помощь, и…

Увидев Айбалу, Снежана замолчала на полуслове. Улыбка слетела с ее губ.

– Простите, я, кажется, помешала, – холодно произнесла она.

Заведующий не ответил. Он молча смотрел на Снежану, и выражение его лица оставалось бесстрастным. Айбала начала вставать, но завотделением сделал быстрый знак рукой, повелевавший ей оставаться на месте.

Пауза затягивалась. Снежана явно не собиралась уходить.

– Что вы хотели, товарищ Глушко? – наконец спросил Алексей Сергеевич.

– Вы же звали меня пить чай, когда у меня выпадет свободная минутка. Но меня, кажется, опередили. – Снежана бросила красноречивый взгляд сначала на Айбалу, а потом на стол, уставленный тарелками с остатками ужина.

– Вероятно, мы друг друга не поняли, – спокойно произнес завотделением. – Мне показалось, вы сами выразили желание зайти на чай. Я не ответил ничего определенного, и…

Снежана резко развернулась и вышла.

Айбала сидела с пунцовыми щеками, втянув голову в плечи и отчаянно желая оказаться в любом другом месте. Все эти вкусные блюда на самом деле были куплены заведующим для Снежаны. В самом деле, разве врачей кормят колбасой, копченой рыбой и сырами? Наверняка он купил все это в Избербаше для приятного вечера со Снежаной. А она, Айбала, им помешала.

– Я действительно ее не звал, – сказал Алексей Сергеевич. – Произошло недоразумение…

– Вы не должны ничего объяснять, – возразила Айбала, избегая его упорного, ищущего взгляда, и поднялась. – Мне пора.

– Останьтесь ненадолго, – попросил он и добавил: – Пожалуйста.

Айбала удивленно взглянула на него и, поколебавшись, снова опустилась в кресло.

– Я хотел поговорить с вами о том, что случилось вчера.

– Зачем снова к этому возвращаться?

– Вы не ответили, почему стали санитаркой, а не повитухой. Именно на этом вопросе наш разговор прервали.

Айбала не была готова к продолжению вчерашнего разговора, и не только потому, что эта тема была ей неприятна, и она хотела поскорее забыть о случившемся. Перед глазами стояло раздосадованное лицо Снежаны и ее взгляд, адресованный одновременно Айбале и Алексею Сергеевичу: уничижающий, презрительно-насмешливый. Прежде Айбала не сталкивалась с рассерженными соперницами. В ауле такое было в принципе невозможно. Она и соперницей-то себя не считала, поскольку была далека от мысли привлечь внимание заведующего (как и от мысли, что может ему нравиться). Айбала искренне не понимала, почему он ищет с ней бесед, почему его не оттолкнули ее косноязычие и зажатость – еще в тот день, когда они столкнулись в парке. Но, конечно, она не могла спросить об этом, не рискуя вызвать его неудовольствие, ведь он был ее начальником и к тому же угостил ее ужином.

– Откуда вы приехали? Из какой части Дагестана?

Айбала стала рассказывать про свой аул и незаметно увлеклась, описывая красоты мест, которые были частью ее самой с тех пор, как она себя помнила. Склоны гор, поросшие лесами, предгорья с живописными пастбищами, бурная речка с ледяной водой, фруктовые сады в долине, село, где она училась… Айбала ощутила в этот момент, как сильно скучает по родным местам. Но она не жалела, что уехала. Останься она в ауле, ее жизнь замкнулась бы в кольцо, как в свое время замкнулась жизнь ее матери, которая с ранних лет не знала ничего, кроме тяжелой работы по хозяйству, вначале в доме своих родителей, а потом в доме мужа.

Когда Айбала рассказала о своей семье и о том, что у нее не было выбора, кроме как стать повитухой, Алексей Сергеевич уточнил:

– У вас ведь трое сестер. Разве ремесло повитухи не передается старшей дочери?

– Зайнаб и Гезель не хотели принимать роды. Они вышли замуж и уехали из аула.

– Не хотели? Вот так просто? – Заведующий явно удивился. – Судя по тому, что вы рассказывали, родители не спрашивают согласия у дочери – они просто говорят, что нужно делать.

– Так и есть, – подтвердила Айбала. – Но к такому ремеслу нельзя принудить. Если девушка теряет сознание при виде крови, как, например, моя младшая сестра, она не сможет принять роды – только хуже всем сделает.

– А у вас, значит, была склонность к акушерству?

Айбала растерялась. Она уже не помнила, что испытала в тот день, когда мать впервые сказала, что берет ее с собой. Наверное, приняла это как данность. К тому времени она уже знала, что не выйдет замуж, а ремесло повитухи давало ей шанс не стать изгоем в собственном ауле.

Разумеется, Айбала не стала говорить это заведующему. Ему вовсе незачем было знать, какие душевные муки испытала она, вступив в брачный возраст и осознав, насколько отличается от своих красавиц-сестер и насколько мизерны ее шансы быть засватанной.

– Я с раннего детства знала, что мама помогает женщинам. В нашу дверь могли постучать в любое время суток, в любую погоду, и мама тут же собиралась и уходила. Когда малыш появляется на свет, женщина избавляется от боли и становится счастливая. Я хотела делать так же, как мама: избавлять женщин от страданий и дарить им счастье.

– Кстати, про что это вчера говорила Диляра Эльдаровна? Что вы якобы умеете снимать боль…

– Не якобы. – Айбала вспыхнула, уязвленная недоверчивым тоном заведующего. – Я действительно умею.

– И как вы это делаете?

– Не знаю. Просто прикладываю ладони, и боль уходит.

– Что вы при этом чувствуете?

– Ладоням становится тепло. Они как будто вытягивают боль. Вначале я боялась, что боль может перейти ко мне, но такого ни разу не было. Я потом просто встряхиваю руки, как от воды, если их не вытереть полотенцем.

– И давно вы обнаружили эту способность?

– Лет пять назад, когда начала ходить с матерью на роды. Вы мне верите? Верите, что я не придумываю?

– Верю. Инна Ковальчук всему отделению о вашей способности рассказала.

– Не знаю, откуда это взялось. В нашем роду ни у кого такого не было.

– Возможно, это психосоматика.

– Что-что?

– Самовнушение. Вы внушаете человеку, что боль пройдет, одним лишь намерением эту боль снять. Но это только одна из версий. Медицине известны случаи облегчения боли наложением рук, но научного объяснения этому явлению до сих пор нет. Если хотите, можете пообщаться с нашим психотерапевтом, Борисом Кондратьевичем. Темой его диссертации был, если не ошибаюсь, психосоматический болевой синдром.

Разумеется, Айбала не собиралась обсуждать свой дар с очередным посторонним мужчиной, пусть и врачом; ей хватало вынужденного общения с заведующим. Чтобы увести разговор в сторону, она задала вопрос, который не давал ей покоя:

– Почему так много преждевременных родов? Это из-за радиации?

На отделении действительно наблюдалась повышенная родовая активность. Практически все роды происходили раньше срока: на тридцать второй, тридцатой, двадцать восьмой неделе; только две пациентки произвели малышей в положенное время. Акушерки и медсестры сбились с ног, перемещая рожениц из обычных палат в предродовые, а затем в родзал, куда поставили две дополнительные «Рахмановки». Операционная работала практически без перерыва, и главврач затребовал у областного здравотдела еще одного хирурга-гинеколога и неонатолога; их ожидали из Махачкалы со дня на день.

Роды сопровождались отслойками плаценты, кровотечениями, разрывами, а неправильное предлежание плода было чуть ли не у каждой второй. Еще одна женщина умерла в родах из-за стремительной кровопотери. Врачи пытались соблюдать спокойствие и делать вид, что ничего страшного не происходит, но завотделением теперь проводил совещания дважды в день и после каждого ходил докладываться главврачу. О чем они говорили за закрытыми дверями, никто не знал, но Алексей Сергеевич возвращался от главврача мрачнее тучи.

Младенцев, которых вначале планировали после суточного наблюдения переводить к их мамам, держали в отдельном помещении в кувезах, а в палаты приносили только для кормлений (разумеется, только тех, которые родились достаточно доношенными и могли самостоятельно сосать). Неонатолог давал весьма осторожные прогнозы, но все и так знали, что у каждого младенца диагностированы те или иные отклонения, вплоть до ДЦП. Из пятидесяти беременных, прибывших в санаторий, родили уже больше двадцати. Если так пойдет и дальше, мрачно говорили врачи, родильное отделение придется закрывать гораздо раньше, чем через полгода – в нем просто не останется пациенток.

На вопрос Айбалы Алексей Сергеевич с угрюмым видом кивнул.

– Если вначале мы надеялись на то, что радиация не повлияла на беременных, от этих надежд мало что осталось.

– Значит, все эти случаи – не просто совпадение?

– Конечно нет. На двадцать родов – только двое нормальных, ни в одном роддоме Союза не найти такой статистики. Обе эти женщины, кстати, в момент аварии на АЭС находились в нескольких десятках километров от Чернобыля, поэтому радиация их почти не зацепила. Наиболее сложные случаи – у жительниц Припяти. Но меня беспокоят не только они сами, но и младенцы в их утробе. Многие беременные облучились на таких сроках, когда у плода формируются внутренние органы и иммунная система. Здесь, у нас, таких женщин нет, их наблюдают в специализированной клинике Киева. Им предложили прервать беременность, и многие согласились. Дети, которые родились здесь, так или иначе пострадали. В их щитовидной железе скопился радиоактивный йод, что привело к нарушениям в центральной нервной системе. Лишь время покажет, насколько тяжело пострадал каждый ребенок. Варианты различны: от легкой формы слабоумия до эпилепсии и параличей.

– И что делать? – тихо спросила Айбала.

– Ждать. Надеяться. Я не знаю…

Алексей Сергеевич растерянно пожал плечами, словно этот простой вопрос окончательно подорвал его веру в собственные силы.

Айбале стало его жалко. Она поняла, какая ответственность лежит на нем. Он отвечал за жизнь и здоровье пациенток, но не был всесилен. Против его опытности выступала более мощная сила, с которой ни он сам, ни один из его коллег ранее не сталкивался. Санаторий функционировал всего две недели, но напряжение персонала достигло почти критической отметки. Акушеры были обучены тому, чтобы помогать появиться на свет новой жизни, а вместо этого ежедневно вступали в борьбу со смертью и не всегда выходили победителями.

– Алексей Сергеевич, можно задать вам один вопрос?

– Конечно. Почему вы уточняете?

– Потому что я не должна его задавать. Вы можете рассердиться.

Заведующий нетерпеливо, почти раздраженно, повел плечом, и Айбала торопливо сказала:

– Я слышала про распоряжение какого-то важного чиновника прервать беременность всем женщинам из Припяти. Говорят, будто их специально увезли из Киева, чтобы не позволить их родственникам этому помешать. Но это же неправда?

Айбала была уверена, что Алексей Сергеевич возмущенно опровергнет столь нелепое предположение, однако он молчал, и молчал так долго, что Айбала усомнилась: слышал ли он то, что она сказала?

После затянувшейся паузы завотделением кивнул.

– К сожалению, это правда.

Айбала охнула и прижала ладонь к губам.

– Но… но как же… – пролепетала она и замолчала.

Русский не был ее родным языком, и, хотя Айбала изучала его в школе и могла говорить почти без акцента, сейчас она с ужасом осознала, что слова, которыми она хотела выразить свое отношение к происходящему, внезапно улетучились из ее головы, словно их там никогда не было.

– Когда специалисты киевского Института педиатрии, акушерства и гинекологии заявили, что поступившие к ним из зараженных радиацией областей беременные подвержены высокому риску самопроизвольных абортов, а беременные на более поздних сроках – риску осложненных родов с летальными исходами, в Министерстве здравоохранения решили упредить ситуацию с высокой материнской и детской смертностью… Я понятно объясняю? – спохватился заведующий, вспомнив, что разговаривает не с коллегой-акушером, а с санитаркой.

Айбала кивнула. Она постаралась максимально сосредоточиться, что было делом нелегким из-за шока, в который повергли ее слова заведующего.

– Всем беременным на ранних сроках настоятельно рекомендовали аборты. Им объяснили, какому воздействию подвергся плод и к каким врожденным уродствам это может привести. Многие женщины, у которых уже были дети, согласились. Но ожидающие первенцев отказались. Тогда их абортировали принудительно. Нескольким женщинам удалось сбежать из клиники, они попросили помощи у родственников, те их спрятали… – Заведующий помолчал, провел ладонями по лицу и продолжил: – Чтобы не допустить утечки информации, было принято решение об отправке беременных в медучреждения, наиболее удаленные от Киева. В Дагестане таких Центров, как наш, еще два, все устроены на базе санаториев. В Избербаш отправили женщин на поздних сроках. Тем, которые вывезены из Припяти и окрестностей, показаны плодоразрушающие операции. Разумеется, женщины об этом не знают. Их заверили, что им полагается санаторное лечение для укрепления иммунитета и подготовки к родам. У Амира Османовича, нашего главврача, есть три недели, чтобы предоставить в Министерство статистику по родам. Ему пообещали, что, если в течение этих трех недель не будет ни осложненных родов, ни смертельных исходов, ни младенцев с отклонениями, решение о целесообразности операций будет пересмотрено. Прошло две недели, и уже понятно, каким будет доклад главврача.

Алексей Сергеевич прошелся по кабинету, остановился у окна и устремил невидящий взгляд в темноту парка. Айбала, выпрямившись в кресле, напряженно ждала, понимая, что сейчас услышит самое неприятное.

– Амир Османович настаивает на том, чтобы начать оперировать безотлагательно – по крайней мере, тех женщин, у которых в анамнезе сопутствующие серьезные заболевания, типа диабета или порока сердца. Я пока сопротивляюсь. Мне удалось получить отсрочку еще на три дня, но даже если за это время ничего критического не произойдет, судьба большинства пациенток предрешена. Думаю, беременность сохранят лишь тем, кто более-менее здоров. Но в любом случае непонятно, какие у них родятся дети. К сожалению, аппарата УЗИ пока нет даже в Москве. А он бы очень нам пригодился.

– Что это за аппарат?

– Он просвечивает живот беременной и показывает, в каком состоянии находится плод. Можно даже узнать пол ребенка. Эту технологию разработали на Западе. В США и Европе аппараты УЗИ уже активно используются. Очередь за нами, и я надеюсь… – Алексей Сергеевич прервал сам себя. – Впрочем, сейчас это не важно. Важно, что не только пострадавшие от облучения женщины умирают в родах, но и их дети, получившие высокую дозу радиации, или тоже погибают, или рождаются инвалидами. При таком раскладе плодоразрушающая операция выглядит чуть ли не гуманным актом.

– Поэтому на отделении есть операционные?

– Во всех роддомах они есть, на случай экстренного кесарева, например. Но и поэтому тоже. Оба наших хирурга-гинеколога специализируются на таких операциях. Завтра из Махачкалы прибудет еще один.

– Ребенка в утробе сначала убивают, а потом вынимают по частям?

– Да.

– Но это тяжкий грех! Нельзя отнимать жизнь у нерожденного, ведь у него уже есть душа.

– Даже если этот ребенок, появившись на свет, будет мучиться все отведенные ему годы, наполненные страданиями и болью?

– Значит, такова воля Всевышнего.

Алексей Сергеевич пристально посмотрел на Айбалу, но она, против обыкновения, не отвела взгляд. Она твердо знала, что права, и была готова отстаивать догматы своей религии, пусть даже ее оппонентом был человек другой веры – точнее, совсем неверующий.

Ее темные глаза сверкали гневом и болью. И случилось немыслимое: взрослый, уверенный в себе мужчина отвел взгляд, смущенный и взволнованный этим безмолвным противостоянием.

– Я согласен с вами, Айбала. Но не потому, что такова воля вашего бога. То, что нас принуждают совершить, есть не что иное, как евгеника, – псевдонаука, которой в свое время руководствовались фашисты. Суть ее в том, что человек, наделенный властью над остальными, решает, кому жить, а кому умереть. Им движет якобы благая цель: не допустить вырождения человечества из-за неизлечимых болезней, уродств и слабоумия, но, по сути, этот человек использует свою власть против тех, кто неспособен ему противостоять. Больные дети, родившиеся здесь, поспособствуют вырождению человечества, если можно так выразиться.

– Их можно попытаться вылечить. Или хотя бы улучшить их состояние настолько, чтобы они могли радоваться тому, что имеют, и радовать своих родителей…

– В том-то и беда, Айбала, что вряд ли они смогут радовать своих родителей, – покачал головой заведующий. – Если вы зайдете в инкубатор с кувезами и почитаете диагнозы в карточках, то поймете, что статистика, к сожалению, против нас.

– Но нельзя же просто взять и смириться с тем, что…

– Нельзя удерживать вас столько времени, когда вам давно пора спать, – решительно перебил Алексей Сергеевич. – Уже почти полночь, вы должны отдохнуть перед новым дежурством. До завтра.

Айбала безропотно встала и направилась к двери. В какой-то мере она даже обрадовалась, что этот тяжелый разговор наконец закончился. Но вместе с тем ей не хотелось уходить. Она понимала, что подобный вечер больше не повторится. Уже завтра заведующий, скорее всего, пожалеет о своей откровенности. Но она была благодарна ему за то, что сегодня он говорил с ней как с равной.

Повинуясь импульсу, Айбала обернулась от двери и с чувством сказала:

– Спасибо, Алексей Сергеевич!

Он хотел что-то ответить, но она поспешно вышла.

Когда Айбала проскользнула в свою комнату, Таибат и Гельнара уже спали. Она разделась и легла в постель, но сон не шел. Вновь и вновь прокручивала она в памяти разговор с заведующим и задавалась вопросом: неужели ничего нельзя сделать? Неужели она станет соучастницей ужасного испытания, уготованного несчастным пациенткам родильного отделения? И что будет ждать ее в день Божьего суда, когда каждый получит воздаяние не только за дела свои, но и за бездействие?..

Промучившись полночи, Айбала уснула перед самым рассветом. Во сне она шла по цветущему лугу, а со всех сторон к ней бежали дети. Они тянули ручонки, на которых не было пальцев, и глаза их были незрячими, а широко раскрытые рты – безголосыми.

Вскрикнув, Айбала проснулась. Сердце колотилось так, словно она от кого-то убегала. Кровати Таибат и Гельнары были заправлены, девушек в комнате не было.

Часы показывали четверть девятого. Ее дежурство началось пятнадцать минут назад.

– Галаева, зайдите ко мне, – сказала Диляра Эльдаровна, проходя по коридору мимо Айбалы, которая, стоя на коленях, отмывала плинтус. – Прямо сейчас, – добавила она и пошла дальше, величественная и суровая, внушающая одинаковый трепет санитаркам, медсестрам и пациенткам.

Айбала вымыла руки и отправилась в кабинет старшей медсестры, гадая, зачем она ей понадобилась. Поручения санитаркам обычно раздавала сестра-хозяйка.

– Садитесь. – Старшая медсестра указала на стул.

Айбала села. Увидев признаки недовольства на лице пожилой аварки, она забеспокоилась и спешно порылась в памяти на предмет возможных проступков, но после родов Прохоренко она не нарушала правил, держась строго в рамках должностной инструкции.

Айбала подумала, что, возможно, Диляра Эльдаровна хочет обсудить с ней Ураза-байрам[43], по случаю которого через три дня ожидался приезд имама (говорили, он совершит для верующих праздничный намаз, но в санатории не было мечети, поэтому вопрос оставался открытым).

– Вы знаете, зачем я вас пригласила? – спросила старшая медсестра.

Айбала покачала головой, благоразумно оставив свои догадки при себе. Диляра Эльдаровна поджала губы и еще больше посуровела лицом. Беспокойство Айбалы усилилось. Наверняка на отделении что-то случилось, и ее снова хотят сделать виноватой. Но она продолжала хранить спокойствие, пусть это и давалось нелегко.

– Мне неприятно это говорить, но своим поведением вы позорите доброе имя мусульманки.

Айбала вскинула на начальницу изумленный взгляд.

– Поскольку ваша мать находится далеко, – продолжала старшая медсестра, – я вынуждена взять на себя ее функцию и предостеречь вас от опрометчивого шага, который нанесет непоправимый урон вашей репутации.

– Что я сделала? – удивленно спросила Айбала.

– Вас предупреждали, когда вы подписывали договор найма, что внеслужебные отношения недопустимы и приводят к увольнению?

– Да, но я не…

Диляра Эльдаровна взмахнула рукой, пресекая попытку ее перебить.

– Вероятно, вы забыли об этом предупреждении или решили его проигнорировать. Не соверши вы других серьезных проступков, некоторое отступление от правил могло бы сойти вам с рук, но вкупе с предыдущими вашими нарушениями игнорировать факты – значит потворствовать распущенности, скрывающейся за фальшивым фасадом скромности.

Айбала ничего не понимала. У нее мелькнула мысль, что Диляра Эльдаровна больна и бредит. О какой распущенности она говорит? Что такое фальшивый фасад?.. Айбала хотела со всей возможной деликатностью уточнить у пожилой женщины, как она себя чувствует, но та внезапно повысила голос и сурово спросила:

– Разве ваш отец, да продлит Аллах его годы, не говорил вам, что мусульманка не должна даже смотреть в сторону иноверца? Что незамужней девушке недопустимо находиться наедине с мужчиной, который не является ее родственником? Что ей не пристало принимать с ним пищу за одним столом и вести себя так, будто они – муж и жена за вечерней трапезой в собственном доме?

Догадка, острая как нож, пронзила мозг Айбалы и заставила ее вспыхнуть от жгучего стыда. Она не испугалась и не растерялась – она разозлилась от непристойности подобного намека, к тому же исходящего от женщины, которую она почитала из-за ее возраста и вероисповедания.

Когда при приеме на работу на то же самое намекала начальница отдела кадров, Айбала осталась внешне спокойной, хотя и пережила несколько неприятных минут. Но теперь праведный гнев застлал ее разум. Гнев этот требовал выхода, и Айбала, не думая о последствиях, вскочила и воскликнула:

– По-вашему, я распутная? Вы так про меня думаете?

– Сядь и молчи! – резко сказала Диляра Эльдаровна. – Ты как смеешь повышать на меня голос? Если бы моя дочь или внучка села за один стол с кяфиром[44], уж я бы ей показала. Скажешь, неправда? Скажешь, не было такого?

– Я пропустила ифтар, и Алексей Сергеевич поделился со мной ужином. Он пожалел меня, потому что перед этим попросил подежурить на час дольше. Мне не в чем оправдываться, я не совершила ничего дурного, и…

– Сам факт того, что тебя застали в кабинете заведующего, говорит о грубом нарушении субординации. Ситуация на отделении день ото дня все хуже, и только жесткая дисциплина позволит не допустить вседозволенности и хаоса. Я понятно выражаюсь?

Айбала кивнула. Она боролась со слезами и боялась, что если заговорит, то расплачется.

– Если ты влюбилась, подойди к зеркалу и посмотри на себя хорошенько. Алексей Сергеевич никогда не взглянет на тебя как на женщину, и это хорошо. Если бы ты запятнала себя браком с кяфиром, твоя мать бросилась бы от позора в ущелье, а отец до конца своих дней не смог бы смотреть в глаза соседям. Одумайся, пока не поздно! Молись Аллаху, чтобы Он послал тебе мужа по твоей мерке. Ты хорошая работница, и я пока не стану информировать отдел кадров. Сейчас иди и работай. И не забудь про таубу[45], чтобы вступить в Ураза-байрам очищенной от греховных помыслов.

Айбала встала и молча вышла. Она шла по коридору, ничего не видя и не слыша вокруг себя. Ее щеки пылали, глаза жгли невыплаканные слезы.

Она вошла в туалет, заперлась в кабинке, прислонилась к перегородке и прикрыла глаза. Здесь она могла недолго побыть в одиночестве и подумать о том, что случилось. Но мыслей не было. Голова стала странно пустой, словно из нее выкачали все содержимое и взамен закачали разреженный воздух.

Постепенно, словно из тумана, в мозгу Айбалы начал вырисовываться образ, который становился все более узнаваемым, раздражающим, неприятно-тревожным.

Снежана.

Только Снежана знала о том, что она ужинала с заведующим. Когда Айбала незадолго до полуночи вышла из кабинета Алексея Сергеевича, в коридоре никого не было, даже постовой медсестры. Никого не встретила она и на лестнице, когда поднималась в общежитие.

Это Снежана рассказала старшей медсестре о вечернем чаепитии, участницей которого, к ее досаде, стала не она, и наверняка добавила кое-что и от себя, чтобы выставить Айбалу в еще более невыгодном свете.

Айбала задыхалась от бессильной ярости. В ней проснулась темная кровь предков – горцев, бесстрашных и свирепых, готовых уничтожить врага даже ценой собственной жизни. Однако она понимала, что ничего не сможет сделать. Призвать Снежану к ответу – значит усугубить свое положение. К тому же, по сути, Снежана не солгала: Айбала действительно ужинала с заведующим. То же самое увидела бы и любая другая сотрудница отделения, если бы зашла в его кабинет. И наверняка точно так же поставила бы в известность старшую медсестру.

Но больше всего ее вывел из равновесия не поступок Снежаны, а заявление старшей медсестры, что Айбала влюблена в заведующего, и безжалостные слова о ее внешности. И если второе соответствовало действительности (Айбала и без совета Диляры Эльдаровны каждое утро смотрелась в зеркало, собираясь на дежурство), то первое было настолько далеко от реальности, что Айбала не могла понять, как такое вообще могло прийти в голову ее начальнице.

До нее доходили слухи, что Алексей Сергеевич нравится сотрудницам санатория, но она не придавала этим слухам значения – ее такие вещи не интересовали. Только теперь ей пришло в голову, что Снежана сама влюблена в заведующего и поэтому принимает Айбалу за соперницу. Это все объясняло.

Любая другая на ее месте решила бы, что с нее хватит, и написала заявление об уходе. Но Айбала не хотела терять эту работу. Ей некуда было идти, а здесь она имела крышу над головой, бесплатное питание и зарплату, которую откладывала целиком. Кроме того, должность санитарки родильного отделения, пусть и скромная, давала ей возможность наблюдать и учиться новому.

Айбала не отказалась от желания выучиться на акушерку – наоборот, это желание с каждым днем крепло. Она могла пользоваться библиотекой, содержащей, в том числе, пособия по родовспоможению, и проводила в читальном зале все свободное время, благо он работал до десяти вечера, чтобы медработники, заканчивающие смену в восемь, могли успеть им воспользоваться.

Справившись с эмоциями, Айбала пришла к выводу, что, вероятно, такова плата за самостоятельную жизнь, которую она выбрала. В прежнее время, когда она находилась под защитой родителей, обвинение, прозвучавшее из уст Диляры Эльдаровны, было бы немыслимо. Никто из жителей аула не смог бы уличить Айбалу в распущенности – для этого потребовались бы доказательства столь же серьезные, сколь серьезной должна была быть храбрость обвинителя. Но теперь защищать ее было некому, кроме нее самой. Айбала поняла, что ей потребуется изрядное мужество для того, чтобы не свернуть с выбранного пути, какой бы трудной ни оказалась дорога. У нее была цель, и была ее вера – ни ту ни другую не могли поколебать никакие обстоятельства.

Сполоснув прохладной водой разгоряченное лицо, с которого еще не полностью сошла краска стыда, Айбала вернулась к своим обязанностям. Она работала ожесточенно и споро, ни с кем не разговаривая, стараясь быть как можно более незаметной. Когда мимо прошел Алексей Сергеевич, она поспешно отвернулась, но он, возвращаясь от главврача, ее не заметил.

Из разговоров врачей и от самих пациенток Айбала знала сроки беременности и состояние здоровья каждой из них. У семерых жительниц Припяти случились преждевременные роды, две из них умерли, у малышей были диагностированы отклонения. Неудивительно, что у всех пациенток, особенно у тех, кто жил в непосредственной близости от АЭС, настроение было хуже некуда. Они больше не смеялись, не делились друг с другом секретами, не рассказывали о своих семьях и работе. Женщинам были предписаны ежедневные прогулки по парку и по берегу моря, но лишь немногие, кто чувствовал себя более-менее сносно, находили силы одеться и выйти из корпуса. Даже ежедневные визиты детей не привносили в жизнь отделения прежней радости.

После того, что Айбала узнала от заведующего, она не могла не думать о том, какая из женщин первой попадет на операционный стол согласно распоряжению медицинского чиновника, название должности которого она позабыла. Ее сердце сжималось от горечи. Ей пришлось бы еще тяжелее, если бы женщины находились в палатах, но они ушли на обед, поэтому кровати пустовали.

Войдя в очередную палату, Айбала удивилась, увидев Инну Ковальчук (ту самую, которой она облегчила боль на первом дежурстве) лежащей в постели, но не стала ни о чем спрашивать.

– Ох, Айбала, я вас ждала! Знала, что вы придете мыть пол.

Айбала принялась сметать веником мусор в совок и сделала вид, что не слышит.

– У меня опять болит. Прямо сильно. Я поэтому не пошла на обед. Можете помочь?

Айбала ушла в другой конец палаты и стала подбирать с пола упавшие вещи пациенток.

– Я вас чем-то обидела? Айбала, я не знаю, что… – Инна не договорила, вскрикнув от боли.

Айбала в сердцах швырнула на кровать Марьяны Жигулевой ее ночную рубашку, подошла к кровати Ковальчук и, злясь на себя, а еще больше – на Инну, почти грубо спросила:

– Ну, что случилось?

Айбала знала, что за последние сутки Инну несколько раз рвало – она сама за ней убирала. Ее даже хотели перевести в палату-изолятор, заподозрив инфекцию, но радиолог из терапевтического отделения сказал, что дело в другом.

За две недели, прошедшие с момента их первого общения, Инна еще больше похудела и выглядела хуже, чем прежде. Ее кожа приобрела землистый оттенок, глаза совсем ввалились, прыщики на лбу и щеках покрылись гнойными головками, волосы заметно поредели. Айбала увидела на ее подушке очередную выпавшую прядь и интуитивно поняла, что дело плохо.

– Как болит? – спросила она.

– Схватит и отпустит.

– Часто?

– Минут через пять.

– Похоже на схватки.

– Не может быть. Врач вчера меня смотрела, сказала – рано. Срок тридцать две недели. У меня, наверное, простуда или отравление. Все тело ломит, как при гриппе. И желудок крутит. Ох, вот опять! – Инна напряглась и часто-часто задышала.

– Можете не сомневаться, это роды. Я позову врача.

Инна попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вышла гримаса.

– Может, и к лучшему, что побыстрее рожу. Устала я от этих мучений… Подождите, Айбала, не уходите. У вас так хорошо получается снимать боль, ну пожалуйста.

Айбала положила ладони на живот Ковальчук. Она не хотела этого делать, но Инна смотрела так умоляюще, столько страдания и страха было в ее глазах, что она не смогла отказать. Только один раз, подумала Айбала. Самый последний.

Под туго натянутой кожей живота она ощутила странную тишину. Малыш не просто затих, его как будто вовсе не было внутри.

– Ребенка чувствовали сегодня?

Инна покачала головой:

– Это плохо, да?

Айбала хотела ответить, но внезапно мощная неведомая сила отбросила ее от кровати. Такое уже было с ней однажды, когда она помогала матери принимать осложненные роды. Тогда все чудом закончилось благополучно.

Инна удивленно спросила:

– Что случилось? Малыш пнулся, да? Но я ничего не почувствовала…

– Я позову врача, – сказала Айбала.

В этот день дежурила Римма Анатольевна. Айбала нашла ее в ординаторской и рассказала про Ковальчук. Она боялась, что акушерка, памятуя о недавнем инциденте с Айбалой, велит ей не вмешиваться снова не в свое дело, но та схватила стетоскоп и побежала к пациентке. Айбала пошла следом, но входить не стала – остановилась у двери и прислушалась.

– Сердцебиение есть? – дрожащим голосом спросила Инна.

Римма Анатольевна выскочила из палаты так стремительно, что едва не сбила Айбалу с ног.

Увидев выражение ее лица, Айбала ощутила леденящий ужас. Страшная догадка стремительно обретала реальность. «О Аллах, только не Инна! – взмолилась Айбала. – Она столько выстрадала, пусть ее ребенок останется жив!..»

Через пять минут Инну уже везли в операционную. Вскоре из нее вынули мертвого ребенка. Она умерла от остановки сердца, не приходя в сознание.

– Я не виновата! – рыдала Римма Анатольевна. – Я осматривала Ковальчук накануне, все было в порядке, она ни на что не жаловалась…

– Если не принимать во внимание резкое ухудшение ее состояния из-за последствий облучения, – пробормотал Роберт Маркович, реаниматолог.

В кабинете заведующего состоялось экстренное совещание, которое врачи называли «разбором полетов». Айбала тоже присутствовала, ее пригласили в качестве свидетельницы. На этот раз ее никто не обвинял – наоборот, она удостоилась похвалы за то, что вовремя позвала на помощь.

Все шишки достались Римме Анатольевне как дежурной акушерке, хотя лечащим врачом Инны был Рустам Ибрагимович, но он третий день температурил и не появлялся на отделении, чтобы не заражать пациенток, чей ослабленный иммунитет и так подвергался постоянным испытаниям.

– Вчера сердцебиение у плода было, – клялась акушерка. – Да, Ковальчук в последнее время чувствовала себя неважно, поэтому ей прописали капельницы и уколы, одну капельницу даже успели поставить, я планировала осмотреть ее после обеда, просто не успела…

– Вам не кажется, что вы сейчас злоупотребляете этим словом?

– Каким? – Римма Анатольевна вскинула на заведующего покрасневшие глаза и всхлипнула.

– «Не успела» – не то слово, которое уместно употреблять в связи со смертью пациентки.

– Не делайте меня крайней! Вы прекрасно знаете, почему умерли Ковальчук и ее ребенок, Роберт Маркович правильно сказал. Я практикую уже двенадцать лет, и за это время у меня не было ни одной смерти – ни материнской, ни младенческой. И если уж на то пошло, Алексей Сергеевич, я считаю, это вы виноваты в гибели Ковальчук.

В кабинете повисла напряженная тишина.

Завотделением остался спокоен, только слегка побледнел.

– Объяснитесь, товарищ Беляева, – попросил он.

– Ковальчук значилась первой в списке женщин, подлежащих плодоразрушающей операции. Она бы ничего не почувствовала, ей просто ввели бы снотворное и отвезли в операционную, а потом сказали бы, что ребенок умер. Но вы убедили Амира Османовича подождать, и этим подписали Ковальчук смертный приговор.

– Можно без громких фраз? – поморщилась Гульнара Мусаевна.

Она тоже считала, что заведующий поступил опрометчиво, отложив операцию, но, в отличие от акушерки, не могла открыто заявить об этом. Как заместительница заведующего она обязана была во всем его поддерживать.

– Я говорю как есть! – резко повернулась к ней Римма Анатольевна.

Ее глаза, припухшие от слез, яростно сверкали. Ей больше нечего было терять, она понимала, что теперь ее точно уволят, и хотела напоследок высказать все, что накопилось.

– Если бы Ковальчук вовремя прооперировали, тогда умер бы только ее ребенок, а сама она осталась бы жива. Но вы предпочли дождаться, чтобы ребенок умер сам, да, Алексей Сергеевич?

– Не факт, что Ковальчук осталась бы жива, – возразил реаниматолог. – Я предупреждал, что ей нельзя давать наркоз, и пошел на это в связи с прямой угрозой ее жизни. При иных обстоятельствах я был бы категорически против.

– В ее организме произошла разбалансировка, – вмешался терапевт. – Воздействие радиации на внутренние органы, особенно на сердце, оказалось фатальным. А тут еще беременность…

– Да у нас каждая вторая пациентка с такой разбалансировкой! – воскликнула Римма Анатольевна и принялась перечислять, для наглядности загибая пальцы. – Терентьева, Опанасенко, Мережко, Выгузова, Решетникова, Губарева… кого я забыла, Наиля Рустамовна? – Она обернулась к пожилой акушерке, которая работала наверху, но, узнав о случившемся, спустилась на первый этаж.

– Ладно, Римма, хватит, – ворчливо отозвалась Наиля Рустамовна. – Сядь, успокойся. Криком не поможешь. Надо решать, что делать, пока тут половина коек не освободилась по той же причине.

Про Айбалу, видимо, все забыли, иначе ей давно велели бы выйти. Санитарке не полагалось присутствовать при таких разговорах. Айбала и сама охотно бы ушла, но для этого ей пришлось бы пересечь кабинет (она сидела возле самого окна), а она не хотела привлекать к себе внимание.

– Кто-нибудь еще хочет высказаться? – спросил Алексей Сергеевич.

Участники совещания переглянулись и промолчали.

– Вижу, все присутствующие согласны с Риммой Анатольевной. Что ж. Я тоже с ней согласен. Смерть Ковальчук – это целиком моя вина. И я готов понести ответственность, если делу будет дан ход. Да, я надеялся на лучшее. Хотя обязанность любого врача, не говоря о заведующем родильным отделением, – не надеяться, а опираться на факты. Состояние Ковальчук оценивалось мною как среднетяжелое, тогда как в действительности на момент гибели плода ее состояние было близко к критическому. Пациентка разговаривала, двигалась, дышала, но ее организм стремительно разрушался. В свое оправдание я мог бы сказать, что никогда раньше, как и все вы, не сталкивался с последствиями радиационного облучения у беременных. Однако я обязан был предвидеть. И исходить из худшего.

Завотделением помолчал, обводя взглядом подчиненных; они старательно отводили глаза.

– Теперь я намерен делать именно это: исходить из худшего. Гульнара Мусаевна, подготовьте список пациенток, которым в первую очередь показана операция.

Гульнара Мусаевна принялась писать карандашом в блокнотике, который вынула из кармана.

– Роберт Маркович, убедитесь, что вам всего хватает для наркоза и реанимационных мероприятий. Сразу после совещания проведите ревизию медикаментов. С завтрашнего дня на это не будет времени.

Реаниматолог мрачно кивнул.

– Новый хирург из Махачкалы прибыл?

– Приезжает завтра, – ответила Гульнара Мусаевна.

– Хорошо. Пока обойдемся двумя нашими штатными хирургами. В любом случае, у нас только две операционные. И никаких больше детей на отделении. Диляра Эльдаровна, проследите.

– Конечно, Алексей Сергеевич, – кивнула старшая медсестра.

– Неужели совсем ничего нельзя сделать?! – не сдержавшись, воскликнула Айбала.

Все присутствующие, как по команде, обернулись к ней.

Все то время, пока заведующий отдавал распоряжения, Айбала сидела бледная, с колотящимся сердцем, оглушенная ужасом, который творился в ее присутствии. Она не могла поверить, что это происходит на самом деле. Она не верила, что Алексей Сергеевич на такое решился. Он обязан был бороться за каждого ребенка, обязан спасти как можно больше жизней!..

– Вы еще здесь, Галаева? – неприязненно спросила Диляра Эльдаровна. – Идите работать.

– Но послушайте…

– Вам никто не давал слова! Покиньте кабинет. Или вам мало недавних неприятностей?

Вспыхнув до корней волос, Айбала вскочила и направилась к двери. Она ощущала спиной взгляд заведующего и ждала, что он попросит ее остаться, постарается все объяснить, хоть как-то оправдаться… Но он не произнес ни слова.

Айбала вышла и закрыла за собой дверь.

Она была настолько обессилена свалившимися на нее несчастьями, так придавлена гнетом трагических событий, следующих одно за другим, без малейшего перерыва, так измучена моральным унижением и несправедливостью, что больше не могла во всем этом участвовать.

Айбала не собиралась увольняться – ее решение остаться до окончания трудового договора было непоколебимо. Но отныне она твердо решила быть тенью самой себя: слепой, немой, безучастной сторонней наблюдательницей.

Она наконец станет тем, кем и должна: рабочими руками, отжимающими половую тряпку и сортирующими грязное белье, не более. Только так она сможет продержаться до конца испытания, ниспосланного ей Аллахом.

Впервые Айбала встречала Ураза-байрам не в кругу семьи, а в окружении посторонних людей.

Она встала перед рассветом, приняла душ, облачилась во все чистое, покрыла голову белым платком и спустилась вниз. Возле центрального входа собрались ее единоверцы – немногим более двадцати человек. Диляра Эльдаровна тоже была здесь. Против обыкновения, с недавних пор вошедшего у нее в привычку, старшая медсестра тепло поздоровалась с Айбалой и поздравила ее с окончанием Рамадана. Она, как и Айбала, взяла выходной; в этот день Диляру Эльдаровну замещала старшая медсестра терапевтического отделения.

Подали автобус. Сотрудники – молчаливые, торжественные, облаченные в светлые одежды – вошли в салон по старшинству (молодые пропускали вперед старших) и расселись на сиденьях, так же, как расселись бы в мечети: мужчины – спереди, женщины – сзади.

Центральная мечеть Избербаша была заполнена. Айбала следом за Дилярой Эльдаровной и другими женщинами поднялась на балкон, откуда хорошо просматривался зал для мужчин и михраб, указывающий направление на Мекку.

Вошел главный имам, и начался салят-уль-ид[46].

Айбала прежде не молилась в мечети, поэтому сегодняшний праздник был наполнен для нее особым смыслом. Женщинам не возбранялось посещать мечеть, однако это считалось нежелательным: традиции предписывали им молиться дома. Крошечная мечеть ее родного аула была построена с таким расчетом, чтобы вмещать только мужчин. Односельчанки Айбалы спокойно относились к подобному неравенству – наоборот, им было проще совершать намазы в спокойном уединении, а не на виду у всех. Но когда Диляра Эльдаровна накануне спросила, поедет ли Айбала в мечеть, она тут же ответила «да». Ей хотелось не только прочувствовать всю торжественность этого важного дня, но и отвлечься от горьких дум, терзавших ее разум и душу.

Айбала знала, что в тот момент, когда имам произносит вступительный такбир[47], припятчанке Тамаре Решетниковой с врожденным пороком сердца ставят капельницу со снотворным перед тем, как отвезти ее в операционную. Она знала, что следом настанет очередь ее соседки по подъезду Оксаны Опанасенко, забеременевшей долгожданным первенцем после двенадцати лет безуспешных попыток. Наутро после аварии Оксана пошла прогуляться в лес, начинавшийся за городом и другим краем примыкавший к АЭС, поскольку гинеколог в женской консультации рекомендовал ей длительные пешие прогулки. Опанасенко была на четвертом месяце и, несмотря на статус старородящей (за неделю до аварии ей исполнилось тридцать девять лет), прекрасно себя чувствовала, поэтому гуляла охотно и помногу. Когда ее привезли в распределительный эвакопункт, она так фонила, что на нее надели защитный костюм, чтобы не подвергать опасности других женщин. Опасались, что плод погибнет сразу, но ребенок, несмотря на высокую дозу облучения, судя по всему, развивался: у него прослушивалось сердцебиение, а живот Оксаны становился все больше. Однако все последние дни ее состояние стремительно ухудшалось, а за день до смерти Ковальчук она призналась, что больше не чувствует движений ребенка. От кесарева сечения Опанасенко отказалась, понимая, что на таком раннем сроке малыша не спасут. Поэтому Гульнара Мусаевна внесла ее в список.

Прооперированных женщин решили размещать на втором этаже в бывшем «детском» крыле (детей спешно переселили в терапевтическое отделение; с республиканским Минздравом решался вопрос о переводе их в детский санаторий под Избербашем). В двери палат вре́зали замки, запиравшиеся снаружи, а оконные рамы зафиксировали таким образом, чтобы их невозможно было открыть изнутри. Все это сделали спешно, накануне первого операционного дня. Самое удивительное, что пациентки не проявляли признаков беспокойства. Измученные плохим самочувствием, они настолько погрузились в депрессию, что им было уже все равно, что с ними станет.

Айбала ни с кем не могла обсудить то, что она услышала в кабинете заведующего – ни с соседками по комнате, ни с пациентками, ни с медсестрами. Впрочем, медсестры наверняка знали, их проинформировали хотя бы потому, что они должны были ставить пациенткам «усыпляющие» капельницы.

Но Айблу вынуждал молчать не только запрет о неразглашении служебной информации; она всячески стремилась отделить себя от того, что происходило на отделении. Ей было тягостно находиться в одном месте и в одно время с врачами-убийцами, возомнившими себя посланниками Бога на Земле. Вот почему она так обрадовалась возможности взять выходной и на полдня[48] отправиться в мечеть: эта поездка, пусть и ненадолго, избавила ее от необходимости видеть и слышать, что делало ее невольной соучастницей происходящего.

По окончании ид-намаза сотрудники снова сели в автобус и вернулись в санаторий. В столовой их ждало настоящее пиршество: плов, чуду, тушеная баранина, хинкал в наваристом бульоне, разнообразные сладости. Праздничная молитва очистила душу Айбалы, вдохнула в нее надежду, что все будет хорошо. Сев за женский стол, накрытый так же щедро, как и мужской, она запретила себе думать о том, что происходит наверху.

После обеда Айбала, не поднимаясь к себе, отправилась в парк и до самого вечера бродила по аллеям, сворачивая на боковые дорожки, если видела в отдалении чью-то фигуру. Против обыкновения она не пошла на пляж, зная, что там наверняка окажется кто-нибудь, кто попытается завязать с ней разговор, – она не была расположена к беседам.

Но больше всего Айбалу страшила встреча с человеком, с которым она отныне не хотела иметь ничего общего и который, по воле обстоятельств, являлся ее начальником.

Июнь тянулся мучительно долго. Через неделю после окончания Рамадана Айбалу перевели на второй этаж, убирать палаты прооперированных пациенток. Она восприняла это как наказание за свои прежние проступки: никто из санитарок не хотел работать на «тяжелом», как его прозвали, этаже. Одна санитарка уволилась, не выдержав нагрузки (не столько физической, сколько моральной), и на ее место перевели Айбалу. Возразить она не могла – ее положение было слишком ненадежным, чтобы спорить с начальницей отдела кадров или старшей медсестрой.

На новом месте Айбале пришлось столкнуться с тем, чего она боялась больше всего: с горем матерей, чьим надеждам прижать к груди новорожденное дитя не суждено было сбыться.

Женщины не просто горевали о потере своих нерожденных детей – они были в ярости, но эту ярость им не на кого было выплеснуть, кроме как на санитарок, и они пользовались этим сполна, доведенные до отчаяния, запертые в палатах, обессиленные, чувствующие себя все хуже. Они отказывались есть, выплескивая содержимое тарелок на пол, мочились под себя, игнорируя судна, раздирали простыни на тонкие полоски и швырялись в санитарок тапками и эмалированными кружками, почти не отличаясь от пациенток психиатрической лечебницы. Врачей и медсестер они побаивались и при них вели себя тихо, да и врачи появлялись в палатах только во время утреннего обхода, а медсестры ставили уколы, после которых женщины впадали в состояние дремы. После этого приходили санитарки – убирать последствия их безобразий.

Уже двенадцать пациенток подверглись принудительной операции и еще шестерых должны были прооперировать в ближайшее время. Женщинам относительно здоровым, которые были на поздних сроках, разрешили сохранить беременность, но они находились под круглосуточным наблюдением и при малейшем подозрении на ухудшение состояния заносились в список.

Завотделением больше не хотел надеяться на лучшее. После нескольких смертей подряд он рисковал уже не только своей должностью, но и дальнейшей карьерой.

По регламенту прооперированных женщин следовало выписывать через неделю после снятия швов, под наблюдение женской консультации, однако в данном случае ни о какой выписке, разумеется, речь не шла. Припятчанки стали заложницами санатория на неопределенное время. Областной здравотдел хранил молчание, иногда присылая невнятные директивы, вынуждающие главврача действовать на свое усмотрение и под свою ответственность.

Врачи помогали женщинам как могли, применяя различные методы лечения последствий лучевого облучения, но воздействие психологической травмы, которой в той или иной мере подверглась каждая пациентка, сводило на нет усилия медперсонала. К счастью, детей, по чьей-то странной инициативе привезенных вместе с матерями, удалось переселить в легочный санаторий в шести километрах от Избербаша. Это позволило увеличить количество свободных коек и разместить женщин в палатах по двое, так за ними было проще наблюдать и ухаживать. Но и санитарок теперь требовалось больше, однако главврач запретил принимать на работу новых сотрудниц – так же, как и увольнять прежних, – вероятно, опасаясь утечки информации. Санитаркам подняли зарплату в обмен на практически круглосуточную работу с небольшими перерывами на сон.

Айбала теперь поднималась в общежитие только чтобы принять душ, переодеться и немного поспать. Из-за нехватки времени и невозможности уединиться она часто пропускала намазы, но усталость, копившаяся изо дня в день, была такой, что у нее просто не оставалось сил, чтобы переживать еще и по этому поводу. Айбала дала себе зарок восполнить все пропущенные молитвы, как только представится такая возможность, и понадеялась, что Аллах простит ей греховную небрежность, допускаемую не по своей воле.

Был лишь один положительный момент, который заставлял Айбалу примиряться со всем остальным: она теперь практически не видела Алексея Сергеевича.

Завотделением по-прежнему обитал в своем кабинете на первом этаже, Айбала же спускалась вниз крайне редко, а когда спускалась, старалась как можно быстрее миновать его дверь или шла в обход, пусть даже для этого ей приходилось преодолевать в два раза бо́льшее расстояние. Она знала – слухи распространялись быстро – что Снежана-таки добилась своего, или еще не добилась, но была почти у цели. Ей не хотелось допытываться, что это значит, не хотелось вникать в подробности грязных сплетен. Она старалась не слушать того, что обсуждали, понижая голос до шепота, ее соседки по комнате, но понимала, о чем они шепчутся, и мучительно краснела от стыда и гадливости.

Лечь с мужчиной до свадьбы означало для Айбалы то же самое, что лечь и умереть. Это казалось настолько невообразимым, что она не верила слухам – хотя бы потому, что начальницей Снежаны была правоверная мусульманка. Диляра Эльдаровна ни за что не допустила бы такого позора на вверенной ей территории. Если бы потребовалось, она и с Алексеем Сергеевичем поговорила бы как надо. Так что это, конечно, были только слухи.

К середине июля на отделении осталось всего семь женщин, которым разрешили сохранить беременность. Остальные пациентки или уже родили, или были прооперированы. На втором этаже атмосфера оставалась по-прежнему гнетущей: женщины, запертые в палатах, ожидали своей дальнейшей участи. Даже если бы их отпустили, им некуда было возвращаться: город Припять фактически перестал существовать на карте СССР. Даже по прошествии сотен лет никто не смог бы войти в квартиры, оставленные этими женщинами в тот апрельский день, когда они были уверены, что уезжают совсем ненадолго. Они понятия не имели, где сейчас их мужья, родители и старшие дети, им оставалось лишь надеяться на встречу с ними в обозримом будущем. Эта неопределенность сводила с ума не меньше, а может быть, даже больше пережитого ими горя. Психолог, невозмутимый на вид мужчина с тридцатилетним стажем работы, по вечерам плакал навзрыд и обещал напиться до беспамятства, но в Избербаше нельзя было достать алкоголь, что, несомненно, уберегло от опрометчивых поступков многих сотрудников санатория.

Айбале полагался один выходной в неделю. В этот день она не отсыпалась, как другие девушки, а вставала так же рано, стараясь по максимуму использовать каждую свободную минуту: совершала восполняющие намазы и шла в библиотеку изучать пособия по родовспоможению, после обеда гуляла по парку, а ближе к вечеру, когда спадала жара, отправлялась на пляж.

Море прогрелось настолько, что теперь купались даже самые теплолюбивые. Айбала по-прежнему не решалась войти в воду хотя бы по колено, но, если на пляже не было мужчин, она снимала обувь, подворачивала штанины шаровар, приподнимала подол платья и бродила туда-сюда вдоль берега, наслаждаясь ощущением ласки, которую дарила вода, с тихим плеском набегавшая на прибрежную гальку. Айбала любовалась бескрайними просторами моря, сливавшегося на горизонте с полоской неба, окрашенного закатом в нежно-розовые тона; она так и не привыкла к тому, что вокруг нет гор, что растительность совсем другая, что по ночам тут так же тепло, как и днем, а воздух пахнет солью, выброшенными на берег водорослями и цветущими в парке магнолиями.

У моря Айбала отдыхала душой и телом, но этих минут, конечно, не хватало, чтобы избавиться от хронической усталости. Ей казалось, что с момента ее приезда в Избербаш прошли годы. Она повидала уже столько, что хватило бы на несколько жизней. Но Айбала не собиралась сдаваться. Нет, только не теперь! И дело было даже не в заработке, а в опыте, который она никогда не приобрела бы, оставаясь в ауле.

Айбала жадно впитывала знания, но жажда этих знаний не иссякала, наоборот, становилась все сильней, словно, начав, она уже не могла остановиться. Ей хотелось знать и уметь как можно больше, но она понимала, что на должности санитарки не сможет двигаться вперед.

Оставалось набраться терпения и ждать – месяцы или даже годы. Айбала была готова к этому ожиданию: по сути, вся ее жизнь с момента рождения была именно ожиданием, просто раньше она этого не сознавала.

Однако возможность достичь поставленной цели представилась Айбале гораздо раньше, чем она предполагала.

Айбала редко успевала на ужин, который начинался в шесть и заканчивался в половине восьмого, поэтому она договорилась с раздатчицей, чтобы та оставляла ей что-нибудь из еды. Вот и в этот раз, когда Айбала спустилась в столовую, сотрудники уже разошлись. Уборщица протирала столики, на которых стояли пластмассовые стаканчики с салфетками и солонки-перечницы.

– Добрый вечер, Нажибат Османовна.

– И тебе доброго вечера, Айбала, – приветливо отозвалась пожилая раздатчица. – Что, опять не отпускали тебя пациентки?

Айбала кивнула. Она не любила говорить о том, что происходило на втором этаже родильного отделения, – ей хватало того, что приходилось в этом участвовать.

Нажибат Османовна поставила на поднос тарелку с бараньим гуляшом и макаронами, мисочку с капустным салатом и стакан компота. Айбала забрала поднос и по привычке села за дальний столик, хотя кроме нее в столовой никого не было.

Гуляш остыл и покрылся жирной пленкой, в салате было слишком много уксуса, но Айбала так проголодалась, что поглощала ужин с аппетитом. Возможно, поэтому она не заметила, как к ее столику кто-то подошел и знакомый голос спросил:

– Можно к вам присоединиться?

Айбала подняла голову, увидела заведующего отделением и вспыхнула – больше от досады, чем от смущения. Как она могла не заметить его появления?.. Впрочем, она сама выбрала место далеко от входа и спиной к двери. К тому же заведующий редко появлялся в столовой, еду ему приносили в кабинет.

Не дожидаясь ответа, Алексей Сергеевич опустился на соседний стул и переставил свои тарелки с подноса на стол. Айбала машинально отметила, что еда у него та же, что и у нее: гуляш с макаронами и салат. Только мясо выглядело теплым и поэтому более аппетитным. Наверно, Нажибат Османовна держала его в подогреваемом судке.

– Я уже закончила, – пробормотала она и отодвинула стул, собираясь подняться.

– Не уходите, Айбала. Составьте мне компанию. – Заведующий поднял на нее усталые глаза в сеточке мелких морщин и улыбнулся. – В последнее время мы редко видимся.

«Точнее, совсем не видимся, – подумала Айбала. – И хорошо, что так».

И снова она не смогла возразить мужчине, который был почти в два раза старше, поэтому осталась сидеть.

Ее ждали на отделении, другая санитарка в одиночку не справлялась, а третья накануне слегла с отравлением. Заведующий, безусловно, знал об этом, поэтому объяснять ему, что она торопится, не имело смысла. Айбала понадеялась, что у него самого не так много времени, поэтому он быстро съест свой ужин и вернется на отделение.

– Весь последний месяц вы меня избегаете. – Алексей Сергеевич пристально посмотрел на Айбалу, заставив ее удержать взгляд.

Она покачала головой, словно отметая его заблуждение, и ответила полуправду:

– С тех пор, как меня перевели на второй этаж, я почти не бываю на первом. Ваш кабинет теперь убирает другая санитарка.

Но ее дипломатичность не смогла его обмануть.

– На самом деле причина в другом, верно? В том, что я дал согласие на операции. Вы не можете мне этого простить. Осуждаете меня.

– Кто я такая, чтобы прощать вас или осуждать? – резонно спросила Айбала.

– Вы? – Заведующий задумался над ответом, словно воспринял вопрос всерьез. – Вы – умная, порядочная и сильная духом девушка. Пожалуй, лучшая из всех, кто работает на нашем отделении.

«А как же Снежана?» – чуть не спросила Айбала, но вовремя удержалась.

Комплимент не произвел на нее впечатления: она не привыкла к похвале, тем более исходящей от мужчины. Но и лестью она его слова не сочла, пожалуй, лишь мимолетно удивившись тому, что он считает ее умной.

Айбала допила компот и посмотрела на настенные часы, намеренно долго задержав на них взгляд в надежде, что заведующий поймет намек и отпустит ее. Но он сосредоточенно расправлялся с гуляшом. Боковым зрением Айбала видела, как на них из раздаточного окна смотрит Нажибат Османовна. Пожилая дагестанка наверняка удивилась уже тому факту, что завотделением подсел за столик к обычной санитарке (при том, что свободных столов в зале было хоть отбавляй), а сейчас гадала, о чем они могут говорить, да еще так долго.

Если узнает Диляра Эльдаровна, подумала Айбала, это станет последней каплей. Ей не поможет даже распоряжение главврача не увольнять работающий на износ медперсонал. Старшая медсестра скорее решится потерять санитарку, чем репутацию вверенного ей отделения, которую она ценила не меньше, чем собственную.

Айбала решительно отодвинула стул и поднялась.

– Прошу прощения. Я должна вернуться к работе.

– Что происходит, Айбала? – Заведующий отложил вилку и пристально взглянул на нее.

Что-то в его глазах, какое-то новое выражение, подсказало Айбале, что он не отступится, пока не узнает правду. Лучше сразу покончить с этим, подумала она, и, набравшись решимости, ответила:

– Нам нельзя общаться. Особенно наедине.

– Что за глупости? – удивился завотделением. – Кто внушил вам эту мысль?

– Не важно.

– Нет, так не пойдет. Если уж вы начали говорить, договаривайте до конца.

– Это из-за того ужина в вашем кабинете. Я нарушила субординацию. Могут подумать… могут решить, что… что мы…

Айбала чувствовала, как горят щеки, ощущала спиной взгляд раздатчицы и отчаянно желала уйти прямо сейчас, даже не уйти – убежать.

– Понятно. – Алексей Сергеевич машинально взял в руки солонку, повертел и поставил на место. – Когда у вас следующий выходной?

– Не знаю, – растерянно ответила Айбала. – Я еще не видела недельный график.

– Значит, следующий выходной у вас завтра. Встречаемся в шесть вечера за воротами санатория, возле дороги на Избербаш.

– Но зачем…

– Вам пора на отделение.

И снова Айбала не посмела возразить, хотя ее так и подмывало спросить, зачем он назначил ей встречу, да еще за пределами санатория, и кто даст ей выходной, не заявленный в графике, и как она должна объяснить свое отсутствие сестре-хозяйке?..

Эти мысли вихрем проносились в ее голове, пока она поднималась по лестнице и шла по коридору отделения мимо закрытых дверей палат, зная, что ее наверняка уже хватились, ведь она отсутствовала гораздо дольше отведенного на ужин времени.

Разумеется, это не свидание, думала Айбала, меняя постельное белье у недавно прооперированной. Он хочет поговорить с ней без свидетелей и в спокойной обстановке – возможно, оправдаться. Хотя вряд ли его интересует ее мнение о происходящем. Тогда зачем? Что ему нужно?..

Что бы он ни задумал, ей нельзя с ним встречаться, особенно наедине. Это харам, отец убьет ее, если узнает, но даже если никто не узнает, ей не укрыться от всевидящего ока Всевышнего.

Если завтра она выйдет за ворота санатория, то вступит на неправедный путь и обратной дороги уже не будет.

Да и выходной вне графика ей никто не даст. Поэтому, решила Айбала, тут и думать не о чем.

Однако утром, когда она, как обычно, подошла к сестре-хозяйке за поручениями на первую половину дня, та заявила, что Айбала освобождается от обычной работы.

– Заведующий распорядился, чтобы вы разобрали в картотеке истории болезни.

Сестра-хозяйка не скрывала своего удивления, и Айбала не сомневалась, что о странном распоряжении завотделением непременно будет доложено старшей медсестре. Повод для освобождения Айбалы от ее прямых обязанностей был явно надуманный, но сестра-хозяйка, даже если имела на этот счет свое мнение, не могла возражать начальству, она могла лишь доводить приказы до сведения подчиненных.

Айбала, в свою очередь, тоже не могла ей возразить – это вызвало бы еще бо́льшие подозрения. Она кивнула, словно подобные распоряжения были обычным делом, и отправилась в картотеку, где истории болезни родильниц, беременных и прооперированных действительно хранились как попало, без какой-либо системы, даже не по алфавиту; заниматься этим было некому и некогда, врачи просто приносили сюда папки-скоросшиватели и складывали на стеллажах.

Картотека располагалась в комнатушке без окна, с голой лампочкой, свисающей с потолка, и узким столом, втиснутым между стеллажами. Айбала включила свет и принялась наводить порядок, действуя по наитию, поскольку ничего конкретного сестра-хозяйка ей не сказала. Вначале она разложила папки по алфавиту, затем принялась сортировать их по видам родов – естественные, осложненные, с летальным исходом и пр. Во многих делах анамнезы и заключения врачей были не подколоты и выпадали, едва Айбала снимала папку с полки. Она пробивала такие листы дыроколом и крепила к остальным. Так прошло время до обеда.

Если бы не подлинная причина, по которой Айбала оказалась в картотеке, она бы радовалась неожиданной передышке от изматывающей работы, к которой невозможно было привыкнуть даже по прошествии месяца. Но она знала истинную подоплеку и испытывала сонм разнообразных чувств – от страха до любопытства. Очевидно, что, если она не придет, заведующий не оставит своего намерения – вчера в столовой он явно был настроен весьма решительно.

Но если она все-таки придет, он решит, что она распущенная, а с такими, как со Снежаной, все можно. Он, конечно, не позволит себе никаких вольностей, но ее репутация пострадает в любом случае, неужели он этого не понимает?..

С другой стороны, как она может не пойти? Алексей Сергеевич – ее начальник. Фактически он отдал ей приказ, а приказы не игнорируются, а выполняются. Возможно, встреча займет несколько минут. Айбала будет держаться отстраненно, говорить односложно и этим даст ему понять, что не расположена к беседе. Лучше уж сразу с этим покончить, иначе он не оставит ее в покое.

После обеда, на который Айбала чуть ли не впервые пришла вовремя, поэтому чечевичный суп и тушеные овощи не успели остыть, она вернулась в картотеку, чтобы закончить работу. Руки машинально делали свое дело, а мысли непрестанно возвращались к предстоящему испытанию. До встречи оставалось три часа, и чем ближе стрелки приближались к шести, тем сильнее она волновалась, хотя внешне оставалась спокойной и собранной.

Поставив последнюю папку на полку, Айбала вышла из картотеки и поднялась в свою комнату. На сегодня ее работа была закончена – сестра-хозяйка, хотя и не сказала этого вслух, достаточно ясно дала ей это понять. Таким образом Айбала получила если не полноценный выходной, то по крайней мере его подобие; остаток дня был полностью в ее распоряжении.

Айбала приняла душ, совершила намаз и надела самое невзрачное из всех своих одинаково скромных платьев, впервые пожалев, что не носит никаб. Ей хотелось спрятать не только тело, но и лицо, хотя она понимала, что это малодушие, подпитанное страхом, для которого нет оснований: они просто поговорят, и она вернется в общежитие.

К счастью, ее соседки были на дежурстве, поэтому ей не пришлось отвечать на вопросы, почему она освободилась так рано и куда собирается.

Без десяти шесть Айбала спустилась по ступенькам лестницы, чувствуя себя преступницей, заслужившей побивание камнями. Хотя вечер был теплый, ее знобило. В столовой для персонала начинался ужин, из распахнутых окон доносились голоса, звон посуды, звуки отодвигаемых стульев. При мысли о еде Айбалу затошнило. Она ускорила шаг и почти бегом миновала подъездную аллею, ведущую к воротам.

Снаружи начиналась дорога в Избербаш. На обочине рос высокий кипарис. Айбала подошла к нему и в своем коричневом платье и черном платке в наступивших сумерках слилась со стволом в темное пятно. Она не отводила взгляда от ворот, но оттуда никто не выходил: сотрудники, свободные от дежурства, сейчас ужинали.

Время шло, а заведующий не появлялся. Решив, что он не придет, Айбала испытала невероятное облегчение – такое, должно быть, испытывает преступник, приговоренный к смерти и в последний момент получивший помилование.

В тот момент, когда она отошла от кипариса, чтобы вернуться в общежитие, послышался шум машины. Из ворот выехало такси. Айбала посторонилась, удивленно подумав, кто это так сорит деньгами. До Избербаша ходил рейсовый автобус, остановка находилась неподалеку, но сотрудники предпочитали ходить в город пешком: дорога шла вдоль моря, и по пути можно было любоваться красивыми пейзажами.

Но еще больше Айбала удивилась, когда такси остановилось рядом с ней. Передняя дверца распахнулась, и из нее выглянул Алексей Сергеевич.

– Садитесь скорее.

Она машинально открыла заднюю дверцу и забралась в салон. Машина рванула с места, подняв столб пыли. Айбала пребывала в таком изумлении, что первые несколько минут ничего не соображала, бездумно глядя в окно, за которым мелькали размытые силуэты деревьев. Впоследствии она не раз думала о том, что, если бы это было похищение, похитителю не пришлось бы прикладывать никаких усилий, чтобы усадить ее в машину.

Стряхнув оцепенение, Айбала спросила:

– Куда мы едем?

– В Избербаш. – Завотделением обернулся и посмотрел на нее через плечо. – Я бы предпочел прогуляться пешком, но у нас не так много времени.

Айбала промолчала, словно ответ ее вполне удовлетворил. На самом деле она просто не знала, что говорить, поэтому за все время пути не проронила ни слова.

Когда такси остановилось, заведующий расплатился, выбрался из салона и распахнул заднюю дверцу. Айбала вышла и огляделась.

Они стояли перед приземистым двухэтажным зданием. Над входом горела неоновая вывеска «Ресторан „Нефтяник“[49]». Изнутри слышались музыка и смех.

– Айбала, вы идете?

Она шагнула в распахнутую дверь. На нее тут же обрушились какофония разнообразных звуков, яркий свет, запахи еды и сигаретный дым.

На эстраде играл оркестр, на танцплощадке двигались в такт музыке мужчины и женщины. Многие девушки были в открытых платьях с обнаженными плечами и туфлях на высоком каблуке. Их накрашенные губы улыбались, руки, украшенные кольцами и браслетами, небрежно обнимали мужские плечи. К запаху сигаретного дыма примешивался приторно-сладкий аромат духов.

«Сюда он привозил Снежану, – подумала Айбала с чувством нарастающего гнева, – и сюда же привез меня». Ей следовало развернуться и уйти, но она продолжала идти за своим спутником, словно скованная с ним невидимой цепью, мимо столиков, за которыми ели, пили, смеялись и курили люди с другой планеты, и официантов с подносами, уставленными тарелками и бутылками.

Пройдя через весь зал, они вошли в крохотную кабинку с втиснутым в нее столом и двумя скамейками, застланными домоткаными коврами.

Алексей Сергеевич закрыл дверь, и сразу стало гораздо тише.

– Ну вот, – сказал он. – Пожалуйста, садитесь.

Айбала опустилась на скамейку, избегая встречаться с ним взглядом. Они находились вдвоем в тесном замкнутом пространстве – разве могло быть что-то хуже и постыднее этого?

Завотделением явно собирался заказать ужин, но Айбала понимала, что не сможет съесть ни кусочка. Ей очень хотелось пить, но она не осмеливалась попросить воды и сидела, крепко сжав губы, устремив взгляд на стену, украшенную изображениями всадников на конях и восточных красавиц в ярких чадрах. На их фоне она, в своем мрачном одеянии, чувствовала себя древней старухой, попавшей в это странное место по чьей-то недоброй воле.

Алексей Сергеевич нажал кнопку на стене, похожую на кнопку вызова медсестры. Вошел официант с большим глянцевым листком, исписанным с двух сторон. Скользнув по Айбале невидящим взглядом, он с легким поклоном подал листок заведующему и вышел.

– Что будете есть? – спросил Алексей Сергеевич, изучая листок. – Тут много всего, есть мясо на углях, запеченные овощи, разные супы, пироги…

– Ничего.

– То есть как – ничего? – Его брови удивленно взметнулись. – Вы разве не голодны?

Она помотала головой.

– Но вы из-за меня пропустили ужин, и я не могу допустить, чтобы… – Он не договорил. – Ладно, я закажу сам, а вы выберете что-нибудь из того, что принесут.

– Можно мне чаю?

– Чаю? – Завотделением как будто опять удивился. – Да, конечно.

Он снова нажал на кнопку, перечислил вернувшемуся официанту названия блюд и попросил принести чайник сладкого чая с чабрецом и мятой.

– Ну вот. Теперь мы сможем спокойно поговорить. Вам не жарко? Может, снимете платок? У вас очень красивые волосы, жаль, что вы их прячете.

Айбала удивилась – когда это он видел ее волосы?

В ее памяти всплыл тот день, когда она, торопясь на собрание для персонала, бежала по парку без платка и обуви и столкнулась с ним, еще не зная, кто он такой и какую роль сыграет в ее судьбе.

– Я никогда не снимаю платок на людях, – тихо сказала она. – Тот раз был случайностью.

– Я боялся, что вы не сядете в машину. Не захотите поехать со мной.

– Мне не нужно было этого делать. Я растерялась.

– Это просто ужин. Предыдущие два оказались не очень удачными. Место, где мы с вами работаем, в принципе не располагает… – Алексей Сергеевич не договорил и продолжил уже более легким тоном: – Здесь довольно шумно, но, если заранее забронировать кабинку, не так уж плохо. И кормят вполне прилично. Местные, разумеется, сюда не приходят.

– Вы привозили сюда Снежану?

Вопрос вырвался сам собой. Он крутился у Айбалы в голове, но, разумеется, она не собиралась его задавать. Осознав, что все-таки сделала это, она вспыхнула.

Какую ужасную ошибку она совершила!..

Она совершала их одну за другой, с той минуты, когда решила встретиться с этим совершенно чужим ей человеком, которого она осуждала за принятое им решение, пусть даже у него не было выбора.

Против ее ожидания, Алексей Сергеевич не рассердился и не ушел от ответа.

– Да, мы со Снежаной были здесь один раз. Я не любитель подобных заведений, но она сказала, что в «Нефтянике» можно приятно провести время и потанцевать, а мне хотелось отвлечься от мрачных мыслей и ненадолго сменить обстановку.

– У вас с ней… отношения? – мучительно выдавила Айбала.

– Мы здесь не для того, чтобы говорить о Снежане. Я хочу поговорить о вас, Айбала, – ответил заведующий.

Судя по выражению его лица, он не шутил, не смеялся над ней. Его взгляд был как никогда серьезен. В нем Айбала прочла такое отчаяние, что у нее внезапно перехватило дыхание. Она испугалась, что сейчас услышит нечто такое, после чего ее жизнь уже не будет прежней.

– Неужели вы не видите очевидного? Неужели не понимаете, насколько сильно мне нравитесь? С той минуты, как мы столкнулись в парке, я не перестаю думать о вас.

Айбала вспыхнула и закусила губу. Он не может говорить такое всерьез! Дело не только в том, что она некрасива, нескладна и косноязычна. Дело в том, что они – из двух совершенно разных миров. Нельзя изменить предначертанное свыше. У Айбалы – своя судьба, у него – своя. Их дороги никогда не пересекутся.

– Судя по вашему молчанию, услышанное вас не обрадовало. – Заведующий вымученно улыбнулся. – Но ходить вокруг да около бессмысленно. Мое чувство сильнее здравого смысла и условностей.

– А как же Снежана? Она наверняка считает себя вашей невестой.

– У меня нет невесты. То есть пока нет. Но если вы…

– И никогда не было? – поспешно перебила Айбала, уводя разговор с опасного пути.

– Была. Больше десяти лет назад. Мы не смогли пожениться.

– Ее выдали за другого?

Алексей Сергеевич, при всей серьезности ситуации, улыбнулся ее наивности.

– Нет. Она сама выбрала другого. Я тогда только окончил интернатуру, жил в коммуналке, зарабатывал копейки, а ей хотелось бо́льшего. Она вышла замуж, родила детей. А я с головой ушел в работу. Тогда мне казалось, что это лишь на время, только чтобы забыть ее, но сам не заметил, как втянулся. Стал пропадать в роддоме сутками, защитил диссертацию, пошел на повышение… – Алексей Сергеевич пожал плечами. – Не каждая девушка согласиться мириться с таким графиком, особенно если она не связана с медициной. Я заводил отношения, но в итоге они заканчивались одинаково: мы расставались, какое-то время продолжали общаться, а потом наши пути расходились.

– Как такое возможно? – искренне удивилась Айбала. – Встречаться с девушкой и не жениться на ней? Как она сможет потом выйти замуж?

– Я знаю, у вас все по-другому. Чтобы один раз – и на всю жизнь. И это правильно, наверное. Чтобы без сомнений, без попыток найти кого-то лучше… Однако мы отклонились от темы. Скажите, я могу надеяться на взаимность? Пусть не сразу, но хотя бы позвольте мне видеться с вами, чтобы дать вам возможность привыкнуть к мысли…

– Нет, – перебила Айбала.

В этот момент открылась дверь, и вошел официант с подносом, уставленным тарелками. В центр стола он торжественно водрузил блюдо с запеченной бараниной, рядом поставил миски с рисом и салатом, тарелку с лепешками и зеленью, деревянную доску с чуду и чайник с чаем.

– Приятного аппетита, – сказал он по-русски с сильным акцентом, обращаясь исключительно к Алексею Сергеевичу, и удалился.

Заведующий налил Айбале чаю, но она к нему не притронулась; ей мучительно хотелось закончить этот неприятный разговор, хотелось поскорее выйти на улицу, пешком вернуться в санаторий и забыть об этом вечере.

– Вы засватаны за другого?

– Нет.

– Я вам не нравлюсь?

Айбала поняла, что отмолчаться не получится. Он вынуждал ее объясниться, и она решила не выбирать слов, а сказать все как есть.

– Дело не в том, нравитесь вы мне или нет. В нашей культуре, как вы правильно сказали, это слово не применимо к отношениям мужчины и женщины. Дело в том, что мы очень разные. Вы не понимаете мой мир, а я не понимаю ваш. У нас разные религии. Я не могу выйти замуж за иноверца. Мои дети должны родиться мусульманами. И если мне все же суждено обрести семью, я должна быть уверена, что мой муж разделяет мои ценности.

– Но вы даже не дали мне шанса! Я вовсе не так плох, как вы думаете, – попытался пошутить Алексей Сергеевич, хотя ему явно было не до смеха.

Айбала сделала глоток горячего сладкого чая; аромат чабреца и мяты напомнил ей о доме, и сердце сдавила глухая тоска.

– Вы не можете простить мне того, что я отдал распоряжение оперировать пациенток. На самом деле причина именно в этом?

– Вы не могли поступить иначе. В конечном итоге кому-то из этих женщин вы спасли жизнь. Возможно, у них еще будут дети…

– Вы прекрасно знаете, что нет, – мрачно возразил Алексей Сергеевич. – Вряд ли эти женщины будут хотя бы относительно здоровы. В любом случае, решение, которое далось мне нелегко, лишило меня шанса снискать ваше расположение. Я видел ваш взгляд, когда вы выходили в тот день из кабинета. Вы посмотрели на меня так, словно я предал вас лично.

– Я не знала, что нравлюсь вам. Мне это в голову не могло прийти.

– Почему? Вы считаете себя непривлекательной?

Айбала промолчала. Ответ был слишком очевиден.

– Я заметил, что вы не цените себя, что одеваетесь нарочито закрыто, словно хотите спрятать свои недостатки, которых, я уверен, у вас не больше, чем у любой другой девушки. Да, ваша внешность необычна, но тем вы и выделяетесь среди остальных. Вы красивы той самобытной красотой, какую не встретишь в русских девушках. Не знаю, кто внушил вам мысль о том, что вам не суждено обрести семью. Вы еще так молоды…

– Нет, – резко возразила она. – Моя молодость уже прошла.

– Только не для меня. В любом случае, я настолько старше вас, что…

– Алексей Сергеевич, этот разговор не имеет смысла. – Айбала нашла в себе силы посмотреть заведующему в глаза. – Простите. Пожалуйста, простите меня.

– Вам не за что извиняться. Как говорится, сердцу не прикажешь.

Он пытался справиться с разочарованием от отказа, к которому явно не был готов.

– Что ж, давайте хотя бы поедим. Смотрите, сколько тут всего. Положить вам мяса?

– Я съем чуду, – ответила Айбала, хотя совсем не хотела есть.

Некоторое время они без аппетита, молча поглощали остывшую еду, ставшую не связующим звеном, как изначально задумывалось, а тягостной повинностью, которую им предстояло отбыть, прежде чем вернуться в санаторий.

Айбала жевала чуду, не чувствуя вкуса, и запивала чаем, который навязчиво напоминал о доме, как ни пыталась она отогнать мысли об ауле. Внезапно Айбала подумала о том, что заведующий так и не успел сделать ей предложение, и испытала облегчение: хотя бы до этого не дошло. Ей было бы гораздо тяжелей, если бы предложение, на которое ей пришлось бы ответить прямым отказом, все же прозвучало.

– Айбала, вы можете быть спокойны: я вас больше не потревожу. Я умею принимать правду, какой бы горькой она ни была. Разумеется, на вашей работе это никоим образом не отразится. Если вы опасаетесь мести или чего-то подобного…

Айбала повела рукой, отметая нелепость подобного предположения. Каковы бы ни были его недостатки, он не стал бы опускаться до подобной низости.

– Если отбросить личное и оставить только факты, вы – очень перспективная девушка. Вы непременно станете акушеркой, если поставите себе такую цель. У вас есть навыки, но не хватает знаний. Ваши занятия по библиотечным пособиям бессистемны и недостаточны; работая санитаркой, акушерскому делу не обучишься. Если вы готовы кардинально изменить свою жизнь, поезжайте в Ленинград и поступайте в медвуз на специальность акушера-гинеколога.

От удивления у Айбалы пропал дар речи. Только что он говорил о своих чувствах и так быстро сумел переключиться, отбросить, как он сказал, личное.

– Я знаю, что у вас только аттестат о неполном школьном образовании, – продолжал Алексей Сергеевич, – я смотрел ваше личное дело. Но я могу устроить так, что вас зачислят без экзаменов. Мой двоюродный брат, профессор кафедры физиологии в медицинском институте, входит в состав приемной комиссии. Вам дадут место в общежитии, вы будете получать стипендию и в свободное от учебы время подрабатывать в больнице или роддоме. Через пять лет получите диплом и начнете работать по специальности. Вас могут распределить обратно в Дагестан, но если вы к тому времени выйдете замуж, то останетесь в Ленинграде. Это замечательный город, уверен, вам там понравится.

Он замолчал в ожидании ответа. Айбала не могла произнести ни слова. Предложение было настолько заманчивым, что у нее закружилась голова и зашлось сердце. Она представила себя принимающей младенцев, облегчающей роженицам боль, использующей современные аппараты, которыми был напичкан родзал санатория; картина была настолько правдоподобной, словно уже воплотилась наяву.

– Что же вы молчите, Айбала? Вы согласны?

Она едва не ответила «да», но в последнюю минуту передумала, и ответ, навсегда изменивший бы ее жизнь, так и не прозвучал. Какое-то шестое чувство заставило Айбалу промолчать. Она интуитивно поняла, что если согласится, то обманет судьбу, уготовившую ей иной путь. И вместо того, чтобы кивнуть, она покачала головой.

– Я не могу.

– Но почему? – воскликнул завотделением. – Почему вы отказываетесь от перспективы, которая воплотит ваши мечты в реальность?

– Я не уеду из Дагестана.

– Но я ведь уже сказал, что, получив диплом, вы сможете вернуться.

– Я не готова настолько изменить свою жизнь.

Разочарование, которое заведующий испытал второй раз за вечер, было настолько осязаемым, что окутало их, словно туман. Айбала видела, как сильно он обижен ее очередным – и совершенно нелогичным – отказом, и испытывала чувства столь же неприятные, какие испытывал он сам, только в основе их ощущений лежали совершенно разные причины.

Слезы подступили к ее глазам, но она удержала их усилием воли, понимая, что заплакать при нем будет равнозначно капитуляции, что он истолкует эти слезы на свой лад, а у нее не хватит сил разубедить его в тщетности надежд.

– Что ж, – наигранно бодрым голосом произнес Алексей Сергеевич. – Мое предложение остается в силе. Если передумаете, вам достаточно только сказать об этом.

– Спасибо, – пробормотала Айбала.

– Если вы больше ничего не хотите, тогда я рассчитаюсь и вызову такси.

– Я прогуляюсь пешком, – поспешно сказала она.

– Исключено. Я доставлю вас на то же место, откуда забрал. Это кем же надо быть, чтобы позволить девушке возвращаться пешком в темноте по безлюдной дороге?

Айбала была слишком измучена, чтобы спорить. Она позволила усадить себя в такси и всю обратную дорогу с облегчением думала о том, что этот ужасный вечер наконец-то закончился.

Она даже не догадывалась, насколько сильно ошибается.

Айбала слишком поздно сообразила, что ей следовало попросить остановиться у ворот и выйти там, где она двумя часами ранее садилась в такси. Когда машина затормозила возле центрального входа, было уже невозможно отыграть назад. Айбале оставалось лишь надеяться, что ее неожиданное появление в обществе заведующего родильным отделением останется незамеченным как для местных сплетниц, моментально разносивших по санаторию все пикантные новости, так и для женщин, которых Айбала опасалась больше всего: сестры-хозяйки, старшей медсестры и начальницы отдела кадров.

Не успела она выйти из машины, события начали разворачиваться настолько стремительно, словно какой-то безумец раскрутил ручку кинопроектора, и пленка с фильмом пришла в неконтролируемое движение.

К Алексею Сергеевичу подбежала девушка и влепила ему пощечину.

– Обманщик! Это называется – нет времени? На меня, значит, нет, а на эту замотанную страшилу есть?

– Снежана, прекрати! – Заведующий, побледнев от гнева, перехватил занесенную для нового удара руку девушки. – Ты теперь занимаешься тем, что следишь за мной?

Айбала была в полном замешательстве. Все произошло настолько неожиданно, что она не сразу сообразила: блондинка в светлом платье, набросившаяся на заведующего, – действительно Снежана. Вокруг них начинали собираться зрители. Айбала бросилась к лестнице, слыша позади себя визгливые вопли Снежаны и увещевания Алексея Сергеевича.

К ее облегчению, вестибюль был пуст: ужин недавно закончился, и свободные от работы сотрудники разошлись по комнатам или отправились на вечернюю прогулку.

Айбала вбежала в свою комнату, упала на кровать и спрятала пылающее лицо в подушку. Мазифат и Таибат, которые переодевались к началу ночной смены, одновременно воскликнули:

– Айбала, что случилось?

В этот момент дверь распахнулась и в комнату ворвалась Снежана.

– Дрянь! Ты за это поплатишься.

Она, несомненно, набросилась бы на Айбалу с кулаками, если бы Мазифат и Таибат вовремя не оттащили ее от кровати. Снежана отбивалась, шипя как кошка, но девушки проявили недюжинную силу, хотя абсолютно не понимали, что происходит. Айбала прижалась спиной к стене и подтянула колени к груди, интуитивно приняв защитную позу и в ужасе взирая на потасовку в центре комнаты.

Перевес оказался на стороне Мазифат и Таибат. Снежана вынужденно отступила. Она стояла, тяжело дыша и дрожа от гнева, всклокоченная и пунцовая, глядя на Айбалу с такой ненавистью, словно надеялась убить ее взглядом. Рукав платья оторвался и висел на ниточке, обнажив белое плечо с кружевной бретелькой лифчика.

– Снежана, ты умом повредилась? – справившись с шоком, проговорила Таибат. – Зачем на Айбалу кидаешься?

– Сама у нее спроси! С виду скромница, по земле как по облакам ходит, а сама спит и видит, как мужика у меня отбить. Не выйдет! Он мой, слышишь? Я к тебе обращаюсь, нечего глаза отводить. Еще раз увижу рядом с ним – пожалеешь, что на свет родилась.

– Что за ерунда? – Таибат удивленно посмотрела на Айбалу. – Вы мужчину, что ли, не поделили?

– Давай, Снежана, иди отсюда, – вмешалась Мазифат. – У себя будешь кричать и кулаками размахивать. Если снова заявишься, комендантше нажалуюсь, ясно тебе?

Снежана вышла, громко хлопнув дверью. Только тогда Айбала смогла перевести дух, осознав, что все это время почти не дышала. Таибат села рядом и сочувственно сжала ее руку.

– Ну все, все, успокойся. Принести тебе воды?

– Нет уж, пусть сперва расскажет, что это было. – Мазифат придвинула к кровати стул и села, уперев руки в колени. – О ком она говорила?

– Об Алексее Сергеевиче, – обреченно ответила Айбала.

– О нашем заведующем?! – хором переспросили девушки и изумленно переглянулись.

Мазифат покачала головой:

– Вы обе с ума сошли. И ты, и эта Снежана. Чтоб наш заведующий…

– Подожди, – раздраженно перебила Таибат. – Айбала, ты что, в него влюбилась?

– Конечно нет! – возмутилась Айбала.

– Алексей Сергеевич сам за тобой ухаживает?

На этот раз Айбала кивнула, хотя ее и покоробило слово «ухаживает».

– Ну и ну, – протянула Мазифат. – Значит, Снежана застала вас вместе?

– Мы вернулись из Избербаша на такси. А она…

– На такси?! Вот уж не поверю. Тут полно незамужних, все по нашему заведующему сохнут, а он, получается, тебя выбрал? Да ты же…

Таибат дернула Мазифат за руку, и та вовремя замолчала, но продолжение фразы повисло в воздухе; все было ясно без слов.

Айбала и сама понимала, насколько абсурдно ситуация выглядит со стороны. Она не обиделась на Мазифат, ведь на правду не обижаются. Разве не то же самое говорила Айбала сама себе, сидя напротив заведующего и слушая его признание? Впрочем, мнение соседок заботило ее меньше всего.

– Что теперь будет? – вслух спросила она. – Теперь, когда все про это узнают…

– Если ты ему на шею не вешалась, ничего не будет, – уверенно ответила Таибат. – Это Снежане надо бояться. Уволят ее, а за тебя Алексей Сергеевич вступится. Если он к тебе неравнодушен, то в обиду не даст.

– Ты сама веришь тому, что говоришь? – фыркнула Мазифат.

– Я слышала, русские мужчины тоже любят скромных. Гуляют с такими, как Снежана, а женятся на девственницах. Он предложение тебе сделал? – спросила Таибат у Айбалы.

– Не успел. Я попросила его замолчать.

– Ну ты и глупая! – с чувством сказала Мазифат. – Даже не просто глупая, а дура.

– Не слушай ее. – Таибат снова сжала руку Айбалы. – А ты перестань ее с пути сбивать! – накинулась она на подругу. – Разве можно, чтобы мусульманка от иноверца ухаживания принимала? Вот вернется Айбала домой с заработком, родители ей достойного жениха найдут. А наш заведующий пусть женится на Снежане, раз позволяет себе путаться с такими, как она.

Пообсуждав ситуацию еще некоторое время, девушки ушли на дежурство. Айбала наконец осталась одна.

Она лежала на кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове сцены, в которых она была главной участницей. Признание заведующего в любви, его предложение поступать в мединститут в Ленинграде, нападение Снежаны – все было одинаково ошеломительно, и Айбала не могла понять, что потрясло ее больше всего.

Ей хотелось пить, телу было жарко под плотной, не пропускающей воздух тканью платья, затылок сдавил свинцовый обруч головной боли. Она снова пропустила вечерний намаз, но ей не доставало сил, чтобы дойти до душевой, совершить омовение и расстелить на полу молельный коврик. Последняя ее мысль была: «Что же мне делать?», а потом ее веки сомкнулись.

Во сне Айбала шла по улице родного аула и плакала от облегчения и счастья.

– Присаживайтесь, товарищ Галаева.

Айбала опустилась на стул, стоящий в центре кабинета и напоминающий скамью для подсудимого. Перед ней за столом, на котором лежало личное дело Айбалы, расположились начальница отдела кадров Ираида Альбертовна, ее заместительница Эльвира Мансуровна и Диляра Эльдаровна. Женщины молчали, явно не зная, с чего начать разбирательство, из-за которого было спешно организовано это собрание.

Наконец Ираида Альбертовна, чья должность в принципе не предполагала ни снисхождения к нарушителям, ни ложной скромности, ни умалчивания фактов, даже самых неприятных, для виду пошелестела страницами личного дела и официальным тоном произнесла:

– На повестке дня грубое нарушение субординации санитаркой Айбалой Галаевой и ее отсутствие на рабочем месте без уважительной причины, что фактически приравнивается к прогулу. Диляра Эльдаровна, вы подтверждаете факт вчерашнего отсутствия Галаевой?

– Подтверждаю, – кивнула Диляра Эльдаровна.

Айбала вскинула на нее удивленный взгляд. Неужели сестра-хозяйка не сказала ей про распоряжение Алексея Сергеевича? Старшая медсестра, несомненно, должна была знать, что Айбала до обеда наводила порядок в картотеке. Да, потом она ушла с отделения, но сестра-хозяйка сама ее отпустила, сославшись на заведующего. Разве это может считаться прогулом?

– Товарищ Галаева, где вы находились вчера в течение дня? – спросила Ираида Альбертовна.

– С восьми утра и до трех часов дня я была в картотеке. Разбирала истории болезни пациенток.

– А потом?

– Я… я была в своей комнате.

– Почему вы покинули рабочее место? Плохо себя чувствовали?

– Нет. Я думала… я была уверена…

– Громче, пожалуйста! – потребовала Ираида Альбертовна. – Так почему вы ушли с отделения?

– Алексей Сергеевич распорядился предоставить мне выходной.

– Алексей Сергеевич, вот как?

Женщины красноречиво переглянулись. Было очевидно, что основная причина собрания еще не была озвучена и ждала своей очереди.

– Диляра Эльдаровна, вы знали об этом распоряжении? – спросила кадровичка.

– Не знала, потому что его просто не могло быть.

– Но товарищ Галаева утверждает…

– Очевидно, она что-то напутала. Выходные дни прописываются в графике дежурств заранее. Вам известна наша ситуация. Рабочих рук не хватает, санитарка Мамедова лежит в изоляторе с отравлением. При таких обстоятельствах персонал не может позволить себе внеочередной отдых. К тому же график дежурств, при всем моем уважении к Алексею Сергеевичу, находится вне компетенции заведующего отделением. У него и своих забот хватает.

– Значит, с трех часов вчерашнего дня и до восьми часов сегодняшнего утра Галаева отсутствовала на дежурстве, – подытожила Ираида Альбертовна. – Эльвира Мансуровна, запишите в протокол. Товарищ Галаева, вы провели в своей комнате весь вчерашний вечер?

Вот оно, обреченно подумала Айбала. Напрасно она надеялась, что вчерашний скандал обойдет ее стороной.

Но она ни в чем не виновата! Ей нечего бояться и не в чем оправдываться. Пусть лучше они разбирают поведение Снежаны.

– Нет, – спокойно ответила Айбала, хотя внутри ее сотрясала нервная дрожь. – Часть вечера я провела в Избербаше.

– Одна? – резко спросила Ираида Альбертовна.

Айбала вспыхнула и ответила почти так же резко:

– Это мое личное дело. Почему я должна вам отвечать?

– Вы отлично знаете почему! И не надо мне дерзить, это не в ваших интересах. Так с кем вы были в Избербаше?

– Зачем спрашивать о том, что вам и так известно?

– Мы хотим услышать от вас.

– Я ужинала с Алексеем Сергеевичем. Он пригласил меня в ресторан.

Айбала вскинула голову и вызывающе посмотрела на женщин, от которых ее участь не только зависела, но и наверняка была уже решена. Она не видела смысла в сдерживании эмоций, захлестнувших ее подобно морской волне.

– Хорошо, что вы сами признались, – удовлетворенно кивнула кадровичка. – Сэкономили нам время.

– Я не призналась, – возразила Айбала, – а ответила на ваш вопрос.

– Для простой санитарки вы слишком много себе позволяете! Расположение к вам Алексея Сергеевича привело к тому, что вы проявили пороки, которые до поры до времени успешно скрывали за личиной скромницы, вводя в заблуждение и меня, и Диляру Эльдаровну, и всех остальных, кто с вами работал. Вспомните, когда два месяца назад в этом кабинете вы подписывали договор найма, разве я не предупреждала вас о недопустимости служебных отношений? И как искренне вы тогда возмутились, словно я оскорбила вас лично, как невинно смотрели на меня, разыгрывая добродетель! И вот теперь вы не просто завели интрижку, но и злостно нарушили субординацию, выбрав объектом своего интереса не кого-нибудь, а заведующего отделением.

– Я не выбирала! – Айбала задохнулась от возмущения. – Он сам…

Она замолчала, осознав, что оправдываться бесполезно, что они уже все решили, поэтому любые слова, которые она произнесет, не помогут ей, а наоборот, навредят еще сильнее.

– Вас следовало уволить в тот день, когда вы едва не погубили Анастасию Прохоренко и ее ребенка, решив самостоятельно принять роды. Но за вас заступился заведующий отделением. – Ираида Альбертовна выдержала многозначительную паузу. – Теперь я понимаю, почему он это сделал. Вы уже тогда…

– Давайте ближе к делу, – перебила Диляра Эльдаровна, которой все происходящее очень не нравилось, и она хотела побыстрее с этим покончить. – Я больше не намерена терпеть выходки санитарки Галаевой. Вчерашний скандал с участием еще одной санитарки положил конец моему терпению. Свидетелями этой безобразной сцены стали не только сотрудники, но и пациентки, что не лучшим образом отразится на репутации нашего реабилитационного центра, которая и без того уже изрядно подпорчена.

– Снежана Глушко не виновата. – Ираида Альбертовна поджала губы. – Возможно, она несколько… гм… эмоционально высказала свое возмущение тем, что ее напарница открыто разъезжает на такси с начальством, и выбрала для этого не совсем подходящее время и место, но ее можно понять: как вы правильно заметили, репутация нашего центра не должна страдать из-за таких, как Галаева, и санитарка Глушко, будучи комсомолкой, сочла своим долгом прилюдно разоблачить распутное поведение Галаевой, не имея ничего против нее лично. Поэтому, Диляра Эльдаровна, я не считаю возможным удовлетворить вашу просьбу по части вынесения Глушко выговора с предупреждением. Что касается Галаевой… – Кадровичка снова пролистала личное дело Айбалы, словно оттягивая неприятный момент. – Эльвира Мансуровна, подготовьте приказ об увольнении.

– Но… – Айбала задохнулась, не находя слов.

– Я не стану увольнять вас по статье, как вы того заслуживаете, а позволю написать заявление по собственному желанию, датированное задним числом. Однако если вы, Галаева, произнесете еще хоть одно слово, я изменю свое решение, и вас больше нигде не примут на работу. Ясно?

Айбала молча кивнула.

– Возьмите на том столе обходной лист и соберите подписи начальников подразделений. Напишите заявление по образцу, который висит на информационной доске в коридоре. Потом сдайте кастелянше униформу и соберите вещи. Переночуете в общежитии, а завтра утром освободите комнату и получите расчет. Можете идти.

Айбала встала и пошла к выходу, чувствуя спиной взгляды женщин. По пути она взяла со стола обходной лист, крепко зажав его в пальцах, словно боялась, что его у нее отнимут. Открыв дверь, она вышла в коридор и неожиданно почувствовала себя странно свободной. Это было совсем не то ощущение, которое должно было прийти к ней сразу после уведомления об увольнении.

Тем не менее Айбала почувствовала именно это: свободу.

Ей больше не нужно было ни перед кем оправдываться. Она снова стала принадлежать сама себе, как в те дни в Цурибе, когда она работала в больнице.

Айбала совершенно не представляла, куда отправится завтра, когда окажется за воротами санатория. Двухмесячной зарплаты, из которой ею была потрачена лишь малая часть, должно было хватить, чтобы продержаться на первых порах, пока она не найдет новую работу. Ее скромные потребности позволяли надеяться, что по меньшей мере месяц она сможет оплачивать жилье и покупать дешевые продукты. Наверняка в Избербаше можно было снять комнату в частном доме или койку в женском общежитии.

Внезапно Айбала подумала, что оставаться в Избербаше, который вызывал у нее неприятные ассоциации с тем рестораном и со всем тем, что произошло с ней в санатории, вовсе не обязательно. Она может вернуться в Цуриб и устроиться на прежнее место. Людмила Савельевна ей поможет.

Успокоенная этой мыслью, Айбала поднялась в комнату и стала собирать вещи. Время близилось к ужину. Наверняка ей еще положен ужин, ведь увольняют ее только с завтрашнего дня. Потом она вернется на отделение и доработает смену до утра. На собрание ее вызвали прямо с дежурства.

Дверь распахнулась, и в комнату, словно вихрь, влетела Таибат.

– Это правда? – выпалила она.

– Что? – Айбала повернулась к ней от кровати, на которой складывала платья.

– Что тебя увольняют.

Таибат подошла к кровати, увидела разложенные на покрывале вещи и мрачно кивнула:

– Значит, правда.

– Они не могли поступить иначе. После того, что вчера случилось…

– Зачем ты их оправдываешь? – Таибат схватила Айбалу за руку, заставив ее оторваться от своего занятия. – Ты не виновата! Это все Снежана…

– Снежана – комсомолка, ее нельзя увольнять.

– А тебя, получается, можно? Только потому, что ты из аула приехала?

– Я опозорила себя, Таибат. Поэтому должна уехать. Я в любом случае бы уехала. Уверена, ты поступила бы так же. Честное имя важнее всего остального.

– Но куда ты пойдешь? Где будешь жить?

– Наверное, вернусь в Цуриб. Попрошусь на прежнее место.

– Но ведь ты хотела учиться дальше! Разве в Цурибе есть медучилище?

Айбала покачала головой.

– Это уже не важно, Таибат. Значит, так должно быть. Я пошла не по тому пути и теперь возвращаюсь на то самое место, с которого вступила на этот неправильный путь. Значит, есть и другая дорога. Просто я пока ее не нашла.

– Он знает? – помолчав, спросила Таибат.

– Кто? – не поняла Айбала.

– Алексей Сергеевич.

Айбала и не вспомнила про заведующего. Выйдя из кабинета отдела кадров, она словно стерла из памяти все, что происходило с ней после того, как далеким майским днем она села в машину, направляющуюся из Цуриба в Избербаш.

– Вряд ли он уже знает, – сказала она. – Наверно, ему завтра принесут приказ на подпись. Или заведующий не подписывает приказы об увольнении?

– Почему ты сразу к нему не пошла? – воскликнула Таибат. – Он бы за тебя вступился! Он не позволил бы тебя увольнять.

– Мне не нужна его помощь. Если бы я ее приняла, то подтвердила бы слухи о том, что у нас отношения, и дала бы повод для новых сплетен.

– Все-таки Мазифат права: ты ужасная дура!

Сказав это, Таибат выбежала из комнаты.

Айбала вытащила из-под кровати дорожный мешок и уложила в него вещи. Их было совсем немного: ей так и не представилась возможность купить что-то новое, все это время она довольствовалась лишь тем, что приобрела в Цурибе перед отъездом. Людмила Савельевна тогда отвезла ее в универмаг, заставила перемерить множество платьев и головных платков, в том числе довольно легкомысленных, но Айбала в итоге купила только то, в чем привыкла ходить в ауле, как ни уговаривала ее докторша разнообразить свой гардероб.

Выданную в кассе зарплату Айбала хранила в носовом платке, спрятанном в кармане шерстяной кофты. Она еще раз пересчитала купюры и подумала о том, что совершенно не знает цен в Избербаше. Впрочем, ей и ни к чему их знать. Завтра она доберется до автостанции, купит билет до Цуриба и в тот же день уедет.

Услышав, как открылась дверь, Айбала недовольно подумала, что на этот раз пришла Мазифат, и обернулась с намерением пресечь разговор, в котором не видела никакого смысла.

При виде вошедшего она застыла с кофтой в руках, почувствовав, как прилила к щекам кровь.

Алексей Сергеевич закрыл дверь, сделал несколько шагов и остановился, натолкнувшись на взгляд Айбалы, который запрещал ему приближаться.

– Почему вы не пришли ко мне? – с упреком спросил он. – Ведь это я во всем виноват.

– Как вы узнали?..

– От Таибат. Она ворвалась в мой кабинет и…

– Ей не нужно было этого делать, – резко сказала Айбала и отвернулась.

– Айбала, послушайте… Пожалуйста, посмотрите на меня!

Она нехотя обернулась. Отчаяние, исказившее его лицо, поразило ее. «Неужели он в самом деле меня любит?» – удивленно подумала Айбала.

– Вас не уволят. Я не подпишу приказ. Сегодня уже поздно, но завтра утром я пойду к Амиру Османовичу и попрошу его аннулировать решение отдела кадров. Вы отличная работница, а то, что произошло вчера… – Заведующий сморщился, словно одна мысль об этом вызывала у него отвращение. – Вы не только не виноваты, наоборот, вы – пострадавшая сторона, и поэтому…

– И поэтому я должна уехать, – перебила Айбала. – Моя репутация уже не восстановится. Снежана позаботилась об этом. Я не виню вас, вы тоже пострадали. Но я уже не смогу здесь работать. Слишком много всего произошло. Не только вчера, я наделала много ошибок…

По лицу Алексея Сергеевича Айбала поняла, что он с ней согласился, и испытала облегчение при мысли, что он больше не станет уговаривать ее остаться.

– Куда вы пойдете? – тихо спросил он. – Вы ведь в этих краях никого не знаете.

– Сегодня переночую здесь. А завтра вернусь в Цуриб на автобусе.

– Но между Избербашем и Цурибом нет автобусного сообщения.

Айбала растерялась.

– Вы уверены? – пробормотала она.

– Да. Вам придется добираться на нескольких автобусах с пересадками. Или на попутных машинах, но я бы не советовал вам это делать.

– Мне в любом случае нужно в Цуриб. Как-нибудь доеду.

Заведующий прошелся по комнате, что-то обдумывая. Остановившись напротив Айбалы, но по-прежнему не приближаясь к ней, он взволнованно сказал:

– Зачем вам в Цуриб? Что вы будете там делать? Снова устроитесь санитаркой? А как же ваше желание стать акушеркой? Вы откажетесь от него только потому, что какие-то дуры… – Он осекся. – Это не про ваш характер! Вы ведь не пасуете перед трудностями, неужели сейчас готовы сдаться?

– Значит, так нужно.

– Кому нужно? – Алексей Сергеевич стремительно подошел к ней, схватил за плечи и встряхнул. – Вашему богу? Но что, если именно Аллах посылает вам испытание, а вы, вместо того чтобы это испытание преодолеть, от него бежите?

– Не касайтесь Аллаха! Тот, кто не разделяет нашу религию, не должен на нее ссылаться. – Айбала вывернулась из его рук и отступила назад. – Я не останусь в Избербаше, я там никого не знаю, а в Цурибе есть люди, которые мне помогут.

– Я тоже могу вам помочь, Айбала.

– Как? Добьетесь отмены моего увольнения? Я сказала, что это ничего не изменит.

– Пожалуйста, сбавьте тон. Вам не идет быть такой сердитой. Вы знаете, что в Избербаше есть медучилище, где в том числе готовят акушерок? Специальность так и называется: «Акушерское дело».

– Знаю, но какое это имеет…

– Позвольте мне закончить. Почти все медсестры и две акушерки нашего отделения в свое время окончили это училище. Его директор – дальний родственник нашего главврача. Я попрошу Амира Османовича посодействовать, чтобы вас зачислили без экзаменов. Занятия начинаются первого сентября, но в студенческое общежитие можно заселяться с середины августа. Вы можете пока снять комнату в городе, с этим я тоже помогу. Если у вас недостаточно денег…

– Достаточно! – Айбала вспыхнула, хотя в его предположении не было ничего обидного.

– Что ж, тогда решение за вами.

Алексей Сергеевич отошел к окну и стал разглядывать парк. На самом деле через стекло, не занавешенное шторой, он внимательно наблюдал за лицом Айбалы, о чем она, конечно, не догадывалась, охваченная волнением из-за неожиданно открывшейся перспективы. В стекле, как в зеркале, отражались эмоции, которые она попеременно испытывала: недоверие, страх, сомнение, и, наконец, облегчение и принятие.

Жгучая радость охватила его. Когда Айбала заговорила, он уже знал, что победил.

– Я согласна, – тихо произнесла она.

– Согласны поступить в медучилище? – уточнил Алексей Сергеевич, словно речь могла идти о чем-то другом.

Айбала кивнула и неожиданно улыбнулась.

Она поняла, что больше не хочет искушать судьбу, которая за последнее время предоставляла ей один шанс за другим. И если институт в Ленинграде казался чем-то нереальным, то училище в Избербаше было ей вполне по силам.

В следующий раз они увиделись только в ноябре.

Айбала, зачисленная на специальность «Акушерское дело» по результатам собеседования и по рекомендации главврача реабилитационного центра, написавшего на санитарку Галаеву блестящую характеристику, с головой погрузилась в учебу и все свободное время, как и прежде, проводила в библиотеке, только теперь это была студенческая библиотека с таким многообразием пособий, что иной раз у нее голова шла кругом от обилия информации и от страха, что она не сможет всю эту информацию усвоить.

Поселилась Айбала в общежитии при училище и вскоре подружилась не только с соседками по комнате, но и со всеми девушками на этаже. Опыт работы в санатории не прошел даром: Айбала стала более общительной, не такой стеснительной и косноязычной; ей было о чем рассказать во время чаепитий, которые регулярно устраивались то в одной, то в другой комнате, и девушки всегда слушали ее с интересом, ведь рассказывала она о собственном опыте принятия родов.

Крошечной стипендии хватало от силы на неделю, поэтому Айбала устроилась на полставки ночной санитаркой в родильное отделение городской больницы. На сон теперь оставалось не больше четырех часов, но главное – у нее были учеба, жилье, работа и подруги.

Преподаватели хвалили ее. Куратор группы сказал, что, если Айбала сдаст зимнюю сессию на «отлично», ей повысят стипендию. На летнюю практику ее обещали устроить в родильное отделение, где она подрабатывала по ночам.

Два-три раза в месяц девушки собирались в женском кафе неподалеку от общежития, вскладчину покупая чай и выпечку, и Айбала старалась выкроить время для этих посиделок, пусть даже ценой лишней пары часов сна (после кафе ей приходилось бежать на автобусную остановку, чтобы успеть к началу ночной смены). Она научилась справляться с усталостью и никогда не унывала, ведь у нее имелась не только цель, но и все необходимое для ее достижения.

В общежитие училища допускались только женщины: ни один мужчина, даже будучи отцом, мужем или братом студентки, не мог пройти дальше вестибюля. Комендантша строго следила за порядком. У дверей, ведущих из вестибюля к внутренней лестнице, всегда дежурили две девушки с красными повязками на рукавах; исключений не делали ни для кого, ни при каких обстоятельствах.

К Айбале никто не приходил. Знакомых в Избербаше у нее не было. Поэтому она сильно удивилась, когда однажды вечером в комнату, где она готовилась к занятиям, заглянула одна из дежурных и, сделав загадочное лицо, сказала, что Айбалу ждут в комнате для посещений.

Отложив учебники и машинально посмотревшись в зеркало, Айбала спустилась на первый этаж и вошла в комнату, где стояли диван, два продавленных кресла, низкий колченогий столик и пыльный фикус в простенке между окнами.

Из кресла ей навстречу поднялся Алексей Сергеевич.

– Добрый вечер, Айбала, – сказал он, улыбаясь так широко и искренне, что Айбала невольно улыбнулась в ответ.

– Добрый вечер, Алексей Сергеевич. Но как вы смогли сюда пройти? – удивилась она. – Мужчин ведь не пускают.

– Для меня сделали исключение. – Он снова улыбнулся. – Я теперь курирую это медучилище.

– Как это – курируете?

– В прошлом месяце, когда закончился мой договор с реабилитационным центром, я оказался перед выбором: вернуться в Ленинград или остаться в Дагестане. Амир Османович помог мне устроиться в областной здравотдел, на должность куратора родильных домов и профильных медицинских учреждений от Избербаша до Махачкалы.

Айбала пыталась осознать услышанное. Она не знала, радоваться ей или огорчаться этой неожиданной новости. С одной стороны, она была рада видеть теперь уже бывшего завотделением, но в то же время она не забыла о чувствах, которые он к ней питал, и боялась, что он возобновит попытки снискать ее расположение.

– Вы сказали, ваш договор закончился, – спросила она. – Почему?

– Потому что реабилитационный центр расформировали… Садитесь же! – спохватился Алексей Сергеевич.

Он подождал, пока Айбала сядет в кресло, и лишь после этого занял соседнее. Теперь их разделял только столик, и Айбала заметила, что Алексей Сергеевич выглядит постаревшим и усталым; на лице прибавилось морщин, в волосах появилась седина. Он так похудел, что казалось, будто его одежда снята с чужого плеча.

– Расформировали? – удивленно спросила она.

– Конечно. Это предполагалось с самого начала – что мы там максимум на полгода, поэтому с сотрудниками были заключены не постоянные договора, а краткосрочные. Все беременные или родили, или были прооперированы. Последнюю пациентку родильного отделения выписали в сентябре. Терапевтическое отделение закрылось еще раньше.

– И где теперь все эти женщины и дети?

– Отправлены во временные места проживания. А в нашем теперь уже бывшем центре со следующей весны снова будет санаторий.

– Понятно.

Айбала смотрела в сторону, не решаясь поднять взгляд. Ей не было неприятно его внимание, прежнего смущения она не испытывала, но и радости от того, что он не забыл ее, она не испытывала тоже, поэтому не знала, как вести себя и что говорить.

У нее мелькнула неприятная мысль, что Алексей Сергеевич остался в Избербаше из-за нее.

– Я слышал, вы делаете большие успехи в учебе. Нравится вам учиться?

– Очень. Но нам пока дают одну теорию.

– А вы как хотели? – Он рассмеялся. – Обучение длится три года, практика будет после первого курса. Впрочем, практики у вас и так уже было предостаточно.

– Где вы живете? – спросила Айбала, загадав: если он ответит – в Избербаше, значит, точно остался из-за нее.

– В Каспийске. Он расположен между Махачкалой и Избербашем, так мне удобнее ездить по району. Вы когда-нибудь бывали в Каспийске?

Айбала покачала головой.

– Очень красивый прибрежный город. Из окон моей квартиры видно море.

Повисло неловкое молчание. Айбала не знала, о чем еще можно его спросить, чтобы не затронуть ничего личного, а он, должно быть, не решался задать вопрос, ради которого приехал.

– Не жалеете, что не вернулись в Цуриб? – наконец нарушил молчание Алексей Сергеевич.

– Что вы, нет! – воскликнула Айбала, и ее лицо осветилось неподдельной радостью. – Теперь у меня есть не только работа, но и учеба, и интересное общение.

– Общение? – быстро переспросил он. – Вы… вы с кем-то встречаетесь?

Айбала вначале подумала, что он имеет в виду подруг, и хотела ответить утвердительно, но поняла истинный смысл вопроса, покраснела и помотала головой.

– Я про своих одногруппниц и соседок по общежитию, – неловко пояснила она. – Мы пьем чай, гуляем, когда есть свободное время, помогаем друг другу с заданиями…

– Это хорошо, – отозвался Алексей Сергеевич с видимым облегчением. – Хорошо, что вы здесь не одна, Айбала. Что у вас есть подруги.

– Вы не скучаете по Ленинграду? – не удержалась Айбала. – Не хотите вернуться?

– Вы бы хотели, чтобы я уехал, да? – улыбнулся он.

Она вспыхнула, вскочила и направилась к двери.

– Уже уходите? – Алексей Сергеевич тоже поднялся.

– Мне нужно заниматься.

– Тогда не буду вас задерживать. Айбала, подождите… Вы позволите иногда навещать вас? Хотя бы раз в месяц.

Айбала обернулась от двери. Она хотела ответить отказом, чтобы избавить его от напрасных надежд, но у нее не хватило духу, поэтому она молча кивнула и быстро вышла из комнаты.

Алексей Сергеевич стал приезжать регулярно. Слово свое он держал – никогда не появлялся раньше, чем через месяц после предыдущего визита. Они всегда общались только в комнате для посещений. Он не пытался куда-то ее позвать, очевидно понимая, что Айбала в любом случае откажется. Во время этих встреч они говорили о погоде (зима выдалась непривычно холодная), о его разъездах по району и ее учебе. Сессию Айбала сдала очень хорошо, получив пятерки по всем предметам, кроме физкультуры, которую она невзлюбила еще со школы и еле-еле сдала нормативы на четверку. Стипендию из-за этого ей не повысили, но денег, которые она зарабатывала ночной санитаркой, вполне хватало, чтобы сводить концы с концами и даже немножко откладывать.

Айбала боялась, что по общежитию и училищу поползут слухи о том, что она встречается с инспектором из областного здравотдела, но на их встречи, похоже, закрыли глаза – во всяком случае, до тех пор, пока они оставались в рамках приличий. Соседки по комнате ни о чем у Айбалы не спрашивали, по негласному кодексу общежития уважая право на личную жизнь, да и рассказывать ей, в общем, было нечего: все ее встречи с Алексеем Сергеевичем были похожи одна на другую, отличаясь лишь предметом разговоров и временем посещений. Она привыкла, что они сидят в креслах, разделенные столиком, и беседуют на отвлеченные темы, без малейших намеков с его стороны на личную симпатию.

В начале февраля, во время очередного визита, Алексей Сергеевич предупредил, что уезжает по семейным обстоятельствам по меньшей мере на два месяца. Оказалось, что в маленьком городке под Ленинградом живет его пожилая вдовая мать, которая тяжело заболела и попала в больницу. Врачи давали неопределенные прогнозы, и Алексей Сергеевич хотел перевезти мать в Ленинград и сам контролировать ее лечение. На работе ему предоставили отпуск с возможностью продления. Узнав об этом, Айбала ощутила странный болезненный укол. Она привыкла к их регулярным встречам и с некоторых пор даже ждала их. Убедившись, что Алексей Сергеевич далек от недостойных поползновений и ничего от нее не ждет, она расслабилась и с искренним интересом расспрашивала его о работе, с не меньшей охотой рассказывая о собственных успехах. Ей было приятно его одобрение, ведь именно он инициировал ее учебу, а значит, в какой-то мере был причастен к ее успехам.

– Когда вы уезжаете?

– Завтра. На самолете из Махачкалы в Ленинград, с пересадкой в Москве.

– Я ни разу не летала на самолете. Наверное, страшно?

– Не страшно, когда привыкаешь.

– Надеюсь, ваша мама поправится.

– Я тоже надеюсь. Ей уже за семьдесят, у нее аритмия и диабет.

– Как же вы могли оставить ее одну? – неприятно удивилась Айбала.

Она не понимала, как можно бросить пожилую мать и уехать от нее за тридевять земель. Это казалось чем-то немыслимым. В их ауле никого так не уважали и не оберегали, как стариков. Им старались дать все самое лучшее, по возможности продлить их дни, наполнить их радостью и смыслом существования. К их опыту и мудрости прибегали при решении сложных вопросов, их советы не только вежливо выслушивали, но и обязательно им следовали.

Айбала совершенно упустила из виду тот факт, что сама она, по сути, поступила так же, уехав из дома и лишив мать возможности уйти на покой, которого та жаждала с тех пор, как передала дочери свое ремесло.

– После смерти отца с мамой жила моя младшая сестра. Но полгода назад она вышла замуж и уехала с мужем-строителем на Дальний Восток.

– У вас с сестрой такая большая разница в возрасте?

– Нет, всего четыре года.

– Сколько же ей лет?

– Тридцать девять.

– И она вышла замуж?!

– Не только вышла, но и ждет первенца в июне. Наша культура и правда сильно отличается от вашей.

Айбала вновь удивилась тому, насколько обычаи его нации далеки от тех, которые она впитала с молоком матери. Это были два совершенно разных мира, не имеющие общих точек соприкосновения. Как же хорошо, подумала она, что он так и не успел сделать ей предложение.

Когда пришло время прощаться, Алексей Сергеевич не позволил себе ничего лишнего, даже не взял Айбалу за руку, чего она одновременно боялась и смутно ждала. Он лишь дольше обычного задержал на ней взгляд, а потом, не оглядываясь, вышел, вселив в нее уверенность, что его чувства остались в прошлом.

Три недели спустя Айбала вошла в вестибюль общежития, на ходу закрывая старенький, со сломанными спицами зонт, с которого струями стекала вода. Февральские заморозки сменились мартовской оттепелью, и с неба лило пятый день подряд. Дороги раскисли, превратившись в месиво, и башмаки Айбалы, купленные в октябре на рынке на окраине города, прохудились сразу в двух местах. Она задержалась на практическом занятии по анатомии, а спустя два часа должна была заступить на ночное дежурство. За это время ей надо было успеть переодеться, приготовить ужин, съесть его и немного отдохнуть.

– Айбала, – окликнула ее дежурная. – Тебя ждут в комнате для посещений.

Айбала остановилась и удивленно переспросила, точно ли ждут ее? Дежурная раздраженно подтвердила, что да, именно ее, если она, конечно, Айбала Галаева.

«Значит, он вернулся скорее, чем предполагал, – подумала Айбала. – Но почему пришел на неделю раньше обычного?..»

Как была, в пальто, грязных башмаках и с мокрым зонтом, она вошла в комнату для посещений, совершенно не заботясь о том, как выглядит.

У окна спиной к двери стояла женщина в черной накидке. Айбала удивленно остановилась на пороге. Значит, дежурная все-таки ошиблась. Это не к ней, кроме Алексея Сергеевича ее больше некому навещать.

В этот момент женщина обернулась, и Айбала узнала свою сестру Зайнаб.

Последний раз они виделись год назад, на свадьбе Меседу. За этот год Зайнаб еще больше раздобрела, раздалась в лице и бедрах; ее полноту не скрывала даже просторная накидка. За девять лет брака она родила шестерых детей и, судя по характерным желтоватым пятнам и одутловатости на лице, снова ждала ребенка, только срок пока был небольшой.

– Здравствуй, Зайнаб.

– Здравствуй, Айбала.

Сестры не приблизились друг к другу, не обнялись, не поцеловались. Айбала не могла забыть, как Зайнаб тогда кричала в трубку, что она, Айбала, предала родителей и весь их род и что Ибрагим (муж Зайнаб) приедет с ней разобраться.

– Как ты меня нашла?

– Через родню Ибрагима.

– Зачем ты приехала?

– Сядь, Айбала. – Зайнаб кивнула на кресло.

– У меня мало времени. Я тороплюсь на работу.

– На работу? – неприязненно переспросила Зайнаб. – В такое время?

– Я по ночам дежурю в больнице. Родня Ибрагима тебе об этом не сказала?

– Сядь. Я должна кое-что тебе сообщить.

Зайнаб первая подошла к креслу и села. Айбала забеспокоилась. Наверняка сестру прислал отец. Он не оставил мысль вернуть Айбалу домой. Не смог приехать сам и попросил Зайнаб. Может, в машине возле общежития сидит Ибрагим? Может, он ждет от жены сигнала и поэтому Зайнаб стояла у окна, которое просматривается с дороги?..

Айбала, поколебавшись, расстегнула пальто, стянула с головы влажный от дождя платок и тоже села. Обычно на месте Зайнаб сидел Алексей Сергеевич. Было непривычно видеть там свою сестру.

В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тиканьем ходиков на стене и стуком дождя по стеклам.

– Меседу умерла.

Айбала задохнулась от ужаса.

– Как – умерла?

– В родах.

– Когда?

– Месяц назад.

– Но… как же… – Айбала пыталась ухватиться за важную мысль, которая билась в ее мозгу, но шок был слишком силен, и она не могла сосредоточиться.

Внезапно мысль выскользнула на поверхность из черного омута ужаса, и Айбала воскликнула:

– Почему же мама ей не помогла?

– Садулла-хазрат не позволил ей войти в дом. Ты забыла наши традиции? Теща ни при каких обстоятельствах не может переступить порог дома зятя.

– Но мама – прежде всего повитуха! Она принимала роды у остальных жен Садуллы-хазрата. Как же он мог…

– Случилось то, что случилось, – перебила Зайнаб. – Мы не вправе осуждать Садуллу-хазрата за его решение. Значит, такова была воля Аллаха. Меседу умерла как мученица и попала в рай.

– Но ведь она была молодая, здоровая… У нее открылось кровотечение? Или ребенок лежал неправильно? Или она не вынесла боли?

– Не знаю. Это уже не важно.

– А что, что тогда важно?! – воскликнула Айбала, смаргивая слезы.

Зайнаб помолчала, давая ей возможность успокоиться, а потом сказала:

– Ты должна вернуться домой.

– Я не вернусь.

– Маме нужна твоя помощь. После смерти Меседу она сильно заболела. Почти не встает с кровати, не выходит из дома. Беременные в ауле остались без помощи. Ты должна стать повитухой вместо мамы. Ты и так уже была ею, пока не сбежала из дома.

– Я не должна. Нет, не должна.

– Должна! – Зайнаб перегнулась через столик и схватила Айбалу за руку; ее глаза вспыхнули недобрым огнем. – Иначе будешь проклята и обречена на вечные муки в аду! Это твой долг, ты не можешь им пренебрегать. Семья закроет глаза на то, что ты целый год была неизвестно где и делала неизвестно что. Никто не станет попрекать тебя, если ты вернешься домой и продолжишь дело матери. Но если не вернешься…

– Что тогда будет? – Айбала вырвала руку. – Что вы мне сделаете?

Зайнаб смотрела на нее с таким изумлением, словно вдруг заговорила стена.

– Я скорблю по Меседу и буду молиться о ее душе, – сдавленным от сдерживаемых слез голосом сказала Айбала. – Но я выбрала свой путь и не откажусь от него только потому, что семья велит мне это сделать.

– Какой твой путь? – прошипела Зайнаб. – Работать по ночам? Разгуливать в одиночестве по темным улицам? Может, ты и с мужчинами встречаешься, как эти распутные городские девки?

Айбала вскочила и направилась к выходу.

Возле двери она остановилась, обернулась и сказала:

– Прощай, Зайнаб.

– Значит, ты не вернешься?

– Если и вернусь, то только после того, как закончу обучение.

– Что ж. – Зайнаб поджала губы. – Тогда прощай.

Весна подошла к концу, а Алексей Сергеевич все не появлялся.

Вначале Айбала скучала по их встречам, но потом насыщенность учебой и работой оттеснила воспоминания о нем, сделала его образ размытым и обезличенным. В конце концов она решила, что он остался в Ленинграде и больше не вернется.

До начала экзаменов оставалась неделя, и Айбала целиком погрузилась в подготовку к ним. Она даже взяла отпуск, чтобы заниматься по ночам, твердо решив добиться повышенной стипендии. Разница в деньгах была небольшая, но только лучших учениц отправляли на практику в родильное отделение Центральной городской больницы, а Айбала хотела проходить практику именно там.

Она делала часовые перерывы дважды в день, обычно гуляя по парку рядом с общежитием. В киоске мороженщицы она покупала сливочное эскимо и неторопливо съедала его, сидя на скамейке и наблюдая за молодыми мамами, гуляющими по аллеям со своими детьми, и за студентами расположенного неподалеку технического института, которые готовились к сессии, лежа на траве под деревьями и заучивая вслух непроизносимые формулы.

Однажды ранним вечером Айбала возвращалась с прогулки, чтобы продолжить подготовку к экзамену по физиологии, и у входа в общежитие столкнулась с Алексеем Сергеевичем, который как раз собирался войти в вестибюль.

– Айбала! – радостно воскликнул он. – А я к вам.

– Так вы вернулись? – удивилась и тоже обрадовалась Айбала.

– Да, сегодня утром. Вы, наверное, уже и ждать меня перестали?

Айбала не нашлась с ответом. Она действительно его не ждала и давно о нем не вспоминала.

– Пройдемся? – предложил он. – Если, конечно, вы не торопитесь.

Айбала была так обескуражена его внезапным появлением, что кивнула прежде, чем успела сообразить, что она вообще-то очень торопится.

Они отправились в парк, откуда она только что пришла.

Айбала по-прежнему молчала, а Алексей Сергеевич рассказывал, что его матери сделали операцию, ее состояние долго оставалось тяжелым, но потом она пошла на поправку и теперь живет в его ленинградской квартире. За ней ухаживает сиделка, а он вернулся в Каспийск, чтобы завершить дела и перебраться в Ленинград окончательно. Его ждут на новом месте работы в родильном доме имени Снегирева. У него будет обширная практика родовспоможения и возможность защитить диссертацию.

– Так вы скоро снова уедете? На этот раз насовсем? – спросила Айбала, вычленив то главное, что он пытался донести до нее своим нарочито легковесным рассказом.

– Да. Через неделю, самое большее – через две.

Айбале стало грустно. Она подумала о том, что лучше бы он тогда совсем не приезжал. Но вместе с тем она была за него рада. Рада, что он решил остаться с пожилой матерью, которая в нем нуждалась, и что он снова будет принимать роды, а не ездить с инспекциями по больницам.

– Что же вы молчите, Айбала?

– Я рада за вас, Алексей Сергеевич, – искренне сказала она. – Возможно, здесь вы были… как бы сказать… не на своем месте. Понимаете, о чем я?

– Понимаю. Но это не совсем так. Мне нравится в Дагестане. Нравится климат, близость моря и горы, нравится уклад жизни ваших соотечественников… Но я хочу делать то, что делаю уже двадцать лет, и что получается у меня лучше всего. Когда я работал в реабилитационном центре, я делал именно это: принимал роды. Но после того, как центр расформировали, работы по профилю для меня не нашлось. В местные роддома предпочитают принимать врачей-женщин, особенно в сельской местности.

Айбала согласно кивнула.

– Ваша мама, наверное, очень рада, что вы будете жить вместе с ней.

– Да. – Алексей Сергеевич помолчал. – Я рассказал ей о вас.

– Обо мне? – недоуменно повторила Айбала. – Зачем?

– А вы как думаете? – он улыбнулся и посмотрел на нее взглядом, смысл которого был понятен без слов.

– Алексей Сергеевич, я… – беспомощно пробормотала Айбала и умолкла.

– За то время, что мы не виделись, моя привязанность к вам стала еще сильнее. Я употребил это слово – привязанность – чтобы не смущать вас, хотя на самом деле я испытываю более сильное чувство, которое…

– Не надо! – умоляюще воскликнула она. – Пожалуйста, не продолжайте.

– Нет, я скажу, ведь другой возможности у меня не будет. Я специально приехал в Избербаш, чтобы увидеться с вами. Завтра утром я возвращаюсь в Каспийск, а потом уезжаю в Махачкалу, передавать дела своему преемнику. Я люблю вас, Айбала, и хочу, чтобы вы стали моей женой. Поедемте со мной в Ленинград. Там вы сможете продолжить учебу.

Вокруг Айбалы внезапно исчезли все звуки. Не стало слышно ни щебета птиц, ни криков детей, ни смеха студентов, ни шума машин.

Она слышала лишь собственное дыхание и быстрый стук своего сердца.

Они сидели на разных концах скамейки, и это спасло ее от необходимости отодвинуться как можно дальше, что, несомненно, обидело бы его и поставило ее саму в неловкое положение. После его слов она не могла находиться рядом с ним. Мужчина ни при каких обстоятельствах не должен сам свататься к девушке. И если Алексей Сергеевич был представителем иной культуры, то сама Айбала с молоком матери впитала непреложные правила, которые были фундаментальны, как генетический код; их не могли изменить ни время, ни обстоятельства.

Алексей Сергеевич ждал ответа, и Айбале пришлось пересилить себя и заговорить. Это была плата за то, что она приблизила его к себе, вселила в него ложную надежду, позволила думать, что между ними возможны отношения.

– Мне очень жаль, но я не могу.

– Вы меня не любите, – отозвался он с горьким смешком.

– Дело не в этом. Помните, тогда в ресторане, почти год назад, я…

– Не унижайте себя оправданиями. Достаточно одного вашего «нет».

– Вы не все знаете. Я должна вам это сказать. – Айбала помолчала. – В феврале умерла моя сестра. Умерла в родах.

– Я вам сочувствую, но какое…

– Это был ее первый ребенок. Меседу было семнадцать. Она жила в нашем ауле.

– Но ваша мать ведь повитуха, почему она ей не помогла?

– Мама не могла войти в дом своего зятя. Муж Меседу не пустил ее. Но меня бы он впустил, и я бы помогла сестре. Тогда она осталась бы жива!

– Вы не можете знать это наверняка. Возможно, вы ничего не смогли бы сделать. Если ребенок застрял в родовых путях, или произошла отслойка плаценты…

– Я бы ей помогла! – ожесточенно повторила Айбала. – Мама научила меня, как справляться с проблемами, которые могут возникнуть в родах. Я узнала о смерти сестры в марте и с тех пор постоянно об этом думаю. Меседу не выходит у меня из головы. Я чувствую свою вину. Если бы я тогда не уехала из аула…

– Вы уехали, потому что таков был ваш путь! Вы сами это говорили, Айбала. Оглядываясь назад, неужели вы жалеете о том, что работали в Цурибе, что приехали в Избербаш и поступили в училище? Через два года вы станете профессиональной акушеркой. Разве не к этому вы стремились с того момента, как поняли, что именно в этом ваше призвание? Разве можно жалеть о том, что вы смогли вырваться из полной ограничений, однообразной жизни? Закончив обучение, вы будете обладать всеми необходимыми знаниями и сможете помочь многим женщинам, тогда как останься вы в ауле, вы помогли бы только своей сестре, и то не факт, что вам бы это удалось.

– В этом вы правы. Я окончу училище и вернусь в свой аул, чтобы помогать односельчанкам. Я не только буду принимать роды, но и стану наблюдать беременных в течение всего срока, чтобы заранее выявлять возможные отклонения. Я сделаю это в память о Меседу и об одной моей подруге из аула, которая тоже умерла из-за того, что вовремя не получила помощь. – Айбала помолчала и добавила уже более спокойным тоном: – Вот почему я не могу выйти за вас замуж и переехать в Ленинград.

– Достойное стремление, – помолчав, сказал Алексей Сергеевич. – Но разве в вашем ауле есть амбулатория? Став профессиональной акушеркой, вы не сможете практиковать нелегально. Для этого требуется помещение и оплачиваемая ставка.

– В ауле ничего нет. Амбулаторию там не построить, по нормативам для этого недостаточно жителей. Но можно организовать женскую консультацию или хотя бы кабинет, где можно проводить осмотры и принимать неосложненные роды. Вы можете мне помочь? У вас ведь есть знакомые в Минздраве.

Айбала смотрела на Алексея Сергеевича горящими от возбуждения глазами. Мысль попросить его о помощи пришла ей в голову только что. Она не сомневалась, что ему это по силам. Он не сможет ей отказать, ведь она просит не для себя – консультация нужна всему аулу.

– Вы поможете? – с надеждой спросила Айбала.

– Я постараюсь. Но ведь это будет не сейчас, а через два с лишним года, когда вы получите диплом и пройдете необходимую практику, чтобы получить ставку акушерки.

– Два года – не такой большой срок. А диплом я получу, не сомневайтесь.

– Я не сомневаюсь в вас, Айбала. Наоборот, я уверен: все, что вы задумали, свершится. Я еще не встречал более целеустремленного человека, чем вы.

Алексей Сергеевич вынул из пиджака кусочек плотной белой бумаги с каким-то текстом и протянул Айбале.

– Вот. Это мой домашний адрес и телефон в Ленинграде. Вы всегда можете написать мне или позвонить. Я буду рад получить от вас весточку.

Айбала убрала бумажный прямоугольник в карман платья и с чувством сказала:

– Спасибо, Алексей Сергеевич! Я обязательно вам напишу. А сейчас мне пора. Скоро экзамены, мне надо готовиться. Прощайте.

С этими словами она поднялась со скамейки и ушла, зная, что он смотрит ей вслед, и поэтому ни разу не обернувшись.

Эпилог

Айбала поставила глиняный кувшин с первоцветом на подоконник, отошла к двери и придирчиво осмотрела комнату.

Женская консультация была готова к приему пациенток. Осталось положить плетеный коврик у порога, чтобы пациентки не разносили весеннюю грязь по коридору и двум комнатам, в одной из которых была устроена приемная, а в другой – смотровой кабинет, к которому примыкал еще один, стерильный, где Айбала планировала принимать роды.

Помещение построили меньше чем за месяц. Со строительством помогал весь аул – Айбала не ожидала от односельчан такой поддержки. Вначале под консультацию хотели приспособить сарай, примыкавший к магазину, но Коркмас Сулейманов воспротивился. Где он станет хранить запасы продукции, которую привозит грузовик перед началом зимних снегопадов? И вообще, возмутился он, это не сарай, а склад. Он не отдаст его женщинам, ему достаточно того, что женщины ежедневно атакуют его магазин.

Тогда консультацию решили строить на небольшом пустыре возле начальной школы, где дети в теплое время года занимались физкультурой. Старейшины постановили, что физкультурой можно заниматься на школьном дворе, а другого свободного участка в ауле нет, не жилой же дом сносить, чтобы исполнить предписание областного здравотдела?..

Надевая униформу в приемной, окно которой было занавешено плотными шторами, Айбала чувствовала волнение, но оно было приятным. Она повязала белый платок так, чтобы из-под него не выбивался ни один волос, оправила халат, надетый поверх туники и шаровар, и посмотрелась в зеркало.

Ее щеки, обычно бледные, горели румянцем, глаза сияли, губы улыбались.

Она была счастлива. С момента ее возвращения в аул прошло почти три месяца.

Айбала приехала в середине февраля, ровно через три года после смерти Меседу. Окончив училище, она некоторое время работала акушеркой в родильном отделении Центральной городской больницы Избербаша, нарабатывая необходимую практику и ожидая постановления Минздрава об открытии в нескольких аулах Чародинского района, включая ее собственный, женских консультаций и фельдшерских пунктов. Вопрос об организации медицинской помощи в отдаленных горных аулах был вынесен на заседание комиссии Минздрава по инициативе группы врачей, в том числе работавших в реабилитационном центре Избербаша весной и летом 1986 года.

Родители приняли Айбалу довольно сдержанно, подготовленные ее старшей сестрой Гезель, с которой Айбала с некоторых пор поддерживала связь. Она была готова к тому, что отец ее не простил, но он повел себя довольно миролюбиво и даже позволил Айбале занять прежнюю комнату, вопреки ее опасениям, что родители больше не пустят ее в дом и ей придется жить при консультации.

Шуше почти оправилась от смерти Меседу и даже иногда принимала роды, когда ее об этом очень просили, но она сильно сдала физически, и женщины помогали друг другу сами. Чаще всего в качестве помощницы звали Джамилю Джабарову, которая родила восьмерых детей, но все же это было неудобно и рискованно, поэтому весть об открытии консультации женская половина аула встретила с гораздо большим энтузиазмом, чем мужская.

Первым, кого Айбала повстречала, свернув с дороги на главную улицу аула морозным февральским днем, был Бекбулат Гухоев. Увидев Айбалу, он так удивился, что стянул с головы шапку, застыл и так стоял, пока она с ним не поравнялась. Айбала несла тяжелый баул с вещами, и Бекбулат, справившись с изумлением, по старой памяти вызвался помочь ей донести сумку до дома. Айбала отдала ему баул, и они пошли рядом, обсуждая ее возвращение, словно старые знакомые, которые встретились после долгой разлуки. Отвечая на расспросы Бекбулата, Айбала вынужденно смотрела на него сверху вниз – разница в росте у них составляла не меньше двадцати сантиметров – но, странное дело, впервые за все время, что они друг друга знали (то есть фактически с раннего детства) она не испытывала смущения из-за своего высокого роста, да и Бекбулат, казалось, не замечал этой очевидной разницы; его грубо слепленное, словно высеченное из камня лицо светилось неподдельной радостью.

Айбала очень удивилась, узнав, что Бекбулат так и не женился, хотя любая девушка с готовностью пошла бы за него. Именно удивилась, но не обрадовалась. Она понимала, что ее время в любом случае прошло. Ей нравился скромный и работящий Бекбулат, но, посватавшись к ней однажды и получив отказ, он никогда не сделал бы этого снова – гордость бы не позволила, тем более за годы ее отсутствия в ауле подросли младшие сестры прежних подруг Айбалы, из которых он мог выбрать себе любую.

С того дня Бекбулат стал регулярно бывать у Галаевых. Отец Айбалы незадолго до возвращения Айбалы заказал у него новый пиджак, и Бекбулат зачастил к Джаваду под разными предлогами: то мерки потерялись и надо снять новые, то фасон уточнить, то количество карманов и цвет подкладки согласовать. Его визиты не могли повредить репутации Айбалы: ей уже исполнилось двадцать пять лет, она считалась почти старой женщиной. И все же, заслышав шаги Бекбулата на крыльце, она уходила на женскую половину и оставалась там до тех пор, пока не смолкали в прихожей мужские голоса и отец не звал ее, чтобы она продолжила заниматься готовкой или другим хозяйственным делом, которое вынуждена была прервать.

Бекбулат активно помогал в строительстве консультации, на время оставив портняжное дело, которым неплохо зарабатывал – настолько неплохо, что справил себе и матери новый дом. Однажды после целого дня на стройке Айбала позвала его к ним ужинать. Его мать хворала и не могла готовить, не оставлять же было Бекбулата голодным. Накануне Айбала приготовила котел плова с курдючным жиром, и Бекбулат охотно принял ее приглашение. Шуше при его появлении удивленно моргнула, но позволила ему сесть за стол с Джавадом. Сама Айбала, разумеется, поужинала позже, после того, как он ушел.

Она воспринимала Бекбулата скорей как друга, поэтому говорила с ним свободно, не краснея и не запинаясь, как раньше, когда она не могла поднять глаз от земли, если им случалось встретиться на улице. Общение с Алексеем Сергеевичем раскрепостило Айбалу, избавило ее от болезненного смущения, хотя она вряд ли отдавала себе в этом отчет. Айбала теперь чувствовала себя с мужчинами почти на равных, ведь она уже вышла из брачного возраста, а значит, могла не опасаться, что ее слова или поступки могут быть истолкованы превратно.

Пока Айбала жила в Избербаше, она регулярно получала от Алексея Сергеевича письма и по возможности отвечала на них. Несколько раз он вызывал ее на телефонные переговоры на почтамт, и они обсуждали сначала ее выпускные экзамены, затем практику и, наконец, проект женской консультации. С возвращением Айбалы в аул их общение прекратилось: в горах не было ни почты, ни телефона. Но Айбала в любом случае не смогла бы писать Алексею Сергеевичу: за полгода до этого он женился. Она была искренне рада за него и надеялась, что жена подарит ему много детей. Он заслуживал семейного счастья, а Айбала все это время не переставала чувствовать вину за то, что ответила отказом такому хорошему человеку.

Накануне открытия консультации Айбала боялась, что на прием никто не придет. Но в то утро, когда она поставила на подоконник кувшин с луговыми цветами, у входной двери столпились почти все беременные женщины аула.

Первой в очереди стояла Фазилат Мяршоева, размер и форма живота которой не позволяли сомневаться, что в скором времени она подарит мужу очередного сына. К ней жалась четырехлетняя девочка необыкновенной, нездешней красоты: белокурая, белокожая, с глазами такого глубокого василькового оттенка, что они казались нарисованными на ее фарфоровом личике. Сарыкиз, вспомнила Айбала имя этой девочки, которую они с матерью принимали у Фазилат вьюжной ночью, когда все дороги замело, а на полках магазина Коркмаса осталась только соль.

Сколько же событий прошло с той ночи, когда родилась малышка Сарыкиз!

Повязав платок и посмотревшись в зеркало, Айбала распахнула дверь и пригласила своих первых пациенток.

Ранним июньским утром Айбала пила чай перед тем, как отправиться на работу. На первую половину дня в ее журнале значились три плановых осмотра беременных и пять обычных «женских». После обеда она планировала зайти к Гульмире Шикароевой, которая в любой момент могла разродиться двойней и из дома не выходила. Айбала надеялась уговорить ее рожать в консультации, но Гульмира, мать четверых детей, категорически отказывалась: ей и в своей спальне неплохо рожается.

В окне мелькнула тень. Хлопнула дверь и вошла мать Бекбулата в нарядном платье и расшитом люрексом платке.

– Доброе утро, Зульхижат Шамильевна, – поздоровалась Айбала. – Мама еще не вставала. У вас к ней дело? Я могу ее разбудить.

– Нет, дочка, – женщина улыбнулась. – У меня не к ней дело. К тебе.

Айбала моментально все поняла и медленно поднялась из-за стола.

Радость сдавила ей грудь, глаза наполнились слезами. Лишь сейчас она осознала, что все это время любила Бекбулата и ждала… Ждала, как ей казалось, невозможного.

– Не надо плакать, дочка, – сказала Зульхижат и протянула к ней руки. – Сегодня такой счастливый день.

Примечания

1

Крестовник – сорное растение, многие виды которого вырабатывают алкалоиды, концентрация которых может вызвать отравление у людей и животных.

2

В дагестанских аулах скотину зимой часто держат на полуподвальных этажах домов. Животные не только согреваются сами, но и отдают дому часть своего тепла, таким образом происходит его естественный круговорот.

3

Годека́н – общественный центр в селе, специальная площадь, на которой собирается мужское население для обсуждения различных проблем и проведения досуга.

4

Аварцы – дагестанский народ, один из коренных народов Кавказа.

5

По давней аварской традиции, роженица во время схваток держалась за веревку, прикрепленную к потолку, и ходила по комнате кругами, поддерживаемая родственницей или повитухой. Считалось, что это помогает легче переносить схватки и ускоряет процесс родов.

6

«Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного» – эту фразу каждый правоверный мусульманин произносит перед любым важным начинанием, надеясь на его благоприятный исход.

7

Чуду – традиционное дагестанское блюдо, лепешки с начинкой, обжаренные на сухой сковороде. Тесто может быть пресное, кисломолочное или дрожжевое. В качестве начинки используется мясо (баранина или говядина) с зеленью, овощи, сыр или творог.

8

Нифас – послеродовое состояние женщины, связанное с физиологическими выделениями; составляет около 40 дней.

9

Меседу (аварск.) – красавица, царевна.

10

Покрылась – то есть приняла осознанное решение носить одежду, полностью закрывающую тело и лицо.

11

Никаб – мусульманский женский головной убор, закрывающий лицо, с узкой прорезью для глаз. Чаще всего из ткани черного цвета.

12

Медресе́ – мусульманское учебное заведение, сочетающее роль средней школы и духовной семинарии.

13

Сарыкиз (тюрк.) – светловолосая девочка, блондинка.

14

Вынашивание женщиной ребенка в исламе приравнивается к джихаду (т. е. усердию на пути Всевышнего). Об этом прямо говорит хадис из сборника имама Абу Дауда (202–275/817–888 гг.): «Мусульманка, которая умрет беременной или во время родов, станет шахидом», иными словами, умрет смертью мученика и попадет в рай.

15

Рамадан (или Рамазан) – месяц обязательного для всех мусульман ежегодного поста, один из пяти столпов ислама.

16

Садак – в исламе добровольная милостыня нуждающимся, а также любое благое дело ради довольства Аллаха.

17

Хазрат – исламский религиозный статус и уважительное обращение к человеку с таким статусом.

18

Цуриб – районный центр Чародинского района Дагестана, расположен в 182 км к юго-западу от Махачкалы и 141 км к юго-западу от Буйнакска.

19

Бахух – мучная халва, которую в Дагестане готовят по особым поводам: свадьба, сватовство, обручение, рождение ребенка.

20

Иншааллах – дословно: «если на то есть воля Божья», ритуальное восклицание как знак смирения мусульманина перед волей Аллаха. Произносится после высказывания верующего о его планах или о том, что должно произойти в будущем. Выражение восходит к Корану. В одной из сур сказано: «И никогда не говори: „Я сделаю это завтра“, без того, чтобы сказать: „Если только этого не пожелает Аллах!“»

21

Бозбаш – суп из баранины, нута и овощей.

22

Дуа – мольба, обращение к Аллаху. Обычно мусульмане просят Аллаха о помощи, начиная любое дело. Есть много видов дуа: во время праздников, от сглаза и по особым случаям (выздоровление, удачный брак, разрешение от бремени).

23

Никах – в исламе брак, заключаемый между мужчиной и женщиной.

24

Хитба – помолвка, представление друг другу парня и девушки, которые собираются жениться.

25

По аварской традиции, для сватовства семья жениха приглашает к себе в дом отца девушки.

26

По дагестанской традиции, когда жених приезжает за невестой в дом ее родителей, на входе его встречает незамужняя сестра невесты и танцует.

27

Айбала (тюрк.) – «лунный ребенок», «дитя Луны».

28

Бача-пош (букв. «одетая как мальчик»). В Афганистане и Пакистане в семьях, где нет сыновей, одну из дочерей с малолетства одевают мальчиком и растят как мальчика. Бача-пош может свободно перемещаться без сопровождения мужчины-родственника, общаться с мальчиками, получать образование и работать. Наличие бача-пош позволяет отцу не чувствовать себя ущербным из-за отсутствия сына.

29

Михраб – арочная ниша в стене мечети, указывающая направление на Мекку.

30

Харам – согласно шариату, греховное деяние, запрещенное в исламе.

31

Умершего мусульманина принято хоронить в день смерти, до заката солнца. Если смерть наступила ночью, дозволяется похоронить человека на следующий день.

32

Каякент – большое село, расположенное на левом берегу реки Гамриозень, в 10 км от побережья Каспийского моря и в 75 км от Махачкалы.

33

Моджахед (арабск.) – борец за веру, за священное дело.

34

Восполнение молитвы (када), не совершенной вовремя, столь же обязательно для мусульманина, как и неукоснительность в выполнении пяти ежедневных молитв.

35

Ифтар – вечерний прием пищи во время Рамадана после наступления темноты и вечерней молитвы.

36

Финики являются основным продуктом на столе во время ифтара, поскольку являются источником клетчатки, калия и кальция. Многие мусульмане считают финиковые пальмы и их плоды священными.

37

Кресло-кровать для родов, сконструированное в конце XIX века врачом-акушером А. Н. Рахмановым.

38

Эпизиотомия – оперативное рассечение промежности с целью недопущения родовых разрывов.

39

Гистерэктомия – удаление матки.

40

Преэклампсия – патологическое состояние, возникающее во второй половине беременности. Характеризуется артериальной гипертензией в сочетании с протеинурией и другими осложнениями. С этим заболеванием связана высокая как материнская, так и младенческая смертность.

41

Шкала Апгар – система оценки состояния новорожденного, состоящая из суммарного анализа пяти показателей, каждый из которых оценивается от 0 до 2. Менее 3 общих баллов означает критическое состояние ребенка, от 7 баллов считается нормой.

42

Джаннат – в исламе: райский сад, в котором после Судного дня будут вечно пребывать праведники.

43

Ураза-байрам (или Ид аль-Фитр) – праздник разговения по случаю окончания Рамадана.

44

Кяфир (кафир) – неверующий, иноверец (араб.).

45

Та́уба (тавба) – покаяние, молитва Аллаху о прощении грехов. Покаяние является обязательным действием после совершенного греха и выполняется в тот же день – и в мыслях, и словесно. После покаяния мусульманин должен надеяться на прощение Аллаха.

46

Салят – уль-ид (ид-намаз) – многочасовая праздничная молитва, совершаемая дважды в год: в Ураза-байрам и Курбан-байрам (праздник жертвоприношения).

47

Такбир – возвеличивание Аллаха словами «Аллаху Акбар»; неоднократно произносится во время молитвы.

48

Салят-уль-ид длится несколько часов, с момента восхода солнца до полуденного призыва к молитве (когда солнце в зените).

49

Избербаш был основан в 1932 г. как поселок нефтяников, работавших на месторождениях Каспийского шельфа.

Content

Наталья Владимировна Елецкая
Айбала. История повитухи

Часть первая. Цуриб

Часть вторая. Избербаш

Эпилог

Примечания