Викрам Сет

Лишь одна музыка

Vikram Seth

AN EQUAL MUSIC

Перевод с английского Ольги Кравченко

Оформление обложки Вадима Пожидаева

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

Copyright © 1999 by Vikram Seth

All rights reserved

© О. С. Кравченко, перевод, послесловие, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

* * *

Филиппу Оноре

Сей труд бы, верно, начат не был,

Пойди все чуть другим путем,

А мы б тогда, под серым небом,

Стоять не стали под дождем.

Итак, твое мне здесь даренье —

Бумага, ручка, вдохновенье,

Октавы, легкое туше,

Фонтаны слов и мир душе.

И как же вышло все так ловко?

Лишь случай? Не был озарен

Идеей вдруг я; Аполлон

Писать не дал мне под диктовку.

Пускай! Но то, чем тлел наш дух,

Уйдя в слова, вернулось вслух.[1]

И в те врата войдут они, и в том доме будут жить они, где нет ни облаков, ни солнца, ни тьмы, ни сияния, лишь один безраздельный свет; ни шума, ни тишины, лишь одна безраздельная музыка; ни страхов, ни надежд, лишь одно безраздельное спокойствие; ни врагов, ни друзей, лишь одно безраздельное исповедание и сущность; ни конца, ни начала, лишь одна безраздельная вечность.

Джон Донн[2]

Часть первая

1.1

Ветки голы, вечернее небо — молочно-фиолетово. Здесь не тихо, но спокойно. Ветер гонит рябь по черной воде в мою сторону.

Вокруг никого. Птицы замерли. Дорога разрезает Гайд-парк насквозь. Я слышу только ее белый шум.

Я пробую скамейку рукой, но не сажусь. Как вчера, как позавчера, я жду, пока в голове не останется ни одной мысли. Я смотрю на воду Серпентайна.

* * *

Вчера, на обратном пути через парк, я остановился на развилке. Мне показалось, что кто-то остановился у меня за спиной. Я пошел дальше. Шаги по гравию последовали за мной. Шаги не спешили; казалось, мы идем в одном ритме. Потом, вдруг что-то решив, они ускорились. Меня обогнал мужчина в толстом черном пальто, довольно высокий, моего роста, молодой, судя по осанке и походке. Лица его я не видел. Он явно торопился. Вскоре, не желая сразу выходить на яркие огни Бейсуотер-роуд, я опять остановился, на сей раз возле дорожки для верховой езды. Послышался приглушенный стук копыт. Однако этот звук ни во что не воплотился. Я посмотрел налево, направо — никого.

* * *

Приближаясь к моему дому Архангел-Корт, я чувствую, что за мной следят. Вхожу в холл, там — цветы, композиция из гербер и каких-то листьев. И камера наблюдения. Здание, за которым следят, — безопасное, безопасное здание — счастливое.

Несколько дней назад молодая женщина за прилавком в булочной «У Этьена» сказала мне, что я счастливый человек. Я заказал семь круассанов. И она, давая мне сдачу, сказала:

— Счастливый вы человек.

Я уставился на нее с таким недоверием, что она опустила глаза.

— Вы все время напеваете, — сказала она гораздо тише, наверное почувствовав необходимость пояснить.

— Работа у меня такая, — сказал я, устыдившись своей реакции. Появился следующий покупатель, и я вышел.

Кладя круассаны — все, кроме одного, — в морозилку, я заметил, что напеваю все тот же почти лишенный мелодии мотив одной из последних песен Шуберта:

Пред ним человек, и плачет он, бедный,

Ломает руки в страданье немом.

Мне страшно взглянуть на лик тот бледный,

Ведь те же муки во мне самом.[3]

Я ставлю воду для кофе и смотрю в окно. С восьмого этажа вид простирается до собора Святого Павла, до Кройдона и Хайгейта. Сквозь коричневые ветки парка я смотрю на шпили, башни, трубы. Мне неуютно в Лондоне — даже с такой высоты городу нет конца.

Но Лондон — не Вена. И не Венеция. И уж тем более совсем не мой родной город на севере, окруженный вересковыми пустошами.

* * *

Песня, которую я напевал, однако, совсем не связана с моей работой. Шуберта я не играл уже больше месяца. Моя скрипка скучает по нему даже больше, чем я. Настраиваю ее, и мы входим в звукоизолированную комнату. Ни звук, ни свет не проникают извне. Остаются только мои ощущения от бега электронов внутри металла, от трения конского волоса, натянутого на акрил.

Я не стану играть то, что мы исполняем квартетом, то, что напоминает мое недавнее музицирование с другими человеческими существами. Я буду играть шубертовские песни.

Скрипка Тонони будто мурлычет, предвкушая. Что-нибудь счастливое, конечно что-нибудь счастливое:

Лучи так ярко грели, вода ясна, тепла…

Причудницы форели в ней мчатся, как стрела.[4]

Я играю эту строчку, форель выпрыгивает из воды и ныряет вслед за правой рукой фортепианного аккомпанемента, я — форель, я — рыболов, я — ручей, я — зритель. Я пою слова, прижатый к деке подбородок подпрыгивает. Тонони не возражает; он отвечает мне. Я играю в тональностях си, ля, ми-бемоль мажор. Шуберт не возражает. Я ведь не квартеты транспонирую.

Где фортепианная нота слишком низка для скрипки, она прыгает на октаву вверх. Так мелодия песни оказывается на октаву выше, чем написано. Ах, мне бы сейчас альт… но я очень давно не играл на альте.

Последний раз — десять лет назад, когда был студентом в Вене. Я возвращаюсь в то время снова и снова и думаю: не было ли все ошибкой? Был ли я просто слеп? И кому больнее: мне тогдашнему или мне теперешнему? Я ведь никогда не смог даже приблизиться к тому, что там потерял.

Что произошло тогда со мной? Любовь или не любовь, но я не мог оставаться в том городе. Я потерял равновесие, мое сознание помутилось, я чувствовал давление при каждом вздохе. Сказал ей, что уезжаю, и уехал. Два месяца я ничего не мог делать, даже написать ей. Я приехал в Лондон. Смог рассеялся, но слишком поздно. Где ты теперь, Джулия? Прощен ли я?

1.2

Виржини не занимается и все же настаивает на уроках. У меня есть студенты и похуже, еще более бесцеремонные, но ни один не бесит меня настолько.

Я иду через парк к ее квартире. В ней перетоплено и слишком много розового. Раньше меня это не беспокоило. Теперь, когда я вхожу в ванную комнату, меня передергивает.

Розовая ванна, розовая раковина, розовый унитаз, розовое биде, розовая плитка, розовые обои, розовый ковер. Расчески, мыло, зубная щетка, цветы из шелка, туалетная бумага — все розовое. Даже мусорная корзинка с педалью — бледно-розовая. Я хорошо знаю ее, эту маленькую корзинку. Каждый раз, когда я здесь сплю, удивляюсь, что же я делаю с моим временем и со временем Виржини. Она на шестнадцать лет моложе меня. Она не та женщина, с кем я хочу провести всю жизнь. Но то, что у нас есть, однажды начавшись, продолжается. Она этого хочет, а я иду на поводу, наверное из-за похоти и одиночества; и лени, и нежелания ничего менять.

Наши уроки четко отделены от всего остального. Сегодня мы разбираем ми-мажорную партиту Баха. Я прошу сыграть до конца, но останавливаю ее после Гавота.

— Не хочешь узнать, чем все кончается? — игриво спрашивает она.

— Ты почти не занималась.

Она изображает виноватый вид.

— Начни с начала, — предлагаю я.

— Гавота?

— Прелюда.

— Ты имеешь в виду с семнадцатого такта? Знаю, знаю, я всегда должна использовать кисть для струны ми.

— Я имею в виду с первого такта.

Виржини выглядит обиженно. Она кладет смычок на бледно-розовую шелковую подушку.

— Виржини, ты все можешь, ты просто этого не делаешь.

— Чего не делаю?

— Не думаешь о музыке. Спой первую фразу, просто спой ее.

Она берет смычок.

— Я имею в виду — голосом.

Виржини вздыхает. Она поет чисто и точно:

— Ми-ре-ми си соль си ми-фа-ми-ре-ми…

— Ты не могла бы петь без этих бессмысленных слогов?

— Меня так учили. — Ее глаза сверкают.

Виржини из Ниона[5], про который я знаю только то, что это где-то рядом с Авиньоном. Дважды она предлагала мне поехать туда с ней, потом перестала предлагать.

— Виржини, это ведь не просто одна дурацкая нота после другой — вторые ми-ре-ми должны напоминать первые. Вот так. — Я беру скрипку и показываю. — Или так. Или в каком-то твоем собственном прочтении.

Она играет это снова, и играет хорошо. И продолжает. Я закрываю глаза. Запах ароматической смеси в громадной вазе неприятно въедлив. Темнеет. Скоро зима. Как Виржини молода, как мало она работает. Ей всего двадцать один. Мои мысли переходят в другой город, к памяти о другой женщине, которой тогда было столько же лет.

— Мне продолжать?

— Да.

Я прошу Виржини держать кисть свободно, следить за интонацией здесь, помнить о динамике там, играть деташе ровно… Но она все это знает. Через неделю будет какой-то прогресс, но очень небольшой. Она талантлива, но почти не работает. Учится на очном отделении, однако музыка — лишь одно из многих ее занятий. Она беспокоится о студенческом конкурсе, на котором должна исполнять эту партиту. Она думает, не продать ли ей скрипку Мирмона[6] и не призвать ли отца, обеспечивающего ее совсем не студенческий образ жизни, купить ей что-то более раннее и итальянское. У нее большой круг знакомств здесь, разветвленный клан родственников и масса друзей по всей Франции, которые приезжают к ней в разные времена года, и три бывших бойфренда, с которыми она в хороших отношениях. Мы с ней вместе уже больше года.

Я помню ту, другую женщину, самой себе играющую Баха: английскую сюиту. Глаза ее закрыты. Пальцы легко бегут по клавишам. Может, я тогда слишком резко повернулся. Любимые глаза обратились ко мне. А здесь так много людей — занятых, озабоченных. Я так хочу верить, что она дышит, что она по-прежнему где-то есть на этом земном шаре.

1.3

Квартет «Маджоре» собирается на репетицию в нашем обычном месте, маленьком двухэтажном домике Эллен.

Эллен готовит кофе. Нас пока двое. Послеполуденное солнце проникает внутрь. Бархатный женский голос поет Коула Портера. Перед простым сосновым книжным шкафом — четыре темно-синих кресла без подлокотников, стоящие полукругом. Альтовый футляр и пара пюпитров остаются в углу общего пространства кухни-салона-столовой.

— Одну? Две? — спрашивает Эллен. — Все время забываю. Интересно почему? Обычно такое не забываешь, когда все время имеешь дело с чьими-то кофейными привычками. Но ведь у тебя нет привычек насчет сахара? Иногда ты пьешь вообще без. О, меня вчера о тебе спрашивали. Николас Спейр. Ужасный человек, и чем язвительнее он пишет, тем больше его читают. Попробуй его убедить написать про нас. Я уверена, он к тебе неравнодушен. Он каждый раз хмурится, когда я тебя упоминаю.

— Спасибо, Эллен. Только этого мне и не хватает.

— Безусловно, вот и мне тоже.

— Никаких влюбленностей в коллег.

— Ну ты все же не настолько неотразим.

— Мм… что новенького по части садоводства?

— Сейчас ноябрь, Майкл, — говорит Эллен. — И вообще, садоводство мне надоело. Вот твой кофе. Как тебе мои волосы?

Эллен — рыжая, и ее прическа меняется каждый год. В этом году у Эллен завитки в тщательном беспорядке. Я одобрительно киваю и сосредотачиваюсь на кофе.

Звонок в дверь. Это Пирс, ее старший брат, наша первая скрипка.

Он входит, слегка пригибая голову. Целует сестру, которая всего на пару дюймов ниже, здоровается со мной, снимает свое элегантно потрепанное пальто, достает скрипку и бормочет:

— Ты не могла бы это выключить? Я пытаюсь настроиться.

— Ну еще немножко — пусть доиграет до конца дорожки, — говорит Эллен.

Тогда Пирс сам выключает проигрыватель. Эллен молчит. Пирс привык добиваться своего.

— Где, черт возьми, Билли? — спрашивает он. — Вечно опаздывает. Он звонил?

Эллен отрицательно качает головой:

— Я полагаю, так всегда бывает, когда живешь в Лoутене, или Лейтоне, или где там еще.

— В Лейтонстоуне, — говорю я.

— Ах, ну да, конечно, — говорит Эллен, изображая озарение.

Слово «Лондон» для нее означает только самый центр города. Мы все, кроме Билли, живем более или менее в центре, внутри или возле Бейсуотера, недалеко от Гайд-парка и Кенсингтонских садов, хотя и в очень разных условиях. Пирс обитает в подвальной студии, и, когда оказывается у Эллен, этот контраст его раздражает.

Чуть погодя Эллен аккуратно спрашивает, как ему понравился вчерашний вечер. Пирс ходил на квартет Стейфа, которым восхищался уже много лет, на целиком бетховенскую программу.

— Да нормально, — бурчит Пирс. — Со Стейфом никогда не знаешь. Вчера они напирали на красоту звука — сплошное самолюбование. И что-то мне все меньше нравится лицо первой скрипки: каждый год оно все более и более скукоженное. Доиграв Grosse Fuge[7], они вскочили так, будто только что убили льва. Публика, конечно, посходила с ума… Эрика звонила?

— Нет… Так что? Тебе не понравился концерт?

— Я этого не сказал. Где этот чертов Билли? Надо у него отбирать по шоколадному печенью за каждую минуту опоздания. — Настроившись, Пирс играет быстрое пиццикато четвертьтонами.

— Что это было? — спрашивает Эллен, чуть не пролив кофе. — Нет-нет-нет, не надо это снова играть.

— Попытка композиции в стиле Билли.

— Ну, это нечестно, — говорит Эллен.

Пирс улыбается какой-то нехорошей полуулыбкой:

— Билли еще зелен. Однажды, лет через двадцать, он превратится в настоящего монстра, напишет нечто скрежещуще-жуткое для Ковент-Гардена — ежели таковой по-прежнему будет существовать — и проснется сэром Уильямом Катлером.

Эллен смеется, но тут же останавливается.

— Ну-ну, не будем говорить гадости друг у друга за спиной, — говорит она.

— Я немного беспокоюсь, — продолжает Пирс. — Билли слишком часто говорит о том, над чем он работает. — Пирс поворачивается ко мне за поддержкой.

— Он что, попросил, чтобы мы сыграли что-то из его сочинений? — спрашиваю я.

— Нет. Пока нет. Еще нет. Просто предчувствие.

— Почему бы нам не подождать, пока не попросит? — предлагаю я.

— Я против, — медленно говорит Эллен. — Будет ужасно, если нам не понравится… я имею в виду, что, если это будет звучать как сейчас у Пирса?

Пирс опять улыбается, причем довольно неприятно.

— Ну я не вижу особого вреда, если мы один раз это прочтем, — говорю я.

— А что, если кому-то из нас понравится, а кому-то — нет? — спрашивает Эллен. — Квартет — это квартет. Это может испортить отношения. И конечно, это будет еще хуже, чем все время недовольный Билли. Вот и все.

— Элленская логика, — говорит Пирс.

— Но мне нравится Билли… — начинает Эллен.

— Нам тоже, — прерывает Пирс. — Мы все друг друга любим, это не обсуждается. Но в этом вопросе мы втроем должны продумать нашу точку зрения — нашу общую точку зрения — четко, до того как Билли нам представит четвертого Разумовского[8].

В этот момент появляется Билли, и мы прекращаем разговор. Он устало втаскивает свою виолончель, просит прощения, радуется, когда видит свои любимые шоколадные печенья, заготовленные внимательной к нему Эллен, проглатывает несколько, с благодарностью берет кофе, опять просит прощения и начинает настраиваться.

— Лидия взяла машину — зубной врач. Дикая спешка — чуть не забыл ноты Брамса. На Центральной линии — кошмар. — Пот блестит на его лбу, он тяжело дышит. — Виноват. Виноват. Виноват. Я никогда больше не опоздаю. Никогда-никогда.

— Возьми еще печенья, Билли, — ласково говорит Эллен.

— Заведи себе мобильник, Билли, — говорит Пирс лениво-безапелляционным тоном начальника.

— Зачем? — спрашивает Билли. — С какой стати? Почему я должен завести мобильник? Я не сутенер и не водопроводчик.

Пирс качает головой и пропускает это мимо ушей. Билли слишком толст и всегда будет таким. Он всегда будет тревожиться из-за семьи и денежных проблем, страховки на машину и композиторства. Несмотря на все наше недовольство и осуждение, он никогда не будет приходить вовремя. Но в миг, когда смычок его касается струн, Билли преображается. Он замечательный виолончелист, светлый и глубокий, — основа нашей гармонии, твердыня, на которой мы покоимся.

1.4

Каждая репетиция квартета «Маджоре» начинается с очень простой, очень медленной трехоктавной гаммы на четырех инструментах в унисон: иногда мажорной, как наше имя, иногда минорной, как тональность того, что мы играем в тот день. Не важно, насколько невыносима была наша жизнь последние пару дней, не важно, как жестоки наши споры про людей, про политику, насколько мучительно наше несогласие по поводу того, что играть и как, — гамма напоминает нам, что мы на самом деле едины. Мы стараемся не смотреть друг на друга, когда играем эту гамму; кажется, никто не ведет. Даже первый звук Пирса, просто вздох, не обозначен движением его головы. Когда я играю эту гамму, я проникаюсь духом квартета. Я становлюсь музыкой гаммы. Моя воля приглушена, и я свободен.

После того как пять лет назад ушел Алекс Фоли и Пирс, Эллен и Билли стали рассматривать меня как возможную вторую скрипку, мы исполняли разную музыку, репетировали, даже дали несколько концертов вместе, но никогда не играли гамму. Я даже не знал, что она у них есть. Наш последний концерт был в Шеффилде. В полночь, через два часа после концерта, Пирс позвонил мне в гостиничный номер и объявил: они все хотят, чтобы я стал частью квартета.

— Это было хорошо, Майкл, — сказал он. — Эллен настаивает, что ты «создан для нас».

Несмотря на эту мелкую шпильку в адрес сестры, несомненно присутствующей на другом конце провода, голос его звучал почти ликующе, совсем не в его стиле. Два дня спустя, в Лондоне, мы встретились на репетиции и в тот раз начали с гаммы. Когда она шла вверх, спокойная, практически без вибрато, я почувствовал, как радость переполняет меня. Когда гамма остановилась на верхней ноте, я взглянул на моих новых коллег — налево и направо. Пирс слегка отвернулся. Это меня поразило. Пирс совсем не тот музыкант, который будет неслышно плакать от красоты гаммы. Я не мог себе представить тогда, что происходило в его голове. Может, снова играя гамму, он отпускал Алекса.

Сегодня мы проходим подряд пару квартетов Гайдна и один Брамса. Гайдновские — великолепны; они приносят нам радость. Там, где есть сложности, мы можем их понять и прийти к взаимному разумению. Мы любим Гайдна, и, играя его, мы любим друг друга. Совсем не то с Брамсом. Он всегда был тяжелым испытанием для нашего квартета.

Брамс мне не близок, Пирс его не выносит, Эллен его обожает, Билли его находит «глубоко интересным», что бы это ни значило. Нас попросили включить что-нибудь из Брамса в программу, которую мы будем играть в Эдинбурге, и Пирс принял неизбежное и выбрал Первый струнный квартет до минор.

Мы доблестно сыграли первую часть квартета, не останавливаясь.

— Хороший темп, — говорит Эллен неуверенно, глядя в ноты, чтобы не смотреть на нас.

— Мне показалось несколько напыщенно. Мы же не квартет Буша[9], — говорю я.

— Tы бы не выступал против Буша, — продолжает Эллен.

— А я и не выступаю. Но они — это они, а мы — это мы.

— Какое самомнение, — говорит Эллен.

— Ну, продолжим? Или почистим? — спрашиваю я.

— Почистим, — срывается Пирс. — Это же сплошное месиво.

— Главное — точность, — говорит Билли, будто сам себе. — Как с Шёнбергом.

Эллен вздыхает. Начинаем играть снова. Пирс нас останавливает. Он смотрит прямо на меня.

— Это ты, Майкл. Ни с того ни с сего ты вдруг очень экспрессивен. Не предполагается, что тебе особо есть что сказать.

— Ну, тут написано «с выражением».

— Где? — спрашивает Пирс, будто обращаясь к умственно отсталому ребенку. — Где именно?

— Пятнадцатый такт.

— У меня ничего такого нет.

— Тебе не повезло, — говорю я кратко.

Пирс смотрит ко мне в ноты, не веря своим глазам.

— Ребекка выходит замуж за Стюарта, — сообщает Эллен.

— Что-о-о? — спрашивает Пирс, резко переключившись. — Ты шутишь.

— Нет, это правда. Я это слышала от Салли. А Салли это слышала непосредственно от Ребеккиной мамы.

— Стюарт! — говорит Пирс. — О боги. Она будет рожать детей вообще без головного мозга…

Мы с Билли переглядываемся. Многие наши разговоры отрывисты, язвительны и часто совсем не по делу, что странно сочетается с точностью и выразительностью, к которым мы стремимся в игре. Эллен, например, обычно говорит первое, что ей приходит в голову. Иногда мысли опережают слова, иногда наоборот.

— Давайте пойдем дальше, — предлагает Билли.

Мы играем еще несколько минут. Несколько раз не получается вступить, нет ясного направления.

— Никак не могу собраться, — говорит Билли. — Все четыре такта перед си чувствую себя абсолютно беспомощным.

— А Пирс в сорок первом такте кулдычет как индюк, — говорит Эллен.

— До чего же ты противная, Эллен, — говорит ее брат.

Наконец мы подходим к большому крещендо Пирса.

— О нет, нет, нет! — кричит Билли, отрывая руку от струн и жестикулируя.

— Мы все тут играем громковато, — говорит Эллен, стараясь быть тактичной.

— Слишком истерично, — говорю я.

— Кто истеричен? — спрашивает Пирс.

— Ты, — кивают остальные.

Довольно большие уши Пирса багровеют.

— Твое вибрато надо несколько охладить, — говорит Билли. — Оно как тяжелое дыхание в телефоне.

— О’кей, — говорит Пирс зловеще. — А ты мог бы играть немного помрачнее в сто восьмом такте, Билли?

Обычно все происходит не так. Обычно во время репетиций мы гораздо более дружелюбны. Я виню во всем Брамса.

— У нас вместе ничего не получается, — говорит Билли с неким невинным возбуждением в глазах. — Это было ужасно неслаженно.

— Имеется в виду «ужасная лажа»? — уточняю я.

— Да. Нам надо как-то собраться. Пока это просто какой-то шум.

— Это называется Брамс, Билли, — говорит Пирс.

— У тебя просто предрассудки, — говорит Эллен. — Ты к нему привыкнешь.

— Ну, разве что в маразме.

— Почему бы нам не структурировать игру вокруг мотивов? — предлагает Билли.

— Да тут как-то нет мотивов, — говорю я. — Не мелодии на самом деле, а мелодийность. Я именно это хочу сказать? Какое слово правильное?

— Мелодичность, — говорит Эллен. — И кстати, тут хватает мотивов.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает меня Пирс. — Это все мотивы. Я не говорю, что мне это нравится, но…

Я указываю смычком в ноты Пирса:

— Это мотив? Я не уверен, что даже Брамс счел бы это мотивом.

— Ну, не арпеджио, не гамма, не мелизм, значит… ох, не знаю. Это все безумно и запутанно. Чертов Эдинбург…

— Не бушуй, Пирс, — говорит Эллен. — Ты сыграл последний пассаж по-настоящему хорошо. Меня вдохновило твое портаменто. Неожиданно, но сильно. Ты должен это сохранить.

Пирс обескуражен похвалой, но быстро восстанавливается.

— Но Билли звучит совершенно безвибратно, — говорит он.

— Я старался сыграть помрачнее, — парирует Билли.

— Ну это немного тяжеловато.

— Мне купить новую виолончель? — спрашивает Билли. — После того, как я куплю мобильник?

— Почему бы тебе просто не сыграть выше на струне до? — ворчит Пирс.

— Она будет слишком рычать.

— Ну что, еще раз? С девяносто второго такта? — предлагаю я.

Эллен:

— Нет, после двойной черты.

Билли:

— Нет, с семьдесят пятого.

— О’кей, — говорит Пирс.

После нескольких минут мы снова останавливаемся.

— Это так утомительно играть, — говорит Эллен. — Чтобы эти ноты зазвучали, каждую надо вытягивать. Не то что на скрипке…

— Бедная Эллен, — говорю я, улыбаясь ей. — Может, нам поменяться инструментами?

— Справляйся, Эллен, — говорит Пирс. — Брамс — это по твоей части.

Эллен вздыхает:

— Скажи что-нибудь хорошее, Билли.

Но Билли сосредоточился на пожелтевших нотных листках, которые принес с собой.

— Мой эксперимент с дезодорантом не удался, — вдруг говорит Эллен, поднимая молочно-белую руку.

— Давайте дальше, иначе мы никогда не закончим, — говорит Билли.

В конце концов, после полутора часов мы доезжаем до второй части. Снаружи темно, мы все устали и от темпераментов друг друга, и от музыки. Но мы состоим в странном браке из четырех участников с шестью отношениями, каждое из которых в любой момент может быть сердечным, нейтральным или натянутым. Нашим слушателям не представить, как честно, нетерпеливо, уступчиво, упрямо мы ищем что-то вне нас — то, что воображаем каждый поодиночке, но воплощаем вместе. Где уж тут искать гармонию духа, не говоря уж о возвышенности? Как такая механика, такие остановки и начала, такая легковесная неуважительность превращаются в музыкальное золото, несмотря на наши склочные сущности? И все же достаточно часто, начав вот так банально, мы приходим к пониманию, которое кажется нам правильным и одновременно оригинальным, и к интерпретации произведения, вытесняющей из наших душ — и, возможно, по крайней мере на какое-то время, из душ тех, кто нас слушает, — любые версии, хоть и правильные, хоть и оригинальные, но сыгранные не нами.

1.5

У меня на последнем этаже холодно из-за бесконечных проблем с отоплением. Старые батареи дома Архангел-Корт, еле теплые сейчас, весной будут обжигающими. Каждую зиму я обещаю себе сделать двойные окна и каждую весну, когда цены падают, решаю этого не делать. В прошлом году отложенными на это деньгами я буквально заткнул проржавевшие трубы, чуть ли не сгнившие в бетоне, из них капало на голову моему соседу снизу. В этом году я должен сделать хотя бы спальню.

Лежу в кровати, размышляю, задремываю. Медная крышка над щелью в двери поднимается, письма валятся вперемешку на деревянный пол. Хлопает дверь лифта. Я встаю, надеваю халат и иду к входной двери: счет за телефон, открытка от одного из студентов, которому я даю уроки, рекламный проспект из бюро путешествий, письмо.

Я открываю почту серебряным ножом для писем. Джулия подарила мне его ровно год спустя после нашей первой встречи. Счет идет в стопку «срочно», где он пролежит неделю-две. Реклама — в мусорную корзину для бумаг. Поеживаясь, иду на кухню, наполняю чайник, включаю его и беру письмо с собой в кровать.

Оно от моего старого учителя Карла Шелля, его имя пишется «Кель», но с типичным для него духом противоречия произносится «Шелль». Мы потеряли связь годы назад. Шведская марка. Почерк профессора Шелля на конверте выглядит неровным. Это короткая записка, на удивление без колкостей.

Он больше не преподает в Вене. Он ушел на пенсию в прошлом году и вернулся в свой маленький городок в Швеции. Пишет, что был в Стокгольме, когда мы там играли. Он был в зале, но решил не подходить после концерта. Мы играли хорошо. В частности, он должен мне сказать следующее — он всегда мне говорил, что звук нужно «держать», и звук я «держал». Последнее время ему нездоровится, и он думал о некоторых своих давних учениках. Возможно, с некоторыми из них он был слишком суров. Но прошлое — в прошлом, и он не может ничего изменить, только надеется, что польза переживет вред. (В немецком профессора Шелля эта последняя фраза звучит странно, будто перевод с марсианского.) Несмотря ни на что, он желает мне всего хорошего и надеется, что если когда-нибудь я стану давать уроки, то у него я научился, чего не делать. В Англию он не собирается.

Чайник выключился сам несколько минут назад. Я иду на кухню и обнаруживаю, что не могу вспомнить, где чайные пакетики. Что-то меня тревожит в этом письме. Карл Шелль умирает; да, я в этом уверен.

* * *

Кто-то кроет крышу шифером. Несколько резких ударов, пауза, несколько резких ударов. Я поднимаю жалюзи, и свет просачивается внутрь. День ясный, холодный, небо — сине.

Я вспоминаю запах профессора в дни, похожие на сегодня. Он стоит в сером классе и пристально смотрит на пятерых студентов. Он вернулся после ланча у Ноциля, и его угольного цвета пальто источает дух чеснока и табака. «Und jetzt, meine Herren…»[10] — говорит он, игнорируя Юко, «нашу коллегу из Страны восходящего солнца», как он иногда ее называет. Он стучит смычком по фортепиано.

Я остаюсь с ним после класса на свой урок. Как только все уходят, он набрасывается на меня:

— Если вы тут как мой Gasthörer[11], это значит, что некоторые вещи принимаются без обсуждения.

— Понимаю, профессор Шелль.

— Я хотел «Крейцерову сонату», а вы вместо нее приготовили вот это.

— Мне удалось получить факсимиле этой рукописи, я был потрясен: почерк Бетховена тут настолько ясный. Я думал, вы не будете возражать…

— Потрясен. Еще и взволнован, не сомневаюсь.

— Да.

— Потрясен и взволнован.

Великий Карл Шелль смакует слова, богатые, чуждые языковые наросты на музыке. Но ведь именно волнение в его игре, а вовсе не его слава, притянуло меня к нему вначале, и это волнение остается после его игры — передается тем, кому посчастливилось его слышать. Но как много концертов он давал тогда? Пять в год? Шесть?

— Я думал, что другая соната… Та, непосредственно перед «Крейцеровой»…

Карл Шелль трясет головой:

— Не думайте. Вообще не рекомендую.

— Мы с Джулией Макниколл две недели ее готовили. Я попросил ее присоединиться к нам через полчаса.

— Какой сегодня день?

— Пятница.

Профессор Шелль, похоже, что-то обдумывает.

— По пятницам глупая Юко ходит на Центральное кладбище положить цветы к могиле Бетховена, — говорит он.

Я невольно улыбаюсь. Удивляться нечему, Юко делает все, что ожидается от японских студенток: усердно занимается, ужасно страдает и посещает все бетховенские и шубертовские дома, которые ей удается найти. А еще она игнорирует тот факт, что Карл игнорирует ее, она не принимает его издевки, не опускаясь до них, и просеивает музыкальную информацию из его игры, а не речи. Я должен бы вести себя так же, но у меня никак не выходит.

— Я хочу «Крейцерову» к понедельнику, — продолжает Карл Шелль.

— Но, профессор… — протестую я.

— К понедельнику.

— Профессор, это невозможно — и даже если бы я смог, то пианистка…

— Я уверен, что фройляйн Макниколл вам поможет.

— Наше трио отвело эти выходные на репетиции. У нас скоро концерт.

— Ваше трио преуспевает и без особо заметной практики.

Я молчу в течение нескольких секунд. Карл Шелль кашляет.

— Когда вы играете в следующий раз?

— Через пару недель — в зале «Бёзендорфер».

— И что вы играете?

— Мы начинаем с раннего Бетховена…

— Вы нарочно так неопределенно?

— Нет, профессор.

— Какого Бетховена?

— Опус один номер три. До-минорное.

— Да, да, да, да, — говорит Карл, спровоцированный моим упоминанием тональности. — Почему?

— Почему?

— Да, почему?

— Потому, что наша виолончелистка его любит.

— Почему? Почему? — Карл выглядит полубезумным.

— Потому, что ей это кажется потрясающим и волнующим.

Карл Шелль пристально смотрит на меня, будто решая, какой из моих шейных позвонков легче переломить. Он отворачивается. Я был одним из его любимых учеников. Мы ненадолго пересеклись в Манчестере во время мастер-класса в мой последний год в Королевском Северном колледже музыки, и именно он предложил, к моему радостному изумлению, чтобы я поехал учиться к нему в Вену студентом-вольнослушателем. Он думал, что я способен — и что я этого хочу — к сольной карьере. Теперь, когда я стал его студентом, наверное, он во мне разочаровался.

— Вы слишком много времени тратите на камерную музыку, — говорит он, — у вас может быть лучшая карьера.

— Возможно, — говорю я, беспокоясь о том, какую именно карьеру он полагает «лучшей», но не возражаю.

— Я должен вами руководить. Вы ведь здесь для этого? Вы очень своенравны. Даже слишком.

Голос Карла временно добр. Я ничего не говорю. Он мурлычет фразу из «Крейцеровой», протягивает руку к факсимильной рукописи, смотрит на нее несколько минут, но не отступает:

— Значит, до понедельника.

* * *

Мой чай перестоял: он горький, но его еще можно пить. Я включаю телевизор и возвращаюсь в настоящее. Четыре толстеньких гуманоидных создания — красное, желтое, зеленое и фиолетовое — резвятся на холме. В траве пасутся кролики. Создания обнимают друг друга. Перископ высовывается из холма и говорит им, что пора прощаться. После некоторых возражений они прощаются и один за другим прыгают в дыру в земле.

Карл Шелль, этот старик, этот упрямый волшебник, жестокий и полный удушающей энергии, вовсе не единолично изгнал меня из Вены. Это в равной степени был и я, более молодой, неуступчивый, не желавший ни менять ментора на диктатора, ни малодушно уклоняться от столкновений.

Если бы я его не встретил, данный мне голос не появился бы на свет. Я бы не пошел учиться в Высшую музыкальную школу. Я бы не встретил Джулию. Я бы не потерял Джулию. Я бы не плыл по течению. Как я могу по-прежнему его ненавидеть? Безусловно, после стольких лет все подвергается изменению под воздействием дождя, спор, паутины, темноты. Возможно, подавив свое видение мира, я смог бы научиться у него большему. Да, Джулия, скорее всего, была права. Но сейчас я думаю, пусть он умрет, его время пришло, я не могу ему отвечать. Почему он перекладывает на меня обязанность отпущения грехов?

Я не мог бы взять от него больше. Она думала, что мог бы, или надеялась, что мог бы, надеялась, что хотя бы из-за нее я остался бы в Вене еще на время. Но я не учился, я разучивался, я разрушался. Когда я провалился на концерте, это случилось не потому, что я был болен, и не потому, что был не готов. Это было из-за него — он предсказал мою неудачу, и я видел его в зале и знал, что он мне ее желал.

1.6

— Похоже, мы сегодня ужасно друг друга раздражаем, — говорит Виржини. Она поворачивается ко мне, не поднимаясь с подушки.

Я качаю головой. Я смотрел в потолок, но сейчас я закрыл глаза.

— Я тебя укушу за плечо.

— Не надо, — говорю я. — Я тебя укушу сильнее, и это плохо кончится.

Виржини кусает меня за плечо.

— Перестань, Виржини, — говорю я. — Просто перестань, о’кей? Мне больно, и я не хочу. И не щипай меня. И я не раздражен, просто устал. У тебя в спальне слишком жарко. Сегодня у нас была по-настоящему длинная репетиция, и я не в настроении смотреть французский фильм по телевизору. Почему бы тебе его не записать?

Виржини вздыхает:

— Ты такой скучный. Если ты такой скучный вечером в пятницу, я и представить себе не могу, насколько ты скучный вечером в понедельник.

— Ну, тебе и не придется это представлять. В понедельник мы едем в Льюис, а потом в Брайтон.

— Квартет. Квартет. Фу. — Виржини пинает меня.

Через какое-то время она задумчиво говорит:

— Я так и не встретилась с твоим отцом. А ты так и не захотел познакомиться с моим, даже когда он был в Лондоне.

— О, Виржини, пожалуйста, я хочу спать.

— Твой отец не бывает в Лондоне?

— Нет.

— Тогда я поеду с тобой в Рочдейл. Мы поедем на моей машине на север Англии.

У Виржини маленький «форд-ка», покрашенный металлической краской в цвет, который она называет цветом «черной пантеры». На этой машине мы выезжали на короткие прогулки в Оксфорд и Альдебург. Когда я веду, она настаивает на «поверни там», имея в виду «здесь». Это приводит ко многим объездам и перепалкам.

Виржини очень горда своей машиной («живая, шустрая, изящная», как она ее описывает). Она страстно ненавидит все машины с полным приводом, особенно после того как висящее на одной из них колесо сделало вмятину на капоте ее запаркованного «ка». Она ведет машину с талантом и воображением, обычно отсутствующими в ее игре.

— Почему-то я не представляю тебя в Рочдейле, — говорю я, немного грустя, возможно, потому, что теперь и себя-то я там не особенно представляю.

— А почему? — спрашивает Виржини.

— Магазины без шика. Нет красивых шарфиков. Ты будешь газелью на цементном заводе.

Виржини приподнимается на подушке. Со жгучими глазами черной пантеры, с черными волосами, падающими на плечи и ниже на грудь, она выглядит восхитительно. Я ее обнимаю.

— Нет, — говорит она, сопротивляясь. — Что ты про меня думаешь? Тебе кажется, что меня интересует только хождение по магазинам?

— Нет, не только хождение по магазинам, — говорю я.

— Я думала, ты хочешь спать, — говорит она.

— Да, но это не про то. И вообще: что значит плюс-минус десять минут?

Я открываю ящик тумбочки.

— Ты очень практичен, Майкл.

— Мм, да… нет, нет, Виржини, не надо. Не надо. Прекрати. Просто перестань.

— Расслабься, расслабься, — она говорит, смеясь, — щекотно, только когда ты напряжен.

— Щекотно? Щекотно? Ты меня кусаешь и думаешь, что мне щекотно?

Виржини разбирает смех. Но этот смех, вместо того чтобы отвлечь, только сильнее меня возбуждает.

После горячего душа в розовой ванне я ставлю будильник.

— Зачем? — сонно спрашивает Виржини. — Завтра суббота. Мы можем проснуться в полдень. Или ты собираешься репетировать, чтобы подать мне пример?

— «Водяные змеи».

— О нет, — говорит Виржини с отвращением. — В этой грязной ледяной воде. Вы, англичане, ненормальные.

1.7

Я одеваюсь в темноте, чтобы не разбудить Виржини, и выхожу на улицу. Она живет на южной стороне Гайд-парка, я — на северной. Идя от нее однажды ледяным пятничным утром, я заметил пару голов, болтающихся на поверхности озера Серпентайн. И спросил ближайшую ко мне голову, чем она там занимается.

— Чем, по-вашему, я тут занимаюсь?

— Плаваете? Но почему?

— Почему бы и нет? Присоединяйтесь. Мы здесь плаваем с тысяча восемьсот шестидесятого года.

— В таком случае вы молодо выглядите для своего возраста.

Пловец засмеялся, вылез из воды и встал, дрожа, на берегу — лет двадцати, примерно моего роста, но несколько мускулистее. Он был в черных плавках и желтой шапочке.

— Не обращайте на меня внимания, — сказал я.

— Нет-нет, я и так вылезал. Три-четыре минуты при такой температуре достаточно.

Он обхватил себя, совсем красный от холода — цвета омара, как сказала бы Виржини. Когда он вытерся, я посмотрел на мутное мелководье Серпентайна.

— Полагаю, его чистят? — спросил я.

— О нет, — сказал веселый молодой человек. — Его хлорируют летом, но зимой здесь никого, кроме нас, «Водяных змей», нет, и мы должны были бороться с администрацией парка, с Министерством здравоохранения, с Советом и еще бог знает с кем, чтобы сохранить право тут плавать. Надо быть членом клуба и подписать, что понимаешь риски для здоровья, из-за крысиной мочи и гусиных какашек, и тогда можно плавать с шести до девяти утра каждый день.

— Звучит сложно. И неприятно. Все это в стоячем пруду.

— О, нет-нет-нет, он не стоячий — он течет под землей в Темзу. Я бы не волновался. Каждый из нас в какой-то момент наглотался воды, и никто пока не умер. Просто подходите завтра утром в восемь. По субботам мы соревнуемся. Я плаваю по пятницам и по воскресеньям тоже, но это скорее отклонение. Да, кстати, меня зовут Энди.

— Майкл. — Мы обменялись рукопожатием.

Трусившая мимо пара бегунов уставилась в изумлении на Энди, потом продолжила свой путь.

— Вы профессиональный пловец? — спросил я. — Я имею в виду, в клубе все такие?

— О, про это не беспокойтесь. Некоторые из нас переплывали Канал, но есть и такие, что с трудом могут доплыть до того желтого буя. Я просто студент. Учусь на адвоката в Университетском колледже. А чем вы занимаетесь?

— Я музыкант.

— Ничего себе! А на чем играете?

— На скрипке.

— Прекрасно. Ну, плавание — наилучшее упражнение для рук. До завтра.

— Насчет завтра — не уверен, — сказал я.

— Попробуйте, — сказал Энди. — Не бойтесь. Это дивные ощущения.

Я все-таки подошел на следующий день. И хотя я не особенно спортивен, меня соблазнила странная привилегия плавания на открытом воздухе в сердце Лондона. Для зимы — мазохистская привилегия, но после пары недель я и вправду стал получать от этого удовольствие. Вода встряхивала меня, полностью пробуждая, и давала заряд на целый день. После этого — кофе с печеньем в клубной раздевалке, в основном мужское товарищество, разговоры о произвольности форы, которую Джайлс нам давал во время соревнований, воспоминания о былых участниках, легкая болтовня, звучащая с самыми разными акцентами, все это приняло меня в мир, в котором не было ни Архангел-Корта, ни квартета «Маджоре», ни квартиры Виржини, ни прошлого, ни будущего, ни постоянной тяжести моих мыслей.

1.8

По поводу моего собственного акцента: что с ним стало? Когда возвращаюсь в Рочдейл, я обнаруживаю, что с гордостью несу, иногда даже подчеркиваю то, что раньше скрывал. То, что я должен «говорить как следует», было вбито в меня с самого начала моей матерью. Ей казалось, что мне ничего не светит в этом унылом и ограниченном городе, где мы жили. Для ее единственного ребенка спасением была хорошая школа и потом, если получится, университет и профессия. Но я настаивал на моем пути, родители этого не приняли и перестали мне помогать деньгами. У отца была мясная лавка на маленькой улице. Они не упускали случая упрекнуть меня в крахе их надежд, ради которых были принесены настоящие жертвы. В семье никто даже не мечтал попасть в университет. Теперь был я, у меня такая возможность была, но я отказывался даже попробовать.

— Ну, папа, какой смысл заполнять анкеты? Я не хочу туда идти. Все, что я хочу, — это играть. В Манчестере есть музыкальный колледж…

— Ты хочешь играть на скрипочке? — медленно спросил папа.

— Стать скрипачом, Стэнли, — вклинилась мама.

Он взорвался:

— Это дурацкая скрипка, вот что это — дурацкая скрипка. — Он повернулся обратно ко мне. — Как ты собираешься содержать маму своей дурацкой скрипкой, когда меня не станет?

— А что насчет обучения музыке в университете? — предложила мать.

— Я не могу, мам. Я не собираюсь сдавать выпускные по музыке. В любом случае я хочу просто играть.

— Ну и куда эта игра тебя приведет? — спросил отец. — Нормальную пенсию это тебе не даст. — Он старался говорить спокойнее. — Ты должен думать о будущем. Ты получишь стипендию для этого музыкального колледжа?

— Ну, это по усмотрению.

— По усмотрению! — закричал он. — По усмотрению! А если ты пойдешь в университет, то обязательно получишь стипендию. Не думай, что я этого не знаю. Надо проверить твою голову. Посмотри, что с нами и нашей лавкой случилось год назад. Ты думаешь, мы сможем тебя содержать, когда ты пиликаешь на скрипке?

— Я найду работу. Буду платить сам, — сказал я, ни на кого не глядя.

— Тебе придется вернуть скрипку в школу, — сказал папа. — Не рассчитывай на нас, чтобы получить другую.

— Миссис Формби знает кого-то, кто сможет одолжить мне скрипку, по крайней мере на несколько месяцев.

Возмущенно кипя, отец выскочил из дома. Когда он вернулся пару часов спустя, ярость его поутихла, но он был даже в большем недоумении и расстройстве.

— Я был в школе, — медленно проговорил он, глядя то на меня, то на маму, — и этот мистер Кобб сказал мне: «Ваш Майкл очень яркий мальчик, очень умный, он может попробовать языки, или юриспруденцию, или историю. Его возьмут, если он только захочет». Так в чем дело? Почему ты этого не хочешь? Вот чего я никак не пойму. Мы с твоей матерью всю жизнь положили на то, чтобы у тебя было лучшее будущее, а ты закончишь игрой в каком-нибудь баре или ночном клубе. Что это за будущее?

Потребовались годы и вмешательство разных людей, чтобы нас с отцом помирить. Тетя Джоан, его сестра, была одной из таких людей. Она налаживала мир между нами, дразня и провоцируя нас обоих так, что мы с трудом выносили ее участие.

Мы сошлись на некоторое время после смерти мамы, но было ясно, что отец по-прежнему винит меня за мой выбор и считает, что я лишил маму столь заслуженного счастья гордиться сыном.

Позже он был на моем первом концерте в Манчестере. В последний момент он пытался взбунтоваться, но пожилая соседка миссис Формби буквально запихала его в машину. В тот вечер он услышал адресованные мне аплодисменты столь далекого ему городского мира. Поломавшись, он согласился, что, может, что-то и есть, в конце концов, в выбранном мной пути. Теперь он мною гордится и на удивление некритичен в суждениях.

Когда я уехал в Вену, отец не возражал. Тетя Джоан настаивала: чтобы ухаживать за ним, одного человека более чем достаточно — и мое чувство вины унялось. Может быть, удары судьбы, сломив его дух, сделали его мягче. Теперь он полностью сосредоточен на нашей кошке по кличке Жажа[12]. Но все же в нем осталось чуть-чуть того старого гнева, раньше приводившего меня в ужас. Я и сам порой ощущаю нечто похожее — медленно возникающее и так же медленно уходящее.

1.9

Возвращаясь после моего еженедельного плавания, я вхожу в Архангел-Корт, напевая Шуберта. С электронным ключом наготове, я слышу открывающийся замок стеклянной двери еще до того, как подношу ключ к домофону.

— Спасибо, Роб.

— Не за что, мистер Холм.

Роб, наш главный, но на самом деле единственный консьерж, иногда зовет меня по имени, иногда по фамилии, безо всякой ясной логики.

— Мерзкая погода, — говорит он с энтузиазмом.

— Да. — Я нажимаю кнопку лифта.

— Неужели вы опять плавали? — говорит он, замечая мои спутанные волосы и скрученное полотенце.

— Боюсь, что да. Привычка. Кстати, о привычках: у вас есть лотерейный билет на сегодня?

— Нет-нет, мы всегда их получаем после полудня. Миссис Оуэн и я обсуждаем числа во время обеда.

— И дети участвуют?

— О да. Кстати, мистер Холм, про лифт — его должны ремонтировать во вторник утром, может, это где-нибудь записать?

Я киваю. Лифт, урча, опускается и останавливается. Я поднимаюсь на нем до квартиры.

Я часто думаю, как мне повезло иметь то, чего нет у многих музыкантов, — крышу над головой, которую я могу назвать своей собственной. Притом что на мне висит выплата займа, это лучше, чем снимать. Мне сильно повезло найти квартиру тогда, когда я ее нашел, к тому же в моем тогдашнем чудовищном финансовом положении. Три маленькие комнаты под наклонной крышей, пристанище света, хоть и со всеми причудами воды и отопления, — я никак не мог бы себе позволить купить такое сегодня. Люблю мой вид из окна. Надо мной никого нет, то есть никто не топает мне по голове, к тому же на такой высоте даже шум дорожного движения приглушен.

Здание очень разнородное и даже в каком-то смысле странное, несмотря на его степенный фасад из красного кирпича. Оно было построено с учетом пожеланий владельцев, я думаю, в тридцатые годы и включает в себя квартиры разного размера, от одной спальни до четырех, и в результате — разнообразие жильцов: молодые специалисты, одинокие матери, пенсионеры, владельцы местных магазинов, пара врачей, туристы-субарендаторы, люди, работающие в Сити — туда легко добраться по Центральной линии метро. Иногда звуки проникают сквозь стены: плач ребенка, саксофон, выводящий «Strangers in the Night»[13], внутри слышна вибрация, если кто-то сверлит стену; однако обычно — тихо, даже вне моей звуконепроницаемой комнаты.

Рабочий, чинивший мне телевизор, сказал, что некоторые из жильцов подключают телевизоры к системе безопасности так, чтобы видеть, кто входит в здание или стоит в вестибюле, ожидая лифта. Обычно если я и встречаюсь с соседями, то в лифте или в вестибюле. Мы улыбаемся, придерживаем друг другу дверь и желаем друг другу хорошего дня. Надо всем царит благосклонный Роб, мастерски балансируя между своими ролями: управляющего вокзалом, знатока погоды, мастера на все руки и психолога.

Поднявшись в квартиру, я раскрываю газету, купленную на обратном пути, но не могу сосредоточиться на новостях. Что-то я должен сделать — но что? Пытаюсь вспомнить. Ну да, я должен позвонить отцу. Я не говорил с ним почти месяц.

Раздается больше десяти гудков, прежде чем он отвечает.

— Алло? Алло? Джоан? — Он раздражен.

— Пап, это Майкл.

— Кто? Майкл? О, здравствуй, здравствуй, как ты, Майкл? Что-то случилось? Все в порядке? Все хорошо?

— Да, папа. Я позвонил узнать, как ты.

— Хорошо, хорошо, лучше не бывает. Спасибо за звонок. Рад слышать твой голос.

— Я должен чаще звонить, но ты знаешь, как это, пап. Вдруг я понимаю, что месяц прошел. Как тетя Джоан?

— Не очень хорошо, ты знаешь, совсем нехорошо. Между нами, она немного теряет голову. Вчера получила штраф за парковку, потому что не могла вспомнить, где оставила машину. Честно говоря, с ее артритом она вообще не должна водить. Джоан расстроится, что ее не было, когда ты позвонил. Она вышла в магазин. Я ей скажу, что ты про нее спрашивал.

— А как Жажа?

— Жажа наказана. — Он хихикнул.

— O! За что?

— Она меня поцарапала две недели назад. Руки. И долго заживало.

— Ты ее как-то потревожил?

— Нет. Джоан не было дома. Я смотрел «Инспектора Морса»[14] с Жажей на коленях, зазвонил телефон. Я думал, это в телевизоре, но потом понял, что нет. Ну и вскочил ответить, а она меня поцарапала. Но к телефону я успел.

— О?

— О да! Успел. Пятна крови на телефонной трубке. Инспектор Морс сделал бы из этого кое-какие выводы. Джоан потом позвала врача. Он меня перевязал. Знаешь, ведь рана могла бы загноиться. Джоан, конечно же, встала на сторону Жажи. Сказала, что я, наверное, как-то не так с ней обошелся.

Отец, похоже, очень слаб.

— Папа, я постараюсь приехать через пару недель. А если не получится — точно буду на Рождество. У нас нет гастролей, я свободен.

— О? О да, хорошо, будет очень хорошо тебя увидеть, Майкл. Правда, очень хорошо.

— Мы пойдем на ланч в «Оуд-Беттс»[15].

— Да, это будет хорошо. — Он вздыхает. — Вчера мне снилась парковка.

— Это ведь только штраф, пап.

— Нет, другая парковка. Где была лавка.

— Ну да.

— Они разрушили нашу жизнь. Они убили твою мать.

— Пап. Пап.

— Это правда.

— Я знаю, пап, но что ж, это в прошлом.

— Да. Ты прав. — Он останавливается на секунду и говорит: — Ты должен где-то осесть, сынок.

— Я уже осел.

— Ну можно осесть по-разному. Ты сейчас встречаешься с девушками или у тебя только одна твоя скрипка?

— У меня есть девушка, пап, но… — Я уклоняюсь. — Я должен идти, у нас сегодня репетиция после полудня, и я еще не смотрел как следует ноты. Я тебе скоро позвоню. Не позволяй Жаже и тете Джоан сговариваться против тебя.

Отец опять хихикает.

— На прошлой неделе она доставила какую-то рыбу к двери.

— Кто доставил?

— Соседи положили на карниз оттаивать. Жажа ее учуяла и притащила, в пластиковом пакете, целиком.

Я засмеялся.

— Сколько Жаже лет?

— Шестнадцать в августе стукнуло.

— Неплохо.

— Да.

— Ну ладно, пока, пап.

— Пока, сын.

После звонка я сижу несколько минут не двигаясь, думая об отце. Когда он приехал в Лондон три года назад, лифт вышел из строя на пару дней. Отец настоял на восхождении, медленными переходами, к моей квартире на восьмом этаже. На следующий день я снял ему комнату в небольшом отеле неподалеку. Но поскольку единственная причина, по которой он приехал в Лондон, была меня повидать, получилось довольно глупо. Теперь он редко покидает Рочдейл. Время от времени он ездит в Манчестер. Лондон его пугает. Он многое не любит в Лондоне, например то, что вода недостаточно хорошо мылится.

После смерти матери он был совершенно потерян. Его вдовая сестра решила, что он не вынесет одиночества, и переехала к нему, сдав свой дом в аренду. Жажа, кошка моих родителей, известная своей диковатостью, тут же полюбила тетю Джоан как родную. Мой отец выжил. Но так и не оправился.

Что касается лавки и парковки — это было горькое дело. Совет, планируя расширить главную дорогу, настоял на обязательной продаже мясной лавки, которая была на соседней улочке. Это было больше чем просто наш магазин, это был наш дом. Несколько соседских домов тоже пошли под снос. Компенсация была мизерной. Мои родители годами пытались бороться, но это ни к чему не привело.

Я был в это время в Манчестере, пробуя разные подработки, чтобы было на что жить и еще чтобы отложить денег на будущее, на колледж. В начале я совсем не мог помочь, да и позже совсем чуть-чуть. Кроме того, наши отношения были по-прежнему натянутыми. Без работы жизнь отца потеряла смысл. Через пару лет я попал в Королевский Северный колледж музыки, а у отца начались проблемы с легкими. Моя мать загоняла себя, пытаясь ухаживать за ним, зарабатывая на жизнь в качестве подавальщицы в школьной столовой и борясь с городскими властями. И несмотря на то что болел он, умерла она — неожиданно, от инфаркта.

Несколько лет поколебавшись, в конце концов совет решил не расширять дорогу. Приобретенная земля была продана девелоперам. Лавки и дома, придя в запустение, были снесены. Там, где мясник Стэнли Холм когда-то вел торговлю, теперь только асфальт. Это парковка.

1.10

Когда я говорю, что я из Рочдейла, лондонцы улыбаются, как если бы само название было забавным. Меня это больше не напрягает и уж точно не удивляет. Действительно, уж если напрягаться, то по поводу самого города. Но то, что случилось с нами, могло случиться где угодно, я уверен.

В детстве я был вполне счастлив в Рочдейле. Наш дом стоял на краю города, и когда у меня наконец появился велосипед, я мог выезжать в сторону пустошей, иногда с кем-то из школы, чаще сам по себе. Через несколько минут я оказывался на просторе. Я гулял по холмам, иногда просто лежал в травяных впадинах, где было не слышно ветра. В первый раз, когда так лег, я был поражен: я никогда не слышал такой тишины. И в этой тишине вдруг зазвучала восходящая песня жаворонка.

Я бросал велосипед внизу, в безопасности у стоящей на отшибе гостиницы «Оуд-Беттс», и лежал так иногда часами. Иногда пел один жаворонок; иногда голос одного растворялся все выше и выше в небе, а другой только начинал подниматься. Порой, когда солнце выходило после дождика, бывало целое соревнование жаворонков.

В Лондоне даже на высоте моего этажа тишины нет. Даже в глубине 600-акрового парка я слышу шум движения со всех сторон и даже сверху. Но иногда утром я беру походный стул и иду в «утопленный сад» рядом с Оранжереей. Сажусь в один из просветов среди высоких лип и смотрю поверх цветных уступов на тихий овальный пруд. Среди кувшинок играют фонтаны, заглушая шумы снаружи зарослей. Вокруг нахально бегают белки и застенчиво — мышки. Голубь гортанно воркует у моих ног. И — в правильный сезон, в месяц, ровно противоположный нынешнему, — поют дрозды.

Сегодня я иду вокруг «утопленного сада» и вспоминаю разговор с Джулией. Наше фортепианное трио играло концерт где-то недалеко от Линца, и после мы вдвоем пошли в лес вокруг дома, в который нас пригласили. Это была ночь полной луны, и соловьи пели неистово.

— Роскошно, — сказал я. — Доницетти птичьего мира.

— Ш-ш-ш, Майкл, — сказала Джулия, прислонившись ко мне.

Соловей остановился, и Джулия сказала:

— Тебе не нравится?

— Это не моя птица. Ты любишь соловьев?

— Да.

— Это, должно быть, твои австрийские корни.

— О, не говори глупостей. Как насчет поцелуя? — Мы поцеловались и пошли дальше.

— Если это правда твоя любимая птица, я беру свои слова обратно.

— Спасибо. А твоя какая?

— Жаворонок, конечно.

— А, понимаю. «Взлетающий жаворонок»?[16]

— О нет — совсем не поэтому.

— Невзрачная пичуга…

— Ну твой соловей тоже не райская птица.

— Кажется, среди композиторов не так много красавцев, — сказала Джулия чуть погодя. — Шуберт был немного лягушкой.

— Но лягушкой, которую ты бы поцеловала?

— Да, — сказала Джулия, не колеблясь.

— Даже если бы это его отвлекло от творчества?

— Нет, — сказала Джулия. — Тогда нет. Но я не думаю, что это его отвлекло бы. Его бы вдохновило, и он бы закончил свою «Неоконченную».

— Верю, что закончил бы. Так что хорошо, что ты его не поцеловала.

Начинало накрапывать, и мы свернули к дому.

1.11

Когда я пробовался в квартет «Маджоре», Эллен спросила, как Джулия. Они были знакомы: наше трио и их квартет — оба тогда недавно сформировавшиеся — встретились на летней программе в Банфе в Канаде.

Я сказал, что мы потеряли друг друга из виду.

— О, как жаль, — сказала Эллен. — А как Мария? Замечательная виолончелистка! Я думала, вы втроем потрясающе хорошо вместе играли. Вы были созданы друг для друга.

— С Марией все хорошо, я надеюсь. Она по-прежнему в Вене.

— Грустно, когда вот так теряешь связь с друзьями, — пробормотала Эллен понимающе. — У меня однажды был школьный друг. Он был на год старше меня. Я его обожала. Он хотел стать стоматологом — дикая идея… О, это… Лучше сменить тему, да?

— Нет, совсем нет. Но может, начнем репетицию? Мне нужно в пять тридцать кое-где быть.

— Конечно. Ты мне сказал, что торопишься, а я тут разболталась. Извини.

Потерять из вида — из слуха, из запаха, из вкуса, из осязания. Недели не проходит, чтобы я не думал о ней. Это после десяти лет: слишком прочно впечатано в памяти.

После того как уехал из Вены, я написал ей, но слишком поздно. Она не ответила. Я писал снова и снова, в пустоту.

Я написал Марии Новотны, она ответила, что Джулия по-прежнему слишком расстроена и что я должен дать ей время. Мои письма мешают занятиям в ее выпускной год. Может, мне стоит сбавить пар. Мария, однако, всегда была больше подругой Джулии, чем моей. Они были знакомы до того, как я появился на сцене и столь неожиданно с нее сошел. Она не делилась со мной секретами и не давала мне надежды.

Когда Джулия закончила свой курс, она исчезла с лица земли.

Я написал в Высшую музыкальную школу, прося переправить мое письмо. Я так и не услышал от нее ничего. Я написал в ее родительский дом под Оксфордом — безрезультатно. Написал ее тете в Клостернойбург и не получил ответа. Написал Марии снова. Мария ответила мне, что она тоже ничего не слышала о Джулии. Однако она была уверена, что Джулии в Вене нет.

В конце концов, более чем через год после нашего расставания, раздавленный потерей, я позвонил ее родителям. Ее отец провел с нами день, когда был в Вене на конференции по истории. Он был поклонником Одена и взял нас с собой на небольшое паломничество в Кирхштеттен, маленькую деревеньку, где Оден провел свои последние годы. Вечером, уже в Вене, мы пошли на ужин и на концерт. Мы понравились друг другу сразу.

К телефону подошла женщина.

— Алло, — сказал я. — Это миссис Макниколл?

— Да, это я. Можно узнать, кто говорит? — Я заметил где-то глубоко запрятанный австрийский акцент.

— Это Майкл Холм.

— Ах да, да. Понимаю. Подождите, я сейчас позову мужа.

Ее самоуверенность пропала, в голосе послышалась паника.

Через несколько секунд доктор Макниколл взял трубку. В его тоне не было враждебности, но он производил впечатление человека, желающего побыстрее выбраться из застрявшего лифта.

— Здравствуйте, Майкл. Я полагаю, это про Джулию. Я пересылал ваши письма, но ведь это ее решение — отвечать или не отвечать.

— Как она сдала экзамены? — Мария уже сказала мне, что довольно хорошо, но я цеплялся хоть за что-то, чтоб продолжить разговор.

— Она закончила.

— Она ведь в порядке, правда?

— Да, в порядке, — ответил он с нажимом.

— Вы скажете ей, что я звонил? Пожалуйста.

Пауза, затем, как милостыню, поданную против желания:

— Да.

— Где она сейчас? Она там, ну то есть она с вами в Оксфорде?

— О господи, Майкл, вы еще недостаточно ее ранили? — Вежливость отказала доктору Макниколлу, и он повесил трубку.

Я тоже повесил трубку, пронзенный печалью, зная, что надежды нет.

1.12

Мое первое занятие сегодня — урок взаимной тоски с двенадцатилетним мальчиком, который гораздо охотнее играл бы на гитаре. Когда он уходит, я пробую сесть за работу для квартета. Я смотрю на ноты нашей следующей репетиции, но не могу сосредоточиться. Вместо этого ставлю диск с бетховенским трио до минор, тем самым, к которому Карл Шелль прицепился столько лет назад.

Какие чудесные вещи — эти его первые, им самим пронумерованные произведения, три трио, которые говорят миру: да, я готов стать известным благодаря им. И самое яркое из них: опус 1 номер 3. Карл, конечно, был со мной не согласен; он считал, что оно самое слабое из трех.

У Джулии оно было самым любимым из всех трио Бетховена. Она особенно любила минорные вариации второй части, несмотря на то что виолончель и скрипка своей спокойной меланхолией будто затмевали ее собственную значимость. Всякий раз, когда она слышала его, или играла, или даже просто читала ноты, она медленно покачивала головой. И она любила скромную концовку всего произведения.

Хотя я и часто его слушал, я его не играл последние десять лет ни разу. В случайно собиравшихся трио, в которых я участвовал, всякий раз, когда его предлагали к исполнению, я находил предлог, чтобы его не играть, иногда говоря, что оно меня не интересует. А в записях я так и не нашел ни одной, которая бы мне напомнила ее игру, хотя некоторые и были мне по сердцу.

Но что напоминало мне, как она играла? Иногда фраза или две на концерте, иногда чуть больше, но никогда ничего достаточно длинного. Сказать, что она играла естественно, органично — не сказать ничего: в конце концов, каждый играет соответственно своей натуре. Удивление, интенсивность, глубина — нет смысла пытаться выразить то, что она выражала. Я так же бессилен описать красоту ее игры, как и объяснить, что я почувствовал, когда ее встретил. Последние несколько лет иногда, включая радио, я был уверен, что слышу игру Джулии. Но некий поворот фразы меня переубеждал; и даже если у меня оставались надежда или сомнение, имена исполнителей, объявленные в конце, возвращали меня на землю.

В прошлом году я услышал Баха, из всех возможных мест это было в такси. Я редко езжу в такси, в такси редко играет музыка, и музыка, которая звучит в такси, редко бывает классической. Я почти доехал до студии, когда водитель решил переключиться на «Радио-3». Это был конец прелюдии и начало фуги: до минор, удивительным образом. Это Джулия, сказал я себе. Это Джулия. Все говорило за нее. Мы приехали, водитель выключил радио; я заплатил и побежал. Я опаздывал на запись и знал, что наверняка ошибаюсь.

1.13

Звонит Виржини, чтобы отменить урок. Когда она договаривалась о дне, она не посмотрела в календарь. Сейчас она поняла, что у нее две встречи одновременно. Подруга только что приехала из Парижа, и подруга не поймет, а я пойму, ну и вообще, она сначала договорилась с ней, поэтому не буду ли я сильно возражать?

— Что за подруга? — спрашиваю я.

— Шанталь. Я тебе рассказывала про нее, нет? Сестра Жана-Мари.

Жан-Мари — предпоследний бойфренд Виржини.

— О’кей, Виржини.

— Так на какой день мы должны назначить?

— Я сейчас не могу это обсуждать.

— Почему нет?

— Я занят. — На самом деле я просто обескуражен отношением Виржини к делу.

— Э-э-э-эй!

— Сама ты Э-э-э-эй.

— Майкл, ты так сварлив. Ты открывал сегодня окно?

— Но сегодня холодно. И мне не всегда нужен свежий воздух.

— О да, великий арктический пловец боится холода.

— Виржини, не нуди.

— Почему ты сердишься на меня? Я тебя от чего-то оторвала?

— Нет.

— Ты что-то только что закончил?

— Да.

— Что?

— Я слушал музыку.

— Какую музыку?

— Виржини!

— Ну мне интересно.

— Ты имеешь в виду, тебе любопытно — это совсем другое дело.

— Нет, это совсем чуть-чуть другое. И что?

— Что — что?

— Что это за неведомая музыка?

— Трио Бетховена до минор, извини, ut mineur, для фортепиано, скрипки и виолончели, опус один номер три.

— Будь подобрее, Майкл.

— Я стараюсь.

— Почему эта музыка тебя так раздражила против меня?

— Да не раздражила, как ты выразилась, эта музыка меня против тебя. И ты меня не раздражила. Меня никто не раздражает, кроме меня самого.

— Я очень люблю это трио, — говорит Виржини. — Ты знаешь, что он сам сделал аранжировку для струнного квинтета?

— Что за чепуха, Виржини. Ну хорошо, давай назначим дату урока, и дело с концом.

— Но он это сделал, Майкл. И он даже ничего не транспонировал.

— Виржини, поверь мне, если бы существовал струнный квинтет Бетховена до минор, я бы, безусловно, о нем знал, почти наверняка его слышал бы и, очень возможно, играл бы.

— Я читала это в «Guide de musique de chambre»[17].

— Этого не может быть.

— Подожди. Подожди. Только подожди. — Она вернулась к телефону через несколько секунд. Я слышал, как она листала страницы. — Вот он. Опус сто четыре.

— Что ты сказала?

— Опус сто четыре.

— С ума сойти. Это совсем другое время его жизни. Ты уверена?

— Ты не настолько занят? Ты хочешь теперь со мной поговорить? — спросила Виржини с недоумением в голосе.

— О да. Да. Что там сказано?

— Давай посмотрю, — сказала Виржини, довольно бегло переводя из книжки. — Тут сказано, что в тысяча восемьсот семнадцатом он аранжировал третье фортепианное трио из первого опуса в струнный квинтет… Сначала это сделал некий любитель, и Бетховен написал, как это сказать, юмористическую благодарность за ужасную любительскую аранжировку квинтета на три голоса, и Бетховен тогда сделал это по-настоящему, на пять голосов, и превратил дикое убожество в нечто приличное. Оригинальная любительская трехголосная аранжировка была торжественно отправлена куда и следовало — в преисподнюю. Это ясно?

— Да, да. Но как удивительно! Что-то еще?

— Нет. За комментариями отправляют к трио.

— Ты всегда читаешь справочники целиком, Виржини?

— Нет, я скольжу взглядом, как говорите вы, англичане.

Я смеюсь:

— Присутствующий здесь англичанин так не говорит.

— Теперь ты счастлив? — спрашивает Виржини.

— Думаю, да. Да, я счастлив. Спасибо, Виржини. Спасибо. Извини, что я раньше был не слишком вежлив. Когда ты хочешь назначить урок?

— В четверг на следующей неделе в три.

— Это не слишком далеко?

— О нет, не слишком.

— Ну хорошо, занимайся.

— О да, конечно, — радостно говорит Виржини.

— Ты не придумываешь это все? — спрашиваю я. — В это так трудно поверить. — Но она не могла придумать столько правдоподобных деталей за раз.

— Не говори глупостей, Майкл.

— И это для двух скрипок, двух альтов и виолончели — никаких странных комбинаций, да?

— Да. Так тут написано.

— Опус сто четыре?

— Опус сто четыре.

1.14

— Опус сто четыре?

— Опус сто четыре.

— Очень странно, сэр. До минор? Ну, в каталоге компакт-дисков такого нет. Я не вижу его среди бетховенских квинтетов.

— Может быть, он по какой-то причине перечислен среди бетховенских трио.

— Я посмотрю… нет, извините, там тоже нет. Давайте попробую в компьютере. Вобью «струнный квинтет до минор» и посмотрю, что он мне выплюнет. Нет, это не очень помогло. Он выдает: «По вашему запросу записей нет»… Давайте посмотрим, что произойдет, если я попробую опус сто четыре… Извините, боюсь, что появляется только Дворжак… Вы ведь не имеете в виду Дворжака?

— Нет. Дворжака я не имею в виду.

— Ну, хотите, вместо него я закажу вам трио, сэр?

— Нет, спасибо.

* * *

В голосе девушки из «Чаймса»[18] слышится скептицизм:

— Струнный квинтет Бетховена до минор. Вы сами слышали это произведение, сэр?

— Нет, но мне о нем рассказали. Это хорошо задокументировано.

— Ну, сэр, я боюсь, у нас нет нот с таким описанием. Может быть, оставите нам свой номер телефона…

— Послушайте, у вас же должен быть где-то список бетховенских опусов по номерам? Вы не могли бы посмотреть номер сто четыре, пожалуйста.

Полувздох-полухмык:

— Я полагаю, да.

Она возвращается и обескураженным, извиняющимся тоном:

— Ну, сэр, похоже, вы правы.

— Похоже, я прав?

— Я имею в виду, вы правы. Ну, не знаю, что сказать. Извините. У нас этого нет, и в продаже тоже нет.

— Но это же Бетховен, не Энгельберт Хампердинк. Вы абсолютно уверены, что не можете откуда-нибудь заказать?

Секунда молчания. Потом она говорит:

— Я тут подумала о некоем варианте. Вы подождете минуту?

— Неделю, если надо.

Вернувшись, девушка сообщает:

— Я посмотрела в микрофильмах. Не знаю, что вы об этом подумаете. Издательство «Эмерсон» выпускает это в аранжировке для квинтета с кларнетом. Партии и партитура. Мы можем заказать для вас ноты. Это займет пару недель. Но больше ничего нет.

— Кларнетовый квинтет? Это совершенное безумие. Ну, закажите его, пожалуй. Нет, не заказывайте. Я еще перезвоню.

* * *

Главная публичная нотная библиотека в Лондоне странным образом открывается только в час пополудни, так что я решаю пока попробовать библиотеку в Манчестере.

Звоню в Музыкальную библиотеку Генри Уотсона, мой второй дом, когда я был студентом в Манчестере — и, что даже более существенно, в те три года между школой и колледжем, когда я с трудом зарабатывал на жизнь. В те дни у меня не было средств на покупку нот. Если бы эта библиотека не существовала, не знаю, как я смог бы воплотить свою мечту стать музыкантом. Я обязан ей столь многим, что, надеюсь, могу себе позволить быть обязанным ей еще чуть-чуть.

Глубокий мужской голос на том конце провода. Я объясняю, что мне нужно.

В ответ — легкое удивление:

— Вы имеете в виду, что эта аранжировка — его? Да, конечно, конечно, если есть номер опуса, она должна быть, не так ли?.. Подождите.

Долгое ожидание. Две, три минуты. В конце концов:

— Да, у нас есть партии некоторых квинтетов Бетховена: ваш — один из них. Смотрите: есть четвертый, двадцать девятый, сто четвертый и сто тридцать седьмой. Это издание опубликовано «Петерсом», но не знаю, есть ли оно в продаже. Оно у нас со времен Потопа. С двадцатых годов, если не ранее. И вам будет интересно узнать, что у нас также есть миниатюрное издание — «Эрнст Эйленбург». Тоже достаточно древнее. На этом написано «Август, тысяча девятьсот шестнадцатый». Надо же, каждый день что-то новое. Должен признаться, я никогда не слышал про опус сто четыре.

— Не знаю, как вас благодарить. Остается одна сложность — я в Лондоне.

— Ничего страшного. У нас есть межбиблиотечные займы, любая приличная библиотека может у нас его попросить.

— Например, Вестминстерская музыкальная библиотека?

— Да, я полагаю. У них были свои… мм… проблемы, но я думаю, они по-прежнему могут отличить трио от квинтета.

Я улыбаюсь:

— Вы правы, они не в лучшей форме. Но я слышал, у вас тоже были проблемы в последние годы. Совет недоволен и так далее.

— Ну да, было много беспорядка после семьдесят девятого. Мы выстояли не так плохо, как некоторые. Главное — продолжать существовать.

— Я очень многим обязан вашей библиотеке, — говорю я. — Семь лет провел в Манчестере.

— А.

Пока мы разговариваем, в моей памяти возникают кривые стены, свет через окна, тяжелые полки из красного дерева. И книги, чудесные ноты, которые я мог брать даже до того, как попал в Королевский Северный колледж музыки, — когда я барахтался, чтобы выжить и сэкономить, без какой бы то ни было официальной поддержки, академической или музыкальной.

— Кстати, — продолжаю, — в последний раз, когда был в Манчестере, я заметил, что вы оборудовали библиотеку современными шкафами и избавились от прекрасных старых полок из красного дерева.

— Да, — он, будто защищаясь, — это хорошие солидные шкафы, ну немного скользкие. Когда мы преодолеем скользкость, будет как раз то, что надо.

— Преодолеете? Как?

— Изолентой. Или наждачной бумагой.

— Наждачной бумагой?

— Да, наждачная бумага очень хорошо работает. Да. Я сам за наждачную бумагу. Странная вещь с наждачной бумагой: она делает сложное простым, а простое — сложным… Хорошо, не буду пока ставить эти ноты на место. Я их отложу, с запиской, что мы ожидаем запрос из Лондона, да?

— Если можно. Спасибо. Громадное спасибо, на самом деле.

* * *

С трудом верится. Я сыграю этот квинтет, как только получу ноты. «Маджоре» сможет на время найти второго альтиста. И я знаю, что, в отличие от трио, ничто меня не остановит, не парализует мое сердце и руку. Но теперь я жажду его услышать. Должна же в Лондоне где-то быть его запись.

Я вхожу в автобус и сажусь сверху спереди. День ясный, морозный. Ветер задувает внутрь по краям лобового стекла. Дорогу устилают сухие листья платанов. Через голые ветки я вижу Серпентайн.

Вскоре, однако, я на Оксфорд-стрит, полной противоположности зелени и воде. Красные автобусы и черные такси, как два враждующих вида гигантских муравьев, заполоняют дорожные полосы. Перед Рождеством тротуары кишат покупателями, мечущимися, как безумные тли.

Я захожу во все магазины, какие есть, — в бесконечных «Тауэрах», «Эйч-Эм-Ви», «Вёрджинах», «Мьюзик дискаунт-центрах», разных лавочках я говорю с продавцами, с напряжением разглядываю мелкий шрифт в каталоге компакт-дисков, пока наконец не понимаю, что компакт-диска с записью этого произведения нет и почти наверняка никогда не было.

Без особой надежды звоню Пирсу и спрашиваю у него совета. Он думает, что слышал про эту вещь, но не может мне посоветовать, где найти запись. Тогда я звоню Билли, который, несмотря на то что он современный композитор до мозга костей, по-прежнему верит в достоинства винила.

— Мм, — говорит Билли, — это очень маловероятно, но попробуй в «Харольде Мурсе»[19]. У них много старых пластинок: может, что-то там есть. В любом случае ты недалеко. Вреда не будет.

Он объясняет мне, как добраться, и добавляет:

— Было бы здорово это сыграть, если оно существует.

— Вопроса «если» уже нет, Билли. Мне удалось найти партитуру и партии.

— О, я был бы счастлив посмотреть ноты, — говорит Билли с энтузиазмом композитора. — Был бы счастлив. Полагаю, это переписывание, да, но не только переписывание. Он должен был бы многое поменять — я имею в виду, по-настоящему поменять. Как одна виолончель может выполнять двойную роль? И что насчет прерывистых аккордовых пассажей на фортепиано? Это ведь не подходит для струнных, правда? И…

— Билли, извини, мне надо идти. Но спасибо большое. Правда. До вечера.

Я, словно заново родившись, нетерпеливо ищу и нахожу магазин. После стеклянно-хромированных гигантов на Оксфорд-стрит, заполоненных эскалаторами, децибелами и охранниками, «Харольд Мурс» — просто диккенсовское пристанище, с немногими сомнительного вида посетителями, сонно проглядывающими картонные коробки. Меня направляют в подвал, посмотреть, что может быть там. Я разговариваю со стариком, который хочет помочь, но в данном случае помочь не может.

— Вы уверены, что это не опус двадцать девять?

— Уверен.

— Ну, напишите ваше имя и телефон на этой карточке. Если что-то появится, мы с вами свяжемся.

Наверху, за прилавком в глубине магазина, я замечаю погруженного в свои мысли человека. Я уже готов уходить, и я знаю, что это безнадежно, но все равно решаю спросить на всякий случай.

Он закрывает глаза и постукивает по губам указательным пальцем:

— Вы знаете, это мне что-то напоминает. Я не хочу быть слишком оптимистичным, но вам не сложно опять спуститься? Есть стопка восточноевропейских пластинок, которая там уже давно. Я ее еще не расклассифицировал по композиторам, но мне кажется, что, возможно… Конечно, я могу ошибаться; или, даже если я прав, это могло уже быть продано.

Через пять минут он вытаскивает пластинку, смотрит на обе стороны конверта и протягивает ее мне.

1.15

На Риджент-стрит я сажусь в автобус домой. Передние сиденья заняты, так что сижу у окна посреди автобуса. За мной дюжина французских школьниц хихикает, болтает и спорит.

Я любуюсь драгоценной пластинкой. На конверте — фотография большой залы в благородных коричневых с приглушенным золотом тонах, пол блестит искусно уложенным паркетом, редкие вазы и картины установлены здесь и там, подсвечник, персидский ковер, полог, открывающий дверь в другую комнату и далее еще в одну, вся зала полна света: приятное вступление к пластиночной радости внутри. Одна странность — деревянный столбик посреди зала, к таким, мне кажется, обычно прикрепляют толстые красные шнуры, сдерживающие публику. Не могли его передвинуть? Он прикреплен к полу? Или это часть старой мебели: шляпная подставка для одной шляпы?

Когда автобус поворачивает на Оксфорд-стрит, школьницы начинают хлопать в ладоши.

На пластинке два бетховенских квинтета: мой в до миноре, который я искал с таким отчаянием, так удивительно найденный; и один в ми-бемоль мажоре, еще одна полная неожиданность, хотя я вспоминаю, что библиотекарь походя упомянул номер опуса: 4. Они были записаны квартетом Сука (со вторым альтом) и выпущены в 1977-м чешской компанией «Супрафон». Согласно аннотации на конверте члены квартета, занятые в оркестрах, «редко получали возможность выступать совместно, но максимально ее использовали. Они прилагали систематические усилия представлять менее популярные и, с их точки зрения, незаслуженно забытые произведения и приглашали других музыкантов для исполнения произведений, которые иначе публика слышала бы слишком редко».

Браво. Браво квартет Сука. Браво «Супрафон». Что бы я делал, если бы не вы? Через двадцать минут я буду дома, но не буду слушать их сразу. Поздно вечером, после репетиции, я приду домой, зажгу свечку, лягу под пуховое одеяло и погружусь в квинтет.

Автобус неровно трюхает вдоль Оксфорд-стрит, задерживаясь на остановках, на светофорах, в пробках, а также из-за некоторых безумных пешеходов, ныряющих поперек движения. Французские школьницы переходят к живой дискуссии о достоинствах различной косметики. Я возвращаюсь к конверту.

Квартет имени Сука, основанный в 1968 году, изначально назывался «Квартет-69» — очевидно, не особо продуманное имя. Однако год спустя квартет принял свое нынешнее название после согласования с наследниками композитора Йозефа Сука.

То есть мое первое впечатление, что имя должно иметь отношение к скрипачу Йозефу Суку, было совсем неправильным. Или, может, все-таки имеет, поскольку ни немецкий, ни французский текст не упоминают слово «композитор». Но скрипач, в конце концов, был правнуком композитора… который, если правильно помню, был зятем Дворжака, который, как и я, был сыном мясника. Мои мысли буйно разбегаются в разные стороны, и я поднимаю голову от пластинки, чтобы посмотреть, почему мы не двигаемся.

Мы застряли за колонной автобусов на светофоре посередке универмага «Селфридж». Я чуть разворачиваюсь назад, чтобы увидеть одну из моих любимых достопримечательностей — статую Ангела в голубых одеждах с тритонами, склонившимися в знак почтения. Статуя и все эксцентричное здание — единственное, что меня радует на Оксфорд-стрит.

Но мои глаза не доходят до Ангела.

Джулия сидит в пяти футах от меня, читая книжку.

1.16

В автобусе прямо напротив, в окне прямо напротив, Джулия. Ее автобус остановился на светофоре.

Я начинаю стучать по стеклу и кричу:

— Джулия! Джулия! Джулия! Джулия! Джулия!

Она не может меня услышать. Мы в разделенных мирах.

Перестань читать, Джулия! Посмотри! Посмотри в окно! Посмотри на меня! О боги!

Вокруг меня пассажиры перестают разговаривать. Школьницы открывают рты. В автобусе напротив, похоже, никто ничего не замечает.

Я продолжаю стучать в стекло. В любой момент ее или мой автобус может тронуться.

Она улыбается чему-то в книжке, и мое сердце ухает вниз.

Мужчина, сидящий за ней, замечает меня и вызванное мной смятение. Он, похоже, не обеспокоен, но озадачен. Я жестикулирую и с отчаянием показываю — и, сильно колеблясь, он трогает Джулию за плечо и указывает на меня.

Джулия смотрит на меня, ее глаза широко открываются — удивленно? Испуганно? Узнавая? Выгляжу я, должно быть, совершенно безумно — с красным лицом — глаза наполнены слезами — мои кулаки по-прежнему сжаты — я на десять лет старше — светофор переключится в любой момент.

Я роюсь в своей сумке, ища ручку и клочок бумаги, пишу мой телефон большими цифрами и держу его у стекла.

Она смотрит на него, потом опять на меня, ее глаза полны недоумения.

Одновременно оба автобуса начинают двигаться.

Мои глаза следуют за ней. Ее глаза следуют за мной.

Я смотрю на номер ее автобуса. Это 94-й.

Я хватаю свою пластинку и оказываюсь на ступеньках. Вокруг меня расступаются. Школьницы шепчутся с любопытством:

— Fou.

— Soûl.

— Non. Fou.

— Non. Soûl[20].

Кондуктор поднимается по ступенькам. Я не могу пройти. Я должен посторониться. Я теряю время, я его теряю.

В конце концов я оказываюсь внизу, протискиваясь мимо пары людей, выпрыгиваю из движущегося автобуса.

Лавируя между машинами, я попадаю на противоположную сторону. Я потерял слишком много времени. Ее автобус уехал. Он далеко впереди, с несколькими автобусами и такси за ним. Пытаюсь протискиваться сквозь толпу, но она слишком плотная. Так я никогда не нагоню.

Из такси выходит пассажир. Молодая женщина, с руками, полными покупок, хочет сесть в такси, но я встаю перед ней.

— Пожалуйста, — говорю я. — Пожалуйста.

Она отступает на шаг и удивленно на меня смотрит.

Я сажусь в такси. Водителю говорю:

— Мне нужно догнать девяносто четвертый автобус впереди.

Он полуоборачивается, потом кивает. Мы двигаемся вперед. Светофор перед нами переключается на желтый. Водитель останавливается.

— Вы не могли бы проехать? — Я умоляю. — Свет еще не красный.

— У меня заберут права, — говорит он раздраженно. — Куда спешим? Мы время так не выиграем.

— Нет, не то, — выпаливаю я. — В этом автобусе женщина, я ее не видел несколько лет. Я должен ее догнать. Она может сойти.

— Успокойся, приятель, — говорит водитель.

И старается как может. Там, где полоса расширяется, он обгоняет пару автобусов. Потом дорога сужается, и мы ничего не можем сделать. Вдруг все опять замедляется. Только курьеры-велосипедисты легко протискиваются между полосами движения.

— Вы не могли бы съехать с Оксфорд-стрит и вернуться на нее дальше?

Он качает головой:

— Нет, здесь нельзя.

После еще одного сложного обгона водитель говорит:

— Смотри, приятель, я приблизился, но, если честно, я не догоню его, точно не на Оксфорд-стрит. Тут обычно медленно, но не настолько. Лучше будет выйти и добежать.

— Вы правы. Спасибо.

— Это будет два фунта шестьдесят.

У меня только пятифунтовая купюра в кошельке, и я, не дожидаясь сдачи, говорю ему оставить себе и хватаю сумку.

— Эй! Не та дверь, — кричит он, когда я открываю дверь справа.

Но я знаю, что у меня нет шансов догнать автобус сквозь толпу на тротуаре. Единственная надежда — бежать между встречными потоками движения.

Потный, окутанный дизельными парами, без возможности четко видеть через такие несвоевременные слезы, я бегу, выдыхаю и бегу. На другой стороне движение ускоряется, но на нашей остается, к счастью, без изменения.

Я догоняю автобус недалеко от площади Оксфорд-сквер. Я бросаюсь наперерез и вскакиваю внутрь, пытаюсь бежать вверх по ступенькам, но не могу. Я иду медленно, с надеждой и со страхом.

Джулии там нет. Там, где она сидела, — маленький мальчик с отцом. Я иду в самый перед, смотрю назад на каждое лицо. Иду вниз, вглядываясь в каждое лицо. Ее там нет.

Я продолжаю стоять. Люди взглядывают на меня и отворачиваются. Черный кондуктор с седыми волосами, похоже, хочет что-то сказать, но не говорит. У меня не спрашивают оплаты. Автобус поворачивает на Риджент-стрит. На Пикадилли-Серкус я выхожу вместе со всеми. Перехожу улицу, двигаясь с теми, кто идет рядом. Ветер несет разрозненный мусор. Я вижу передо мной вывеску «Тауэр рекордс».

Закрываю глаза в шоке. Сумка у меня на плече, но руки мои пусты. Я оставил пластинку в такси.

Под стрелой Эроса сижу я и плачу.

1.17

Под статуей Эроса, между туристами, продавцами наркотиков и мальчиками по вызову сижу я. Кто-то заговаривает со мной, но слов я не разбираю.

Я встaю, начинаю идти вдоль Пикадилли, через переход среди замерзших и несчастных, через Гайд-парк, пока не подхожу к Серпентайну. Я раздал все монеты, какие у меня были. Белое солнце почти село. Гуси гогочут. Сажусь на скамью и обхватываю голову руками. Через какое-то время иду дальше. В конце концов прихожу домой.

На моем автоответчике мигает лампочка, и я быстро нажимаю на кнопку. Но там ничего: сообщение от Билли; сообщение про двойные стекла; сообщение от кого-то, кто думает, что я — компания «Лондонские приманки и наживки».

Как это могло случиться? Как кто-то может за несколько секунд запомнить семь случайных, неразборчиво накорябанных цифр? Но я есть в телефонной книге. Безусловно, увидев меня, она будет знать, как меня найти.

Это была она. Я знаю, что это была она. И все же мог я ошибиться так же на вид, как и на слух: когда по радио кто-то играл и все мне говорило, что это она? Ее золотисто-каштановые волосы, теперь более длинные, ее серо-голубые глаза, ее брови, ее губы, все ее любимое лицо, в мире не может быть двух таких лиц. Она была от меня не дальше, чем сиденья на другой стороне ряда, но далека, словно в Вене. Ее выражение лица — это было выражение лица Джулии — даже наклон головы, когда она читала, ее улыбка, ее погруженность.

Черное пальто в сегодняшний холодный день, переливчато-синий шарф на шее. Что она делает в Лондоне? Куда она ехала? Сошла ли она, чтобы искать меня? Мы разминулись? Стояла ли она где-то на тротуаре, просматривая поток людей и плача?

Два слоя стекла между нами, как визит любимого в тюрьму после многих лет.

У автобусов дурная привычка ходить парами. Может ли быть, что впереди был другой номер 94, в котором она по-прежнему ехала, когда я уже отчаялся? Зачем об этом теперь думать, какой смысл думать об этом?

Была ли она в Лондоне в последние десять лет? Нет, я бы про это знал. В Англии? Что она тут сейчас делает? Где она?

Спазмы в желудке. Мне нехорошо. Что это? Прогулка потным по холоду? Я почти ничего не ел целый день.

Что я мог прочесть в ее глазах? Удивление, настороженность, жалость? Мог ли я прочесть любовь? В глазах этой женщины мог ли я прочесть любовь?

Часть вторая

2.1

Кое-как я справляюсь с репетицией. Проходит день, другой. Я покупаю хлеб и молоко. Ем, пью, моюсь, бреюсь. Устав от бодрствования, сплю. Учу. Хожу на репетиции. Включаю новости, понимаю слова. Здороваюсь с нашим консьержем и другими обитателями нашего дома. Как и после побега из Вены, мои мозг и тело управляются сами, без моего участия.

У Джулии, если она и живет в Лондоне, нет телефона, записанного на ее имя. Если она не живет в Лондоне, она может быть где угодно.

Так же безуспешно я ищу след утерянной пластинки. Водитель такси, как я узнал, должен был бы ее привезти в полицию, и они бы ее переслали в Лондонский офис потерянных вещей. Звоню им. Помню ли я номер такси? Нет. Перезвонить через пару дней. Звоню — безрезультатно. Два дня спустя снова перезваниваю. Похоже, надежды нет. Возможно, пластинку забрал следующий пассажир такси. С зонтиками такое случается сплошь и рядом. Если они что-нибудь узнают, меня оповестят. Но я понимаю, что больше не увижу этой пластинки. Я был так близок к тому, чтобы ее услышать, но теперь не услышу.

Говорю с Эрикой Коуэн, нашей агентшей. Она удивлена, услышав мой голос. Обычно с ней имеет дело Пирс. Я спрашиваю ее совета, как найти Джулию Макниколл.

Она задает несколько вопросов, записывает детали, потом говорит:

— Но почему так вдруг, Майкл, после стольких лет?

— Потому, что я видел ее недавно в Лондоне, в автобусе, и должен ее найти. Должен.

Эрика останавливается, потом говорит, серьезно и неуверенно:

— Ты не мог ошибиться, Майкл?

— Нет.

— И ты точно хочешь возобновить знакомство после такого… мм… перерыва?

— Да. И еще, Эрика… пожалуйста, держи это при себе. Я не хочу, чтобы Пирс, Эллен и Билли это обсуждали.

— Хорошо, — говорит Эрика, с очевидным удовольствием от своей причастности. — Я поспрашиваю вокруг и еще спрошу у Лотара в Зальцбурге, не может ли он помочь.

— Ты спросишь, Эрика, ты правда спросишь? Спасибо, спасибо большое. Я знаю, как ты занята. Но, говоря об Австрии, там есть виолончелистка, Мария Новотны, она довольно активна в венском музыкальном мире, она была и, думаю, остается подругой Джулии. Мы втроем были студентами в Высшей музыкальной школе и вместе играли в трио. Это… я не знаю, но вдруг это поможет выйти на след.

— Может, — говорит Эрика. — Но не лучше, если ты сам у нее спросишь?

— Я не уверен. Мне кажется, что если запрос исходит от агента — местного агента, такого как Лотар, возможно, это сработает лучше.

Не могу отделаться от неприятной мысли, что Мария, возможно, знает, где Джулия, но мне не скажет.

— И ты думаешь, что твоя знакомая Джулия Макниколл по-прежнему выступает? — спрашивает Эрика. — Она не могла оставить музыку?

— Это невозможно.

— Сколько ей лет — приблизительно?

— Тридцать. Нет, ей должно быть тридцать один, я полагаю. Нет, тридцать два.

— Когда ты ее видел в последний раз? Я имею в виду до Лондона.

— Десять лет назад.

— Майкл, ты уверен, что хочешь ее снова встретить?

— Да.

— Но десять лет — не слишком ли долго?

— Нет.

Молчание. Потом прагматичная Эрика спрашивает:

— В «Макниколл» одно «л» или два?

— Два.

— Она из Шотландии? Или Ирландии?

— Думаю, ее отец на четверть шотландец, но, в общем, она англичанка. Англичанка и австрийка, полагаю.

— Я попробую, Майкл. Для меня это может быть началом совсем новой карьеры. — Эрика почти все воспринимает с большим энтузиазмом.

Если уж Эрика, наш Большой Белый Вождь, сочетающая в себе качества сестры-хозяйки с акульей хваткой, не сможет ее найти, я уж и не знаю, кто сможет. Снова проходят дни, и с каждым донесением Эрики про неудачи мои резервы надежды скудеют.

В конце концов я ей говорю, что родители Джулии живут в Оксфорде.

— Боже ж ты мой, почему ты раньше мне не сказал? — спрашивает Эрика, записывая и не сдерживая раздражения в голосе. — Я бы не теряла время.

— Ну да, Эрика, ты права, но я думал, что лучше сначала пойти по профессиональной линии. Я не хотел терять твое время, но мне невыносимо беспокоить ее родителей.

— Майкл, ты должен это сделать сам.

— Я не могу, правда не могу. Я пробовал однажды, давно, но меня завернули. Ты так добра ко мне, мне сложно тебя просить. Но сам я этого не могу.

Эрика вздыхает:

— Даже не знаю, как объяснить. Мне все это не очень по душе. Но из хорошего отношения к тебе я попробую в последний раз. Если я ее найду, могу обещать одно — что она будет знать, как с тобой связаться.

— Да. Хорошо. Я согласен.

Эрика звонит мне в следующие выходные:

— Угадай, откуда я тебе звоню?

— Почем я знаю? А, нет, догадываюсь! Эрика, это уж слишком!

— Ну, — говорит Эрика, — Оксфорд ненамного дальше, чем некоторые части Лондона. Настоящие сыщики идут к истокам. К тому же у меня тут была еще одна встреча, — быстро добавляет она.

— И?

— Майкл, хороших новостей нет, — торопливо говорит Эрика. — В колледже мне сказали, что профессор Макниколл умер пять или шесть лет назад. Они думают, что миссис Макниколл уехала в Австрию, но у них нет ее адреса. Телефон, который ты мне дал, работает — кстати, надо добавить в начале пятерку, — но там живет кто-то совсем другой. И я была в их доме на Банбери-роуд. Нынешние хозяева купили его у кого-то еще, то есть он продавался уже как минимум дважды.

Я не знаю, что ответить. Эрика продолжает:

— След утерян. Я сожалею. Мне начало это нравиться, и почему-то сегодня утром я была уверена, что у меня получится. Ну вот, все как есть. Но я решила тебе позвонить из Оксфорда — спросить, нет ли у тебя идей, что еще можно попробовать, пока я тут.

— Ты сделала все, что могла, — говорю я, стараясь скрыть разочарование. — Ты прекрасна.

— Знаешь что, Майкл, — вдруг по-дружески говорит Эрика, — однажды некто полностью исчез из моей жизни. Просто вышел из нее. Мне понадобились годы — нет, даже не на то, чтобы понять, я так и не поняла и до сих пор не понимаю, почему это случилось почти без предупреждения, — на то, чтобы примириться с этим. Но теперь я смотрю на моего мужа и детей и думаю: слава богу.

— Ну…

— Мы должны пригласить тебя на ужин как-нибудь в ближайшее время, — говорит Эрика. — Тебя одного. Нет, со всеми. Нет, одного. Как насчет следующего четверга?

— Эрика… Давай отложим.

— Да, конечно.

— Ты очень добра ко мне.

— Ничего подобного. Чистый эгоизм. Прикармливаю свою стаю. Ухаживаю за своей конюшней. И как я сказала, у меня тут была встреча. Оксфорд сегодня днем прекрасен, после дождя все так и сияет. Но найти парковку — это ад, как всегда. Пока-а-а.

Доносятся два звучных поцелуя, и Эрика кладет трубку.

2.2

Проходят дни. Я не выношу общества, но когда один, болею воспоминаниями.

Я держусь за повседневность, которая состоит — помимо уроков, время которых я назначаю сам, — из разных обязанностей: выступления с квартетом, репетиции, записи, игра внештатным скрипачом в «Камерата Англика».

Я учу Виржини, но нахожу разные предлоги, чтобы не оставаться на ночь. Она чувствует: что-то случилось. Да и как не чувствовать? Иногда она смотрит на меня с болью, смешанной со злым недоумением.

Единственное, что остается неизменным, — мое субботнее плавание. Если пропущу его, я потеряю последнюю опору.

Сегодня, однако, есть изменения — «Водяных змей» снимает телевидение. Все мы очень стараемся выглядеть флегматично.

Не так холодно, как могло бы быть ноябрьским утром, но программу покажут ближе к Рождеству, так что будет казаться холоднее. Три симпатичные девушки, нанятые студией, представляют действо. Они стоят на длинной платформе для прыжков в воду, дрожа в своих купальниках, нарочито повизгивая. Фил и Дейв одобрительно присвистывают, но их затыкают телеоператоры. «О-о-о, — говорит одна из девушек, — мы вернемся после перерыва, совершенное безумие в этом участвовать, но…» Камера переходит к лебедям и гусям, плавающим по озеру и прогуливающимся по берегу. Местное Лидо выглядит на удивление прибранным. Оказывается, Фил смел птичий помет, горы птичьего помета, в вoду. «Ну а куда еще?» — говорит он, пожимая плечами.

Появляется ретривер и плывет вместе с хозяином. Кадр не получился. Вымокшую собаку и замерзшего хозяина отправляют обратно в воду.

Потом начинается наше соревнование. Джайлс распределяет, кто за кем плывет, по нашим предыдущим результатам. Мы выходим на платформу и прыгаем, самые медленные сначала, потом остальные один за другим, в то время как с берега выкрикивают секунды. Энди, молодой студент-адвокат, прыгает последним. Фора остальных настолько велика, что не оставляет ему шансов на выигрыш.

Каждый, вылезая, дрожит, но держится с достоинством. В клубную раздевалку операторов не пускают:

— Вам сюда нельзя, это не для посторонних.

— Что, Фил, ты чего-то стыдишься? — спрашивает Дейв. — Пусть девчонки войдут. И телевизионщики.

Энди, вдруг забеспокоившись, надевает рубашку и оттягивает ее вниз, прежде чем снять плавки.

— Анекдот про монашек! Анекдот про монашек! — кричит Гордон. — Тихо. Попали в чистилище четыре монашки после смерти, и…

— Заткнись, Гордон. Наш клуб считался вполне приличным, — смеется кто-то.

— Это было до меня, — гордо заявляет Гордон.

Свистит чайник. Пока Фил заваривает чай, мрачный Бен вовлекает меня в разговор. Перед тем как уйти на пенсию, Бен был инспектором по мясным продуктам.

— Я на диете. Ем груши, — драматично говорит он. — Груши. И вода.

— Какая странная диета, — говорю я.

— Шесть фунтов груш.

— Почему?

Я недоумеваю, но не спрашиваю, дневная это квота или недельная и все ли это, что ему разрешено есть.

— Простата.

— О, — бормочу я с сочувствием, не понимая, но и не желая знать подробности. — А, вот чай. Давай я тебе принесу кружку.

Ретривер лает и попрошайничает. Фил окунает овсяное печенье в свой чай и дает половину собаке.

Одевшись, я прощаюсь со всеми.

— Будь, Майк.

— Через неделю увидимся.

— Веди себя хорошо, приятель.

Три лебедя летят низко над водой и над землей. На дальнем берегу группа всадников идет рысью, их шлемы и нагрудники блестят на солнце. На мосту слева от меня движение то останавливается, то продолжается. Телевизионщики стоят на платформе, но трех гламурных девиц не видно.

Я иду обратно под мостом, вдоль озера. Рядом с Бейсуотер-роуд я останавливаюсь попить воды. Фонтанчик увенчан маленькой бронзовой скульптурой двух медведей, обнимающихся в дружеской игре. Неожиданно для себя я улыбаюсь. Попив, благодарно глажу их по головам и возвращаюсь домой.

2.3

Перед Архангел-Кортом лужайка, огороженная низким кустарником. Клумбы с цветами, маленький пруд с золотыми рыбками, длинноватый остролист, обвитый клематисом: наш работающий на полставки садовник, кузен Роба, заботится об этой части двора. Он обычно настолько же молчалив, насколько Роб словоохотлив.

Я иду через это небольшое поле зелени и замечаю женщину в пиджаке и брюках — худую, сильно накрашенную, лет пятидесяти. Она быстро идет по дорожке. Я бросаю на нее взгляд, она на меня, возможно думая, должны ли мы здороваться, раз не знакомы.

Когда я дохожу до дорожки, она смотрит прямо на меня.

— Мне кажется, по траве ходить нельзя, — говорит она с таким высокопарным, подчеркнутым акцентом, от которого мне сводит скулы.

Поначалу оторопев, я говорю:

— Благодарю вас за замечание. Обычно я и не хожу. Но иногда, мне кажется, это очень приятно.

Мы молча идем рядом. Я открываю перед ней внешнюю стеклянную дверь, но не внутреннюю, поскольку мы не знакомы и вообще я не чувствую себя достаточно галантным. У меня в руке черный магнитный ключ, но я жду, пока она роется в своей сумке. Она выглядит очень недовольной, оказавшись со мной в узком пространстве между двумя стеклянными стенками.

— Кстати, — говорю я, — а почему вы вообще решили ко мне обратиться, если это все, что вы хотели сказать?

Тихо, но уверенно она отвечает:

— Я просто думала о траве.

Из-за своей стойки Роб, поднимая голову от газеты, замечает нас и кнопкой открывает дверь. Женщина проходит по коридору к дальнему лифту. Я жду возле моего, ближайшего.

— Подружились с Би? — спрашивает меня Роб.

Я пересказываю ему наш странный разговор, и он смеется.

— О да, ну, Би может быть несколько резкой… Они тут недавно — приезжают раз в неделю из Суссекса. Ее муж ненавидит, когда люди ходят по траве. Несколько дней назад он мне сказал: «Роб, дети играют на траве». — «Как прекрасно», — ответил я. Разве трава не для этого, в конце концов?

Курьер в черном кожаном облачении звонит в дверь.

— Посылка в номер двадцать шесть. Вы распишетесь? — спрашивает он Роба, заметно спеша продолжить путь.

— Номер двадцать шесть — это миссис Гетц. Она еще дома — лучше отнесите ей сами. Дальний лифт… О, я вспомнил, Майкл. Водитель такси оставил это для вас. Вас не было, поэтому он оставил здесь.

Он протягивает руку вниз на полку под стойкой и дает мне белый пластиковый пакет. Я смотрю на него, не отрываясь.

— Все в порядке? — спрашивает Роб.

— Да-да, — говорю я, садясь на диван.

— Надеюсь, ничего плохого, Майкл? — говорит Роб.

Его телефон звонит. Он игнорирует звонок.

— Совсем ничего плохого, — говорю я. — Простите… Я просто не могу поверить, что кто-то… Он оставил записку или что-нибудь? Что-нибудь сказал?

— Нет, только что вы это забыли в такси и что он был рад вас найти.

— Как он выглядел?

— Я не обратил особого внимания. Белый. В очках. Лет сорока. Небольшого роста. Чисто выбрит. Можете посмотреть запись с камеры, если хотите. Это было минут двадцать назад.

— Нет-нет — думаю, я пойду наверх.

— Да, да, давайте. Вам она дорога — эта пластинка? — говорит Роб, немного озадаченный.

Я киваю и вызываю лифт.

2.4

Не смывая с себя Серпентайн, я ставлю квинтет. Звуки заполняют комнату: такие знакомые, такие любимые, но такие беспокояще и завораживающе другие. Я попадаю в мир, в котором знаю все и не знаю ничего с момента, всего-то через десять тактов после начала, когда это не фортепиано отвечает скрипке, а сама скрипка себе отвечает, до последней ноты последней части, когда виолончель, вместо того чтобы играть третьей, поддерживает самой низкой, самой резонирующей открытой струной избыточно красивый до-мажорный аккорд.

Мои руки помнят трио, но в моих ушах поет квинтет. Тут Бетховен крадет у меня мою партию, отдавая ее другой скрипке; а здесь он дарит мне верхние ноты, которые играла Джулия. Это волшебное превращение. Я слушаю снова с начала до конца. Во второй части первая скрипка — кто же еще? — поет тему фортепиано, и вариации звучат странно, загадочно, издалека, как будто вариации следующего уровня, оркестровый вариант вариаций, но с изменениями, которых одна только оркестровка не объясняет. Я должен это сыграть с «Маджоре», должен. Если мы просто сыграем с приглашенным альтистом, Пирс точно не возразит, чтобы я был первой скрипкой в этот единственный раз.

Я до сих пор не знаю, как водитель меня нашел. Единственное объяснение, которое приходит мне в голову, — что он изучил пакет или чек; что он зашел в «Харольд Мурс» в тот же день, когда я забыл в такси пластинку; что кто-то там узнал ее; что старик внизу вспомнил, как я заполнял карточку с адресом. Но неужели столько дней Бейсуотер был таксисту не по пути? Или он уходил в отпуск? И что его подвигло на такие усилия, такую доброту? Я не знаю ни его имени, ни номера его такси. Я не могу его найти и поблагодарить. Но где-то в этой музыке, перемешанной в моей голове со столькими воспоминаниями вне музыки, этот странный поступок тоже нашел свое место.

2.5

Я пишу Карлу Шеллю: письмо получается неуклюжее, я желаю ему всего наилучшего в жизни на пенсии, не особо распространяясь о себе. Пишу, как я рад, что он слышал нас в Стокгольме и ему не было стыдно за своего студента. Я знаю, что не достиг той карьеры, на которую он рассчитывал, но я играю музыку, которую люблю. Когда я вспоминаю Вену, то думаю только про первые дни. Это далеко от истины, но зачем еще усугублять пропасть между двумя чужаками, между отчужденными? Я пишу, что если я требователен к себе, то это благодаря ему и моему восхищению им. В большой степени это правда.

Он посмеивался:

— О, вы, англичане! Финци! Делиус! Лучше оставить страну вообще без музыки, чем иметь такую.

И очаровывал: однажды мы ему играли с Джулией, и он прилагал все усилия, чтобы ее превознести, незаметно, умно, расточительно. Она не могла понять — ни тогда, ни потом, — что я находил в нем плохого. Она меня любила, да, но воспринимала мое отношение к Карлу как мою личную проблему. И все же, когда я встретил его в Манчестере, не так же ли он очаровал и меня?

Почему мы звали его Карлом в нашем кругу? Потому что мы знали, его бы это разозлило. «Герр Профессор. Герр Профессор». Как благородный звук, который он создавал, сочетался с такой мелочностью и с такой ничтожностью души? Какой смысл сейчас переживать это, когда я должен жить настоящим.

Декабрь идет своим чередом. Как-то рано утром я выхожу на дорожку рядом с Архангел-Кортом, и вдруг — в десяти футах от меня — лиса. Она пристально смотрит на лавровый куст. Серый свет и резкие тени от фонаря. Я подумал, что под кустом кошка, но только на секунду. Застыл. Полминуты ни лиса, ни я не двигаемся. Затем по неясной причине — неожиданный звук, смена ветерка, интуитивная осторожность — лиса поворачивает голову и смотрит на меня. Несколько секунд она выдерживает мой взгляд, потом мягко ступает через дорогу к парку и теряется в дымке.

Виржини уезжает в Нион на несколько недель провести Рождество с семьей и повидать старых школьных друзей: Монпелье, Париж, Сен-Мало. Я осознаю, что это к лучшему.

Воображаю, как она несется по автостраде в маленьком черном «ка». У меня нет машины. Пирс, или Эллен, или Билли — мои отзывчивые струны — обычно меня подбирают, когда мы играем на выезде. Мне нравится водить. Может, и надо купить что-нибудь подержанное, но у меня не так уж много сбережений и слишком много насущных трат: текущих, как ипотека, и потенциальных, как собственная хорошая скрипка. Мой Тонони — не мой, мне его дали взаймы, и хотя он в моих руках уже годы, нет никакой бумаги, которая подтвердила бы мои права на него. Я люблю мою скрипку, и она отвечает мне тем же, но она принадлежит миссис Формби, и в любой момент скрипку могут у меня отнять, и она будет лежать никем не любимая, в шкафу, молча, годами. Или миссис Формби может умереть, и скрипка уйдет наследникам. Что с ней было в последние двести семьдесят лет? В чьих руках она окажется после моих?

Церковный колокол звонит восемь часов. Я в постели. Стены моей спальни пусты: ни картин, ни украшений, ни цветных обоев — только краска цвета белой магнолии и маленькое окно, через которое, лежа, я вижу только небо.

2.6

Жизнь продолжается в равнодушном одиночестве. Возвращение пластинки что-то поменяло. Я слушаю сонаты и трио, которые не слышал с Вены. Я слушаю английские сюиты Баха. Я лучше сплю.

На Серпентайне появляется лед, но «Водяные змеи» продолжают плавать. Главная проблема не холод — температура в любом случае не ниже нуля, — но острые мелкие иголки плавающего льда.

Николас Спейр, музыкальный критик, приглашает меня и Пирса, без Эллен и Билли, на предрождественскую вечеринку: сладкие пирожки, крепкий пунш и злые сплетни чередуются с рождественскими песнями, которые Николас сам играет на расстроенном рояле.

Николас меня раздражает; почему же тогда я иду на эту его ежегодную вечеринку? И почему он меня приглашает?

— Мой дорогой мальчик, я совершенно без ума от тебя, — говорит он мне, хотя я всего года на два моложе его и не очень-то гожусь на роль его «дорогого мальчика».

И вообще Николас ото всех без ума. На Пирса он смотрит с неподдельным, хоть и несколько утрированным вожделением.

— Вчера я встретил Эрику Коуэн в Барбикане, — говорит Николас. — Она мне сказала, что ваш квартет на взлете, что вы играете всюду — Лейпциг, Вена, Чикаго, она перечисляла города, как турагент. «Какой ужас, — говорю я, — и как тебе удается заполучить для них такие прекрасные залы?» — «О, — отвечает она, — в музыке есть две мафии — еврейская и мафия гомосексуалистов, так что у нас с Пирсом все схвачено».

Николас издает какой-то хрюкающий смешок, потом, замечая тлеющее недовольство Пирса, откусывает сладкий пирожок.

— Эрика преувеличивает, — говорю я. — Для нас все достаточно шатко — как и для большинства квартетов, я полагаю.

— Да-да, я знаю, — говорит Николас. — Это ужасно. Все хорошо только у трех теноров и Найджела Кеннеди[21]. Не говори мне больше об этом — если еще раз услышу, то заору. — Он бегло оглядывает комнату. — Я должен вас еще послушать, просто должен. Так жаль, что у вас нет записей. Вы играете в «Уигморе» через месяц?

— Почему бы тебе не написать что-нибудь про нас? — говорю я. — Уверен, что Эрика это предложила. Я не знаю, как нам стать более известными, если никто про нас не пишет.

— Это редакторы, — говорит Николас уклончиво. — Они хотят про оперу и про современную музыку. Они думают, что камерная музыка — это застой, я имею в виду стандартный репертуар. Вы должны заказать что-нибудь хорошему современному композитору. Это путь к статьям о вас. Давайте я вас представлю Дзенсину Черчу. Это он — вон там. Он только что написал великолепную вещь для баритона и пылесоса.

— Редакторы? — говорит Пирс с презрением. — Это не редакторы. Это люди вроде тебя, интересующиеся только гламуром и ультрамодой. Ты скорее пойдешь на мировую премьеру какой-нибудь дряни, чем на великое исполнение музыки, которая тебе кажется скучной, потому что она хорошая.

Николас Спейр явно получает огромное удовольствие от этого наскока.

— Я так люблю, когда ты страстен, Пирс, — провоцирует он. — А что ты скажешь, если я приду в «Уигмор» и напишу про вас в моем еженедельном обозрении будущих концертов?

— Я потеряю дар речи, — говорит Пирс.

— Хорошо, я обещаю. Слово чести. Что вы играете?

— Моцарт, Гайдн, Бетховен, — говорит Пирс. — И между квартетами есть тематическая связь, тебе это может быть интересно. В каждом квартете есть часть с фугой.

— С фугой? Чудесно, — говорит Николас, теряя интерес. — А в Вене?

— Весь концерт — только Шуберт: «Квартетцац», «Форельный» квинтет, струнный квинтет[22].

— О, «Форель», — вздыхает Николас. — Как миленько. Весь этот занудный шарм. Ненавижу «Форель». Это так провинциально.

— Иди к черту, Николас, — говорит Пирс.

— Да! — загорается Николас. — Я ненавижу его. Я его презираю. Меня от него тошнит. Такой китч. Все правильные приемчики употреблены. Это легко и затасканно. Я удивлен, что кто-то еще это играет. Нет, если подумать, я не удивлен. Просто кое-кому следовало бы проверить свои уши. На самом деле, Пирс, знаешь, твои уши слишком велики. Ну, я-то не сноб — я люблю разную легкую музыку, но…

Пирс, в ярости, выливает бокал теплого пунша на голову хозяина вечеринки.

2.7

На следующий день — репетиция у Эллен. Брат и сестра выглядят подавленными. Выходка Пирса получила широкую огласку. Эллен сделала ему выговор за то, что он настроил против себя Николаса Спейра, особенно после того, как тот обещал написать рецензию на наш концерт. Но, как говорит Пирс, Николас уже несколько раз давал те же обещания, всегда клянясь честью, потом, ничего не написав, исчезал на месяц-другой, а потом снова обращался к нему «дорогой мой мальчик» как ни в чем не бывало.

— Я не знал, что ты так любишь «Форельный» квинтет, — говорю я ему.

— Ну да, — говорит Пирс. — Все относятся к нему как к дивертисменту или хуже.

— Я считаю, что он на одну часть длиннее, чем надо.

— Эллен, можно мне чашку чая, пожалуйста, — бормочет Пирс. — Чем горячее, тем лучше.

— Беру свои слова обратно, — быстро говорю я. — Похоже, Билли опять опаздывает. Что на сей раз? Жена, дети или Центральная линия?

— Он позвонил, — говорит Эллен. — Не мог засунуть свою виолончель в футляр. Шпиль застрял. Но он уже в пути. С минуты на минуту должен быть.

— Оригинально, — отзывается Пирс.

Когда Билли появляется, он долго просит прощения и потом объявляет, что ему нужно обсудить нечто очень важное. Это структура нашей программы в «Уигмор-холле». Он думал про нее целый день. И выглядит очень обеспокоенным.

— Расскажи нам, Билли, — говорит Пирс терпеливо. — Нет ничего, что бы мне доставило большее удовольствие, чем хорошее структурное обсуждение.

— Вот-вот, видишь, Пирс, ты изначально настроен скептически.

— Да ладно, Билли, не давай Пирсу себя сбить, — говорю я.

— Ну, вы знаете, — говорит Билли, — что, играя Гайдна, Моцарта и Бетховена в этом порядке, мы путаем все отношения между тональностями. Это полный беспорядок. Сначала три диеза, потом один, потом четыре. Никакого чувства развития, чувства развития совсем нет, и слушатель наверняка ощутит структурный стресс.

— О нет! — говорит Пирс. — Как ужасно. Если только мы бы могли заставить Моцарта написать пьесу с тремя с половиной диезами…

Нам с Эллен смешно, и Билли нерешительно присоединяется.

— Ну? — спрашивает Пирс.

— Просто поменять местами Моцарта и Гайдна, — говорит Билли. — Это решит проблему. Возрастающее количество диезов, чувство правильной структуры, проблема решена.

— Но, Билли, Моцарт был написан после Гайдна, — говорит Эллен.

— Да, — говорит Пирс. — Как насчет хронологического стресса у слушателей?

— Я предвидел, что ты это скажешь, — говорит Билли с хитрым видом, настолько хитрым, насколько Билли способен. — У меня есть решение. Поменять гайдновский ля мажор. Играть позднего Гайдна, написанного после Моцарта.

— Нет, — говорю я.

— Какого? — спрашивает Эллен. — Просто из любопытства.

— Того, который опус пятьдесят, фа-диез минор, — говорит Билли. — Он тоже с тремя диезами, так что ничего не меняется. Это очень интересно. В нем есть все — о да, и последняя часть тоже с фугой, так что это не меняет основную тему концерта.

— Нет, нет, нет! — говорю я. — Билли, ну правда, публике наплевать на порядок диезов.

— Но мне-то — нет, — говорит Билли. — А вам наплевать?

— В нем нет части, которая доходит до шести диезов? — спрашивает Пирс несколько неуверенно. — Помню, студентом я его играл однажды. Это был кошмар.

— В любом случае наверняка слишком поздно уговорить «Уигмор» поменять программу, — говорю я быстро. — Она, возможно, уже напечатана.

— Хорошо, давайте им позвоним и спросим, — говорит Билли.

— Нет-нет! — говорю я. — Нет. Давайте репетировать. Все это пустая трата времени.

Все трое глядят на меня с удивлением.

— Я люблю ля-мажорный квартет, — говорю я. — Я его не сдам.

— Ну, — говорит Билли.

— О, — говорит Пирс.

— А, — говорит Эллен.

— Нет, не сдам. Насколько мне кажется, Гайдн — это кульминация нашего концерта. И вообще это мой любимый квартет всех времен и народов.

— Ну, о’кей, это было только предложение, — говорит Билли, осторожно отступая, будто имея дело с сумасшедшим.

— Ты это серьезно, Майкл? — говорит Эллен. — Серьезно?

— Всех времен и народов? — спрашивает Пирс. — Величайший квартет всех времен и народов?

— Я не претендую, что величайший, — говорю я. — Знаю, что нет, что бы это слово «величайший» ни значило, мне вообще все равно, что оно значит. Он — мой любимый, и этого достаточно. Давайте избавимся от Моцарта и Бетховена, если хотите, и сыграем три раза Гайдна. Тогда не будет ни структурного, ни хронологического стресса вообще. И не будет надобности в бисах.

Несколько секунд все молчат.

— Ну… — повторяет Билли.

— Хорошо, — говорит Пирс. — Итак, программа остается без изменений — Майкл наложил вето. Виноваты, Билли.

На самом деле я не особо чувствую себя виноватым.

— Кстати, про бис, — говорит Эллен, — наш секретный план в силе? Слушатели будут немного шокированы, но, Билли, это одна из твоих по-настоящему блестящих идей.

— Да, блестящая, Билли, — говорю я. — После такого концерта что еще может подойти?

Билли успокоился.

— Хорошо, — говорит Пирс, — у Майкла самая сложная работа в этом бисе, и если идея ему по душе, давайте — вперед! Но я не уверен, получится ли у нас. Предположим, что публике мы достаточно понравимся и она таки захочет вызвать нас на бис… — Пирс размышляет несколько секунд. — Давайте начнем над ним работать сегодня. Все, кроме этой проблемной ноты, которая у Майкла. Так мы примерно поймем, на что можно надеяться, прежде чем загрузим Майкла по полной.

Кажется, Билли хочет что-то сказать, но передумывает и кивает.

И вот так, настроившись, после традиционной гаммы мы репетируем четырехминутную вещь более часа. Мы тонем в ее странной, запутанной, неземной красоте. Временами я перестаю дышать. Это не похоже ни на что из того, что мы играли в квартете раньше.

2.8

Через три дня — Рождество. Я еду на север.

Поезд забит. Из-за неполадок со стрелками при выезде с вокзала Юстон задерживаемся на полчаса. Люди сидят терпеливо, читают, разговаривают или глядят в окно на противоположную стену.

Поезд двигается. Кроссвордные квадратики заполняются. Пластиковые палочки мешают чай в стаканчиках. Ребенок начинает плакать, громко и решительно. Мобильные телефоны звонят. Бумажные салфетки комкаются. Снаружи темнеет серый день.

Сток-он-Трент, Маклсфилд, Стокпорт; и в конце концов Манчестер. День безветренный, но морозный. Я не собираюсь тут долго оставаться. Беру зарезервированную машину, чтобы ехать в Рочдейл. Это несколько накладно, но зато я смогу поездить вокруг вересковых пустошей, когда хочу, и свозить миссис Формби покататься.

— У всех наших машин есть сигнализация, — говорит девушка с сильным манчестерским акцентом.

Она взглядывает на мой адрес, давая мне ключи. Я уже чувствую, как мой собственный акцент понемногу возвращается.

Еду мимо статуи граждан-героев на Пикадилли-Серкус, мимо черно-стеклянного здания, в котором раньше располагалась газета «Дейли экспресс», мимо банка «Хабиб» и «Объединенного банка Пакистана», складов, еврейского музея, мечети, церкви, «Макдональдса», сауны, адвокатской конторы, бара, видеомагазина, аптеки «Бутс», булочной, закусочной, кебабной… мимо серой телебашни с наростами приемников и передатчиков, мимо зарослей дельфиниума. Я еду до окраин Манчестера, где он сливается с участками зелени, и в уходящем свете дня я вижу лошадь в поле, пару ферм, голые каштаны и платаны, и дальше Пеннинские отроги, закрывающие мой родной город.

Все мои школьные друзья из Рочдейла покинули город. Кроме моего отца, тети Джоан, миссис Формби и профессора Спарса, старого учителя немецкого, у меня не осталось никого, связывающего меня с городом. И все же то, что случилось с Рочдейлом, его медленное опустошение и смерть, наполняет меня холодной грустью.

Лучше бы небо полосовал ледяной дождь. День слишком спокойный. Но обещают снег. Завтра мы втроем пойдем в «Оуд-Беттс» на ланч. В рождественский вечер — в церковь. А двадцать шестого декабря я, как обычно, повезу миссис Формби на Блэкстоунскую гряду. Я не хочу заходить на кладбище. Я посижу немного в белой «тойоте» с центральным замком и сигнализацией на парковке, на месте которой мы раньше жили, и положу белую розу — ее любимый цветок — на плоское и, надеюсь, покрытое снегом место, где прошла жизнь моей матери.

2.9

Отец подремывает с Жажей на коленях. Последние пару дней он не очень хорошо себя чувствует. Наш план пойти в «Оуд-Беттс» откладывается на после Рождества. У него также нет сил вечером идти в церковь. Тетя Джоан считает, что он ленится.

Остролист и омела украшают маленькую комнату при входе, но елку в доме не ставят со смерти мамы. Дом полон открыток: не развешанных, как раньше, но разложенных повсюду. Так что стакан некуда поставить.

Нас заходят поздравить: старые друзья моих родителей или тети Джоан; народ, знавший нас со времен, когда у нас была лавка; соседи. Мои мысли скачут. Наш сосед через дом умер от рака печени. Ирен Джексон вышла замуж за канадца, но это ненадолго. У племянницы миссис Вейзи был выкидыш на четвертом месяце. Месяц назад грузовик с прицепом врезался в витрину магазина Сьюзи Прентис, и, будто этого было недостаточно, ее муж сбежал с ее лучшей подругой, удивительно невыразительной женщиной, и их видели в отеле в Сканторпе.

— В Сканторпе! — восклицает тетя Джоан восхищенно и шокированно.

В радости и в горе, младенец родился нам, прах к праху.

Жаже и мне не сидится на месте, мы выходим наружу. Малиновка прыгает на пятачке гравия под стеной, облицованной каменной крошкой. Свежий ветер проясняет голову, Жажа внимательно следит за малиновкой.

В начальной школе был период, когда мне приспичило завести белых мышей. Я сумел купить двух. На мою мать они наводили ужас, и она не разрешала держать их в доме, поэтому мыши жили в старом наружном туалете возле мусорных баков. Однажды утром я наткнулся на жуткую сцену. Одна мышь умерла. Другая отъела ей голову.

Жажа вытягивает шею и крадется вперед. Соседский гном продолжает безучастно улыбаться.

2.10

Когда у нас был магазин, Рождество было непростым и очень насыщенным временем. Каждый хотел получить свою индюшку в последний момент. Подростком я помогал с доставкой. На моем велосипеде помещалось по две за раз (с двумя всегда было удобнее балансировать, чем с одной). Несмотря на частые предложения отца, я наотрез отказывался приделать металлическую корзинку спереди. Поскольку я справлялся с работой, зачем было портить вид моего велосипеда, который был самой дорогой мне вещью, сравнимой разве что с моим радио.

Громадный деревянный холодильник, скорее шкаф, чем холодильник, занимающий целую стену в погребе, в декабре был забит розовыми тушками под завязку. Он закрывался с чудовищным механическим лязгом. И когда могучий мотор слева внизу, с маховиком и металлической защитой, начинал работу, от сильного оглушающего звука вибрировала гостиная этажом выше.

На мой шестой день рождения, когда я играл в прятки с друзьями, я решил, что холодильник — прекрасное место, чтобы спрятаться. Я надел пару свитеров, залез внутрь и с усилием закрыл за собой дверь. Однако через несколько секунд в этом тесном, темном, холодном месте я был готов сдаться. Но я не сообразил, что, как только дверь окажется закрытой, я не смогу ее открыть изнутри.

Мой стук и вопли почти тонули в урчании мотора и криках игры. Несмотря на это, не прошло и пары минут, как кто-то услышал меня в комнате наверху и пришел спасти. Когда меня вытащили, я задыхался от ужаса, орал и не мог ничего сказать. Потом много месяцев подряд меня мучили кошмары, я просыпался в поту, не в состоянии произнести ни слова от клаустрофобии и паники.

Мое первое настоящее восстание против еды также связано с холодильником. Когда мне было около десяти, мы с отцом поехали забрать птиц с индюшачьей фермы. Некоторым отрубали головы, других уже ощипывали, третьи еще бегали и что-то клевали. Я был настолько несчастлив от мысли, что эти самые птицы, на которых я смотрел, превратятся в безжизненные горы, забивающие наш холодильник, что пообещал, что никогда больше не буду есть рождественскую индейку, ни тогда, ни потом. Несмотря на заманчивый аромат начинки и насмешки отца, я не сдался в то Рождество.

При переходе хозяйства в руки тети Джоан яблочный соус моей матери уступил место клюквенному, на что отец каждый раз жалуется. Это не Рождество без яблочного соуса, клюквенный соус — американское изобретение, слишком едкий, действует на желудок.

В этом году Рождество бесснежное, с обычным скучным моросящим дождиком. Но мне хорошо после долгого ужина и рождественского пудинга с кремом из белого рома. Попытка тети Джоан заменить ром бренди была успешно отвергнута несколько лет тому назад. Я купил бутылку шампанского, и отец выпил несколько бокалов.

— Совсем неплохо иногда делать то, что хочется, — говорит он.

— Ну да, — отзывается тетя Джоан, — а небось чаще делать то, что хочется, — еще лучше.

— Это мне полезно для сердца, — кивает отец. — Там не твои «Змеи»? — спрашивает он, показывая в телевизор.

И вправду, «Водяные змеи» в новостях, плывут свои ежегодные рождественские сто ярдов. Около половины старой компании ребячатся, но на платформе для ныряния есть и много участников, пришедших в этот единственный раз. Собралась толпа и их подбадривает. Я рад быть там, где я сейчас, уютно почесывая Жажу за ушами. Лениво размышляю, когда же покажут программу, в которой нас снимали. Может быть, уже и показали.

— Я так и не простила Мэгги Райс, — говорит тетя Джоан, смотря телевизор.

— Ты про что, тетя Джоан?

— Мэгги Райс. Я так ее и не простила.

— За что ты ее не простила?

— Она поставила мне подножку во время соревнований на Троицын день.

— Да ну!

— Это, мол, из-за того, что я дважды уже выигрывала. Я с ней с тех пор не разговариваю.

— Сколько тебе было лет? — спрашиваю я.

— Мне было семь.

— О.

— Не забыла и не простила, — говорит тетя Джоан с удовлетворением.

— Что с ней потом стало? — спрашиваю я.

— Я не знаю. Я не знаю. Может, она давно умерла. Довольно милая была девочка, на самом деле.

— Правда? — спрашиваю я и начинаю засыпать.

Тетя Джоан смотрит на отца, который задремал с улыбкой на лице.

— У ее отца был магазин на Дрейк-стрит, — продолжает тетя. — Но Дрейк-стрит тоже нет — убита торговым центром. Чампнесс-Холл и тот продали.

— Пойду прогуляюсь, — говорю я. — Пожалуй, речь королевы в этом году пропущу.

— А, ну хорошо, — соглашается тетя Джоан, к моему удивлению.

— Может, зайду к миссис Формби, отнесу ей немного твоего рождественского пудинга.

— Ее муж был в Совете, — говорит мой отец, не открывая глаз.

— Я вернусь через час-два.

2.11

Миссис Формби радостно смеется, увидев меня. Она довольно богатая, очень уродливая женщина, с лошадиными зубами, в очках с толстыми стеклами. Ее муж, умерший какое-то время назад, тоже был уродлив, но я мало с ним виделся, когда был ребенком. Я считал их замечательно экзотической парой. В юности он был — кто бы мог подумать — чемпионом по катанию на роликовых коньках, а она — скрипачкой в оркестре. Однако было трудно представить их молодыми, настолько старыми они казались мне уже тогда. Формби жили в большом каменном доме с большим садом, полным великолепных цветов, довольно близко от нашего района с булыжными мостовыми, домиками ленточной застройки и магазинами. Как они встретились, откуда было их благополучие, а также чем ее муж был занят в Совете, я так и не знаю.

— Здравствуй, Майкл, как я рада тебя видеть. Я думала, что ты придешь завтра вывезти меня на прогулку.

— Сегодня я пешком. Просто гуляю после ланча.

— А это что? Это мне?

— Кусок рождественского пудинга моей тети. Готовишь недели, а наслаждаешься несколько секунд. Прямо как музыка.

У четы Формби не было своих детей. А у меня, единственного ребенка, не было компании дома. Миссис Формби полюбила меня и настаивала, чтобы я ходил с ней на самые разные мероприятия, которые моя семья не посещала. Именно она, а не ее муж, научила меня кататься на роликовых коньках, и она повезла меня в Бельвю[23] слушать великого «Мессию»[24], когда мне было всего девять лет.

— Ты знаком с моим племянником и его семьей? Почему бы тебе не выпить стаканчик с нами? Мы только что кончили обедать. Правда, наш пудинг был из «Маркса и Спенсера».

— Пожалуй, я пойду дальше, миссис Формби.

— О нет-нет-нет, Майкл, заходи.

Племянник — лысый, цветущий человек лет пятидесяти, дипломированный геодезист из Чешира, — встречает меня словами: «О да, скрипач». Он смотрит на меня оценивающе и несколько неодобрительно. Его жена, сильно моложе, занята тремя девочками, которые дерут друг друга за волосы, хнычут и ссорятся, споря, какую программу смотреть.

Дав мне бокал вина, миссис Формби усаживается в удобное кресло и спокойно сидит, несмотря на шум. Я выпиваю вино настолько быстро, насколько позволяет вежливость, и покидаю дом.

Я недалеко от моего старого района. Машин почти нет. Ноги ведут меня на парковку, где была наша лавка. Парковка должна быть сегодня пустой. Но в последний момент что-то останавливает меня, и я стою не двигаясь, неуверенный в своей цели, боясь беспокойных мыслей.

Вдруг в моей голове возникает необычайно прекрасный звук. Мне девять лет. Я сижу между мистером и миссис Формби в состоянии предвкушения. Люди вокруг болтают и шуршат программками. На цирковую арену выходят не слоны и львы, но группа мужчин и женщин, несущих удивительные инструменты, блестящие и сверкающие. Маленький хрупкий человек входит под аплодисменты, каких я никогда раньше не слышал, и наступает странная абсолютная тишина.

Он опускает палочку — и сильный, дивный шум заполняет мир. Больше всего на свете я хочу быть частью этого шума.

2.12

Двадцать шестого декабря я везу миссис Формби вдоль Блэкстоунской гряды. Когда я уехал из дома в Манчестер, один из ее старых друзей одолжил мне ненужную ему скрипку. Но когда она услышала, что я еду в Вену учиться у самого Карла Шелля, она настояла, чтобы я взял с собой ее собственного Тонони. Тонони со мной с тех самых пор. Миссис Формби счастлива, что на ее скрипке играют и что играю на ней именно я. Каждый раз, когда приезжаю в Рочдейл, я беру скрипку с собой. Миссис Формби называет скрипичной рентой нашу ежегодную поездку за город.

На чистом небе почти нет облаков. Я люблю свет вокруг Блэкстоунской гряды. Видно далеко, через всю равнину, за Рочдейлом и Мидлтауном до Манчестера, даже до Чешира.

— Дома все хорошо? — спрашивает она.

В отношениях миссис Формби с нашей семьей бывали пики и спады. Она всегда была одной из лучших покупательниц нашей лавки, но одно время родители не могли ей простить то, что я не пошел в университет.

— Да, — говорю я. — Все в порядке. Отец неважно себя чувствует, но ничего, он справляется…

— А в Лондоне?

— Там тоже все в порядке.

— Ты завел себе наконец горшки с цветами на окнах?

Миссис Формби часто ругает меня за мое бесцветочное существование. В детстве я бегал по ее саду и довольно много узнал от нее о растениях. Но я не могу заботиться о цветах — я слишком ленив и часто в отъезде, и вообще я живу рядом с парком, да и домоуправление Архангел-Корта неодобрительно смотрит на цветочные горшки снаружи. Я все это ей говорю, как уже говорил однажды или дважды раньше.

— Ты много ездишь?

— Как обычно. У нас концерт в Вене в следующем мае. Вам бы понравилось. Ничего, кроме Шуберта.

— Да, — говорит миссис Формби; ее лицо озаряется. — Шуберт! Когда я была молода, у нас были вечера Шуберта. Один мой друг пытался вставить Шумана. Я не позволила. Я называла его «Не тот Шу»!.. Кстати, Майкл: наше местное музыкальное общество спрашивало, не захочет ли твой квартет сыграть здесь, в Рочдейле, в Театре Грейси Филдс. Я сказала, что не думаю, но обещала спросить. Поверь мне, я просто передаю их просьбу, я не хочу, чтобы ты чувствовал какое-либо давление.

— Почему вы думали, что я могу не захотеть, миссис Формби?

— Просто шестое чувство. Ну, наше музыкальное общество по-прежнему довольно активно. Мне кажется, если говорить про культуру, это наше приятное исключение. Конечно, глупо, что до единственного приличного зала в городе не доехать на общественном транспорте… Но что ты думаешь?

— Просто не знаю, миссис Формби, — говорю я наконец. — Я хотел бы сыграть — то есть хотел бы, чтобы мы сыграли. Но кажется, я еще не созрел. Не могу это объяснить. Звучит глупо, я знаю, и даже несколько эгоистично.

— Не то и не другое, Майкл, — говорит миссис Формби. — Ты сыграешь здесь, когда будешь готов. И, честно говоря, даже если это будет после меня, я ничего не имею против. Есть события, которые нельзя торопить. А если их торопить, ничего хорошего не выйдет. Кстати, поблагодари свою тетю. Ее рождественский пудинг был очень вкусным.

— Вам что-то досталось или вы его скормили вашим внучатым племянницам?

— Ну, — говорит миссис Формби, смеясь, — я съела кусочек. А как поживает наша скрипка?

— Она прекрасно себя чувствует. В этом году несколько раз побывала у мастера. Она немного звенела, но теперь поет, как жаворонок.

Я останавливаю машину на обочине и смотрю поверх ярко-зеленого склона. Когда-то я мчался по этой дороге вниз на велосипеде на полной скорости, с ветром в волосах. Интересно, куда жаворонки деваются зимой?

— Ты знаешь, я хочу, чтобы ты на ней играл, Майкл, — говорит миссис Формби озабоченно.

— Я знаю. И я люблю ее, миссис Формби, — отвечаю я с неожиданным беспокойством. — Я вам не говорил, что мы едем в Венецию после Вены? Так что я ее свожу на место ее рождения. Вы не думаете ее забрать, нет?

— Нет, нет, в общем, нет, — говорит миссис Формби. — Но мой племянник все время пристает ко мне насчет фонда для образования моих внучатых племянниц, насчет моего завещания и так далее. Я не знаю, что делать. И он выяснил и сказал мне, что скрипка теперь стоит очень много.

— Ну да, правда, я полагаю, — говорю я грустно.

— Она была не очень дорогой, когда досталась мне столько лет назад, — продолжает она. — Меня по-настоящему беспокоит, что она так выросла в цене. Я не особенно люблю своего племянника, но привязана к моим внучатым племянницам.

— Если бы вы мне ее не одолжили, я бы никогда не смог ее купить, — говорю я. — Вы были очень великодушны.

Мы оба знаем, что, если бы не она, я, скорее всего, вообще не стал бы музыкантом.

— Вряд ли я перенесу, если на ней будет играть неизвестно кто, — говорит миссис Формби.

«Тогда отдайте ее мне, миссис Формби, — хочу сказать я. — Я люблю ее, а она любит меня. Мы приросли друг к другу. Как может неизвестно кто держать и заставлять звучать ту, что так долго была в моих руках? Мы были вместе двенадцать лет. Ее звук — это мой звук. Я не вынесу расставания с ней».

Но я не могу этого сказать. Я ничего не говорю и помогаю миссис Формби выйти из машины. Мы стоим несколько минут у дороги, глядя поверх рочдейловских высоток в неопределенную даль.

2.13

Когда мне было всего девять, наш необузданный, болтливый, шуршащий конфетными фантиками, пускающий самолетики класс привели на школьный концерт. Это была моя первая встреча с живой музыкой. На следующий день я рассказал миссис Формби про концерт. То, что я особенно запомнил, была пьеса про жаворонка — мне кажется, что она называлась «Жаворонок в ясном небе».

Миссис Формби улыбнулась, подошла к граммофону и поставила другую пьесу, вдохновленную той же птицей. С первой же ноты «Взлетающего жаворонка» я был очарован. Я заметил пару скрипок, лежащих среди многих удивительных вещей в доме, но с трудом поверил ей, когда она сказала, что давным-давно и сама играла эту пьесу. Я не часто беру в руки скрипку, сказала она, но я прочту тебе стихи, благодаря которым эта пьеса была написана. И она прочла мне строчки Джорджа Мередита[25], вдохновившие Воана-Уильямса. Слушать ее было странным занятием для меня, девятилетнего, еще более странным было лицо миссис Формби, выражение экстаза в ее глазах, увеличенных толстыми стеклами.

Взмывает и давай кружить —

На нот серебряную нить

Нанизывает ожерелье

Из свиста, щебета и трелей…

Петь, чтоб все небо надо мной

Любовью налилось земной.

И вот уже долина наша

Как будто золотая чаша,

А он — вино: лишь пригубим

И вознесемся вслед за ним…

Исчез в лазури он, спеша,

Но песней полнится душа.[26]

Миссис Формби не посчитала нужным объяснять стихотворение. Вместо этого она сказала, что собирается на «Мессию» Генделя через несколько недель — там будет петь их племянница из Шеффилда — и что, если мои родители не против, миссис Формби может взять меня с собой. Вот так случилось, что я услышал и увидел маленького и немощного Барбиролли[27], воссоздавшего в «Кингс-холле» в Бельвю парящие звуки, которые потом резонировали в моей голове несколько дней, и это, вместе со «Взлетающим жаворонком», побудило меня умолять миссис Формби учить меня игре на скрипке.

Сначала она учила меня на маленькой скрипке, на которой сама играла ребенком. Это вытеснило мою прежнюю страсть — роликовые коньки. Когда я был еще в средней школе, ей удалось найти мне хорошего учителя. Мои занятия на скрипке родителей не очень интересовали, но они чувствовали, что это нечто престижное и в любом случае полезное — оберегает меня от шалостей на несколько часов в неделю. Они платили за них, как платили за мои школьные экскурсии, дополнительные уроки, книги, которые мне хотелось прочесть, — за все, что, как им казалось, расширяло мой кругозор и помогало мне на пути в университет. У них не было особой любви к музыке. В доме у дедушки с бабушкой стояло пианино, и мебель в гостиной располагалась вокруг него так, как теперь вокруг телевизора, но на нем никто не играл, кроме редких гостей.

Школа, в которую я ходил, была старой школой с музыкальной традицией. И местная школьная администрация предлагала уроки внештатных учителей музыки. Но теперь все это почти или совсем исчезло. Тогда была система выдачи инструментов на время бесплатно или почти бесплатно тем, кто не мог себе позволить их купить, — все это исчезало вместе с бюджетными сокращениями, проводившимися снова и снова в системе образования. Молодые музыканты со всей округи собирались по субботам, чтобы играть в оркестре в музыкальном центре, ныне пришедшем в упадок. Вчера я проезжал мимо него: окна были разбиты; уже годы, как он в запустении. Если бы я родился в Рочдейле на пять лет позже, не понимаю, как бы я смог, с моим происхождением и окружением, сохранить любовь к скрипке, а ведь многие были сильно беднее нас.

Элегантное здание мэрии правит пустыней — нашим городом. Все говорит об увядании. В течение столетия, когда разрушалась местная промышленность, жители города теряли работу и благосостояние. Потом пришел урбанизм: замена человеческих трущоб на нечеловеческие, церкви затерялись на островках среди дорожного движения, там, где раньше были частные лавочки, появились супермаркеты. Потом два десятилетия правительство перекрывало все возможные ручейки финансовой помощи. Школы, библиотеки, больницы, транспорт — все, что служило обществу, задохнулось без фондов. Город, где зародилось кооперативное движение, утратил всякое чувство локтя.

Театры закрылись. Все пять кинотеатров тоже. Литературные и научные общества сократили свою деятельность или вообще исчезли. Помню, как я был безутешен, когда узнал, что наш книжный закрывается насовсем. Теперь остались несколько полок в глубине магазина «У. Х. Смит».

Через несколько лет умрет мой отец, умрет моя тетя Джоан, умрет миссис Формби. Не думаю, что я буду приезжать в Рочдейл тогда. Если я решил порвать все связи с городом, с какой стати я так злюсь и жалею его сейчас?

2.14

По дороге обратно в Лондон я провожу несколько часов, слоняясь по Манчестеру.

Около полудня оказываюсь перед «Бриджуотер-холлом». Я подхожу к громадному гладкому камню, лежащему перед ним. Сегодня, когда провожу по нему руками, я сначала чувствую умиротворение, но потом — опасность, идущую из его холодного сердца[28].

Брожу по Музыкальной библиотеке Генри Уотсона. Я еще не заказал из Лондона ноты бетховенского квинтета. Мне не терпится его сыграть, и тем не менее я полон неуверенности. И вот я тут, где хранится эта музыка. Проверив мои документы, библиотекарь позволяет мне использовать мой старый абонемент.

В поезде я проглядываю партитуру. Прибываю в Лондон затемно и звоню Пирсу.

— Ну, — говорит он, — как прошло Рождество?

— Хорошо. А у тебя?

— Ужасно. Как обычно. Шарады. Чертово бесконечное веселье. Нет, мне, в общем, понравилось, только мать стала законченной алкоголичкой. Родители наконец от меня отстали. Теперь тяжелая артиллерия про замужество и детей направлена на Эллен. Тебе тоже досталось?

— Нет, на этот раз нет. Обычно достается.

— Ну хорошо, а вообще ты как?

— Помнишь бетховенский квинтет, о котором мы как-то говорили?

— Угу, до-минорный. Переделанный из трио, да? Ты сказал, что нашел ноты. Тебе удалось отыскать запись?

— Да. И я только что взял партитуру в Музыкальной библиотеке в Манчестере.

— Прекрасно! Надо найти альтиста — и за работу. Кого же нам пригласить? Эмму?

— Конечно, почему бы и нет. Ты знаешь ее лучше меня. Позвонишь ей?

— Позвоню.

— Еще одно, Пирс. Ты будешь очень возражать, если в этот единственный раз я сыграю первую скрипку?

После секунды молчания Пирс:

— Это касается не только меня.

— Давай спросим остальных.

— Нет, Майкл, — говорит Пирс немного раздраженно. — Что бы они ни сказали, я не думаю, что это хорошая идея. Когда мы с Алексом постоянно менялись, это нас всех бесило — его, меня, но также и Эллен. Она говорила, что не может приспособиться, в частности, ко второй скрипке. Билли тоже говорил, что каждый раз он будто играет с другим квартетом.

— Но это только один раз. Мы же не играем квинтет на сцене.

— А если нам понравится? А если мы захотим его включить в наш репертуар? Тогда мы так и будем его играть в таком составе.

— Пирс, просто эта вещь для меня очень много значит.

— Ну тогда почему бы тебе не набрать коллег из «Камерата Англика» на один раз и не сыграть его?

— Без нашего квартета — это не мое.

— Ну, так это не мое с нашим квартетом.

— Просто подумай об этом, Пирс.

— Майкл, извини, но я уже об этом подумал.

— Конечно не подумал! — восклицаю я. Меня бесит этот подход, похожий скорее на эгоизм, чем на следование принципам.

— Я подумал. Я думал об этом раньше сто раз. Когда ушел Алекс, — голос Пирса немного прерывается, — я без конца спрашивал себя, что мы сделали не так. Были и другие проблемы, но я уверен, что эта была центральной.

— Ну хорошо, тебе виднее, — говорю я, слишком расстроенный, чтобы сочувствовать.

Честно говоря, такие переживания насчет ухода Алекса меня совсем не радуют. Ведь если бы они с Пирсом не разошлись, меня вообще не было бы в квартете.

— Майкл, я прошел через ад, когда мы остались без него. Я знаю, что теперь не смогу быть хорошей второй скрипкой, если даже и был когда-то. — Помолчав, он продолжает: — Если я буду играть вторую скрипку в нашем квартете, это мне напомнит те времена и повлияет на мою игру. Будет плохо нам всем.

Я молчу.

— Хорошо, — говорит он, — репетиция послезавтра в пять у Эллен. Тебя это по-прежнему устраивает? — Пирс опять надел забрало.

— Да. Ничего ж не изменилось.

— Ну, так до скорого.

— Да. До скорого.

2.15

Я никогда не был близко знаком с Алексом, хотя мы регулярно виделись тогда в Банфе. Даже Эллен, которая обожает сплетни, не говорила о нем и о его влиянии на них всех; мне же казалось, что неуместно спрашивать про то, что было до меня. Поначалу я думал, что остальные нарочно избегают разговоров о своем бывшем коллеге, а позже, когда я освоился, это уже не имело значения.

Его почти не вспоминали. Если же это случалось, то Пирс просто уходил в свои мысли. Если же иногда Эллен упоминала его, Пирс взметался как ужаленный.

Если бы я знал, что шесть лет спустя займу его место, я обратил бы больше внимания на Алекса во время тех наших встреч. Со стороны он казался веселым, энергичным, добродушным, любящим внимание. Он легко шутил, цитировал смешные стихи, был очень галантен с женщинами, и вполне возможно, что они его также интересовали. Он очень нравился Джулии. Слушая концерты, в которых он играл первую скрипку, а также иногда вторую (и в Канаде, и потом иногда в Лондоне), я осознавал со всей ясностью, что он не только потрясающий скрипач, но и очень гибкий партнер — более гибкий, чем Пирс, который слишком выделялся, когда играл вторую скрипку. Возможно, как признавался Пирс, если бы Алекс играл только вторую скрипку, они бы остались вместе и я бы никогда не попал в «Маджоре». Но возможно, их двойное партнерство, и в любви, и в квартете, было обречено. Проблемы в одном создавали трудности в другом. А с Пирсом было нелегко и в лучшие времена.

Алекс покинул Пирса, квартет и вообще Лондон и стал членом Шотландского камерного оркестра. Пирс был безутешен. Он был одинок еще больше года после того, как в квартет пришел я. А потом на сцене появился Тобиас, или, точнее, ворвался на нее.

Тобиас Кан был очень сильным, сосредоточенным, серьезным скрипачом. Он жил только музыкой — ничто другое его не интересовало, — и он верил безоговорочно, что музыку можно играть только либо правильно, либо неправильно. Он играл на скрипке в составе другого струнного квартета. Пирс полностью попал под его влияние.

Пирс и Алекс были на равных. Но с Тобиасом казалось, будто Пирс получал команды от старшего по званию, и этот невидимый пятый все время находился среди нас. В тот странный и беспокойный период я понял, насколько хрупки, при всей их силе, связи между нами.

Пирс всегда был и остается очень естественным музыкантом: очень сосредоточенным, очень дисциплинированным, но при этом совсем не ограниченным в своем подходе к музыке. Когда он что-то играет, он следует не только структуре, но и настроению. Под влиянием Тобиаса он стал одержимо, слепо следовать теории: чем является произведение, чем оно должно быть, чем оно не может не быть.

Такт, или фраза, или пассаж имели единственно возможный темп, которого надо было придерживаться, несмотря ни на что. Наша работа заключалась в том, чтобы буквально реализовать то, что написано в нотах. Любая возникшая идея, ритмическая свобода, творческие причуды — все, что меняло образец, — вызывало у Тобиаса отвращение. В нашей музыке пропало творчество, мы достигли безжизненной четкости.

Пирс играл против своей натуры, и это было адом для всех остальных. Свобода, позволявшая идти от минуты к минуте, исчезла, была изгнана и никогда не возвращалась. Иногда казалось, будто играет и спорит Тобиас, а не Пирс. Сложно объяснить даже по прошествии времени, но это было немного как в фильме «Вторжение похитителей тел»[29].

Эллен не могла понять, что стряслось с ее братом. Тобиас был странным — он будто не имел собственной личности, только ум во власти сильных и серьезных идей, и, как следствие, он был полной противоположностью Алексу. Даже Билли, несмотря на его интерес к теории, был глубоко несчастен. Он воспринимал влияние Тобиаса как необходимость покоряться чужой воле. Репетиции стали мучением. Иногда за три часа обсуждений не было сыграно ни одной ноты. Это выплескивалось и в нашу жизнь. Квартет чуть не распался, и это бы случилось, если бы все так и продолжалось дальше. Эллен хотела уйти из квартета, чтобы не потерять брата окончательно. Однажды, когда мы гастролировали в Японии, она сказала, что уйдет, как только мы вернемся из турне. Но по прошествии чуть больше года жар спал. Пирс как-то изгнал из себя Тобиаса, и не только Пирс, но и все мы постепенно вернулись к самим себе.

По возможности мы никогда не упоминаем Тобиаса. Мы уклоняемся от разговоров о нем, но мы не готовы забыть опыт того года и боль, к которой мы оказались не готовы.

Многие музыканты — играющие в оркестрах или внештатные — смотрят на квартетистов как на странную, маниакальную, рефлексирующую, отдельную породу, все время путешествующую в экзотические места и вызывающую будто бы заслуженное обожание. Если бы они знали цену такого вовсе не гарантированного восхищения, они бы не особенно завидовали. Помимо наших хлипких финансов и беспокойства насчет ангажементов, наша взаимная близость чаще, чем мы готовы признать, ограничивает наши личности и делает нас страннее, чем мы есть на самом деле. Возможно, наше пребывание на высоте музыкальной пирамиды похоже на головокружение из-за нехватки воздуха.

2.16

На моем автоответчике несколько сообщений от Виржини. Звоню ей и попадаю на ее автоответчик. Поздно ночью, когда я почти заснул, звонит телефон.

— Почему ты мне не позвонил в Рождество? — спрашивает Виржини.

— Виржини, я же сказал, что не буду звонить. Я был на севере.

— А я была на юге. Телефоны как раз для этого.

— Я тебе сказал, что не буду звонить, что хочу побыть один.

— Но я-то как могла поверить, что ты и вправду будешь таким ужасным?

— Тебе было хорошо — там, где ты встречала Рождество? В Монпелье? В Сен-Мало?

— В Нионе, конечно же, с моей семьей, как ты прекрасно знаешь, Майкл. Да, мне было хорошо. Очень хорошо. Я не нуждаюсь в тебе, чтобы мне было хорошо.

— Да, я знаю, Виржини.

— Чем дальше, тем меньше я тебя понимаю.

— Виржини, я почти заснул.

— О Майкл, какой ты зануда, — говорит Виржини. — Ты все время «почти заснул». Такой занудный старый пердун, — гордо добавляет она.

— Виржини, ты перебарщиваешь с английскими идиомами. И да, я об этом думал — я на шестнадцать лет тебя старше.

— Ну и что? Ну и что? Почему ты все время говоришь, что не любишь меня?

— Я этого не говорил.

— Нет, но ровно это имеешь в виду. А тебе нравится меня учить?

— Да, когда ты занимаешься.

— И тебе нравится со мной разговаривать?

— Да, когда это не слишком поздно.

— И тебе нравится заниматься со мной любовью?

— Что?.. Да.

— Я рада. Я занималась по два часа в день, когда была во Франции.

— Любовью?

Виржини хихикает.

— Нет, Майкл, глупый, на скрипке.

— Умница.

— У нас завтра урок. Ты увидишь, как я продвинулась.

— Завтра? Слушай, Виржини, насчет завтра — может, мы отложим на пару дней?

— Почему? — Слышно, что она надула губы.

— Помнишь тот бетховенский струнный квинтет, про который ты мне рассказала? Мне удалось достать ноты, и мы послезавтра будем его репетировать, но до этого я хочу его как следует посмотреть.

— О, так это прекрасно, Майкл! Почему бы мне не присоединиться к вам?

— Виржини, погоди секунду…

— Нет, слушай. Ты будешь вторым альтом, ты все время говоришь, что скучаешь по альту, а я буду второй скрипкой.

— Нет, нет, нет, нет! — кричу я, отмахиваясь от этой мысли, как от пчелиного роя.

— Почему так резко, Майкл?

— Просто… Пирс уже нашел кого-то.

— Но я только предложила, — отвечает Виржини в замешательстве.

Какой же я жестокий дурак! Но я не собираюсь ухудшать дело объяснениями.

— Майкл, — говорит Виржини, — я тебя люблю. Ты этого не заслуживаешь, но это так. И я не хочу тебя завтра видеть. Я не хочу тебя видеть, пока ты не сыграешь эту дурацкую музыку. Я рассказала тебе о ней. Ты даже не верил, что она существует.

— Я знаю, знаю.

Виржини кладет трубку, не попрощавшись и не пожелав спокойной ночи.

2.17

Мы встречаемся у Эллен, чтобы играть бетховенский квинтет. Накануне я провел день, изучая партитуру и свою партию.

Ни Пирс, ни я не возвращаемся к нашему разговору. Я принял статус-кво второй скрипки даже в этом квинтете. Партии квинтета были розданы, и мы настроились. Второй альт — Эмма Марш, которую Пирс знает со студенческих дней в Королевском колледже музыки. Она низенькая, полная, милая девушка, у нее свой квартет, так что она хорошо с нами сыграется. Билли и Эллен смотрят друг на друга и с драматическими жестами раздвигаются, чтобы дать ей место.

— Со всеми повторами? — спрашивает Эллен.

— Да, — отвечаю я.

Билли изучает свои ноты с громадным интересом и просит посмотреть всю партитуру. В квинтете он играет почти непрерывно, не так, как в изначальном трио, но часть более высоких лирических тем отданы Эллен.

Пирсу явно не по себе. Ну и хорошо.

До этого я никогда не чувствовал себя несчастным из-за моего положения второй скрипки. Я согласен с тем, кто сказал, что по-настоящему она должна называться «другая скрипка». Она играет другую роль, не меньшую: более интересную, поскольку более разнообразную. Иногда она в самом сердце квартета, как и альт, иногда поет с лиризмом, равным первой скрипке, но в более сумрачном и непростом регистре.

Сегодня, однако, я несчастен и огорчен. Я должен был отвыкнуть от мысли и надежды сыграть то, что считал своим. Пирс не может себе даже вообразить, с каким хладнокровием я бы проткнул его отравленным концом моего смычка. Я никогда не думал, что он будет таким неуступчивым.

Но вот он выдыхает свои первые легкие ноты, и мы трогаемся, allegro с большим brio[30].

Через минуту я забыл все свое недовольство, все положенные мне права и блага. Они не имеют отношения к этой прекрасной, жизнерадостной музыке. Мы играем первую часть без остановок и ни разу не запутываемся. В конце Пирс играет удивительные потоки быстрых восходящих и нисходящих гамм, потом следует грандиозный резонирующий аккорд всех пяти инструментов, и все завершается тремя более мягкими аккордами.

Мы смотрим друг на друга, сияя от счастья.

Эллен качает головой:

— Как же получилось, что я никогда этого не слышала? Как же этого никто не знает?

— Это восхитительно! — все, что может сказать Эмма.

— Спасибо, Майкл, — говорит Пирс, лучась от восторга. — Это настоящее открытие. Но надо и попотеть.

— Вы еще больше будете меня благодарить после второй части, — говорю я. — Это чудо что такое.

— Но это же было написано через двадцать с лишним лет после трио, — говорит Билли. — Что еще он писал в то время?

— Почти ничего, — говорю я, поскольку уже изучил этот вопрос. — Ну, что вы думаете? Avanti?[31]

— Avanti! — восклицают все, и после быстрой настройки наших инструментов и наших сердец мы входим в медленную часть: тему с вариациями.

Как хорошо играть этот квинтет, просто играть его, а не работать над ним — играть только для нашего собственного удовольствия, без нужды передать что-то кому-то вне нашего круга, без ожидания будущего концерта или слишком поспешных аплодисментов. Квинтет существует сам по себе и, однако, не может существовать без нас. Музыка поет в нас, а мы поем с ней, и каким-то чудом с помощью роя этих маленьких черных и белых букашек, живущих на пяти нотных линейках, человек, который вглухую трансформировал то, что он сочинил за столько лет до того, в те времена, когда еще слышал, говорит с нами через землю и воду и десять поколений, наполняя нас то грустью, то удивительным счастьем.

Для меня в этой музыке есть еще и другое. Так же как образ Джулии может отпечататься на сетчатке моего глаза через два движущихся автобусных стекла, ее образ возникает в паутине нот, трансформированных нашими руками в вибрацию — чувствующую, чувственную. Через лабиринт моего уха она встряхивает завитки моей памяти. Сила Джулии поддерживает мою руку, ее дух — мою игру. Но я так и не знаю, где она сама, и у меня нет надежды ее найти.

2.18

Я встретил Джулию ранней зимой, через два месяца после того, как приехал в Вену. Шел студенческий концерт. Она играла сонату Моцарта. Потом я сказал ей, как был заворожен ее игрой. Мы разговорились и обнаружили, что мы оба из Англии, однако из очень разных Англий, поскольку ее отец был профессором истории в Оксфорде. Ее родители встретились после войны — в Вене, как и мы. После недель борьбы с немецким языком было такое удовольствие, такое облегчение снова говорить по-английски, что я болтал гораздо больше обычного. Она улыбнулась, когда я сказал, что я из Рочдейла, — и почему-то я стал рассказывать о моем городе совсем по-другому, как никогда раньше. Я пригласил ее на ужин. Вечер выдался холодный, со снегом и слякотью, и Вена пребывала в своем серейшем и мрачнейшем виде. Мы пошли пешком в ресторан. Я поскользнулся, она удержала меня от падения. Инстинктивно я поцеловал ее — потрясенный самим собой в тот же момент, а она была слишком удивлена, чтобы возразить. Ее волосы укутывал серый шелковый шарф — она всегда любила шарфы. Я посмотрел в ее глаза, отвел взгляд и понял, как, наверное, поняла и она, что я пропал.

С момента нашей первой встречи я не мог ни о чем думать, только о ней. Я не знаю, что она во мне нашла, кроме моей почти безнадежной тяги к ней, но в первую же неделю после встречи мы стали любовниками. Однажды утром, после ночи любви, мы попробовали играть вместе. Получалось не очень хорошо, мы оба слишком нервничали. Позже в ту же неделю мы попробовали опять, и оба поразились, как естественно это вышло и как одинаково мы чувствовали музыку. Вместе с виолончелисткой Марией, подругой и однокурсницей Джулии, мы создали трио и стали давать концерты где могли — в Вене и вне ее. По совету одного из друзей мы послали кассету и заявку в летнюю школу в Банфе и были туда приняты. Ту зиму, весну и лето я жил во сне наяву.

Она была на пять лет моложе меня, обычной студенткой, в противоположность мне, уже закончившему обучение, приехавшему к определенному учителю. Во многом, однако, она казалась старше. Ей было легко в Вене, где она жила уже три года. И хотя она провела всю свою жизнь в Англии, по-немецки она говорила так же хорошо, как по-английски. Она выросла в окружении, сильно отличавшемся от моего, искусство, литература и музыка впитывались там без усилий и объяснений — из разговоров и путешествий, из книг и пластинок — под влиянием окружающих стен и книжных полок. После всех моих занятий в школе и моего книжного самообразования, иногда случайного, иногда маниакального в течение всех этих лет в Манчестере, она стала моим лучшим учителем, и за это, как и за все остальное, я отдал ей свое сердце.

Она научила меня получать удовольствие от искусства, она улучшила мой немецкий, она даже научила меня играть в бридж. В музыке она научила меня многому просто своей игрой. Радость, которую я испытывал, играя с ней вдвоем или в нашем трио, была не меньше, чем та, которую мне теперь дает квартет. Я только потом понял, что даже о музыке я узнал от нее больше, чем от кого бы то ни было, поскольку тому, чему я научился у нее, меня не учили.

Иногда она ходила в церковь, но не каждое воскресенье, а когда была за что-то благодарна или что-то ее беспокоило. Этот мир был закрыт для меня, я не молился, даже ритуально, со школьных дней. Несомненно, религия тоже была основой ее уверенности в себе, но я чувствовал себя неловко в этом вопросе, и было ясно, что она тоже не хотела со мной говорить об этом, даже если никогда прямо этого не высказывала. У нее была тонкая душа и доброта, какой я больше ни в ком не встречал. Возможно, она видела во мне многое, что ей было чуждо, — непостоянство, дух противоречия, скептицизм, неотесанность, вспыльчивость, временами приступы паники, чуть ли не душевной болезни. Но как это могло привлекать? Она сказала, что, поскольку я должен был зарабатывать на жизнь в течение многих лет, я отличался от других студентов, которых она знала. Она сказала, что любит быть со мной, хотя никогда не знает, чего ждать от моего настроения. Когда я все глубже и глубже погружался в депрессию, она, должно быть, чувствовала, как сильно я нуждаюсь в ней. Главное, она, должно быть, точно знала, как сильно я ее люблю.

Пришла вторая зима. В начале года меня стал беспокоить средний палец. Он медленно двигался и действовал только после долгого разыгрывания. Карл реагировал с яростью и нетерпением: мои расслабленные трели были очередным оскорблением его достоинства, а моя общая нервозность отражала мою беспомощность. Будто один из возможных бриллиантов в его короне оказывался простым углем, способным превратиться в свою идеальную форму только под сильным и постоянным давлением. Он давил, а я распадался на части.

Зимой и весной она пыталась со мной разговаривать, придать мне сил остаться до конца года в Вене, как я ранее собирался, хотя бы ради любви к ней. Но я не мог с ней говорить про пустоту во мне. Она просила меня не покидать учителя, не помирившись, и снова и снова напоминала мне о том, что я видел в Карле раньше, то, что она все еще видела в нем: его игра была глубже его виртуозности, она передавала высоту духа в каждой фразе. Но мой с ним конфликт настолько глубоко отпечатался в моем мозгу, что, когда она защищала Карла, это казалось мне невыносимым предательством, — в каком-то смысле худшим, чем его собственное, ведь от него я и не ждал понимания.

Я уехал. Спасся бегством в Лондон, поскольку мысль вернуться домой была мне также невыносима. Я не писал и не звонил ей. Только постепенно мой взгляд прояснился, слепота ушла; я понял, с какой честностью и любовью она обращалась со мной, и осознал, что из-за моего внезапного отъезда и долгого молчания могу потерять ее. И я ее потерял. Прошло два месяца. Когда я наконец написал ей, наверное, ей было уже все равно.

Я пробовал звонить, но, кто бы ни подходил к общему телефону в студенческом общежитии, он возвращался через минуту или две сказать, что ее нет. Ответа на мои письма не было. Пару раз я думал поехать в Вену, но у меня почти не было денег, и я по-прежнему боялся столкнуться с памятью о моем крахе, боялся присутствия Карла Шелля и того, как Джулия может ответить на любые мои объяснения. К тому же начались летние каникулы, и она могла быть где угодно. Прошли месяцы. В октябре начался семестр, а от нее по-прежнему не было ответа.

Острота потери со временем сменилась в Лондоне тупым оцепенением. Вскоре я утратил надежду, а вместе с ней утихла режущая тоска. Две трети моей жизни были еще впереди. Я записался в агентство, которое находило мне временную работу. Через год меня взяли в оркестр «Камерата Англика». Я играл, я выжил. Даже скопил немного: у меня не было никого, на кого я хотел бы тратить деньги. Я ходил в музеи, галереи, библиотеки. Всюду ходил пешком. Я познакомился с Лондоном и его жизнью, но не чувствовал себя в нем менее чужим. Моя душа была не здесь — то ли на севере, то ли на юге. В картинах, которые я видел, в книгах, которые читал, я вспоминал Джулию, ведь во многом она была у истоков моего становления.

Когда я слушал музыку, часто это был Бах. Это ведь с ней, благодаря ее игре, мои чувства к Баху переросли из восхищения в любовь. Иногда они с Марией играли его сонаты для виолы да гамба, иногда мы с ней исполняли его музыку для скрипки и клавира, несколько раз она даже усаживала меня у левого края фортепиано играть на басовых клавишах ту партию, которую органист играл бы ногами. Одна хоральная прелюдия, «An Wasserflüssen Babylon»[32], потрясла меня, прямо когда мы ее исполняли. Когда она играла одна, сама себе — сюиту, или инвенцию, или фугу, — я полностью отдавался Баху. И ей.

Я спал с другими женщинами до нее, и у нее раньше был бойфренд, но я стал ее первой любовью, как и она моей. С тех пор я никогда не любил. Но я так и не разлюбил ее — ту, какой она была, или, как я понял позже, ту, какой я ее затем представлял. Но кем она стала теперь, кто она теперь? Я привязан к ней с такой безумной верностью… А ведь она могла полностью измениться. (Но могла ли? Могла ли она действительно сильно поменяться?) Она могла начать меня ненавидеть за то, что я ее покинул, она могла меня забыть или научиться специально изгонять меня из своей памяти. Сколько секунд или недель я продержался в ее мыслях после того, как она видела меня в том автобусе?

Как она могла меня простить, если я не могу простить сам себя? Когда слушаю Баха, я думаю о ней. Когда играю Гайдна, Моцарта, Бетховена или Шуберта, я думаю про их город. Она показала мне Вену, любой шаг или камень в том городе связывает меня с ней. Я не был там десять лет. Но весной мы должны туда ехать играть, и я знаю, что ничто не сможет облегчить мою боль.

2.19

Последние месяца три за нами повсюду следовал странный тип — на редкость прилипчивый поклонник. Сначала мы приняли его за безобидного энтузиаста: галстук, очки на веревочке, пиджак, какой носят ученые. Он появлялся то здесь, то там, приветствовал нас за кулисами, платил за всех в барах, увязывался за нами, со знанием дела рассуждал о том, что мы играли, настаивал, приглашая нас в ресторан. Мы выкручивались как могли. Эллен беспокоилась больше всех нас и даже пару раз очень резко его отбрила, хотя это было совсем не в ее характере. Иногда он буквально дрожал от возбуждения, но то, что он говорил, было такой странной смесью чепухи и смысла, что было сложно совсем не обращать на него внимания. Когда он сказал, что знает, как квартет обрел свое имя, Пирс был раздосадован: это должно было оставаться нашим секретом.

Прошлым месяцем прилипчивый поклонник полностью захватил и расстроил вечеринку после нашего концерта в Йорке. Ее хозяин, имевший отношение к местному музыкальному обществу, позвал домой несколько человек на ужин. Наш поклонник, последовавший за нами так далеко на север, был принят за нашего друга. Он прилепился к нам и взял на себя устроение вечера. К изумлению хозяев дома, неизвестно откуда появились официанты с едой и напитками — излишним добавлением к уже организованному ужину. Стало понятно, что этот человек совершенно посторонний, но было уже поздно. Он стал кем-то вроде церемониймейстерa, передвигал людей туда-сюда, командовал официантами, просил приглушить свет. Он говорил, пел, чтобы проиллюстрировать свои мысли, танцевал. Он начал сочинять гимн искусству и нашему таланту. Он упал на колени. Тут наш хозяин вспомнил, что завтра у него ранним утром самолет, и с многочисленными извинениями за собственное негостеприимство выпроводил всех на улицу. Поклонник продолжал танцевать на улице, потом сел в машину, привезшую еду, и запел, время от времени сильно кашляя.

Такого безумия он еще не демонстрировал. Мы не знали, что делать.

— Может, проверить, что с ним все в порядке? — спросил Билли, заводя машину.

— Нет, — сказал Пирс. — Мы за него не отвечаем. Он сам о себе позаботится. Я очень надеюсь больше никогда этого урода не встретить.

— Да ладно, Пирс, он безобидный, — сказал Билли. — Ну да, мне жаль наших хозяев.

— Лучше подумай о себе. Сомневаюсь, что нас еще сюда пригласят.

— Ну уж, Пирс, — запротестовала Эллен.

— Что ты во всем этом понимаешь? — взорвался Пирс, поворачиваясь к Эллен с переднего сиденья и пронизывая ее испепеляющим взглядом. — Это ведь я должен буду объясняться с Эрикой и просить ее уладить конфликт. Нельзя сказать, чтобы она хорошо это делала. А если он появится на нашем следующем концерте?

Эллен, похоже, содрогнулась от этой мысли. Я успокаивающе приобнял ее. Почему-то Пирс разозлился еще больше, увидев, как расстроена Эллен.

— Если я его увижу в зале в Лидсе, — сказала она, — я просто не буду играть. Нет, не убирай руку, Майкл. — Она вздохнула. — Я так устала сегодня. Вот вам вопрос: как получить миллион фунтов, если играешь в струнном квартете?

— Начать с десяти миллионов? — сказал Билли.

— Билли, ты жульничаешь, ты уже слышал это раньше, — отозвалась Эллен.

— Унаследовать от тетушки, — пробормотал Пирс, не глядя на Эллен.

Эллен ничего не сказала, но я почувствовал, как напряглись ее плечи.

— Пирс, — сказал я. — Ну хватит уже.

— Дать тебе совет, Майкл? — ответил Пирс. — Не лезь в чужие семейные дела.

— О Пирс, — произнесла Эллен.

— О Пирс! О Пирс! О Пирс! Достало. Выпустите меня. Я прогуляюсь до отеля.

— Но мы уже приехали, — заметил Билли. — Смотри — вот он.

Пирс рыкнул и умолк.

2.20

Февральский вечер. Семь часов тридцать минут. Прозрачный свод над публикой темен. По дороге к нашим стульям глазами я нахожу в зале Виржини. За нами молочно-золотая вогнутая стена, над нами купол, окруженный красивым причудливым рельефом. Мы садимся. Затихают аплодисменты. Мы настраиваемся в последний раз и готовы играть. Пирс поднимает смычок, чтобы сыграть первую ноту. И тут Билли очень громко чихает. Он часто чихает на сцене, к счастью не во время исполнения. По зрительному залу проносится легкая волна доброжелательного веселья. Мы смотрим на Билли, он сильно покраснел и ищет носовой платок в кармане. Пирс ждет несколько секунд, убеждается, что мы готовы, улыбается Билли, опускает смычок, и мы начинаем.

Зимний вечер в «Уигмор-холле», храме камерной музыки. Последний месяц мы интенсивно готовились к этому концерту. Программа проста — три классических квартета: Гайдн, опус 20 номер 6, ля мажор, мой любимый квартет; потом первый из шести квартетов Моцарта, посвященных Гайдну, — соль-мажорный; и наконец, после антракта, бетховенская гонка-марафон, неземной, шутливый, безостановочный, чудесный, выматывающий квартет до-диез минор, который он сочинил за год до смерти и который, так же как в свое время ноты «Мессии» утешили и усладили Бетховена на его смертном ложе, утешил и усладил Шуберта, когда он умирал в том же городе годом позже.

Волны звуков окружают нас по мере того, как мы их создаем: умирая, воскресая, ныряя в пике́, воспаряя. Мы с Эллен в сердце квартета, Пирс и Билли по бокам. Наши глаза смотрят в ноты, мы почти не глядим друг на друга, но отвечаем друг другу так, как если бы нами дирижировал сам Гайдн. Мы составляем странное целое, перестаем быть самими собой, но становимся «Маджоре», состоящим из таких разных частей: стульев, пюпитров, нот, смычков, инструментов, музыкантов — сидящих, двигающихся, резонирующих, — чтобы произвести вибрации, будящие мозг через внутреннее ухо, несущие радость, любовь, печаль, красоту. Над нами на потолке странная фигура обнаженного человека, окруженного терниями и тянущегося к свету, перед нами пятьсот сорок едва различимых существ, нацеленных на пятьсот сорок разных сочетаний чувств, смыслов и эмоций и — через нас — на дух человека, записавшего нечто в 1772 году заточенным птичьим пером.

В Гайдне я люблю все части. Этот квартет я могу слушать в любом настроении, могу играть в любом настроении. Непосредственная радость аллегро; восхитительное адажио, в котором моим небольшим пассажам отвечает лирическое пение Пирса; менуэт и контрастирующее с ним трио, каждый раздел сам как микрокосмос, и тем не менее оба умудряются звучать незавершенно; и мелодичная, непретенциозная, отличная от всего остального фуга — все меня очаровывает. Но часть, которую я люблю больше всего, — та, в которой я вообще не играю. Это Трио — настоящее трио[33]. Пирс, Эллен и Билли скользят и зависают на своих нижних струнах, тогда как я отдыхаю — интенсивно, сосредоточенно. Мой Тонони молчит. Смычок лежит у меня на коленях. Мои глаза закрыты. Я здесь и не здесь. Бодрствующий сон? Полет до конца галактики и, может, на пару миллиардов световых лет вглубь? Отдохновение, хотя и короткое, от моих слишком здешних коллег? Серьезно, глубоко, мелодия развивается, и вот менуэт начинается заново. Но я должен вступить, думаю я беспокойно. Это менуэт. Я должен присоединиться к остальным, я снова должен играть. И странным образом я слышу, что играю. И да: скрипка под подбородком и смычок в руке — я играю.

2.21

Два последних аккорда гайдновской фуги получаются превосходно — радостное au revoir[34], легкое, но не небрежное: никакого массивного Dämmerung[35] после демонической схватки — мы оставляем это на три грандиозных аккорда из двенадцати нот в конце Бетховена.

Нас вызывают на сцену несколько раз. Мы с Эллен улыбаемся до ушей, Пирс старается держаться солидно, а Билли пару раз чихает.

Дальше идет Моцарт. Над ним мы попотели гораздо больше, чем над Гайдном, несмотря на более удобную для наших инструментов тональность. Всем, кроме меня, нравится этот квартет, но у Эллен есть пара оговорок. Билли находит его захватывающим; но я бы затруднился назвать произведение, которое Билли не находит захватывающим с композиторской точки зрения.

Я от этого квартета не в восторге. Самый упрямый в мире человек Пирс утверждал, что это мое упрямство, когда на одной из репетиций я высказался по поводу этого квартета. Я попробовал объяснить. Я сказал, что не люблю эпидемию динамических контрастов: они мне кажутся вычурными. Почему Моцарт не позволяет нам выбрать, как играть даже первые такты? Мне также не нравятся излишние хроматизмы. Они кажутся странно неестественными, совсем не моцартовскими. Пирс думал, что я сошел с ума. Как бы то ни было, мы играем, и играем неплохо. К счастью, то, что я думаю об этой пьесе, не передалось другим. Получилось наоборот: их энтузиазм вдохнул жизнь в мою игру. Как и с Гайдном, моя любимая часть — трио, только на этот раз я рад, что тоже должен играть. В последней части — в фуге, или, лучше сказать, фугато — именно обрывки не-фуги по-настоящему получаются живыми и делают то, что должна делать фуга — особенно быстрая фуга, — они бегут. Ну да ладно. Так или иначе, мы вполне рады аплодисментам.

В антракте мы сидим в артистической, сбросив напряжение, но не до конца. Я нервно поглаживаю скрипку. Иногда она ведет себя как строптивый зверь, но в течение следующих сорока минут у меня не будет возможности подстроить ее — между семью частями Бетховена нет перерывов.

Билли музицирует на пианино, и это меня еще больше напрягает. Он наигрывает несколько тактов нашего необычного биса, над которым мы так долго работали, и мурлычет разные партии, отчего я беспокоюсь и мучаюсь. И в лучшие времена я ненавидел антракты.

— Билли, пожалуйста! — говорю я.

— Что? О. О, хорошо, — отвечает Билли и перестает. Нахмурившись: — Скажи, почему люди должны кашлять сразу после того, как кончается часть? Если они сдерживались десять минут до того, почему не подождать еще две секунды?

— Публика! — говорит Пирс, как будто это все объясняет.

Эллен предлагает мне глоток виски из серебряной фляжки, живущей в ее сумке.

— Ему нельзя напиваться, — рычит Пирс.

— В медицинских целях, — отвечает Эллен. — Нервы. Посмотри: бедный Майкл, он дрожит.

— Я не дрожу. Во всяком случае, не больше, чем обычно.

— Все идет очень хорошо, — говорит Эллен успокаивающе.

— На самом деле хорошо. Кажется, всем нравится.

— На самом деле им всем нравится твое красное платье и открытые плечи, Эллен, — говорит Пирс.

Эллен демонстративно зевает.

— Билли, сыграй нам немного Брамса, — говорит Эллен.

— Нет, нет! — кричит Пирс.

— Ну тогда как насчет тишины? — спрашивает Эллен. — Без неприятных замечаний и пререканий, только взаимная любовь и поддержка.

— Хорошо, — говорит Пирс примирительно, подходит и гладит сестру по плечу.

— На самом деле я с нетерпением жду продолжения, — говорю я.

— Правильный настрой, — отвечает Пирс.

— Меня в дрожь бросает от этого медленного начала фуги, — говорит Билли себе под нос.

— Вы так горячо все воспринимаете, мальчики, — говорит Эллен. — Вы не могли бы поменьше кипятиться? Тогда бы вам было менее нервно.

Мы молчим. Я встаю и выглядываю в окно, опираясь на батарею.

— Я беспокоюсь, будет ли скрипка держать строй, — бормочу я почти неслышно.

— Все будет хорошо, — успокаивает Эллен. — Все будет хорошо.

2.22

Сорок минут спустя нам аплодируют. Рубашка Билли мокра от пота. Однажды он сказал про до-диез-минорный квартет: «Ты отдаешь всего себя в первые четыре такта, и что делать потом?» Но он как-то нашел ответ на этот вопрос, и мы тоже.

Это произведение, после которого не может и не должно быть бисов. Четвертый раз нас вызывают кланяться на сцену, мы должны были бы оставить инструменты, но мы выходим с ними, как и раньше, и в этот раз мы садимся. Аплодисменты мгновенно стихают, как по взмаху дирижера. Шепот ожидания, потом тишина. Мы смотрим друг на друга, мы полностью сфокусированы друг на друге. То, что мы сейчас сыграем, не нуждается в нотах. Оно живет в нас.

За кулисами я немного перестроил Тонони. Сейчас я проверяю его почти неслышно и уговариваю скрипку не подвести.

Обычно Пирс объявляет бисы. Вместо этого он и остальные смотрят на меня и почти незаметно кивают. Я начинаю играть. Беру две первые ноты на пустых струнах, почти как если бы это был переход от настраивания инструмента к музыке.

Пока я играю несколько первых медленных нот, я слышу из разных концов темного зала вздох узнавания. После моих четырех одиноких тактов Пирс присоединяется ко мне, потом Билли, потом Эллен.

Мы играем первый контрапункт «Искусства фуги» Баха.

Играем почти без вибрато, держа смычок на струне, беря открытые струны, когда это естественно, даже если это значит, что наши фразы не точно повторяют друг друга. Играем с такой интенсивностью и с таким спокойствием. Я никогда не мог вообразить, что мы можем так чувствовать или так творить. Фуга идет своим путем, и наши путешествующие смычки следуют за ней, ведомые и ведущие.

Когда я подхожу к почти незаметной восьмушке, этой мелкой занозе, источнику моего волнения, Эллен, которая в этот момент не играет, немного поворачивает голову и смотрит на меня. Я могу сказать, что она улыбается. Нота эта — фа малой октавы. Чтобы ее сыграть, я должен был на тон опустить нижнюю струну.

Мы играем во вдохновенном трансе. Эти четыре с половиной минуты кажутся часами или, может, секундами. Передо мной встают малоупотребимые ключи оригинальной партитуры, и все наши голоса — нисходящие и восходящие, быстрые и медленные, параллельные и пересекающиеся, и внутренним слухом я слышу и то, что уже отзвучало, и то, что звучит, и то, что еще прозвучит. Я только должен исполнить смычком на струнах то, что уже у меня в голове, и так же Билли, Эллен и Пирс. Наши синхронные версии сливаются, и мы одно: друг с другом и с миром, и с тем давно исчезнувшим человеком, силу которого мы получаем сегодня в виде записанного нотами его видения и его имени, состоящего из единственного, быстротечного слога.

2.23

Мы с Пирсом сменили смокинги на более удобную одежду. Эту операцию мы научились проделывать ровно за девяносто секунд. Люди стоят рядом с артистической и на ступеньках.

Мы открываем дверь, и торжественно входит Эрика Коуэн с распростертыми в ликующем приветствии руками. За ней следуют еще двадцать или тридцать человек.

— Чудесно, чудесно, чудесно, чмок, чмок, чмок! — Эрика посылает поцелуи по воздуху. — Где Билли?

— В дýше, — говорит Пирс.

Билли убежал до прихода публики. Он присоединится к нам через несколько минут, непотный и презентабельный. Его жена Лидия разговаривает с Виржини. Пирс прислонился к вешалке, его глаза полузакрыты. Благодарная публика толпится вокруг.

— Спасибо, да, спасибо, очень рад, очень рад, что вам понравилось… Эй, Луис! — восклицает он вдруг с энтузиазмом, завидев знакомого.

Мы бы, конечно, предпочли остаться в одиночестве, но, чтобы жить, «Маджоре» должен улыбаться.

Серьезная молодая женщина задает неспособному выпутаться Пирсу его самый нелюбимый вопрос — откуда у нас такое название. Он видит своих родителей через толпу, машет им, чтобы подошли, и тут же заводит с ними разговор про домашние дела.

Прилипчивый поклонник здесь, возле Эллен, великолепной в своем красном платье. Впрочем, на ее счастье, пара студентов Эллен из Гилдхолла его быстро отодвигают.

Незачем и говорить, что Николаса Спейра не видно, хотя после того, что сделал Пирс, Николасу потребовалось бы невероятное благородство духа, чтобы прийти. И разумеется, он не включил нас в свою колонку музыкальных событий недели. На самом деле, согласно сведениям устроителей, критиков вообще никаких не было. Ужасная досада: прекрасное исполнение — и ни строчки в газетах, чтобы поведать об этом миру. Правда, и сам наш мир, полагаю, занял бы не так уж много места на газетных полосах вселенной.

— О, c’est la guerre[36], — говорит Эрика Пирсу в ответ на его жалобы. — На самом деле критика не имеет значения.

— Чушь, Эрика, и ты это знаешь, — огрызается Пирс.

— Слишком прекрасный вечер, чтобы злиться, — говорит она. — Ах, здесь Изабэлл Шингл. Изабэлл с буквой «э», представляешь?! Она из «Стратус-рекордс»… Изабэлл, Изабэлл! — кричит Эрика и неистово машет рукой.

Высокая молодая женщина, такая серая, как будто никогда не видела солнца, с наморщенным от напряжения лбом, подходит и с трепетным пылом говорит Эрике и Пирсу, как ей понравился концерт.

— Предложи нам контракт, — говорит Эрика импульсивно.

Изабэлл затравленно улыбается.

— Ну, у меня есть некая идея, — говорит она. — Но я думаю, знаешь, сейчас не то место и время… — продолжает она уклончиво.

— Завтра в десять тридцать утра я буду у тебя в офисе, — говорит Эрика.

— Ну, Эрика, знаешь, мм, давай я тебе позвоню… Мне надо подумать. Я просто хотела сказать всем вам, как мне понравился… — Она выворачивает ладони в мучительном жесте и потом, чуть ли не в панике, обращается в бегство.

— Какая странная женщина, — говорит миссис Тэвисток, которая, если судить по рассказам ее не особо почтительных детей Пирса и Эллен, сама тоже не без странностей.

— Она — главная причина успеха «Стратус-рекордс», — говорит Эрика.

— Правда? — говорит Пирс с неожиданным для самого себя уважением.

— Фантастика, что она была сегодня в зале, — говорит Эрика. — Она у меня теперь не уйдет.

Десять минут спустя, пока мы с Эллен разговариваем с молодой женщиной из администрации, до нас доносятся отрывки разговора Пирса.

— Прошу прощения, — говорит Пирс. — Эта проблема преследует меня с детства… Я никогда не мог справиться с глупыми вопросами.

— Лучше я пойду его заткну, — говорит Эллен.

Изначальный шум затих; толпа немного рассеивается. Билли и Лидия ушли домой освободить родителей Билли, которые остались с Джанго, их трехлетним сыном. Прилипчивый поклонник куда-то испарился. Но по-прежнему вокруг довольно много людей.

Виржини тоже ушла. Она предложила меня довезти, но я решил поехать с Эллен. Хотелось на скорую руку обсудить в машине концерт с ней и с Пирсом.

Я оглядываю комнату, уставший, но в общем довольный, в голове у меня по-прежнему звучит Бах.

— Майкл, — говорит Джулия в тот миг, когда мой взгляд падает на нее.

2.24

— Джулия. — Ее имя на моих губах, но я не издаю ни звука, ни шепота.

Она смотрит на меня, я — на нее. Какая-то лилия с темными листьями справа от нее, и она одета в зеленое. Это была она; это она.

— Здравствуй, — говорит она.

— Здравствуй.

В ее взгляде напряженное внимание. Зеленый шелк сливается с темно-зелеными листьями, ярко-зеленая столешница, оливково-зеленые стулья, толстый зеленый бархат шторы, травянисто-зеленые простоватые обои. Я смотрю вниз. Ковер, насыщенный изумрудно-зеленый, с рисунком из мелких красных пятнышек.

— Ты здесь давно? — спрашиваю я.

— Я ждала снаружи. Не могла решить, что делать.

Я изучаю пятнышки на ковре. Они неправильной формы, расположены ровными рядами.

— И вот ты здесь, — говорю я.

— Я не знала, что ты в «Маджоре», — говорит Джулия. — Просто увидела программу и подумала про Банф и как мы там их встретили.

— Я с ними уже несколько лет. — Неужели именно об этом мы собираемся разговаривать после всего, что было? Я смотрю на нее. — Ты пришла на концерт, не зная, что я играю?

— Это был прекрасный концерт, — говорит она. В ее глазах слезы.

Мои глаза обращаются к окну. Снаружи на темной улице дождь. Куча черных пластиковых мусорных мешков лежит при входе в тупик. Свет фонаря отражается на их гладкой поверхности.

— Это ты была в автобусе. Я знал, что не мог ошибиться.

— Да.

— Почему же ты так долго ждала, прежде чем мы встретились? Почему ты не нашла меня в телефонной книге?

Пауза. Люди говорят со всех сторон вокруг нас. Я слышу Пирса, излагающего какое-то правило из теории музыки. Джулия делает шаг ко мне:

— Я была не в силах снова тебя видеть.

— Тогда почему же ты здесь?

— После Баха я знала, что приду за кулисы. Я не могу объяснить почему. Возможно, это была плохая идея. Я стояла в коридоре все это время. Но это хорошо снова увидеть тебя, а не только услышать твою игру.

На ее руке нет кольца, но на запястье золотые часики с золотым плетеным ремешком. На шее висит маленький бриллиантовый кулон. Ее глаза кажутся скорее зелеными, чем голубыми. По ее голосу, по тому, как она держится за сумку, я понимаю, что она сейчас уйдет.

— Пожалуйста, не уходи, — говорю я и беру ее руку. — Я должен снова тебя увидеть. Ты теперь живешь в Лондоне? Ты мне позвонишь? Я завтра свободен. — (Она ошеломленно глядит на меня.) — Куда ты идешь прямо сейчас, Джулия? Ты ела? У тебя есть машина? Нельзя же выходить в такой дождь. Правда, не стоит.

Джулия начинает улыбаться.

— Нет, я не буду тебе звонить. Телефон — это не мое. Но мы где-нибудь встретимся.

— Где? И когда?

— Майкл, отпусти мою руку, — шепчет она.

— Где?

— О, да где угодно, — говорит Джулия, смотря по сторонам. — Как насчет Собрания Уоллеса[37]? В час дня?

— Да.

— Встретимся у входа.

— Джулия, дай мне свой номер телефона.

Она качает головой.

— Что, если тебя там не будет? Если ты передумаешь?

Но прежде чем она может ответить, к нам подходит Эллен.

— Джулия! — говорит Эллен. — Джулия! Сто лет прошло! Сто лет! Канада, не правда ли? Банф. Что за прекрасное было время! Как ты теперь? Ты тут на время из Вены? Майкл сказал, что вы потеряли друг друга из виду, и вот ты тут!

— Да, — говорит Джулия, улыбаясь проницательно и мягко. — И вот я тут.

— Пирс! — говорит Эллен. — Смотри, кто здесь: Джулия!

Пирс, глубоко погруженный в разговор с каким-то молодым человеком, рассеянно кивает. Джулия уже у двери.

— Позволь мне проводить тебя до машины, — говорю я.

Она надевает пальто и открывает дверь в коридор.

— Я дойду, Майкл. Ты должен остаться для разбора. Концерт без разбора…

— …это как свадьба без драки. Да.

— А где Билли? — спрашивает Джулия.

— Он уехал домой. Отпустить няньку.

— У Билли есть дети? — говорит Джулия с некоторым удивлением.

— Один ребенок. Сын.

— Когда я увидела, как вы все вчетвером подняли смычки, сразу подумала про первую фразу бетховенской Пятой, — говорит она. И показывает жестом ноты: три высоких музыканта и один низенький, коренастый.

Я не могу удержаться от смеха. Что в ней изменилось? Ее волосы стали намного длиннее, лицо чуть вытянулось, но кажется, будто это следы не десяти, а пары лет.

— Что еще ты можешь сказать про наше исполнение? — спрашиваю я, чтобы продолжить разговор.

— Ну… Я бы предпочла не видеть имя Гайдн на пюпитре тогда, когда вы играли Моцарта.

— И?

— И — все. Это было чудесно. Но я должна идти. Я правда должна… Как твой палец?

— Ну, он меня не тревожит последнее время. На самом деле последние пять лет — с тех пор как я в квартете… Странно, правда ведь, когда твое тело восстает против тебя и потом вдруг решает, что хватит.

Я достаю из кармана фломастер и беру ее руку. Я пишу мой телефон на краю ее ладони. Она смотрит на меня удивленно. Но не возражает.

— Это телефон, автоответчик и факс. Перепиши его, перед тем как ложиться спать, — говорю я. Нагибаюсь, чтобы поцеловать ее ладонь, ее линию жизни, ее линию любви. Мои губы двигаются к ее пальцам.

— Майкл, нет, нет, пожалуйста. — Отчаяние в ее словах останавливает меня. — Оставь меня. Пожалуйста, оставь меня. Мы увидимся завтра.

— Тогда спокойной ночи, Джулия, спокойной ночи. — Я отпускаю ее руку.

— Спокойной ночи, — говорит она тихо, отворачиваясь.

Я иду к окну. Через несколько секунд она появляется в дверях, ведущих во двор. Открывает зонтик, потом застывает на пару секунд в нерешительности, куда идти. Дождь падает на черные мусорные мешки. Почему не где-нибудь, а именно в Собрании Уоллеса? — думаю я. Не то чтобы это было так важно. Как я сегодня буду спать или даже как буду верить во все это, когда останусь один? На секунду ее лицо освещается, но слишком слабо, чтобы можно было что-то на нем прочесть. Она старше, но так же красива, как раньше. Насколько изменился я? Она поворачивает направо, и я слежу за ней, пока она не уходит за угол на главную улицу, и я теряю ее из виду.

Часть третья

3.1

Она пришла чуть заранее. Быстрый взгляд, неуверенная улыбка. Я не беру ее руку, она не берет мою.

— Я никогда здесь не был, — говорю я ей.

— Никогда?

— Нет. Хотя часто собирался.

— Ну так пошли побродим? — спрашивает она.

— Да. Или вместо этого мы можем пойти куда-нибудь выпить кофе, если хочешь. Или перекусить.

— Я уже обедала, — говорит она, — но если ты нет…

— Я не голоден, — говорю я.

— Когда ты первый раз попал в музей в Вене, это ведь было со мной, да?

— Да, — отвечаю я.

— Так что логично, что и здесь я тоже буду твоим гидом.

— Только Вена — это твой город, а Лондон — мой.

— С каких это пор Лондон стал твоим городом? — улыбается Джулия.

— Нет, на самом деле — нет, — говорю я и улыбаюсь ей. — Но я в процессе ассимиляции.

— Против желания?

— Ну не совсем.

— Остальные ведь лондонцы, да? Я имею в виду — в «Маджоре»?

— Вроде как да. Билли — родился и вырос в Лондоне. Пирс и Эллен изначально с Запада, но теперь они практически лондонцы.

— Больше всех мне запомнился Алек.

— Алекс, — поправляю я.

Джулия выглядит немного озадаченно, потом кивает.

— Я была потрясена, когда увидела тебя вместо него.

— Естественно.

— Я помню, как он цитировал какого-то канадского поэта, к удивлению наших хозяев. Сервиса[38]?

— Да. Что-то разухабистое.

— Еще я помню, как лежу в Банфе, не сплю и слушаю проходящие поезда.

— И я.

— Почему он ушел? Разве они с Пирсом не были любовниками? — Джулия смотрит прямо на меня, нежно и внимательно.

— Да, наверно, — говорю я. — Но через несколько лет… Как бы то ни было, Пирс не любит об этом говорить. Просто все развалилось, так бывает. В музыке так же, как и во всем остальном. Ты же помнишь, они менялись партиями первой и второй скрипки.

— Опасная практика.

— Да. С тех пор, все пять лет, что я в квартете, мы этого не делаем… А ты? Лондон уже твой город? О, кстати, прими мои соболезнования по поводу отца.

Джулия замирает.

— Джулия, прости, я сказал об этом так походя, — говорю, вдруг чувствуя себя виноватым и растерянным. — Я не хотел. После того как увидел тебя в автобусе, я пытался опять тебя найти. Но след потерялся в Оксфорде. Мне очень жаль. Твой отец мне нравился. И я знаю, что ты его очень любила.

Джулия смотрит на свои нежные утонченные пальцы, скрещивает их и медленно разъединяет, словно позволяя мыслям течь сквозь них.

— Ну что, пойдем? — спрашиваю я.

Она не отвечает, потом смотрит на меня и говорит:

— Ну что, пошли внутрь?

Я киваю.

Когда мы с ней познакомились, моей матери уже не было, а теперь нет и ее отца. Хотя он и отказался говорить со мной о ней, когда она была мне нужна больше всего, он был, по сути, хорошим человеком. Пацифист в душе, он писал о военной истории с объективной ясностью. Я думаю, что Джулия на него похожа по стилю мышления. Но как я могу судить, если встретился с ним всего один раз и всего на один день?

3.2

Мы бродим два часа, переходя из зала в зал, почти не разговаривая. Обстановка музея — не просто фон, она все время вмешивается. Джулия поглощена — иногда она занята картиной, иногда чем-то необъяснимым. Она вглядывается в лица на портретах, уходя в них, не обращая на меня внимания, не отвечая на мои комментарии. Она останавливается перед «Дамой с веером» Веласкеса.

— Извини, Майкл, я отвлеклась.

— Нет-нет, все хорошо. — Она смотрит на даму, я — на нее.

Но почему мне так плохо? Она всегда была такая в музеях. В Вене есть картина — Вермеер, — Джулия полчаса стояла перед ней в каком-то трансе, пока я не тронул ее за плечо.

Я следую за ней и за ее взглядом. Непроницаемый, погруженный в себя чернокожий юноша-лучник; капризная, пышно одетая молодая женщина на качелях, кидающая розовую туфельку своему любовнику; Титус, сын Рембрандта[39]. Кто эти люди и какой случай привел их под одну крышу, в это здание? Как много таких лиц каждый из нас вобрал в свою жизнь за последние десять лет?

Мы в зале, где служитель незаметно делает гимнастические упражнения. На стенах — картины с видами Венеции. Неужели она привела меня сюда из-за них?

Она переводит взгляд с картин на служителя, потом на меня.

— Так ты был там или нет? — спрашивает она.

— Нет. Еще нет.

— Я была, — говорит она тихо.

— Ну да, ты ведь так этого хотела.

— Я? — спрашивает она, еле заметно напрягаясь.

— Мы.

Она останавливается перед картиной — на ней церковь с куполом и башней вдалеке за водным пространством. И несмотря на то что я там никогда не был, этот вид мне кажется знакомым[40].

— Мы с Марией поехали туда через несколько месяцев после моих выпускных экзаменов, — говорит она. — В первую ночь была гроза с молниями, сверкавшими по всей лагуне. Я все время плакала — очень глупо, — ведь это все равно было очень красиво.

— Не так уж и глупо. — Хочу тронуть ее за плечо, но удерживаюсь. Я чувствую, что мы чужие друг другу.

— Ты должен туда съездить, — говорит она.

— Я еду, — отвечаю я. — На самом деле мы едем туда этой весной.

— Кто «мы»?

— Квартет.

— Что у вас там?

— Пара концертов — ну и Венеция, само собой. Мы летим туда из Вены.

— Из Вены? — говорит Джулия. — Вены?

— Да, — говорю я. И, поскольку она продолжает молчать, добавляю: — Мы играем Шуберта в «Музикферайне»[41].

Через секунду она говорит ровным голосом:

— Я скажу маме, чтобы она не пропустила. Теперь она живет там. И моя тетя.

— А ты? Ты не придешь?

— Я теперь живу в Лондоне.

Мое лицо вспыхивает.

— Все-таки в Лондоне! Так я и знал.

Вдруг она что-то вспоминает и бледнеет от беспокойства.

— Майкл, я должна идти. Уже четвертый час. Я потеряла счет времени. Мне нужно… забрать кое-кого.

— Но…

— Не могу сейчас объяснить. Я должна идти, действительно должна. Совсем уже опаздываю. Увидимся завтра.

— Но когда? Где?

— В час?

— Да, но где? Опять здесь?

— Нет — я оставлю тебе сообщение на автоответчике.

— Почему ты не перезвонишь мне попозже?

— Я не могу. Буду занята. Я тебе оставлю сообщение до того, как ты вернешься домой. — Она разворачивается, чтобы идти, почти в панике.

— Почему ты им не позвонишь — сказать, что немного опаздываешь?

Но она не оборачивается и не останавливается, чтобы ответить.

3.3

Вот и вся наша встреча. Даже расставаясь, мы не коснулись друг друга. Мы говорили не больше пяти минут, и то — натянуто и урывками. Я ничего не знаю про нее, о чем она теперь думает, кто она теперь. Я опустошен. След ее духов остается в воздухе, легкий, лимонный. Я брожу по залам, разглядываю оружие: мечи, ятаганы, кинжалы, кирасы, шлемы. Лошадь в черных стальных доспехах нависает надо мной, как танк. Полный зал детей, нарисованных Грёзом[42], пышущих фальшивой невинностью, улыбающихся в пустоту, мимо меня, или робко воздевaющих глаза к небу. Часы с черным ободом показывают две фигуры из золота: богиню и молодого человека — царя или царевича. Она намного его больше, но ее маленькие пальцы лежат на его несообразно огромной руке. На верхнем этаже и на нижнем я бреду в каком-то трансе, взволнованный, глядя и не видя: аллегория, миф, пейзаж, королевский портрет, комнатные собачки, натюрморт. Служитель скрестил руки на затылке, и двигает головой налево и направо, потом распрямляет пальцы. В этом зале я слышу голос моей скрипки. Венеция окружает нас — безмятежный Каналетто с бирюзовой водой, амальгамы Гварди — неопрятные и опередившие свое время.

Мы были не вместе эти часы, каждый оставался заточенным в своем мире. Этот зал — единственный, в котором мы разговаривали. И как после этого узнать друг друга? Похоже, она не обижена на меня, она даже сказала, что хочет опять меня видеть.

Я останавливаюсь у всех портретов, перед которыми останавливалась она. Я вижу и слышу ее: ее напряженные плечи, когда она стояла перед «Дамой с веером», ее смех, когда она смотрела на фрагонаровскую кокетку в розовых оборках, летящую на качелях.

Я стою перед картиной и вспоминаю ее смех. Счастлива ли она? Почему она снова хочет меня видеть? Почему из всех возможных мест она выбрала именно это? Просто первым пришло ей в голову после концерта? Вряд ли из-за Венеции.

Ее смех был радостен. И все же вдруг она забеспокоилась и погрустнела.

Зардевшееся лицо озорно смотрит на туфельку, летящую в воздухе над пеной листьев. Веревки исчезают в туманной темноте вверху. Картина чарует. Она на время задержала здесь Джулию. Зачем искать иную причину?

3.4

Окружающий мир набрасывается на меня из моего автоответчика. На нем семь сообщений: небывалый урожай. Первое — от Джулии. Она предлагает встретиться завтра в Оранжерее в Кенсингтонских садах. В нескольких минутах хода от моего жилья, но вряд ли она могла это знать.

Пара звонков, связанных с «Камерата Англика», про всякие репетиции, которые я должен то ли «вписать» в календарь, то ли «выписать» из календаря.

Эрика Коуэн звонит, чтобы повосторгаться нашим вчерашним выступлением и сказать: Эллен передала ей, что после концерта к нам подошла Джулия. Как прекрасно. Она так счастлива за меня, все приходит к тому, кто умеет ждать. И у нее есть интересная новость для квартета, но мы должны потерпеть до завтра.

Сообщение от Пирса. Он почувствовал, что я был рассеян, когда мы обсуждали концерт на пути домой. Он бы хотел кратко подвести итоги. И у Эрики есть что-то, чем она хочет с нами поделиться. Не могли бы мы встретиться у Эллен завтра в два?

Я звоню Пирсу. Как насчет пяти вместо двух? Он говорит, что не против; он спросит остальных. Интересуюсь, что за такая новость от Эрики. Пирс замыкается. Эрика считает, мы должны услышать это вместе.

Следующее сообщение женским голосом — дама несколько раздражена и удивляется, почему «Лондонские приманки и наживки» не берут трубку посреди рабочего дня.

Сообщение от Виржини, звучащее очень живо. Ей очень понравился концерт, и она ненадолго прервалась — да, она занимается, как обещала, — чтобы сказать мне, как она вдохновлена нашей игрой.

Телефон звонит, и мое сердце ухает вниз. Но это опять Эрика. Судя по голосу, она несколько переусердствовала за ланчем:

— Майкл, дорогой, это Эрика, я просто должна была тебе позвонить, просто должна, вчерашний концерт был совершенно блестящим.

— Спасибо, Эрика. Я только что прослушал твое сообщение.

— Но я тебе звоню не за этим. Вот что, Майкл, дорогой, ты должен быть очень осторожен. Жизнь — штука непростая. Я только что за ланчем встречалась со старым-старым другом и не могу отделаться от ощущения: то, что должно случиться, случается. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— На самом деле не очень…

— Конечно, это может быть физически, или духовно, или как угодно. Эллен мне сказала, конечно.

— Но, Эрика…

— Ты знаешь, к сорока годам физическая сторона становится очень интенсивной. Меня совсем не интересуют мужчины моего возраста, только моложе, они в основном совершенно великолепны, но абсолютно недоступны. Раньше я была очень разборчива: все эти люди, вьющиеся вокруг тебя с бесконечным вожделением, а ты говоришь — о нет, нет, нет, а сейчас все поменялось. И проблема в том, что даже когда ты не прочь с ними пошалить, эти юнцы хотят от тебя лишь одного — чтобы ты их представила кому-нибудь, кто им поможет найти работу.

— Ну…

— И вот ты буквально лопаешься от желания, а ты старая карга. Иногда я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Кто эта женщина? Откуда эти морщины? У меня было круглое лицо, я была луноликая, а мне хотелось быть тощей, но теперь, конечно, я тощая, ужасно тощая, но я не слишком хочу быть старой каргой. Я не против опять быть луноликой.

— Ты не тощая, Эрика, ты симпатичная и пьяная.

— Тебе еще нет сорока, ты не знаешь, — возражает Эрика. — И вообще ты — мужчина.

— Куда ты ходила на ланч? — спрашиваю я.

— О, в «Шугар-клаб», у них есть все эти непроизносимые ингредиенты в еде, такие как джикама и метакса — я имею в виду метаксу?

— Не уверен.

— Но у них прекрасный выбор вин.

— Это заметно.

— Противный! Мой муж меня сводил туда на нашу годовщину в прошлом году, это было настоящим открытием. Теперь я туда вожу всех своих друзей. Попробуй кенгуру.

— Обязательно попробую. Эрика, что за интересные новости у тебя для квартета?

— А, это? Я думаю, «Стратус» собирается предложить нам записать диск.

Я с трудом верю своим ушам. «Стратус»!

— Ты шутишь, Эрика, — говорю я. — Этого не может быть!

— Вот она, благодарность.

— Это чудесно! Как тебе удалось?

— Сегодня утром у меня был прекрасный долгий разговор с Изабэлл — но давай обсудим это завтра в два.

— Не в два. В пять.

— В пять?

— В пять. Запиши.

— Да я запомню.

— Эрика, ты все забудешь. После жидкого ланча.

— Ну хорошо. Только не говори остальным, что я тебе сказала. Я хочу, чтобы это было сюрпризом. Помни — об этом ни слова.

Но я не сомневаюсь, что Эрика позвонила каждому из нас и потребовала держать это в секрете.

Перед тем как повесить трубку, я велю ей пить много воды, принять таблетку нурофена и попробовать быстро произнести «Изабэлл Шингл» десять раз подряд.

3.5

Я думаю о Джулии и не могу заснуть, смотрю какой-то невнятный триллер поздно ночью и засыпаю в три утра.

В одиннадцать свежо и ясно, но небо темнеет, и к полудню уже зарядил изрядный ливень — и прекращаться не намерен. Но Джулия не звонит, чтобы поменять место или время нашей встречи.

Без четверти час, вооружившись зонтиком, кепкой и плащом от непогоды, я выхожу в темноту дня. Давно упавшие старые листья вихрятся смерчиками. Дождь льет наискось, и мои брюки промокают ниже колена. Зонтик с его слабыми спицами превращается в черный неуправляемый парус. Парк почти пуст, кому придет в голову гулять в такую погоду?

На каждом большом суку платана сидит с десяток голубей, среди них несколько коричневых. Они противятся ветру, взъерошенные и молчаливые, как большие фрукты. Напыщенная ворона спокойно ходит внизу, по-хозяйски каркая. Меня обгоняет пара злополучных бегунов.

Добираюсь до Оранжереи. Людей внутри немного, возможно, гроза их там и застигла, они пьют чай или читают газеты. Изнутри это красивое здание: прямоугольное, очень высокое, белое, с выгородками. Его южная стена состоит из высоких колонн, перемежающихся огромными окнами, чтобы пропускать внутрь много солнечного света, ну или не солнечного, а соответствующего погоде. Джулии нигде не видать.

Тут и в лучшую погоду гуляет эхо, но сегодня воющий ветер, дождь, косо хлещущий по высоким окнам, плач расстроенного младенца и случайное бряканье с кухни создают эффект, который, безусловно, порадовал бы Билли.

Джулия входит несколько минут спустя. Она промокла насквозь. Ее светлые волосы спутаны и потемнели, платье можно выжимать. Она с беспокойством оглядывает Оранжерею.

Я мгновенно предстаю в дверях.

— Этот зонтик, — говорит она с усилием.

Я смеюсь, обнимаю ее и целую в губы, не размышляя, прямо как в тот первый раз много лет назад.

Она почти отвечает, но потом быстро отстраняется. Несколько секунд она не смотрит на меня, как будто пытаясь собраться с мыслями.

— Ну и гроза! — говорит она, проводя рукой по своим волосам.

— Почему ты не позвонила поменять место встречи? — спрашиваю я. — Ты промокла насквозь.

— Ну, это было бы слишком сложно.

— Встань возле батареи.

Она становится возле батареи, дрожа, и смотрит на дождь. Я стою сзади нее, мои руки на ее плечах. Она не освобождается от них.

— Джулия, я люблю тебя, по-прежнему.

Она не отвечает. Это мое воображение или я правда чувствую, как напрягаются ее плечи?

Она поворачивается и бормочет:

— Давай выпьем кофе. Ты давно тут ждешь?

— Джулия! — говорю я. Одно дело — просто не отвечать на мои слова, но зачем же эта нарочитая банальность?

Она читает боль в моих глазах. И все же она ничего не говорит. Мы садимся. Подходит официантка, мы заказываем кофе и имбирный пирог.

Около минуты мы молчим, потом Джулия неуверенно спрашивает:

— Ты знаешь что-нибудь про Карла Шелля?

— Я получил от него письмо несколько месяцев назад.

— Он тебе написал?

— Да. Возможно, ты знаешь — он теперь в Швеции.

Официантка приносит наш заказ. Джулия смотрит на свою тарелку.

— Ходят слухи, что он очень болен, — говорит она.

— Я тоже так подумал: что-то в его письме…

Она чувствует, что я не хочу говорить про Карла Шелля, и переводит разговор. Мы осторожно пробуем разные темы, одну за другой, будто они могут вдруг вскинуться и ударить: общие знакомые, вероятность, что гроза скоро кончится, декор. Я узнаю, что Мария после серии богемных бойфрендов вышла замуж за солидного бюргера.

Я трогаю красноту слева под подбородком — трудовую мозоль скрипачей. В этом открытом пространстве будто что-то нависло надо мной. Снова я думаю про Карла. Его смычок ходил вверх и вниз, как маленький переключатель, когда он мне объяснял, что я должен делать. Он смотрел на работу в оркестре, как мой отец — на работу в баре или в ночном клубе. Даже камерная музыка была не тем, что он от меня ожидал. Когда он играл, я слышал звук столь благородный — полный, теплый, независимый, что мне хотелось его воспроизвести, но когда я пробовал его приемы, они насиловали мой собственный стиль. Почему он не мог разрешить мне расти самому — под его руководством, но без его запретов?

Она глядит на меня — почти с опаской. Потом она что-то говорит, но я ничего не разбираю из-за шума вокруг. Где-то какой-то лязг, а через три стола орет во всю глотку младенец.

— Прости, Джулия, это невозможное место. Я не слышал, что ты сказала.

— В кои-то веки… — говорит она, и я читаю на ее лице одновременно и напряжение, и веселое удивление.

— В кои-то веки — что?

— Не важно.

— Но что ты сказала?

— Рано или поздно я должна тебе сказать, Майкл. Лучше раньше.

— Да?

— Я замужем. — Она мягко повторяет это, будто сама себе: — Я замужем.

— Не может быть.

— Но это так.

— Ты счастлива? — Я стараюсь не выказать голосом моего страдания.

— Думаю, да. Да. — Ее палец описывает дугу вдоль края ее голубой с белым тарелки. — А ты? — спрашивает она.

— Нет. Нет. Нет. Я имею в виду — не женат.

— То есть у тебя никого нет?

Я вздыхаю и пожимаю плечами:

— Нет, есть.

— Тебе с ней хорошо?

— Она — не ты.

— О Майкл… — Палец Джулии останавливается в своем движении вдоль края тарелки. — Давай не будем.

— Дети? — спрашиваю я, не отводя взгляда от ее глаз.

— Один. Мальчик. Люк.

— И вы живете счастливо вместе в Лондоне.

— Майкл!

— И ты по-прежнему, конечно, играешь?

— Да.

— Это все, что мне надо знать. Только… почему ты не носишь кольцо?

— Не знаю. Оно меня отвлекает. Отвлекает во время игры. Я вижу его и не могу думать о музыке. Майкл, это ведь ты уехал из Вены.

Это правда. Что я могу сказать? Остается только моя неприкрытая правда.

— Возле Карла я задыхался. Я не знал, что не могу без тебя. Никогда не думал, что потерял тебя, что я тебя потеряю.

— Ты мог бы написать, после того как уехал, объяснить это все.

— Я писал…

— Месяцы спустя. После того, как я медленно рассыпалась на кусочки. — Она затихает на время, потом продолжает: — Я не решалась открывать твои письма, когда они начали приходить. Думала только о тебе — каждый час, каждый день, когда спала, когда просыпалась. Нет. — Она говорит отстраненно, почти без боли или обиды.

— Мне ужасно жаль, любовь моя.

— Майкл, не называй меня так, — говорит она с печалью.

Мы молчим. Потом Джулия говорит:

— Ну что ж, это было тогда.

Дождь кончился. Сад снаружи хорошо виден — с громадными зелеными кустами, подстриженными в виде башенок. Небо очистилось.

— Слышишь? — говорю я. — Малиновка.

Джулия смотрит на меня и кивает.

— Ты знаешь, — продолжаю я, — я часто прихожу сюда — не столько в Оранжерею, сколько в «утопленный сад». Иногда весной просто прихожу и слушаю дроздов. А ты… ты все еще любишь соловьев?

На глазах у Джулии слезы.

Через какое-то время я говорю:

— Послушай, давай пойдем отсюда и погуляем. Я живу недалеко.

Она качает головой, будто отрицая все, что я ей сказал.

— Тебе надо как следует высохнуть, — говорю я.

Она кивает:

— Я тоже живу недалеко. Моя машина близко. Я лучше пойду.

— Ты не хочешь, чтоб у меня был твой телефон? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит она, вытирая глаза.

— Ну, вот мой адрес, — говорю я и записываю адрес на желтом стикере, достав его из бумажника. — Теперь напиши свой. Я не собираюсь снова тебя потерять.

— Майкл, тут тебе не стол находок.

— Ты знаешь, что я не о том. Я все же не настолько дурак.

— Я не знаю, о чем ты, — говорит она. — И я не знаю, что я тут делаю.

— Ну вот и дай мне свой адрес, — говорю я.

Она колеблется.

— На случай, если я захочу послать рождественскую открытку. Или, кто знает, может, еще одно письмо.

Она качает головой и пишет свой адрес. Это на Элджин-Кресент, в Ноттинг-Хилле, всего-то в миле оттуда, где живу я.

— И ты по-прежнему Макниколл? В профессиональных кругах?

— Нет. Я взяла фамилию мужа.

— Какую?

— Хансен.

— А, так это ты — Джулия Хансен. Я слышал про тебя.

Джулия непроизвольно улыбается. Но перестает, возможно уловив в моем взгляде, до чего я несчастен.

Мы идем через парк, почти не разговаривая, — я к своему дому, она к своей машине.

3.6

— Нет, Пирс, дорогой, — говорит Эрика, опуская свой стакан со скотчем на один из квадратных столиков-табуреток Эллен. — Эксцентрична — да, невротична — да, но не безумна.

— Но, Эрика, — говорит Билли, — не могла бы ты попробовать ее переубедить? А? Сказала бы ей, что мы не можем и что у нас в репертуаре есть десятки вещей, которые мы будем счастливы записать? Десятки.

Эрика энергично трясет головой:

— Я два часа сидела в ее офисе и перебирала варианты — но тут либо так, либо никак. Ее не интересует ничто другое из того, что мы можем ей предложить. Она говорит, что квартетный репертуар и так весь записан-перезаписан и что она не будет в этом участвовать.

— Не понимаю, — говорит Эллен. — Она слушает целый концерт и до нее доходит только бис.

Эрика улыбается по-матерински:

— Я ей сказала, что это не то, что вы обычно играете. Она ответила: «Жаль, но тогда тем более, если я предложу им запись, они должны будут сыграть это». Ну правда, Эллен, я очень-очень редко видела Изабэлл Шингл в таком восторге насчет чего бы то ни было, в каком она была после вашего Баха. Получить предложение от «Стратуса» — большое дело. Я не имею в виду деньги, — быстро добавляет Эрика, — много вам не заплатят. Но ваш диск точно будет замечен.

— Это может плохо обернуться, — говорит Билли, — запись «Искусства фуги» на «Стратусе» получит много отзывов; и, если людям не понравится, мы будем выкинуты на периферию, во мрак.

— Да, — говорит Эрика, — а если им понравится, вы окажетесь в лучах славы. Ну вот так. Решать вам. Но я готова провести пару часов, убеждая вас, поскольку разубедить ее мне не удалось. Не разубедить, а скорее даже отразить ее натиск.

— Это безумие, — говорит Пирс. — Это отвлечет нас от нашего репертуара.

— Это вызов, — говорит Эрика.

— Тебе легко говорить, — отрезает Пирс.

Нисколько не смутившись, Эрика поворачивается ко мне:

— Ты что-то мало участвуешь в разговоре, Майкл.

— Он совсем не участвует, — говорит Эллен. — Черт возьми, что с тобой происходит, Майкл? Тебе как будто все равно. У тебя все в порядке?

Билли глянул на меня.

— Что ты думаешь? — спрашивает он.

— Я не знаю, — говорю, — я просто поражен. — Поворачиваюсь к Эрике, пытаясь сосредоточиться. — Ты поэтому нам не сказала по телефону, что именно предлагает Изабэлл?

— Возможно, — говорит Эрика. — Да. Мне хотелось посмотреть на вашу реакцию. И я хотела, чтобы ваши мнения были независимы друг от друга.

Пирс фыркает.

— Сколько длится «Искусство фуги», Билли? — спрашиваю я.

— Полтора часа — два диска.

— И все, что мы играли из него, — четыре с половиной минуты, — говорит Пирс.

— Но с больши́м удовольствием, — говорю я.

— Да, — говорит Эллен, — с бо́льшим, чем когда бы то ни было.

— Вы играли великолепно, великолепно! — кричит Эрика, возбуждаясь. — И аудитория молчала целых пять секунд, прежде чем начать хлопать. Раз, два, три, четыре, пять! Никогда ничего подобного не видела.

— Это очень плохая идея, — говорит Пирс, не реагируя на ее энтузиазм. — Это оторвет нас от того, что мы хотим делать. Это будет мешать нашим концертам, а не помогать. Мы не можем сыграть всю эту чертову штуку на сцене, только в студии. Квартеты не играют такого на концертах. Кроме того, Бах это написал не для струнного квартета.

Билли неуверенно покашливает.

— Ну, знаешь, если бы струнный квартет существовал в его время, он бы это писал и для квартета.

— О да, Билли, у тебя опять Бах на проводе? — говорит Пирс.

— На самом деле неясно, для кого он это написал, — спокойно продолжает Билли. — Я почти уверен, что он написал это для клавишных, поскольку они были под рукой, но некоторые считают, что никакой конкретный инструмент в виду не имелся. Есть мнение, что это даже было написано не для того, чтобы играть, а просто как некое приношение Богу, или духу музыки, или кому там еще — но я думаю, что это глупости. Джанго, кстати, тоже так думает. Нет, я не вижу вреда в том, что мы его сыграем.

— И альт в кои-то веки играет на равных с остальными, — говорит Эллен задумчиво.

Пирс воздевает глаза к потолку.

— На самом деле оба альта, — говорит Билли Эллен.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она.

— Ну, — Билли невозмутим, как Будда, — ты помнишь, что в «Уигморе» Майклу пришлось опустить свою нижнюю струну на тон? Если мы будем это записывать, а не играть в концерте, он может всю фугу исполнить на альте вместо скрипки и избежать этих проблем. И есть несколько других фуг, где его партия идет так низко, что он на самом деле должен будет играть на альте.

Я загораюсь от мысли, что снова возьму в руки альт.

— Итак? — говорит Эрика, налив себе полный стакан неразбавленного виски. — Каков вывод из нашей встречи? Что мне сказать Изабэлл?

— Да! — говорит Эллен, прежде чем другие могут что-нибудь сказать. — Да! Да! Да!

Билли неловко пожимает плечом, головой и правой рукой, как бы говоря: да, это рискованно, но, с другой стороны, для чего мы живем, и Бах настолько фантастичен, и Эллен так неймется, что да, ну хорошо.

— У кого бы одолжить альт? — размышляю вслух.

Что нам играть, обычно решает Пирс, но если он попробует настоять сейчас, то будет бунт.

— Давайте предложим другую программу и поймаем ее на блефе — говорит он.

Эрика качает головой.

— Я знаю Изабэлл, — говорит она.

— Ну и когда мы должны это записать? — раздраженно спрашивает Пирс. — Если согласимся, конечно.

Эрика улыбается уголком рта в ожидании триумфа.

— Удивительно, но Изабэлл не настаивает ни на каких датах, однако хочет получить быстрый ответ, беретесь ли вы вообще. Это может заткнуть дыру в ее каталоге, и, если мы проваландаемся или откажемся, она может начать искать кого-то другого, чтобы ее заполнить. Кстати, она вдруг начала говорить — или, скорее, шептать в своем стиле — ничего конкретного, может, я не уловила связи, как это со мной бывает, конечно, про то, как ей нравится звучание квартета «Веллингер»…

— Мы не должны торопиться, — говорит Пирс, пытаясь противостоять тактике Эрики.

— Нет, но и канителиться мы тоже не должны, — говорит Эллен. — Мы не единственный приличный квартет в округе. Помнишь, как мы затянули с ответом фестивалю в Риджбруке и они позвали вместо нас Шкампу[43]?

— Знаешь, Эллен, — говорит, отбиваясь, Пирс, — ты всегда вначале загораешься, но — помнишь гончарный круг? Ты страшно всех доставала, пока отец его тебе не купил, а потом слепила один горшок, кстати не больно-то и красивый, если правильно помню, и бросила это дело. А круг по-прежнему лежит в гараже.

— Мне было шестнадцать, — вскидывается Эллен. — И при чем тут это вообще? Если «Веллингер» обойдет нас, виноват будешь ты.

— Ох, ну ладно, — говорит Пирс. — Ладно, ладно, давайте скажем сумасшедшей Шингл: мы настолько идиоты, что готовы рассмотреть ее предложение. Но нам нужно время все обдумать. Мы не готовы решать сразу. Я отказываюсь. Давайте разойдемся по домам и подумаем. Неделю. По крайней мере неделю.

— Хладнокровно подумаем, — предлагает Эллен.

— Да, конечно, хладнокровно, — говорит, дымясь, Пирс.

3.7

Ночь опускается на этот странный день, так наполненный переменами. Я должен прогуляться. В дверях, на выходе из Архангел-Корта, ко мне бросается мистер Лоренс — мистер С. Й. Лоренс, — с серебряной гривой, безукоризненно одетый и немного загадочный.

— Гм, мистер Холм, можно с вами поговорить? Про лифт — мы говорили с управляющим агентством, и… с Робом… некоторое неудобство… но довольно удачный конец, вы согласны?

Я почти не слышу, что он говорит. До меня доходят только отдельные фразы, как метеоры на горизонте. Но я гадаю, что означает «Й.» в его имени.

— Да-да, полностью согласен.

— Ну, должен признаться, — говорит мистер Лоренс, удивленно и облегченно, — я надеялся, что вы так скажете. И конечно, мы должны принять во внимание других постоянных жильцов… Неудовлетворительная работа… Особенно неудобно для вас… конечно, можно поменять на «Отис»… пользовательское соглашение… плюсы и минусы… ну, вот, собственно.

— Прошу прощения, мистер Лоренс, я должен торопиться. «Этьен» скоро закрывается. Круассаны, понимаете. — Я открываю дверь и выхожу в мокрую ночь.

Зачем мне понадобилось объяснить про круассаны? — спрашиваю я себя.

Когда я снова увижу Джулию?

В булочной «У Этьена» новая продавщица: даже в такое позднее время дня у нее свежее лицо; судя по внешности и акценту, она из Польши. Я иду мимо греческих ресторанов, австралийского паба, ряда телефонных будок с фотографиями девушек по вызову, прикрепленными скотчем изнутри. Мне нужны пустые улицы. Я направляюсь на запад к площадям.

Их сердца полны деревьев, к которым не добраться. Их тротуары почти безлюдны. Я бесцельно гуляю целый час. Небо затянуто облаками, воздух мягок для зимы. Где-то далеко воет автомобильная сигнализация, звучит полминуты, потом затихает.

Я сказал, что люблю ее, и она не ответила. Мои руки оставались на ее плечах, и я чувствовал их напряжение. Она смотрела вперед через огромные окна на голые, побитые ветром ветки конского каштана.

Когда мы шли обратно через парк, она не сказала почти ни слова. Прутья валялись как попало на Широкой дорожке, чайки кричали над Круглым прудом. Шел несвязный разговор, будто она хотела избежать того, что я должен был сказать.

Мы расстались около тусклых серебряных куполов отеля «Стакис».

Мистер и миссис Хансен и их сын Люк. Кошка? Собака? Золотая рыбка? Телефон не должен звонить в их доме, в их спасительной гавани.

Если бы я мог с ней поговорить сегодня вечером, это облегчило бы мне сердце. Если бы я мог снова ее обнять, я бы обрел покой.

3.8

Я засыпаю около полуночи, воображая, что я с ней. Я не вижу снов, может, потому, что очень устал.

В десять утра кто-то звонит снизу. Я смотрю на миниатюрный синий экран и вижу ее лицо, несколько искаженное. Шарф закрывает ее волосы.

Это поразительно: будто мысль о ней создала ее наяву.

— Майкл, это Джулия.

— Здравствуй. Поднимайся. Только я бреюсь. Первый лифт, восьмой этаж, — говорю я и нажимаю на кнопку входной двери.

Кажется, входной ритуал приводит ее немного в замешательство. Она открывает внутреннюю стеклянную дверь и улыбается. После кажущейся вечности я слышу звук лифта, затем звонок входной двери. Отпираю.

— О, прости, я тебя отрываю, — говорит она, глядя на меня; у меня на плечах полотенце, пена для бритья на подбородке и шее и широченная идиотская улыбка на лице. — Я не поняла, что ты бреешься, — продолжает она.

— Странно, как я не порезался, — говорю я. — Что тебя сюда привело?

— Не знаю. Я была недалеко. — Пауза. — Какой вид! Чудо. И так много света.

Я делаю шаг к ней, но она быстро говорит:

— Пожалуйста, Майкл.

— О’кей, о’кей, хорошо… пена на лице… я понимаю. Поставить какую-нибудь музыку? Я сейчас вернусь.

Она мотает головой.

— Не исчезай, — говорю я. — Ты ведь мне не снишься?

— Нет.

Через несколько минут я выхожу из ванной. Иду на запах кофе в маленький закуток в моей гостиной. Джулия смотрит в окно. Когда я оказываюсь прямо за ней, она испуганно оборачивается.

— Надеюсь, ты не возражаешь, — говорит она. — Я сварила кофе.

— Спасибо, — говорю я. — Давно никто этого для меня здесь не делал.

— О? Но я думала…

— Ну да — но она никогда не остается здесь.

— Почему?

— Мы не живем вместе. Я иногда остаюсь у нее.

— Расскажи мне о ней.

— Она студентка, скрипачка. Француженка; из Ниона. Ее зовут Виржини.

— Она бы мне понравилась?

— Не знаю. Возможно, нет… Нет, я о другом — может, она тебе и понравилась бы, не знаю, просто у вас мало общего. Мне она, однако, нравится, — быстро добавляю я, чувствуя себя предателем.

— Я не видела в гостиной никаких фотографий, кроме твоей семьи, — говорит Джулия.

— Ну да, у меня вообще нет ее фотографий, — быстро говорю я. — Во всяком случае, не под рукой. Наверно, я могу ее описать: черные волосы, черные глаза… Нет, не могу. Я не умею описывать лица.

— Ну, мне нравится лосьон для бритья, который она тебе подарила.

— Мм.

— Как он называется?

— «Гавана».

— Как столица Кубы?

— Есть еще какая-то Гавана?

— Наверно, нет.

— А мне нравится этот лимонный запах. Что это?

— Майкл, не делай вид, что тебе интересно название моих духов.

— Подарок твоего мужа?

— Нет, я купила сама. Всего месяц назад. Джеймс бы тебе понравился, — говорит Джулия.

— Конечно, — соглашаюсь я машинально.

— Не знаю, зачем я пришла. Глупо. Мне было интересно, где ты живешь, — продолжает она. — Даже в тот день, когда увидела тебя на Оксфорд-стрит, я знала, что ты живешь недалеко от меня.

— Откуда ты могла это знать? — спрашиваю я.

— Первые три цифры телефона.

— Понятно.

— На самом деле я нашла тебя в телефонной книге. Я не могла вспомнить твой номер целиком.

— То есть в конце концов ты его посмотрела?

— Да.

— И не позвонила?

— Я помню, про что думала, когда смотрела на имена в телефонной книге — Холланд, Холидей, Холлис, Холт и так далее. Это просто имена. Самые обычные имена. И конечно, в венской телефонной книге я читаю Кинд, Климт, Ольмер, Петерс — и ничего в моей голове не происходит, никаких эмоций.

— О чем ты говоришь, Джулия?

— Бетховен, Гайдн, Моцарт, Шуберт — не понимаешь, о чем я? Это просто имена, имена из телефонной книги, я иногда так и думаю. Нет, вижу, ты не понимаешь. Но тут так высоко — так высоко надо всем.

— Да. Действительно, — хватаюсь я хоть за что-то, доступное моему пониманию. — И тут много света, как ты сказала. И вид издалека на Святого Павла в качестве компенсации за слабый напор воды. — Я поворачиваюсь и показываю на розетку. — Если включить сюда пылесос, можно пропылесосить всю квартиру. Три маленькие комнаты — не дворец, но больше, чем в Вене. Тебе нравится?

— С молоком, но без сахара? — вопросом на вопрос отвечает Джулия.

— Теперь — ни с тем ни с другим.

— Прости? — Она взволнована, как будто эта перемена моих привычек означает нечто большее, чем на самом деле.

Я улыбаюсь ей:

— Я больше не пью с молоком.

— Да? А почему?

— Я все время забываю его купить. А то, что в холодильнике, обычно просрочено. Так, чтобы не испортить кофе, я привык его пить без ничего.

Мы несем наши кружки в другой конец комнаты и садимся. Я смотрю на нее, она на меня. Что означает вся эта болтовня и все это молчание?

— Ты рад, что я пришла? — спрашивает она.

— Да, но не могу в это поверить, — говорю я. — Это невообразимо.

— Я тебя не отвлекаю?

— Нет. А даже если бы и так? Но сегодня утром у меня нет уроков. Правда, у нас через час репетиция. Странная вещь случилась вчера. Ну, вторая по степени странности.

— Что именно?

— Нам предложили записать «Искусство фуги».

— Все «Искусство фуги»?

— Да. «Стратус».

— Майкл, это совершенно замечательно. — Лицо Джулии освещается радостью, удовольствием от этой мысли — и, безусловно, радостью за меня.

— Да, замечательно, — говорю я. — Ты что-то из него играла. И до сих пор играешь?

— Иногда. Нечасто.

— У меня есть ноты. И пианино в соседней комнате.

— О нет, нет — я не могу, не могу. — Она протестует почти яростно, как будто борясь с каким-то ужасом.

— Все хорошо? — Я трогаю ее плечо, потом накрываю его моей ладонью.

— Да. Да, — говорит она.

Я кладу руку ей на шею. Она мягко отстраняет ее.

— Прости, если я тебя расстроил. Просто я был бы рад тебя снова услышать. Хотелось бы что-нибудь с тобой сыграть.

— О нет! — говорит она печально. — Так я и знала: ты захочешь, чтобы мы вместе играли. Я не должна была приходить. Так я и знала. И я тебя разочаровала.

— Джулия, о чем ты? Какое может быть разочарование, если ты здесь? Это невозможно!

— Школа Люка тут, за углом. Я его отвела и потом сидела в машине, думая, что мне делать. — Она будто поражена чем-то. — Даже после того, как решила зайти к тебе, я не могла — думала, что слишком рано. Так что я час просидела в кафе и меняла свое решение каждые десять минут.

— Почему ты не позвонила? Я проснулся в девять.

— Мне надо было самой все продумать. Я ведь не просто была неподалеку. Я хотела тебя видеть. Я хочу тебя видеть. Ты был такой огромной частью моей жизни. И остаешься по-прежнему. Но я ничего от тебя не хочу — ничего сложного. Ничего вообще. Не говоря уж о том, что и тогда было непросто.

Я чувствую, что основное бремя разговора перевалено на меня.

— Кем работает Джеймс? — спрашиваю.

Я стараюсь произнести его имя как можно нейтральнее, но во мне все восстает против этого. Лучше бы я говорил «твой муж».

— Он банкир. Американец. Из Бостона. Мы там жили с тех пор, как поженились. Пока не переехали в Лондон.

— Когда это было?

— Больше года назад… Люк скучает по Бостону. Он часто меня спрашивает, когда мы поедем обратно. Не то чтобы он был несчастлив тут. Он в некотором роде лидер в своей компании.

— Сколько ему?

— Почти семь. Шесть и десять двенадцатых, как он говорит. Он любит дроби — но он совсем не зануда, он замечательный.

Я физически чувствую волнение в сердце.

— Джулия, когда вы поженились? Как скоро после моего отъезда в Англию?

— Примерно через год.

— Нет. Нет. Я не могу в это поверить. Я не могу. Это невозможно. Я говорил с твоим отцом примерно тогда же. Он мне ничего не сказал.

Джулия молчит.

— А Джеймс уже был на горизонте, когда я еще не уехал?

— Конечно нет. — В ее голосе почти презрение.

— Я не могу это вынести.

— Майкл, я лучше пойду.

— Нет, не лучше.

— А твоя репетиция?

— Ах да. Я забыл… Да, наверное, лучше иди… А ты не можешь зайти завтра? Пожалуйста. Я встану около девяти. Даже раньше. Когда начинается школа?

— В восемь тридцать. Майкл, я не могу так — отвести Люка в школу и прийти к тебе. Не могу. Это будет слишком, не знаю — слишком удручающе.

— Почему? Мы что-то не то делаем?

Джулия качает головой:

— Ничего. Ничего. И я ничего не хочу. И ты не хочешь. Отправь мне факс через день или два. Вот мой номер.

— Факс?

— Да. И, Майкл, я знаю, это звучит глупо — пиши мне по-немецки… Этот факс мы используем оба, и я не хочу, чтобы Джеймс волновался…

— Да, конечно. Кстати, сегодня у тебя очень голубые глаза.

— Что? — Она будто в смятении. — Я не понимаю…

— Твои глаза. Иногда они серо-голубые, иногда — зелено-голубые, но сегодня они просто голубые.

Джулия краснеет.

— Перестань, пожалуйста, Майкл. Не говори так. Это меня расстраивает. Мне это действительно не нравится. Мне больше не двадцать один.

Я стою с ней за дверью. Приезжает лифт, она входит. Ее лицо обрамлено сеткой, как для крестиков-ноликов, на стекле внешней двери. Легкий лязг — и внутренняя дверь, из гладкой стали, выезжает, быстро закрывая ее нервную улыбку.

3.9

Мы собрались репетировать программу квартетов двадцатого века — Барток, Шостакович, Бриттен, — но до этого не дошло. Последние полчаса мы обсуждали, принимать ли предложение «Стратуса».

Эллен жжет глазами Билли. Билли явно неуютно.

Билли указал на проблему, которую легко сформулировать, но сложно решить. Если играть квартетом «Искусство фуги» в тональности ре минор, как написано — а Билли и слышать не хочет ни о чем ином, — некоторые пассажи второго по высоте голоса (моего) попадают ниже скрипичного диапазона. Я могу их играть на обычном альте, это не вопрос. Но к этому добавляется, что в некоторых частях третий по высоте голос — Эллен — на целую кварту ниже диапазона альта. И это главная загвоздка.

— Я не могу настроиться на кварту ниже, не будь идиотом, Билли. Если ты настаиваешь на той же тональности, мы просто должны транспонировать эти части на октаву выше.

— Нет, — говорит непоколебимый Билли. — Мы уже через все это проходили. Это не вариант. Мы должны это играть как следует.

— Ну? И что же нам делать? — спрашивает Эллен, отчаявшись.

— Ну, — говорит Билли, не глядя ни на кого из нас, — мы можем попросить какого-нибудь виолончелиста сыграть эти конкретные контрапункты, а ты можешь играть остальное.

Мы все трое налетаем на Билли.

— Ни в коем случае, — говорю я.

— Чушь! — Пирс.

— Что? — Эллен.

Джанго, сын Билли, который играл один в дальнем конце гостиной, чувствуя, что его отец под огнем, подходит к нам. Иногда жена Билли, Лидия, фотограф, оставляет на него Джанго в дни репетиций, и Билли и все мы должны как-то с этим справляться. Джанго — хороший ребенок и очень музыкальный. Билли говорит, что, когда он репетирует, Джанго его слушает часами и иногда танцует под музыку. Но он не мешает нам, когда мы играем, несмотря на все диссонансы нашего века.

Сейчас Джанго взволнованно смотрит на нас.

— Прыг-скок, — говорит Билли и поднимает его на колено.

Эллен по-прежнему качает головой в рыжих колечках в стиле горгоны Медузы.

— Эх, зачем Эрика предложила эту несчастную идею. Я вся на нервах.

— А ты не можешь все-таки настроить альт на кварту ниже? По крайней мере, нижнюю струну? Или она ужасно провиснет? — спрашивает Билли.

Его безыскусное предложение встречено с отвращением.

— Иногда, Билли, — говорит Эллен, — я думаю, что ты самый тупой из нас всех. Я только что тебе сказала, что не могу.

— О! — Все, на что Билли способен в качестве ответа.

— Ну что? Мы говорим Эрике «нет»? — спокойно спрашивает Пирс. — С самого начала идея была не такой уж блестящей.

— Нет, Пирс, мы не говорим, мы ждем неделю. Мне надо подумать, — говорит Эллен.

— Подумать о чем?

— Просто подумать, — отрезает Эллен. — Это абсолютно потрясающая, прекрасная вещь, которую мне дают сыграть, а ты у меня ее отбираешь. Я тебе не позволю. Ты всегда так делаешь, Пирс. Очевидно, тебе это доставляет удовольствие.

— Ну ладно, ладно, — говорит Пирс. — Вернемся к репетиции? Нам надо много чего пройти.

— Мы не могли бы только… — говорит Билли неуверенно. — Перед тем, как начнем, я имею в виду…

— Мы не могли бы чего? — спрашивает Пирс раздраженно.

— Я обещал Джанго немного Баха, если он будет хорошо себя вести.

— Ну елки-палки, — говорит Пирс; даже меня поражает нечуткость Билли.

— А почему бы, черт возьми, и нет, — говорит Эллен, к нашему удивлению. — Давайте сыграем.

Итак, я быстро настраиваюсь ниже, и мы играем первый контрапункт «Искусства фуги». Бедная Эллен. Но я кошусь налево и вижу, что она вроде бы успокоилась. Пирс тоже смотрит на нее, с особым братским пониманием. Билли уставился на своего сына, который сидит перед ним, наклонив голову набок. Неясно, как много он понимает в его возрасте, но он явно получает удовольствие от нашей игры.

Все слишком быстро кончается.

— Это не прощание, — решительно говорит Эллен. — Это просто au revoir. Мы не собираемся это отпускать!

3.10

На следующий день рано утром звонит телефон. Я лежу в постели, думая про Джулию, но вызвать ее чудесным образом на связь не удается.

— Майкл?

— Да. Да. Эллен?

— Тебе повезло, что это я. Помни, если ты слышишь женский голос, никогда не называй имени. Если ошибешься, она расстроится.

— Эллен, ты знаешь, который час?

— Знаю, даже слишком хорошо знаю. Я сегодня вообще глаз не сомкнула. Я ужасно выгляжу.

— Это все, — я зеваю, — к чему?

— Почему Билли такой?

— Какой?

— Совсем не шоколадный. Мягкий только снаружи, а внутри — твердый.

— Билли — это Билли.

— Поговори с ним. Пожалуйста.

— Все разговоры на эту тему бесполезны.

— Думаешь, это только укрепит его позицию?

— Нет, Эллен, ты и сама знаешь, что не укрепит — просто не поменяет.

— Да, пожалуй, так. Потому ты и должен мне помочь.

— Эллен, я люблю Баха, и я с радостью снова сыграл бы на альте, и, наконец, у нас обоих фантастические партии, но что есть, то есть. Что я могу сделать? Пирс уже, наверное, сказал Эрике, а она сказала Ля Шингл.

— Нет, он не сказал. Я заставила гадского Пирса пообещать неделю ничего не говорить этой гадской Эрике.

— Ну и что я-то могу сделать?

— Помоги мне найти альт, который я смогу настроить на кварту ниже.

Я делаю пару вдохов.

— Эллен, ты знаешь, и я знаю, что альт — любой альт — слишком мал даже для звука, который он уже издает. Ты не можешь его настроить еще ниже. Уж точно не на кварту.

— Я смогу. Я должна. Я достану громадный семнадцатидюймовый Гаспаро да Сало, и громадные толстые струны, и…

— …и остеопата, и физиотерапевта, и невролога, и даже тогда это не сработает. Эллен, даже мне неудобно все, что больше шестнадцати дюймов. Я знаю, о чем говорю — у меня были проблемы с пальцами…

— Но мы с тобой одного роста, — говорит Эллен; ее одержимость берет верх над ее тщеславием. — И ты привык к скрипке, конечно, тебе с большим альтом сложно. И я поговорила с Эриком Сандерсоном. Он думает, что это возможно.

— Он так думает? Серьезно?

— Ну, он… сказал, что это интересное предложение. Мы едем к нему в три. Ты же ничем не занят сегодня после полудня? Я могу взять кредит, если надо, и закажу ему инструмент.

— Когда ты поговорила с Эриком Сандерсоном?

— Прямо перед звонком тебе.

— Эллен, ты опасна для общества.

— Но у него двое маленьких детей, я решила, что его семья просыпается в семь.

— И наш дорогой лютье отвечал тебе бодро, будто у него ушки на макушке и хвост трубой, да?

— Нет, сонно и удивленно, как ты, но был вполне способен к разумному диалогу.

— И почему я должен с тобой пойти?

— Для моральной поддержки. Мне это нужно. Мы — средние голоса — должны держаться вместе. И потому, что ты много узнаешь. И потому, что он лучший наш мастер по ремонту инструментов и лучший мастер по их созданию, и тебе надо понять, почему твоя скрипка иногда звенит. И потому, что я дам тебе поиграть на моем прекрасном, волшебном альте в тех местах в «Искусстве фуги», где тебе будет надо и где я буду на более низком инструменте.

— Я даже представить себе не мог, до чего ты коварна, Эллен.

— Да — это всё я, как формулирует Рикки Лейк[44].

— Боюсь, что я не смотрю Рикки Лейк.

— Тогда ты пропускаешь все самое лучшее. Если бы я только слушала ее советы, у меня бы был и мужчина в моей жизни, и песня в сердце, и — о да — высокая самооценка. И у тебя тоже.

— Я не хочу мужчины в моей жизни.

— Я заеду за тобой в два пятнадцать. Его мастерская в Кингстоне.

— О, земля британских железных дорог. Я поражен, что ты углубляешься так далеко в джунгли.

— Требует жертв… До встречи в начале третьего.

3.11

Я кладу трубку и лежу на кровати, закинув руки за голову. Уже три дня никаких новостей от Джулии. Я встаю и иду по квартире, открывая шторы.

Я включаю «Радио-3». Для меня, даже с полным шкафом дисков на выбор, в Лондоне — городе, таком богатом концертами, — утром или вечером это почти инстинктивный жест. Теперь радио меня радует и балует сюрпризами, но когда я жил в Рочдейле, это было мое спасение, поистине единственный источник классической музыки. Раз в год оркестр Халле[45] играл в «Чампнесс-холле», три-четыре раза в год миссис Формби брала меня на концерты местного музыкального общества или на что-нибудь особенное в Манчестере, и это были все мои контакты с профессионально исполненной живой музыкой. Мой маленький радиоприемник, выхватывающий музыку из общенародного эфира, был для меня всем; я слушал его в своей комнате часами. Не могу себе представить, как бы я стал музыкантом без него и без публичной библиотеки в Манчестере.

В уходящей ночи я ищу Венеру. Начинается рассвет — восхождение розового по всему горизонту, с одной почти вертикальной чертой самолетного следа, напоминающего Люцифера, что рушится с небес. Я включаю чайник и выбрасываю из вазы в мусор толстые веточки остролиста с уже почти черными ягодами.

По радио передают кантату Бахa «Wie schön leuchtet der Morgenstern…»[46]. Слова напоминают мне одного из любимых комических поэтов Джулии. Я сочиняю по-немецки записку, пытаясь имитировать стиль, который он любил пародировать, и печатаю ее:

Я, ниже не подписавшийся, хотел бы предоставить свидетельство своего продолжающегося существования и запрашиваю присутствия получательницы (в единственном экземпляре) в моем скромном, однако возвышенном помещении между девятью и десятью часами завтра утром или, в случае невозможности оного присутствия, перенести его на послезавтра. Я выкажу радость и благодарность в равной и превосходящей мере, если она будет сопровождаема духом благословенной памяти Иоганна Себастьяна.

Посылая выражение высочайшего уважения, остаюсь постоянным, неисправимо Вашим покорным слугой.

Над именем Отто Шнёркель[47] я подписываюсь большой самодовольной закорючкой. Такого рода вещи ее развлекали, но, как она говорит, ей уже не двадцать один.

Сверяясь с инструкциями, убираю имя и телефон из информации, которая обычно бывает напечатана наверху сообщения, и посылаю ей факс.

Я плету запутанную паутину. Если я выдержал десять лет отсутствия и пустого сожаления, почему же три дня настолько невыносимы?

3.12

Виржини звонит около полудня:

— Почему ты мне не звонишь, Майкл?

— Я был очень занят.

— Ты так хорошо играл, и я тебе оставила по крайней мере три сообщения.

— Ты не просила меня перезвонить.

— Ты не ценишь, что я тебя ценю.

— Я ценю, но я правда не понял, что было что-то срочное.

— Да нет, ничего срочного, — говорит сердито Виржини.

— Прости, Виржини, ты права. Я должен был тебе перезвонить, но у меня так много всего происходит.

— Что именно?

— О, ну, то и это.

— И еще другое?

— Другое?

— Да, Майкл, ты всегда говоришь «то, это и еще другое», когда увиливаешь.

— Я не увиливаю, — говорю я раздраженно.

— Кто она?

— Она?

— У тебя какая-то новая женщина?

— Нет! Нет, у меня нет никаких новых женщин, — говорю я с напором, удивляясь ему не менее, чем Виржини.

— О, — говорит она с тенью раскаяния, так что теперь я себя чувствую виноватым.

— Почему тебе это пришло в голову? — спрашиваю я.

— О, я просто почувствовала — но ты ведь нет — правда ведь, нет — не спишь с кем-то еще, Майкл?

— Нет. Не сплю. Не сплю.

— Тогда почему ты не спишь со мной?

— Я не знаю. Просто не знаю. У нас бывали перерывы и дольше. У меня много всего. — Я стараюсь говорить спокойно, но необходимость изворачиваться злит меня все больше и больше.

— Да-да, Майкл, — говорит Виржини терпеливо. — Ты ровно это мне и сказал. А что у тебя?

— О, Бах, «Искусство фуги», возможная запись.

Виржини никак не реагирует на эту новость. Ни поздравлений, ни удивления, ничего.

— Правда? — спрашивает она. — Я хочу тебя видеть сегодня. Пойдем в кино?

— Я не могу, Виржини.

— А что ты делаешь?

— Тебе нужно знать все? — спрашиваю я.

Молчание на другом конце.

— Ну, если тебе так уж необходимо знать, — продолжаю я, — я должен поехать к Эрику Сандерсону показать мою скрипку. Ты знаешь, она иногда звенит, и это меня беспокоит.

— Ты едешь один?

— Мм, нет — на самом деле нет. Эллен должна с ним увидеться по поводу альта.

— Эллен? — говорит Виржини приглушенно и немного подозрительно.

— Виржини, хватит. Это мне действует на нервы.

— Почему ты мне не сказал, что едешь с Эллен?

— Потому что ты меня не спросила. Потому что это не важно. Потому что тебе необязательно знать каждую деталь моей жизни.

— Va te faire foutre![48] — говорит Виржини и бросает трубку.

3.13

Эллен безнадежно теряется, как только мы пересекаем Темзу. Я веду ее с помощью атласа «От А до Я». Она на редкость молчалива. Думаю, ее напряжение вызвано не только тем, что мы в незнакомых ей частях Лондона, где на картах нарисованы киты и слоны, но и тем, что она не верит в решение проблемы с альтом.

— Что это за история про гончарный круг? — говорю я, чтобы ее отвлечь.

— О Пирс, Пирс, Пирс, — говорит Эллен раздраженно. — У него плохое настроение всякий раз, когда мы в моем доме, и он ко мне придирается. В любом другом месте все в порядке. По крайней мере, обычно. Это вина моей тетки, на самом деле.

— Попробуй перестроиться в левую полосу, Эллен. Каким образом это вина твоей тетки?

— Ну, очевидно, потому, что она оставила свой дом мне — не в буквальном смысле вина. Она была права, считая, что женщинам приходится тяжелее в жизни, чем мужчинам, и что надо поддерживать друг друга и так далее и так далее. Но на самом деле я думаю, что она не одобряла Пирса. Или, скорее, его поведение. Его стиль жизни. Она была милая. Мне она нравилась, да и Пирсу тоже. Может, нам не надо репетировать в этом доме, но где же еще? Он начинает ворчать, как только переступает порог.

— Ну, если живешь в подвальной студии…

Эллен пролетает на желтый свет и поворачивается ко мне:

— Лучше бы дом был достаточно велик для нас обоих, но увы. Да и Пирс, думаю, может позволить себе снимать что-то поприличнее. Но он копит на лучшую скрипку. А копить ему совсем не подходит по темпераменту. Это тяжелая борьба.

Через несколько секунд я спрашиваю:

— Ваши родители не могли бы ему помочь?

— Могли бы, но не будут. Как только отец об этом заговаривает, мать начинает возражать с пеной у рта.

— О.

— Думаю, она немного двинулась умом за последние лет десять. С родителями никогда не знаешь, как они себя поведут. Я затеяла об этом разговор на Рождество, а мать взвилась и устроила жуткую истерику: любая скрипка не хуже другой, и когда они все умрут, пусть Пирс делает что хочет с его частью денег, но пока она еще может как-то влиять, ну и тэ дэ.

— Тяжело Пирсу.

— Он был у «Бира»[49] на прошлой неделе, но все, что ему нравилось, было далеко за пределами его возможностей. Бедняга Пирс. Мне на самом деле его жаль. Он хочет попытать счастье на аукционах в этом году.

— У тебя очень хороший альт, — говорю я.

Эллен кивает:

— И твоя скрипка тоже. Хотя ты ее так любишь, что это совершенное безумие.

— На самом деле она не моя.

— Знаю.

— Я провел с ней больше времени, чем с кем бы то ни было, но тем не менее она не моя. А я не ее.

— Ой да ладно, — говорит Эллен.

— Кстати, она вообще почти не звенит последнее время.

— Угу, — говорит Эллен.

Мы молчим.

— Знал ли ты, что такое быть в квартете? — спрашивает Эллен. — Что мы так много времени будем проводить вместе?

— Нет.

— Слишком много?

— Иногда, на гастролях, я думаю, что да. Но мне кажется, что Билли труднее всех. Он ведь связан. Даже дважды.

— А ты — нет? — спрашивает Эллен немного напряженно.

— Ну, я наполовину связан. Наполовину не связан, что одно и то же.

— Я говорила с Лидией недавно после концерта. Она сказала, что иногда чемодан Билли так и стоит неразобранный в коридоре, пока не приходит время снова собираться. Не думаю, что семье это легко.

— Ну и как решать эту проблему? Случайные связи? — испытывая неловкость, спрашиваю я.

— Не знаю, — говорит Эллен. — Ты помнишь Киото?

— Конечно. Но стараюсь не вспоминать.

— А я стараюсь это помнить, — говорит Эллен. — Иногда.

Она улыбается — не мне, скорее самой себе.

— Эллен, это был один-единственный раз. И я не испытываю этих чувств. И никогда не буду. И хорошо, что нет.

— В «Куартетто Итальяно» женщина была по очереди замужем за всеми тремя мужчинами.

— Ну в «Куартетто Маджоре» это чревато полигамией и инцестом.

— Но с тобой ведь нет.

— Я, Эллен, не хорош ни для кого. Пойми это наконец раз и навсегда.

— Уж не для Виржини — это точно.

— Возможно, я так с ней резок, потому что она моя студентка. Но ничего не могу поделать.

— А с Джулией? — Не получив ответа, Эллен отвлекается от дороги и внимательно на меня смотрит. — Ты сильно изменился, — говорит она, — с того вечера в «Уиге».

— Эллен, давай сосредоточимся на дороге. Тут довольно сложно. Следующий поворот направо, а потом через сотню ярдов налево. Мы почти приехали.

Эллен кивает. Она понимает, что лучше не настаивать.

3.14

Эрику Сандерсону около сорока. Большой, бородатый, в совиных очках.

Его мастерская на чердаке полна дерева на всех стадиях обработки — от немых чурбанов до полностью готовых скрипок, альтов, виолончелей с натянутыми и настроенными струнами. Пара девушек в фартуках стучат и стругают. Стоит дивный запах — сложная смесь разной древесины, масла, смолы и лака.

— Вот это — полная неудача, — говорит он, представляя нам вполне нормальную на вид скрипку возле двери. — Спешу добавить — редкая неудача. Но она нашла своего покупателя. Что делать? Мне же надо зарабатывать. И кто-то ее берет, и играет на ней, и говорит: «Этого-то я и хочу». Ну и что мне делать? Я хотел бы сказать, что она не продается. Она звучит как плохая деревенская скрипица… но тут приходит письмо из банка, и надо платить по счетам… Однако, если я ее продам, хотелось бы, чтобы мир об этом не узнал. Конечно, и хорошая скрипка может начать плохо звучать пару лет спустя. Или наоборот, как вы думаете?

— Я уверена, — говорит Эллен, озабоченно и смиренно.

— Это натуральный цвет? — спрашивает он, глядя на волосы Эллен.

— Да, — отвечает Эллен, краснея.

— Хорошо. Хорошо. Последнее время кругом много хны. Интересный пигмент. Использовал бы ее Страд, если б у него она была? Марена.

— Марена?

— Да. Марена. Во-от. Этот дивный красный цвет, этот глубокий красный лак. Каким чудом это должно было казаться после бледно-желтого. Страдивари использует его в Кремоне, Гальяно — в Неаполе, Тонони — в Болонье, и… но у вас для меня как раз Тонони, да? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне.

— Да, но не красный.

— О, — несколько разочарованно говорит Эрик Сандерсон. — Этого я никогда не мог понять. У старого Иоганнеса такой прекрасный красный в Болонье, но молодой Карло едет в Венецию и возвращается к старому желтому. Почему? Почему?

Он смотрит на меня сквозь свои совиные очки. Два его подмастерья продолжают работать, никак не реагируя на крики мастера.

— Боюсь, что не знаю, — говорю я. — Но что уж, я к этому привык, и на самом деле мне цвет нравится. Это не просто желтый, а такой медово-янтарный.

Я вынимаю скрипку из футляра, и Эрик Сандерсон крутит ее в руках.

— Да, — говорит он одобрительно. — Из медово-янтарных это, пожалуй, вполне неплохой медово-янтарный. Но она иногда звенит? Сыграйте что-нибудь.

Я играю полминуты из партиты Баха.

Он — с сомнением:

— Не так уж сильно звенит. Но я полагаю, она стесняется в компании. Оставьте ее здесь.

— Не могу, — говорю я. — По крайней мере, не на этой неделе.

— Но как тогда я могу вам помочь? И вообще, расскажите историю проблемы.

— Она звенела довольно ощутимо в нашу прошлогоднюю американскую поездку. Несколько месяцев назад ее поправили, но она снова взялась за свое через неделю-другую. Сейчас она пришла в себя, но я беспокоюсь, что это начнется снова.

— Причин могла быть масса. Вы были на Аляске и на Гавайях в течение одной и той же недели?

— На самом деле ни там, ни там.

— Лос-Анджелес и Чикаго?

— Именно так.

— Люди сейчас слишком много путешествуют, — говорит Эрик Сандерсон. — И слишком быстро. Если бы они были сделаны из дерева, они бы еще хорошенько подумали. Гм, немного состругано, — говорит он, заглядывая внутрь через зубоврачебное зеркальце. — Неплохо, однако. Трещин не видно. Может быть что угодно. Недавно была выставка венецианских инструментов. Думаю, они хорошо посплетничали. «Столько веков не виделись, моя дорогая. Ты слышала про „Фениче“? Я там была, когда это случилось первый раз, но мне удалось спастись. Бедная старая Серениссима[50]. Она теперь, конечно, потеряна для музыки, но все родилось там — опера, антифония… Во-от. Кто-то как раз недавно это обсуждал…» Где вы нашли эту скрипку?

— В Рочдейле.

— В Рочдейле, говорите? — Сандерсон поглаживает бороду, морщась.

— Да.

— В этом названии отсутствует поэзия. Никакой поэзии, вообще! Эшби-де-ла-Зуш[51] — вот это нечто. Вслушайтесь: сандарак, даммара, мастика, канифоль… — Он произносит названия смол с мистическим благоговением.

Эллен вздыхает.

— Поэзия для меня важнее музыки, — говорит Эрик Сандерсон. — К тому же большинство музыкантов сидит на бета-блокаторах. Это вам дорого обойдется, — поворачивается он к Эллен, которая выглядит встревоженной.

— Правда? — спрашивает Эллен в замешательстве от этих быстрых перескоков сюжета.

— И оно не стоит того. Насколько я понял из вашего звонка, вы хотите, чтобы я сделал инструмент для одной конкретной цели. Скордатура… скордатура… вот это восхитительное слово. Но как он будет жить всю оставшуюся жизнь? Неиграный, неуважаемый, ненастроенный.

— Ну, — говорит Эллен, — может, потом настроим его нормально и буду играть на нем, как на любом другом альте?

Это встречено молчанием, за которым вновь следуют посторонние рассуждения.

— Я верю в английский клен и в английские деревья, — говорит Эрик Сандерсон. — Почему все используют итальянский клен? Разве итальянцы не работали бы с английским кленом, если бы жили здесь?

— Конечно работали бы, — говорит Эллен.

— Они использовали бук, тополь… Во-от. Даже для уса… грушевое дерево тут, эбеновое дерево там — что было под рукой. Я тут недавно восторгался узором, а кто-то говорит: «Ну, это же просто ус». — «Ус — никогда не просто, — сказал я ему. — Никогда, никогда не просто». — Он поворачивается ко мне. — Кто знает, может, ваша скрипка звенит из-за уса.

— Так вы сумеете?.. — спрашивает Эллен жалобно.

Сандерсон постукивает по гипсовой форме для виолончельных колков.

— Я уже думал, — говорит он. — Моя первая реакция была — это интересная проблема. Но по размышлении… смотрите: понизить на секунду — не вопрос. Скорее всего, вы сможете это сделать и на вашем альте. На малую терцию — очень сложно. На большую терцию — я бы сказал, невозможно. Даже если удастся потом извлечь звук, он будет очень слабым. Кварта? Ну кто в здравом уме захочет настраивать альт на кварту ниже? Ну да, «Искусство фуги», «Искусство фуги», вы говорили. В такое время суток я не очень хорошо воспринимаю. И дочери требовали завтрак. Знаете, думаю, вам надо обратиться к спецам по старинной музыке. Они вам дадут гораздо лучший совет, чем я. Хитрая настройка и перестройка — это по их части. Я вам дам пару телефонов.

— Значит, вы не сумеете?

Эрик Сандерсон поджимает губы:

— Вы правда хотите выбросить семь-восемь тысяч фунтов на нечто настолько специфичное? Ну, это будет интересная дизайнерская проблема. Но альт должен быть очень большим.

— Однажды я играла на семнадцатидюймовом альте, — говорит Эллен. — Через какое-то время он перестал казаться неуклюжим.

— Это был хороший инструмент?

— Это был замечательный инструмент.

— На вашем месте, — говорит Эрик Сандерсон, — и я это говорю против моих собственных интересов, так вот, я бы нашел тот альт снова и поговорил с друзьями-барочниками. Они со странностями, но знают, как тянуть жилы.

На обратном пути Эллен молчит. Потом, когда мы переезжаем мост Альберта, она говорит:

— Он не сказал ничего, чего не мог бы сообщить по телефону.

— Ну да, пожалуй. Но всегда полезно…

— Я собираюсь сказать Пирсу, что все уладилось. Мы должны это записать. У меня есть альт, который мне нужен.

— Но, Эллен, это бесстыдная ложь. У тебя нет такого альта.

— Есть. Я его вижу внутренним взором. Слышу в голове. Он существует.

Эллен беззаботно ведет машину через Челси.

— Ты ведь пойдешь со мной к барочникам? — спрашивает она.

— Нет, не пойду.

— Ну, Майкл, да ладно тебе. Ты всегда мне так помогал. Как бы я без тебя повесила полки?

— Нет-нет, Эллен, не пытайся мне льстить. И помогать тебе обманывать Пирса я тоже не буду. Ты что, не понимаешь, как это будет ужасно для нас всех, если ты скажешь ему, что проблема решена, мы примем предложение «Стратуса», а потом придется отказываться?

— Не придется, — говорит Эллен спокойно. — Давай остановимся, выпьем кофе. Это такое облегчение — вернуться в Лондон.

3.15

Беспокойное утро после беспокойной ночи. В одиннадцать, когда я уже давно перестал ее ждать, Джулия звонит в мою дверь, минуя домофон. Моя радость, как и удивление, должно быть, очевидна. К тому же она потрясающе нарядно одета: длинное черное кашемировое пальто, серое шелковое платье, опаловые серьги. Ее волосы собраны наверх неким узлом. Она протягивает мне руку — полагаю, чтобы удержать от попытки ее поцеловать.

— Твой консьерж меня впустил в здание. Наверное, запомнил, как я в прошлый раз мучилась с домофоном.

— Это меня не удивляет.

— Но в этот раз он не пытался со мной заговорить.

— И это тоже не удивляет. Ты похожа на видение.

— Извини, меня задержали.

— Ничего страшного. — Я помогаю ей снять пальто. — Но почему такой наряд в одиннадцать утра?

Джулия, ничего не говоря, направляется к огромному окну. Я не настаиваю на ответе.

— Какой спокойный и красивый отсюда вид, — говорит она. — Парк, озеро, далекие холмы с обеих сторон. А по всей долине между ними — люди. Сегодня утром, когда одевалась, я спросила себя, что такое лондонец. Ни ты, ни я, ни Джеймс — не лондонцы, Люк им быть не хочет. Сегодня в Сити какой-то ланч, и Джеймсу зачем-то надо, чтобы я туда пошла. Ты, наверное, удивляешься, почему я так одета.

— Когда этот ланч?

— В полпервого. До того у меня еще кое-какие мелкие дела, так что я тороплюсь. Я пришла не с Бахом, но кое с кем другим. Ничего?

— Ну да. Конечно да.

Мы входим в маленькую звуконепроницаемую комнату. Я поправляю лампу, чтобы свет падал на пюпитр фортепиано.

— Не беспокойся, у меня нет нот. Это всего одна часть, и я ее достаточно хорошо знаю. Ты тоже вспомнишь.

Я сажусь сбоку от нее.

Джулия начинает играть, даже не попробовав, как звучит инструмент. Первые же четыре ноты переносят меня на студенческий концерт в Вене, когда мы впервые встретились. Это медленная часть сонаты Моцарта до минор, К330.

В ее игре есть нежность, и необъяснимая странность, и что-то ищущее, как будто она внимает чему-то, что я не способен услышать. Не могу уловить, что это, но я потрясен. Я сижу, обхватив голову руками, а Моцарт падает нота за нотой мне прямо в душу.

Кончив играть, она поворачивается ко мне, глядя очень внимательно.

— Этого я не ожидал, — говорю я.

— Было хорошо? — спрашивает она.

Я качаю головой:

— Нет, это было не хорошо. Это было немножко лучше, чем хорошо… Иногда в эти последние годы я думал, что ты умерла.

Джулия хмурится, как будто пытаясь понять, что привело к такой реакции, потом бормочет:

— Я должна идти.

— Не уходи так сразу. Как насчет чашки кофе? — говорю я, когда мы выходим в коридор. — Или чая. Я что-то не то сказал?

— Я действительно не могу. — Она смотрит на часы.

— Хотелось бы, чтобы ты послушала часть другого произведения, — говорю я, чтобы потянуть время.

— Что это?

— После твоего ностальгического трипа — очередь моего.

— Не дразни, Майкл. Что это?

— Ты не узнаешь, если не услышишь. Забудь свои мелкие дела. Я поставлю пластинку. Это преображенный старый друг. Но я не скажу тебе заранее, что это.

— Оно на компакт-диске? — спрашивает растерянно Джулия. — Дай мне его послушать. У меня правда на это сейчас нет времени. И я не хочу — совсем не хочу — расплакаться перед тобой.

— Это пластинка.

— Ничего. У нас есть проигрыватель.

Я убираю обложку бетховенского струнного квинтета и даю ей пластинку в простом белом конверте.

— Только не смотри на «яблоко», — предупреждаю я. — Пожалуй, дай мне ее на секунду. Иногда трудно противостоять соблазну прочесть. Я заклею «яблоко» желтым стикером.

— Почему это такая тайна?

— Чтобы ты не знала, пока не услышишь первые несколько тактов.

— У тебя есть и ноты тоже?

— Ну да.

— Дай мне их в конверте. Я не буду их сразу открывать.

Помогая ей надеть пальто, я чувствую почти неодолимое желание обнять ее, поцеловать. Но вижу, что именно этого она и боится. Я должен не выходить за невинные рамки, установленные Джулией для этих визитов, таких (в ее глазах) тревожных. Даже то, что мы вместе слушаем музыку, заставляет меня угрызаться. Пластинка в ее руке напоминает мне о нашем трио, и Джулия так близко, что я слышу ее дыхание.

Я жду лифта вместе с ней, и в эти несколько общих минут чувствую себя счастливее и напряженнее.

На этот раз, когда она уже внутри лифта, я прижимаю нос к стеклу с бороздками и, когда внутренние дверцы закрываются, вижу и слышу ее смех.

3.16

Поздно ночью приходит факс от Джулии:

Милый Майкл,

я просто не могла поверить. Никогда его не слышала. Даже не слышала о нем. Ты знаешь, как много для меня значило это трио.

Может быть, увидимся завтра утром, около девяти? Я поняла из твоего предыдущего факса, что ты свободен. Если это не так, пожалуйста, напиши мне.

Джулия

Я читаю и перечитываю эту записку. Между первыми и последними словами, написанными тем же неизменившимся почерком, спрессовались прошедшие годы. Она не написала «с любовью», но ведь невозможно быть «милым» без любви.

В девять Джулия звонит прямо в мою дверь, опять избежав домофона. Должно быть, Роб совершенно очарован ею, думаю я, хотя сегодня она в джинсах.

— Что ты знаешь наизусть из Моцарта? — спрашивает она с порога, ведя меня в звукоизолированную комнату.

— Из его скрипичных сонат?

— Да.

— А почему ты спрашиваешь?

— Я не хочу, чтобы ты стоял за моей спиной, глядя через плечо.

Я уставился на нее в изумлении.

— Могу поставить мои ноты отдельно на другой пюпитр, — говорю я.

— Ответь мне, — говорит Джулия почти резко.

— Ты имеешь в виду всю сонату целиком? Боюсь, никакую. Не теперь.

— Одна часть сгодится, — говорит она. — Да, на самом деле часть будет даже лучше. Вторая часть ми-минорной? — Она напевает фразу в идеально правильной тональности.

— Да! — говорю я, по-прежнему изумленный от предвкушения. — Думаю, это одна из немногих, которую я знаю наизусть. Или почти наизусть. Я ее недавно слушал, но не играл, кажется, несколько лет. Надо посмотреть ноты… Вот они. Я открою свою партию на том пюпитре, но буду поглядывать, только если запнусь. Я встану здесь, если нужно. Но почему ты не хочешь, чтобы я смотрел тебе через плечо?

— Считай это капризом.

— Хорошо. Сейчас, настроюсь только. Дай ля.

Я пробегаю глазами две открытые страницы моих нот и говорю ей, что готов. Меня захлестывают счастливые воспоминания о Вене.

Мы играем эту часть целиком. Кажется, Джулия меня ведет. Ее партия не прерывается — у нее нет вступлений, которые она должна делать по моему знаку. Она ошиблась — или это я ошибся? — когда мы не смогли вместе вступить после паузы. Она часто взглядывает на меня. Но, как и вчера, поглощенность музыкой, сосредоточенность глубже прежней венской насыщает ее игру чудесной утонченной прямотой, и как следствие — мою тоже.

В одной фразе, нисходящей ломаными арпеджио, я играю ля вместо ля-диеза — ужасная ошибка, — но она ничего не говорит, ни тогда, ни после. Может, она решила не делать замечаний на первый раз. А может, просто подумала, что глупо придираться к одной ноте в части, сыгранной с таким чувством.

— Сыграем другую часть? — спрашиваю я, когда мы кончили.

— Давай оставим так, — говорит она.

Мы смотрим друг на друга.

— Я люблю тебя, Джулия. Наверно, без толку говорить это, но я люблю — по-прежнему.

Она вздыхает, в ее вздохе нет и следа счастья. Ее пальцы массируют воображаемое кольцо. Снова влюбиться в нее, в ту, кого я никогда не забывал, мне ничего не стоит. Ей же, сумевшей перестать думать обо мне, поменявшей даже свое имя на имя другого, это может стоить очень дорого.

— И я — тебя, — наконец отзывается она голосом, столь полным сожаления, как будто она говорит ровно противоположное.

Мы не касаемся друг друга в подтверждение только что сказанного. Потом нежно, легко, я целую ее шею сбоку. Она медленно дышит и ничего не говорит.

— Так что ж? — спрашиваю я.

Она улыбается, немного печально:

— Занятия музыкой и занятия любовью — не слишком ли простое уравнение?

— Ты ему сказала про меня?

— Нет, — говорит она. — Я не знаю, что делать со всеми этими ухищрениями: факсы по-немецки, эти мои утренние визиты сюда… На самом деле я чувствую, что это я Люка…

— Предаешь?

— Меня пугают эти слова. Слишком резкие и сильные.

— И музыка пугает? — спрашиваю я.

— Да, и музыка тоже, в каком-то смысле. Но по крайней мере я могу с тобой о ней говорить. Мне так не хватает разговоров о музыке — и возможности играть с кем-нибудь, кто понимает меня такой, какой я была до… до всех этих перемен в моей жизни.

Я беру ее за руку. Она качает головой, но руку не убирает.

— Что мне сказать, Джулия? Что ты хочешь, чтобы я сказал? Мне легко говорить «люблю, люблю, люблю». Я не женат.

— А твоя подруга из Лиона знает? — спрашивает она.

— Из Ниона. Нет. Не знает… Что ты читала в тот день, когда я тебя видел в автобусе?

— Не могу вспомнить. Странно, да? Совсем не помню. А ведь такие вещи обычно не забываются.

— Я так до конца и не оправился, потеряв тебя. Ну да сама знаешь. Но сейчас я боюсь с тобой разговаривать — боюсь неверно шагнуть и никогда больше тебя не увидеть. Неужели между нами все так изменилось?

— Я не знаю. Не знаю. Я только что отвела Люка в школу. Он не очень музыкален. Майкл, это ужасно. Мы правда не можем.

Она закрывает глаза. Я их целую, и они открываются.

— Так что?

— Я вижу пару седых волос, — говорит она.

— Незаслуженные седины, — говорю я.

— Сомневаюсь.

Она целует меня. Я ее обнимаю в этой звуконепроницаемой комнате, далеко от дневного света и звука машин на Бейсуотер и от тенет всего мира. Она обнимает меня так, словно больше никогда не позволит мне ее покинуть.

3.17

Солнце освещает наши тела. Она не хочет закрывать ставни. Я провожу рукой по ее волосам, они гораздо длиннее, чем раньше. Мы упоены любовью, не нежностью, но экстазом, утоляя жажду друг друга, — и я чувствую, что ее напряжение уходит. Она не хочет, чтобы я говорил, и не говорит сама, но она глядит на мое лицо, будто чтобы уловить каждое мое выражение. Запах ее тела, смешанный со слабым ароматом духов, сводит меня с ума.

После, когда я возвращаюсь в кровать, она кладет голову мне на плечо и засыпает. Я не вижу ее лица. Свободной рукой легонько касаюсь сперва одного ее века, потом другого. Она глубоко в другом мире, далеко от меня. Где-то в отдалении гудит вертолет, но она не просыпается. Чуть позже я поднимаюсь, мягко высвободив руку. Недолго — не больше полминуты — смотрю на нее. Наверное, она это чувствует. Она открывает глаза; смотрит на меня, как будто читает мои мысли. На ее лице, сначала страстном, потом умиротворенном, я читаю возвращение неуверенности.

— Я лучше пойду, Майкл, да?

Я киваю, хотя совсем не согласен. Пытаюсь ободряюще улыбнуться. Когда мы были вместе, мы почти никогда не занимались любовью днем, не знаю почему. Мои мысли спутаны: они мечутся между тем моментом, когда я впервые увидел ее еще студенткой, и всеми событиями этих последних дней — разговорами, музыкой, любовью. Знаю, меня что-то тревожит, с чем я не могу смириться, — но даже не сформулировать, что это может быть. Но сама мысль о случившемся горит сквозь легкий, не осевший в голове туман.

3.18

Хотя она ушла много часов назад, комната пахнет ею. Проходит день, второй. От нее ничего ни слыхать: ни звонка, ни факса, ни письма, ни визита.

Днем, ночью я зарываюсь лицом в простыни. Я во всех мгновениях, которые мы провели вместе. Я во всех комнатах, где мы вместе были.

3.19

Проходит три дня. Я так больше не могу. Выхожу в парк, чтобы успокоить мысли.

Платаны все голые, но их облезающая кора залита косым светом. В конце озера Лонг-Уотер еще пару недель назад сухие и окруженные грязью фонтаны снова заиграли. Пятна снега исчезают, и кое-где вылезают редкие крокусы. Вдоль Серпентайна лимонно-зеленые плакучие ивы тоже возвращаются к жизни.

Около трех пополудни. Школа скоро закончится. Будет ли Джулия встречать Люка у двери? Ноги сами приводят меня на угол площади. Я слежу за улицей — бесцельно, тревожно. Получается, я вышел из дома, чтобы ее найти?

А вот и она. Быстрой походкой преодолевает ступеньки и стоит в очереди с другими женщинами. Через несколько минут выходят маленькие мальчики в зеленых кепках, их обнимают, целуют и уводят.

Джулия и Люк идут вдоль площади рука в руке и потом вдоль улицы, отходящей от площади. Они останавливаются возле «рейнджровера» и выпускают огромную коричневую собаку с черной мордой, которая так счастлива их видеть, что трудно надеть на нее ошейник.

Теперь они на моей улице. Я смотрю на них со стороны: маленький мальчик в кепке; хорошо, но буднично одетая женщина среднего роста с милой неторопливой походкой — ее волосы скорее золотистые, чем каштановые; и огромная золотисто-каштановая собака со смешным, немножко неуклюжим аллюром, — ее присутствие защищает семью. Мне, полуосознанно их преследующему, трудно разглядеть лицо Джулии со стольких ярдов сзади.

Я вижу выражение ее лица, только когда она проходит мимо моего дома. Она кидает взгляд направо и вверх, ищуще, тревожно. Затем они продолжают идти к парку.

Они останавливаются на пешеходном переходе. Собака натягивает поводок. Мальчик прижимает лицо к руке матери.

Теперь я там же, где начал, — в парке. Иду за ними на расстоянии, пока они гуляют по аллее молодых лип, мальчик и собака то и дело выбегают на траву. Через пару минут собака, чья морда напоминает медведя-гризли, с лаем вприпрыжку проносится мимо меня, потом разворачивается и бежит к хозяину.

— Базби! Базби! Назад! Хорошая собака! — кричит Люк звонким голосом.

Джулия поворачивается; останавливается; и что-то в ее позе говорит, что она меня увидела. Я колеблюсь, она колеблется, потом мы начинаем идти друг к другу. Мальчик и собака вращаются вокруг нее, как планеты по нерегулярным пересекающимся орбитам.

— Ну, здравствуй, — говорю я.

— Здравствуй.

— Это, значит, Люк?

Мальчик вопросительно смотрит на мать.

— Да. Люк, это Майкл.

— Здравствуй, — говорю я.

— Здравствуй, — говорит Люк, пожимая мне руку.

— Ты часто сюда приходишь? — спрашиваю я.

— Иногда — когда мама меня забирает после школы.

— Наш пес это любит, — объясняет Джулия. — За домом у нас есть общественный сад, довольно большой, но Базби предпочитает парк.

— Базби! — говорю, потрепав собачью голову. — Славный пес. Славное имя.

Джулия смотрит на меня с удивлением.

— Люк его позвал, — объясняю я.

— Ах да, конечно, — говорит Джулия.

Базби уносится полаять на ветер. Люк — за ним.

— Прошло три дня, — говорю я.

— Да, — говорит Джулия, улыбаясь мне.

— Я был так счастлив. Я по-прежнему так счастлив. Но почему ты исчезла?

— Я не исчезла. Вот она я.

— А ты счастлива?

— Я… ну как я могу ответить на этот вопрос? Но я счастлива тебя видеть.

— Вы правда часто сюда приходите? То есть я мог бы случайно тебя тут встретить еще в прошлом году?

— Не так часто, на самом деле. Пару раз в месяц или около того. Зимой реже. И ведь мы действительно встретились здесь случайно, нет?

Я начинаю хохотать. Она тоже. Люк возвращается. Он смотрит на нас довольно спокойно, немного нахмурившись, пока мы не перестаем.

— Мам, давай поведем Базби вокруг Круглого пруда, — предлагает Люк, четко выговаривая слова и так, что слышны остатки акцента, должно быть бостонского.

Он смотрит на меня с интересом. А я смотрю на него. Красивый ребенок, с волосами гораздо темнее, чем у Джулии, — такими, какие у него могли бы быть, если бы он был нашим сыном.

— Думаю, пора возвращаться, — говорит Джулия. — Очень скоро стемнеет.

— Это была белка, — говорит Люк мне, чтобы потянуть время. — От белок он с ума сходит. Еще пять минут. Честное слово, мам.

— Люк, я сказала «нет», — говорит Джулия довольно строго. — И я достаточно нагулялась.

— Майкл может нас отвести, — говорит Люк, хватая меня за руку. — Базби он нравится.

И Базби, будто чтобы подтвердить это, возвращается и останавливается перед нами, внимательно слушая.

Джулия смотрит на меня, я — на нее, Люк — на нас обоих, Базби — на всех троих.

— Если ты не вернешься через десять минут, Люк, я завтра положу тебе к ланчу яблоко.

— Ой, фу, как страшно! — говорит Люк, улыбаясь. — Что может быть хуже, чем найти в яблоке червяка? — спрашивает меня Люк.

— Ну, Люк, — говорит Джулия.

— Так что же? — спрашиваю я.

— Найти в яблоке половину червяка, — говорит Люк и радостно хохочет.

Его мать, которая это слышала, наверное, уже раз сто, слегка нахмуривается. Его мать… Его мать… Что она думает, когда доверяет мне своего сына?

Когда мы с Люком доходим до Круглого пруда, он говорит:

— Нет, не по часовой стрелке, против часовой стрелки. Базби так больше нравится.

— Разве вы, американцы, не говорите «против движения часовой стрелки»?

— Да, наверное. Мой папа как-то сказал так. Но тут я англичанин. Откуда ты знаешь мою маму?

— Мы познакомились в Вене.

— Это было до того, как я родился.

— Действительно.

Люк, кажется, задумался. Базби уносится прочь, затем возвращается, чтобы полаять, довольно доброжелательно, на лебедей.

— На самом деле меня зовут Люциус, — делится Люк. — Люциус Хансен. Моего дедушку тоже звали Люциус.

— Но тебя все зовут Люк?

— Ну да. Чем отличается утка от балерины?

— Ты сказал «утка» или «шутка»? — вдруг стало неясно, что он говорит.

— Утка, глупый. Ой, прости. Утка.

— Ну я не знаю. Одна толстая и летает, другая тонкая и умирает.

— Балерина не умирает.

— В «Лебедином озере» умирает.

— Что такое лебединое озеро?

— Это балет: знаешь, когда люди танцуют на сцене. Не очень интересно. Музыка, однако, красивая.

— Вообще-то, это неправильный ответ, — говорит Люк, не очень слушая меня.

— А какой правильный?

— Одна крякает в болоте, другая кружится в балете.

Мы оба смеемся. Базби бежит к нам, отряхивая воду.

— Ты сам сочинил? — спрашиваю я. — Неплохо.

— Нет, я прочел это в книге загадок. Папа мне подарил на Рождество. Он подарил мне три книги: книжку загадок, книжку самолетов и книжку про марки.

— А про динозавров — нет?

— Динозавры вымерли, — провозглашает Люк.

— Что это за порода? — спрашиваю я. — Какой-то гигантский лабрадор?

— Лабрадор? — восклицает Люк презрительно. — Это леонбергер. На самом деле он еще щенок. Ему одиннадцать месяцев.

— Щенок? — восклицаю я. — Но он же большой, как лев.

— Он довольно глупый, — доверительно сообщает Люк. — Недавно он наелся травы с улитками и получил диспепсию или что-то такое.

Словарный запас Люка велик не по годам.

— Что это за история с яблоками к ланчу? — спрашиваю я его.

Он кривит лицо:

— Я не люблю яблоки.

— Все дети любят яблоки.

— Я — нет. Я предпочитаю персики. Или апельсины. Или еще что-нибудь.

Когда мы обошли пруд наполовину, Люк говорит:

— Ты встретил маму до того, как она встретила папу?

Кажется, ему это не нравится.

— Что? А. Да. Мы учились вместе. Я музыкант.

После короткой паузы Люк, переварив эту информацию, наконец говорит:

— Мама заставляет меня заниматься на фортепиано. Я ей говорю, что хочу быть пилотом, так что мне это ни к чему, но она не слушает. Вообще.

— А тебе нравится?

— Да, ничего, — говорит Люк, вглядываясь в воду, добавляя что-то невнятное про гаммы.

— Я не понял, что ты пробормотал.

— Я так разговариваю, — неожиданно мрачно говорит Люк.

— Но ты только что говорил очень разборчиво.

— Это потому, что маме трудно меня слушать. Она глухая… Ой! — Он зажимает себе рот обеими руками.

Я смеюсь.

— Почему? Потому что она заставляет тебя играть гаммы?

Но Люк глядит на меня широко раскрытыми глазами: кажется, он совершенно в ужасе от того, что сейчас сказал.

— Не говори ей… — выпаливает он.

— Не говорить ей что?

Люк побелел. Он, кажется, напуган.

— То, что я сказал. Это неправда. Неправда.

— Хорошо, Люк, хорошо. Не переживай.

Люк молчит следующие несколько минут. Он выглядит виноватым и встревоженным, почти больным. Я кладу руку ему на голову, и он не возражает. Но мне неловко и ужасно беспокойно, и я не знаю, что сказать на эти его слова.

3.20

Мы возвращаемся туда, откуда пришли. Базби подбегает к Джулии, энергично лая, и описывает около нее несколько кругов. Люк снова кажется расстроенным.

Если это правда… не знаю даже, что и думать. Свет уходит. Я вспоминаю, как в Оранжерее, когда она стояла перед батареей, я говорил, a она не отвечала, и другие похожие ситуации — те, что я помню, — теперь получают какое-то подобие объяснения. То, как она избегала каких-то, как я думал, случайных тем в разговоре: вспомню ли я теперь, смотрели мы тогда друг на друга или нет? Или я придаю слишком много значения случайной реплике Люка и его краткому замешательству?

Она все та же. Она смеется, говорит, что мы опоздали почти на минуту. Базби, обернувшись дважды по орбите, покидает солнечную систему, и Люк бежит за ним.

— Я надеюсь, с ним было не слишком тяжело? — говорит Джулия. — На него иногда вдруг накатывает. Он и сейчас вроде как загрустил — будто думал, что ты можешь пожаловаться на его поведение. Все было хорошо?

— Лучше не бывает. Но он не знает, что такое «Лебединое озеро».

— О чем ты? — Джулия выглядит озадаченно.

— «Лебединое озеро», балет. — Я объясняю осторожно и нарочито внятно.

Она хмурится:

— Конечно — но, Майкл, ему еще и семи нет. Про что вы говорили?

— В основном про книжки. И загадки.

Ее лицо светлеет.

— Да, это он любит. Про балерину и утку рассказал?

— Болото и балет. Да.

Я слышу далекий автомобильный гудок и звук лебедей, поднятых на крыло.

— Что-то случилось? В чем дело? — спрашивает Джулия. — Что тебя беспокоит?

— Ничего.

— Ничего?

— Правда, ничего. Просто лебеди. Я тебя увижу завтра? — Беру ее за руку.

— Перестань.

— Прости. Я забыл.

— Думаю, что мы не должны встречаться какое-то время. Серьезно.

— Я должен тебя увидеть. Надо поговорить.

— Что случилось, Майкл, ты в порядке? — спрашивает она полным тревоги голосом.

— Да, я в порядке. Скажи, что мы встретимся…

— Хорошо, но…

— Завтра утром?

Она настороженно кивает.

Темнеет. Мальчик и собака возвращаются. Если это правда, скоро для нее будет совсем темно, она уже не сможет разглядеть, что я говорю. Заявляю, будто хочу продолжить свою прогулку, и они втроем поворачиваются, чтобы идти.

Люк держит ее за руку. Она наклоняется и целует его в лоб. Звуки вокруг меня расплывчаты. Три силуэта уходят в сумерки, сливаясь с другими гуляющими. Вскоре они теряются, и я тоже отворачиваюсь.

Часть четвертая

4.1

День начинается яркой и ясной зарей. Далеко за деревьями Круглый пруд светится желто-золотым. Я люблю деревья в это время года — ветки одних идут вверх в контрапункте с нисходящими сучьями других. Гроздья рябины напоминают ежей на фоне свежей зеленой травы.

Старый каштан без листьев, странная громадина рядом с аллеей молоденьких серебристых лип, настырно свешивает вниз ветви, хотя в этот сезон им нечего предложить. Но в кроне каштана поет птица — судя по звуку, малиновка. Она так высоко, что переплетение голых ветвей скрывает крошечную птаху.

Я немного отступаю, пытаясь разглядеть ее. Тяжелый голубь, трепеща крыльями, достигает верхних веток, и кажется, будто именно эта нелепая птица пела так красиво и теперь готова принимать комплименты вместо невидимого соседа.

Когда я упомянул соловья, глаза Джулии вдруг наполнились слезами — удивительно, но в общем объяснимо, как я тогда решил. Теперь я понимаю, что ее слезы были о другом, совсем не о том, о чем думал я.

В «утопленном саду» несколько желтых примул только подают признаки жизни, и в старой липовой изгороди, дважды моего роста и многажды моего возраста, чуть видны красноватые бутоны и веточки. Этим я могу поделиться с Джулией, но как быть с рассветным хором, вовсю бушующим вокруг? С самолетом, снижающимся на западе к Хитроу?

Я гуляю там, где мы вчера гуляли с Люком. Чайки так рано утром еще молчат. Я считаю лебедей: сорок один, включая пятерых птенцов. Один невзрачный чернолапый лебеденок бросает на меня настороженный косой взгляд. Пять взрослых лебедей идут на взлет с дальнего конца пруда. Крылья громадных птиц, неуклюже набирающих высоту, шумят медленно и гулко. Гуси разбегаются, погогатывая.

Что из этого она может слышать? Как я могу себе представить, что именно она слышит или не слышит?

Карканье вороны, щелканье сороки на платане рядом с Бейсуотер, автобусы, гудящие и чихающие, — что слышит она?

4.2

Она не появляется, как обещала, и я не знаю, что делать. Я могу опять отправить ей факс, но если бы она хотела, она сама могла бы мне послать факс. Теперь-то я хорошо понимаю, почему она мне не звонит. Единственный раз, когда звонила, она знала наверняка, что попадет на мой автоответчик. Наверное, расслышала его сигнал. Или просто подождала несколько секунд, прежде чем говорить? У нее есть слуховой аппарат? Я ни разу ни о чем таком не догадывался, когда трогал ее волосы, ее лицо.

Но мы играли вместе, скрипка и фортепиано, не фальшивя, в этой комнате, и она играла так осознанно — просто и чисто, должна же она была слышать музыку.

Я говорю «чисто», но ведь пианино, если настроено, играет чисто. И хотя она отвечала на мою игру, казалось, она была погружена в себя. Она попросила меня встать там, где она могла меня видеть. Теперь я себя спрашиваю: чтобы видеть мой смычок и пальцы?

Она чисто спела фразу перед тем, как подойти к пианино. У нее был абсолютный слух, когда я ее знал, но сохранила ли она его без звуков извне?

Что-то стало яснее, что-то — еще загадочнее. Какие подтверждения? «Лион» вместо «Ниона»: случайная оговорка? Она забыла? Не услышала согласную? Я сам все время так ошибаюсь.

Как она с этим справляется? Почему не поделилась со мной? Как она вообще может играть, выносить мысли о музыке? Когда она пришла нас послушать в «Уигморе», что она слышала? Названия биса не было в программе.

День проходит, я в смятении, такой встревоженный, такой неуверенный. Репетиций нет, так что у меня нет необходимости играть. Я не могу даже слушать музыку. Прочитываю несколько стихотворений из старой антологии. Я охвачен ужасом от вероятной правды и неодолимым, безнадежным желанием защитить Джулию от самого этого факта — но что я могу сделать?

На следующий день я решаюсь ей написать. Но что я могу сказать, кроме того, что хочу ее снова видеть? Хочет ли она, чтобы я знал о ее глухоте? Сказал ли ей что-то Люк? Обманываю ли я сам себя? Может, на самом деле ничего и нет?

4.3

В разгар моего замешательства падает письмо: голубой конверт, бледно-золотая марка, вчерашний штамп, знакомый косой почерк. Для конверта, запечатанного ею, я снова использую нож для бумаги, который она мне подарила.

Утренний свет падает на несколько страниц бледно-голубой бумаги с темно-синими чернилами, я читаю письмо, самое длинное из всех, что она мне написала.

Милый Майкл,

да, это правда. Ты бы рано или поздно об этом узнал, и благодаря нашей встрече в парке это оказалось скорее рано. Люк очень расстроился, и было ясно, что ты тоже чем-то потрясен. Когда мы пришли домой, он признался мне, что проговорился. Он этого не хотел. Бедный Люк: он страдал целый час. Он чувствовал, что предал меня, хотя на самом деле снял с моих плеч бремя признания. Обычно он защищает меня в стиле «Джеймс Джеймс Моррисон Моррисон»[52], и когда приходят его друзья, заботится, чтобы все шло абсолютно естественно. Он не хочет, чтобы кто бы то ни было, а особенно его друзья, догадывался, что со мной что-то не так. Но боюсь, очень многое со мной не так, и я боялась тебе сказать, боялась, что это как-то сломает наши отношения или вломится в наши отношения. Когда я решила прийти за кулисы, я не хотела, чтоб мы были не на равных. И уж точно я не хотела видеть в твоих глазах то, что увидела два дня назад. Еще и поэтому я пишу тебе, а не говорю с тобой.

Но мое положение не настолько жалкое — или не настолько жалостное? По крайней мере, мне было дано время привыкнуть к глухоте. Это происходило в течение месяцев, а не минут, и без ужасных побочных эффектов.

Я не пытаюсь умалить тяжесть моего положения. Вначале я не думала, что смогу это пережить. Музыка — это моя жизнь. Для меня, особенно для меня, предательство со стороны моих ушей было невыносимо.

Как это все начиналось? Я просто не смогу вынести твои расспросы при встрече, так что лучше возьму себя в руки и расскажу тебе всю историю. Это началось года три назад. Сначала я не понимала, что что-то не так, хотя мне казалось, что люди невнятно бормочут, особенно по телефону, и я стала чувствовать, что бью по клавишам сильнее. Я пару раз заметила, что почти не слышу птиц, но решила, что в тот год в Новой Англии весна тише обычного. Я не играла тогда с другими музыкантами, так что на моих вступлениях это никак не сказывалось. А когда слушала музыку — просто включала погромче. Пару раз Джеймс просил меня сделать потише, но причин волноваться вроде бы не было.

Возможно, мне становилось все труднее слышать рояль, но ведь многие звуки мы слышим в нашем воображении и чувствуем пальцами. На самом деле, мне кажется, я не понимала происходящее. Я не могла себе представить, что глохну — в моем-то возрасте!

Но потом следующая история меня по-настоящему напугала. Однажды ночью, когда Джеймса не было дома, Люку приснился кошмар. Он плакал в своей комнате, и я его не слышала, пока он не забрел в мою. Два дня спустя, когда я привела его к врачу для планового обследования, я упомянула, что случилось. Врач отнесся к этому серьезно и отправил меня на прием к кому-то еще, и тот в свою очередь сказал, что у меня потеря слуха на 50 децибелов в обоих ушах, и спросил, почему же я не пришла к нему раньше.

Через неделю потеря была ближе к 60 децибелам, и врачи были очень обеспокоены и совершенно озадачены. Ни с кем в моей семье ничего подобного в молодости не случалось. Тетя Катерина, живущая в Клостернойбурге, туга на ухо, но ей семьдесят. Правда, когда мне было лет восемь, я перенесла двустороннюю ушную инфекцию — возможно, из-за плавания, — и болезнь длилась почти год. Но тогда диагноз был ясен, а нынешние симптомы не имели, казалось, никакой причины. Первый специалист не знал, что думать, и только месяц спустя второй врач, гораздо моложе первого, предположил вероятность «аутоиммунной болезни уха» — я никогда про такое не слышала. Он долго объяснял Джеймсу, что как врач он обладает ценным качеством — «высоким индексом подозрительности» для распознавания достаточно редких заболеваний. Звучало как такой хичкоковский талант, но на самом деле это стандартный термин.

Лечением была убойная смесь стероидов и иммунодепрессантов. Если бы ты увидел меня наверху того двухэтажного автобуса тогда (хоть ты и не мог бы, я была в Бостоне), вряд ли ты меня узнал бы. Это было ужасно. Я смотрела в зеркало и видела распухшее от лекарств существо в безысходном страхе.

На какое-то время мой слух стабилизировался, даже стал лучше. Но когда врачи попробовали постепенно отменить лекарства, состояние не вернулось к прежнему, а даже ухудшилось. В конце концов им удалось убрать стероиды, но мой слух был разрушен — остается разрушенным. Я будто обернута ватой и без слухового аппарата почти ничего не слышу. Иногда вдруг что-то звучит очень громко или я слышу неестественно высокий свист. Бывают хорошие дни и плохие дни, а иногда одно ухо слышит лучше другого, но надеяться, что слух вернется, не приходится.

Врачи объяснили, что никто не знает почему, но защитные системы моего собственного организма относятся к частям моего внутреннего уха как к вредным или опасным и уничтожают их. В этом нет ничего символического. Но мне казалось, что есть, и от этого становилось еще хуже. Я чувствовала, что схожу с ума. Но это прошло. Просто еще один необъяснимый физиологический дефект, который, несомненно, будет излечим через поколение или два, но, к сожалению, не сейчас.

Это был странный переход из мира звуков в мир глухоты — даже не беззвучия, потому что я слышу разные шумы, просто обычно они не то, чем кажутся. Я так боялась потерять мою музыку и так боялась за Люка, оставшегося с матерью, которая даже не слышит его плача. Если бы не он, не знаю, как бы я нашла силы справляться. Бедный ребенок, ему тогда было только четыре. Очень помогал Джеймс — когда был рядом. Он даже сбрил усы, чтобы мне было легче читать по губам. Его банк часто посылал его в разные командировки, покуда он им не сказал, что хотел бы работу на одном месте. Поэтому — Лондон.

Джеймс заметил, вполне здраво, что мне нельзя отказываться от жизни — от него, от Люка; что мы можем позволить себе нанять кого-то вроде няни, та поможет мне по дому и будет рядом с Люком, когда я буду занята; что я должна сосредоточиться и на музыке, и на попытке справиться с моим… состоянием.

Вот так я окунулась в чуждый мир глухоты: профилактические классы речевой терапии, уроки чтения по губам с часами практики перед зеркалом; даже немного языка жестов, который я так почти и не использовала. Чтобы выучить что-то, нужно столько времени, столько сил — и все это просто необходимо, чтобы функционировать так же или хотя бы наполовину, как я могла раньше. Мне нужно было собрать всю мою волю, чтобы этим заниматься. Я сказала себе: музыка — это язык, немецкий и английский — языки, чтение жестов и по губам — тоже языки, а в языках совершенствуешься, если не пожалеть времени и сил. Это может быть интересным. Это было, и есть, очень утомительно, но я преуспела в этом намного лучше, чем когда бы то ни было могла предположить. Возможно, помогло, что в восемь лет у меня была ушная инфекция и, наверное, уже тогда мне приходилось читать по губам. Во всяком случае, у меня все получалось вполне естественно. Но, как заметил один из моих учителей, никогда невозможно понять, читая только по губам, хочешь ты кого-то любить или убить.

У меня есть слуховой аппарат, но я им пользуюсь не так часто, как можно подумать. Это сложно — иногда он мешает мне слышать правильную высоту звуков. Когда я была с тобой, я им не пользовалась, кроме как на концерте. В «Уигмор-холле» специальная проводка, вроде как петлей, что помогает мне выставить слуховой аппарат на определенный уровень. Это все довольно скучно, пока не становится отчаянно важно.

Что касается музыки, раз я все еще играю камерную музыку, я научилась судить по смычку, пальцам, смене положения, видимым перебоям в дыхании, по всему и по ничему, — когда играть и в каком темпе. Ты видел мою новую печальную виртуозность в действии недавно с Моцартом. Но это сработало, потому что я хорошо знаю эту сонату и я помню из прошлого, как читать движения твоих рук, и глаз, и тела. Я почти ничего не слышала из того, что ты играл, но могу сказать, что играл ты хорошо, — даже если затруднюсь объяснить, откуда я это знаю. А когда ты мне одолжил квинтет Бетховена, вышедший из «нашего» трио, я не слушала его так, как слушала бы раньше. Я выкрутила басы на максимальную громкость и частично слышала квинтет, частично чувствовала его через вибрации, читая глазами ноты. Я уловила из него довольно много. Но я знаю, что никогда не услышу по-настоящему того, что не слышала ушами раньше, мелодию и фактуру мне теперь надо восстанавливать по памяти.

Но давай не будем про Бетховена. Помнишь наши прогулки по Гейлигенштадту?.. Но хватит об этом. Нет, ну ладно, помнишь, где он говорит: «Aber welche Demütigung, wenn jemand neben mir stund und von weitem eine Flöte hörte, und ich nichts hörte; oder jemand den Hirten singen hörte, und ich auch nichts hörte…»[53] Так, когда ты слышал пение малиновки в Оранжерее недавно, именно так я себя и чувствовала, но это было не просто унижение, еще было ощущение горькой несправедливости, лишения, скорби, потери и жалости к себе — все перемешанное в страшное целое. И потом ты продолжал говорить про дроздов и соловьев. Правда, Майкл, теперь, когда ты знаешь, что я глухая, тебе надо будет это учитывать в своих замечаниях, чтобы не ранить меня так метко в самое сердце.

Сейчас, когда я пишу тебе, стоит солнечное утро. Дом пуст. Люк — в школе, Джеймс — на работе, наша домработница — на утренних уроках французского где-то в Южном Кенсингтоне. Со второго этажа, через эркерное окно, я вижу внизу сад с первыми крокусами, белыми, шафрановыми, фиолетовыми, желтыми. Старушка лет девяноста читает на скамейке, рядом ее маленькая белая собачка — что-то вроде короткошерстного терьера. Прямо под окном — наш маленький участок, и я поработаю там сегодня позже, после того как порепетирую.

Я знаю, где и как ты живешь, но ты ничего не знаешь про географию моих дней — форму и цвет моих комнат, тон и оттенок моего рояля, свет на простом дубовом обеденном столе. Я сказала Джеймсу, что мы виделись пару раз — то есть как коллеги. Они с Люком вместе собирают пазлы, так что факт нашей встречи всплыл бы в любом случае. Джеймс не был обеспокоен; он даже предложил, чтобы я тебя позвала на ужин. (Я думаю, вы друг другу понравитесь.)

Я хочу как-то делить мою жизнь и мою музыку с тобой. Но, Майкл, я не вижу, как наша любовь может достигнуть хоть какого-то полного выражения. Годы назад — возможно, но теперь? Я не могу вести двойную жизнь. Я боюсь ранить всех, всех нас. Я не знаю ни как двигаться вперед, ни как отступить. Может быть, стараясь вас познакомить, я ничего не достигну, поскольку ничего и не может быть достигнуто.

Ты связан у меня с самым большим в моей жизни счастьем — и несчастьем, — что я знала. Возможно, поэтому я тебя избегала. (Кроме того, как я могла позвонить, даже когда у меня был твой номер?) Возможно, поэтому же я и перестала тебя избегать, и пришла встретиться с тобой в тот дождливый вечер, когда твоя голова — и моя — полнилась фугами.

Напиши мне, не откладывая. Меняет ли это хоть что-нибудь между нами? Должно поменять. Но как? Наверное, я могла бы послать это письмо факсом, но это показалось мне неправильным.

Мне надо было столько всего тебе сказать, Майкл. Наверное, я сказала слишком много. И слишком мало.

С любовью,

Джулия

4.4

Милая Джулия,

отвечаю сразу. Ты попросила ответить, и полагаю, что адресованное тебе будет прочитано только тобою. Почему же ты не сказала мне раньше? Как же тяжело тебе было: знать, что я должен узнать, и не зная, как и когда рассказать об этом! Что же мне-то ответить? Сказав, что это ужасно (а ведь и в самом деле — ужасно), я боюсь тебя разочаровать. Лучше остановлюсь: это может показаться жалостью. Но если бы это случилось со мной и ты бы узнала, разве ты меня не пожалела бы? «Она меня за муки полюбила…»[54] И все же, когда ты играла мне Моцарта одна и потом со мной, во все это невозможно было бы поверить. Я чувствовал, ну, благословение просто быть рядом с таким звучанием.

Что ты слышишь? Слышишь ли ты себя? Твой голос не изменился. Неужели правда ничего нельзя сделать? Как ты однажды заметила, я совсем не умею ставить себя на место другого.

Люк ни в чем не виноват. И раз уж я должен был узнать, ведь, конечно, я должен был узнать, его оговорка и твое письмо, ты права, стали самым простым путем. Твое письмо, написанное твоим почерком, покрывающим мили своим легким летящим наклоном, с немногими помарками на пять страниц, отчасти заполнило молчание этих лет.

Да, я не знаю о твоей жизни ничего, кроме тех ее фрагментов, тех нескольких часов, которые ты провела со мной или о которых ты мне рассказала. Я по-прежнему вижу тебя в твоей комнатке в студенческом общежитии или у меня, под бдительным дверным глазком фрау Майсль. Я не могу прийти туда, где ты живешь, — не думаю, что сейчас сумею это вынести. Но я должен тебя видеть. Я не могу без тебя жить — проще не скажешь. И, Джулия, разве я тебе тоже не нужен? Не только как друг, но и как коллега — как музыкант?

Мне нужно с тобой говорить. Если тебе меня не хватает, ты должна понимать, до чего ты необходима мне. Приди. Не завтра: ты, наверное, не получишь этого письма до завтрашнего вечера, но в пятницу. Сможешь? Если нет, пошли мне факс. Или скажи на автоответчик. Если я и подниму трубку, не важно! Все равно говори! Я буду рад услышать твой голос.

Письмо твое я открыл твоим ножом для бумаг. Теперь многое стало понятнее: твое молчание, внезапные перескоки в наших разговорах. Все это так неожиданно, и мне страшно. Неужели я не могу ничего сделать? Мы должны увидеться в пятницу. Ничто не может, не должно измениться между нами.

С любовью,

Майкл

4.5

Пoсле репетиции квартета захожу в большой книжный рядом с университетом и в медицинском отделе внизу покупаю книжку про глухоту. Я чувствую, что должен что-то про это узнать. Она написана ясно, хоть и научно, но настолько интересно, что позже ночью я сижу в кровати с книжкой на коленях и временами забываю, что это болезнь Джулии подвигла меня на чтение. Я поставил пластинку струнного квинтета Шуберта и под эту музыку знакомлюсь с организованным хаосом, лежащим за тонкими барабанными перепонками моих ушей.

Новые термины возникают один за другим: скачок громкости, тинитус, стереоцилии, Кортиев орган, базилярная мембрана, тимпанометрия, дегенерация сосудистой полоски, разрыв мембраны, нейрофиброматоз… Конец квинтета. Я читаю в кровати, не поднимаясь, чтобы поменять пластинку. Этиология, симптомы, причины, лечение… почти ничего про аутоиммунные заболевания… довольно много про идиопатические заболевания, причины которых по определению неизвестны.

Она прислала факс, что придет завтра утром. Я боюсь и жду этой встречи. Я хочу, чтобы она вела разговор, но что будет, если она предоставит это мне?

У меня немного прямых вопросов, но, помимо этого, страшный, невозможный вопрос: что все это для нее означает? И эгоистичный: что значу для нее я? Почему теперь, когда музыка от нее ускользает, она решила включить меня в свою жизнь? Я для нее — ориентир, возвращение в те дни, когда музыка звучала для нее по-настоящему, а не только в воображении?

4.6

Джулия смеется. Прошло не больше пяти минут. Что-то идет совсем не так, как должно.

— Что смешного?

— Майкл, ты невозможен, когда стараешься быть деликатным, у тебя перекошено лицо.

— Что ты имеешь в виду? — говорю я довольно резко.

— Вот так лучше.

— Что лучше?

— То, что ты сейчас сказал.

— Ты о чем?

— Ты говорил нормально только что, потому что забыл про деликатность. Мне гораздо легче тебя понимать, когда ты говоришь нормально, не декламируй. Пожалуйста! Если не хочешь, чтобы было смешно. Я забыла, о чем ты меня спрашивал.

— Я спрашивал про твою музыку.

— А, да. Да, прости. — Она держит меня за руку, будто это мне нужна поддержка. — Я рассказала тебе, как перестала играть после экзаменов в Вене, но когда мы с Джеймсом поженились, он убедил меня снова начать, просто для удовольствия, без публики. После того как он уходил на работу, я доползала до рояля. Я очень нервничала, еле могла прикоснуться к клавишам. Я была на втором или третьем месяце беременности, и меня все время тошнило, и я чувствовала себя по-настоящему хрупкой, как будто какой-нибудь мало-мальский аккорд мог меня полностью разрушить. Я начала с «Двухголосных инвенций» Баха. Они никак не ассоциировались с тобой, только с моими ранними уроками с миссис Шипстер. Я не играла года полтора — да, года полтора…

— Браво, миссис Шипстер, — замечаю я. — И браво твоим родителям. И Джеймсу. По крайней мере, ты не должна была зарабатывать своими пальцами.

Джулия ничего не говорит. Я замечаю, как внимательно она смотрит на мое лицо, мои губы. Что меня сдерживает? Почему я не говорю ей просто, как сильно я ее люблю и как хочу ей помочь?

— Слуховой аппарат: ты из-за него носишь длинные волосы?

— Да.

— Тебе идет.

— Спасибо. Ты уже это говорил, Майкл. Необязательно повторять, просто потому…

— Но это правда… ты сейчас в аппарате? Или надо говорить «с аппаратом»?

— Нет, я без него. Я думала надеть, но зачем менять то, что есть?

— Как ты можешь относиться к этому так философски? Я этого не понимаю.

— Ну да, тебе это непривычно, Майкл, весь этот странный мир.

— И это становится все хуже со временем?

— Немного.

— День за днем?

— Ну, месяц за месяцем. Я не знаю, как долго я смогу играть с другими музыкантами. К счастью, на фортепиано можно самой играть партии разных музыкантов, это будет не такой изолированный мир. У меня назначено несколько концертов в этом году, включая «Уигмор» в декабре. Шуман и Шопен. Тогда ты сможешь удивить меня, придя за кулисы.

— О нет, я не приду слушать, как ты играешь Шумана, — говорю я как бы невзначай, — он неправильный «Шу». — Я вдруг забыл, где слышал это раньше.

Джулия смеется:

— Майкл, что за узость!

— Узкие ущелья — глубоки.

Джулия кажется озадаченной, потом находится:

— Узкие ущелья — узки.

— Ну хорошо, хорошо. Но ты мне ничего не рассказала про твою карьеру. Когда ты начала опять давать концерты?

— Когда Люку было несколько месяцев. Он любил слушать, как я играю, и я перемежала игрой кормления. Иногда я давала ему грудь возле рояля и играла свободной рукой — такие инвенции для одной руки. — Она улыбается этой немного нелепой картине.

— И ты так играла на публике?

— Очень смешно. Я забыла, о чем мы говорили… А, да, однажды Джеймс попросил меня поиграть вечером на следующий день в небольшой компании. Он редко меня о чем-нибудь просит, в чем сам не уверен, так что я согласилась, не раздумывая. Когда они пришли, оказалось, что среди них был критик из «Бостон глоуб» и еще пара законодателей музыкальной моды. Я себя чувствовала обманутой, но раз уж обещала, я сыграла, и им понравилось и так далее. Сначала — вроде как в салонах, не на сцене, но через год Джеймс и другие предложили концерт на публику — я чувствовала себя готовой и сыграла. В Новой Англии меня знали как Джулию Хансен, и так и пошло.

— Новое имя, новое начало, никто не догадался?

— Нет. Джулия Макниколл — она перестала играть.

— Ты играла еще месяцы после того, как я уехал.

— Мне надо было заниматься, я продолжала играть.

Я ничего не говорю.

— Но я не подозревала, как мне повезло, несмотря ни на что, — говорит Джулия. Потом продолжает: — Никто не знает, как возникла эта глухота. Я так устаю, читая по губам. Наши уши очень странно устроены. Мы не слышим свистков для собак. Ты знал, что летучие мыши начинаются выше Баха?

— Это о чем?

— Весь их диапазон лежит за пределами четырех октав Баха.

— Ну, — говорю я, — полагаю, можно транспонировать все на четыре октавы вверх, чтобы угодить летучим мышам.

— Майкл, ты отвернулся. Я это пропустила.

— О, это чепуха.

— Повтори, — говорит Джулия очень тихо.

— Это была дурацкая шутка.

— Разреши мне самой об этом судить, — говорит Джулия довольно резко.

— Я сказал, что, может, стоит транспонировать Баха на четыре октавы вверх в назидание барочным летучим мышам.

Джулия внимательно смотрит на меня, потом начинает смеяться. Вскоре слезы текут по ее щекам: единственные слезы, которые она пролила до сих пор, но совсем не те, что надо.

— Да, ты прав, Майкл, — говорит она, обнимая меня первый раз за неделю. — Ты прав. Это была именно что дурацкая шутка.

4.7

Эллен звонит в крайнем возбуждении:

— Ланч. Да. Сегодня. Нет, Майкл, не увернешься. Я плачу́. Альт. У меня он есть!

Мы встречаемся в «Таверне Санторини». Эллен, не желая терять времени, заказывает для нас обоих.

— Вчера я была на открытии этой замечательной выставки керамики, — говорит она. — Очень китайской, очень необычной, очень продвинутой. Но один мерзкий коллекционер вломился до того, как кто бы то ни было мог посмотреть, и прикрепил красные кружочки[55] на каждый экспонат. Все, кто пришел, были полностью разочарованы, переворачивали горшки и хмурились.

— Почему ты не дала мне посмотреть меню?

— Это еще зачем?

— Вдруг мне бы что-то понравилось больше?

— О, не говори глупостей, Майкл, клефтико совершенно бесподобно. Ты любишь баранину, нет? Никак не могу запомнить. И давай возьмем бутылку их домашнего красного. Мне хочется отпраздновать.

— Мы репетируем через полтора часа.

— О… — Эллен машет рукой. — Не будь таким моралистом.

— Это ты пьянеешь, не я. Или хочешь спать. Или и то и другое. На ланче женщины пьянеют быстрее и от меньшего.

— А, да? Ты так считаешь, Майкл?

— Поверь мне. И я хочу немного шпината.

— Почему шпината?

— Я люблю шпинат.

— Шпинат плох для здоровья. От него выпучиваются глаза[56].

— Что за чепуха, Эллен?

— Я никогда не любила шпинат, — говорит Эллен. — И Пирс не любит. Хотя бы в этом мы с ним совпадаем. Я иногда себя спрашиваю: почему он меня позвал в квартет? И почему я согласилась? Я уверена, что было бы лучше, если бы мы не были так повязаны. Или не были оба музыкантами. Или если бы он не схватил скрипку первым. Не то чтобы я жалела — каждый приличный композитор предпочитал играть на альте… А, хорошо. — Она заметила нашего официанта, стоящего рядом. — Мы возьмем бутылку вашего домашнего красного. И мой друг хочет немного ужасного шпината, — говорит Эллен.

— У нас есть только прекрасный шпинат, мадам.

— Ну что ж, тогда ему придется удовольствоваться этим.

Официант кланяется и исчезает. Понятно, что Эллен тут один из любимых завсегдатаев.

Быстро выпив, Эллен говорит мне, что нашла кого-то в сумеречной зоне барочников, кто разрешил ее проблему.

— Главная трудность не в том, чтобы найти один из этих громадных альтов — их не так мало вокруг, — а в том, чтобы перетянуть струны. Как перетянуть на кварту ниже? Хьюго — совершенно гениальный, никогда не встречала никого похожего, он напоминает волосатый эмбрион, но совершенно милейший, он взял две нижние струны, жильные с серебряной обмоткой, а две верхние — просто жильные. И мы помчались в какую-то скрипичную лавку — в Сток-Ньюингтоне, представляешь? — чтобы натянуть как следует. Это напротив джазового бара, и Хьюго хочет, чтобы мы туда как-нибудь пошли, но я ничего не чувствую здесь…

Эллен бьет себя по левой груди и залпом выпивает бокал с проворством, достойным капитана Хэддока[57].

Я наливаю себе второй бокал. Если я не поучаствую, Эллен не будет держаться на ногах, когда придет время играть нашу гамму.

— Так вот, — продолжает Эллен, — первая попытка натянуть на кварту ниже была совершенно без шансов. Струны требовали невозможного натяжения, и деки перестали вибрировать. Альт вообще замолк… Нет, это ему… Я правда не понимаю, как можно это есть, Майкл. Я по-настоящему это ненавижу. Когда мне было шесть, меня на целый час посадили в угол, потому что я отказалась это есть. Так и не съела. И даже не извинилась.

— Итак, Эллен. Он замолк. А потом?

— Мы говорили про шпинат…

— Мы говорили про твой альт.

— Ах, ну да. Замолк. И так далее. И потом. О чем я?

— Хорошо, Эллен. Никакого вина, пока ты не закончишь рассказывать.

— И потом… потом, а, да, он поехал в Бирмингем, или Манчестер, или куда-то еще, где он нашел человека — Короля струн. Он получает жилы прямо с бойни, и они у него лежат, парятся в тазиках по всему дому. Похоже, у него воняет, как на настоящей бойне. — Эллен отодвигает свое клефтико вилкой. — Знаешь, если бы не моя нелюбовь к овощам, я бы точно стала вегетарианкой.

— Все в порядке, мадам? — спрашивает наш официант.

— О да, прекрасно, — не вникая, отвечает Эллен. — Так вот, Хьюго возвращается, воняя струнами — огромными толстыми струнами, — и мы пробуем некоторые из них. Мы добились правильной настройки, даже не очень натягивая, но, конечно, когда он провел смычком, струны были такими провисшими, что прямо видно было, как они вибрируют.

Эллен помахала рукой, чтобы показать, как это было, и чуть не смахнула свой бокал, который, правда, был пуст. Когда она его поставила, я убрал его от греха подальше.

— Я стараюсь не думать про бедных коров. Или это овцы? — спрашивает Эллен.

— Твои струны… — говорю я.

— Да. Они звучат странно, и их надо долго уговаривать, чтоб зазвучали. Часы работы смычком, пока не услышишь первый звук.

— Но это ведь обычная проблема с альтом, разве нет? — говорю я, в то время как в голове у меня возникает несколько анекдотов про альтистов.

— Это было в несколько сотен тысяч раз хуже, — говорит Эллен. — Но после нескольких проб и ошибок и перетягивания этих северных кишок Хьюго добился, чтобы звучало неплохо. Он использовал очень-очень-очень тяжелый смычок, который ему одолжил его приятель, — звук появляется по-прежнему медленно, но он просто чудесный. Я только должна поработать, чтобы убрать задержки во времени. Даже не знаю, как его благодарить. Он предлагает…

— Это замечательно, Эллен, — говорю я. — Теперь ешь. Поднимем праздничный бокал минеральной воды!

— Воды? — говорит Эллен, моргая. — Воды? Это все, на что ты способен?

— Воды, — твердо говорю я, глядя на часы. — И может, еще кофе, если у нас есть время.

— Вина, — говорит Эллен. — Вина! Без жизни вино не стоит жить.

4.8

У Билли есть привычка делать широкий жест на открытой струне: известный недуг виолончелистов. Когда он ударяет по открытой струне, особенно в конце фразы, он отнимает левую руку от грифа в жесте нарочитой релаксации — «эй, мам, смотри — без руки!». Когда это происходит на струне до, это почти прощальный жест.

У меня никогда такой привычки не было. Это немного напоминает пианистов, которые описывают руками большие параболы, или певцов, чьи головы качаются, как нарциссы, на шеях-стебельках.

В глазах Эллен посверкивает опасная решимость. Принимая во внимание, сколько алкоголя она освоила за ланч, она удивительно хорошо играет. Сегодняшняя странность, однако, в том, что когда ее фраза имитирует фразу предыдущего музыканта, она практически клонирует то, что звучит до нее. Сначала она ограничивается звуком, потом и вовсе становится неуютно: Пирс споткнулся в арпеджио в триолях стаккато, и Эллен спотыкается в том же месте ровно так же, как Пирс, словно какой-то гоблин перепрыгнул из него в нее. Мне надо было больше помочь ей с бутылкой.

Мы играем один из квартетов Гайдна, опус 64, и довольно радостно двигаемся вперед, как это часто бывает у нас с Гайдном, хотя все это несколько отвлекает. Билли все дальше отводит руку на большом количестве прелестных открытых до, а имитация Эллен распространяется уже и на выражение лица. Но я замечаю, что она делает что-то еще более странное. Когда у нее попадается открытая струна, она снимает руку с альта.

Я так зачарован этим, что, безотчетно принимаюсь делать то же самое. Я вдруг с неким ужасом осознаю, что Пирс, уставившись на нас с Эллен, с широкой улыбкой начинает поднимать руку от грифа. Все мы играем на наших маленьких виолончелях с отдачей, похожей на Билли, с экстравагантными жестами, как только наши левые руки освобождаются.

Билли краснеет все больше и больше, а размах его жестов становится все меньше и меньше. И сама его игра — все больше и больше спутана и стеснена, в середине фразы он чихает дважды и вдруг останавливается. Он встает, прислоняет виолончель к стулу и спускает натяжение своего смычка.

— Что случилось, Билли? — спрашивает Эллен.

— С меня хватит, — говорит Билли. Он жжет нас глазами.

Мы с Пирсом глядим виновато, но Эллен просто озадачена.

— Чего хватит? — спрашивает она.

— Сами знаете чего, — говорит Билли. — Вы все. Когда вы договорились?

— Мы не договаривались, Билли, — говорит Пирс.

— Оно само получилось, — говорю я.

— Что получилось? — спрашивает Эллен. Она улыбается Билли ласковой улыбкой.

— Это ты начала, — обвиняет ее Билли. — Ты, ты это начала. Не надо изображать, что ты ни при чем.

Эллен смотрит на шоколадное печенье, но решает, что оно скорее усугубит ситуацию, чем улучшит.

— Прости, Билли, — мурлычу я. — Я не думаю, что Эллен даже заметила. Мы с Пирсом не должны были к ней присоединяться.

— Если вам не нравится, что я делаю на открытой струне, очень жестоко показывать это мне вот так.

Эллен, начиная понимать, уставилась на свою левую руку.

— О Билли, Билли, — говорит она, вставая и целуя его в щеку, — садись, садись, я понятия не имела, что делала. С чего ты вдруг такой ранимый?

Билли, похожий на медведя с больной лапой, соглашается сесть и натянуть смычок.

— Я ненавижу, когда вы все вместе против меня, — говорит он с обиженным выражением в глазах. — Ненавижу!

— Но, Билли, мы не против тебя, — говорит Пирс.

Билли мрачно смотрит на нас.

— О да, против. Я знаю, вы не хотите играть квартет, который я написал.

Мы с Пирсом переглядываемся, но не успеваем ничего сказать, как Эллен выпаливает:

— Но мы хотим, Билли, конечно да, мы будем счастливы его сыграть.

— Подряд, не останавливаясь, — быстро добавляю я.

— Один раз, — добавляет Пирс.

— Просто для интереса, знаешь, один раз, — мямлю я виновато.

— Ну, он еще не кончен, — говорит Билли.

— А, — говорит Пирс с очевидным облегчением.

— Может, подождать до после Вены, — предлагаю я.

— И после того, как мы начнем работать над Бахом, — добавляет Пирс.

Эллен смотрит на Пирса с неким любопытством, но ничего не говорит. Билли не смотрит ни на кого из нас, уверившись в своих подозрениях. Я занят внимательным изучением нот следующей части. Холодильник Эллен продолжает гудеть, издавая звук, раздражающе застрявший между соль и соль-диезом.

4.9

Почти все время — сквозь шпинат, и открытые струны, и все остальное — мои мысли продолжают возвращаться к Джулии, так что я совершенно не готов к разговору с Виржини.

— Майкл, это опять Виржини. Если ты там, ответь, пожалуйста, не прячься за автоответчиком. Ау, Майкл, ты меня слышишь? Подними трубку, пожалуйста, Майкл, перестань играть в прятки со мной, я не собираюсь…

— Да?

— Почему ты не отвечал раньше?

— Виржини, ты в курсе, который час?

— Одиннадцать тридцать. Ну и что? Мы уже две недели не разговаривали. Думаешь, мне легко засыпается?

— Виржини, я не могу сейчас говорить.

— Почему? Тяжелый день?

— Ну, в общем, да.

— Бедный, бедный Майкл, и ты прямо торопишься скорее заснуть.

— Прямо тороплюсь.

— Oh, qu’est-ce que tu m’énerves![58] Я с тобой поговорю так, как хочу. С кем ты спишь? Кто она?

— Перестань, Виржини.

— Не ври мне опять. Я знаю, знаю. Ты с кем-то спишь?

— Да.

— Я это знала! Знала! — восклицает Виржини. — И ты мне врал. Ты врал и врал, и говорил, что ни с кем не встречаешься. И я тебе поверила. Как это мерзко, Майкл. Дай ей трубку.

— Виржини, успокойся, будь поумнее…

— О, я ненавижу вас, англичан. Будь поумнее, будь поумнее. У вас камни вместо сердец.

— Послушай, Виржини, ты мне нравишься, но…

— Нравишься. Нравишься. Дай ей трубку. Я ей расскажу, как я тебе нравилась.

— Ее здесь нет.

— Я не идиотка, Майкл.

— Ее нет здесь, Виржини, ее здесь нет, понятно? Перестань расстраиваться. Я чувствую себя виноватым перед тобой. Но я не знаю, что делать. Что бы ты сделала, если бы была на моем месте?

— Как ты смеешь? — спрашивает Виржини. — Как ты смеешь меня еще спрашивать? Ты ее любишь?

— Да, — говорю я тихо, помолчав секунду. — Да. Люблю.

— Я не хочу тебя видеть, Майкл, — говорит Виржини полным злости и слез голосом. — Я больше никогда не хочу тебя видеть. Ни как учителя, ни вообще. Я молода, мне еще будет хорошо. Ты увидишь. И пожалеешь. Я надеюсь, ты страдаешь из-за нее. Так что не можешь спать, и вообще. Ты никогда меня не ценил, потому что я тебя любила.

— Спокойной ночи, Виржини. Я не знаю, что сказать. Мне правда очень жаль. Спокойной ночи.

Прежде чем она успевает ответить, я кладу трубку. Но мне нет прощения. Я никогда не думал, что просто использовал ее, когда был с ней. Это было соглашение, которое, я считал, ее устраивало. Но сейчас я вижу, как мы отдаляемся, с каждым днем думая друг о друге все меньше и с течением времени полностью исчезая из жизни друг друга. Бедная Виржини, говорю я себе, и чувствую легкий стыд, даже когда так думаю. Я надеюсь, она найдет кого-то совсем непохожего на меня: нетребовательного, легкого и, главное, не помеченного нестираемым отпечатком другого человека.

4.10

В одну из суббот незадолго до восьми утра, к моему полному изумлению, Джулия появляется на Серпентайне. Обычно мы не видимся в выходные, но Джеймс в отъезде, a Люк в гостях у друга. Она удивленно смотрит на происходящее. Она не верила, что я действительно в этом участвую, и сейчас, когда она это видит, она по-прежнему не понимает зачем. Я ведь не очень спортивен. Я ей говорю, что ее задача не размышлять зачем и почему, а меня подбадривать. Однако ее присутствие влияет на меня так, что я плыву по диагонали и приплываю последним. Самые развязные среди пловцов задают непристойные вопросы про то, кто она. Я отвечаю, что она моя домоправительница.

Мы возвращаемся ко мне и занимаемся любовью. Ее напряжение спадает; мучительная неуверенность оставляет ee. Она закрывает глаза. Она вздыхает и говорит мне, что делать. Моих слов она не слышит.

— Я себя чувствую, как мужчина на содержании, — говорю я ей позже. — Ты приходишь ко мне, и я вечно не знаю, когда именно тебя ждать. Не могу догадаться, хочешь ты любви или нет. Когда ты здесь, я счастлив. Остальное время я непрерывно спрашиваю себя, когда ты появишься в следующий раз. Мне приятно, что ты приносишь мне подарки, но куда я буду надевать запонки, кроме как на сцену?

— А Виржини, она тебе платит… платила?

— Ты меняешь предмет разговора.

— Нет, не меняю. Платила?

— Да, за уроки, конечно.

— И она перестала, когда вы стали любовниками?

Я смотрю на Джулию в удивлении. Уж слишком прямолинейно для нее.

— Нет, — отвечаю я. — Я предложил однажды, но она сказала, что тогда будет, словно я плачу ей.

— Похоже, она очень хорошая. Возможно, ты ее недооцениваешь.

— Правда? — говорю я и целую ее. — Почему бы нам не пойти в душ вместе?

— Боже мой, что с тобой произошло за последние десять лет?

— Пошли. Я с мылом смою с тебя Серпентайн.

Но операция прерывается на полпути, потому что непостоянное давление в доме Архангел-Корт опять наносит удар, и Джулия в мыле и шампуне остается под еле теплой струйкой.

— Без паники, — говорю я. — Сейчас налью воды из-под крана. Обычно это работает.

Она щурится из-под пены, пытаясь читать по губам.

— Торопись, Майкл, — говорит она.

— Ты великолепно выглядишь. Сейчас проверю, есть ли у меня пленка в фотоаппарате. — Я изображаю щелчок затвора.

— Это не смешно. — Она расстроена.

Снизу — звонок в дверь. Юный Джейми Пауэлл, один из моих учеников, появляется на маленьком синем экране. Я велю ему погулять вокруг квартала и прийти через десять минут. Он самый нерадивый из всех моих студентов, так что, похоже, он скорее рад, чем недоволен.

Джулия одета, когда он входит. Джейми — бестолковый, плохо воспитанный подросток, довольно музыкальный, помешанный на гитаре, безнадежный на скрипке. Я не знаю, почему его родители настаивают на уроках со мной, но по крайней мере это доход. Он смотрит на нас с вниманием знатока. Быстрый обмен именами перед ее уходом без поцелуя, без поцелуя в ответ:

— Джессика, это Джейми; Джейми — Джессика. — Но Джейми ухмыляется весь урок.

Ее визит был прерван, она ушла, и я не знаю, когда снова ее увижу, но, несмотря на это, я счастлив весь день. Я почти не думаю о будущем наших отношений, настолько я потрясен близостью, неверием и восторгом от их возобновления. Когда мы вместе, мы говорим почти про все: про те времена в Вене, когда мы были счастливы, и про музыку, и про наши годы не вместе — теперь эти годы не потеряны, просто нам их не хватает. И хотя я говорю с ней про строй моей жизни в то время, я не касаюсь той тьмы, по-прежнему почти необъяснимой, что поглотила меня и создала или, скорее, пробила брешь между нами.

Я рассказываю ей про тот случай, когда я слушал радио в такси, и как я был уверен, что играла она. Я чувствовал это душой, говорю я; я не мог ошибиться. Она всего на секунду задумывается и говорит, что я все-таки ошибся. Ее не было в Англии в то время, и она никогда не играла Баха на публику. Это была не она, но какая-то другая женщина.

— Женщина? — спрашиваю я.

— Да, — говорит она. — Раз ты принял ее за меня.

4.11

Хотя она говорит про свою семью, она никогда не касается того, как именно и где именно встретила Джеймса и как он добился ее расположения и руки. Но я и не хочу знать.

Поменялись слова нежности. После отповеди я не называю ее так, как раньше было естественно. Место есть только для одного «милого», и даже если бы это не беспокоило ее, я и сам не хочу напоминать ей про ее садик, ее обеденный стол, ее ребенка, ее мужа. Но я чувствую, что знаю ее, как никто, — так, как живущий с ней мужчина не может ее знать, — знаю до глубины ее души: ее связь с музыкой, изношенную, но такую сильную. Я знал ее, когда она любила в первый и, возможно, единственный раз, — но разве я это правда знаю?

Все хорошо между нами, и моя жизнь, когда я один, вращается вокруг этого переменчивого света. Но она обитает в двух мирах, которые ранят друг друга. У нее есть жизнь, отдельная от меня, места и люди, закрытые для меня. В Вене мои друзья, такие как Вольф, и ее, такие как Мария, обогащали наше понимание друг друга, даже становились друзьями между собой. Теперь мы отгорожены от мира, и другие люди — только призраки в наших разговорах. Мы в тюрьме нашей тайной любви. Хотя мы оба стали менее открыты за эти годы, проведенные врозь: ей трудно в толпе, а я просто вернулся в одиночество моей жизни до встречи с ней.

Мы даже не ходим на концерты, на которые оба хотели бы пойти, в залах, оборудованных индукционной петлей. Неизвестно, кого мы там можем встретить или кто нас может увидеть. К тому же ее слуховой аппарат, даже правильно настроенный, иногда не позволяет ей слышать ноты на правильной высоте. Когда она со мной, она его не носит.

Я бы ожидал больше протеста, больше отчаяния, больше ярости. Когда я ей это говорю, Джулия рассказывает мне о людях в ее классе чтения по губам. Один из них страдает жуткими головокружениями с тошнотой, постепенно лишающими его слуха. Другой стал глухим после инсульта; он наталкивается на людей на улице, и они отпихивают его, думая, что он пьяный. Еще одна женщина, около пятидесяти, потеряла слух в одночасье из-за ошибки хирурга.

— Они как-то справляются, — говорит она. — Мне гораздо лучше, чем им.

— Но ты музыкант. Тебе должно быть труднее всех.

— Ну, теперь у меня есть ты, чтобы этим делиться.

— Ты так легко к этому относишься.

— Что ж, Майкл, это мой выбор. Ты бы тоже как-нибудь справился, если бы это случилось с тобой. Даже если ты так и не думаешь.

— Я сомневаюсь, Джулия. Я не знаю, что бы я с собой сделал… Я… У тебя больше мужества, чем у меня.

— Нет, я просто помню, что глухая мать лучше, чем никакой.

Я не могу сообразить, что ей на это сказать.

— По крайней мере, — чуть позже говорит она, — по крайней мере, я родилась со слухом. По крайней мере, моя память может мне рассказать, как звучит квинтет Шуберта. Тут мне повезло больше, чем Моцарту, который никогда не слышал ни одной его ноты, или Баху, который никогда не слышал ни одной ноты Моцарта…

Иногда ее маска падает, и я чувствую ее отчаяние.

Я спрашиваю, как ей удается по-прежнему создавать музыку руками, играть так тонко, с таким чувством. Это выше моего понимания. Она, обычно всегда готовая говорить про музыку, отвечает очень скупо. Она говорит мне, что находит мысленный аналог тому, как она слышит фразу, и потом дает своему телу это изобразить. Мне кажется, что ее глухота убила ее мечту об идеале, но как я могу ее спрашивать более настойчиво? Что она имеет в виду под «изобразить»? Какие звуки возвращают ей ее уши? Как она сейчас чувствует силу педали?

Она по-прежнему любит простые, доступные удовольствия. Одно из них — виды из автобуса, и иногда мы ездим наверху, сидя на противоположных рядах. Это должно напоминать ей, как и мне, то время, когда мы первый раз увидели друг друга в Лондоне.

— Mне не по себе от наших свиданий, — говорит она сегодня. — Если бы кто-то поступал, как поступаю я, я бы не знала, что думать об этом человеке.

— Ты говоришь так, как будто это грязь, Джулия. Ты не можешь так думать. Ты ведь не несчастна со мной?

— Нет, разве это возможно? — говорит она, протягивая ко мне руку, но замечает кондуктора и убирает ее.

На что все это похоже для нее? Как она может продолжать эти встречи со мной, будучи женой и матерью дома? Я вижу, как ей тяжело — ее мир построен на доверии, и все же я не решаюсь задавать вопросы, боясь, что тот мир выплеснется в наш. Я не спрашиваю, а она мне не говорит, была ли она в церкви последние две недели и, если была, какие мысли ее посетили.

Неверность и грех: нелепо, что других, менее суровых слов нет. Нo Джулия не может принять этот пафос: будучи сама доброй, она должна верить в понимающего Бога. Все это мне чуждо, даже недоступно. Но втянул ли я ее больше, чем она хотела? Быть может, надо было просто продолжать вместе играть и больше ничего, чтобы воссоздать то вдохновение и дружбу, так давно утерянные? Было бы тогда чувство вины? Смогла бы она смириться с двумя мужьями — каждый для своего мира? А я? Выдержал бы? Не обжегся, не сломался бы?

Без толку про это думать теперь, когда это уже началось. А если бы нет? Если бы мы не занимались любовью, мы, чьи сердца бьются в одном ритме? Как трогательно это было бы, как целомудренно, печально, горько, красиво — как самодовольно, как фальшиво, как мучительно, как безутешно.

4.12

Впятером с Эрикой мы едем в «Стратус-рекордс» на такси. Эрика только что нам сообщила, что новая секретарша заказала нам четыре билета, а не пять, в Вену и Венецию. Она не сообразила, что виолончель Билли нуждается в отдельном билете.

— Это бред, Эрика, — говорит Пирс. — Уволь ее.

— Ну, она новенькая, молодая, только что после университета, она не знала.

— И что нам делать с этим билетом — или мы летим разными рейсами?

— В агентстве сказали, что они нам позвонят в конце недели. Я думаю, все образуется.

— Ты всегда так думаешь! — восклицает Пирс.

— В любом случае, — говорит Билли, довольно мрачно глядя на дорогу, — я вообще не хочу в Вену.

— Ой, ну что еще теперь, Билли? — говорит Пирс нетерпеливо. — Ты никогда раньше не возражал против Шуберта.

— Ну, во-первых, я думаю, что наша программа перекошена, — говорит Билли. — Мы не можем играть струнный квинтет и «Форель» одновременно.

— Что на этот раз, Билли? Хронологический стресс? Один слишком рано написан, другой — слишком поздно?

— Ну да, и это квинтеты, и оба массивные.

— Мы будем их играть, — говорит Пирс. — Шуберт прекрасно сочетается сам с собой. И к тому же, если бы он дожил до семидесяти, все это был бы ранний Шуберт. Если у тебя были возражения, почему ты не сказал об этом раньше?

— И я бы с гораздо большим удовольствием играл в струнном квинтете вторую виолончель, — добавляет Билли.

— Но почему? — спрашиваю я. — У первой виолончели все самые прекрасные мелодии.

— Я по уши во всех самых прекрасных мелодиях в «Форели», — упрямо говорит Билли. — И мне нравятся все эти буйные пассажи в струнном квинтете; да-да-да, да-да-да, да-да-да-дам! Это я должен их играть, я — опора квартета. Почему приглашенный виолончелист всегда должен играть вторую партию?

Эллен, каким-то образом умудрившаяся обнять меня и Билли одновременно, сжимает его плечо и случайно заодно мое.

— Однажды ты сыграешь вторую виолончель с каким-нибудь другим квартетом, — говорит она.

— Не знаю, — говорит Билли, помолчав. — В любом случае это не одно и то же.

— Да что такое со всеми сегодня? — спрашивает Эллен раздраженно. — Все в таком напряжении, неясно, из-за чего.

— Я — нет, — говорю я.

— О да, ты тоже. И ты в таком состоянии уже бог знает как давно.

— А ты — нет? — спрашивает Пирс Эллен.

— Нет, с какой стати? — говорит Эллен. — Смотри! — Она показывает в окно на кусок Сент-Джеймсского парка. — Весна.

— Эллен влюблена в ужасного парня по имени Хьюго, — говорит Пирс, обращаясь к нам. — Он из ансамбля барочников, какая-то там «Антика», он играет на барочной скрипочке, носит сандалии и весь зарос бородой — ну, представляете себе.

— Я не влюблена, — говорит Эллен. — И он не ужасный.

— Конечно ужасный, — говорит Пирс. — Ты, должно быть, слепая.

— Совсем он не ужасный, Пирс. Я только что была в прекрасном настроении.

— Он похож на волосатую улитку, — говорит Пирс.

— Не смей так говорить про моих друзей, — горячо возражает Эллен. — Ты видел его один раз и понятия не имеешь, какой он хороший. Это благодаря ему мне удалось найти правильный альт, и только поэтому мы можем записать эту музыку. Не забывай, пожалуйста.

— Если б я мог забыть… — говорит Пирс.

— Ты не хочешь ее записывать? — спрашивает Эллен. — Я думала, мы тебя наконец убедили.

— Ну, трое на одного, — говорит Пирс себе под нос.

— Пирс, — говорит Эллен, — у всех это чувство — трое на одного — время от времени возникает. Никто тебя не заставляет. Когда был Тобиас…

Брат пронзает ее взглядом, и она останавливается на полуслове.

— Ну ладно, ладно, — говорит Эллен. — Прости. Прости. Я не хотела. Но это дико. Нельзя говорить про Алекса. Нельзя говорить про Тобиаса. Ни про кого нельзя говорить.

Пирс, сжав зубы, молчит и избегает наших взглядов.

— Все плохо, плохо, плохо, у всех сегодня все жутко плохо, — легко говорит Эллен. — Сегодня утром, когда я готовила кофе, я вдруг поняла, насколько музыканты скучны. Все наши друзья — музыканты, и нас не интересует ничего, кроме музыки. Мы все недоразвитые. Совершенно недоразвитые. Как спортсмены.

— Ну что, солдатики, — говорит Эрика, — приехали. Теперь запомните. Все, что нам надо, — это единый фронт.

4.13

Изабэлл Шингл задабривает нас страстной похвалой и не настаивает на датах, стиле игры, порядке частей «Искусства фуги» там, где возможны разные прочтения. Она счастлива, что благодаря настойчивости Билли и поискам Эллен мы сможем сыграть, ничего не транспонируя.

Она спрашивает, где мы хотим записывать — в студии или где-то в более естественной атмосфере, — она упоминает церковь, которую они иногда используют. Эрика говорит ей, что мы пока не можем решить, и это, как и все остальное, похоже, Изабэлл не волнует.

Она очень напряжена и нервна все время, и мы оказываемся в странном положении, пытаясь ее успокоить. Есть нечто космическое в ее трепетной бледности, будто она только что прилетела с другой планеты и пытается осознать, что с ней произошло, и одновременно выполнить свою трансгалактическую миссию.

Кажется, будто ee приводит в ужас Эрика, телефон, даже собственная секретарша, но Эрика нам уже говорила, что Изабэлл никого не боится, включая финансистов, которые владеют и на первый взгляд управляют «Стратус-рекордс». Она ходит на их встречи, и как только они что-то критикуют или спрашивают о чем-то, она понижает голос до шепота и бормочет с такой настойчивостью, что все возражения снимаются. Все боятся ее потерять, поскольку она конструктивная сила, стоящая за их «А и Р», как их зовет Эрика, Артистами и Репертуаром.

Время от времени в ходе нашей встречи голос Изабэлл почти исчезает, и только ее губы продолжают шевелиться. И хотя мы полностью дезориентированы, я отмечаю, что Джулии было бы неплохо в этой ситуации. Эта мысль меня поражает, как и сам факт, что она пришла мне в голову. Вдруг Изабэлл Шингл холодно улыбается, и, похоже, уверенность возвращается к ней, и ее голос выезжает из туннеля:

— Так что мы могли бы, понимаете ли, это решить, если это вам подходит. Отдел рекламы сдерет с меня шкуру, если вы не согласны, но это полностью ваше решение. — Ее улыбка почти исчезает при мысли о грядущем мученичестве, и мы тут же соглашаемся на все, что она шепотом потребовала.

Пирс держит свои сомнения при себе и внешне почти в энтузиазме от проекта. Эллен пытается скрыть свое удивление и благодарность. Когда все закончилось, Эрика полна радости по поводу того, как все прошло, и, опаздывая на встречу с испанской дивой, раздает по поцелую — «чмок-чмок» — каждому из нас, обнимает отстраняющегося Пирса и кидается через улицу, чтобы поймать такси, остановившееся на светофоре.

4.14

— Майкл, это ты, Майкл?

— Да, здравствуй, папа. Что-то случилось?

— Да нет, ничего особенного, Жажа заболела, завтра мы ее везем к ветеринару.

— Надеюсь, ничего серьезного.

— Ее все время рвет, и у нее, знаешь, совсем нет, нет…

— Сил?

— Сил. — Отец успокаивается.

Но я не могу начать волноваться за Жажу, которая почти каждый год всех пугает, но в результате оправляется и становится только здоровее. Она уже давно пережила свои девять жизней, но непохоже, что она это знает или благодарна за это.

— Ты в порядке, папа? — спрашиваю я.

— Нормально, нормально… Давно тебя не слышал.

— О, я был сильно занят.

— Представляю себе. Вена, да?

— Нет, папа, Вена еще впереди.

— Как тебе это удается — понятия не имею.

— Что именно?

— Ну, все успевать. Мы с Джоан говорили, что очень горды тобой. Кто бы мог подумать, что ты будешь все это делать… О, я знаю, что должен был тебе сказать. Миссис Формби тебе дозвонилась?

— Нет, нет, папа, она не звонила.

— А-а-а. Ну, она спрашивала твой номер, и я не видел причины, почему ей его не дать.

— Хорошо, папа.

— Я не хочу давать твой номер кому попало. Я не хочу, чтобы они тебя беспокоили, если ты не хочешь с ними разговаривать.

— Ты решай, как считаешь нужным, пап. Если ты его кому-то дашь — мне не помешает. А что она хотела? Она сказала?

— Нет. Надо было спросить?

— Да нет, просто интересно.

— Ах да, она сказала, что ей понравился рождественский пудинг, который ты ей принес. Хорошая она женщина. Всегда была.

— Тетя Джоан в порядке?

— Да, в порядке, кроме ее, ну, помнишь, рук…

— Артрит.

— Да, оно.

— Передай ей от меня привет.

— Передам.

— Ну пока, пап. До скорого.

В голове я прокручиваю наш разговор. Думаю, что надо вскорости ждать звонка от миссис Формби. Я иду в мою маленькую музыкальную комнату, скорее музыкальную камеру, чем комнату, и открываю скрипичный футляр. Поднимаю оливково-зеленый бархат и достаю Тонони. Нежно, очень нежно тыльной стороной ладони я трогаю его спинку, его живот. Как долго мы живем друг с другом, вдвоем: мое время в Вене, одинокие годы сразу после, потом годы с «Маджоре». Эта скрипка пришла в мою жизнь в тот же год, что и Джулия. Как долго мы поем одним голосом. Как сильно мы срослись. Как может что-то теперь нас разлучить?

4.15

Я боюсь телефона. Ничего хорошего от него не будет. Джулия не может со мной говорить. Все, что он может принести, — разрыв с молодой женщиной, считающей, что ее обидели, или требование старой женщины, которая, хотя никогда и не обращалась со мной плохо, имеет право отнять у меня то, что я люблю.

Виржини не звонит. Миссис Формби не звонит. На моем автоответчике часто ничего нет, и я за это благодарен. Иногда сообщений несколько. Время от времени меня осаждают клиенты компании «Лондонские приманки и наживки». Пoлагаю, надо что-то сделать по этому поводу.

Я смотрю на себя в зеркало. Через две недели после равноденствия мне будет тридцать восемь. На висках появились вкрапления седины. Где я сейчас, когда половина жизни прошла? Где я буду, когда мне будет столько, сколько моему отцу?

Кто видел банкира с усами? Что такого замечательного в том, что он их сбрил?

Мы с Джулией не можем подолгу быть вместе. Время наших встреч украдено у дня. Кроме первого раза, вечером мы не встречались и вряд ли встретимся. Ночь дана мне безраздельно на мою работу, чтение, прогулки без цели по окрестностям. Однажды я проходил по ее улице. Полоски света по краям задернутых штор в окнах. Где ее семья? В этих комнатах или в комнатах, выходящих в сад?

Она рассказала мне про свои вечера. Это образцы домашности: Люк, Джеймс, рояль, книги, телевизор с включенными субтитрами, Базби. Они почти всегда вечером дома.

И хотя я знаю, что она делает, я не знаю темпа, не чувствую ритма. Это для меня недосягаемо. И все же я не мог себе представить, в зимней непогоде, что дневные часы с ней вместе когда-нибудь вообще станут частью моей жизни.

Магнолия; форзиция; клематис. Будто погода сошла с ума за эти последние годы, и все спотыкается, все сливается.

Я размышляю, не позвонить ли миссис Формби, но не звоню. Наши инструменты — еще один квартет; каждый с его параллельной жизнью. Эллен привыкает к взятому взаймы альту с перетянутыми струнами. На нем она достигает самых низких нот тенорового голоса в «Искусстве фуги», все остальное она играет на ее собственном альте. Восстает ли громадный, взятый взаймы инструмент против этого странного строя? Что он думает про низкие, медленные тона в его переделанном голосе? Смотрит ли он на своего меньшего, часто играющего коллегу, завидуя его репертуару или презирая его слабость?

Полагаю, что скрипка Пирса должна себя чувствовать неуверенно. Она знает, что он ищет другую, что он собирается ее продать.

Виолончель Билли, горячо им любимая, ведет интересное существование. Помимо игры его собственных неисполняемых произведений, она подвергается стилистическим и техническим экспериментам. Последнее время Билли несколько более гибок в трактовке времени. Не увеличивая силы звука и не отклоняясь от заданного темпа, собственный голос Билли достигает более тонкого эффекта и оживляет все, что мы играем. Его виолончели после всех перипетий удалось получить билет на самолет вместе с нами в Вену.

Я думаю про мою прошлую жизнь в том городе и про это невообразимое возвращение. Теперь, когда Джулия не таится от меня, я чувствую в ней легкость, которую мне трудно понять. Когда все, что с ней происходит, дойдет до конца, угаснут ли для нее все внешние звуки?

Мы играем вместе пару Манчестерских сонат Вивальди[59]. Мой Тонони поет их с восторгом, как будто говоря, что помнит их со времен концертов самого Вивальди. Джулия играет на рояле чисто и тонко. Только сейчас я замечаю, что очень редко, в завершении фразы, ее палец трогает клавишу так мягко, что я не слышу того звука, который она, безусловно, слышит.

Нынешние дни, проведенные вместе, сливаются с совместными вечерами тогда, в том городе, таком ужасающем и таком любимом. Я скоро там буду: сирень в цвету, каштаны в шумящей листве. Странно думать, что ее мать теперь живет там, а сама она — в Лондоне.

«Маджоре» проигрывает струнный квинтет Шуберта без пятого участника: полная репетиция будет, когда мы встретим нашего второго виолончелиста в Вене. Это забавное упражнение, но необходимое; мы часто должны репетировать с воображаемым партнером. Билли сначала подавлен, потом играет партию первой виолончели со своим обычным мастерством. В какой-то момент он нас смешит, мыча один особенно пикантный мотивчик, показывая, что он не обижается.

Австрийский пианист, играющий с нами «Форель», должен был прибыть в Лондон на прошлой неделе с концертом. Предполагалось, что мы устроим «предвенскую» репетицию, но она не состоялась. По какой-то причине его концерт отменили, и он не приехал в Лондон.

Эта поездка в Вену раньше была бы мне непосильной. Я не захотел бы вообще выходить из отеля, но мое воображение вывело бы меня в город: в парки, в кафе, на берега Дуная, на холмы северных районов. Теперь, когда мы снова встретились, я не боюсь боли в той покинутой обители.

В мае, конечно, сирень. И еще эти белые цветы, которые я видел только в Вене, на всех этих деревьях, похожих на акации.

4.16

Звонок в дверь. Я надеваю халат и подхожу к двери.

— Кто там?

Молчание.

Я смотрю в глазок. Джулия стоит в коридоре с таким видом, будто все ее забавляет. Видимо, Роб ее впустил. Достаточно одной ее улыбки.

— Ох, ну и берлога! — восклицает Джулия, входя. — Слишком темно. Подними жалюзи. Я ничего не вижу. И ничего не слышу. Не то чтобы сегодня был хороший день. Майкл, уже начало десятого. Не может быть, чтоб ты только что встал. Мы идем по магазинам.

— Издеваешься? — протестую я. — Мы вчера поздно вернулись из Нориджа. Я должен выспаться.

Но Джулия поднимает жалюзи и не отвечает.

— Теперь лучше, — говорит она.

— Пошли в кровать. Обратно в кровать, — говорю я.

— Не время. И не думай про бритье. Прими душ. Я сварю кофе. Перестань зевать. Наслаждайся моментом.

По-прежнему зевая, я пытаюсь делать то, что она велит. В дýше у меня возникает вопрос, и я кричу:

— С какой стати — по магазинам? — тут же понимая, что ее ответ будет заглушен шумом воды. Потом соображаю, что и ответа не будет. Но с какой стати — по магазинам? Я лучше бы остался с ней дома.

— Потому что твой день рождения через неделю, — говорит Джулия за кофе.

— А, — говорю я, довольный объяснением.

— Так что никуда ты не денешься.

— Да, я уж вижу.

— У тебя ужасно убогие свитера, Майкл.

— Но уже почти апрель. Мне не нужен еще один свитер.

— Тебе нужен легкий летний свитер. Посмотрим, что у тебя есть… Что ты вчера делал? Ты выглядишь уставшим.

— Я был в Норидже с концертом «Камерата Англика» и вернулся только в три утра.

— В три?

— Меня должны были подвезти, но сломался ключ от машины, мы ждали помощи… Но это все неинтересно. Я рад тебя видеть.

— Взаимно.

— Взаимно — это джеймсизм?

— Джеймсизм, говоришь? Вовсе нет!

— Уверен, что да. Ты никогда раньше не говорила «взаимно».

— Ну, может быть, я это подхватила в Штатах… Шевелись, Майкл. У нас не так много времени.

— Ну зачем это? Я хочу лежать в кровати с плюшевым мишкой и детективом.

Джулия смотрит в окно. Моросит дождик. Все небо затянуто облаками, и серые здания обрамляют горизонт. Капли дождя лениво стекают по рамам.

— Типичный венский день, — говорит Джулия. — Мне нравится.

— Куда мы идем?

— В «Харви Николс».

— Это совсем не мое.

— И не мое. Но мы идем именно туда.

— Почему?

— Недавно муж подруги был в свитере оттуда. Мне он понравился, и я хочу купить тебе такой же.

Спустя полчаса мы в подвале в мужской секции, смотрим не только на свитера, но и на галстуки и на рубашки. Продавщица нам улыбается: пара, пришедшая вместе в магазин. На мгновение я расслабляюсь, но потом мне становится беспокойно.

— Мы сейчас встретим кого-нибудь из коллег твоего мужа, — говорю я Джулии.

— Конечно нет, они все сидят на Кэнэри-Уорф, поучают мир, как объединять фармацевтические фирмы. Как тебе вот этот?

— Очень неплохо.

Она прикидывает на меня коричневый свитер и выглядит очень сосредоточенной.

— Нет, не годится. Нет, тебе надо что-то зеленое или голубое. Коричневое, красное, розовое и так далее никогда тебе не шло.

Она вытаскивает нечто темно-зеленое — с воротником поло.

— Я не знаю, — говорю я. — Мне это напоминает ковер в артистической в «Уигмор-холле».

Джулия смеется:

— Да уж. И он не такой уж и летний. Но он мне нравится на ощупь. Это шениль.

— Я тебе верю.

— Ты безнадежен.

— На самом деле мне нехорошо, Джулия, меня немного тошнит.

— Конечно, тебе нехорошо. Ты никогда не любил покупать одежду.

— Нет, Джулия, правда.

Я себя чувствую неуютно, подавленно: яркий свет, куча народу вокруг, жара, яркие цвета, острое чувство, что мы под землей, еще, может быть, то, что я не выспался… Я не знаю, что со мной, но мне надо сесть. Мне кажется, я раздваиваюсь. Это верх близости: мы в магазине вместе, и продавщицы нам улыбаются.

Я сажусь, оперевшись на стену, и закрываю глаза ладонями.

— Майкл, Майкл, что случилось?

На меня надвигается стена. Звуки сливаются: покупатели, говорящие на разных языках, молчание замороженных индеек в морге, гул мотора холодильника для мяса, отчаянное желание бежать от всего, что вокруг…

— Джулия…

— Ты в порядке? — шепчет она.

— Да, да — просто помоги мне встать.

Она ставит сумку на пол, и с помощью Джулии я кое-как держусь, стоя, по-прежнему опираясь на стену.

— Все будет хорошо. Все будет хорошо. Просто надо отсюда выбраться.

— Я позову кого-нибудь нам помочь.

— Нет, нет, давай просто уйдем отсюда.

Мы добираемся до эскалатора, потом до двери.

— Ой, нет — моя сумка, — говорит вдруг Джулия. — Майкл, прислонись здесь. Я вернусь через секунду.

Она появляется через полминуты; сумка при ней. Но я читаю в ее глазах, как я, должно быть, ужасно выгляжу. Пот стекает по лбу. Кто-то из магазина спешит ко мне.

— Все будет хорошо. — Мне удается улыбнуться. — Я надеюсь, на улице моросит. Мне нужен свежий воздух. Мне нужен кофе.

— Наверху есть кафе… — говорит Джулия.

— Нет, пожалуйста, где-нибудь еще.

— Да, мой бедный, конечно. Где-нибудь еще.

Я киваю и прислоняюсь к ней.

— Прости…

— Ш-ш-ш, — говорит Джулия, выводя меня в дождь.

У нее нет свободной руки для зонтика, ее волосы намокают, и дождь покрывает пятнами ее платье.

4.17

Мы сидим наверху в кафе на небольшой улице в ста ярдах от входа. Джулия посадила меня лицом к окну. Мы заказали кофе. Я молча смотрю наружу.

— Со мной давно такого не было, — говорю я.

— Как ты сейчас себя чувствуешь? — спрашивает она.

— Мне казалось, что все вокруг меня сжимается, — говорю я и наклоняю голову.

Джулия дотягивается до меня, чтобы погладить щеку.

Я молчу несколько минут. Она ждет, пока я приду в себя.

— Поэтому я живу, где живу, — говорю я. — Там, наверху, в моем орлином гнезде. Помнишь, как мне становилось лучше, как только я попадал за город?

— Да, помню.

Но из того, как она это говорит, мне ясно, что она сейчас вспоминает: наше расставание. Это тоже случилось на краю того города. В винной таверне Лиера — кувшин вина на столе под каштанами и усталая горечь. Она ушла вниз по холму одна. Я остался.

— Ты никогда не была со мной на севере — в Рочдейле. Я ведь обещал привезти тебя послушать жаворонков над вересковыми пустошами.

— Да, — сказала Джулия, глядя на свои руки.

Ее тонкие пальцы — на скатерти с пятнами от кетчупа, возле ее пузатой чашки кофе. Как и тогда, у нее нет обручального кольца.

— Я идиот, — говорю я.

— Ну, я могу их увидеть, — говорит она.

— Там не на что глядеть.

— Я не могу поехать с тобой на север, — говорит Джулия.

Она начинает улыбаться.

— Но я поеду с тобой в Вену, — легко добавляет она.

Я смотрю на нее, не понимая.

— Я думала, это у меня проблемы со слухом, — бормочет она.

— Ты шутишь. Этого не может быть. Но это правда?

Минуту назад я был погружен во тьму. Что за безумная перемена?

— Спроси Пирса, — говорит она.

— Пирса?

— Да, и твою агентшу Элис Коуэн.

— Эрику. Нет! Я бы знал.

— Это случилось вчера. Я играю с вами «Форель».

Я чувствую, что бледнею.

— Не может быть.

— Что более неправдоподобно: что я играю или что я придумала нечто настолько дикое в надежде, что ты мне поверишь?

Джулия совершенно невозмутима, явно испытывая удовольствие.

— Никуда не уходи, — говорю я. — Не двигайся.

— Ты куда?

— В туалет.

— Ты хоть рад?

— У меня нет слов.

Я иду вниз к телефонной будке. Пирса наверняка не будет дома, я в этом убежден; но он дома.

— Что за черт, Пирс?

— Эй, спокойно, Майкл! В чем дело?

— «Форель», Вена, Джулия? Это правда?

— О да, чистая правда. Это все сложилось вчера. Я пытался тебе дозвониться, но не застал. Где ты был?

— Норидж.

— А, хорошо. Мне там нравится. Ты поехал через Ньюмаркет или Ипсвич?.. О, я вспомнил, что хотел тебе сказать. Не знаю, почему так сложно было найти ноты до-минорного квинтета, который мы играли. Есть отличное издание «Хенле». Я был в Капелле вчера, и…

— Пирс, — говорю я угрожающе, — речь про Вену, не про Капеллу.

— Ты не получил моего сообщения? — спрашивает он.

— Я не слушал автоответчик. Мы вернулись в три утра. Что там было?

— Что я должен срочно с тобой поговорить. И все. В любом случае ничего особенного. Ты же не играешь в «Форели».

Это действительно так, соображаю я. Там есть фортепиано и четыре струнных, но без второй скрипки.

— Ты знаешь Джулию Хансен?

— Знаю ли я ее?

— Ну, ты сказал «Джулия», я решил, что ты ее знаешь. Она хорошо играет?

— Пирс, ты что? Издеваешься?

— Слушай, Майкл, если ты не можешь нормально разговаривать… — произносит Пирс скорее устало, чем агрессивно.

— О’кей, о’кей. Прости. Объясни по порядку.

— Мы не знали, что делать. У Отто Прахнера небольшой инфаркт, так что он не сможет играть в течение нескольких месяцев. Поэтому он отменил свой концерт в Лондоне. По совершенно непонятной причине его агент сообщил об этом Лотару только вчера. И Лотар тут же позвонил Эрике, а также, с помощью администрации «Музикферайна», и мне, «примариусу» квартета, как он любит это называть; очень порядочно с его стороны, ну и чтоб не тратить время, мне кажется. Он предложил Джулию Хансен, которую он также представляет. Вроде бы она хорошо играет, у нее есть связь с Веной, как и у бедного Отто, и с ней легко работать. Факсы летали туда-сюда весь вчерашний день. Ты еще тут, Майкл?

— Да, куда я денусь?

— Ну, я спросил остальных перед тем, как согласиться, поскольку они играют в «Форели». И тебе пытался дозвониться. Но раз ты не затронут впрямую, я не понимаю, почему ты так возбудился. Ты ее лично знаешь? Я очень надеюсь, она неплоха. Наверняка Лотар не поставит кого-нибудь желторотого играть венцам «Форель».

Я не могу это переварить.

— Программы уже отпечатаны? — выпаливаю я. — Осталось всего несколько недель до концерта.

— О нет, — говорит Пирс более расслабленно. — Оказывается, программы печатают за пару дней до концерта. В любом случае что делать, если кто-то заболевает? Но ты не ответил на мой вопрос.

— Да, это, похоже, моя сегодняшняя проблема. Не отвечать на дурацкие вопросы.

— В чем дело?

— Ты прекрасно знаешь, что я знаю Джулию.

— И откуда бы я это знал? — сердито возражает Пирс.

— Ты знаешь Джулию. Джулия — это Джулия. Помнишь Банф? «Уигмор-холл»? Мое трио в Вене. Боже мой, Пирс!

— О! — говорит Пирс. — Ты говоришь, что это она?

— Кто же еще?

— Но разве она не Джулия Маккензи или как-то так?

— Ты что, правда не знал?

— О чем я тебе и толкую все это время!

Я начинаю хохотать, полагаю, немного маниакально.

— Майкл? — озабоченно говорит Пирс.

— Я просто не могу в это поверить.

— Ну, если это та самая Джулия, то, как мне помнится по Банфу, она очень даже ничего.

— Она — да, именно «очень даже», — говорю я.

— То есть ты не против?

— За, двумя руками за!

— Тогда почему тебя все это так раздражает?

— Я просто думал, что ты знал, кто она, и не счел нужным обсудить со мной.

— А, понял. Хорошо. Хорошо. А то я начал беспокоиться.

— Лотар что-нибудь еще тебе или Эрике сказал? — спрашиваю я.

— Что именно?

— Ну, что она не особо играет камерную музыку последнее время.

— О, это почему?

— Я не уверен… Думаю, она предпочитает сольный репертуар.

— А, ну ладно, это не так важно… Кстати, Лотар сказал, что она, мол, живет в Лондоне. Нам надо порепетировать пару раз перед Веной.

— Да… да.

— Да, Майкл, насчет репетиций, Эллен говорит, что в следующую среду надо встретиться в другом месте. У нее ремонт, и…

— Извини, Пирс. У меня кончаются монеты. Я перезвоню потом.

Я выхожу из телефонной будки. Стою под дождем и смеюсь.

Дождь путает мне волосы и остужает голову.

4.18

Джулия заказала еще один кофе и пьет его с озабоченным видом. Молодая женщина, вооруженная двумя сумками из «Хэрродса», стоит рядом с ее столом, болтая как сорока. Джулия отвечает односложно.

Ее лицо озаряется, когда она меня видит. Она не пытается это скрывать.

— Соня — Майкл, — представляет Джулия. — Извини, Соня, мы должны обсудить музыкальные дела, тебе это будет скучно.

Женщина, поняв намек, бурно прощается:

— Я в любом случае правда должна бежать, Джулия, дорогая. Очень мило было с тобой пересечься, да еще в таком месте. Дождь действительно вынуждает искать прикрытие где ни попадя. Мы должны пригласить вас с Джеймсом, не откладывая. — Она улыбается мне скорее одним ртом, чем глазами, и идет вниз.

— Кто это был?

— О, мать друга Люка, — говорит Джулия. — Командирша. Из тех, что пристает к учителям, чтобы ее сыну дали хорошую роль в рождественской пьесе. У тебя мокрые волосы. Где ты был?

— Это потрясающе, — говорю я, крепко держа ее руку. — Я не могу в это поверить. Mohnstrudel! Guglhupf! Palatschinken![60]

— Мм! — говорит Джулия с сияющим лицом при мысли о любимых десертах. — Ой! Отпусти мою руку!

— Я поговорил с Пирсом.

— Да? — говорит Джулия, поднимая брови.

— Я не могу в это поверить. Я просто не могу в это поверить.

— У меня была такая же реакция, когда вчера я получила факс от моего агента.

— Откуда ты знала, что я не в курсе?

— Это было очевидно. Ты не мог бы так долго держаться, делая вид, что не знаешь, — говорит она, смеясь.

— А ты могла?

— Ну так разве мне не удалось? — лучится от радости она.

Я готов ее поцеловать, потом воздерживаюсь. Кто знает, какая Соня где мелькнет?

— Мне сейчас не нужен подарок на день рождения, — сообщаю я ей.

— Я поняла, придется выбрать самой.

— Джулия, Пирс не знает про твой слух.

— Нет, — говорит Джулия, угасая. — Нет. Конечно нет.

— А твой агент знает? — спрашиваю я.

— Да. Но он думает, будет катастрофа, если это станет известно в музыкальном мире. Если я смогу достаточно хорошо сыграть — какая разница?

— Да, правда, — говорю я. — Но как долго удастся это скрывать?

— Не знаю, — говорит Джулия.

— А до сих пор?

— Невозможными усилиями, — говорит она. — Не знаю, насколько удачно. Но если кто и подозревает, то я пока не в курсе.

Я киваю, не вникая. От моего раннего полуобморочного состояния не осталось и следа. Меня переполняет странная и пронзительная радость, ощущение соединения двух моих миров: репетиции здесь, в Лондоне, а потом в Вене, как десять лет назад. Джулия будет играть с моими коллегами вместе, а я буду слушать со стороны. Но я должен быть на репетициях. Ей будет трудно. Ну и вдобавок, чего бы только я не отдал, чтобы услышать, как она воплощает в жизнь «Форель»!

4.19

Между тем первый раз после нашей разлуки Джулия приглашает меня провести с ней вечер.

Это мой день рождения. Джеймс в отъезде. Мы в ресторане недалеко от ее дома. Тут просторно, светло и нет музыкального фона. Белые стены с разнообразными нишами в темно-зеленых и синих тонах. Белые орхидеи в вазах цвета морской волны там и сям. Она зарезервировала столик на мое имя. Я прибываю немного раньше, она — немного позже. Она видит меня, улыбается и, перед тем как сесть, быстро оглядывает ресторан.

— Хочешь пересесть сюда? — спрашиваю я. — Я имею в виду освещение.

— Мне хорошо, — говорит она.

— Ты не видишь тут знакомых? — спрашиваю я.

— Нет. А если бы кто и был, я просто ужинаю с другом.

— Ты мне разрешишь тебя пригласить в твой день рождения?

— Ну…

— Я не имею в виду именно в день рождения, но до или после.

— Ну, может быть, — говорит Джулия, улыбаясь, — но ты должен будешь одеться поприличнее, если мы еще раз куда-нибудь пойдем. Ты вполне хорош собой, Майкл, но как тебе удается так ужасно одеваться? У тебя нет приличного костюма?

— Мне кажется, я вполне нормально одет, — возражаю я. — И я надел твои запонки.

— Но рубашка!

— Ну, тебя же не было рядом, чтобы меня научить. Так и так, мне незачем хорошо одеваться. Когда мы в турне, это либо непосредственно до, либо сразу после концерта, а там у нас стандартный пингвиний костюм.

— Майкл, — Джулия вдруг выглядит очень серьезно, — расскажи мне про всех в квартете.

— Но ты же их знаешь.

— Ну уж. Как проходят репетиции с ними? Меня это беспокоит уже несколько дней. Скажи, чего мне ждать?

— Э-э, даже не знаю, с чего начать. Репетиции довольно бурные. Пирс старается не отпускать вожжи. У Билли полно собственных идей по всякому поводу. Если ему что приходит в голову, очень трудно это оттуда выбить. И Эллен, ну, она чудесно играет, но легко отвлекается. Кстати, тебе будет приятно узнать, что Билли всегда опаздывает, так что ты будешь не одна такая. О да, Билли предпочитает репетиции концертам, ну, во всяком случае, так он говорит. На репетициях он экспериментирует, а на концертах он нервничает.

— Но все друг друга любят? — спрашивает Джулия.

— Да, пожалуй, — в данный момент.

— Ну, хорошо. И так будет достаточно сложно.

Официант нависает над нами, так что мы заказываем.

— Овощи? — спрашивает он.

— А что у вас есть? — говорит Джулия.

Официант тяжело вздыхает. Очевидно, мы не изучили меню так, как оно того заслуживает.

— Брокколи, кабачки, салат, лук-порей, шпинат.

— Я возьму батат, — говорит Джулия.

Официант смотрит на нее с очевидным непониманием. Джулия замечает это и явно нервничает.

— Боюсь, мадам, — говорит официант, — у нас нет батата в меню.

Джулия растерялась на мгновение.

— Я имела в виду салат… зеленый салат, — быстро проговаривает она.

Он кивает.

— А что вы будете пить? Вы видели нашу винную карту? Или вы хотите обсудить это с нашим сомелье?

Я быстро выбираю из карты вино наобум.

Джулия расстроена из-за своей ошибки и подавлена.

— Знаешь, нам совсем не обязательно здесь есть, — говорю я, когда официант уходит.

— Забудем об этом, — говорит она. — В конце дня у меня просто иногда не хватает сил. На самом деле я больше люблю салат, чем батат. В чем дело?

— Ну, мне не нравится этот парень, который нам прислуживает. Он выглядит как безработный актер, который вымещает свои неудачи на нас.

— Который нам прислуживает, — говорит Джулия, развеселившись.

Меня это несколько раздражает. Немецкий Джулии никогда не влиял на ее английский, и она всегда отмечала мелкие диалектные огрехи, иногда проявляющиеся в моей речи.

— Про что ты думаешь? — спрашивает Джулия. — Ты где-то очень далеко.

— Да так… — говорю я, возвращаясь к тому, о чем я думал раньше. — Жаль, что я не играю с тобой в «Форели».

— Удивительно, правда, — говорит она, — что Шуберта нет среди композиторов на фризе Мемориала принца Альберта[61]? Я прочла об этом совсем недавно. Теперь хочется взять стамеску и высечь его имя рядом с остальными.

Мне смешно.

— Пошли сделаем это сегодня, — предлагаю.

— Думаешь, это стоит того, чтобы нас арестовали?

— Да, Джеймс выплатит за нас залог.

Я раскаиваюсь тут же, как только произношу это. Но к моему удивлению, ее настроение ничуть не омрачается. И она не предлагает мне встретиться с Джеймсом. Невыносимо — невыносимо, — как она может думать про нашу с ним встречу?.. Как часто они спят вместе?.. Встретились ли они уже перед тем, как она поехала в Венецию с Марией?.. Почему она согласилась играть с «Маджоре» теперь? Из-за Вены? Чтобы сыграть великую «Форель»? Из-за меня?.. Что не так с моей совестью, если я волнуюсь за Джулию, но вины не чувствую?

Может быть, он так заботился о ней последние три года, что ничего не осталось, кроме нежности? Может быть, романтические чувства, если и были когда-то, уже увяли. И что? Ревную ли я к его жизни с ней? Наверное, ее должны интересовать другие женщины в моей жизни, но она не спрашивает меня, был ли еще кто-нибудь, помимо Виржини, за все эти годы. Табу ли это, как и вопрос, почему она вышла замуж за Джеймса, или мы просто взаимно осторожны?

Да, она может читать по губам, но пока не мои мысли, нет. Мы беседуем о том и о сем. Подают вино, потом еду. Вокруг нас ненавязчивый гул разговоров. Джулия не смотрит на меня. Что-то ее беспокоит.

— Некоторым слух достался зря, — вдруг говорит она с горьким укором. — Недавно я говорила с одним искушенным виолончелистом из филармонии, и было очевидно, что он измучен работой и музыка ему наскучила, — похоже было, что он ее почти ненавидит. И я полагаю, он был неплохим музыкантом. Возможно, и до сих пор неплох.

— Ну, такого много, — говорю я.

— Я понимаю банкира или официанта, ненавидящих свою работу, но не музыкантов.

— Ну уж, Джулия. Годы учебы, бесконечные часы работы, мизерная зарплата… не будучи способным ни к чему другому и не имея выбора, что играть, легко почувствовать себя в западне, даже если ты это когда-то любил. Я сам ощущал что-то похожее, когда оказался в Лондоне на вольных хлебах. Даже сейчас не все так просто. И ты сама переставала играть на время. Единственная разница, что ты могла себе это позволить.

Она сдвигает брови, потом ее лоб разглаживается. Она ничего не говорит, цедя вино с нарочитым спокойствием. Мой взгляд скользит с ее лица на ее золотые часики и обратно.

— Это была не единственная разница, — наконец говорит она.

— Я не должен был об этом говорить.

— Не могу представить, чтобы ты ненавидел музыку, — говорит она.

— Да, пожалуй, — отвечаю я. — На самом деле Эллен даже подтрунивает над моим чрезмерным энтузиазмом. И она думает, что мои отношения со скрипкой ненормальны.

— Ну я вот очень привязана к своему роялю.

— Но ты же не можешь таскать его с собой на гастроли.

— И что?

— Ну, не думаю, что у тебя так же, как у меня, если ты репетируешь дома на одном инструменте, а потом идешь и даешь концерты на другом.

Джулия хмурится.

— Не то чтобы Эллен такой уж прагматик, — быстро добавляю я. — На прошлой неделе она смотрела программу о Вселенной и очень расстроилась из-за того, как все может кончиться через бог знает сколько миллиардов лет. Зачем расстраиваться по поводу того, что будет со Вселенной?

— Тогда как столько всего, что может нас расстроить, находится гораздо ближе? — спрашивает Джулия, веселясь опять.

— Ну, так ведь, да.

— Да, кстати, а что стало с твоей миссис Формби? — ни с того ни с сего вдруг спрашивает Джулия.

— Миссис Формби? Почему ты вдруг спрашиваешь про миссис Формби?

— Не знаю, — отвечает она.

— Но, Джулия, ты же ее никогда даже не видела.

— Не знаю, почему я спросила. Я думала про Карла — или, может быть, про твою скрипку — и потом вспомнила миссис Формби. Не знаю почему, но я часто думала про миссис Формби последние несколько лет.

— Уж наверно, чаще, чем ты думала обо мне, — замечаю я легкомысленно.

— Майкл, я думала о тебе, как будто ты покончил с собой, не оставив записки.

Она смотрит вниз в свою тарелку, не разрешая мне ответить. И так я сижу, застыв, будто парализованный. Затем касаюсь ее ноги своей, она поднимает глаза.

— У миссис Формби все хорошо, — говорю я. — Как твоя утка?

— Прекрасно, — говорит Джулия, не прикасавшаяся к еде последние пару минут. — Тебя правда не волнует Вселенная и все такое?

— Ну нет, не втягивай меня в религиозный спор, — говорю я устало.

— Но ведь ты читаешь Донна. Наши монахини его звали Донн Отступник.

— Это ничего не значит, Джулия. Я люблю его читать именно потому, что мне не важно, откуда у него ноги растут. Меня это расслабляет на ночь.

— Расслабляет! — потрясенно говорит Джулия.

— Мне нравится его язык. Я размышляю над его идеями. А вот его библейские изыскания меня совершенно не волнуют… И вообще не понимаю, чего люди так носятся с этим своим Богом, — добавляю я безжалостно.

— Ты просто не признаешь никаких авторитетов, Майкл, в любой форме, — говорит Джулия. — Ты создаешь кумиров, но не признаешь авторитетов. И храни Бог твоих кумиров, если вдруг окажется, что они — колоссы на глиняных ногах.

— Ну боже мой, — говорю я, раздраженный этим анализом моего характера, к чему Джулия всегда была склонна.

— Мой отец был совсем не в себе под конец, — говорит она. — Помню, я молилась о быстрой смерти. Каждый раз, когда мы его навещали, он казался все более злобным, все более запутавшимся. Под конец он даже не спрашивал про Люка. По крайней мере, он умер до того, как я потеряла слух. Был бы совсем комичный поворот: он не понимает меня, я не понимаю его.

Я протягиваю руку через стол и кладу ладонь на ее запястье. Ей, похоже, нравится, но потом она убирает руку.

— Наверное, лучше было бы ужинать где-то не тут, а подальше от дома, — говорю я. — Я буду держать руки при себе.

— Не в этом дело, Майкл. Очевидно же, что мы не просто друзья.

Когда наши тарелки убирают, я пробую сменить тему.

— Не беспокойся про репетиции, — говорю я.

— Ты там будешь, да? — спрашивает она.

— Конечно.

— Ты не то чтобы обязан.

— Но я буду потому, что хочу тебя услышать.

— Там такая чудесная партия для фортепиано.

— И для скрипки, — говорю я с сожалением.

— И для виолончели. — Она напевает кусочек виолончельной партии одной из вариаций.

Официант интересуется, будем ли мы кофе или десерт, но она продолжает напевать. Он стоит за ней. И, только заметив, что я смотрю на него, она понимает, что к ней обращались. Она поворачивается к нему, видит, что он готов принять наш заказ, и быстро говорит:

— Да, хорошо. Это-то я и буду.

Почти незаметно закатив к потолку глаза, с подчеркнутым терпением:

— Что именно, мадам?

— Что именно? О, прошу прощения, вы не могли бы повторить?..

— Эспрессо, капучино, латте, американо; без кофеина или обычный, — говорит он с демонстративными паузами между словами.

Джулия краснеет, но ничего не говорит.

— Итак, мадам?

— Спасибо, ничего.

— А десерт? У нас есть…

— Нет, спасибо. Принесите счет, пожалуйста. — Она немного тревожно отодвигает стул.

— Прости, — говорю я. — Прости, пожалуйста. Надо было ему что-нибудь ответить. Он невежа.

Она мотает головой.

— Он не мог знать, что происходит, — говорит она. — Я должна была ему сказать, что у меня проблемы со слухом, и попросить повторить. Первое, чему нас учат, — не стесняться этого. Почему мне это так невыносимо? Потому ли, что я не могу себе позволить, чтобы люди это знали? Или я просто трушу?

Официант приносит счет. Она платит, оставляя, как я замечаю, большие чаевые, и мы поднимаемся, чтобы идти. Но ей по-прежнему неловко.

Вечер кончается на этой неприятной ноте. Так что я предлагаю Джулии пойти ко мне, зная заранее, что ее ответ будет: она должна возвращаться домой к Люку. Но она согласна, по крайней мере, зайти в бар неподалеку — «У Жюли». Вечер ясный и теплый, и мы сидим снаружи, и к нам опять приходит счастье быть вместе. Мы поцеживаем кофе и алкоголь и делим десерт на двоих. Я благодарю ее, но не целую. Провожаю ее почти до дома, но, как она просит, не до самой двери.

4.20

— Я не поняла, — говорит Джулия, — что мы репетируем без контрабаса.

Пирс, Эллен, Билли и Джулия собрались на их первую репетицию квинтета «Форель» Шуберта. Нам удалось зарезервировать комнату для репетиций с неплохим роялем в Королевском колледже музыки. Пока что я просто зритель, но после будет короткая репетиция квартета.

Если бы я сообразил раньше, я бы понял, как отсутствие контрабаса может повлиять на Джулию: его глубокий ритмичный пульс в течение всей пьесы ей бы безмерно помог. Если бы я только предупредил ее заранее или принял какие-нибудь меры.

— Проблема в том, что наша контрабасистка в Вене, — говорит Эллен. — Ничего не попишешь. У нас с ней будет пара репетиций уже там.

— С ней? — спрашивает Джулия, немного удивленно.

— Да. Петра Даут, — говорит Пирс.

— Прошу прощения, я не ухватила ее фамилию. Как она пишется?

Я молчу и даю Пирсу ответить. Чем меньше людей с ней говорит, тем лучше.

— Д, А, У, Т. Ты ее знаешь? Я имею в виду твои связи с Веной…

— Нет, — говорит Джулия. — Но я ведь не вращаюсь в оркестровых кругах и не очень знаю контрабасистов.

— Ну что, начнем? — спрашивает Пирс.

— Пирс, — говорит Джулия, — прежде чем мы начнем, пара моментов…

— Ну-ну?

— У нас еще будет одна репетиция перед Веной, да? — спрашивает она нарочито спокойным голосом. — Мне бы хотелось, мне бы очень хотелось попробовать с контрабасистом. Я не думаю, что без контрабаса мы почувствуем пьесу по-настоящему.

— Хочешь, чтоб мы тебе нашли контрабасистку? — спрашивает Эллен; Билли на секунду поднимает взгляд от виолончели.

Джулия не ведется на провокацию.

— Мне не важно, кто именно это будет, — говорит она.

— Я тоже считаю, что нам нужна репетиция с контрабасом, — вклинивается Билли. — Это одна из немногих пьес, где меня поддерживают снизу, мне это нравится. Я могу спросить Бена Флэта, не хочет ли он с нами порепетировать.

— Он не будет против репетиции, хоть и не играет с нами концерт? — спрашивает Пирс.

— Мы с ним дружим, — говорит Билли. — Он будет готов помочь — просто так. С условием, что я не буду его заглушать в скерцо, ну и за пиво после. Много пива, — добавляет Билли.

— Билли, это замечательно, — говорит Джулия. — Спасибо вам всем.

— Завтра вечером я играю в оркестре в филармонии, так что я его увижу, — продолжает Билли. — Спросить его, готов ли он и когда он свободен?

Все кивают.

— Хочешь, я тебе буду переворачивать страницы? — спрашиваю я Джулию.

— Не беспокойся, Майкл, спасибо. Мне не нужны ноты, они будут меня отвлекать. Но можешь держать ноты на коленях и следить, так что если мы остановимся посреди части, ты сможешь мне подсказать, где вступить.

— Ты уверена, что не хочешь играть по нотам? — спрашиваю я.

— Очень даже уверена. Я их хорошо знаю. Надеюсь, что мы проиграем целиком для первого раза без остановок. Давайте так решим — если никто не возражает.

Пирс поднимает брови. Ее просьба скорее требование. Мы, струнные, привыкли общаться во время игры и счастливы вести и давать вступления, не заботясь об остальных, особенно когда, как в этой пьесе, трое струнных формируют кривую, за которой пианиста почти не видно.

— Ну хорошо, годится, — довольно любезно отвечает Пирс, хотя я знаю, что он не в восторге от указаний извне.

Я взглядываю на партитуру. И вижу много пауз в партии фортепиано, и беспокоюсь о вступлениях Джулии. Проходя без остановки по крайней мере первый раз, может, она лучше уловит время.

— Так нормально? — спрашивает Пирс, отбивая ритм. — ТУМ-ммм-умтата-татата-ТУМ?

— Не слишком медленно? — спрашивает Билли. — Что ты думаешь, Джулия? Это твоя вотчина.

— Темп allegro vivace[62] — так что, может, немного больше vivace? — говорит Джулия, демонстрируя на рояле, какой именно темп она хочет.

Пирс кивает:

— Хорошо. Я дам одну четверть затакта. Готовы?

Я смотрю на Джулию с замиранием сердца. Она выглядит спокойно, ее глаза сосредоточены на музыкантах, не на клавишах и не на партитуре. Теперь я понимаю, почему так важно для нее выучить наизусть всю пьесу — все партии.

В то время как ее пальцы извлекают звуки из клавиш, ее взгляд переходит от Пирса к Билли — внимательно, будто она читает с листа. Их пальцы, их смычки, их дыхание — подают ей сигналы. В самом начале, где контрабас бы только низко гудел, ей все равно пришлось бы ориентироваться на них. Но дальше я вижу, насколько трудно ей приходится без басовой поддержки. И без сигналов, которые она получала бы, глядя на пальцы контрабасиста… без толку переживать. Мне кажется, будто я иду по канату над пропастью и слушаю птицу, взлетающую снизу и поющую надо мной, все выше и выше, — странный образ для пьесы, названной именем рыбы.

В ее соло она играет стаккато там, где часто слиговывают. Я полагаю это вариантом прочтения, но Эллен довольно резко поднимает голову.

— Повторяем? — спрашивает Джулия при приближении соответствующего места.

— Продолжаем! — восклицает Пирс.

Они играют первую часть насквозь. «Играют насквозь» — ничего не сказать; они играют чудесно. Но я так напряжен, что мне сложно радоваться этой красоте. В каких-то местах Джулия неожиданно ведет, чтобы избежать сложных сигналов, в каких-то смотрит на свои руки, так что я не понимаю, как ей удается оставаться в ритме с остальными. Когда они подходят к последнему аккорду из двенадцати нот — одиннадцати, если не считать контрабас, — зеркально отражающему аккорд из двенадцати нот в начале, моя левая рука, лежащая на нотах, дрожит.

— Пропустим все повторения? — спрашивает Пирс.

— Только не в скерцо, — говорит Билли.

Определившись с темпом, они играют анданте; проблем немного, так что они не останавливаются. И вот третья часть, скерцо, и полный провал.

Проблема с первой же фразой. У Пирса с Эллен три быстрые восьмушки в затакте, после чего идет четвертная — сильная доля, на которую вступают все.

Они пробуют раз, второй и еще, но никак не могут вступить вместе. Нет смысла продолжать как раньше. Эту проблему надо решить. Джулия, я вижу, все больше и больше нервничает, остальные скорее недоумевают. Раз она так хорошо играла раньше, ясно, что дело не в ее музыкальных возможностях.

— Всегда трудно играть впервые с незнакомой группой, — говорит Билли.

— Пять минут перерыва, — предлагает Пирс. — Мне нужно покурить.

— Тут можно курить? — спрашивает Билли.

— Почему бы и нет? Ну ладно, я выйду.

— Пойду размять ноги, — говорит Эллен несколько озабоченно. — Идешь?

— Да, — говорит Билли. — Хорошая идея. Да.

— Я останусь, — говорю я.

Джулия ничего не говорит. Она, кажется, замкнулась в себе, чтобы отдалиться от меня, от всех нас.

Мои собственные страхи рассеиваются. Оставшись один на один, я спрашиваю:

— Ты надела слуховой аппарат?

— Да, в одно ухо. Это помогло в начале, но он мне мешает, искажает высоту звуков. И я не могу его настроить так, чтобы никто не заметил, поэтому я его просто выключила после первой части. И потом во второй части мне было сложно, так что я его снова включила в паузе. Но теперь он меня полностью запутал. Я уверена, когда будет контрабас…

— Это не решит проблему в начале скерцо, — тихо говорю я. — Или где там она еще появится, эта фраза.

— Это правда. Может, мне надо просто признаться…

— Подожди пока. Ни в коем случае. Это тебе не поможет, а породит кучу других проблем. Просто расслабься.

Джулия улыбается с грустью:

— Это как сказать: «Не думай о белой обезьяне». Гарантированный обратный эффект.

— И не обижайся на Эллен.

— Я не обижаюсь.

— Послушай, Джулия, если ты получаешь всю информацию о темпе и затактах визуально, может, просто вынь слуховой аппарат. Я и без того не понимаю, как ты успеваешь реагировать на звук, особенно если он искажен.

— Возможно.

Похоже, Джулию не убеждает совет человека, который даже не представляет, что она слышит, а что нет.

Я ее целую.

— Вот. Попробуй со мной. Тебе нечего терять. — Я вынимаю скрипку, быстро натягиваю смычок и даже особо не настраиваясь, даю ей темп кивком головы и играю первую фразу.

После нескольких попыток у нас получается — по крайней мере, намного лучше, чем раньше.

Джулия не улыбается. Она говорит просто:

— Другие предложения?

— Да. В анданте, когда все играют по шесть нот в такте, а у тебя триоли на каждую из них, ты немножко замедляешь. Они попробовали тебя сдвинуть, но ты на них не смотрела.

— Но это же я вела, — говорит Джулия.

— Плелась сзади. — Я смеюсь, и она тоже. — Давай попробуй со мной, — предлагаю я; и мы играем.

— Это хорошо, — говорит Пирс.

Я подскакиваю, и Джулия тоже вздрагивает. Я не заметил, когда он вернулся.

— Продолжайте, — говорит Пирс.

— Забыл зажигалку? — раздраженно говорю я.

— Что-то вроде того, — миролюбиво отвечает Пирс, выходя.

Репетиция продолжается, когда все возвращаются. Они играют скерцо без проблем и проходят четвертую и пятую часть.

В конце Пирс говорит:

— Неплохо, неплохо. Но я бы предпочел проработать детали, когда у нас будет контрабас. Так что давайте закончим с «Форелью». Надеюсь, ты не возражаешь, Джулия. Квартет должен еще пройти пару пьес, и мы немного ограничены во времени. Когда Билли договорится о встрече с Беном Флэтом — предположим, что он согласится, — я всем сообщу. Кажется, у меня нет твоего номера, — говорит он, повернувшись к Джулии.

— Можешь послать мне факс? — спрашивает Джулия. — Телефон мне мешает сосредоточиться, когда я занимаюсь, а сейчас это почти все время.

— У тебя нет автоответчика? — спрашивает Пирс.

— Факс будет лучше, — говорит Джулия, спокойно кивая, и дает ему свой номер.

4.21

Пирс живет на Уэстборн-парк-роуд, на краю облагороженного района, в подвальной студии. Потолок нехарактерно высок для подвала, что удачно, особенно учитывая рост Пирса. Над ним размещается агентство путешествий, предлагающее в основном дешевые туры в Португалию; с одной стороны от агентства — пицца навынос, с другой — газетный киоск. Напротив — массивная высотка, а рядом — темно-кирпичный жилой дом.

Пирс пригласил меня к себе выпить и теперь открывает бутылку красного вина. Он гостеприимен, но выглядит обеспокоенным. Репетиция была вчера.

— Летом на эту стену падает вечерний свет, — говорит Пирс.

— Разве это не северная сторона? — спрашиваю я.

— Вроде да, — рассеянно отвечает Пирс. — Я купил эту квартиру у художника. — Потом, проследив мою мысль, добавляет: — Ты прав, это странно. Свет идет оттуда в течение нескольких минут на закате посреди лета. Может быть, он отражается откуда-то. Чудесный красноватый блик. В прошлом году газетчик приковал к забору огромный железный бак, и света стало меньше. Очень раздражает.

— Может, с ним поговорить?

— Я говорил. Он сказал, что люди начали воровать газеты и журналы из-под его двери и у него не было другого выхода. Не надо, наверное, так оставлять, хотя бы попросить его отодвинуть от моего окна, но… — Пирс пожимает плечами. — Ты знаешь, о чем я хотел с тобой поговорить?

— Нет, я думал, у нас свидание!.. Да, я знаю. Уверен, что знаю.

Пирс кивает.

— Скажи мне, я не понимаю. Что именно не так с Джулией? Она чудесная пианистка, она так музыкальна; ты понимаешь, о чем я. С ней очень приятно играть, но мы все в недоумении… Не то чтобы напуганы или что еще, но, ну, ты можешь объяснить, что произошло в начале скерцо? Просто случайная странность?

Я делаю глоток вина.

— Это ведь разрешилось, да?

— Ну да, — устало говорит Пирс.

— Я гарантирую, что, когда к нам присоединится Бен Флэт, большинство проблем отпадет.

— К нам? — говорит Пирс с улыбкой.

— Точнее, к вам.

Возможно, Пирс заметил следы сожаления. Как бы то ни было, он кладет меня на лопатки следующими словами:

— Я хочу, чтобы в «Форели» на скрипке играл ты.

— Не может быть!

Мой непроизвольный возглас, конечно, означает «Да!».

Указательным пальцем правой руки Пирс постукивает по узкой серебряной зажигалке.

— Я всерьез, — говорит он.

— Но ты же ее так любишь, Пирс! — восклицаю я, вспоминая, что произошло, когда Николас Спейр издевался над «Форелью».

— Что на самом деле произошло в перерыве? — спрашивает Пирс, избегая ответа.

— В перерыве?

— Ну, когда нас не было в зале.

Я пожимаю плечами:

— Ну, мы поиграли, попробовали немного другой подход к сложным местам…

— Что-то произошло, — говорит Пирс тихо. Потом: — Слушай, не обижайся, я хочу тебя спросить, но…

— Спрашивай.

— Тебя не пугает, что ты не сможешь это сыграть? Не пойми меня неправильно. Я имею в виду, что, играя в другом регистре, чем ты обычно…

— Ты имеешь в виду, удастся ли мне сыграть эти писклявые вариации в четвертой части?

Пирс смущенно кивает:

— Да, это, и другие куски тоже. Там ведь все очень слышно.

— Я справлюсь, — говорю я, не обижаясь. — Я играл его раньше, в колледже. Это было сто лет назад, но должно вспомниться. Но послушай, Пирс, я знаю, что ты очень хотел играть «Форель». Ты уверен, что готов на такую щедрость?

— Я не щедрый, — довольно раздраженно говорит Пирс. — Эту вещь можно сыграть либо гениально, либо никак. И это настоящий диалог между скрипкой и фортепиано. И в данный момент для меня облегчение — не играть ее. Я слишком много чем занят. И я полагаю, если «Музикферайн» готов принять одну замену, точно так же они примут и две.

— Чем именно ты занят? — спрашиваю я с улыбкой.

— Ну, — уклончиво говорит Пирс, — и тем и этим.

— И другим? — говорю я, не думая.

— Что?

— Прости, прости — просто первое, что пришло в голову. Машинально. Забудь.

— Странный ты, Майкл.

— Ну?

— Что «ну»?

— Чем ты эдаким занят?

— Я играю Концертную симфонию с «Академией святого Мартина в полях», и у меня грядет сольный концерт сразу после Вены, и Бах, на котором у вас всех свет клином сошелся.

— А у тебя нет?

Пирс разводит руками.

— Я только начинаю отходить от мысли, что он был навязан мне против воли. Вчера я почему-то это играл в два часа ночи. Оно как-то странно затягивает.

— Твои соседи по дому, наверное, употребят другое слово.

— Какие соседи? — говорит Пирс с кривоватой улыбкой. — У меня нет соседей по дому. Над нами агентство.

— Да, конечно.

— В любом случае, — говорит Пирс, — как ты знаешь, я уже не первый раз чувствую противостояние со стороны коллег, или партнеров, или когорты, ну или кто вы есть. Должно быть для этого слово.

— Соквартетники?

Пирс продолжает, мое словотворчество его не то что не трогает — он его просто не слышит:

— Квартет — страннейшее образование. Я не знаю, с чем можно сравнить. Брак? Фирма? Взвод под обстрелом? Эгоцентрический и саморазрушающийся монашеский орден? Так много разных противоречий вперемешку с удовольствиями.

Я доливаю нам обоим вина.

— Не думаю, что я заранее представлял себе, как много боли во всем этом, — говорит он, частично сам себе. — Сначала Алекс, потом вся история с Тобиасом. Каждые несколько лет случается что-то ужасное — не может не случаться.

— Алекс был до меня, — говорю я, пытаясь избежать разговора про то, как это затронуло нас всех четверых, когда душой Пирса владел Тобиас.

— Одно хорошо в этой монструозной башне, что около одиннадцати утра в ней отражается солнечный свет, — говорит Пирс. — Без нее тут было бы еще мрачнее.

Я киваю и ничего не говорю.

— В Венеции вся проблема была со светом, — говорит Пирс почти что себе. — Мы провели там месяц. Сначала у него были жуткие головные боли, потом они вдруг отступили, и он начал любить Венецию. А через несколько дней и родилась великая идея создать квартет. На самом деле это была идея Алекса. — Он опять смотрит на зажигалку и говорит, теряя терпение: — Да к чему я об этом?

— Интересно, «Маджоре» останется жить? Даже когда мы все исчезнем один за другим? — говорю я. — После того, как мы станем маститыми и знаменитыми, конечно.

— Надеюсь, — говорит Пирс. — Двенадцать лет — не так уж много в жизни квартета, полагаю, даже если временами кажется, что прошло лет сто. Ну вот, у Такача двое новых, у бородинцев остался только изначальный виолончелист, состав «Джульярдского» вообще полностью сменился. Но они по-прежнему то, что были.

— Как топорик Джорджа Вашингтона? — предлагаю я.

Пирс хмурится, ожидая объяснения.

— Топорик поменял лезвие дважды, топорище трижды, но это по-прежнему топорик Вашингтона.

— Ну да, понимаю… Да, еще: помнишь бетховенский квинтет, где ты хотел играть первую скрипку?

— Думаешь, я могу забыть? — настороженно говорю я.

— Полагаю, нет. Я рассматривал это. Скорее, пересмотрел. Я хочу избежать конфликтов, которые у нас были с Алексом, когда мы менялись партиями первой и второй скрипки.

— Да, конечно.

— Но может, тебе надоедает все время быть второй скрипкой. Или это тебя расстраивает. — Пирс отпивает глоток и смотрит на меня, превращая последнюю фразу в вопрос.

— На самом деле — нет, — говорю я, спрашивая себя, верю ли в это сам. — Ну, вторая скрипка — это не первая. Это такой хамелеон, меняющийся от мелодии к аккомпанементу и обратно. Это больше… ну, в общем, мне интересно. — Пожалуй, в целом я в это верю.

— Но ты ведь хотел играть первую скрипку в этом квинтете? — настаивает Пирс.

— На то была своя причина, Пирс, я тебе так и сказал. Этот квинтет для меня очень много значит.

— Ну, — говорит Пирс, — теперь такой вопрос: хочешь ли ты, не возражаешь ли ты, играть первую скрипку, или единственную скрипку, когда мы играем что-то помимо струнных квартетов? — Замечая, как я удивлен, он продолжает: — Например, струнный секстет или квартет с флейтой или кларнетом, ну или что-то подобное.

— Пирс, — говорю я в сильном удивлении, — это тебе вино ударило в голову. Или ты ходишь к психологу?

— Ни то ни другое, уверяю тебя, — говорит Пирс несколько отстраненно.

— Ну я, конечно, не против и могу об этом подумать, но не уверен, что хочу.

— Это какой-то сложный ответ и несколько противоречивый.

— Да, конечно. Я имею в виду вот что, раз уж ты сам заговорил. Это касается не только нас, мы не можем решать такое вдвоем. Билли и Эллен это не понравится. Им было неуютно, когда вы менялись с Алексом. И в струнном квинтете или секстете будет тот же эффект.

— Ну а в квартете с флейтой? Или в фортепианном квинтете, в «Форели»?

— Это может быть немного по-другому, ты прав. Хорошо, я подумаю, и — да нет, на самом деле нечего тут думать. Меня все устраивает как есть.

— То есть ты не будешь играть «Форель»?

— Буду! — выпаливаю я.

— Почему? Еще одна конкретная ассоциация?

— Нет, все проще. Я хочу сыграть с Джулией. Возможно, это одно из последних ее…

— Последних ее — что?

— Выступлений с другими музыкантами.

— Что ты имеешь в виду? — Пирс внимательно смотрит на меня: в нем проснулось чутье детектива. — У нее действительно серьезные проблемы с ансамблевой игрой?

— Нет, на самом деле нет.

— Майкл, по-моему, ты темнишь.

— Нет-нет, просто я тебе говорю, что она хочет сосредоточиться на сольной карьере. И это означает постепенно перестать играть с другими. Но я не знаю, когда именно она решит перестать. И даже не знаю, перестанет ли.

— То есть ей не нравится играть камерную музыку? — уточняет Пирс.

— Я совсем не это говорю, — горячо возражаю я.

— А что ты говоришь? Что с ней на самом деле? Что случилось на репетиции? У нее вдруг пропала способность концентрироваться? Проблема с этим конкретным произведением? Или это ваша, так сказать, дружба? Ты должен знать. Или хотя бы догадываться.

Я чувствую себя под обстрелом.

— Я не знаю, Пирс, — говорю я. — В любом случае проблем больше не будет.

— Но ведь это проблема, — говорит Пирс. — Я начинаю жалеть, что не смог с тобой связаться, прежде чем мы согласились с ней играть. Ты явно что-то знаешь, чего не знают остальные. Ну, что это? Давай говори, не томи.

Меня загнали в угол. Я соврал вынужденно, но ведь соврал, и Пирс это понял.

— Я не могу тебе сказать, пока не поговорю с Джулией, — отвечаю в конце концов.

Пирс буравит меня инквизиторским взглядом.

— Майкл, черт возьми, я понятия не имею, что это, но я точно знаю: меня это сильно беспокоит. И очевидно, тебя тоже. Поэтому, что бы это ни было, ты обязан мне рассказать — и рассказать прямо сейчас.

— Это проблема со слухом, — говорю я еле слышно, глядя в пол.

— Со слухом? Какого рода проблема?

Я молчу. Мне невыносимо оттого, что пришлось выдать ее тайну. Но не я ли приоткрыл эту дверь, чтобы уж дальше он вломился в нее сам?

— Ну? — говорит Пирс. — Давай уже, Майкл. Или я звоню Лотару прямо сейчас и узнаю от него. Я серьезно. Прямо сейчас возьму и позвоню.

— Она глохнет, Пирс, — безнадежно говорю я. — Но ради бога, не говори никому.

— Только и всего? — говорит Пирс, резко бледнея.

— Да, только и всего. — Я качаю головой из стороны в сторону.

Пирс, возможно, озадачен, но я знаю, что он мне поверил.

— Это правда? Да или нет? Только одно слово.

— Да.

— Надо позвонить Лотару, — говорит он тихо. — Это катастрофа.

Он привстает. Я хватаю его за руку и почти силой усаживаю.

— Не звони, — говорю я, глядя ему в глаза. — Даже не думай. Это не катастрофа.

— Билли знает? А Эллен?

— Конечно нет. Я им не говорил. И тебе не должен был говорить.

— Ты должен был нам сказать заранее, — говорит Пирс с неким презрением. — Как ты мог от нас это скрывать? У тебя обязательства перед квартетом, перед собой.

— Не указывай мне на мои обязательства, — с отчаянием говорю я. — Я предал ее доверие, сказав то, что сказал. Одному богу известно, простит ли она меня когда-нибудь. Я не собирался тебе говорить. Я только надеюсь, что ей это поможет так или иначе — ну, если мы все будем понимать, какие знаки ей подавать и когда идти за ней…

— То есть нам придется вместе с ней ковылять?

— Она замечательно сыграет. Она потрясет и вас, и добропорядочных венских бюргеров, и Билли обратится к духу Шуберта, чтобы тот благословил нас всех до единого.

— Включая меня, молчаливого зрителя?

— Включая тебя, поскольку он будет знать, как многим ты пожертвовал.

— В данный момент это не похоже на жертву, — говорит Пирс с кривой усмешкой.

— Ты увидишь! — пылко говорю я.

Я жду какого-нибудь резкого замечания про Джулию, но он меня удивляет.

— Ох, я очень надеюсь, — говорит он. — И ради нас, и ради Шуберта.

И после несколько секунд размышлений обескураживающе спокойным тоном продолжает:

— Возможно, меня так раздражили замечания Николаса, потому что я сам испытываю двойственные чувства по поводу «Форели». Забавная старая вещица. Она останавливается и начинается снова, в ней столько повторений… но я по-настоящему люблю ее. Трудно поверить, что Шуберту было только двадцать два.

— Ну, мы можем и отказаться, — говорю я.

После еще одной продолжительной паузы Пирс говорит:

— Ну да, я так тоже довольно долго думал. Но теперь я не считаю, что если творить, то только шедевр, что все остальное не имеет смысла. Я спрашиваю себя: «Что я тут делаю, каково мое место во Вселенной? Будет лучше, если я это сделаю или если не сделаю? И лучше делать это или что-то еще?» — Он останавливается, потом говорит: — И полагаю, я только что добавил еще один вопрос: «Лучше ли будет, если это сделаю не я, а кто-то еще?»

— Понимаю, Пирс. Спасибо тебе за это. Я благодарен до глубины души.

Пирс поднимает бокал довольно серьезно:

— И до дна бокала?

Я киваю и пью за его здоровье.

— Ты, наверное, удивился, что я не сказал, как я сочувствую Джулии.

— Нет, не удивился, — подумав секунду, отвечаю я.

Но я удивляюсь самому себе, как это я так вдруг предал ее доверие, как я смог моими ответами, даже если не планировал заранее, почти незаметно освободиться — и, очень надеюсь, освободить ее — от груза этой тайны. Но как мог я так поступить без ее разрешения? Я потребовал Пирса поклясться, что он не скажет Эллен и Билли, условившись, что завтра скажу им сам.

4.22

Я отправляю ей факс, как только прихожу домой. На этот раз никакой смешной пародии на бюрократический стиль, простое утверждение, что мы должны срочно встретиться завтра. Даже если у нее есть всего десять минут, она должна ко мне зайти.

Она заходит. Видимо, только что отвела Люка в школу. На сей раз, когда мы целуемся, она сразу понимает, что я чем-то обеспокоен: она резко останавливается и спрашивает, что не так. У нее есть час, но она предлагает разобраться с десятью минутами срочного дела, не откладывая.

— Джулия, он знает. Я должен был ему сказать.

Она смотрит на меня в полном ужасе.

— Я сказал ему вчера вечером — никак не смог выпутаться. Я очень сожалею.

— Но вчера вечером он был со мной, — говорит Джулия.

— Кто?

— Джеймс.

— Нет-нет — я имею в виду Пирса. Он почуял неладное.

— О чем речь, Майкл? Даже если Пирс знает, почему это так важно? В чем срочность? — Она начинает успокаиваться, но по-прежнему озадачена.

— Я должен сказать Билли и Эллен сегодня. Поэтому надо было сначала поговорить с тобой, — говорю я.

— Но, Майкл, я не понимаю, что именно ты ему сказал?

— Ну, про тебя, про твои проблемы.

Она закрывает глаза в шоке.

— Джулия, не знаю, что тут сказать…

Но ее глаза остаются закрытыми. Я беру ее за руку и кладу себе на лоб. Вскоре она открывает глаза — но смотрит не на меня, а сквозь меня. Я жду, пока она заговорит.

— Ты не мог сначала поговорить со мной? — говорит она наконец.

— Не мог. Он меня спросил напрямую. Это был вопрос доверия.

— Доверия? Доверия?

— Я не мог продолжать врать, глядя ему в глаза.

— А что, ты думаешь, должна я дома говорить о тебе? Мне нелегко. Просто сказать правду будет еще хуже.

Я объясняю, что случилось и как. Говорю, что это может даже помочь — если приведет к поддержке и симпатии. Сам я знаю, что это просто жалкая попытка самооправдания.

— Может быть, — говорит Джулия тихо. — Но в конце концов, с какой стати те, кто знает, захотят иметь со мной дело?

Ответа на этот вопрос нет.

— Я навредил тебе, — говорю я. — Знаю. И очень сожалею.

— Я не питаю иллюзий, Майкл, — говорит она, помолчав. — Это должно было когда-то стать явным. Мой отец говорил про академический мир, неспособный хранить секреты, но музыкальный еще хуже. Может быть, некоторые, помимо Лотара, уже знают или подозревают. Меня считают эксцентричной, так мне удавалось скрывать. Но все это теперь пустое.

— Я потребую, чтоб они поклялись хранить тайну.

— Да, — говорит она устало. — Да. Сделай так. Я должна идти.

Если кончится ее музыкальная карьера, получится, я ускорил то, чего боялся больше всего. Как я теперь ей скажу, что играю с ней в «Форели»? Сейчас не время. Но если не сейчас, то когда?

— Останься еще чуть-чуть. Давай поговорим, Джулия.

— А контрабасист, друг Билли?

— Не знаю.

— Я должна идти.

— Что ты собираешься делать? — спрашиваю я.

— Не знаю. Гулять.

— В парке?

— Да, наверное.

— Ты не хочешь, чтобы я пошел с тобой?

Она мотает головой. И даже не ждет лифта, а начинает спускаться по лестнице.

4.23

Мы с Эллен и Билли встречаемся в кафе неподалеку. У Эллен дома строители, и я не предлагаю встретиться у меня, в моей квартире по-прежнему витает дух последней встречи. Я решил сказать им обоим сразу. Прошу прощения у Билли за место и срочность встречи, но он отвечает, что и так собирался в город. Рассказывать им по отдельности было бы совсем невыносимо: хочу разделаться с этим поскорее.

Как только нам приносят кофе, я говорю то, что должен сказать. Поначалу они не могут поверить. Эллен выглядит почти виновато. Билли расспрашивает насчет практической стороны совместной игры. Я говорю им, что сказал про это Пирсу, но что больше не должен знать никто. Эллен кивает. Ее шок и сочувствие очевидны. Билли говорит, что скажет Лидии, и никому больше.

— Пожалуйста, Билли, — говорю. — Даже Лидии.

— Но у нас нет секретов. Брак так устроен, — мягко добавляет он.

— Боже мой, Билли, я не хочу знать, как устроен брак. Это не ваш секрет. Я тебе доверяю ее жизнь в музыке. Тебе не кажется, что Лидия бы нас поняла?

Билли ничего не говорит, но выглядит удивленным.

— И контрабасист, твой друг Бен…

— От него скрыть не получится, — говорит Билли, оправившись, чтобы вернуться к практическим вопросам. — Он не дурак. И дело даже не столько в том, как Джулия будет играть, а в том, как мы все вокруг будем себя вести. Его я беру на себя. И да, я не скажу Лидии. В любом случае постараюсь избежать.

— И надо же, чтобы такое случилось именно с этим концертом, — говорит Эллен. — И в «Музикферайне» к тому же. Что нам делать? Что мы вообще можем сделать? Конечно, мне ее ужасно жалко…

Билли говорит:

— Ну, вариантов у нас ровно четыре. Можем отказаться от концерта. Можем попробовать найти кого-то другого немедленно. Можем продолжать играть с ней и никому не говорить. Или можем заменить «Форель» и попробовать сыграть что-нибудь еще с разрешения «Музикферайна». Я сам думаю, что надо попробовать еще раз порепетировать и посмотреть. Последний раз получилось неплохо, кроме этой закавыки со скерцо. Однако уж эта загадка разрешилась. Что думает Пирс?

— Пирс не играет в «Форели», — говорю я. — Играю я.

Эллен и Билли оба вперились в меня в остолбенении.

— И я говорю — надо попробовать, — продолжаю я. — На самом деле мы просто должны. У меня есть фантастическое предчувствие. Это будет потрясающее исполнение. Поверьте мне, мы удивим венцев. Я знаю: ничего плохого в тот вечер не случится.

4.24

Я посылаю Джулии факс, что я заменяю Пирса. Это единственный способ сообщить ей до репетиции. Времени встретиться нет, даже если она согласится на встречу. Ответа я не получаю.

Мы встречаемся на репетиции. Я занимался дни напролет и достиг внешнего спокойствия человека, пребывающего в нервном оцепенении. Джулия кивает мне без особого тепла. Может быть, она решила установить равную дистанцию со всеми нами. Бен Флэт — наверное, по совету Билли — повернул контрабас так, чтобы Джулия могла лучше понять движения его рук. Глубокая пульсация контрабаса сильно помогает, а также преувеличенные взмахи головой Билли и его жесты на открытой струне, которые сейчас он делает с полным основанием. В Вене вся эта визуальная драма будет сглажена, но сейчас она нам очень кстати.

Игра с ней, просто само исполнение «Форели», которую я играл лишь однажды в Манчестере, много лет назад, — это реализация подспудных ожиданий. И все же, несмотря на радость от этого произведения, в нашей игре есть напряженность и странность. Когда мы работаем над большими кусками — проблем меньше. Когда же мы работаем по тактам, Пирс в качестве стороннего наблюдателя деликатно и аналитически, и с совсем чуть-чуть преувеличеннной мимикой и жестами, помогает Джулии понять то, что она не ухватывает из остатков звуков, по-прежнему проходящих по ее нервам.

Поначалу я удивлен, что Пирс остается до конца репетиции. Ведь он только что отказался от своего участия в этой пьесе. Но он действует не как начальник, а скорее как посторонний советчик в ситуации небывалой — и для квартета, и для Джулии, — чтобы восполнить то, чего не хватает.

Несмотря на ее холодность со мной, в конце репетиции я чувствую, что мы отошли от края пропасти.

И когда Пирс говорит:

— Мне кажется, вам всем нужна еще одна репетиция перед Веной, — все кивают, включая покладистого Бена Флэта.

4.25

Мы встречаемся еще раз. На этот раз все хорошо. Гудение контрабаса хорошо привязано к ее пульсации. Но как только мы кончаем играть, она уходит, мне достается всего пара слов — так же, как и всем остальным.

Не знаю, чего мне бояться. Я потерял ее доверие или ей нужно побыть одной, чтобы окунуться в эту музыку? От нее ни слуху ни духу уже несколько дней. Дверной звонок молчит; она не пишет. Это меня гложет, разъедает мое недавнее спокойствие. Я все время думаю о ней.

Эти ночи прохладны, эти дни дышат весной. Зелень на деревьях распространилась до самого верха. В парке широкий, мой любимый открытый вид на озеро и небольшой холм через паутину голых ветвей теперь обрамлен листьями. Мир расцветает, а я раздражен, и мне грустно от ощущения, что с каждым днем мир все меньше и меньше принадлежит мне. Через несколько дней наступит май, и мы все будем на самолете в Вену.

Наконец она посылает записку: приду ли я на ланч через два дня? Это удобно Джеймсу: конец недели, день отдыха, короткое затишье у акций и облигаций. Но она пишет, что скучает по мне. Ланч — хорошее время, ведь Люку не придется идти спать, и он тоже будет рад меня видеть. Все передают привет.

Это ее первые настоящие слова, но что они значат? Почему я должен с ним встретиться теперь? Зачем рисковать — неужели она на самом деле этого хочет? Меня надо связать и высечь за то, что я сделал? Я не знаком с Джеймсом, однако все они мне шлют привет. Что мне на это ответить?

«Все они»: муж, жена, ребенок, собака. Я смотрю на мир из моего высокого логова. Конечно, я соглашусь. И постараюсь как можно лучше изобразить спокойствие, которого совсем не чувствую. Те, кого она любит, страдать не должны. Но я знаю, что мне будет тяжело: если бы мог, я бы не пошел. Как-нибудь отговорился бы — временем или работой, чтобы все отложить. Но я ее так долго не видел. Да, это риск — но это единственный доступный мне способ ее увидеть, нравится мне или нет. С беспокойной душой я пишу, что буду рад прийти.

4.26

Боль пульсирует внутри, за левым глазом. Звонят колокола. Тот, что на колокольне ближайшей церкви, выводит ноту соль. Сегодня ланч у Джулии. Я тщательно бреюсь. Мои глаза в зеркале полны сомнений.

Что знает Джеймс Хансен? Что именно она ему сказала, ради нее самой, ради него? Ей было больно от нашего расставания в Вене все эти годы назад. Когда не было выхода, разрешения всей невыносимой сердечной боли, говорила ли она об этом? Говорила ли она об этом с ним, понимая все, что он мог чувствовать, будучи не первым, ею избранным, — или не первым ее выбором?

Но зачем ему знать про наше прошлое? Я — один из ее музыкальных друзей, не более; коллега с давних времен, из города, в котором они встретились. Она не рассказывала мне про его ухаживания, ходили ли они вместе к Ноцилю, или к Лиеру, или в кафе «Музей». Приняли ли все эти наши места постороннего или она нарочно их избегала? Зачем бы она говорила ему обо мне, про наши встречи в сумрачных комнатах, про наше расставание под каштанами?

Какие секреты выживают после девяти лет брака или после девяти раз по девять лет?

И что, если мы с Джеймсом друг другу не понравимся, что тогда? А что, если он мне понравится?

Это ему удалось вернуть ее в музыку, за что каждый, кто ее слышал, будет ему благодарен. Я благодарен ему. Но не могу желать этой встречи. Неужели она не чувствует опасности?

Почему она хочет, чтобы мы встретились там? В ее первом длинном письме говорилось про окна, рояль, сады: она знает мой стиль жизни и мое жилище; должен ли я знать ее? Но зачем соединять несоединимое: ее жизнь со мной и ее жизнь с ним? Или эта встреча исцелит наше чувство вины? Или предупредит подозрения, когда Люк упомянет обо мне? Или она знает, что мы не сможем быть вместе? Или я сам как одно из этих писем, оставленных осознанно-неосознанно на виду, чтобы все стало и так ясно без слов?

Может, мне заболеть? Но тогда я ее не увижу, не услышу ее легкие духи, не воспроизведу в памяти другой глубокий запах. Она говорит, что скучает по мне. Должно быть, это правда. Я иду вдоль площадей с белыми домами и улиц, ведущих к ее дому.

4.27

Открывает дверь он, не она.

— Добрый день, я Джеймс. Вы Майкл? — Он пожимает мне руку, легко улыбается.

Я киваю.

— Да. Рад познакомиться.

Он ниже меня и шире. Чисто выбрит, с голубыми, как у нее, глазами, светлыми волосами. Темные волосы Люка, должно быть, от прародителей. У Джеймса бостонский акцент, никаких попыток англизации.

— Входите. Джулия на кухне. Люк снаружи, в саду. Он мне сказал, что вы уже встречались.

— Да.

— Он приготовил для вас несколько загадок… Все хорошо?

— У меня немного болит голова. Пройдет.

— Тайленол? Нурофен? Парацетамол?

— Нет, спасибо. — Я иду за ним в гостиную.

— Что вы будете пить? Не говорите, что апельсиновый сок. Бокал вина? Мартини? Я так его смешаю, что ваша головная боль сразу пройдет.

— Почему бы тогда не мартини?

— Хорошо. Я люблю мартини, а Джулия нет. И никто из ее друзей не любит. Никто в этой стране не любит мартини.

— Почему же вы мне предложили?

— Никогда не терял надежды найти кого-нибудь, кто бы любил. Вы бывали в Штатах?

— Да. На гастролях.

— И вы везете Джулию в Вену через неделю.

— Да. Мы все едем.

— Хорошо. Ей нужен отдых.

— Ну, это не совсем отдых, — говорю я, стараясь не показать странное возмущение, вызванное этой репликой. — Это большая работа для нее. Для кого угодно. Но с ее глухотой…

— Да, — это все, что он может сказать. Он занят моим мартини. Помолчав: — Она удивительная.

— Мы все тоже так думаем.

— Как она играет?

— Даже лучше, чем тогда.

— Тогда — когда?

— В Вене, — говорю я, смотря через окно во всю стену гостиной на платан без листьев, которому, похоже, не сообщили, что уже апрель.

— Ах, ну да, конечно, — говорит Джеймс Хансен. — Вот — это «смешать, не взбалтывать». Боюсь, я не большой специалист.

— Я тоже, — говорю и беру бокал. — Есть преимущества не быть экспертом. Для меня основное удовольствие — в оливке.

Что я несу? Мой взгляд падает на свадебную фотографию, фотографию отца Джулии, держащего, как я полагаю, маленького Люка. Фотографии, картины, книги, ковры, занавески, подушки — заполненная комната, жизнь — устойчивая, как скала.

Джеймс Хансен смеется.

— Вот что интересно, — говорит он. — Я вижу, как знание помогает в банковом деле. Но в искусстве это может быть недостатком. Если нет никаких предпочтений, можно получать удовольствие от гораздо большего.

— Вы не можете в это верить, — говорю я.

— Ну да, я и не верю, — говорит он без выражения.

И это человек, который женился на Джулии? Человек, который спит с ней каждую ночь? Что я делаю, обмениваясь банальностями с ним?

— Ну что, — говорит он, — подождем, пока Джулия к нам придет, или пойдем посмотрим, что она делает? У нашей помощницы по дому Кэролайн сегодня выходной, и Джулия решила сделать что-то вроде запеканки; значит, у нее нет надобности все время оставаться на кухне. Но может, она не слышала дверного звонка.

Кухня в подвале, если смотреть с улицы, но дверь из нее открывается в сад. Люк как раз вбегает, а Джулия выключает плиту, ровно когда мы, взяв наши бокалы, доходим до низа лестницы.

— Люк!

— Папа! Базби погнался за кошкой миссис Ньютон, и она… О, привет!

— Здравствуй, Люк… Здравствуй, Джулия, — говорю я, когда Джулия повернулась и улыбается всем нам.

Я никогда не видел Джулию в образе домохозяйки. Сын; муж; огромная, массивная плита; вид белых камелий в саду; медные горшки, свисающие с потолка; фартук; половник. Это ее сияние меня беспокоит.

— А где Базби? — спрашиваю я Люка, чувствуя шокирующее отсутствие мыслей в голове.

— Конечно в саду, — говорит Люк.

— Ну, все готово, — говорит Джулия. — Но перед тем как мы сядем есть, я хочу провести Майкла по нашему саду. Милый, ты накроешь на стол?

Она снимает фартук, открывает дверь и ведет меня на небольшой участок перед общим, прилегающим к дому садом. Мы одни.

Она говорит о своих растениях: тюльпаны, красные и золотые, некоторые уже распустившиеся, пышные желто-коричневые желтофиоли, анютины глазки — красно-коричневые и фиолетовые, и да, конечно, потрясающие поздние камелии.

Он, значит, «милый». А я — гость, почетный или не особо желанный, разницы нет. Моя хозяйка — восхитительная Джулия… Джулия и Джеймс, прекрасная чета… созданы друг для друга, даже их инициалы совпадают… очаровательное добавление в наше здешнее общество, хотя он американец, как вы, возможно, знаете.

Джулия следует за моим взглядом: по стене карабкается старая глициния, ее кисти на всех стадиях жизни — от рождения до полного цветения и увядания, пчелы возятся вокруг. Как много в саду состоит из звуков, утерянных для глухих? Наши шаги по гравию, капли воды в фонтане, птичье пение и жужжание пчел? Что из нашего разговора может быть прочитано в глазах?

— Я никогда их не видела, — говорит Джулия. — Джеймс приехал заранее и все устроил; у меня было тяжелое время. Семья тут жила двадцать лет.

Я киваю. Говорить я боюсь. Кажется, я схожу с ума. Двадцать лет. Измерим их в стопках фотографий, в плате за школу, в совместных обедах, в милых радостях общей жизни, в совместных тяжелых временах, в сучковатости глицинии. Измерим их в доверии, слишком тяжелом, чтобы взвешивать.

— Этот головокружительный лимонно-жасминовый запах идет вот от этих белых цветочков. Трудно поверить, правда?

— Я думал, от тебя.

Джулия краснеет.

— Разве они не прекрасны? — спрашивает она, указывая на кремовые камелии. — Сорт называется «камелия желтая японская».

— Да, — говорю я. — Прелестны.

Она хмурится:

— Знаешь, у камелий есть одно странное свойство: когда они уже при смерти, они тебе не говорят об этом вовремя. Если им не хватает воды, они не выглядят несчастными довольно долго, не показывают, что им плохо, — они просто умирают.

— Зачем я тебе здесь? Зачем?

— Но, Майкл…

— Я схожу с ума. Зачем мне надо было с ним встречаться? Ты не могла предвидеть, что случится?

— Почему же ты тогда согласился?

— А как иначе мне было с тобой увидеться?

— Майкл, пожалуйста, не устраивай сцену. Не подводи меня опять.

— Опять?

— Джеймс идет к нам… Пожалуйста, Майкл.

— Ланч на столе, дорогая, — говорит Джеймс Хансен, подходя. — Прошу прощения, что прерываю ваш тур, но я умираю от голода.

Ланч проходит как в тумане. О чем мы говорим? Что обычно у них не бывает больше пары гостей, иначе трудно участвовать в беседе. Что стебли сельдерея исключены из меню, потому что Джулия не слышит никого, когда она сама или другие им хрустят. Про град две недели назад. Музыкальные уроки Люка. Его самый нелюбимый предмет в школе. Положение дел в Британии и в Штатах. Разница между американскими и немецкими «Стейнвеями». Что-то про банковские дела: я даже не помню мой вопрос и зачем, совсем не интересуясь темой, я его задал. Да, рагу из баранины. Да, очень вкусно. О, финансовые проекты? Кускус — да, мое любимое блюдо.

Ее муж — проницательный человек, остроумный и глубокий — не соответствует моему представлению о банкире с Восточного побережья. Не понимаю, как он может не видеть; но был бы он так спокоен и дружелюбен, если бы видел? Рисовый пудинг с вкраплениями изюма. Мама-медведица, папа-медведь, ребенок-медвежонок — все будут есть свою кашу. Я чувствую тупую ненависть к этому достойному человеку.

— Ба приезжает через неделю. Ее рисовый пудинг еще лучше, — говорит Люк. — Она кладет еще больше изюма.

— Ах так! — говорит Джулия.

— Я думал, что она будет в Вене на концерте, — говорю я.

Люк начинает смеяться.

— Так то Ома, — говорит он, — а не Ба.

Что я здесь делаю? Это ли не безумие? Или настоящим безумием было ее появление в зеленой артистической в «Уигморе»? Я — водоросль, цепляющаяся за их скалу?

— Я так понимаю, что вы летите вместе? — спрашивает Джеймс.

— Да, одним самолетом, — отвечаю я. — Нашей агентше удалось заказать шестой билет, кто-то отказался от своего.

— Она с вами летает на все ваши концерты?

— Нет. Она — нет.

— И вы играете в замечательном зале, — говорит Джеймс. — Джулия говорит, там лучшая акустика в мире. Мы там были несколько раз. Мне показалось, неплохо.

Я ничего не говорю.

— Мы будем играть в малом зале, милый, в зале Брамса, — говорит Джулия мужу. — Я не думаю, что мы там были на концерте.

— Тогда для кого шестой билет? — спрашивает Джеймс.

— Виолончель Билли, — говорю я. Как восхитительно мне удается держать голос ровно.

— Вы имеете в виду, что она сидит вместе с пассажирами?

— Да.

— И ее кормят икрой?

Джулия смеется. Люк неуверенно присоединяется.

— Не в экономклассе, — говорю я.

Нет, Джулия, я не устраиваю сцены. Но зачем я здесь? Неужели затем, чтобы мне окончательно разбили сердце за то, что я сделал? Я почти ненавижу тебя за это.

— Она пристегивается на взлете? — спрашивает Люк.

— Да, я думаю, да… Вы знаете, я прошу прощения, но мне надо идти.

— Но ты еще не видел весь наш дом, — говорит Джулия. — Не видел моей музыкальной комнаты.

— И я не позагадывал тебе загадки.

— Прости, Люк, очень сожалею. В другой раз. Замечательный ланч, большое спасибо за гостеприимство.

— Допейте хотя бы ваш кофе, — говорит, улыбаясь, Джеймс.

Я допиваю, ничего не чувствуя: это может быть хоть хлоркой…

— Было очень приятно познакомиться, — говорит он наконец. И, отвернувшись от нее, добавляет: — Не со всеми друзьями Джулии так бывает. Наверное, с моей стороны грубо так говорить. Ну, надеюсь, до скорой встречи.

— Да… да…

Когда мы подходим к двери, раздается звонок в дверь, длинный настойчивый звук — созвучие из двух нот, высокой и низкой. Джулия, похоже, его не замечает.

— Мы кого-то ждем? — спрашивает Джеймс.

Разодетая женщина и маленький мальчик стоят у входа.

— …проезжали мимо, и он настоял, и, конечно, раз мы все равно были так близко, казалось бессмысленно звонить по мобильному, и говорят, это опасно за рулем… о, здравствуйте, — говорит она, замечая меня.

— Здравствуйте, — говорю я. Я ее откуда-то знаю, но боль, пульсирующая в глазницах, не дает сосредоточиться.

Тихая улица огибает оживленную дорогу. Кому дано пройти одновременно по обеим? Все развивается, цветет слишком поздно или слишком рано, и вот банк уже скупает все вокруг. Люк насчитает двадцать лет, сорок, шестьдесят в изюминках из рисового пудинга. Кому достаются эти привилегии, эти скрытые истории хамелеона, называемого любовью? Что общего имеет этот человек с Веной? Там, по крайней мере, у нас было наше прошлое. Посторонний не может туда проникнуть. Он просто проезжал мимо, и все, но город принадлежит нам.

Часть пятая

5.1

Билли и его виолончель расположились рядом в самолете, вылетевшем ранним вечером. Пирс и Эллен сидят неподалеку. На четыре ряда ближе к хвосту — мы с Джулией: она у окна, я — рядом с проходом. Она сначала читала. Сейчас дремлет.

Стюардесса «Австрийских авиалиний» подходит с подносом сэндвичей, обернутых в цветные салфетки.

— Соленые с сыром, остальные с лососем, — предлагает она.

— Прошу прощения? — говорю я, пытаясь расслышать слова сквозь гул самолета. Я не вижу ничего похожего на соленое.

— Соленые с сыром, остальные с лососем, — повторяет она тоном «Боже-спаси-меня-от-этого-кретина».

— Я же не совсем идиот, — говорю ей. — Я понимаю по-английски. Какие из них соленые?

— Вот эти, — указывает она обескураженно.

— Что в них соленого? Начинка?

Она глядит недоверчиво на меня:

— Бумага, конечно… о, простите, сэр, я не поняла, что вы дальтоник.

— Я не дальтоник. Это, наверное, у вас проблемы с цветом. Эти — зеленые.

Она широко открывает глаза в изумлении и, после того как я взял сэндвичи, продолжает стоять с подносом. Потом, не обслужив остальных, неожиданно убегает, чтобы прийти в себя.

— Она все это время говорила «зеленые», — говорит Джулия, которая, должно быть, проснулась во время этого разговора.

— В таком случае почему же ты не остановила меня, когда я выглядел полным кретином?

— Обычно это я на твоем месте. «Соленый» и «зеленый» совсем не похожи. В любом случае зачем ты ей нагрубил?

— Я ей нагрубил?

— Как только ты видишь кого-то, обладающего минимальной властью, ты сразу ощетиниваешься. Достаточно просто форменной одежды.

— С каких пор стюардессы обладают властью?

— Пастью?

Я начинаю смеяться.

— Ну смейся, смейся, — говорит Джулия. — Но мне трудно читать по губам под углом и с такого расстояния. Было бы легче в бизнес-классе.

— Несомненно, — говорю я. — А уж в первом-то и подавно. Я тебе верю.

Мы не виделись с ланча в ее доме. Джулия чуть не опоздала на самолет, появившись у стойки в последний момент, когда мы уже садились. После того как погас знак «пристегните ремни», я нашел ее рядом с седовласым мужчиной, поглощенным изучением загадочного мира беспошлинных товаров в журнале компании. Я спросил ее соседа, не будет ли он сильно против поменяться со мной местами. Мы с женой слишком поздно зарегистрировались и не смогли получить два места рядом. Пару раз я обратился к ней «милая». Он был очень любезен, и, когда он ушел, Джулия показала, что она недовольна.

Но я решил оставить прошлое в прошлом. Теперь мы на пути в Вену. Я не буду думать ни о первом вечере, когда ее встретил, ни о вечернем свете в день, когда мы расстались. Нам будет хорошо в венских кафе. Ну и летим мы туда как исполнители, а не как любовники.

Мы не вспоминаем ланч, на который она меня вынудила прийти. Она говорит, что останется в Вене у матери на неделю с лишним после нашего отъезда. Ее свекровь в Лондоне и будет заботиться о Люке. Она говорит, что завтра Мария ждет нас на ланч.

— Нервничаешь? — спрашиваю я.

— Да.

— Странно, правда? Помнишь, как мы почти уговорили альт и контрабас сыграть с нашим трио «Форель»?

— Мария хочет, чтобы я с ней поехала в Каринтию.

— У тебя получится?

— Вряд ли.

— А ты не можешь сказать матери, что эти четыре дня поживешь с нами в отеле? Ведь потом у тебя будет с ней неделя или больше.

Она мотает головой. Ее глаза снова закрываются. Она выглядит уставшей.

Мог ли Лондон возродить то, что мы потеряли в Вене? Сможет ли Вена возродить то, что мы потеряли в Лондоне? Мои мысли растворяются в ровном гудении самолета, я гляжу на вечернее небо в иллюминаторе. Ее лицо между небом и мной.

5.2

Облака ушли; солнце село. Ночь черна. Окруженная черным, как озеро, лесом, Вена встает перед нами: большое колесо обозрения, башня, полосы золотого, тут белые всплески серебра, а там некая темная зона, которую мне никак не идентифицировать. Наконец приземляемся.

Мы с Джулией почти не говорим на выдаче багажа; лента ездит кругами. Поток чемоданов то нарастает, то редеет. Все очень необычно и очень знакомо. Я говорю с Билли, не спуская глаз с Джулии. Ее чемодан прибывает одним из первых.

Миссис Макниколл приехала встретить дочь и увезти ее в Клостернойбург. Лотар появляется чуть позже, приветствует нас и везет в отель «Ам Шубертринг». Он говорит про тысячу вещей, ни одной из которых я не воспринимаю.

Я слишком возбужден, чтобы спать. В полночь встаю с кровати и одеваюсь. Пересекаю трамвайные пути и вхожу в сердце города. Гуляю несколько часов тут и там; тут произошло то, там было сказано это…

Город я вижу по-другому, не так, как раньше, — утеряно очарование нового. Очертания города для меня теперь состояния души. Высокая, холодная, из тяжелого камня, наполовину призрачная, наполовину gemütlich[63] — огромное сердце усеченного тела Австрии — Вена сейчас спокойна.

Still ist die Nacht, es ruhen die Gassen[64]. Мои шаги гулко отдаются в пустынных улицах. Мысли сгорают одна за другой. Около трех я снова в кровати и сплю без снов — по крайней мере, я их не помню. Gute Ruh, gute Ruh, tu die Augen zu[65].

5.3

Джулия приходит в отель на следующее утро после завтрака, и впятером мы едем с Лотаром на машине к большому зданию в четвертом районе. Там находится старая фабрика роялей «Бёзендорфер» вместе с разными бюро, маленьким концертным залом и несколькими комнатами для репетиций, одна из которых — наша. Обычно по воскресеньям здание закрыто, но Лотар нашел, за какие струны надо подергать, чтобы нас пустили. Наш концерт во вторник, на репетиции осталось не так много времени.

Петра Даут и Курт Вайгль, играющие с нами, уже на месте. Никто из нас их не знал, только понаслышке, так что коренастый и общительный Лотар нас всех перезнакомил.

У Петры, контрабасистки в «Форели», круглое лицо, темные волосы колечками, невыразительные черты, но легкая улыбка неожиданно делает ее привлекательной. Она исчезает по вечерам в «Бермудском треугольнике»[66], поскольку основной источник ее дохода — исполнение джаза в ночном клубе. Лотар уверил нас, что, несмотря на это, у нее замечательная репутация классического музыканта и что на самом деле она уже несколько раз играла «Форель» на сцене.

Вторая виолончель в струнном квинтете — Курт — бледный, высокий, вежливый, робкий и деликатный. У него маленькие светлые усики. В его превосходном английском проскакивают архаичные обороты, особенно когда он выражает решительное несогласие с критиками, которые «неглижируют» «Форель». Очень мило с его стороны, учитывая, что он в ней не играет. Он знал, что мы сперва будем репетировать «Форель», но решил прийти к началу, чтобы привыкнуть к нашему стилю. В результате Лотар должен был ему сказать о проблеме со слухом у Джулии.

Петру уже давно поставили в известность. Пирс и Эрика настояли, что она должна знать как можно раньше. По словам Лотара, после секундного замешательства она сказала:

— Ну и к лучшему. Она не услышит, если я налажаю.

Но Джулия говорит ей теперь, что именно контрабас она слышит наиболее ясно. Мы втроем стоим в стороне и обсуждаем, что делать, чтобы лучше видеть и слышать. Я вижу, что Джулии сложно — последние несколько месяцев ей редко выпадала возможность читать по губам по-немецки. А Петра переходит на немецкий всякий раз, когда ей нужно передать какие-то нюансы.

Место громадное и безлюдное. В комнате для репетиций мы обнаруживаем удивительный рояль красного цвета с абстрактными узорами из золотых листьев. Даже край крышки и корпус красные. А медные ноги оформлены под стать педалям. Джулия уставилась на рояль в изумлении и отвращении.

— Шик, — говорит Петра.

— Я не могу на этом играть, — говорит Джулия, к моему легкому удивлению.

— Откуда ты знаешь? Ты же его еще не слышала, — говорит Петра.

Джулия смеется, и Петра выглядит смущенной.

— Ну, — говорит Джулия, — это как если бы моя старая тетя вдруг решила надеть красно-золотую мини-юбку и пойти в свое любимое кафе. С ней сложно нормально разговаривать, когда она так одета.

— Я думаю, тебе просто не нравится красный цвет, — нерешительно говорит Петра.

— Да нет, он вполне идет автомату кока-колы там, возле лифта, — отвечает Джулия, указывая на фойе.

— Да, — вдруг говорит Эллен, — давайте найдем что-нибудь еще. Ужасное, вопиющее чудовище. Я бы тоже не хотела играть Шуберта на альте в крапинку.

К счастью, мы находим большую пустую комнату с серым ковролином и роялем обычного похоронного цвета. Петра принесла свой собственный раскладной стул, она его ставит так, чтобы Джулии было хорошо ее видно. Мы проигрываем пьесу, почти не останавливаясь.

Петра, наклоняясь вперед, с закрытыми глазами, раскачиваясь, сильно подчеркивает синкопы последней части и потом громко выдает восьмушки с запозданием.

Эллен, сидящая прямо перед ней, останавливается и поворачивается к ней:

— Петра, мне кажется, тут что-то слишком…

— Да, именно, — говорит Петра. — Здесь должно быть очень горячо. Просто огонь!

— Я люблю джаз, — говорит Эллен. — И я уверена, Шуберту бы тоже понравилось. Но сам он писал не джаз.

— О, — говорит Петра, — вот если бы мы играли в «Концертхаусе»… В «Музикферайне» публика такая буржуазная. Слушателей надо разбудить.

— Петра, пожалуйста, — говорит Эллен. — Это не кроссовер[67]. Это просто «Форель».

Петра вздыхает; мы договариваемся играть с меньшими «инновациями» и продолжаем.

Хотя и я, и Джулия очень нервничали, первый прогон прошел хорошо. Меня поражает, как она подхватывает ритм Петры, которая дает его совсем не механически. Особенно в последней части, где триоли контрабаса создают грохочущий, низкий, почти единый рык, рояль не теряет его пульсацию, но четко и легко плывет надо всем.

Я смотрю на нее и почти перестаю играть. Как хорошо она играет, как хорошо она играет с нами. Но какой странный путь привел нас обратно? «Форель» и сама Вена: это ведь наше незаконченное прошлое? Время от времени мои сомнения рассеиваются, и кажется, что наше прошлое возвращается нас благословить, а не преследовать, и невозможное видится снова возможным.

5.4

После второго прогона «Форели» мы репетируем струнный квинтет. Позже, отдав ключи, выходим наружу на солнце.

На тихой, почти пустынной улице, прямо напротив здания «Бёзендорфера», — пустырь, заросший травой и пушистыми головками одуванчиков. Посреди пустыря под белыми цветами акации — неожиданная белая статуя медведя в натуральную величину. Он стоит на всех четырех лапах, подняв плечи и опустив голову, похожий на большую и милую собаку.

Все уходят. Мы с Джулией остаемся. Держим за уши медведя (по уху на брата) и обсуждаем, как все прошло.

— Я представляю, как это должно быть тяжело, — говорю я, — но ты очень хорошо играла.

— Сегодня один из моих плохих дней, — говорит она.

— Никогда бы не догадался.

— Контрабас помогает.

— Она хорошо играет. Хотя я согласен с Эллен…

— Я не о том, — говорит Джулия. — Думаю, я не справилась бы без контрабаса. Все ухудшается. Часто ли в фортепианной камерной музыке используется контрабас?

Я умолкаю; потом выпаливаю:

— Ну, есть Дворжак… нет, это струнный квинтет.

Джулия отворачивается и, не глядя на меня, произносит:

— Этот концерт — последний, когда я играю с кем-то.

— Нельзя так говорить!

Она не отвечает, не видя моего ответа.

Я кладу мою руку поверх ее, и она поворачивается ко мне.

— Нельзя так говорить, — повторяю. — Нельзя.

— Ты же все понимаешь, Майкл. Моим ушам конец; если я буду цепляться за это — совсем с ума сойду.

— Нет, нет! — Я не могу это слышать. И начинаю биться головой о бок каменного медведя.

— Майкл, ты сошел с ума? Прекрати.

Я останавливаюсь. Она кладет руку мне на лоб.

— Я не сильно ударился. Я просто хотел, чтобы ты перестала так говорить. Это мне невыносимо.

— Тебе невыносимо, — говорит Джулия с тенью упрека.

— Я… не могу.

— Поехали к Марии, а то опоздаем, — говорит Джулия.

Она избегает моего взгляда, пока мы не садимся в машину. Когда она ведет, я совсем не могу с ней разговаривать.

5.5

У Марии наше трио снова вместе, и пару секунд мы не знаем, что сказать. Потом мы обнимаемся, «как долго не виделись» и «ты совсем не изменилась». Но за всем этим — быстрое вращение земли и неловкое знание, что все совсем по-другому…

Джулия и Мария встречались иногда в эти годы, но я-то ее не видел с тех пор, как покинул Вену.

Маленький мальчик с вьющимися темными волосами тянет ее в дом.

— Mutti, — восклицает он — Pitou hat mich gebissen.

— Beiss ihn[68], — предлагает Мария кратко.

Но маленький Петер настаивает, и его мать смотрит на его руку, называет его очень смелым и говорит, что не надо дразнить кошку, а то она превратится в тигра.

Похоже, Петер относится к этому скептически. Потом, заметив, что мы все смотрим на него, прячется за мать и затем убегает обратно в дом.

Мария просит прощения, что ее муж Маркус в отъезде, но говорит, что у нее для меня сюрприз. Мы проходим на кухню, где встречаем Вольфа, моего приятеля с первого года учебы в Вене. Он услужливо мешает большой салат. Он расплывается в улыбке, и мы обнимаемся. Мы не теряли связи несколько лет — он уехал раньше меня, — но не слышали друг о друге последние года три-четыре. Он тоже в квартете, хотя в его случае Карл Шелль не возражал, чтобы тот оставил сольную карьеру.

— И что же ты тут делаешь? — спрашиваю я. — Конечно же, приехал, чтобы нас послушать?.

— У тебя синяк на лбу, — говорит Вольф.

— Да, — говорит Джулия. — На него напал медведь. Точнее, он на медведя.

— Я столкнулся с дверью, — говорю я. — Точнее, дверь со мной. Это пройдет через час.

— Откуда ты знаешь? По прошлому опыту? — говорит мне Джулия и уединяется с Марией.

— Я не смогу прийти на ваш концерт, — говорит Вольф. — Завтра уже возвращаюсь в Мюнхен.

— Жалко, — говорю я. — А что ты здесь делаешь? Концерт твоего квартета?

— Вообще-то, они не знают, что я здесь, но скоро узнают, — говорит Вольф. — Это пока секрет. Меня позвали на пробы второй скрипки в «Трауне».

— О! Здорово как! — восклицаю я.

«Траун» — один из самых прославленных квартетов в мире; им всем около пятидесяти, и они были уже хорошо известны в Вене, когда мы были студентами. Я помню их виолончелиста, прекрасный музыкант, но странный, настолько застенчивый, что он никому не мог смотреть в лицо. Когда мы встретились после концерта, он вел себя так, будто ожидал от меня какого-то ужасного мнения о его игре — от меня, скромного студента. Поведение настолько дикое, что я думал, он меня разыгрывает.

— Это было очень странно, — говорит Вольф. — Мой собственный квартет распадается. Двое из нас не выносят двух остальных, ну и вот. Ну, я увидел, что «Траун» ищет вторую скрипку, с тех пор как Гюнтер Хасслер решил уйти на пенсию. Так что я им просто написал. Они меня послушали час или два с разными отрывками и пьесами — и вот я тут. Они хотят, чтобы через несколько недель я сыграл с ними пару концертов на пробу. Я ничего не жду, я восхищаюсь ими всеми… да, они пробуют других людей, но ведь никогда не знаешь… А какая у вас программа? Мария мне сказала про «Форель».

— «Квартетцац» для начала; и струнный квинтет во втором отделении.

— Все Шуберт, да? Большая программа.

— Слишком большая?

— Нет, нет, нет, совсем нет. Как получилось, что ты играешь в «Форели»?

Я рассказываю ему о предложении Пирса.

— Как это отличается от нашей первой скрипки, — впечатлен Вольф. — Благородный жест. На самом деле. Знаешь, что надо было сделать в ответ?

— Что?

— Предложить заменить «Квартетцац» одним из двух струнных трио — более длинным. Оно звучит почти столько же по времени, и твоя первая скрипка играла бы там без тебя. Это бы погасило твой долг ему.

Я размышляю несколько секунд.

— Жаль, что я не подумал об этом, — говорю я, — но знаешь, он, скорее всего, сказал бы, что мы хотя бы раз должны появиться на сцене квартетом.

— Какой милый.

— На самом деле — нет, — говорю я. — Но скрипач хороший — да, наверное.

— А что с Джулией? — спрашивает заговорщицки Вольф.

— Что с ней?

— Мария слишком тактична и уклоняется от разговора, что-то должно быть не так.

— Ты имеешь в виду между мной и Джулией?

— О, и это все? — спрашивает Вольф разочарованно. — Это всем очевидно. Я думал, там что-то еще. Ну, что-то есть? В смысле, что-нибудь загадочное.

— Нет… я не в курсе.

— Знаешь, Джулия довольно известна в Германии, хотя играет и не так часто: несколько сольных концертов в год. Она играла в Мюнхене пару лет назад. Меня позвали, и я обнаружил, что это она… Это твой первый раз в «Музикферайне»?

— Да.

— Нервничаешь?

— Ну…

— Не надо. Ты ведь ничего не можешь сделать, зачем волноваться? А ты собираешься играть все октавы в первой вариации? — Вольф имитирует, нелепо утрируя, движения несчастного скрипача, пищащего на струне ми и не попадающего на большую часть высоких нот.

— Что значит «собираюсь» ли я? У меня разве есть выбор?

— Конечно. В одной из редакций этих октав нет. И вообще, они звучат совершенно по-дурацки.

— Уже поздно — они у меня в голове и в руках.

— Однажды я слышал такое исполнение, — говорит Вольф. — Звучало намного лучше, но, конечно, все решили, что скрипач просто испугался… А как у тебя со звуком? «Держи, держи, держи!» — говорит Вольф. — Ты ведь знаешь, что он болен? Вы помирились? Не жди, пока он умрет.

— Я думал о нем вчера ночью, гуляя по городу.

— Из бара в бар.

— Я был без тебя.

— Ну… и?

— И ничего; просто думал о нем. И про тысячу других вещей.

— Какое-то время назад мы выступали в Стокгольме, и после концерта Карл пришел за кулисы, — сказал Вольф. — Он ужасно выглядел… Ты был слишком суров к нему.

— Это я был слишком суров к нему?

— Именно так, — говорит Вольф, так и не решивший, кто он сам — шут или мудрец.

Он не поясняет, а я не спрашиваю. Годы назад Джулия намекала на что-то подобное. Но как бороться с убеждениями в собственной голове? Под руководством Карла Шелля я так же не мог играть на скрипке, как если бы мои пальцы были сломаны. Ужасная немощь охватила меня тогда. Я чувствовал себя беспомощным — наверное, так, как она должна была себя чувствовать сегодня. Но по крайней мере, мое состояние можно было облегчить или преодолеть по прошествии времени.

5.6

Во время ланча Мария говорит больше обычного и более нервно, не так, как, я помню, было раньше. Но почему — я не знаю: может, чтобы помочь Джулии не выдать себя перед Вольфом, а может, ее изменили замужество, семья и время. Она, как и Джулия, вышла замуж «вне музыки», но она оставила свое сценическое имя — Мария Новотны. Она перескакивает с темы на тему: мрачная серая зима этого года совсем без солнца; внезапный приход лета почти без промежуточной весны; разросшиеся кусты сирени в большом парке, которые мы обязательно должны увидеть после ланча; планы семьи на Пятидесятницу на родине ее мужа в Каринтии, куда, она полагает, Джулия тоже поедет; отношения Петера с их котенком Питу, которому всего год и который любит спать в ее футляре для виолончели, когда она играет; как ей жаль, что не она играет с нами в струнном квинтете…

Вольф должен уходить, и мы его провожаем до двери.

— Мы должны сбежать из Вены на Пятидесятницу, — говорит Мария за кофе. — Сотни автобусов паркуются в Штадтпарке и привозят стада довольных итальянцев и стада серьезных вежливых японцев.

— С какой стати японцы празднуют Пятидесятницу? — спрашиваю я.

Мария секунду смотрит на меня, потом продолжает, повернувшись к Джулии:

— Так ты решила, что` делаешь после концерта? Ты поедешь с нами в Каринтию или останешься в Вене с матерью? У тебя совсем нет для меня времени с тех пор, как она поселилась в Вене.

Джулия сомневается:

— Я еще не знаю, Мария. Она не хочет меня отпускать. И тетя приезжает сегодня, так что я даже не представляю, как буду готовиться к концерту.

— Но Каринтия?

— Я не знаю, еще не знаю. Пошли наружу, посмотрим на сирень. Такая прекрасная погода.

— Я сначала пойду разбужу Петера, — говорит Мария.

Петер немного капризничает после сна, но радуется, заметив котенка, притаившегося под кустом сирени. Он бежит к тому, спотыкается и падает. Убедившись, что на лице матери написано беспокойство, начинает плакать. Мария ведет его домой, и мы с Джулией остаемся одни.

В саду стоит потрясающий запах.

— Мария знает про нас?

— Было бы лучше, если бы ты меньше на меня смотрел во время ланча.

— Я запоминал твой образ, чтобы воскрешать потом в памяти… Так сегодня вечером ты будешь у матери?

— Да.

— Тогда пойдем сейчас в гостиницу. У нас есть по крайней мере пара часов вместе.

Джулия качает головой:

— Сейчас три. Я должна ехать домой и позаниматься, пока не приедет моя тетя. И еще у меня не было времени сходить в церковь.

Она касается моего лба, где выросла небольшая шишка.

— Прошло столько времени, — говорю я.

— Это правда, — говорит она, не понимая. — Так странно: мы втроем вместе здесь. Мне хочется сказать: «Мария, достань до-минорное трио Бетховена…» Я чуть не сказала «пойдем завтра к Ноцилю на ланч», но, знаешь, «Ноциля» больше нет.

— Больше нет? — говорю я. Это как если бы Шёнбрунн[69] испарился.

Я качаю головой, не веря, в смятении. Кажется странным, что вчера в моих шатаниях я не побывал там.

— Нет, — говорит Джулия. — Его больше нет. Вместо него — нечто безликое, без души, ярко освещенное и печальное.

— Странно, что ты не упоминала об этом раньше. Я имею в виду — в Лондоне. Что случилось? Он еще жив?

— Кажется, да. Вроде бы он просто продал свое заведение.

Я опять качаю головой:

— Ну, «Азия»-то все еще на месте?

Когда центр города вымирал на выходные, местные китайцы были чуть ли не единственными, у кого студенты могли нормально поесть.

— Да, — говорит она. — По крайней мере, так было год назад.

— Джулия, ты сказала, что не будешь играть с другими, ты правда так решила, на самом деле?

— Становится все хуже, Майкл. Думаю, я просто не смогу. — Ее глаза полны боли.

Мария подходит к нам. Она смотрит на нас с неуверенностью, и я чувствую некое неодобрение, направленное в основном на меня.

— Мы должны идти, — говорит Джулия.

— Хорошо, — говорит Мария, не задавая вопросов. — Я знаю, что ближайшие несколько дней ты занята. Но день после концерта мы проведем на берегу Дуная, как раньше. Маркус работал поздно по вечерам и даже в выходные, так что я уверена, он сможет выкроить пару часов и поехать с нами. Семейный выезд. Согласна?

— Отлично, — быстро отвечает Джулия. — Ведь правда?

— Прекрасная идея, — говорю я, пытаясь не выдать голосом, до чего я разочарован.

День после концерта — свободный день «Маджоре»; днем позже мы должны лететь в Венецию. Это драгоценное время, которое мы могли бы провести вдвоем.

5.7

Я репетирую в своем гостиничном номере, играя с сурдиной. Пальцы, голова и сердце после почти часа непонятного сопротивления успокаиваются.

Моя комната на верхнем этаже. Тихо. Высоко на стене окно, в нем видна башня собора Святого Стефана.

Эллен звонит и спрашивает, не хочу ли я вместе поужинать: я все время не с ними; и как единственный из них говорящий по-немецки и знающий город, я был бы прекрасным гидом. Придумываю неубедительный предлог и уверяю их, что они легко могут обойтись и с английским. Ночное групповое веселье в этом городе сведет меня с ума.

В восемь вечера я подумываю заказать легкий ужин и рано лечь спать; но в сгущающихся сумерках выхожу из комнаты, пробираюсь в лабиринте коридоров к лифту и оказываюсь в фойе. Лилии, папоротники, подсвечники, зеркала, подставки для зонтов; из-за стойки за мной следят глаза Шуберта. Администратор рвет гостиничные анкеты.

Я облокачиваюсь на стойку и закрываю глаза. Мир помешан на звуках: бумага рвется, гремят проходящие трамваи, сотрясая пол под ногами, кофейные чашечки звенят, и поверх гудения заполненного бара я слышу некие утробные механические звуки — что это? Факс, принтер? Что про все эти шумы думает Шуберт?

— Я могу вам помочь, сэр? — Нет, он не ве́нец. Что это за акцент? Сербский? Словенский?

— Нет-нет. Я просто жду знакомого.

— Номер вас устраивает? — спрашивает он, протягивая руку к телефону, который начал звонить.

— Вполне… Я пойду закажу выпить в баре. Или можно здесь, в фойе?

— Конечно. Я скажу официанту. Пожалуйста, усаживайтесь где хотите… Алло? Отель «Ам Шубертринг».

В углу фойе, вдалеке от продымленного бара, я пью бокал холодного кремзерского вина. Передо мной проходят Эллен, Билли и Пирс. Я опускаю глаза на пионы и розы в корзине на моем столе.

— …и не вздумай взять путеводитель и исчезнуть в «Бермудском треугольнике», — говорит Эллен.

— Я храню силы до концерта, — спокойно отбивается Пирс.

— О чем это вы там? — спрашивает Билли, удаляясь, и я их больше не слышу.

Второй бокал вина; и уже темно. Время прогуляться; но сейчас на три часа раньше, чем было вчера, и город намного живее. Память и отчаяние поочередно накрывают меня: то невыносимое давление, то облегчение, почти эйфория. Рядом с Высшей музыкальной школой я чувствую, что могу переделать прошлое, что все плохое может быть исправлено, что я могу просто зайти в «Ноциль» и увидеть там старика Ноциля, подобного какому-то древнему Цезарю, который, уставившись перед собой невидящим взглядом, отвечает краткими необязательными репликами на все вопросы невидимого за углом завсегдатая. Семейные заботы, увольнение, проблемы с деньгами. Страннейшие вопросы и признания: зачем кто бы то ни было будет откровенничать со старым грубым Ноцилем, превратившим мастерство обрывать разговор в отдельное искусство?

Я не помню ни единого настоящего разговора с ним; возможно, полутора лет визитов в его заведение, сначала самостоятельных, потом с Джулией, было для этого недостаточно, хотя в первую серую счастливую зиму около Рождества на нашем столе стояла празднично упакованная бутылка вина. Фрау Ноциль редко выглядывала из кухни, но ее богемско-венское присутствие было щедро представлено в меню: Knodel Suppe, или Krenfleisch, или Schoko Nuss Palatschinken…[70] череда вкусностей. Не то что мы могли часто себе их позволить. Иногда, больше не в силах выносить блюда студенческой столовой, мы брали картофельный суп за сорок шиллингов и тянули время посреди чесночной, табачной, кофейной духоты.

Он никогда не опускался до того, чтобы подавать еду. Официант шел к стойке, и герр Ноциль, уже слыша заказ, передавал ему выпивку. Он не признавал новомодные веяния. Когда один несчастный турист попросил минеральной воды, последовал возмущенный, с глубоким венским акцентом, вопрос, хочет ли тот помыть ноги: «Wusta die Fuss’ bod’n?» На испуганное: «Что бы вы порекомендовали вместо этого?» — ответ хозяина был без экивоков: «A andres Lokal!»[71]

Я был тут однажды счастлив. Но какую жизнь мог бы я ей предложить? И как я мог дальше оставаться под руководством моего ментора? Он тоже приходил сюда, но мы сидели далеко друг от друга. В конце мы почти не разговаривали. Я прохожу мимо; все изменилось, изменилось полностью: сверкающие, негостеприимные столы, место, неотличимое от тысячи других мест. И вот моя память становится исторической.

К стойке прилегал стеклянный прилавок с овощами — редис, перцы и так далее, — а также с колбасами и завернутыми в бумагу сырами. Забавно, что никто никогда оттуда ничего не заказывал. Мы поспорили с Джулией: кто первым увидит покупку с этого прилавка, будет приглашен другим на обед. Прошло больше года между нашим спором и расставанием, но никто из нас так и не выиграл.

5.8

Поздно ночью начался дождь. Его сильные удары в окно не давали мне заснуть, а когда я забывался в изнеможении, будили меня.

Бреясь, я заметил, что шишка на лбу почти исчезла.

Репетиция сегодня утром проходит в «Музикферайне». Зал Брамса, где мы играем завтра, занят, так что мы репетируем в длинной, узкой, красивой комнате с видом на Карлскирхе. Репетиция проходит довольно хорошо, но по окончании меня одолевает дурное предчувствие.

Я гляжу на странную, величественную церковь за пышными липами: я вижу ее бирюзовый купол и одну из башен, похожих на минареты. Их странность и утилитарность напоминает мне башни синагоги в Бейсуотере, недалеко от моей лондонской квартиры. Лондон и Вена сливаются друг с другом. Что-то будет нехорошее завтра, очень нехорошее. Я боюсь за себя, и я боюсь за Джулию.

В «Азии», где мы с Джулией обедаем вдвоем, я почти ничего не говорю. Потом я предлагаю зайти в отель.

— Майкл, я должна ехать домой.

— Ну нет, опять!

— Я не могу. Мне надо заниматься. Хочу поработать над некоторыми проблемными местами, которые всплыли сегодня утром.

— Как ты можешь быть так прагматична?

Она смеется и протягивает руку к моей руке на столе. Я чувствую, что дрожу.

— В чем дело? — спрашивает она ласково.

— Я боюсь завтрашнего дня. Как будто вижу Карла в зале, он судит, не одобряет, оценивает… я просто волнуюсь, Джулия. Зря я тебе это говорю.

— Не волнуйся.

— Поехали вместе в Венецию.

— Майкл… — Она выпускает мою руку.

— Не знаю, как я жил все эти годы без тебя.

Как ничтожно и банально звучат эти слова, будто выдернутые из какого-то романа для домохозяек.

— Я не могу, — говорит она. — Я просто не могу.

— Ни твоя мать, ни Мария не знают наверняка, что ты у них остановишься. Почему ты должна жить у одной из них?

— Я не могу… Майкл, как я могу поехать в Венецию с тобой? Просто подумай, о чем ты меня просишь… Пожалуйста, не делай такое несчастное лицо. Если хочешь, мы можем поехать к маме и позаниматься вдвоем. И потом пойти вместе поужинать.

— Я не особенно хочу встречаться с твоей матерью.

— Майкл, перестань гнуть вилку.

Я откладываю вилку.

— Какой у нее рояль? — спрашиваю я первое, что приходит в голову.

— «Блютнер». Он в нашей семье уже сто лет. Почему ты спрашиваешь? Ты сказал «рояль», да?

— Да. И у нее по-прежнему маленькая такса?

— Майкл!

— Кофе? «У Вольфбауера»?

— Мне надо вернуться. Не дави на меня еще сильнее. Пожалуйста, не надо.

— Хорошо, я поеду с тобой, — говорю я.

Время вместе лучше, чем врозь. Зачем портить эту случайную радость размышлениями про то, что будет после, что было до? Мы едем на север. Я представлен матери. От моего появления ее явно коробит. И хотя мы не встретились в аэропорту, она, должно быть, узнала меня по фотографиям. Годами я представлял ее себе крупной женщиной на поводке у тянущей ее маленькой собачки. Джулия спокойна, отказываясь признавать нашу антипатию.

Я занимаюсь на чердаке, Джулия в музыкальной комнате, выходящей в сад. В четыре она приносит мне чаю и говорит, что, в конце концов, мы не сможем вместе поужинать в городе. Мы встречаемся в семь и молчаливо едим под председательством ее матери. Чуть ли не единственные сопровождающие еду звуки — нервное тявканье, доносящееся из дальней комнаты. Для миссис Макниколл одним из основных препятствий, чтобы остаться в Англии, была абсурдность наших законов про карантин животных. Другой причиной переезда, по словам Джулии, было желание снова жить в католической стране. После ужина я говорю Джулии, что с меня хватит и что я возвращаюсь к себе.

— Я тоже больше не буду заниматься, — быстро говорит Джулия. — Решим, что на сегодня — все. Давай поедем покатаемся.

На мою прохладную благодарность миссис Макниколл отвечает прохладным выражением удовольствия по поводу нашей встречи. Она стоит под медным буком в саду — «кровавым» буком, как это называлось бы по-немецки, и говорит Джулии, чтобы та аккуратно вела машину и была осторожной.

В машине я спрашиваю:

— Зачем ты согласилась провести наш последний день вместе с Марией?

— Я не сообразила. Теперь жалею.

Высокие тополя тянутся параллельно железной дороге вдоль Дуная, и мягкий свет затрагивает верхушки длинной гряды каштанов. На другой стороне дороги свет лежит на стенах домов и монастыря в Клостернойбурге.

— Почему Пятидесятница здесь так важна? — замечаю я вслух, по-прежнему злясь на Марию.

— Что ты сказал? — говорит Джулия, поворачиваясь ко мне.

— Почему Пятидесятница здесь так важна?

— Не знаю. Может, потому, что Австро-Венгерская империя была так многоязычна.

— Что ты имеешь в виду?

— Майкл, когда я за рулем, лучше со мной не говорить без особой надобности. Я должна следить за дорогой.

Она сворачивает у Нюссдорфа, и мы начинаем подниматься по серпантину к вершине горы Каленберг.

— Джулия!

Она останавливается на обочине.

— Куда ты едешь? — спрашиваю я.

— Именно туда, куда ты думаешь.

— Джулия, нет. Из всех возможных мест — почему туда?

— Из всех возможных мест — почему бы не туда?

Мы на пути к месту нашей последней встречи, годы назад; правда, в тот день мы приехали на трамвае и потом шли пешком.

Вена раскинулась перед нами за виноградниками на склонах: живая карта воспоминаний. Мы останавливаемся; оставляем машину на расстоянии и идем пешком до места. Может, как и «Ноциль», оно тоже исчезло или изменилось. Но нет.

Рядом с домом два больших каштана с пышной листвой на ветвях. Меньшие листья собрались вокруг стволов. Герани в цвету возле водяной колонки. За длинным столом снаружи молодые пары, друзья, группы студентов сидят, пьют, едят и болтают при свете уходящего дня.

Кувшин вина из соседнего виноградника. Опускается ночь. Мы пьем в дружеском молчании, без горечи. Моя скрипка, не застрахованная от воровства из машины, рядом со мной в футляре. И снова Джулия трогает мой лоб там, где я бился о каменного медведя.

Я отмечаю прожилки на листьях, прозрачных в свете фонарей.

Освещенные веточки блестят белым на фоне неба. За ними — черная ночь.

Мы почти не говорим, может, потому, что свеча на столе искажает мои слова.

Я наливаю ей вина, когда она говорит:

— Я поеду с тобой в Венецию.

Я ничего не отвечаю. На такое я не мог даже надеяться. Я благодарю кого-то где-то в ночи, но ей не говорю ничего. Ни одной пролитой капли. Моя рука не дрожит. Я наполняю мой стакан и поднимаю его молча: за нее? За нас? За духа беглой любви? Что бы я ни имел в виду, она кивает, словно говоря, что понимает.

5.9

Утро в день концерта голубое и жаркое.

Я послал факс, который Джулия написала подруге в Венеции, на обороте нот, лежавших в моем скрипичном футляре, и жду, когда гостиничный администратор мне его отдаст.

«Маджоре» встречается в лобби. Мы все напряжены и нетерпеливы, но вчерашнее предчувствие катастрофы ушло. Идем к «Музикферайну», что в паре минут отсюда. Этим утром последняя репетиция в самом зале Брамса.

Рояль стоит на сцене между двумя приглушенно-красными колоннами. Вчера Джулия попробовала несколько роялей и решила, что этот реагирует лучше всех. С точки зрения звука они все хорошо опробованы, и Джулия чувствует, что если даже такие великие пианисты, как Клаудио Аррау[72], могли выходить на сцену, не сыграв ни одной ноты на предназначенном им рояле, она в неплохой компании.

Она попросила Пирса, как наблюдателя, о двух вещах: первое — помочь с соотношением ее звука в этом зале, и самого по себе, и в ансамбле с нами. И второе: она попросила его внимательно следить по партитуре, проверяя, что слышны все ноты, когда она играет пиано или пианиссимо, — а то вдруг она слышит их только внутренним слухом.

Зал изменился с тех пор, как я его видел в последний раз, будучи зрителем годы назад. Цвета поменялись — было гораздо больше белого и золотого, а стало гораздо больше темно-красного и мраморно-зеленого. Но белый бюст старого Брамса председательствует, как всегда, над пространством, где он однажды царил, и я рад, что, в отличие от Эллен и Билли, я не вижу его с места, где буду сидеть.

Ворчливый сторож, провожавший нас вчера на репетицию, сегодня менее ворчлив, поскольку я дал ему на чай. Теперь я вспоминаю, как, будучи студентами, мы с Джулией часто попадали на концерты в главном зале, Гроссе Зале, давая на чай продающим программки служителям, с которыми старались водить знакомство. Кроме того, в здании с запутанными лестницами и коридорами почти всегда можно было найти неохраняемый вход. В перерывах — и Джулия, при всей ее застенчивости, была более дерзкой — мы передвигались на свободные кресла ближе, кивали нашим соседям и садились. Она оправдывалась тем, что исполнителям приятнее, если хотя бы первые ряды заполнены целиком.

Джулия и Петра обсуждают, что надеть на вечер, дабы избежать дисгармонии. Джулия будет в зеленом шелковом платье, а Петра в темно-синем. Курт делится с Пирсом похожими павлиньими переживаниями: что мы предпочитаем — смокинги или фраки? Пирс говорит ему, что у нас нет фраков. А камербанды? — спрашивает Курт; считаем ли мы их, по его словам, «насущными»? Нет, говорит Пирс, мы не считаем их таковыми.

Эллен стоит отдельно от всего этого, клоня голову на одно плечо, потом на другое, потом вытягивая шею вперед. Она волнуется, всегда волновалась из-за квинтета. Ее альт очень переменчив в комбинациях: трио с обеими скрипками, с другими средними голосами, с обеими виолончелями… Во всей этой красоте для нее нет твердой почвы, только радость прогресса посреди зыбучих песков.

Мы с Билли смотрим тоненькую золотую программку на сегодняшний вечер, наслаждаясь ее изяществом и забавляясь счастливой самоуверенностью «Музикферайна». Под «Францем Шубертом» и перед датами рождения и смерти и исполняемой музыкой выгравировано «Mitglied des Repräsentantenkörpers der Gesellschaft der Musikfreunde in Wien»[73]. Конечно, единственная причина, по которой бедный Шуберт мог бы вообще стать членом «Музикферайна», — это то, что он был, строго говоря, любителем, без официальной должности где бы то ни было в Вене.

Никаких сюрпризов во время репетиции не возникает, кроме одного эпизода, когда, неясно почему, Петра вдруг говорит о нашем композиторе: «Он просто психотеррорист!» Мы с Эллен и Билли смотрим друг на друга и продолжаем играть. Это радостная музыка, и мы играем ее радостно. Время от времени я вспоминаю слова Джулии о том, что она не сможет больше играть с другими. Как это может быть правдой, когда это настолько противоречит тому, что сегодня говорят мне мои уши?

Какое-то облачко, должно быть, прошло между нами и солнцем. На короткое время яркий свет через застекленную крышу стал тусклым, зал померк. Но потом солнечный свет льется опять, и небольшая мрачная интерлюдия поглощена интенсивностью этой последней репетиции.

В последней части «Форели» происходит нечто странное — чего не случалось на предыдущих репетициях: мы с Эллен играем первый мотив в двух предложениях по два такта каждое, но Джулия, к нашему удивлению, отвечает одним четырехтактным предложением с постоянным диминуэндо. Она продумала это загодя или это сиюминутное решение? В любом случае это надо обсудить, и в итоге мы решаем, что и первое появление мотива у нас, возможно, будет лучше в ее варианте. Так, когда ворвутся акценты и еще позднее — синкопы, контраст будет еще более эффектен.

Если бы она слышала именно то, что мы играем, сделала бы она то, что сделала? И поменяли бы мы трактовку задним числом? Это-то все к лучшему. Но опять у меня тяжелое чувство — как бы такое не случилось на сцене через несколько часов, такое, что мы не сможем заранее скорректировать.

5.10

Статуя Бетховена в аркаде здания «Музикферайна» выглядит так, будто дрожит от холода в этот теплый вечер.

Несколько чересчур услужливый молодой человек из администрации говорит нам, что, поскольку наш концерт — часть цикла камерной музыки, продающегося по абонементам, мы можем ожидать в зале много народу. Он ведет нас в артистическую. Комната для мужчин светлая, но какая-то потрепанная, со стенами в красную полоску, серым полом, зеркалом и факсимиле пожелтевших нот в рамках. Джулия, Петра и Эллен в соседней комнате с роялем, с мертвенно-бледным портретом Крейслера на стене и огромной вешалкой с влажным пятном на ковре под ней. Они появляются как яркие ночные бабочки, зеленая, синяя и золотая: Петра в синем, с обнаженными плечами, улыбающаяся; Эллен в бледно-золотом, прижимая руку к шее, как при нервной боли; и Джулия в том самом зеленом платье, в котором она была тем вечером в «Уигмор-холле». Она заботливо смотрит на меня, как мне кажется, с легкой, оценивающей долей заботы. Но разве я не спокоен сейчас? Все будет хорошо, хоть и похоже на расставание.

Минеральная вода на столе, и я пью; а Пирс принимает глоток виски из фляжки Эллен. Билли занят приступом чиха. Все мы в курсе, что взыскательные венцы знают своего Шуберта до последней ноты — в этом им можно доверять. Теперь Эллен тихо настраивается под рояль. Такое зеленое, такое золотое, такое синее. Как уравновешенно выглядим мы с Билли среди этих ярких созданий.

Через коридор ждут они — уши, для которых мы играем. Пирс заглядывает в глазок в больших дверях.

— Полный зал.

— Сейчас семь тридцать восемь. — Это Билли.

— Гамму, — говорит Пирс, поднося скрипку к подбородку. — До минор.

И мы четверо медленно поднимаемся по ней и медленно, нота за нотой, спускаемся к нашей тонике. Мои глаза закрыты; но я воображаю, что Джулия, и Петра, и Курт несколько удивлены нашим ритуалом и поглядывают друг на друга.

Молодой дежурный администратор кивает, и «Маджоре» собирается у дверей. Когда мы вчетвером выходим, поднимаемся по низким ступеням подиума, гул голосов переходит в аплодисменты. Сквозь все это я слышу скрип дерева под ногами. Я смотрю вокруг: направо — блестящие кожаные шторы, закрывающие поздний дневной свет, и канделябр, освещающий бюст Брамса, не совсем прямо под ним, немного сбоку; далеко передо мной, в конце прямоугольного зала, высокие кариатиды в золоте и расплывающиеся лица на балконе; а по бокам от меня, на обеих стенах, — длинные узкие балконы, заполненные, кроме нескольких мест в директорской ложе. Темные ряды партера почти полны; и во втором ряду я вижу мать и тетю Джулии и пустое место рядом с ними. Если сейчас я еще вынужден смотреть на публику, потом, когда мы будем играть «Форель», мне это уже не придется.

Тишина. Здесь тоже брешь в потолке пропускает солнечный свет сверху; и в это время дня его столько же, сколько от люстр. Мы кланяемся, садимся, несколько секунд опять настраиваемся; и Пирс прежде, чем я успеваю понять, уже неожиданно вступил; и теперь я тоже; и теперь Эллен; и теперь Билли; как безумные пчелы, мы атакуем «Квартетцац».

Быстрый аккорд все вчетвером; и вот мы с Эллен в основном молчим, пока Пирс и Билли шипят и рычат сверху и снизу. Автор идеально незаконченных шедевров представляет нам здесь такую симметричную и наполненную первую часть, что нет надобности ее связывать с другими частями. И что еще нам уготовано сегодня? Пьеса, почти излишне завершенная по требованию заказчика; и потом работа, которая отмечает завершение его собственной неоконченной жизни. Если бы он только жил, чтобы дожить до возраста Моцарта, плодотворный Шуберт!

Пчелы возвращаются, грозно жужжа, и тремя острыми мелодичными уколами все кончается. Райская лаконичность! Мы встаем, мы благодарно кланяемся под благодарные аплодисменты. Мы уходим, мы выходим, уходим, выходим, и вместе с Билли, проходящим в двери, что ведут со сцены в коридор, затихают последние хлопки.

— Твоя мать во втором ряду, — говорю я Джулии. — И твоя тетя.

— Я к ним подсяду во втором отделении.

— Но в зале нет правильной для тебя акустики. Как тебе удастся что-нибудь услышать?

— Я буду смотреть.

— Пирс? — говорю я в сторону от Джулии.

— Да? — отвечает он.

Я стучу его по плечу смычком, оставляя две полоски канифоли, будто погоны на его пиджаке. Не стряхивая их, он улыбается своей обычной полуулыбкой.

— Удачи, Майкл, — говорит он. — Хорошо прошло; продолжай.

Но я чувствую нервный комок внутри сейчас, когда «Форель» прямо перед нами. В кончиках пальцев левой руки начинает немного покалывать, будто они трогают проволоку с низким током.

Ощущение проходит. Я снова в порядке. Пирс отступает. Джулия и Петра к нам присоединяются. Мы входим, кланяемся, устраиваемся на сцене — и вот звучит первый великолепный аккорд «Форельного» квинтета.

5.11

Наверху все еще светло; кто-то в первом ряду обмахивается золотой программкой; наши звуки — одно, так же как все лица в зале; сейчас ведет Эллен, она не может вывернуть шею и увидеть, что делает Джулия; но все слитно и движется вперед. Контрабас — мотор. Чье это легкое касание? Это виолончель; он закрыл глаза. Мои уши отказывают, я себя не слышу, но знаю, что эти беглые пальцы полностью владеют музыкой. Их интонация безупречна. Эти пальцы — мои, и дерево, на котором они танцуют, — эбеновое. Похожа ли тишина, которую я слышу, на ту, в какой заперта она? Присутствующие призраки давят на меня: краем глаза, где-то справа, статуя Карла Шелля, который когда-то правил моей жизнью; и на балконе миссис Формби сидит рядом с моим учителем немецкого. Шуберт здесь, и мать Джулии. Они тут потому, что мы опять творим прекрасное.

Паркет елочкой в зале превращается в асфальт: черное эбеновое дерево, белая слоновая кость; это парковка, покрытая снегом, — тая, он сливается в Серпентайн. Стройная рыбка в серебряной чешуе выпрыгивает из мутной воды. Каждый раз она появляется с новым оттенком: золотым, медным, серо-стальным, серебряно-голубым, изумрудным.

И вот эта последняя часть, про которую Билли говорит, что ее можно сыграть только в неистовстве. Я так и не принял этого, однако, если это последнее, что она играет не одна, дополнительные несколько минут очень важны, повтор — очень важен, последняя фраза должна быть запечатлена навсегда; и последняя нота. Это смерть, уход; потому что она не будет — нет, никогда не будет! — снова играть с другими? Я взглядываю на нее у рояля, на мерцающее видение в зеленом. Моя роль — помогать ей — непостоянна, как золото ее волос, голубизна ее глаз, как электрические импульсы в ушной улитке, там, где тело атаковало само себя. Неужели она больше не будет играть рядом с другими?

Члену правления Общества любителей музыки в Вене было холодно, потом голодно, потом он заболел; он был слишком полон печали и спешки, чтобы быть счастливым. Спасибо тогда, мои дорогие сограждане, что пришли сюда, за ваше особое внимание к тому, что было просто работой над песней, мой единственный концерт тоже состоялся под этими сводами, и я уверен, были бы и другие, если бы мне было отпущено больше времени. Но не разбегайтесь, аплодируйте этим музыкантам, пейте свое игристое, добропорядочные бюргеры, и возвращайтесь, потому что после антракта вы услышите то, что я и сам был бы рад услышать вживую, воспроизведенное жилами, и волосом, и деревом, а не только музыкой моего воображения. Но это был год, когда я пришел к могиле Гайдна, это был год, когда я умер; и Земля пронесла мою разъеденную сифилисом плоть, мои разрушенные тифом потроха, мое безответно влюбленное сердце много раз вокруг Солнца, прежде чем мой струнный квинтет был услышан человеком.

После «Форели» раздаются аплодисменты. Аплодисменты и даже восторженные крики. Это в чопорной-то Вене! Может, студенты? Но где я сейчас?

— Майкл.

Я вздрагиваю от ее взволнованного, настойчивого голоса. Они стоят уже какое-то время. Я все еще сижу. Я встаю.

Теперь мы в коридоре. Я не могу вернуться.

Голос Джулии:

— Пирс, можешь взять его скрипку? Майкл, держись за мою руку. Мы должны выйти еще раз поклониться.

Скрипящие ступени, аплодисменты. Все улыбаются. Я не могу стоять прямо. Я поворачиваюсь и направляюсь к коридору. Один.

Ее рука обвивает мои плечи. Голос Пирса, испуганный, берущий руководство на себя.

— Я думаю, хватит. Он болен. Посадите его. Больше не выходите. Пусть аплодируют, это не важно… Что с тобой, Майкл? Что с тобой, черт возьми? Эллен, дай ему воды. Петра, это было прекрасно — браво! Послушайте, нам нужен кто-то из администрации, быстро. Куда подевался Вильдер? Сколько длится этот чертов антракт?

5.12

Я ничего не могу, кроме шепота:

— Туалет, Пирс… Билли.

— Я тебя провожу, — говорит Билли. — Давай, Майкл, держись за меня.

— Все будет хорошо через минуту. Извини, Билли.

— Не извиняйся. Просто глубоко дыши. Расслабься. У нас еще есть время. У Эллен осталось немного виски.

— Я не смогу выйти снова.

— Сможешь. Пойдешь. Не бойся.

— Я просто не могу.

Серые стены; серая плитка; на полу маленькие матовые серые плитки. Большой металлический квадрат на стене: я нагибаюсь, чтобы посмотреть на свое лицо. Я бледен, как сама смерть.

Голос Билли снаружи:

— Майкл, у нас мало времени. Пора выходить.

— Билли, пожалуйста.

— Никто не собирается тебя заставлять.

Он ведет меня в артистическую.

Пирс и Курт разговаривают с дежурным, который держит большую книгу в кожаном переплете, в которой мы должны расписаться. Еще у него в руке несколько конвертов.

— Was ist denn los, Herr Weigl, was ist denn los, Herr Tavistock?[74]

— Если вы не возражаете, герр Вильдер, это может подождать до конца концерта? Один из наших коллег, Майкл Холм, да, наша вторая скрипка, — и он играет в квинтете… Нет, такого раньше не случалось…

Но это случалось, случилось, будет случаться.

Суматоха: десяток людей. Кто-то, кого я не знаю; пожилая женщина, добрая, привыкшая к кризисам, кто-то высокопоставленный. Так много людей. Повторяется мое имя.

Я на стуле. Я обхватил голову руками. Джулия говорит со мной: слова утешения, я знаю, но непонятные мне. Я смотрю на ее лицо.

Герр Вильдер смотрит на часы.

— Wenn ich die Herrschaften bitten darf…[75]

Курт, похоже, охвачен паникой. Он кладет голову на изгиб своей виолончели. Билли, Пирс, Эллен…

— Bitte, meine Herren…[76] — говорит герр Вильдер. — Пожалуйста, джентльмены, не могли бы вы… Мистер Холм… Мы уже немного запаздываем…

Кто-то кладет мне скрипку в руки. Что я должен с ней делать?

Джулия смотрит на стену, на одну из рукописей в рамке.

— Посмотри на это, Майкл.

Я смотрю. Я могу разобрать, что это песня Шуберта «Die Liebe»[77].

— Давай это сыграем, — говорю я.

— Майкл, нет времени, — начинает она.

— Играйте, — говорит Билли, снимает ноты со стены и ставит их на пюпитр рояля.

Джулия начинает играть обе руки аккомпанемента, потом только левую руку и вокал. Коротко и без нежностей: неотложно, нелирично, возбужденно, неуверенно.

— Настройся, Майкл, быстро; встань здесь, это в твоем диапазоне, — говорит Билли.

Я мгновенно настраиваюсь; играю строку голоса. Никто нас не прерывает.

— Я думал, ты никогда больше ни с кем не будешь играть, — я говорю ей.

— Теперь иди на сцену, — говорит она, сжимая мне руку.

Я присоединяюсь к остальным в коридоре. Туман в голове на мгновение уступает место ужасу.

— Мои ноты, ноты, у меня нет нот.

— Они уже на пюпитре, — говорит Эллен бесцветным, усталым голосом.

Двери открываются. Спокойно, не торопясь, под приветственные аплодисменты, мы идем к полукругу пяти стульев на сцене.

5.13

Над нами меркнет свет во время квинтета, будто умирают клеточки жизни. В прозрачном потолке наверху серое становится тусклее, темнее. Последний проблеск гаснет вместе с медленным, серьезным трио. Благородное, задумчивое, печальное, оно помогает выносить действительность и весь страх того, что может произойти в ночи без солнца.

Эти руки движутся так, как те двигались по бумаге. Это сердце бьется и останавливается, как билось и останавливалось то. А это мои уши. Неужели он никогда не слышал это сыгранным, ни разу, никогда?

Любимый Шуберт, в твоем городе я брошен на произвол судьбы. Я поглощен прежней любовью; ее ростки, давно посаженные, почти усмиренные, опять набирают мощь. Нет мне надежды. Четыре тысячи ночей назад я отвернулся, и обратный путь зарос деревьями и ежевикой.

Меня гложет безысходная жалость. Я все и везде преувеличиваю.

Я уезжаю из одного города, растерявшего власть и музыку, в другой. Пусть поменяется мое состояние. Или позволь мне жить там, где надежда не только слово. Как я могу хотеть того, чего я никогда не достигну?

5.14

В восемь утра я вижу под дверью факс. Это из Венеции, от подруги Джулии. Она не предлагает нам остановиться у нее, но предоставляет в наше распоряжение маленькую квартиру. Я иду на вокзал и покупаю два билета. Когда возвращаюсь, я стучу в номер Пирса, но его нет. Эллен, однако, на месте. Прежде чем она может что-нибудь сказать про вчера, я говорю ей, что не полечу с ними в Венецию, а поеду на поезде.

Не хочу ни говорить, ни думать про вчерашний вечер. Для публики, для кого бы то ни было с той стороны сцены это был успех; больше чем успех. С моей точки зрения, я выжил: это не то, что случилось десять — уже одиннадцать — лет назад. Но без «Die Liebe», без помощи моих друзей как бы я смог прийти в себя? Во время струнного квинтета, когда я чувствовал шторм второй части, проходящий через меня, я вглядывался в то место в зрительном зале, на котором должна была сидеть она, и то же головокружение почти подвело меня снова.

Что они должны обо мне думать? Что скажет Джулия, когда мы встретимся?

Вчера вечером, когда все должны были собраться за кулисами, я сбежал — сначала в гостиницу, потом, боясь, что меня будут искать, на улицу.

— Ты хочешь побыть один? — спрашивает Эллен в ответ.

— Я просто хочу поехать поездом.

— Но твой билет на самолет уже оплачен. Его нельзя сдать. Поехали вместе. Я сяду с тобой.

— Эти билеты на поезд не из квартетного бюджета.

— Билеты?

— Джулия тоже едет.

— И останавливается с нами в палаццо?

— Нет, на Сант-Элене.

— Но это же… это же на краю света! Разве нет?

— У нее есть подруга, у которой там свободная квартира. И мы будем там.

— Майкл, ты не можешь там жить. Мы должны быть вместе, все четверо. Мы ведь всегда вместе. Да и нельзя нам отказываться от предложенного гостеприимства. Я уверена, Традонико смогут принять еще одного человека.

— Эллен, это не то, чего я хочу.

Эллен краснеет. Она что-то хочет сказать, но останавливается.

Она смотрит на себя в зеркало, и это, кажется, раздражает ее еще больше.

— Тебе было хорошо, пока ты не встретил ее снова, — говорит она, не глядя на меня.

Я недолго размышляю над этим.

— Нет, на самом деле мне не было хорошо.

— Ладно, я, пожалуй, скажу остальным. Они беспокоились, как ты. Мы стучали тебе в дверь, но тебя не было.

Я киваю:

— Спасибо, Эллен. Я не знаю, что со мной. Мне нужно самому с этим разобраться. Не хотелось бы втягивать в это квартет.

Это последнее, наверное бесчувственное, замечание встречено сердитым взглядом.

— И сегодняшний ланч? — говорит Эллен. — И ужин? Или можно уже и не спрашивать?

— Нет. Я занят.

Она вздыхает:

— У тебя ведь есть телефон и координаты палаццо?

— Да. Я свяжусь с вами завтра вечером. И вот адрес и телефон квартиры.

— Улица и номер дома! Это действительно на краю света.

— Да уж, подальше от туристов вроде вас, — говорю я, надеясь шуткой разрядить обстановку.

— Туристов? — говорит Эллен. — Не забывай, что в Венеции мы работаем. Жизнь не кончается после «Музикферайна».

Что бы я про это ни думал, вслух я не возражаю.

5.15

Я захожу в административное крыло «Музикферайна», чтобы извиниться за вчерашнее и подписать страницу в большой гостевой книге с автографами всех исполнителей, кроме моего. Завидев меня с одним из администраторов, великосветски вежливый секретарь Общества, разодетый в павлиньи цвета, приглашает меня в свой кабинет и предлагает мне сесть. Уверяет, что такого рода вещи случаются «даже с самыми великими»; что он надеется, это не связано с их работой; что концерт прошел с большим успехом; и что «Londoner Klang»[78], представителями которого мы являемся, скоро будет так же знаменит, как и венский.

Портрет Монтеверди[79] смотрит на нас сверху довольно скептически.

— Вот тебе и Вена, — бормочет он сквозь древние губы. — Понимаешь, я тут застрял со всеми этими обаятельными немецкоговорящими людьми и иногда месяцами не слышу итальянского. Твой Тонони по крайней мере может вернуться. Надеюсь, тебе понравится поездка в Венецию.

Звучит недобро, принимая во внимание, какой катастрофой обернулось его собственное путешествие в Венецию, когда он наконец туда собрался.

— А, это… — говорит синьор Монтеверди, читая мои мысли. — Нет, в мое время это не могло понравиться. Но ты же не путешествуешь со всем, что у тебя есть. И я… ну, в любом случае я был рад уехать из Мантуи, невзирая на сложности.

Секретарь Общества отвлекается на видеомонитор на его столе. Он пожимает мне руку и желает удачи.

— Конечно, Тонони был сильно позже моего времени, — бормочет Монтеверди. — Так откуда он родом? Брешиа? Болонья? Я забыл.

— Болонья, — говорю я.

— Bitte?[80] — переспрашивает секретарь Общества, отворачиваясь от экрана.

— Да нет, ничего-ничего. Спасибо большое. Я рад, что вам понравился концерт. И за всю вашу доброту.

Отказываясь встречаться глазами с Монтеверди, я ухожу.

5.16

Быстро перекусываю сосиской, купленной в соседнем ларьке, и меня забирают у отеля Мария, ее муж Маркус и их сын Петер, который не в лучшем настроении. Мы едем на север к Клостернойбургу за Джулией. Миссис Макниколл, к счастью, нет дома. Джулия выходит из дома, одетая в джинсы и с маленькой корзинкой в руках. Без слов я протягиваю ей факс от ее подруги и один из двух билетов. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но не говорит.

— Я прочел его, надеюсь, ты не возражаешь, — говорю я.

— Нет, конечно нет.

— И решил немедленно действовать.

— Я так и поняла. И в результате я должна буду со всеми объясняться.

— Ну, это лучше, чем сомневаться. Отъезд завтра в семь тридцать утра.

— О чем речь? — спрашивает Мария, услышав последние несколько слов.

Она явно расстроена ответом Джулии, но все, что она говорит:

— Это неумно.

Джулия задумчиво молчит. Возможно, она согласна с Марией и жалеет о своем внезапном решении. Потом говорит:

— Мария, если ты и Маркус не возражаете, я переночую у вас и завтра рано утром вызову такси до вокзала. Я должна сказать матери, что останавливаюсь у вас на несколько дней. Но я вам дам мой телефон в Венеции и телефон моей подруги Дженни тоже, на случай чего срочного.

— Какой в этом смысл? В любом случае как я смогу говорить с тобой по телефону? — выпаливает Мария.

— Майкл может взять трубку и мне повторить, что он слышит, а я смогу понять по крайней мере достаточно, чтобы ответить.

— Как хорошо, что я не глухая, — говорит Мария, инстинктивно отворачиваясь, так что Джулия не может прочесть эти жестокие слова.

Сначала я настолько потрясен, что не могу ничего сказать. Потом, уже собравшись что-то ответить Марии, передумываю. Если Джулия не знает, что было сказано, зачем атаковать это замечание и тем самым ставить ее в известность?

— Я взяла пару карточных колод, — говорит Джулия, садясь в машину. — Куда мы едем?

— Как насчет Критцендорфа? — говорит Маркус.

— Куда?

— В Критцендорф, — повторяю я.

— О, хорошо! — говорит Джулия и, достав из корзинки у ног шоколадку, протягивает Петеру.

— Das Weinen hat geholfen[81], — говорит Петер несколько неуверенно, частично себе, будто оценивая международную технику переговоров.

— Что ты имеешь в виду, Петер? — спрашиваю я.

— Он плохо себя вел, — говорит Мария. — Мы собирались оставить его на день у его друга, но он требовал, чтобы его взяли с собой, и плакал, и плакал, пока мы не устали и не сдались. Совсем непедагогично. Ты не представляешь, насколько дети бывают утомительны — невозможно, невозможно утомительны. В результате, когда мы будем играть в бридж, придется его развлекать болвану.

Петер, глядя в окно, начинает что-то напевать.

— Он, безусловно, получил полезный урок, — говорит Маркус.

— Полезный для кого? — парирует Мария.

Стоит освежающе-прохладный прекрасный день, и наше настроение вскоре улучшается.

Каштаны и сирень повсюду, и то тут, то там — акация в белых цветах, или липа, или платан, или даже ива. Мы с Джулией держимся за руки. Если бы мы были одни, она бы спросила про вчерашнее, она бы чувствовала себя даже обязанной спросить, так что в каком-то смысле я рад, что мы не одни, особенно зная, что это не последний день с ней, а первый в череде.

Как все страхи рассеиваются в солнечном свете! Машина припаркована, леденец для Петера куплен, мы прогулялись до Дуная, прямого и послушного здесь, с травой, спускающейся прямо к берегу. Скатерть расстелена, и мы переоделись в купальники и плавки, Джулия — в бордельно-красный купальник, взятый для нее Марией, я — в широкие, защитного цвета спортивные шорты. Карты, еда, фотоаппарат, салфетки, лосьон от загара и газета: никакого намека на музыку нигде, никакого вообще. Большой белый пароход пыхтит мимо. Я уже у реки. Собака бежит вдоль берега, лая и не слушаясь команд. Воробей прихорашивается в ямке в мелком песке. Петер с надутыми нарукавниками на каждой руке шлепает вниз к краю гальки.

— Майкл, последи за ним, пусть намочит только ноги, — кричит Мария.

Петер, похоже, нацелился в этом быстром потоке на опасную глубину, и я вылавливаю его, протестующего и плачущего.

— Плач на этот раз не поможет, — говорю я, не сдержавшись; он топает ногами.

— Смотри, Fukik! — говорит Маркус, чтобы его отвлечь, показывая наверх.

— Flugzeug![82] — говорит Петер с отвращением, отказываясь переходить на младенческое сюсюканье, но перестав, однако, плакать.

— Посмотри на эту смешную птицу, — говорит Мария. — Смешная, смешная птица. Сейчас мы вчетвером будем играть в бридж, а ты будешь очень хорошим и очень тихим мальчиком, пока мы разговариваем. Потом, когда мы перестанем разговаривать, один из нас будет с тобой играть, пока мы не раздадим карты снова, хорошо? Смотри, дрозд.

— Amsel, Drossel, Fink und Star[83], — радостно напевает Петер.

Джулия смотрит на него, на дрозда и на Дунай. Она откидывается назад, опираясь на локти, совершенно неотразимая, в этот миг довольная своим миром.

5.17

На следующее утро в 7:27 Джулия вбегает на железнодорожную платформу с чемоданом и маленькой дорожной сумкой. Я неистово машу ей. В 7:30 поезд отправляется.

Кроме нас, в купе никого нет.

— Доброе утро, — сухо говорю я.

— Доброе утро.

— Это становится привычкой?

— Я поздно проснулась… — говорит она, задыхаясь. — Послушай, мы одни. Снаружи поезд покрыт граффити: будто в нью-йоркском метро, а не в Вене. — Джулия изучает всевозможные переключатели света, ручку обогрева и кнопку микрофона. — Внутри хорошо.

— Я раскошелился на билеты первого класса. И надеюсь, путешествие стоит того, чтобы его ждать десять лет.

— Майкл, не раздражайся, но…

— Нет.

— Пожалуйста.

— Нет.

— По крайней мере, дай мне заплатить за мою половину. Ты не можешь себе это позволить.

— Я тебя приглашаю, Джулия, — говорю я. — Мне вернут деньги за мой билет на самолет. Ну и кроме того, ты нашла нам жилье.

Она устраивается у окна напротив меня и, немного поколебавшись, говорит:

— Мне приснился тревожный сон. Я плавала в Дунае, мой отец был на плоту с целой стопкой старых книг в кожаных переплетах. Они все время падали, и он метался, отчаянно пытаясь их спасти. Я пробовала доплыть до него, но он уплывал все дальше и дальше. Я хотела позвать на помощь, но не могла. Это было по-настоящему ужасно. Я понимала, что это сон, и все же… ну ладно, может, это ничего не значит. В любом случае мы здесь. Давай посмотрим, хороший ли сегодня день. — Она резко хлопает в ладоши дважды у левого уха, затем повторяет то же самое у правого.

— Ради бога, что ты делаешь?

— Это тест, такой тест на слух. Да, сегодня, кажется, лучше, чем обычно. Я так торопилась утром, что забыла это сделать. Но, может, конечно, шум поезда меня путает.

— Я так хочу спать, — говорю я. — Все это напряжение, и потом день на солнце…

— Да ложись прямо тут. Купе будет пустым всю дорогу?

— Нет, только до Филлаха. Так написано на доске снаружи. Там сядут четыре человека. Полное купе.

— Все равно у нас много времени.

— Четыре часа. Почти до границы. Как у тебя с итальянским?

— Так себе, а теперь, когда я не могу использовать уши, он, скорее всего, просто жалкий.

— Ну, у меня вообще никакого. Что нам делать?

— Мы справимся. — Она улыбается.

Что происходит в ее голове? Несмотря на все, что она должна была претерпеть, чтобы оказаться здесь, она не выглядит несчастной. Она не должна быть со мной, но она тут. Она не должна быть счастливой, но она счастлива…

— Пожалуй, гляну мой разговорник, — говорю я. — «Я знаю неплохую дискотеку», «Проверьте, пожалуйста, давление в шинах», «Я могу проехать в центр города?»…

— Что ты сказал? — говорит Джулия.

— «Я могу проехать в центр города?» Как это сказать по-итальянски?

— Когда ты неожиданно меняешь тему разговора, Майкл, я совершенно теряюсь. Во всяком случае, в Венеции эта фраза нам не понадобится.

— Просто проверяю. Ну?

— Что-то что-то nel centro città. Давай поговорим серьезно.

— Ну, про что ты хочешь поговорить?

— Майкл, да что случилось?

— Джулия, ну пожалуйста…

— Почему нет?

— Я просто не хочу…

— Но это как в прошлый раз, ты так и не рассказал, не объяснил…

— О, Джулия.

— Мне было тебя так жалко, — говорит она. — Естественно, я думала про твой другой нервный срыв. Что мне было еще думать?

— Это не был нервный срыв, — настаиваю я.

— Называй вещи своими именами! — вспыхивает Джулия. Потом, более мягко, добавляет: — Что удивительно, так это как ты с ним справился. Все говорили, что струнный квинтет был по-настоящему прекрасен, даже моя мать. Если бы я только могла его слышать.

Несколько секунд мы молчим.

— То, что ты сыграла со мной, меня спасло, — говорю я.

— В самом деле, Майкл?

— Я тебе благодарен за «Die Liebe», — говорю я. — Я никогда ее раньше не слышал.

— Я тоже. Мне даже не особо понравилось из того, что я могла ухватить. Довольно отчаянное средство.

— Но оно сработало. — Я беру ее за руку. — Твоя мать не беспокоилась, что ты не пришла на свое место в антракте?

— Ну, тут ничего нельзя было поделать. А вот то, что я не проведу эти несколько дней с ней, расстроило ее по-настоящему.

— Давай подведем черту под Веной, — говорю я. — Двойную черту.

— Ты так говоришь, будто это город виноват, — говорит Джулия, забирая свою руку из моей. — Будто ты ненавидишь его.

— Нет, я его не ненавижу. Я люблю его больше, чем ненавижу, хоть в это и трудно поверить. Но он со мной что-то такое делает, чего я не могу объяснить.

Сквозь сильные помехи громкоговоритель нас приветствует сначала по-немецки, а потом желает нам «карошей паестки» по-английски.

Джулия никак не реагирует на это. Я думаю про замечание Марии.

— Джулия, я никогда тебя не спрашивал, но есть ли что-то хорошее в глухоте? Я полагаю, ты можешь избегать пустых разговоров.

— О, но я не могу — по крайней мере с людьми, которые не знают о моей глухоте. А это почти все.

— Какой глупый вопрос, — говорю я.

— Какой что вопрос? — спрашивает Джулия, забавляясь.

— Какой дурацкий вопрос.

Она улыбается.

— Знаешь, — продолжаю я, — когда я настроил скрипку на тон ниже, чтоб играть эту фугу Баха, то пока не научился читать ноты определенным образом, мой слух восставал против этого. Я должен был носить беруши, пытаясь ощутить глухоту. Но это довольно исключительные обстоятельства.

— Есть пара преимуществ, — говорит она. — В отелях я могу получать удовольствие от комнат с видом на улицу, не волнуясь, что шум помешает мне спать. И когда играю, я не слышу кашель в зале или шуршание оберток леденцов от кашля.

— Это да, — улыбаюсь я.

— Дзиньканье мобильных телефонов. Захлопывание очечников после того, как люди взглянули на программку. Ах да, слава богу, я больше не слышу, когда ты напеваешь.

— Ты меня убедила, — говорю я, смеясь.

— Но я так же не слышу звук дождя на стеклянной крыше.

Если бы не знал ее, я не понял бы по ее голосу, как глубоко ранит ее эта банальная потеря. Она произнесла это почти буднично.

— Печально, — говорю я. — Но вчера дождь не стучал по стеклянной крыше в зале Брамса, когда мы играли… Тебя не беспокоила гроза ночью несколько дней назад? Я не мог заснуть.

— Нет, — говорит Джулия, немного сожалея. — На самом деле есть одно существенное преимущество для музыканта быть глухим, но об этом в другой раз.

— Почему бы не сказать мне сейчас? — спрашиваю я.

Но Джулия ничего не отвечает, отвернувшись к окну.

Виноградники проносятся мимо с двух сторон от поезда; ярко мелькает пустынная полоска, заросшая маками. Толстый человек в футболке идет по лесной тропке вдоль путей. Розовый куст боярышника напоминает мне Лондон и парк.

— У тебя проблемы с остальными? — медленно спрашивает она.

— Не знаю. Возможно, надо было согласиться жить в палаццо Традонико…

— Лучше так, как мы, — говорит она.

— Намного… Я только имел в виду, что после случившегося в Вене… Из чувства долга, понимаешь… Но я гораздо охотнее буду вдвоем с тобой.

— У вас будет много репетиций? — спрашивает она.

— Нет, не особо. Это старый репертуар. Первый концерт на чем-то вроде дня рождения для американки, которая снимает второй этаж палаццо, миссис Вессен. Она сняла также и первый этаж — Пирс называет это «пиано что-то».

— Пиано нобиле.

— Да, так вот, она сняла это для вечера и пытается привлечь все венецианское общество. Эллен говорит, что они даже бо́льшие любители дармовщины, чем лондонцы.

— Что она делает? Я не очень поняла.

— Приглашает каждого, кто что-то собой представляет в Венеции.

— И как вас угораздило попасть в эту историю?

— Эрика с ней знакома. У нас концерт в Скуола Гранде ди Сан-Рокко, но я тебе про это говорил, и еще где-то в окрестности Венеции. Эрика убедила ее, что с именем «Маджоре» мы как раз то, что надо для венецианской сцены. И миссис Вессен должна заплатить только за наш концерт, а не за дорогу, поскольку мы и так ехали в Венецию. Для нас это тоже неплохо. Вена, со всем ее престижем, не особо окупилась.

Справа от нас гряда низких синих холмов под синим небом. Мы медленно приближаемся к ним, и вот мы окружены крутыми зелеными берегами долины, где все аккуратно намешано: коттеджи, поля, холмы, облака, лошади, коровы, сирень и ракитник. Это все очень австрийское и очень красивое. Поезд, на котором я еду с десятилетним опозданием.

Джулия задремывает. Я смотрю на нее какое-то время, счастливый, что она просто сидит здесь, потом поднимаюсь и выхожу в коридор. Благодушный американец и его жена, обоим около шестидесяти, беседуют возле окна. Она в желтом платье и с сумочкой, разрисованной ягодами; он в зеленом галстуке-бабочке, мятых брюках. У него глубокий сигарный голос.

— Элизабет, смотри, как тут все организованно. Организованно!

— У меня что-то с желудком, — говорит она.

— Тебя укачивает? — спрашивает он. — Может, тебе пойти в купе и прилечь, Элизабет?

Она уходит; он оглядывается по сторонам, решает, что я говорю по-английски, и продолжает:

— О-го-го-го-го-го, так красиво; и люди здесь живут. Обожаю эту страну. Для меня это… я понимаю этих людей… Это национализм… если что не так, они убирают. Вот Нью-Йорк, Нью-Джерси, старые холодильники, старые машины… Вы здесь видите банки из-под пива? Надписи на стенах?

— Ну, на этом поезде снаружи, — говорю я.

Он отмахивается легко прощающим жестом.

— У меня была ферма, — продолжает он. — Но я ее продал. Я мог сидеть на крыльце с банкой пива в руке и без телевизора и просто смотреть на закат, но где искать кулинарию? Сигарный магазин? Вот это проблема.

— Да уж, действительно. — Я неожиданно полон радости безо всякой видимой причины.

Пути поворачивают и выравниваются; поезд грохочет, въезжая в туннель.

Долина расширяется; облака исчезают. Всё в цвету: каштаны со свечками цветов, одиночные маки, разбросанные по полям, и потом вдруг целые полосы маков, ярко-красные на сотни ярдов, фиолетовые люпины, белые зонтичные всех сортов и сирень всех оттенков от белого до густо-фиолетового. Время от времени, как некое странное хвойное дерево, появляется столб высоковольтной линии; и нежные телята, с шелковисто-замшевой шкуркой, пьют на краю широкого ручья.

Я возвращаюсь в купе. Джулия не спит. Мы почти не говорим, но время от времени показываем в окно, чтобы поделиться тем или иным видом.

— Джулия, что является наибольшим преимуществом, когда ты не слышишь? — спрашиваю я через какое-то время.

— А, это все еще тебя беспокоит?

— Немного.

— Ну, ты уже должен был что-то понять, посмотрев, как я играю «Форель».

— Да, но я не знаю, про что именно ты думаешь.

— Ну, это вот так, — говорит Джулия. — Когда я иду на концерт или слушаю запись, все, что я могу понять, — это общий смысл происходящего. Детали и тонкости игры других музыкантов мне недоступны. Поэтому, когда играю сама, особенно то, чего не слышала раньше, я вынуждена быть совершенно оригинальной… Не то что оригинальности хватает самой по себе. Я не говорю этого. Но по крайней мере это начало. С «Форелью» иначе, конечно, я слышала ее достаточно часто до того, как все испортилось, и играла ее. Но все бледнеет, если не возвращаться. Слишком много музыкантов, когда их просят что-нибудь сыграть, идут и покупают диск, даже раньше, чем смотрят в ноты. У меня этой возможности нет. Или, скорее, мне это никак не помогает.

Я киваю. И снова мы погружены каждый в свои мысли, и вид снаружи как-то проскальзывает в это погружение. Я думал, она скажет что-то про личные страдания, открывающие понимание мира. Но странным образом я рад, что она сказала то, что сказала.

Клагенфурт. Большое озеро. Филлах. Но никто не входит. Купе по-прежнему наше — на двоих. Граница. Надутый, недовольный человек в сером машет удостоверением и ревет нам: «Passaporto!» Я пристально смотрю на него. И тут я замечаю, что Джулия глядит на меня так, будто может предсказать мою реакцию.

— Пожалуйста, синьор, — мягко бормочу я в ответ.

Перед глазами возникают меловые отвесы, высокие каменные скалы, осыпи на более низких склонах; и молочно-голубые ручьи в широком, почти сухом русле реки, на берегу которой встает пыльная бетонная фабрика.

Хотя мы одни, мы не целуемся; мы почти застенчивы друг с другом. Все, что мы ждем от дороги, сбывается. Становится жарко, и я себя чувствую будто сонная пчела.

Вскоре мы прибываем в область Венето; терракотовые и охристые стены, красные крыши города в тени массивной горы; бузина вдоль дороги; сады ирисов и роз; свалки металлолома и железнодорожные пути рядом с Местре.

Мы быстро продвигаемся по насыпи, прорезающей серо-зеленые воды лагуны, прекрасный город встает перед нами: башни, купола, фасады. Опоздав на несколько лет, мы все же наконец здесь. Мы стоим вдвоем в коридоре с нашим багажом и смотрим на воду. Тихо сам себе я произношу ее имя, и она, словно чувствуя это — или по случайности? — произносит мое.

Часть шестая

6.1

Нет ничего магического во времени четыре тридцать пополудни в будний день. Но я стою на ступеньках вокзала, почти прислонившись к Джулии, и отдаюсь запахам и звукам Венеции и ее головокружительному виду.

Вокзал выплюнул нас вместе с сотнями пассажиров. Сейчас не туристический сезон, но нас достаточно много, и я стою с открытым ртом, как и должен, поскольку все вокруг не обманывает красотой.

— Так это и есть Гранд-канал.

— Да, это и есть, — говорит Джулия, немного улыбаясь.

— А не надо было приехать с моря?

— С моря?

— С моря на закате?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

Я молчу. Мы сидим в вапоретто спереди, пока он деловито тащится, мягко стукаясь о причал за причалом, вбирая и оставляя пассажиров. Вокруг живые, вибрирующие, безавтомобильные, неспешные звуки.

Легкий ветерок разгоняет жару дня. Чайка летит к воде, мутной, бирюзовой, с быстрыми бликами света на ней.

Экстравагантные дворцы и церкви, сплошь обрамляющие канал, проплывают мимо с двух сторон. Мои глаза вбирают казино, указатель на Гетто, дивный сад с глициниями, обвивающими решетку. Небольшая рабочая лодка с двумя молодыми людьми в оранжевом медленно обгоняет вапоретто. Элегантная пожилая женщина с большими жемчугами и брошкой входит на Ка д’Оро, за ней женщина, толкающая коляску с покупками. Зеленая тина тянется вдоль каменных ступеней, голых столбов для причала.

— Что бы Венеция делала без герани, — говорит Джулия, смотря наверх.

Я наклоняюсь и целую ее, и она мне отвечает — не страстно, но свободно. Я воодушевляюсь и тут же начинаю болтать:

— Где ты останавливалась последний раз, когда тут была?

— О, в хостеле. Мы были с Марией, и почти без денег.

— Надеюсь, консьержка твоей подруги поняла, что я сказал. Когда она подняла трубку, я просто зачитал то, что ты написала. Но если никого не будет на остановке Сант-Элены…

— Давай не будем волноваться заранее.

— А наш багаж ничем не рискует там, сзади? — спрашиваю я.

Скрипичный футляр я спрятал под скамейку, обмотав ремень вокруг ноги.

— Куда бы кто-то мог с ним убежать?

— Смотри, еще гондола, — говорю я.

— Да, — терпеливо говорит Джулия. — Мы уже видели десятки.

— Мы должны покататься на гондоле.

— Майкл, я не успеваю ни о чем подумать.

— Можешь тогда на меня и не смотреть, — говорю я и погружаюсь в путеводитель.

Каменный мост Риальто, деревянный мост рядом с Академией, большой серый купол Салюте, колонны колокольни Сан-Марко, розово-белый торт палаццо Дожей проплывают по очереди над нами или рядом; и все это так богато, так предсказуемо, так медлительно, так мимолетно, так поразительно, что в этом есть нечто тревожащее, почти давящее. Какое облегчение попасть в открытое пространство лагуны, не окруженное всей этой роскошью.

Справа от нас на островке базилика Сан-Джорджо-Маджоре. Я смотрю на нее восхищенно, узнавая.

— Но где же Сант-Элена? — спрашиваю я.

— Всего несколько остановок.

— Когда я сказал Эллен, она, казалось, была в шоке, будто я отправлялся в изгнание в Клэпэм.

— Сослан на Святую Елену.

— Вот именно.

— Мне нравится Сант-Элена, — говорит Джулия. — Я туда забрела как-то по ошибке. Это зеленый пригород, семейный, с собаками. Машин, конечно, нет, и туристов нет, кроме тех, у которых проблемы с чтением карт, как у нас с Марией. Но это недалеко от места, которое я хочу тебе показать.

— Какое?

— Ты увидишь.

— Что это — животное, растение или камень?

Джулия размышляет секунду-другую, потом говорит:

— Животное, но, возможно, сделанное из растения и камня.

— Как и мы все.

— Ну да, чистая правда.

— Было бы неплохо пожить в палаццо, как думаешь? Ну то есть когда еще нам представится такая возможность? Если б не ты, я бы сейчас лежал там в ванной и мне подносили бы шампанское.

— Скорее, просекко.

— Тебе виднее.

— Где оно, это твое палаццо? — спрашивает Джулия.

— Откуда мне знать? Я в Венеции не ориентируюсь.

Джулия нетерпеливо мычит и тянется к путеводителю:

— А, да, палаццо Традонико. Возле Сан-Поло.

— Что бы это ни значило.

— Самая большая площадь в Венеции, кроме Сан-Марко — которая единственная в Венеции называется не «кампо», а «пьяцца».

— Это так понятно, что теряет всякий смысл.

— Ты просто сонный. Ты целый день сонный.

— Это ты проспала самую красивую дорогу в мире.

— Я вздремнула на двадцать минут.

— Вряд ли я куда-нибудь пойду без тебя. Венеция слишком запутана.

— Конечно пойдешь. Я не буду водить тебя на репетиции. Вот тебе ориентир, Майкл. Называй одну сторону канала Марко, другую Поло. Запомни, что` на Марко-стороне, что` на Поло, и тогда будешь знать, надо ли тебе пересекать канал, чтобы добраться туда или сюда.

— Но почему ты не заглянешь к нам на репетиции? У нас их будет всего две. Ну, или только три-четыре.

— После Вены лучше тебе играть без меня. И без меня как зрителя.

Я качаю головой.

— Ты знаешь, что это за здание? — спрашивает Джулия, указывая. — Вон то, с белым фасадом…

— Мне все равно, — говорю я почти ожесточенно.

— Это церковь Вивальди, — говорит она.

— О, — говорю я, жалея о моей вспышке.

— Я не должна была упоминать Вену, — говорит она. — Постараюсь этого не делать.

— У тебя реальные проблемы, а жалуюсь я.

— То, что с тобой случилось, было достаточно реально, — говорит Джулия.

— Тебе не плохо оттого, что я тебя сюда привез? — спрашиваю я.

— Хорошо, что мы вместе, — говорит она. — И я сама сюда приехала.

Она глядит мне прямо в глаза, и я вдруг чувствую себя таким счастливым, что могу достать до неба. Десять дней с ней — десять дней! — и к тому же здесь.

— Верди. Вагнер, — говорит она через какое-то время.

Вокруг нас все стало синее и распахнутое, на берегу — зеленое. Я следую за ее взглядом и вижу два бюста на постаментах друг напротив друга в парке. Дерево разделяет их; они смотрят поверх воды.

— Нам на следующей.

Мы стоим у перил, смотрим на сосновый лесок вдоль воды, и я думаю о том, что же принесет нам Сант-Элена.

6.2

Синьора Мариани приветствует нас, задыхаясь, будто она только что заметила вапоретто и, прервавшись на полуслове, прибежала на металлический понтон, служащий пристанью. Она седовласая, маленькая и очень дружелюбная. Думаю, она бы с удовольствием с нами посплетничала, если бы кто-то из нас был на это способен. По пути через сосновую рощу собственно в Сант-Элену она приветствует любопытных очередями взрывной речи, из которой я улавливаю не более чем «amici della Signora Fortichiari»[84]. Она кивает зеленщику, отодвигает меня, чтобы я не наступил в собачьи экскременты, периодически и неубедительно предлагает помочь нам с багажом. Она ведет нас по довольно широкой улице к маленькому двору с воротами, обвитыми глицинией. Извлекается сложная связка ключей, и нам показывают, как их использовать при входе во двор, в дом и, после крутого подъема на три этажа, в квартиру.

Это прекрасная квартира с простыми дощатыми полами, с окнами на улицу и во двор, где высоко над маленькой магнолией натянуты веревки с бельем, с разноцветной одеждой — включая коричневое исподнее, принадлежащее, если судить по направлению веревки, соседу с нижнего этажа напротив. Мы с Джулией радостно переглядываемся. Синьора Мариани глядит на нас и заговорщически хохочет, потом неожиданно закрывает ставни. Она указывает на спальню, где ждут чистые белые простыни, телефон с автоответчиком, стиральная машина, огнетушитель, ваза с желтыми цветами и рядом с ней письмо на кремовой бумаге от синьоры Фортикьяри. И прежде чем мы успеваем заметить, она исчезает. Вскоре после этого громко хлопает дверь внизу, и возмущенный голос кричит в пролете лестницы.

— Mайкл, прекрати — говорит Джулия, смеясь, когда я тяну ее в спальню.

Я покусываю ее за ухо:

— Мм, пушистое.

— Не надо, Майкл. Дай мне прочесть письмо от Дженни.

— Потом.

Мы лежим в кровати, рядом, почти полностью одетые. Как она хочет, так и будет. Сегодня она хочет, чтобы я не торопился, хоть прошлый раз и был так давно. Так много всего случилось с тех пор, так много неожиданного напряжения и надежд, и я тоже не хочу, чтобы это кончалось, — хочу просто обнимать ее снова и снова.

Я предлагаю открыть шторы, но она мотает головой. Мы довольствуемся светом, проникающим из соседних комнат. Я снимаю с Джулии блузку и прижимаюсь лицом. Сегодня утром у меня не было времени побриться, и она мягко меня отстраняет.

— Твои губы бывают нежнее, — говорит она.

Это разговор в одну сторону, ведь она не может читать мои слова. Она кожей ощущает мои намерения и может сказать, что она чувствует, и что хочет делать, и что я могу для нее сделать. Сперва она казалась застенчивой, но становится смелее, чем когда бы то ни было, будто путешествие по воде и эта неизвестная комната освободили ее.

Даже когда я должен встать, чтобы перекопать мою нераспакованную сумку, это не прерывает общий настрой и наше возбуждение. Она положила голову на руку и смотрит на меня, будто никакого сомнения, никакой рефлексии и не возникало, чтобы помешать нашему восторгу.

После я передаю Джулии письмо. Она сидит сбоку на кровати; я включаю свет. Она выглядит серьезной. Оказывается, ее подруга практически заперта дома — у ее детей корь. Она не хочет, чтобы к ней приходили, но спрашивает, не сможет ли Джулия с ней встретиться на ланче послезавтра у Чиприани — можно и со мной, если я захочу. Ее уверили, что сама она не заразна.

— Ну как, Майкл, хочешь пойти со мной? — спрашивает Джулия, немного беспокоясь.

— Нет, я нет, — отвечаю я. — И ты тоже не хочешь.

Я по-прежнему думаю про секс, и корь — странное вмешательство в мои мысли.

Джулия кивает:

— Она моя очень близкая подруга — со школы. Она вышла замуж за венецианца лет пять назад, и теперь у нее двое детей, девочка и мальчик.

— Дженни с сальными черными волосами?

— Да, та самая, она превратилась в красавицу.

— Тогда лучше мне с ней не встречаться, — говорю я, гладя ее шею одной рукой и пальцами другой медленно двигаясь к низу спины. — …Интересно, приехали ли остальные. Их самолет должен был приземлиться в шесть. Как они добираются из аэропорта?

— По воде. Надеюсь, Майкл, у тебя нет планов с ними встречаться сегодня.

— Нет. Но я сказал, что позвоню. Завтра репетиция после обеда.

— Что будем делать?

— Я в твоих руках.

— Объятиях.

— Если быть точным. Мне хочется еще тебя пообнять.

Джулия выглядит недовольной.

— В чем дело? Что ты думаешь, я сказал?

— Помять.

— Пообнять. По-обнять.

— Нет такого слова.

— Теперь — есть… Что мы сегодня делаем?

— Мы можем просто побродить, — говорит Джулия. — Мне бы хотелось. И у нас так много времени.

— Недостаточно. Совсем недостаточно.

Она поворачивается и целует меня в лоб.

— Знаешь, — говорит она, — мы ведь никогда не танцевали вместе. Давай найдем, где мы могли бы потанцевать?

— Ох, нет… — говорю я. — Я не умею, ты же знаешь. С танцами у меня координация на нуле. Мне будет неловко, тебе будет неловко, и это испортит наш первый вечер. Давай лучше погуляем, как ты предложила.

Мы принимаем душ, одеваемся и выходим. Сумерки прозрачны. Далеко напротив с Лидо в нашу сторону светит вывеска «Кампари». Буйки на воде зажигаются, как свечки. Мы замолкаем с темнотой. Идем какое-то время вдоль берега, затем ждем вапоретто, чтобы он нас отвез, куда ему заблагорассудится.

6.3

Мы выходим за пару остановок до Сан-Марко и стоим перед Ла-Пьетой, церковью Вивальди, или, скорее, той, которая была построена на ее месте. Должно быть, моя скрипка часто здесь играла. Снаружи над черной водой ярко сияет фасад Сан-Джорджо-Маджоре, залитый белым светом. Здесь был придуман наш квартет.

Мы решаем вернуться сюда завтра, надеясь, что тогда Ла-Пьета будет открыта. Пока же мы движемся к громадной площади Сан-Марко, потом углубляемся в маленькие переулки. Она говорит мне, что, когда была здесь раньше, не замечала, что каждая улочка хоть как-то, да освещена ночью. Это значит, что я в любой момент могу ей что-то сказать, если захочу. Но мне и так хорошо.

Мы снова оказываемся на широкой набережной, выходящей к лагуне. Голоса на всех языках окружают нас, или, скорее, меня. Ночью, когда уходит свет, на его место заступает звук. Но из всего этого — плеск воды о камень, повизгиванье воздушного шарика, колесики, подскакивающие на ступеньках моста, взмах голубиных крыльев, эхо каблучков в колоннаде — что из всего этого она слышит? Может, глухое ворчанье мотора вапоретто; а может, даже и нет.

И несмотря ни на что, мы гуляем рука в руке, никому тут не известные. Запах ее лимонных духов мешается с полусвежим-полусоленым запахом города. Я спрашиваю ее, не голодна ли она, и она говорит, что нет. А как насчет выпить? Да. Бокал просекко в баре. Она неугомонна и предлагает пойти куда-то на Джудекке. Я рад, когда меня ведут по земле, но еще лучше — по воде.

Бар ярко освещен. Столик рядом с нами занят двумя молодыми французскими бизнесменами с коляской, в которой ребенок, мобильный телефон, пачка сигарет и несколько журналов. Американская пара постарше глядит на них с любопытством, потом заказывает по двойному эспрессо без кофеина. Управляющий в сером костюме суетится вокруг, отдавая команды, помогая, вытирая очки, убирая корзинку с хлебными палочками, чем-то его возмутившую. Прибывает наше просекко, и мы потягиваем его, болтая ни о чем: будет ли дождь и что мы будем делать, если будет. Мой квартет и ее семья будто никогда не существовали.

За столиком позади женщина приятной наружности, судя по акценту англичанка, разговаривает с подругой.

— Это общество вокруг Традонико, понимаешь… — начинает она, и я, привлеченный именем, слушаю дальше. — Это ровно то, что ты думаешь. Они… Женщин они просто используют: пусть придумывают одежду, продают драгоценности, служат музыкальным фоном… А что касается книги, я скажу тебе, что я думаю: это газетная статья, но совсем не литература… Меня не пригласили, но я бы и так не пошла… Они кидают подачки, и надо плясать под их дудку… Я их презираю.

Джулия смотрит на меня с любопытством, но не оборачивается.

— Не стоит, — говорю я тихо, пораженный этими ядовитыми замечаниями. — Она говорит про общество вокруг Традонико. Наверно, она имеет в виду людей из палаццо. Почему мы пришли именно сюда?

— Мы с Марией тут были однажды. Мне это место показалось очень роскошным, я хотела посмотреть, как оно изменилось.

Мы просим счет и платим; вернее, она платит прежде, чем успеваю заплатить я.

— Ты зеваешь, Майкл, — говорит Джулия, пока мы ждем вапоретто.

— Наверное, я устал больше, чем думал. На самом деле я проголодался.

Остаток вечера проходит незаметно и счастливо: еда в траттории, прогулка по маленьким улочкам, поздний бокал вина в баре. Она — моя любовь, и мы вместе в Венеции, так что я полагаю, это — счастье. Так и есть. На позднем теплоходе мы возвращаемся в квартиру и засыпаем в объятиях друг друга почти невинно.

6.4

Я забыл закрыть ставни вчера ночью, и свет льется в комнату. Она открывает глаза, будто почувствовав, что я смотрю на нее, и сразу же закрывает их, бормоча: «Дай мнe поспать».

Сколько лет я не просыпался рядом с ней. Даже когда мы были студентами в Вене, только в поездках мы проводили ночи вместе.

Когда я возвращаюсь из ванной, она в белом пеньюаре.

— Почему ты всегда носишь шелк?

— Шелк? Я? — восклицает она. И дважды хлопает в ладоши сперва у левого уха, потом у правого.

— Хороший день?

— Так себе, — улыбается она и пожимает плечами.

Я исследую кухню и докладываю, что на завтрак нет ничего, кроме кофе. Мне пойти и купить что-нибудь? Джулия предлагает мне взять разговорник, чтобы указывать на нужные слова. Я спускаюсь вниз к магазинам и возвращаюсь с хлебом, вареньем и молоком. Кофе готов, мы сидим и пьем его, чувствуя некую неловкость. Совместное утро кажется более интимным, более очаровательно неловким, чем совместная ночь.

Нет, ведь и в Банфе мы тоже были вместе, день за днем, целыми неделями. Она сказала, что помнит долгие гудки поездов вдали. Но что же теперь с зовом сирен в лагуне?

— Сегодня хло`пок, — говорит Джулия, когда мы готовимся выходить.

— И даже чуть-чуть помады!

— У меня каникулы.

— Ты взяла фотоаппарат? — спрашиваю я.

— Нам не нужны фотографии, — быстро говорит Джулия, — и вообще Мария уже фотографировала на пикнике… Тебе не надо позвонить остальным? Вчера ты не позвонил.

Я звоню в палаццо Традонико, мне удается поговорить с Пирсом. Он сообщает, что мы встречаемся в одиннадцать. По тону его ясно, что он чем-то недоволен, но невозможно понять, чем именно — его нынешним жильем, или тем, что я забыл позвонить вчера, или тем, что случилось на концерте, или его собственной амбивалентной памятью про Алекса и Венецию.

Они втроем, конечно, говорили обо мне, и я думаю, что они предъявят нечто вроде их совместной резолюции. Джулия советует мне не волноваться и быть спокойным, когда я встречусь с ними.

Мы идем сквозь зелень нашего острова — маленького городка без машин, пахнущего срезанной травой, — к одному из мостов, ведущих собственно в Венецию. Слева от нас заводь, почти пасторальная картина; справа — рабочий канал с баржей, с которой разгружают блестящие вентиляционные трубы, и три человека орут друг на друга с расстояния двух футов, скорее обмениваясь информацией, чем ругаясь. Постиранное белье висит вдоль улицы, по которой мы идем, и вездесущие герани цветут в своих пластиковых горшках.

Мы шагаем по белому гравию дорожки, обрамленной высокими липами с темными стволами и свежими листьями, полными света. По обеим сторонам раскинулись неухоженные сады. В конце дорожки стоит памятник Гарибальди и лев. Его окружают голуби, золотые рыбки, черепахи, собаки, дети, младенцы в колясках и их беседующие матери — по крайней мере сотня независимых жизней. Мы задерживаемся тут, прежде чем продолжать путь.

— Мы должны попасть на виа Скьявони, — говорит Джулия. — Там то, что я хочу тебе показать.

Однако когда мы туда приходим, там закрыто.

— Но сегодня не понедельник, — говорит Джулия.

Она стучит в главную дверь. Ответа нет. Другие туристы собираются вокруг, пожимают плечами, совещаются, смотрят на закрытую дверь с раздражением или безразличием и поворачивают назад. Джулия стучит в дверь снова.

— Джулия, оставь.

— Нет, не оставлю. — Она выглядит необычайно устремленной, даже сердитой.

— Что такого особенного в этом месте?

— Все. О, я этого не выношу. Ни знака, ни объяснения, и никого нет. И я даже не смогла посмотреть моего Вермеера в Вене. У тебя есть клочок бумаги?

Я достаю карандаш и бумагу из скрипичного футляра, и Джулия пишет что-то со словами «телефонаре» и «пронто» печатными буквами, а потом засовывает записку в почтовый ящик.

— Будет ужасно, если они закрыты на реставрацию или что-то еще, — говорит она.

— Но что ты им написала?

— Позвонить мне или убояться моего гнева.

— У тебя нет никакого гнева.

— Так уж и нет? — говорит Джулия, немного удивившись самой себе.

— Даже если они нам позвонят, я не смогу их понять, а ты не сможешь их услышать.

— Мы подойдем к этому мосту, когда его пересечем.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Мы пересечем этот мост, когда подойдем к нему, — говорит Джулия, щурясь на синюю лодочку, лавирующую вдоль Рио делла Пьета. — Теперь — к твоей церкви. То есть к Вивальди.

6.5

Но она тоже закрыта, закрыта для посещения. Я открываю внешнюю дверь, но громадная красная портьера и табличка на разных языках преграждают вход в саму церковь. Я чувствую, как горюет мой Тонони. Это невыносимо.

Круглолицая девушка сидит за стойкой справа от входа. Она читает книжку, судя по обложке — хоррор.

— Можно войти? — спрашиваю я по-английски.

— Нет. Невозможно. — Она улыбается.

— Почему?

— Закрыто. Chiuso. Много месяцев. Только чтобы молиться.

— Мы хотим помолиться.

— Воскресенье.

— Но в воскресенье мы будем в Торчелло!

Она пожимает плечами.

— Сегодня вечером концерт — билет?

— А что играют? — спрашиваю я.

— Играют?

— Бах? Моцарт?

— О! — Она показывает программу местного ансамбля.

Первое отделение — Монтеверди и Вивальди, второе — современная музыка, включая пьесу с английским названием современного итальянского композитора: «Что ты ешь, то ты и есть». Даже если бы я был без Джулии, это совсем не мое.

— Сколько стоит?

— Тридцать пять тысяч лир, — отвечает девушка.

— Ой! — Я меняю тактику, избегая взгляда Джулии. — Слишком дорого — Molto caro, — добавляю я, вспомнив фразу.

Девушка улыбается.

— Я музыкант, — говорю я, показывая мой скрипичный футляр. — Скрипач! Вивальди! Это его церковь. — Я возношу руки вверх в преклонении. Похоже, ее это развлекает. — Пожалуйста.

Она откладывает книжку, выходит из своей будки, озирается, не видит ли кто, и на секунду отводит красную портьеру, чтобы мы проскользнули внутрь.

— Вот видишь, — говорю я Джулии. — Обаяние лучше угроз.

— Повтори.

— Обаяние лучше угроз.

— В Скьявони не на кого было расточать мое обаяние, — замечает она.

Высоко над нами великолепный потолок, полный пространства и света, с вылепленными музыкантами и ангелами, дивное слияние бледно-голубого, розовато-охряного и белого. Отец и Сын и Святой Дух в виде голубя коронуют Пресвятую Деву.

Пока мы восхищенно разглядываем эту красоту, откуда-то сбоку от алтаря вдруг раздается неистовая какофония. Некий безумец атакует рояль, установленный на низкой сцене и каким-то образом подсоединенный к усилителю. Сначала целая стена взрывается вдребезги на кусочки, потом куча слабоумных мышей сыплется с верхних октав, пока они не трансформируются внизу в медведей, от которых стынет кровь. Неужто то самое «Что ты ешь, то ты и есть»?

Джулия тоже обеспокоена, но в основном моей реакцией.

Вдруг все останавливается, пианист и звукорежиссер делают мелкие исправления перед тем, как продолжить репетицию. Потом снова тишина, крышка рояля закрыта — и, к счастью, эта пара исчезает так же внезапно, как и появилась.

— Это было действительно так ужасно? — спрашивает Джулия.

— О да. Поверь мне. На секунду я тебе позавидовал.

— Пусть Тонони сыграет, чтобы очистить церковь.

— Нас выгонят. Ведь нас тут и быть не должно.

— Майкл, если ты не сыграешь на своей скрипке здесь, то будешь жалеть всю оставшуюся жизнь.

— Ну да, и я думаю, скрипка тоже никогда мне не простит.

— Вот именно.

— Но, Джулия…

— Но, Джулия, что?

— Ты тогда должна мне помочь, — говорю я, подводя ее к роялю.

— О нет, Майкл. О нет. Тебе не удастся заставить меня играть. Ты же знаешь, я не буду.

— Ты это уже играла.

Из футляра моей скрипки я достаю Ларго из первой Манчестерской сонаты Вивальди — фотокопию на прекрасной широкой бумаге формата А3, — разворачиваю ее и ставлю на пюпитр рояля. Джулия садится, секунду смотрит в ноты, раскачиваясь немного из стороны в сторону. Я настраиваюсь.

— Ты тиран, Майкл, — говорит Джулия, очень нежно, очень серьезно.

В ответ я играю затакт, и она, безо всякого дальнейшего сопротивления, вступает на следующей ноте.

Это восторг, и это так быстро кончается. Ничего красивее никогда не было написано для скрипки, и моя скрипка, похоже, чувствует, что это было написано лично для нее, чтобы играть здесь. Где же еще должно быть исполнено это Ларго? Именно здесь Вивальди учил девочек из сиротского приюта и делал из них лучших музыкантов Европы. И поскольку рукопись этой сонаты была найдена всего несколько лет назад в той самой библиотеке в Манчестере, где я так многому научился, овладевая музыкальным мастерством, я чувствую, что она была написана и для меня тоже.

Никто нас не прерывает. Церковь пуста. Только музыканты над нами, с их виолами, трубами и вытянутыми лютнями.

— Это было безупречно, — говорю я сразу по окончании. — Давай еще раз сыграем.

— Нет, Майкл, — говорит Джулия, закрывая крышку фортепиано. — Если это было безупречно — раз это было безупречно, — это точно не стоит играть снова.

6.6

Пока мы идем по узким переходам и маленьким мостикам к палаццо Традонико, я слышу странные удары и звуки отскоков — оказывается, это местные дети играют в мяч. Палаццо выходит к воде, а его водные ворота открываются в очень маленький канал. Парадный фасад, серый и облупившийся, смотрит на маленькую, неправильной формы площадь, кампьелло Традонико. Она вне всех туристических маршрутов и тем самым служит прекрасной площадкой для игры в нечто типа футбола-сквошa. На колья ограды по уровню второго этажа насажено немало черно-белых мячей. Там они и остаются, ежедневно сдуваясь, никогда не сдуваясь до конца, очерчивая и украшая палаццо, как ананасы, или химеры, или другие, более традиционные архитектурные наросты.

Я нажимаю дверной звонок. Женский голос что-то говорит по-итальянски, на что я отвечаю «Синьор Холм, куартетто „Маджоре“», и это вызывает приветственный щелчок. Широко открыв дверь, мы оказываемся в огромном, темном, пустынном каменном вестибюле с лестницей, ведущей наверх вдоль одной из стен. Свет не зажигается, и мы в потемках карабкаемся наверх на второй этаж, где открывается дверь, когда мы оказываемся возле нее.

Девушка-подросток, дочь графа Традонико, приветствует нас, представляется Терезой и говорит нам, что остальные члены квартета собрались в музыкальной комнате. Она провожает нас туда, улыбается и исчезает.

Блестящий, потрескавшийся охристо-черный пол главного зала идет насквозь от входа до задней стены, залитый светом с обеих сторон. После невзрачного, обшарпанного фасада и угрюмого входа я ничего подобного не ожидал.

Мы проходим через комнаты, каждая следующая удивительнее предыдущей. Они наполнены разнообразной красотой из смеси веков: золоченые диваны с парчовыми спинками; бархатные стулья; двери, расписанные верблюдами и леопардами; огромный стол зеленого мрамора с богато украшенными ножками, не ведающий о существовании прямых линий; стеклянный подсвечник со всплесками крыльев и цветов; часы, поддерживаемые медведями; дикая смесь китайских ваз, статуэток, вглядывающихся в нас и манящих куда-то из каждой ниши; картины — от семейных портретов до маленьких карандашных набросков, от белокожих мадонн до окровавленных Юдифи с Олоферном, смотрящих со стены над обеденным столом.

Билли появляется из внутренней комнаты и тепло нас приветствует.

— Все хорошо?

— Да, — отвечаю я.

— Ты уверен?

— Да, конечно, — говорю я.

— Мы тут за хозяев, — бормочет Билли.

— Это поразительно! — говорит Джулия.

— Мы на третьем этаже, который у миссис Вессен, но концерт будет на этом. Тут даже есть внутренний сад, — говорит он, указывая на маленький воздушный мост, перекинутый через канал. — Это меньше, чем мой сад в Лейтонстоуне, но Пирс говорит, что по венецианским меркам это просто поле для гольфа.

Лицо Джулии освещается мыслью о побеге от всего этого великолепия в сад.

— Давайте быстро посмотрим, — предлагает она. — Или остальные ждут Майкла? Ничего, если я пойду одна?

— О, — говорит Билли, — это займет всего минуту. Пошли вместе.

Мы переходим по мостику и оказываемся в освежающе простом мире, в пристанище плюща, олеандра и кипариса, деревьев с мелкими листьями и благоухающими белыми цветами. Несколько листьев плавает в мелкой каменной поилке для птиц. Скучающий потрепанный лев загорает перед фонтаном, положив передние лапы на щит.

На маленьком канале нет движения. Тишина нарушается только короткой птичьей песней и далеким церковным колоколом; даже стук мяча не слышен. Я растираю лавровый лист, и Джулия нюхает его из моей ладони.

— Ну, — говорит Эллен, неожиданно и бесшумно появившись за нами. — Это все очень мило, но, наверное, нам надо порепетировать. — Она не обращается ни к кому из нас конкретно. Когда мы проходим над каналом, она бросает в него несколько листиков.

В музыкальной комнате есть и фортепиано, и клавесин.

— Знаешь что, Джулия? Мы должны сыграть того Вивальди здесь, — предлагаю я. — Гораздо больше подходит на…

— Нет, — быстро и резко говорит Джулия, на секунду поднимая глаза вверх.

Я следую ее взгляду и вижу огромную массу серо-золотых сплетений маленьких ножек, ручек и попок, выступающих из потолка.

— Ну, может, наконец начнем? — не удосужившись нас поприветствовать, холодно говорит Пирс, который нас тут ждал.

— Прошу у всех прощения, — говорит Джулия. — Я зашла просто поздороваться, и я приду на концерт, но сейчас я должна идти.

— Но, Джулия… — протестую я.

— Мне надо кое-что купить, — говорит она. — Ключи у меня есть.

— А ланч?

— Тебе лучше с друзьями. Ты проводишь с ними слишком мало времени. Я тут поброжу, и мы встретимся в шесть в квартире. В шесть — нормально?

— Ну да, но…

— Тогда до шести. Пока.

— Мы закончим через час-два, — говорю я. — Ты не хочешь просто посидеть в саду и почитать?

Но Джулия, к моей досаде, отвернулась. Я встаю, беспокоясь, что она может споткнуться на неосвещенной лестнице, и догоняю ее у двери.

— Майкл, возвращайся.

— Я тебя провожу донизу.

— Не надо.

— Да что случилось?

— Ничего.

Мы у подножия лестницы, и тут слишком темно, чтобы говорить.

— Ты найдешь дорогу обратно? — беспокойно говорю я, держа входную дверь открытой.

Но Джулия, быстро кивнув, переходит кампьелло, не обращая внимания на присутствие и передвижения удивленных молодых футболистов.

6.7

Когда я возвращаюсь, Билли нервно наигрывает на рояле.

— Ничего не случилось, я надеюсь, — говорит Пирс несколько отстраненно.

— Нет, — говорю я, недовольный его неприязненным приемом Джулии и уж подавно отношением к ней Эллен.

— У нас не было времени ничего обсудить, — говорит он. — Я имел довольно резкий разговор с Лотаром на следующий день после концерта. То есть он позвонил нас поздравить. Концерт, конечно, прошел с большим успехом.

Я киваю с недоверием.

— Я сказал ему, что он должен был там присутствовать. Он представляет не только нас, но и Джулию, и должен был понимать, что, учитывая обстоятельства, могли возникнуть те или иные сложности.

Странно официальная манера Пирса меня раздражает.

— Полагаю, он был занят где-то еще, — говорю я.

— Да, он так и сказал.

— Но это довольно разумно, Пирс. Он все подготовил. Он даже встретил нас в аэропорту и привез на первую репетицию. В любом случае он базируется в Зальцбурге, верно? Я не понимаю, на что ты намекаешь. Я сам не знал, что со мной случится. Как он мог знать? Он даже не знал, что я знаком с Джулией.

— Или то, что вы сейчас встречаетесь, — добавляет Эллен. — Билли, прекрати.

Билли прекращает свое треньканье.

— Я считаю, что Лотар должен был нам сказать про Джулию, — говорит Эллен. — Ты так не думаешь? Это чуть не привело к катастрофе.

— Как ты можешь такое говорить? — восклицаю я.

— Как ты можешь это отрицать?

— Эллен, подумай сама, — говорю я далеко не так спокойно, как рекомендовала Джулия. — Это была не ее проблема, а моя. И к тому же я вам про нее сказал, так что какая разница, Лотар там или не Лотар.

— У всех был такой стресс, — говорит Пирс.

— Вы планировали этот разговор? — спрашиваю я.

— Конечно нет, — резко отвечает Пирс. — Просто мы все были по-настоящему обеспокоены тем, что случилось. Включая Билли, который старается не участвовать в разговоре.

— Что мы репетируем сначала? — спрашиваю я, глядя на всех. — Мендельсона?

— Нам надо поговорить, — говорит Пирс, кладя руку мне на плечо; я не могу двинуться. — Если какой концерт и требует обсуждения, то именно этот.

Я убираю его руку.

— Тут нечего обсуждать, — говорю я, стараясь сдержаться. — Джулия больше ни с кем никогда не будет играть. Хорошо? Эта часть ее жизни закончилась. Мы не будем играть с ней, как это может на меня повлиять? — Я глубоко дышу и начинаю снова: — Я очень, очень сожалею о том, что случилось в Вене. Глубоко сожалею. Это было ужасно для меня, ужасно для нее, и я знаю, что это было ужасно для вас. Мне нет прощения. Этого не должно было случиться. Я вас подвел. Но как такое может еще раз повториться? И как вы можете быть столь бесчувственны к ней? Вините меня, но не ее.

Несколько секунд все молчат. Ни Эллен, ни Пирс не убеждены.

— Ты прав, — неожиданно говорит Пирс. — Не будем об этом.

— Хорошо. Мендельсон, — облегченно говорит Билли.

Эллен ничего не говорит, но легко кивает.

— Тогда гамму? — говорит Пирс.

Мы медленно играем гамму, и постепенно, почти болезненно, бо́льшая часть недовольства уходит. Я смотрю наверх и снова вижу странное переплетение херувимов на потолке. Смотрю на простой пол и снова погружаюсь в медленные звуки гаммы, сначала вверх, потом вниз.

— Еще раз, — говорит Билли, когда мы доходим до последней ноты, и мы все легко подчиняемся этой беспрецедентной просьбе.

Эллен и Билли играют спокойно и гладко, но Пирс кажется потерянным в своем мире, таким, как я его помню, когда только присоединился к квартету.

После репетиции мы решаем, что еще одна перед концертом нам не нужна.

— Почему бы нам всем вместе не пойти завтра в Сан-Джорджо-Маджоре? — предлагает Эллен, вернувшись в свое обычное состояние. — Мы ничего в этой поездке не делали вместе. Можем попросить кого-нибудь сфотографировать нас на фоне колонн — это будет неплохая реклама. Не говори мне, что ты завтра занят, Майкл.

— Вроде бы я свободен… может, до или после ланча?

— А церковь не будет тогда закрыта? — спрашивает Билли.

— Ну, тогда как насчет завтрашнего утра? — предлагает Эллен. — Или даже сегодня после полудня?

— Мне надо сейчас прогуляться, — говорю я. — Но могу с вами там встретиться около трех.

— Пирс? — спрашивает Эллен.

— Нет, я занят.

— Ты имеешь в виду сегодня?

— Да.

— И завтра?

— Да, — говорит Пирс, скорее оцепенело, чем раздраженно.

— Тогда завтра утром, о’кей? — настаивает Эллен.

Пирс мотает головой и вздыхает:

— Завтра я тоже занят.

— Что? Весь день? — говорит Эллен. — Что ж такое ты делаешь? Скажи, что ты придешь, Пирс. Это будет так здорово. И вид с башни поразительный.

— Я не хочу ехать на тот остров, — говорит Пирс, кладя скрипку в футляр. — Я знаю этот вид с башни. Он навсегда во мне. Ради бога, Эллен, не притворяйся идиоткой. Я никогда не поеду на тот остров — ни сегодня, ни завтра. Я ненавижу Венецию. Иногда я искренне жалею, что он вообще предложил собрать квартет.

Пирс выходит из комнаты. Мы втроем глядим друг на друга, пораженные силой его эмоций, не зная, что сказать.

6.8

Мы с Джулией ужинаем при свечах в квартире. Она приготовила, а я накрыл на стол. Рассказав ей о Пирсовом выплеске, спрашиваю, почему она была в таком странном настроении в палаццо.

— Из-за Эллен?

— Мне слишком сложно.

— Прости.

— Я имею в виду, это действительно красиво, Майкл, но я не могу читать по губам при свечах. Что это было про луну?

— Про луну?

— Ох, не важно. Кстати, лампочка на автоответчике мигает, так что кто-то оставил сообщение. Интересно, оно от Дженни?

— Может быть, из Скьявони.

— Да, действительно.

— В таком случае оно будет по-итальянски. Как нам с этим справиться? — спрашиваю я.

— Если ты его послушаешь после ужина и просто запишешь, как оно звучит, я попробую его разобрать.

Я поднимаюсь зажечь свет.

— Вот… но тебе на самом деле сложно? Я имею в виду — просто быть здесь?

— Я рада, что я здесь с тобой.

— Ну, в смысле, быть далеко от… от Лондона?

— Я скучаю по ним, — говорит Джулия. — Так было бы и в Вене. Но не только это. Сегодня я сняла деньги из банкомата по кредитной карточке и подумала, что в истории операций будет написано: это произошло в Венеции. Я не привыкла о таком думать. Это какие-то ужасные ухищрения.

Она замолкает.

— А Джеймс…

— Догадывается?

— Не то. Он спал с кем-нибудь еще?

Джулия размышляет, как ответить, а может, отвечать ли вообще. Кажется ли ей это грубым? Но я не хотел говорить о верности.

— Насколько я знаю, только однажды, — наконец говорит она. — Несколько лет назад. И когда мы, казалось, были наиболее близки. Но это случилось по-другому. Он был в поездке, одинок, и это была только одна ночь. Я не думаю, что теперь он будет спать с кем-то еще.

— А как ты об этом узнала?

— Никак. Он сам мне сказал. Тогда мне это показалось странным. Я и сейчас так думаю… Но его проступок меня не извиняет. У меня намного хуже, потому что я люблю тебя; как я могу ему об этом сказать? Когда я начинаю думать об этих вещах, у меня кружится голова. Весь день у меня какой-то звон в ушах… Я купила тебе подарок на день рождения. Запоздалый, я знаю.

— Правда? Покажи.

— Ты его скоро получишь. Я должна с ним кое-что сделать, прежде чем тебе отдать.

Я наполняю бокалы.

— Не совсем честно, что ты можешь резко менять тему разговора, а я не могу, — говорю я.

— Небольшая компенсация, — говорит Джулия. — Я была серой мышкой, как ты, наверное, помнишь, но невозможно быть серой мышкой, когда ты глухая. Теперь, если я чего-то не понимаю или не хочу чего-то понимать, я меняю тему разговора, и все должны этому следовать.

— Ты никогда не была серой мышкой.

— Разве?.. Знаешь, пожалуй, надо бы отправить факс Джеймсу отсюда. У Дженни есть факс, я с ней встречаюсь завтра на ланче.

— Почему бы тебе просто не сказать ему, что ты в Венеции? Особенно если он может это выяснить.

— Да, ты прав, почему бы и нет?

— Конечно, если Мария с ним говорила и сказала ему, что ты с ней…

— Я думаю, меня по-настоящему расстроили херувимы на потолке в комнате, где вы репетируете, — говорит Джулия.

— Ты про что?

— Уже прошло больше недели, — говорит она.

— Но у него же там бабушка, которая все для него делает, — говорю я.

— Да. Я уверена, он совсем не скучает по мне. Я этого не выношу. Мой бедный ребенок.

Меня охватывает внезапная неприязнь к этому бедному ребенку. Как я могу с ним состязаться? Как я могу даже думать о том, чтоб их разделить?

6.9

После ужина мы выходим выпить кофе на ближайшую площадь, обсаженную гинкго, мушмулой и липой; потом обратно домой под глицинию, стараясь не хлопнуть входной дверью.

Она обнимает меня всю ночь, время от времени произнося мое имя. Она научила меня тактильному алфавиту, чтобы могла читать в темноте мои одно-два слова любви — достаточно, чтобы смеяться над моими ошибками. Я не могу заснуть, когда она меня обнимает. В конце концов мы находим положение, когда ее голова лежит на моем плече и руке, и я сплю хорошо.

Утром, подперев подбородок, я созерцаю, как она красится. Она так хороша собой, еще красивее здесь при дневном сиянии этого города. Она несколько раздосадованно спрашивает: неужели мне совсем нечего делать? Почему бы мне не почитать про Венецию? Почему бы не поработать над «Искусством фуги», привезенным с собой? Почему бы не побриться? Почему я только и делаю, что смотрю на ее утренний туалет? Она не смотрит, как я бреюсь, и не может понять моего восхищения.

Но как мне не восхищаться? Нам так легко быть вместе здесь, на окраине Венеции. Мы гуляем рука в руке: здесь, там и всюду. Мы вдвоем — английская пара, друзья синьоры Фортикьяри. В Венеции для меня нет прошлого, только обещание будущего. Для нее — есть память о поездке без меня, но Сант-Элена, не обремененная, легкая, почти первозданная, избежала даже этого.

Сообщение на автоответчике было из Скуола ди Сан-Джорджо-дельи-Скьявони. Смотритель болен, поэтому мы не смогли попасть внутрь; но сейчас найдена замена, и здание будет открыто начиная с полдесятого.

Мы идем к Скуоле. Народу мало. Джулия называет мне имя художника, на которого мы пришли посмотреть: Карпаччо. Пока мои глаза привыкают к перемене света, я открываю рот в изумлении. Картины на фоне темного дерева стен — самое удивительное из всего, что я видел. Мы вместе стоим перед первой: отвратительный дракон, атакуемый святым Георгием, угрожающе извивается, тогда как острие копья уже пронзило пасть и череп. Голая, разрушенная земля простирается вокруг. Она кишит всякой мерзостью: змеями, лягушками, ящерицами, отрубленными головами и конечностями, костями, черепами, трупами. Укороченный торс человека выглядит, как мог бы выглядеть сам кудрявый святой Георгий, будь он жертвой. Человек смотрит с картины, его рука и нога поглощены драконом. Девушка, съеденная на нижнюю половину, умудряется выглядеть по-прежнему добродетельной. Все бледное и гротескное; тем не менее за высохшим деревом и этой роковой пустыней — полоса безмятежной красоты: пейзаж с кораблями и водой, высокими деревьями, роскошными зданиями.

Мы двигаемся вдоль стены от сцены к сцене, ничего не говоря, я сзади с путеводителем. Прирученный, усохший дракон ожидает последнего удара меча победителя; языческие монархи с большой помпой переходят в христианство, в то время как красный попугайчик смотрит с картины циничным оценивающим взглядом, покусывая листочек маленького растения; из ребенка изгоняют нечистую силу, которая выглядит как странный василиск; через алтарь на другой стене незлобивый святой Иероним путешествует со своим еще более незлобивым львом, отправляя робеющих монахов врассыпную по всей картине, как клонированных летучих мышей; красный попугайчик возникает снова, когда святой Иероним благочестиво умирает; и потом самая удивительная из сцен — новости о его смерти достигают святого Августина в его богатом тихом кабинете. Окруженный книжными шкафами и раскрытыми фолиантами нот, Августин сидит один со своей великолепной, безупречной, вежливой, обожающей, кудрявой белой собачкой, будто нет ничего более совершенного или более необходимого в этой комнате, в Венеции, во всем мире.

Свиток возле него, не более заметный, чем раскрытые фолианты нот, констатирует, что собачка написана Витторе Карпаччо. Но разве это возможно? Тот, кто создал дракона, также создал тебя? Перо в руке мастера готово, свет пророческого знания на его лице, и длинные тени от вечернего солнца перечеркивают простой пол, на нем никого, кроме тебя, о великолепный пес. До чего же мокр твой нос, каким вниманием блестят твои глаза. Картина невообразима без тебя. Христа может не быть в его нише, никто и не заметит.

Неожиданная стайка маленьких французских школьников в желтых шапочках обсуждaeт картины в философских диалогах с учителем. Они сидят на скамеечках. Смотрят по сторонам, толпятся перед отдельными сценами. «Chrétien… une bête féroce… jeune fille…»[85] В моей голове возникает певучее: «Fou… Soûl… Non. Fou… Non. Soûl…» Я начинаю нервничать, потом успокаиваюсь. Мы стоим справа, не загораживая. Джулия держит меня за руку. Один маленький мальчик, отвечая на вопрос, робко говорит: «Le chien sait»[86]. И он прав, собака знает, хотя это и другое знание, чем у попугая, в чьих мотивах я сомневаюсь. Собака спокойна в своем знании. Она верит в устройство мира, в достоинство и в преданность.

Когда мы поднимаемся наверх, мы одни. Я целую ее. Она нежно и непринужденно целует меня. Под окном скамейка. Воркует голубь, ветерок колышет красную занавеску, и через канал доносятся звуки работы: там обнажают кирпичную кладку из-под штукатурки. Мы, скорее я, сможем услышать, если кто-то станет подниматься по лестнице. Мы долго целуемся. Я сижу на скамейке, она сидит у меня на коленях, я ее трогаю, моя рука под ее платьем.

Я шепчу ей на ухо, что я хочу с ней сделать, зная, что она не может этого слышать.

— О боже… — говорит она. — Давай немедленно перестанем! Давай перестанем!

Я слышу кого-то на лестнице. Мы отпрыгиваем друг от друга и погружаемся в путеводитель и панели на потолке, где разные фигуры святых занимаются своими святыми делами.

Старик поднимается неуклюже и медленно вверх по ступеням, холодно оглядывает нас и спускается обратно, не говоря ни слова. Вряд ли он мог знать, чем мы были заняты, но его появления достаточно, чтобы нас приструнить.

Внизу мы бросаем последний взгляд на картины. Скамейки теперь заполнены по крайней мере сотней безудержно болтающих школьников.

Мы входим в соседнюю комнату, что-то вроде ризницы, где видим чаши, одеяния, трех мадонн с младенцами и сине-белый экран видеонаблюдения, на котором застыла скамейка, где мы только что сидели.

— Пошли отсюда скорее, — говорит Джулия, ее лицо полно ужаса, щеки красны от стыда; старика нигде не видно.

Мы быстро уходим, идем через мостик; потом, глубоко в лабиринте улиц, она говорит:

— Это ужасно, ужасно…

— Ну ладно, Джулия…

— Это так по́шло…

— Ну, это старик, выполняющий свою работу.

— Мне плохо от всего этого… — Она начинает рыдать.

— Джулия, пожалуйста, не плачь.

— О Майкл…

Я притягиваю ее к себе: она не сопротивляется, хоть я и боялся обратного.

— Почему ты меня бросил тогда? Это не может продолжаться. Я это ненавижу… и теперь у Чиприани… Джеймс там останавливался однажды…

Я понимаю отдельные слова, сам говорю что-то невнятное, но главное, просто жду, когда она перестанет всхлипывать.

Мы идем к воде.

— Как я выгляжу? — спрашивает она, прежде чем войти в холл отеля.

— Ужасно.

— Я так и думала.

— Нет-нет. Ты, как всегда, прекрасна, — говорю я, заправляя за ухо ее выбившуюся прядь. — Я буду ждать тебя здесь в три тридцать. Не грусти. Мы оба на взводе, вот и все.

Но это жалкая отговорка. Я знаю — все гораздо сложнее. Что-то сломалось. Маленькая коричневая лодка пыхтит через большую воду. Вдалеке появляется громадный белый лайнер. Чистое голубое небо, оживленная голубая лагуна: чтобы отвлечься от того, что случилось, я стараюсь запечатлеть эту сцену в памяти, написать каждый элемент, будто некий поздний Каналетто: круизный лайнер, паром с автомобилями, водное такси, полицейский катер, пара вапоретто, маленькая плоская лодка вроде баржи. Но без толку; эти мысли не победить. Я пытаюсь представить мою жизнь без Джулии. Ухожу прочь от воды, пересекаю площадь, бреду узкими вьющимися улицами.

Я стою на мосту через боковой канал и смотрю на пристань, ее голубые с золотыми полосками столбы. Водные ворота в Оперу: куски перекрученного металла, деревянные рейки, обуглившиеся двери, заржавевшая птица. На черных стенах граффити декларирует: «Ti amo. Patrizia». Этот феникс, однажды уже сгоревший, на сей раз не возродился. Но ведь то, что было так глупо, так стремительно, за такое короткое время потеряно, может быть и найдено, переделано, снова возвращено к жизни.

6.10

Я увидел маленькую синюю фарфоровую лягушку — и купил для нее. В полчетвертого мы встречаемся, где расстались. Джулия выглядит спокойнее. Мы едем на остров Мурано, где едим гадкое абрикосовое мороженое и посещаем магазин, полный кошмарных стеклянных изделий. Она говорит мне, что по-итальянски корь называется morbillo — милый факт. Я предлагаю купить рюкзак фирмы «Инвикта» для Люка. Тогда ни с того ни с сего она говорит мне, что ее подруга разрешила мне остаться в квартире после ее отъезда — во вторник.

— Вторник? — говорю я, побледнев. — Почему так рано?

Никакие мои слова ее не переубеждают. И теперь она говорит, что не сможет прийти на сегодняшний концерт. Почему, спрашивается? Дело в самом палаццо? В потолочных херувимах? В моих коллегах по квартету? Она мотает головой, не отвечая. Она должна послать факс по пути домой. Она рано ляжет.

Я безжалостно рассказываю ей про звуки Венеции, и ее лицо белеет, хотя она ничего не говорит. Я любовно описываю их. Как она может покинуть меня во вторник? Как? Как? Значит, у нас здесь всего четыре дня? И сегодня второй из них.

Во время концерта моя рука безупречно двигается по грифу. Гайдн и Мендельсон исправно создаются в процессе. Выступлению аплодируют; мы исполняем на бис часть из квартета Верди, заранее заказанную миссис Вессен. Граф Традонико и его графиня искусно играют хозяев, внимательные ко всем, знакомым и незнакомым; их обаяние безмятежно и профессионально. Между гостей угрюмо курсирует скульптор, неприветливый брат графа. Я хочу с ним поговорить, но неожиданно теряю всякое желание. У меня не получается соединить сплетни из бара на Джудекке с тем, что я здесь вижу, или соединить хоть что-то с чем-то.

Пятнадцатилетняя Тереза улыбается нам, особенно Билли, ее любимцу. Моросит, и никто не выходит через мостик в сад. Просекко и бутерброды поглощаются в комнате со свисающими с потолка серо-золотыми младенцами; вечеринка успешно гомонит. Миссис Вессен громка в своих излияниях. Какое облегчение никого не знать, не быть душой общества. Я почти не говорю с моими коллегами из «Маджоре», мы только назначаем время репетиций для двух других концертов в Венеции. Я отбываю на Сант-Элену.

Я слишком много выпил просекко; не сомневаюсь, что она почувствует этот запах на моей коже. По пути к вапоретто я останавливаюсь в баре, чтобы протрезветь, и пью еще немного — на сей раз крепкую граппу. Я становлюсь дружелюбен, многословен, не заботясь о понимании. Обнаруживаю, что уже за полночь.

Ночью вапоретто словно крадется по темной воде, нужно его не пропустить.

Свет не пробивается через ставни. Я могу шуметь в квартире, но не могу зажигать свет, потому что она спит и это может разрушить ее сны. Раздеваюсь и ложусь рядом с ней. И в ночи, несмотря на все трещины, прошедшие между нами днем, мы неосознанно придвигаемся, чтобы обнять друг друга. Или так я предполагаю, раз мы просыпаемся в этой позе.

6.11

Звонит будильник. Кажется, я совсем не спал.

Я смотрю на стрелки часов, говорящие: 5:00.

Она, конечно, по-прежнему спит. Но если она поставила будильник на этот дикий час, значит она хотела, чтобы я ее разбудил.

Я нежно бужу ее, целую ее веки. Она немного жалуется. Я чуть-чуть щекочу ее пятки.

— Дай мне поспать, — говорит она.

Я зажигаю свет. Она открывает глаза.

— Ты знаешь, который час? — спрашиваю я.

— Нет… О, я так хочу спать.

— Почему ты поставила будильник на пять?

— А, да, — зевает она. — Я не хотела пропустить восход солнца.

— Восход? — глупо повторяю я. — Мне кажется, у меня похмелье.

— Оденься потеплее, Майкл.

— Зачем?

— Вапоретто до Сан-Марко, пешком к Фондамента Нуове и паром в шесть часов до Торчелло.

— О нет.

— О да.

— Паром в шесть часов?

— В шесть.

— Тогда сначала кофе. Сейчас поставлю. Я не смогу шевелиться без кофе.

— Мы можем пропустить восход.

— И во сколько восход?

— Точно не знаю.

— О’кей, давай сравним то, что мы знаем точно, с тем, что мы знаем неточно, и попьем кофе. — Но голос у нее такой разочарованный, что я быстро сдаюсь.

Сосны шелестят. Тяжелое небо окрашено золотом здесь и там. Птицы устраивают жуткий галдеж на пристани. Она поскрипывает и покачивается, пока мы смотрим в сторону Лидо. Слышен приближающийся звук: вапоретто почти пуст, ведь это воскресенье, и только 5:30 утра.

Золотой свет сияет над широкой лагуной. Мы быстро оказываемся на Сан-Марко.

— А теперь? — спрашиваю я.

— Теперь мы пересекаем пьяццу и наслаждаемся ее пустотой.

— Пересекаем пьяццу. Наслаждаемся пустотой. Понял.

Никого на площади нет, кроме голубей и человека с метлой. Я наслаждаюсь, как могу.

Серая кошка присоединяется к голубям, не пытаясь на них нападать, а они не выказывают беспокойства.

— Что это у тебя за такие лимонные духи все время? Они прекрасны.

— Не лимонные, Майкл, — раздраженно говорит Джулия. — Цветочные. И это не настоящие духи. Просто туалетная вода.

— Прости, прости, прости. В любом случае — они великолепны. Почти так же, как ты сама.

— Ох, заткнись, Майкл, или я начну звать великолепным тебя.

— Перед голубями? Ну и разве я не?..

— Да. Если хочешь.

— На самом деле ты хочешь, чтоб я помолчал.

— Да.

— Но я могу напевать?

— Да.

Японская пара, верно настолько же безумная, как и мы, вышла на прогулку. Они появляются из-под колоннады, и женщина уговаривает дворника дать ей попозировать с метлой. Он вручает ей метлу. Она фотографируется, держась за метлу, на фоне Сан-Марко и голубями перед ней.

— Где восход? — спрашиваю я. Небо светлеет.

— Эти облака. Я не думаю, что мы его увидим, — грустно говорит Джулия.

Я все еще сонный. Мы бредем, пару раз оказываясь в переулках, выходящих к воде. Помощник булочника появляется откуда-то с подносом, газетчик вывозит тележку с газетами, голуби, хлопая крыльями, приземляются на площадь. Бронзовый всадник наблюдает за нами со своей бессонной высоты. Мы попадаем на набережную Фондамента Нуове, как раз когда наш паром уходит.

— Слишком поздно, — говорю я. — Что теперь?

— Наслаждаемся небом, — предлагает Джулия.

— Хорошо.

Мы идем по мосту и останавливаемся на нем, глядя на север, на остров, памятный своим абрикосовым мороженым. Наш паром удаляется в его направлении.

— Если бы ты не медлил… — начинает Джулия.

— Если бы ты не ошибалась по дороге… — замечаю я.

— Это ты должен был нас вести по карте.

— Но ты утверждала, что знаешь дорогу.

— Однако согласись, что это красиво.

Я соглашаюсь. Небо разрезано всплеском бледного золота над островом-кладбищем и ясным розовым румянцем над Мурано. Но следующий паром через час. Слишком холодно стоять на мосту и слишком одиноко сидеть на пристани, откуда мы поплывем в Торчелло, так что садимся на соседней пристани, где, по крайней мере, есть какое-то движение. Трап скрипит, когда швартуется паром. Сходит монах в коричневых одеждах, на борт поднимаются чернорабочие в синих рубашках. Открывается магазин напротив, и мы пьем кофе. Потом идем в только что открывшийся рядом бар, и я выпиваю неизменную граппу.

Джулия вслух не комментирует. За две минуты до отхода следующего парома я заказываю вторую граппу.

— Лекарство от похмелья, — говорю я.

— Ты меня нервируешь, — говорит она.

— Дай мне ею насладиться. Я много наслаждаюсь последнее время.

— Майкл, я уеду без тебя.

— Помнишь поезд? Самолет? Ты ведь всегда успевала в последний момент.

Она свирепо глядит на меня, подхватывает граппу со стойки, выпивает залпом и тянет меня к парому.

6.12

Скопления свай очерчивают полосы движения по лагуне, как пучки спаржи. Кипарисы обитают на острове мертвых, заселенном знаменитостями, как и большое кладбище в Вене. Неподвижная пена пятнает серую воду. Я смотрю назад на зелено-черную бахрому Венеции. Так скоро, так скоро — уже воскресенье.

Длинная и серая башня маяка украшена фризом с Пьетой. Мы проплываем под разбитыми окнами фабрики, потом выплываем в ничем не примечательную мелкую лагуну.

Аэропорт слева. Какой маленький тот самолет; и она тут будет через два дня, она — совсем маленькая в воздухе; и с ней ее губы, ее глаза, ее руки, ее ноги, ее грудь, ее душа, ее плечи, ее волосы, ее пальцы на ногах, ее голос, все быстро удаляется; и в багажном отделении синяя фарфоровая лягушка, которую я ей еще не подарил.

Низкий прилив? Чайки сидят на грязевых отмелях малярийной лагуны, вход в которую обозначен накренившимися башнями. А вот: слева на отмели человек с усилием орудует палкой и чем-то белым. Что он делает с таким напряжением? Нам это интересно? А теперь мы шипим и пыхтим между островами. И вот мы там.

Все пассажиры сошли на Маццорбо. Что мы вдвоем делаем в восемь утра на Торчелло? На двух красных скамейках сидят две серые в полоску кошки.

Мы идем вдоль помойно-серого канала. Прохладный ветерок. Сладко поют птицы, далеко кукарекают петухи, чихает вхолостую мотор. Мы идем вдоль кирпичной стены с кладкой ромбиками. Виииии-виииии-виииии-виииии-виииии-чак-чак-чак-чак. Ничего из этого она не может слышать. Но она может видеть виноград и фиги, маки, темные розы перед гостиницей; она может видеть лающую собаку, хвост у собаки торчком, глаза в ярости. Толстая, откормленная собака на трех лапах, почему ты рычишь? Ты нюхаешь, писаешь, бежишь рядом с нами, неловко вспрыгиваешь на мост Дьявола. Пропусти нас, позволь нам полюбоваться этими деревьями с их серебристо-белыми листьями. Не бойся, покоя мы не нарушим. Чак-чак-чак. Виииии.

Покой в церквушке Санта-Фоска. Она преклоняет колени в тишине. Я сижу в граде звуков. Маленький толстый священник в черном вытирает лоб под белым венчиком волос. Старый служка устало держит оранжевую сумку. Пожертвования этой недели пересыпаются в сумку из ящиков, по очереди. Деньги, деньги, роскошные лиры: монеты сыпятся внутрь, и отдельный звук купюр, перемешанных с ними, закрывание ящиков, перестановки и шарканье; и поверх всего — птичье пение, такое выразительное, и мотор, мягко гудящий в отдалении, через открытую дверь.

Священник кашляет, преклоняет колени перед мамоной в проходе, спиной к Христу. Это деревянный ящик для пожертвований, на подставке. Мне неспокойно, я поднимаюсь; слева от алтаря — Мария, увенчанная двенадцатью звездами с миниатюрными электрическими лампочками внутри, держит младенца. Он хороший ребенок, он не ухмыляется, как некоторые, знающие про себя, что являются светом мира. Справа — коленопреклоненный мужчина в уповании перед благосклонным Богом; молоток и другие орудия его труда лежат рядом, и виден только его подбородок, голова повернута вверх, закрытая воздетыми в молитве руками.

Она зажигает две свечи и смотрит на меня. Я секунду сомневаюсь и тоже зажигаю свечу.

Мы выходим наружу, на солнечный свет, и через какое-то время входим в собор.

6.13

В амбаре Бога взвешивают души. На коленях у дьявола сидит ненастоящий Христос, восставший и слабый. Большие балки выступают из стен и подпирают крышу. Вся в синем, царица милосердия держит своего сына с лицом мудреца.

Судный день окутан золотом. Дикие звери слышат последний зов трубы и выплевывают тех, кого они поглотили. Мертвые сбрасывают свои покрывала. Грешники, горя в багряном пламени, спокойны и, кажется, не страдают. На черном фоне черви пронизывают глазницы черепов.

Праведники стоят и восхваляют Бога. Это их судьба в вечности.

Она опять преклоняет колени. Звонит колокол. Священник и его немногочисленная паства, не более десяти в этом громадном пространстве, начинают петь. Прекрати свою жалобу, толстенький священник, не пой ни высоко, ни низко: это ни в тон, ни в ритм. Для моих ушей невыносимо.

Мне скучно, я раздражен. Я делаю вид, что двигаюсь к выходу. Она этого не принимает. Я высиживаю часовую мессу, но я не здесь.

Хлеб и вино благословлены. Посомневавшись, она идет причаститься. И потом, слава богу, нам ничего не остается, как уйти.

Но теперь я вижу, в каком она трансе. Какое благо — так проникаться, так поражаться, так чувствовать, что есть какая-то цель, какое-то безусловное добро в конце! Я тоже преклонял колени, но не Так и не Тому. Я не был пронзен насквозь, как она. Что мне ей сказать, что скажет она мне, когда мы выйдем?

6.14

Мы выходим в толпу: холодные напитки, кружевные скатерти, безделушки; муранское стекло. За час пустыня превратилась в рынок. Я покупаю несколько открыток. Отец и тетя Джоан любят получать из-за границы каждый свою открытку. С легким чувством вины соображаю, что ничего им не послал из Вены.

Мы уходим вглубь острова, в болота с их солоноватыми каналами и соленым воздухом. Кукушка без конца повторяет терцию «ку-ку». Должно быть, моросило, пока священник бубнил свою службу; поля мокрые. Дикий овес и ячмень растут вдоль дороги, и там, где она уходит вниз к лимонно-зеленому болоту, берег замусоривают пластиковые бутылки, канистры из-под бензина и кусочки пенопласта.

Она молчит минут пять. Я достаю из сумки фарфоровую лягушку и вручаю ей. Лягушка синяя — в цвет мозаичного платья Мадонны.

— Это прекрасно.

— Правда?

— Спасибо за то, что был так терпелив в церкви.

— Не за что, — говорю я, немного кривя душой. — А где мой подарок?

— Я его оставила дома — ну, в квартире. Он готов. Я над ним работала вчера вечером. И вообще, если бы ты попробовал его развернуть здесь, на него бы накапало.

— Почему ты уезжаешь так скоро?

— Я должна. Пожалуйста, не спрашивай меня почему. Мне и так тяжело.

— Мне надо позаниматься завтра минимум час. И потом еще репетиция. Время уходит так быстро.

— Если бы только я могла раздвоиться, — говорит она.

— Ты возвращаешься в Вену или в Лондон?

— В Лондон.

— И это все закончится?

— Майкл, я счастлива здесь с тобой. Ты счастлив здесь со мной. Это ведь правда? Это уже чудо, что мы здесь. Этого недостаточно?

Я замолкаю и думаю про это. Да, это правда, но нет, этого недостаточно.

6.15

Мы сидим в саду палаццо Традонико, на каменной скамье возле фонтана. Позднее утро понедельника. Яркое солнце. Мы в тени дерева с глянцевыми листьями и маленькими пахучими цветочками, названия которого я не знаю. У меня на коленях тетрадь. Из нее выпала карточка того, кто ее сделал. Я ее поднимаю: имя, телефон, адрес в квартале Сан-Марко, название улицы: калле делла Мандола.

— Что значит «Мандола»? — спрашиваю я, глядя на карточку.

— Мандолины, — говорит она. — Или это миндаль? Нет, мандолины.

— Что, правда?

— «Что, правда?» — повторяет она с улыбкой. — Это все, что ты можешь сказать?

— Я ничего не могу сказать, — говорю я. — Не могу. Никто никогда мне не дарил такой красоты. Даже ты.

Это тетрадь ручной работы из маленькой переплетной мастерской, мимо которой мы проходили в наш первый день в Венеции. Как старые тетради для нот, она вытянута горизонтально. Ее обложка — светло-мраморного серого цвета, ее содержание — больше сотни страниц плотной бумаги. Каждая страница — восемь незаполненных строк нотного стана. На первых нескольких страницах ее рукой темными коричневыми чернилами, так отличающимися от ее обычных синих, она скопировала около восьмидесяти тактов из моих нот, то есть целиком всю первую фугу из «Искусства фуги».

Насколько я могу судить, ни единой ноты не было исправлено. Это должно было у нее занять часы, столько внимания в редких ключах, и тем не менее страницы выглядят заполненными легко, без усилий.

На торце вытиснено маленькими печатными буквами: «Das Grosse Notenbuch des Michael Holme»[87].

На первой странице она написала: «Дорогой Майкл, спасибо за то, что убедил меня приехать сюда, и за эти дни. С любовью, Джулия».

Я кладу голову ей на плечо. Она касается рукой моего лба и волос.

— Тебе надо идти. Уже почти одиннадцать.

— Ты это мне сыграешь? У нас есть еще немного времени до репетиции.

— Нет. Как я могу?

— Я помню, что ты играла это в Вене, давным-давно.

— Я наигрывала сама себе. Ты случайно услышал! — говорит она.

— Ну и?

— Я не могу достаточно легко читать в этих ключах, Майкл. Ты не принес с собой партитуру? Там есть фортепианная версия.

— Нет. Она в квартире. Если бы я знал…

— Ну, вот мое оправдание.

— Может быть, это по-прежнему в памяти пальцев?

Она вздыхает и уступает.

Мы переходим мостик и идем в музыкальную комнату. Я ставлю мой подарок на рояль и становлюсь рядом, чтобы переворачивать ноты. Она садится, играет пару тактов линии баса, потом подхватывает сопрано и средние голоса. Закрывает глаза и дает рукам и внутреннему слуху вспомнить. Время от времени ее пальцы останавливаются; она открывает глаза, сверяется еще немного вперед и продолжает. Она играет как в раю, раю, данном нам на время. В конце концов где-то на середине она поднимает руки вверх и говорит:

— Это где-то тут, но где именно?

— Ты очень хорошо справляешься.

— О нет, нет. Я точно знаю.

— А я — нет.

— Я сыграла эту фугу тем же вечером, когда услышала вашу игру в «Уигмор-холле». Я должна бы лучше ее помнить.

— Тогда сыграешь мне в Лондоне?

Она колеблется. Символизирует ли слово «Лондон» ее неустойчивую, слишком устоявшуюся жизнь? Она говорит мягко:

— Я не знаю, Майкл.

— Может быть?

— Ну да, может быть.

— Пообещай мне это, Джулия. Вторую часть моего подарка.

— Я не могу обещать. Там слишком отличается… обстановка. Даже не знаю, захочу ли я играть это там.

— Ты отняла у меня пять дней, Джулия. Ты не можешь мне дать хотя бы это?

— Хорошо, — говорит она в конце концов. — Но я никогда не буду играть это никому, кроме тебя.

6.16

Она забирает мою тетрадь с фортепиано и выходит обратно в сад.

Почти сразу появляются Эллен, Пирс и Билли, и мы настраиваемся. Мы репетируем завтрашний концерт в Скуола Гранде ди Сан-Рокко. Самолет Джулии в 6:30 вечера; я даже не смогу проводить ее в аэропорт.

Одно из произведений, которые мы играем, — до-минорный Брамс, мы уже выступали с ним несколько месяцев назад. Я играю лучше, чем раньше, потому что с трудом могу беспокоиться о чем бы то ни было. Обычное волнение при игре меня не трогает. Меня тут почти нет, я в саду через маленькую протоку. Если остальные и чувствуют мое отсутствие, они ничего не говорят.

Мы прерываемся гораздо раньше, чем ожидалось. Я оказываюсь в саду. Джулия, должно быть, внутри. Тетрадь лежит на скамейке под деревом. Ее сумка — недалеко на земле.

Между страницами засунут лист бумаги. Раскрываю его и вижу факс, адресованный ее мужу, узнаю ее легкий наклонный почерк. Это частное письмо, но мои глаза, жадные до всего, что могу узнать о ней, сами бегут по строчкам:

Милый Джимбо!

Я ужасно скучаю — по вам обоим. Жду не дождусь, когда я вас увижу. Дженни передает привет. Бо`льшую часть времени она дома, так что мы виделись гораздо меньше, чем хотелось. Ей это тяжело: кажется, я говорила, что у ее детей корь. И хотя у них есть няня, дети не хотят ее отпускать. Она говорит, что обычно они проводят время в драке — братской, но достаточно яростной. Но сейчас даже для этого у них слишком мало сил и слишком много пятен на теле. Кстати, они уже не заразны, так что мои Хансены мужского пола в безопасности, все оба. И меня не надо держать в карантине, как пуделей и пекинесов Омы.

Мне тут в Венеции очень хорошо. Я так рада, что поехала. В Вене мне слишком тяжело, и если бы я поехала в Каринтию с Марией, ее мужем и их маленьким сыном, я бы только тосковала.

Мне был необходим этот отдых. Я чувствую себя посвежевшей. Я прохожу мили и мили каждый день. Но я скучаю по вам обоим, и мысль быть вдалеке от вас еще неделю стала мне невыносима. Поэтому я приезжаю раньше. Мы были на ланче с Дженни у Чиприани, и я думала о тебе, о том, как ты останавливался там без меня и думал обо мне. Скажи Люку, что если он меня простит за такое долгое отсутствие, то получит два сюрприза — один маленький и один большой из Венеции вместе с подарком от Омы. Крепко обними моего бенеттоновского мишку. Хотя не уверена, что с бабушкой, которая так носится с ним и так его балует, он вообще вспомнит меня, когда я вернусь.

Я прилетаю завтра (во вторник) рейсом «Алиталия» в Хитроу в 7:25 вечера. Я найду тебя, если ты приедешь, но, пожалуйста, дорогой, если у тебя работа или что еще, не беспокойся. Я знаю, я не предупредила заранее, я просто возьму такси. У меня мало багажа.

Я тебя очень люблю и все время думаю о тебе. Я надеюсь, ты работаешь в меру. Так тяжело, что я не могу тебе позвонить. Один из моих худших страхов — забыть звук твоего голоса.

С бесконечной любовью,

Джулия

Я срываю гроздь этих белых пахучих цветов. Мне нехорошо. Чувствую себя как вор, который проник в дом и нашел там вещи, украденные у него самого.

Облокотившись на герб, потрепанный, усталый лев зевает, будто говорит: «Ну и что особенного? А чего, собственно, ты ждал?»

Черный карп отталкивает в сторону оранжевого и продолжает бесцельно плавать вокруг фонтана.

Я перехожу мост. Откуда-то изнутри слышу веселый, быстрый итальянский Терезы с более неуверенными ответами Джулии. Я могу вычленить слова «Вессен», «Билли», «Лондра». У меня болит душа.

Мы продолжаем нашу репетицию. Все идет как должно. Наше выступление завтра должно быть, как обычно, успешным.

6.17

— Что с тобой? — говорит она. Она включила лампу рядом с кроватью и смотрит на меня в ужасе.

Бывало, я покусывал ее — шею, плечи, руки, легкие укусы, неведомо как вызывающие головокружительный запах ее тела, — может быть, это странное наследие Виржини, но сегодня я не знаю, что со мной случилось в горечи моей страсти. Едва ли это было любовью — то, что я с ней делал; я был вне себя.

— Ты сошел с ума, — говорит она. — Посмотри на следы.

— Бедный Джимбо, интересно, как он их интерпретирует, когда встретит тебя в Хитроу. Думаешь, он возьмет с собой бенеттоновского мишку, или для него будет уже слишком поздно?

Мой язык не менее жесток, чем зубы. Она смотрит на меня и кричит — жуткий звук ярости, боли, неверия и разрушения. Потом закрывает лицо руками и волосами. Я пробую дотронуться до нее. Она отталкивает мою руку.

Она начинает плакать почти исступленно. Я пробую обнять ее, но она стряхивает мои руки. Я пробую что-то сказать, но она не видит моих слов.

Неожиданно она выключает свет и молча лежит в темноте. Я пробую взять ее за руку; она меня отталкивает. Я целую ее щеку, уголок ее губ. Слизываю ее слезы. Она потихоньку успокаивается. Снова я беру ее руку, написать «прости». На третьей букве из шести она понимает и опять убирает руку. Мне нет прощения за мои ранящие слова.

Непонятным образом она быстро засыпает, а я продолжаю бодрствовать, горько обиженный на нее и на мир, в котором она увязла, со стыдом и сожалением о том, что я сделал.

Ее сонные руки обнимают меня, когда я просыпаюсь, но я чувствую, что не прощен. Синяки остаются на ее плече. Они пожелтеют и будут видны еще долго. Их не получится скрыть.

6.18

Прогулка на край земли, к слиянию тектонических плит; к илу осевших отмелей и наводнений, в скит отшельника, нашедшего настоящий крест. Однажды в день землетрясения в городе родился невзрачный священник; потом его рукописи были рассеяны по миру, прошли через многие руки и оказались в библиотеке с кривыми стенами. И там они и оставались, пока неслыханный восторг от них не поднялся до коронующих деву ангелов и голубки. Если бы мы были дельфинами, что бы мы играли? Если бы у нас было четыре руки, разветвился бы Бах еще больше? Пусть наши большие пальцы противостоят остальным. Пусть наши зубы исчезнут, станут усом, как у китов, и вырастет наша любовь к планктону, так что мы сможем безудержно плескаться и играть.

Скорбь и печаль, скорбь и печаль разбивают заблудшее сердце надвое. И когда позовут на посадку, она должна быть на месте 6D, без вида наружу, летящая по воле ветров. Она приземлится, она уже приземлилась, может ли она приземлиться, все ли ее бумаги проштампованы и проверены? Столько ли в ней сантиметров и ее ли это родимые пятна? Глаза золотые, волосы голубые? Еe мраморно-серое обиталище. Она написала «die Liebe» в моей тетради. Знак Кампари сияет в Лидо, и, увидев его, я пою про форель. Сверху темнеет над красными, цвета водорослей, столбами, и музыка стелется над неровными отмелями и мелководьем.

Синьора Мариани может думать о простынях все, что ей заблагорассудится. Граф Традонико может ухаживать за своими рощами мушмулы и ставить пугало против лавины. Пусть мрачный Шелль здравствует хоть на Марсе, и Юко простирается на могиле Бетховена. Пусть хозяин манора в Рочдейле[88] спускает свой гроб на каноэ и радостно носится духом над водами. Пусть Жажа спит на подушке из пикши в футляре для виолончели Марии. Пусть миссис Вессен доживет до своей тысячной луны. Пусть Изабэлл разгладит свой лоб. Пусть бедная Виржини не плачет. Пусть все пройдет и все останется, но мне-то как прожить эти дни?

Как невозможно дважды войти в одну и ту же реку, так потерянное доверие не восстановить. Мы играем в мрачной школе, полной нехороших предчувствий, с абсурдно скошенным вперед крестом, но люди все равно аплодируют. Мы играем на вилле в Италии, с раскаленной до солнечной температуры розой, с ирисами, умирающими в поле, на огражденной шестой части Венеции. Виллу охраняют две громадные белые собаки, похожие на игривых белых медведей. Черешня созрела, и я гуляю по саду, целуя и скусывая ягоды с деревьев.

Я все испробовал. Я видел на лодке собачку, будто сошедшую с картины Карпаччо. Я видел ее — маленькую белую верную собаку, наблюдающую за жизнью вокруг: она заметила богатство жемчугов на шее женщины, она измерила печаль подростка в одежде марки «Инвикта». Вода вьется под мостами, будто ленивый дислексик выписывает литеру «S», а энергичная собачка — украшение на носу скучной баржи. Передние лапы совсем спокойны. Моя рука была уже тогда остановлена или позже? Каждая тварь бывает печальной[89], однако раскаиваются единицы.

Видишь, как молния сверкает и пронизывает черную лагуну до освещенной белым светом церкви, ее двуликий фасад, мажорный и минорный одновременно. Это купель, в которую окунули нашу общую плаценту и дали нам имя, а мы, поклонившись, сбежали. Пирс, Эллен, Билли, Алекс, Майкл, Джейн, Джон, Седрик, Перегрин, Анн, Бад, Тод, Чад, Джеймс, Сергей, Юко, Вольф, Ребекка, Пьер: какие списки кораблей и семени наполнят этот полк, эту компанию, эту колбасную оболочку? Эти острова неспокойны и полны звуков[90]. За розовой стеной возводят дыбу. Лайнер мычит, и воробей вопит. След зеленой воды, воздушный шарик, бронзовые колокола. Она читает это по моим губам — ее собственные бледнеют.

Часть седьмая

7.1

— Лондон приветствует тебя! Здравствуй, здравствуй, здравствуй. Я слышала, был оглушительный успех, — говорит Эрика. — Поздравляю, поздравляю, молодцы! Лотар вас превозносил.

— Лотара там не было, — говорю я, отставляя трубку чуть дальше от уха.

— Я знаю, — говорит Эрика несколько более сдержанно. — Он был в Страсбурге — прости, в Зальцбурге — вот я дура-то!

— Ты на ланче в «Шугар-клаб», Эрика?

— Нет, нет, нет, просто ошиблась. Я надеюсь, Пирс не сильно расстроился. Иногда он ужасно кипятится. Он думает, что кто-то должен вас сопровождать, выкручивать руки, разговаривать с прессой и с кем там еще — с сильными мира. Но отзывы отличные, он должен быть доволен. Я хотела бы там присутствовать, держать вас всех за ручки, особенно во время того антракта, ну уж как вышло, так вышло. В следующий раз!

— Кто тебе рассказал?

— Про что?

— Про антракт?

— Никто, никто не говорил, просто где-то услышала. Сорока на хвосте, слухи… Очень театрально, надо заметить. Иногда весь этот пласт адреналина, я хочу сказать всплеск, ведет к потрясающей игре.

— Насколько это разошлось?

— В узких кругах. На самом деле, по секрету, это Лотар, ему донесли из администрации «Музикферайна». Они считали, что должны были ему сказать; а Лотар сам очень скрытный, что и привело к проблемам с Пирсом. На самом деле, entre nous[91], Пирс мне ужасно надоел, и мне говорили, что я надоела Пирсу. Это правда? — Вдруг Эрика — само внимание.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Ну, про твою Джулию, знаешь: сказать или не сказать? Лотар решил не говорить или просто не мог сказать, а Пирс решил, что это предательство. Бедная девочка, глухая как пень, конечно, мы должны были про это знать. Ты же знаешь, каков Пирс. Думаешь, он хочет от меня избавиться?

— Нет, я так не думаю, Эрика. Ты замечательный менеджер. Откуда такие мысли?

— Агент. Просто агент. Не более. Ну, по разным причинам. Последняя — «Искусство фуги». Ну, я просто проверяю вас всех, — говорит Эрика безыскусно. Или, наоборот, слишком искусно? — Пирс — ну, просто ослик Иа. Он всегда такой, да? Хотя я слышала, что он погуливал в Вене по вечерам. А ты хорошо себя вел?

— В каком смысле «хорошо»?

— Ну, ты горазд уклоняться, сам определи, что это, и отвечай на вопрос.

— Нет уж, это ты определи. И кстати, Джулия вовсе не глуха как пень.

— Нет-нет, конечно нет, но это будет такая прекрасная реклама. Лотар не должен это замалчивать. Что кроется за этой печальной улыбкой? Она ангельски играет, но не слышит ни звука… Если это правильно преподнести, можно заполнить «Альберт-Холл»…

— Ради бога, Эрика! Что это — «Барнум и Бейли»[92]?

Но Эрика уже ускакала вперед:

— С вами самое сложное — как рекламировать квартет? Кто это — квартет? Что это за личность? Четыре безликих лица. А вот если вас разделить на отдельных людей, как «Спайс Герлз», откроются фантастические возможности…

— Ну уж, Эрика!

— О Майкл, какой ты пурист. Я просто думаю, как сделать, чтоб вам хватало на хлеб с маслом! Знаешь, Изабэлл, она очень умна в этих делах. При этом настолько искушена в музыке, что ей все удается. Ну, ладно, мне надо бежать.

— Послеобеденный сон не ждет?

— Ха-ха! А ты что делаешь?

— Играю на альте. Пальцы должны привыкнуть к нему после такого перерыва. Просто переходы гораздо шире. И конечно, с вибрато…

— Умница… Надеюсь, до скорого… Веди себя хорошо… И защищай меня от Пирса, если он будет говорить всякие гадости… Обнимаю… Баюшки! — говорит Эрика и быстро кладет трубку.

7.2

Я опять и опять проживаю наш последний день в Венеции, мой и Джулии.

У меня репетиция, у нее — самолет. Мы у края пропасти и все так же боимся об этом говорить. Мы проваливаемся в предыдущий мрак, только еще хуже, чем раньше. Она собирает вещи, избегая моего взгляда.

То, что я сделал, непростительно, однако и я прощать ее не готов. Только накануне она подарила мне тетрадь, мы вместе были в постели, она хотела этого даже больше, чем я. И вот, всего несколько часов спустя, такое письмо другому мужчине: да, да, ее мужу, да.

— Как ты мог прочесть это письмо? Как ты мог упоминать Люка? Я думала, мы на другом уровне.

О чем это? Каком уровне? Что я, грузоподъемник?

— Я не ненавижу его, я не ненавижу тебя. Я сожалею о том, что сделал.

Она смотрит на меня, будто не верит.

— По-твоему, я должна скрывать и продолжать врать Джеймсу? Я должна ему сказать, что я в гостях у такого-то или делаю то-то? Я тебя не понимаю — может, никогда не понимала. Что означает твое «сожалею»? Сейчас я не могу даже увидеться с Люком.

— Я тоже тебя не понимаю — может, никогда не понимал. Ты мной играешь? Почему ты позвала меня домой встретиться с твоим мужем? Я недоумеваю до сих пор. Почему ты поехала сюда со мной, если все, что было между нами, — неправда?

Это копание в недавнем прошлом сливается с тем, что произошло раньше. Тот кризис — был ли он тоже треугольником? Многомернее, чем только «учитель — ученик» в противостоянии воль? Но ведь мы сносили это рубище дотла? Депрессия меня ожесточила. Я чувствовал себя отрезанным ото всех, даже от нее. Моя связь с Карлом ведь тоже начиналась почти как любовь. «Я не могу сейчас ни за кого отвечать» — слова, что я тогда ей сказал, так она это помнит. Но говорил ли я что-нибудь еще, мог ли просто остановиться на этом? Чувствовал ли я себя униженным этой младшей по возрасту женщиной, с ее почти неуловимым укором за мое невежество? «Я думала, мы на другом уровне». У меня никогда не было того, что она принимала и продолжает принимать как данность.

И сейчас она говорит мне, что не читала моих писем:

— Твои письма были в Вене, в сундуке. Я нашла их на прошлой неделе. Я была потрясена. Я просила моего отца мне их не пересылать. Я не знала, что он их сохранил, и вот они оказались там, среди его бумаг. Я их нашла со старыми куклами и другими вещами, моя мать их не разобрала и не выбросила. Я не читала их — я не могла их читать. Дело даже не в том, что ты сам был в тот момент в Вене, я боялась воспоминаний, вытащенных на свет, и мысли десятилетней давности сейчас наполовину неправда.

— И поэтому ты решила поехать со мной в Венецию?

— Я не знаю, так много всего происходило… да, возможно, отчасти — да.

— То есть ты их читала.

— Нет, я начала читать одно. Я открыла случайно. Я не смогла читать дальше. Перестань.

Но никого, кроме нас, нет в квартире — в квартире, где мы были счастливы. Она позволяет моим рукам оставаться на ее плечах несколько секунд. Мои ладони лежат на них, мои пальцы не двигаются по следам, оставленным мною. Значит, она ощутила мое раскаяние и печаль. Это никуда не уйдет.

— Майкл, не пиши мне, — говорит она.

— Ты мне позвонишь? Или отправишь факс? Или зайдешь?

— Я не знаю. Может быть. Со временем. Оставь меня сейчас. — И в этом я слышу голос ее отца: небольшая ложь, чтобы легче было себя оградить.

Она выходит отправить факс. Через час возвращается. Я несу ее вещи до остановки. Она велит мне уходить обратно. Я отказываюсь. Мы стоим там, не разговаривая, пока не приходит вапоретто, идущий до Лидо, откуда Джулия попадет прямо в аэропорт. Она быстро поднимается на борт. Не поцеловав, даже не думая о моей возможной реакции.

Я иду на свою репетицию. Я живу в квартире на Сант-Элене. Читаю, гуляю, занимаюсь обычными вещами. Не странно ли, что жизнь течет сама собой, хотя она больше не в твоих руках?

Ну да, я достиг, чего достиг, придя из другой среды. Но я тоже подчиняюсь чему-то высшему — музыке, моим коллегам, жизни женщины, которой лучше, когда меня нет. Но даже в музыке — как я могу теперь ей помочь? Иногда мои пальцы движутся по ее нотной тетради, будто это неизвестная форма шрифта Брайля. И еще: здесь, в Лондоне, эта тетрадь — мой талисман, за который я держусь все эти недели, жду Джулию.

7.3

В этот раз я играю на альте первый контрапункт из ее тетради с серой мраморной обложкой, открытой на пюпитре в моей комнате. Так случилось, что он записан в альтовом ключе и его легко читать.

Мы осознали, что нам понадобится целых три альта, а не два для нашей работы над «Искусством фуги»: обычный инструмент Эллен; специальный большой альт, низко настроенный; и еще один для меня, когда моя партия идет ниже скрипичного строя. Я не могу просто занять альт у Эллен, мне же тоже надо заниматься дома.

Я взял альт напрокат. Такое странное удовольствие — после стольких лет играть на большем инструменте. Я забыл — даже не то что забыл, но отвык, — насколько далеко надо растягивать пальцы.

В неком замешательстве мы все же начинаем привыкать к сложности нашего проекта. Что именно должно быть включено в нашу запись? В каком порядке следует сыграть разные фуги и каноны? Когда играют только трое из нас, кому играть самый высокий голос — Пирсу или мне? Какая именно фуга потребует, чтобы Эллен перестроилась ниже, а я поменял скрипку на альт? Быстро или медленно играть эти фуги, раз ни в одной из них Бах не указал темп?

Для начала мы решили оставить все это Билли. Он будет нашим исследователем, мыслителем и руководителем. Если он скажет играть в похоронном темпе, мы будем играть в похоронном; если стремительно, будем стремительно. После того как мы попробуем играть по его указаниям, мы можем их либо одобрить, либо что-то поправить, либо полностью поменять. Возможно, только кто-то с инстинктом композитора сумеет провести нас через эти музыкальные дебри. Пирс согласен с этим. Я не знал, что он опять высказывал Эрике свои сомнения насчет «Искусства фуги».

В удивительно короткие сроки — подозреваю, что он работал над этим во время нашей поездки в Венецию, — Билли создал документ страниц на десять, в котором ответил на наши возможные вопросы: что выкинуть, какой порядок, темпы, замены, перестрой, кто что играет, возможные прочтения. Он говорит про манускрипт Баха, про издание 1751 года, вышедшее год спустя после смерти композитора, про неясный вопрос насчет хорала, который он надиктовал, когда был слеп и уже умирал, про то, был ли хорал задуман как часть произведения, как великая незавершенная «трехтемная» фуга, которая, будь она закончена, четвертой темой почти наверняка включала бы главную тему произведения, про исследования задуманного Бахом порядка из общих соображений и из изучения стертых номеров страниц в сохранившихся копиях первого издания, и даже про несколько мистических вопросов нумерологии, опирающихся на буквы в имени Баха.

Наш чудесный Билли также запустил программу на компьютере, которая сгенерировала партии для Пирса, меня и Эллен в наиболее удобных для наших инструментов ключах. Внесение нот в компьютер наверняка заняло кучу времени.

Мы редко что-то репетируем без первого прочтения вместе от начала до конца, но здесь мы играли только первый контрапункт. В этой работе, если хотеть ее сыграть без остановок, понадобятся специальные приготовления, особенно для Эллен и, в меньшей степени, для меня. Так что после того, как сыграл первую фугу из нотной тетради Джулии и полистал пустые страницы одну за другой, проецируя на них небо и камни Венеции, я обращаюсь к частям, которые выдал компьютер Билли.

Я гляжу на них часами, готовясь к нашей первой репетиции, думая о них и играя из них, пока мое видение и пальцы не дотягивают до соответствия моим глазам и ушам.

7.4

Напиши мне слова любви и утешения. Или оставь сообщение на автоответчике. Или возникни у двери квартиры или у дома — на маленьком синем экране. Я написал тебе и знаю, что факс был получен.

Июнь, белки едят неспелые фиги со стены, сухие листья каштанов сметены на границу с гравием.

От тебя нет вестей. Ты не ответила на мой непрошеный факс. В городе ли ты? Куда-то уехала с мужем, его матерью и вашим ребенком? С его сереньким свитерком и зеленой кепкой? Его летние дни не посчитаны, не записаны, не отмечены?

Где ты скрывалась неделю, пока не прошли следы? Снова в Вене, у матери? У тебя ведь оставались те дни, что ты отняла у меня. Мне нет прощения. Но это ведь не единственное, что у нас было вместе.

В скверах буйство ракитника, а возле «утопленного сада» увенчанный богатой гривой боярышник густо цветет розовым. Маленькие серые монстры-гусеницы маршируют гуськом.

Я люблю белый боярышник и сиреневую сирень, но нынешние цвета их вполне заменяют. Я брожу туда-сюда, а ты играешь мне Баха. Так ли легка на весах любовь? Сверху из автобуса я вижу цоколи, колонны, фронтоны. Я смотрю, и передо мной проходит видение того, во что превратил Лондон великий каменщик с его четырьмя томами[93]. Медленно строится, но однажды созданное остается навсегда.

Еще мне встречаются кошки, настоящие и привидевшиеся. Однажды, гуляя поздней ночью, я увидел женщину. Это было на набережной недалеко от Арсенала. За ней следовало одиннадцать кошек, она их подзывала и кормила. Эта старая женщина кидала им объедки из сумки, а они страстно и благодарно мяукали. Они были поджарые, запаршивевшие и очень энергичные, полная противоположность так сильно любимой Жаже, теперь такой больной там, на севере.

Ты сказала, что я должен ждать твоего звонка. Сколько минут мне осталось ждать, ведь я снова нашел тебя после стольких лет? Посмотри же на меня ласково своими серо-голубыми глазами. Да, ты можешь улыбаться, можешь улыбаться и смеяться. Будь же разумна!

И вновь передо мной встает двор с сохнущим бельем и глицинией, мы смотрели на него сверху, из комнаты, где любили друг друга в те дни — в те будни и в то воскресенье.

Я кладу руку себе на плечо, где отдыхала твоя голова. Затем произношу твое имя один раз, два, третий раз, четвертый. Какие-то ночи я так сплю, вспоминая тебя; какие-то засыпаю только с рассветом.

7.5

Но теперь я перед ее дверью. Люк в школе, помощница по дому побеждает сюбжонктивы во Французском институте, а Джеймс перекидывает костяшки на счетах на Кэнэри-уорф. Как она услышит звонок? Наверное, есть какое-то специальное приспособление, потому как она у двери. Я вглядываюсь в ее лицо. Она мне рада? И да и нет. Но не удивлена. Она выглядит такой уставшей; ее лицо осунулось. Ей не хватает сна или покоя? Она отступает, я вхожу.

— Ты не возражаешь? — спрашиваю я.

— Мне нужно какое-то время побыть одной.

— Кто-то дома?

— Нет. Разве я бы так говорила, если бы кто-то был?

— Джулия, ты простишь меня? Я не хотел говорить то, что сказал, и делать то, что сделал…

— Да, — говорит она слишком быстро.

— Я не знаю, что со мной случилось…

— Я сказала «да». Не продолжай.

— Я не буду тебя спрашивать, почему ты не приходишь. Но почему ты не пишешь?

— После того, что случилось, зачем мне тебя тоже обманывать.

Я ничего не говорю. Потом:

— Ты покажешь мне свою музыкальную комнату?

Она смотрит на меня как-то измученно. Она не могла ожидать этой просьбы, но ведет себя так, будто уже ничто не может ее удивить. Она кивает, но так, будто эта негласная уступка — мой выбор последней трапезы перед казнью.

Мы идем наверх. Весь этаж — одна комната. Посреди, рядом с неработающим камином, стоит черный «Стейнвей». В эркере — письменный стол над садом в полукруге домов. На столе моя синяя фарфоровая лягушка сидит на кипе писчей бумаги, глядя на неоконченное письмо. Я отвожу глаза.

— Много работаешь? — говорю я, когда мы поворачиваемся друг к другу.

— Да. Вена решила за меня.

— То есть теперь ты играешь одна?

— Да.

— Тебе не смогут сделать какой-нибудь имплант?

— О чем ты говоришь? Ты же вообще ничего в этом не понимаешь. — Она начинает сердиться. Неужели я когда-то думал, что гнев ей несвойствен?

Где-то в доме звонит телефон, после четвертого звонка замолкает.

Я вижу открытые ноты «Гольдберг-вариаций» на рояле.

— Поскольку все, что я говорю, звучит по-идиотски, может, ты сыграешь что-нибудь?

Она сразу садится, не протестуя, но и не одобряя, и, не думая открывать ноты, играет двадцать пятую вариацию, но так, будто меня нет. Я стою, закрыв глаза. Закончив, она встает и закрывает крышку рояля. Я смотрю вниз.

— Я играю первую пьесу «Искусства фуги», — говорю я.

— Ты не можешь посмотреть вверх? Спасибо. Да?

— Я играю первую пьесу «Искусства фуги». На альте. Из твоей тетради.

Она кажется отстраненной, рассеянной. Слова погрузили ее в лабиринт мыслей.

— Ты не скопируешь следующую фугу в мою тетрадь? — спрашиваю я.

Не то чтобы я хочу этого, но чувствую, что могу с ней говорить, только задавая вопросы и что-то прося.

— У меня слишком много работы, — говорит она.

Я не понимаю, что именно несет ее ответ.

— Шопен? Шуман? — говорю я, думая про ее концерт в «Уигмор-холле».

— И другие вещи.

Она не хочет вдаваться в подробности. Похоже, ей неуютно. Ее глаза скользят к столу с синей лягушкой.

— Я не сплю без тебя, — сообщаю я.

— Не говори так. Все спят так или иначе.

— О чем мне тогда еще говорить? — спрашиваю я, уязвленный. — Как твое садоводство? Звон в ушах? Джеймс? Базби? Люк? И правда, как Люк?

— Я полагаю, что он ежедневно растет академически, артистически, музыкально, социально, духовно, физически и морально, — говорит Джулия как во сне.

Я начинаю хохотать.

— Неужели? Какой могучий рост для маленького мальчика.

— Я цитирую школьную брошюру.

Я целую ее шею: следов прошлого там не осталось.

— Нет, нет, отпусти меня. Не сходи с ума. Я не хочу этого.

Я отпускаю ее и иду к окну. Дрозд клюет что-то под кустом рододендрона, мокрым от дождя. Может, она чувствует, что была слишком резка со мной. Она подходит и очень легко кладет руку мне на плечо.

— Мы не могли бы просто быть друзьями?

Вот они наконец, эти слова.

— Нет! — говорю я, не поворачиваясь. Пусть она прочтет мой жест плечами.

— Майкл, подумай немного обо мне.

А вот наконец у меня есть имя.

Мы идем вниз по лестнице. Она не предлагает кофе.

— Я лучше пойду, — говорю я.

— Да. Я не хотела, чтобы ты приходил, но ты тут, — говорит она, с несчастным видом глядя мне в глаза. — Если бы я тебя не любила, было бы гораздо проще.

Придет ли она ко мне? Могу ли я прийти сюда опять? Каков бы ни был ее ответ, я не успокоюсь. Это про любовь сказано, что она делает сложное простым, а простое сложным?

Она берет мою руку, но не нарочито, легко. Дверь открывается, закрывается. Я смотрю вниз с верхней ступеньки. Вода, пять саженей вниз, течет по Элджин-Кресент, вниз по Лэдброк-Гроув, через Серпентайн в Темзу, и двухпалубные красные вапоретто пыхтят вдоль по ней, как пароходы на Миссисипи. Маленькая белая собачка сидит впереди на чихающем корабле. Следуй тогда вместе с дышащим приливом, и не устраивай сцен, и учись мудрости у маленькой собачки, которая откуда-то приехала и знает: что есть, то есть, и — о, тяжкое знание — чего нет, того нет.

7.6

Мы у Эллен на репетиции.

— Я сажусь на диету, — говорит Билли. — Мне сказали, что у меня слишком большой вес.

— Не может быть! — говорит Эллен. — Какой поклеп.

— Врач, — объясняет Билли, — говорит, что у меня слишком большой лишний вес, слишком большой, и давление опасно высокое, и, если я люблю Лидию и Джанго, мне надо начать худеть, так что — придется. У меня нет выхода. На прошлой неделе я трижды ходил в спортзал и чувствую, что уже потерял пару фунтов.

Эллен начинает улыбаться.

— Это просто ужасно, — говорит Билли. — Он сказал «слишком большой»… Он даже не пытался быть тактичным… Вы все посмотрели мои записи?

— Они потрясающие, — говорю я.

Билли оживляется. Эллен и Пирс кивают в согласии. И вот мы все вместе. У меня тоже теперь есть семья.

— Ты, наверное, недели потратил, пока внес все наши партии в компьютер, — говорю я.

— Да нет, — говорит Билли. — Я просто отсканировал с напечатанного — отсканировал, почистил, подправил некоторые ключи и распечатал. Просто удивительно, что можно теперь делать на компьютере. — Его глаза загораются при мыслях о возможностях. — В моей программе теперь имеется настройка воспроизведения для фортепиано, которая называется «espressivo», — несколько намеренных неточностей, и с трудом отличишь, что играет компьютер, а не человек. Скоро они это доведут до совершенства и будет не отличить. Исполнители станут практически никому не нужны…

— Я полагаю, композиторы останутся, — срывается Пирс.

— А вот нет, — говорит Билли, весело размышляя о собственной ненужности. — Возьмем, например, фуги — уже можно делать кучу всего на компьютере. Скажем, ты хочешь повторить тему фуги на дуодециму выше, в увеличении, в инверсии, с запаздыванием на полтора такта — несколько слов на компьютере, и все сделано.

— Но где же воображение во всем этом? Где музыка? — спрашиваю я.

— О, — говорит Билли, — ну, это не вопрос. Просто сгенерируй много комбинаций, проверь их на совместимость по гармониям и тестируй их красоту на людях. Я уверен, через двадцать лет компьютеры нас превзойдут в слепых тестах. Знаешь, может быть, мы даже найдем формулу красоты, базируясь на тестировании разных параметров. Это будет несовершенно, но все равно лучше, чем у многих из нас.

— Отвратительно, — говорит Эллен. — Пугающе. Типа шахмат.

Билли выглядит оскорбленным:

— Типа божественных шахмат.

— Ну, — говорит Пирс, — не вернуться ли нам в несовершенное настоящее. Это все очень увлекательно, Билли, но ты не возражаешь, если мы начнем?

Билли кивает.

— Я думал, мы можем начать с чего-то, что не требует от Майкла игры на альте, — говорит он. — Это, конечно, не потому, что я не доверяю…

Я внимательно на него смотрю.

— Нет, правда, — говорит Билли. — Правда. Это просто чтобы было проще. Как можно проще. И для начала также лучше, если Эллен не будет пробовать играть на этом большом альте со струнами, настроенными ниже.

Эллен легко кивает.

— Ну, — говорит Билли, — это нам оставляет контрапункт пять или девять. У кого-нибудь есть предпочтения?

— Рули ты, — говорит Пирс.

— А, о’кей, — говорит Билли. — Номер пять. Пиццикато целиком.

— Что? — говорим мы втроем почти в унисон.

Билли очень доволен произведенным эффектом.

— Ну, что мы теряем? — спрашивает он. — Это займет всего три минуты или около того. Хорошо, Майкл, начинай, — несколько диктаторским тоном. — Вот темп.

— Билли, ты рехнулся, — говорю я.

— Мы даже еще не сыграли гамму, — отмечает Эллен.

— Я забыл про гамму, — говорит Билли. — Тогда давайте ее сыграем в ре миноре — пиццикато.

— Нет! — говорит Пирс, вынужденный действовать перед лицом этого кощунства. — Мы не можем играть гамму пиццикато. Это просто смешно. Мы сыграем сначала смычком, а потом ты можешь делать с нами что хочешь.

Так что мы играем гамму сначала смычком, а потом Билли заставляет нас ее выщипывать, что очень странно, и мы продолжаем так же с пятым контрапунктом. И хотя мы не отдаем себе отчета, сколько длятся ноты, и хотя пиццикато на скрипке звучит жалко по сравнению с виолончелью, контрапункт выступает с отточенной ясностью. К тому же это некое упражнение в интонации. Мы никогда этого не делали, когда репетировали первый контрапункт для биса. Возможно, так было бы лучше.

Билли постепенно находит с нами нужный темп. Мы снова играем целиком с нашим обычным вибрато. Третий и все последующие проходы почти без вибрато: стиль, в котором Билли видит нашу игру и запись. Идет медленно, но постепенно выявляется сущность. Через час или около того мы переходим к следующей фуге, которая также написана в наших обычных регистрах, и похожим образом приходим к результату.

Потом вдруг в одночасье квартет трансформируется — его звучание, структура, облик. Мы переходим прямо к фуге, где Эллен и я должны использовать более низкие инструменты. Мы выглядим, мы чувствуем себя странно непропорционально — и по отношению к нам самим, и друг к другу. Я играю на альте, взятом напрокат, а она — на инструменте, который можно было бы называть тенор-альтино. Он производит удивительный звук, ленивый, рокочущий, и очень богатый и странный. Неожиданно мы, все вчетвером, смеемся от радости — да, радости, так как внешний мир испаряется, пока мы продолжаем играть.

7.7

Мы переходим от фуги к фуге в порядке, продуманном Билли. Наша репетиция запланирована с двух до шести, но мы решили продолжать и после ужина. Эллен с Билли готовят макароны с соусом, в то время как мы с Пирсом отвечаем за вино, салат и сервировку стола; Билли звонит Лидии сказать, что будет поздно, и Пирс тоже кому-то звонит.

Импровизированный ужин у Эллен — впервые за многие месяцы мы едим вместе вчетвером, так, как часто было раньше; и странно, что это случилось в Лондоне, а не на гастролях. Ни в Вене, ни в Венеции мы вместе не ели. Те несколько дней с Джулией не могли быть потрачены или поделены. А когда она уехала, я оставался в одиночестве.

Билли воздерживается от добавки. У нас впереди несколько часов игры, но это не важно. Такое облегчение, что инструмент Эллен, так невероятно настроенный, воплотил в себе все, о чем мы мечтали. Так захватывающе то, что мы играем «Искусство фуги», и ведь это для записи, что царит атмосфера скорее праздника, чем работы.

— Младенца Ребекки назовут Хоуп, — говорит Эллен.

— Так это будет девочка? — спрашивает Пирс.

— Нет, они не уверены. Они не хотят знать заранее. Но они все равно назовут Хоуп.

— Отец — дурак, и имя дурацкое[94], — говорит Пирс. — Я не пойду на крестины. Стюарт — самый скучный человек из всех, кого я знаю.

— Нельзя обижать Ребекку, — говорит Эллен. — К тому же он не скучный.

— Он скучный. Он — такая микроволновка скуки. За тридцать секунд у тебя внутри все скукоживается от скуки. Или, наоборот, ты в ней тонешь, — говорит Пирс, обильно посыпая перцем свои макароны.

— Кем он работает? — спрашивает Билли.

— Что-то с электроникой, — говорит Пирс. — И он все время об этом говорит ужасно в нос, даже когда никто вокруг понятия не имеет, о чем идет речь. Он из Лидса.

— Из Ливерпуля, — говорит Эллен.

— Ну, без разницы — откуда-то ниоткуда, — говорит Пирс.

Было время, когда я бы не спустил такую издевку, но это было давно.

— Для рыжих придумали специальный шампунь, — говорит Эллен.

— Хорошо, — говорит Пирс с притворным интересом. — Очень хорошо. Расскажи поподробнее.

— Как вы думаете, надо нам попробовать сыграть «Искусство фуги» где-нибудь на сцене? — спрашивает Билли.

— О Билли, дай дух перевести, — говорит Пирс.

— Зачем? — спрашиваю я. — Давайте обсудим. Это лучше, чем обсуждать ребекк и стюартов, которых ни Билли, ни я не знаем.

— Ты даже не подозреваешь, как тебе повезло, — говорит Пирс.

— Ребекка — наша подруга с ее младенчества, — говорит Эллен. — И она была первой девушкой Пирса.

— Не была, — говорит Пирс. — В любом случае я ничего против Ребекки не имею.

— Да, я думаю, надо бы это обыграть, — говорю я. — Наш бис ведь прошел отлично.

— А мы сможем так долго держать публику? — спрашивает Билли. — Все произведение в одной тональности, или по крайней мере каждая фуга в ней начинается и кончается.

— Как и «Гольдберг», — говорит Эллен. — Ну, там одна и та же тоника, по крайней мере. И пианисты собирают полные залы.

— Но меня беспокоит одинаковость «Искусства фуги», — говорит Билли. — Я имею в виду с точки зрения фактуры — для исполняемого со сцены произведения. С другой стороны, оно действительно громоздкое. Может, нам сыграть половину…

— Билли, почему ты об этом не написал в своем документе? — спрашиваю я.

— Ох, не знаю, и так получалось слишком длинно.

— Нет, не длинно, — говорит Эллен.

Билли секунду колеблется, потом продолжает:

— Лично я, и это совершенно независимо от Изабэлл, или «Стратуса», или нашего квартета как такового, думаю, что струнные идеально передают фуги, идеально. Они тянут ноты лучше, чем клавесин или рояль. И отдельные голоса передают лучше. И на них — в отличие, скажем, от духовых — можно играть двойные ноты, как у нас с Пирсом в конце сегодняшней первой фуги, когда четыре голоса стали шестью. И вообще, Моцарт с Бетховеном со мной согласны.

— А, да? Они согласны? — спрашивает Пирс. — Когда ты с ними последний раз связывался?

— Мне и не надо было. Хорошо известно, что Моцарт аранжировал для струнного квартета фуги Баха, а Бетховен — Генделя.

Мы поражены.

— Хорошо известно? — угрожающе спрашивает Пирс.

— Ну, может, не во всех квартетах, — говорит Билли с довольной улыбкой.

— Если это правда… — начинает Эллен, — если это действительно правда, может, нам сыграть первую половину «Искусства фуги», а потом, после антракта, эти аранжировки Моцарта и Бетховена? Замечательная программа — и какое-никакое разнообразие для аудитории.

— Ну да, — ворчит Пирс, — почему бы нам не строить всю нашу жизнь вокруг программ с фугами?

— Фуги очень расширяют потенциал для средних голосов, — довольно самоуверенно продолжает Эллен.

— Расширяют потенциал. Расширяют потенциал, — говорит Пирс. — Кто тебе сказал про расширение потенциала? Нет. Можешь не говорить. Я чувствую запах сандалий.

— О Билли, — вдруг говорит Эллен, — у меня для тебя идеальный десерт. Это займет ровно тридцать секунд.

Она вскакивает, идет к морозилке, потом к микроволновке, включает на десять секунд и вскоре вынимает оттуда тарелку с пятью желтыми ягодами черешни и ставит ее перед Билли.

— Это что? — спрашивает он.

— Желтые черешни. Совсем без калорий.

— Но что ты с ними сделала?

— Ешь их скорее. Сначала съешь, а потом спрашивай.

Билли недоверчиво кладет одну в рот, потом в экстазе закатывает глаза. Он ест еще одну и еще, пока ничего не остается.

— Это какое-то чудо, — говорит он. — Глазированная черешня снаружи и хрустящий сорбет внутри. Выходи за меня замуж, Эллен.

— Ты уже женат.

— Ну и что? Как ты это сделала?

— Купила их, вымыла, заморозила, положила в микроволновку. Все.

— Ты гений.

— Я их называю «черешневый микросорбет». Я подумываю, не открыть ли мне собственную школу.

— Будет замечательно, — говорю я. — Кулинарная школа струнного квартета. Эллен будет директором, мы с Пирсом студентами, а Билли — подопытным кроликом. У Эрики не будет проблем с нашей рекламой.

— У Эрики проблема с рекламой? — спрашивает Пирс.

— О, она думает, что нам что-то такое нужно, чтобы нас лучше знали в музыкальной среде. Струнные квартеты трудно рекламировать.

— В этом вся Эрика, — говорит Пирс. — Я думал про нее. По-моему, мы должны озаботиться поисками другого агента.

Мы с Билли и Эллен по-разному протестуем.

— Я недоволен этой поездкой, — говорит Пирс. — Мы еле возместили расходы, ну и… были всякие другие проблемы. — Пирс избегает смотреть на меня. — Теперь у нас запланирован квинтет с кларнетом, с Космо. Мы с ним раньше играли, так что знаем, он в порядке, но если б не играли, как знать? Как мы можем доверять агенту, который нас полностью не информирует?

— Эрика не знала про Джулию, — говорю я. — Будь честен, Пирс. Лотар знал, но решил, что он не может сказать. Если уж избавляться от кого, так это от него. Только ведь ты не станешь, потому что он лучший агент в Австрии.

— Я хочу добавку черешни, — быстро говорит Билли.

Эллен готовит еще немного черешен ее изобретения, на сей раз достается каждому из нас. Она наливает немного граппы, купленной в Венеции, и дружба восстановлена.

Начинается вторая часть репетиции. Но теперь я не могу забыть внешний мир, и временами у меня случаются короткие панические атаки, длящиеся по несколько секунд, когда моя рука, но не голова, следует за нотами перед глазами, и я чувствую, как на меня надвигаются серые стены туалета возле зала Брамса.

7.8

Я возвращаюсь домой поздно и проверяю сообщения на автоответчике.

— Майкл, это Джеймс; Джеймс Хансен. Мне надо с вами поговорить. Пожалуйста, перезвоните мне по рабочему телефону. — Такое начало сообщения. Потом короткая пауза, шелест бумаги. Он называет номер и довольно резко добавляет: — Я буду благодарен, если вы мне позвоните как можно скорее.

На автоответчике еще одно сообщение, но я его не воспринимаю и должен перемотать назад, чтобы понять. Что-то насчет просроченных нот из библиотеки. Я выключаю автоответчик и вытягиваю левую руку: она меня беспокоит после длинной репетиции, к тому же я еще не привык играть на альте.

Почему позвонил он, а не Джулия? Почему он хочет, чтобы я позвонил ему на работу? Что Джулия ему сказала?

Мои мысли перебивает телефонный звонок. Кто это может быть в такое время? Уже, наверное, одиннадцать.

— Алло, Майкл? — говорит телефон голосом моего отца.

— Папа? Что случилось? Все хорошо?

— Она умерла — Жажа умерла. Сегодня днем. Я звонил, но попадал на автоответчик. — Он говорит с упреком, голосом, полным слез.

— Мне так жаль, папа.

— Я не знаю, что делать.

— Тебе пришлось ее усыпить?

— Нет. Она просто легла под стол, как она обычно делает после обеда, и мы ее там нашли через час или два.

— Ох, папа, мне так жаль. Она была замечательной кошкой.

— Она могла бы умереть у меня на коленях. — Я слышу, как прерывается голос отца. — Я помню день, когда твоя мама дала ей имя.

— Как тетя Джоан?

— Расстроена, — говорит он, стараясь собраться.

Бедная Жажа. Бедная старая, верная, агрессивная, ворующая рыбу, охраняющая территорию, хитрая кошка. Но у нее была длинная жизнь, полная событий.

— Папа, я приеду на следующей неделе. Ну или через неделю.

— Да, пожалуйста, Майкл, приезжай.

— Папа, прости, я давно не был… Где ты собираешься ее похоронить?

— Забавно, что ты спрашиваешь, — говорит отец, немного воспрянув духом. — Мы как раз про это разговаривали. Джоан думает, нам надо ее кремировать, а я считаю, что мы должны ее похоронить в саду.

— Но не рядом с гномом, я надеюсь.

— Не рядом с гномом?

— Не рядом, — говорю я настойчиво.

— Но в любом случае гном в саду у Бойдов, — говорит он.

— Я знаю, но он в двух футах от нашего и частично повернут к нам.

— Тогда где ты предлагаешь? — спрашивает он.

— В клумбе.

— Хорошо, я подумаю, — говорит отец. — Спасибо за звонок, Майкл. Я был очень расстроен, и, если бы ты не позвонил, я думал позвонить сам, хотя уже поздно.

— Но я не звонил, — начинаю говорить я, но останавливаюсь. — Ничего страшного, пап. Тогда пока, папа, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Майкл, — говорит отец и кладет трубку.

Я устал: головой, рукой и сердцем. Засыпая, думаю: о чем ее муж хочет со мной поговорить?

Но сны мои про Жажу. В какой-то момент я ей говорю (ее голова лежит у меня на руке): слушай, я знаю, что это сон, Жажа, знаю, что ты умерла, но я хочу продолжать этот сон, если ты позволишь. И мне это как-то удается.

7.9

Я набираю рабочий номер Джеймса Хансена; но прежде чем кто-то может ответить, кладу трубку. Через несколько минут опять набираю. Секретарша направляет ему мой звонок.

— Спасибо за такой быстрый ответ, Майкл, — говорит он. — У Джулии день рождения меньше чем через неделю, как вы, возможно, знаете, и я устраиваю вечеринку для нее — и я подумал, что, раз вы такие хорошие друзья, может, у вас получится прийти… Алло, Майкл, вы тут?

— Да. Да, спасибо, Джеймс. Я буду только рад.

— Ну тогда в среду, около семи. Но это сюрприз, так что будет хорошо, если вы никому не скажете.

— Где это будет?

— Дома. Соседка будет наготове с официантами, едой и напитками, так что я думаю, Джулия ни о чем не догадается. Я стараюсь ограничить число гостей — около двенадцати, так как она не может сосредоточиться в толпе, так что я не позвал ваших коллег из квартета.

— Нет, я… я понимаю почему, то есть это правильная мысль.

— Надеюсь, погода будет лучше, чем сегодня.

— Да.

— Ну, я по-настоящему рад, что вы сможете прийти. До скорого. Было приятно с вами познакомиться в прошлый раз.

— Да, ну да, спасибо. Мои… мои самые лучшие пожелания Джулии.

— Но это должно подождать, вы не находите?

— Да-да, конечно. А как вам удалось достать мой номер?

— Так же, как поступил бы кто угодно. В телефонной книге.

— Ну да, конечно же.

Я кладу трубку, оцепенев от облегчения. Да, я пойду — да, говорю сам себе, я должен буду пойти, как же иначе я смогу объяснить, если не пойду. Что она скажет, когда меня увидит? Какой подарок мне для нее придумать? Сказала ли она Джеймсу про синюю лягушку, которую он должен видеть каждый день? Нет, она ничего не сказала. Иначе бы я это почувствовал.

7.10

Наступает среда. Я положил мой завернутый в бумагу подарок на стол возле двери. Я пожимаю руки.

Но сегодня Джеймс совсем не так рад меня видеть, никакой сердечности и в помине. Он вежлив, не более. Не мрачен, но холоден. Прекрасная погода, и гости высыпают в сад. Кроваво-красные розы в цвету. Официанты доливают шампанское в осушаемые бокалы, и Джулия в совсем не праздничной одежде очень мила.

Как объяснить его отношение? Что-то на работе? Ссора? Если бы это было что-то именно против меня, разве он не мог позвонить и сказать, что все отменяется? Разве я для него имею какое-то особое значение?

Джулия смеется, болтает, потом замечает меня и, похоже, расстраивается. Люк подходит ко мне, и мы недолго беседуем.

Что чудище ело после того, как у него выдрали все зубы? Зубного врача! Базби пробегает мимо, и Люк устремляется за ним. Я стою в стороне и наблюдаю.

Через какое-то время Джулия подходит ко мне и говорит, не поздоровавшись:

— Майкл, я не знаю, почему Джеймс пригласил тебя, но думаю, что он знает про нас, не понимаю откуда. Последние пару дней он был не в своей тарелке.

Он наблюдает за нами издали.

— На прошлой неделе он точно еще ничего не знал, — говорю я. — Ты уверена?

Она кивает.

— Он что-то сказал? — спрашиваю я.

— Прямо — ничего.

— Совсем не такой счастливый день рождения в результате.

— Нет.

— Я еду в Рочдейл через несколько дней. Поехали вместе. Ты говорила, что поедешь со мной туда, ты ведь хотела видеть, где я родился и вырос.

— Я не могу ни сейчас, ни когда бы то ни было.

— О Джулия, происходит что-то плохое?

— Я не знаю, что случится… Пойду к другим гостям.

— Я оставил мой подарок на столе.

— Спасибо. — Она избегает моего взгляда.

Что она скажет, когда обнаружит двенадцатилетнее дерево бонсай, которое надо поливать через день? Если она не будет за ним ухаживать, оно точно умрет.

Я жду, пока она наконец не поднимет глаза, и говорю:

— Я собираюсь извиниться и уйти. Но пожалуйста, приди ко мне. Пожалуйста.

Уже произнося это, я думаю: кто я? Комнатная собачка?

— Да-да. Приду. Только оставь меня в покое, Майкл.

— Хорошо, — говорю. — Пойду объяснюсь с Джеймсом.

— Нет. Пожалуйста, не надо. Просто походи вокруг и избегай его. Я не знаю, как он узнал. Может, я говорила во сне, может, Соня что-то сказала или Дженни, о, как это все отвратительно.

— Джулия, мы оба совершенно прозрачные люди.

— Да?

— Я люблю тебя. Это недостаточно очевидно? Он умеет читать по губам?

— Я должна идти, — говорит она. — Но пожалуйста, не уходи сразу. Иначе это будет странно. До свидания, Майкл.

Она отходит. Через несколько минут, выпив и закусив с людьми, которых никогда не узнаю, я прощаюсь с Люком и на пути к дверям сталкиваюсь с Джеймсом.

— Вы попрощались с Джулией? — спрашивает он. — Вы должны попрощаться с Джулией.

— Я ей сказал, что должен буду уйти раньше, так что она в курсе, что я исчезаю.

— Как жаль. Что-то срочное?

— Да, работа.

— Над чем вы работаете? — спрашивает он. Он что, играет со мной?

— «Искусство фуги». У нас завтра большая репетиция, и я ужасающе не готов.

— Джулия очень любит эту вещь — вы, наверное, знаете, — говорит Джеймс. — Играет из нее иногда. Очень искусная музыка, не правда ли?

— Искусная?

— О, там так много происходит, больше, чем кажется поначалу. Конечно, я не музыкант; я не уверен, что это правильное слово… Но Джулия говорит мне, что в целом она рада, что я не музыкант. Если бы я был музыкантом, я мог бы играть с ней. С другой стороны, когда она потеряла слух, я бы, возможно, не стал бы настаивать, чтобы она продолжала играть. Конечно, это гипотетический вопрос, но для меня это облегчение обсудить с кем-то, кто в курсе.

— Да. Прошу прощения, Джеймс. Мне надо идти. Спасибо. Прекрасная вечеринка.

Он спокойно смотрит на меня и протягивает руку. Я пожимаю ее и ухожу.

7.11

Я снова приехал в Рочдейл, как и обещал. Мой отец постарел с рождественских праздников.

Мы сидим в «Оуд-Беттс» в два пополудни, и его слезы капают на филе камбалы. Снаружи облачно. Жемчужный свет в нижней части неба, и тусклое отражение в воде резервуара.

— Это ведь кошка, Стэнли, — говорит тетя Джоан. — Это не Ада.

Отец отвлекается и гневно смотрит на нее.

— Да ладно, Стэнли, в свое время ты видел, как умирает куча индюшек.

— Тетя Джоан! — возражаю я.

— Ему так лучше, — бесчувственно говорит тетя Джоан. — Он так и сидит целыми днями. Не говорит ни слова. Это нездорово. И мне скучно. Хорошо, что ты приехал, дорогой.

— Надеюсь, что так. Пап, не хочешь завести котенка? Я тебе достану.

— Не предлагай, — твердо говорит тетя Джоан. — Если я умру первая, что с ним будет? А если первым умрет он, я не хочу возиться с котом.

Я замолкаю перед лицом такой жестокой логики. Мне приходит в голову, что одно из наиболее замечательных ее качеств — это брать на себя ответственность, видя смерть, и тормошить остальных, пока они не включатся в дело. Может быть, потому, что ее муж держал похоронное бюро в Болдерстоуне.

— А с тобой что происходит? — продолжает тетя Джоан. — Она тебя бросила?

Я отставляю «Гиннесс».

— Кто? — спрашиваю я.

— Та, которая не знаю кто. У тебя такой побитый вид.

— Тетя Джоан, а что именно случилось с той парой, которая сбежала в Сканторп?

— Ну, он развелся и женился на ней, конечно. А жена так и не получила полную страховку за магазин. Страховая водителя грузовика выплатила малую часть, а потом отказалась платить остальное.

Отец начал напевать одну из не самых невинных песенок Грейси Филдс[95]. Исчезла часть филе с его тарелки.

— Раньше тела не бальзамировали, — говорит тетя Джоан, неясно почему. — Ему давали стакан виски, когда он входил в дом, так его приветствовали, и он приступал к делу — готовил труп. Без бальзамирования. Все происходило в доме, и потом хоронили.

Папин имбирно-лимонный десерт подается в море английского крема, к его очевидному удовольствию. Дух Жажи больше не витает над столом. Тетя Джоан возвращается к более обычной для нее смеси слухов и фантазий и перестает нас третировать.

— Не забудь, Стэнли, — говорит она, неожиданно поворачиваясь к отцу, который тем временем вполне ожил, — жизнь сто́ит того, чтобы на нее жаловаться.

Мне тут нравится, хотя на входе я чуть не ударился головой о низкие бревна притолоки. «Оуд-Беттс» для меня — символ дружеской надежды, хоть он и стои́т такой незащищенный в болотах на перепутье. Когда я был в школе, мы с приятелем участвовали в походе из Блэкпула в Рочдейл. Нас привезли на автобусе, бросили на берегу моря и сказали самим найти пешком путь домой. Вымокшие под дождем, с натертыми мозолями, без сил и голодные, мы наконец дошли до «Оуд-Беттс» и впервые почувствовали, что конец дороги близок. Помню ужас в маминых глазах, когда я добрался до дому. Я потом спал три дня напролет.

Вспоминаю те времена, такие далекие от сегодняшних, когда мое сердце не знало любви и не тосковало по ней. Что бы я думал, если бы посторонний вторгся в брак моих родителей? Джеймс был очень искусен; он не упомянул Люка.

— Я пойду обратно пешком, — говорю я.

— Это зачем, Майкл? — спрашивает отец.

— Чтобы «Гиннесс» выветрился.

— Кто же повезет нас обратно? — спрашивает тетя Джоан.

— Конечно ты, — говорю я с улыбкой. — Ты же нас привезла сюда.

— Но ведь это мили и мили. Это займет много часов.

— Несколько миль. К вечеру я буду дома. Я слишком долго был в Лондоне. Мне это нужно.

— Ну ладно, — говорит тетя Джоан, — только я не виновата, если ты упадешь в шахту.

Я плачу́, провожаю их до машины и смотрю, как она ползет немного неуверенно по дороге. Несмотря на артрит, тетя Джоан так же не готова прекратить водить, как и готовить.

За «Оуд-Беттс» дорога почему-то перекрыта, полиция в канареечных жилетах занята тем, что разворачивает машины обратно в Рочдейл. Человек с лошадью, запряженной в маленькую двуколку, протестует, но безрезультатно. Должно быть, там какая-то авария. Я сворачиваю с дороги и поднимаюсь в холмы.

7.12

Отсюда сверху вывеска «Оуд-Беттс», сама гостиница, дорога с ее лютиками и чертополохом, изношенная, почерневшая стена из щебня, резервуар, канареечные жилеты удаляются, и все, что остается, — трава и ветер.

Звук машин исчезает, и сквозь порывистый шелест ветра я слышу перестук лошадиных копыт. Накрапывает, и хоть мне пока не везет, на западе я вижу небольшой просвет синего.

Воздух свеж и резок, и под ногами — неясный рисунок из дерна и черной земли: сотни разных трав, некоторые с кустами-перьями наверху, некоторые с белыми четырехконечными звездочками; низкие кусты черники с еще зелеными ягодами, волнующиеся и сопротивляющиеся ударам и порывам ветра.

Я в ложбине; ветер спадает; я ложусь на влажную землю, и ветер исчезает, и горизонт исчезает, и нет ничего — только тишина и небо.

Где-то мычит корова; и потом сквозь мычание — вкрадчивый-вкрадчивый звук, свист радости и энергии, становящийся безумной песней без границ, поднимающейся все выше и выше вместе с жаворонком, возносящимся ввысь, невидимым на низком сером небе.

Может, я увижу его, когда он будет лететь камнем вниз. Нет, я должен буду встать и его выглядывать; а мне лучше прикрыть рукой глаза или смотреть на небо сквозь пальцы.

Теперь два, теперь три, а сейчас, хоть небо и ненамного ярче, легионы жаворонков взметаются ввысь с мокрой земли в беспечном контрапункте, и каждый сохраняет индивидуальность, даже сливаясь с остальными.

Ну почему жаворонок не может просто быть сам по себе — один, без сравнений и параллелей, почему его не оставляют в покое даже те, кто его любит больше всех?

Так и мудрец парит, вдаль не стремясь

И в небе с домом сохраняя связь![96]

О, нудный урод.

Ты — дева, что любовь

Желает усыпить

В аккордах струн, но скрыть

Любви нельзя, и вновь

В мелодии слышна

Она — она одна![97]

О, сентиментальный олух.

Взмывает и давай кружить —

На нот серебряную нить

Нанизывает ожерелье

Из свиста, щебета и трелей…

Ах, теперь это, теперь вот это.

7.13

Я довез миссис Формби наверх к Блэкстоунской гряде и дальше, где дорога прорезает почерневшую скалу. Каменная стена кончается, болота тянутся немереные, телеграфные столбы идут далеко вглубь Йоркшира.

Мы беседуем о музыке, которой занимается квартет. Когда я говорю ей о готовящейся записи, ее лицо светлеет.

Она спрашивает, что на этот раз привело меня в Рочдейл. Я рассказываю об отце, о тете и о Жаже. Говорю, что мне вообще не нужен повод, чтобы приехать домой. Она кажется несчастной, ей неловко — мое сердце бухает вниз.

— Майкл, про скрипку, я боюсь, ничего хорошего. Кровь не вода, и…

Я киваю.

— На самом деле моя кровь слишком густа. Повышенное давление, хотя я не знаю почему — я достаточно спокойный человек.

— Я очень надеюсь, что вы в порядке.

— Да, все хорошо, я могу до ста лет прожить. Ну, как я говорила, Майкл, я не очень люблю моего племянника, но так сложилось.

— Я этого боялся.

— Но несмотря на это, ты заехал меня повидать.

— Ну конечно. И к тому же…

— Да?

— Вы попросили мой номер у отца несколько месяцев назад, так что я думал, вы хотите мне что-то сказать.

Она молчит, потом говорит:

— Я не решилась тебе позвонить. У тебя есть идеи, где достать другую скрипку?

— Я пока про это не думал. — Я молчу какое-то время. — Когда вы хотите ее забрать?

Она кажется озадаченной, будто до конца не понимает вопроса.

— Миссис Формби, вы знаете, что она у меня с собой, — говорю я в отчаянии. — Я всегда ее привожу, когда езжу в Рочдейл. Она ваша, всегда была ваша. Но я хотел бы спросить, можно ли ее подержать еще несколько месяцев. Пока мы не закончим запись. Не смогли бы вы мне дать эту отсрочку?

— О да, доверенность еще не оформлена. В любом случае это еще несколько месяцев.

— Спасибо.

— Нет, Майкл, нет — не благодари меня. Это, должно быть, тяжело.

Я киваю.

— Ну ведь лучше любить и потерять, не правда ли, миссис Формби, чем не любить совсем?[98]

Что я несу? Почему она улыбается?

— Как ты репетируешь «Искусство фуги»? — спрашивает она.

Я рассказываю ей про то, как Билли выстраивает порядок, про низкий альт Эллен, про мою собственную игру на альте, про сомнения Пирса, про Изабэлл Шингл и Эрику. Она увлечена.

— Как низко тебе надо играть? — спрашивает она.

— Обычно фа, но иногда, в двух или трех фугах, есть ми или ре.

— Ты ведь сказал, что на концерте в «Уигмор-холле» перетянул нижнюю струну на фа и смог инстинктивно сыграть с таким строем.

— Да.

— А почему бы тебе не сделать то же самое и сейчас?

Я смотрю на нее. Действительно, почему бы нет? На самом деле я про это думал раньше, но не очень всерьез. В этом есть свои преимущества. Кроме трех фуг, где я играю так низко, что обязан взять альт, я смогу оставаться со скрипкой. Состав нашего квартета в целом будет более стабильным. С другой стороны, будет немного странно чаще играть с необычным строем, чем со стандартным, — особенно если это выбьет из колеи скрипку для других репетиций и концертов.

Но сейчас главное, что я смогу играть на моей скрипке, как бы она ни была настроена, как можно больше в наши последние месяцы вместе.

— Миссис Формби, я думаю, это по-настоящему хорошая идея.

— Мне очень жаль, что все так вышло, Майкл. Я не хочу, чтобы ты считал, будто я о тебе не подумала.

— Нет-нет, миссис Формби. Не говорите так.

Я ей рассказываю про мою вчерашнюю прогулку и про жаворонков. За толстыми стеклами очков ее глаза расширяются, и она улыбается.

— «Взмывает и давай кружить», — подсказывает она.

— «На нот серебряную нить», — продолжаю я, и безошибочно мы цитируем через строчку.

— «Исчез в лазури он, спеша», — говорит она наконец и вздыхает.

Я молчу, и через некоторое-то время она почти неслышно бормочет последнюю строчку.

7.14

Каковы мои ресурсы, мои средства? Смычок — мой собственный, мебель, книги, 4000 фунтов сбережений и то, что я уже выплатил по займу на квартиру. Ни машины, ни мецената, к сожалению. Вернувшись в Лондон, я советуюсь с Пирсом, который сам ищет инструмент. Он ничего не говорит, потом просто: «Мой дорогой Майкл».

Он мне рассказывает про фонд — я слышал о нем раньше, — который дает небольшие займы под низкие проценты музыкантам, покупающим инструменты. Но этих займов недостаточно.

Поможет ли мой банк? Сумей я заплатить — скрипка получит шанс остаться у меня. Пирс не знает. Ему банк не помог.

За последние два года он был у всех торговцев Лондона, но ничего не нашел из доступного по деньгам, что бы ему достаточно понравилось. Теперь он ходит на скрипичные аукционы в надежде на счастливую встречу. Он говорит, что я должен делать то же самое; мы можем пробовать инструменты вместе и делать ставки на то, что нам нравится и что мы можем себе позволить. Интересует ли это меня? Но, предупреждает он, так можно разбить себе сердце; пока ему понравились три скрипки, и каждый раз его цену перебивали.

А может быть, я могу получить инструмент, сделанный для меня Сандерсоном по меркам моей скрипки. Этой скрипки; эта скрипка. Нужно научиться говорить правильно.

Время не на моей стороне. В отличие от Пирса я не улучшаю то, что у меня уже есть. К концу года я останусь с пустыми руками.

7.15

Я все-таки иду в мой банк. Излагаю свое дело. У меня просят документы и доказательства. Я возвращаюсь через два дня.

Встречаюсь с бодрым молодым человеком, в словаре которого формы первого лица единственного числа отсутствуют в принципе. Он пожимает мою твердую руку. Пожалуйста, садитесь. Мы не верим в разговоры у стойки. Кофе? Да, и сахар, пожалуйста, потому как все три ипостаси заключены в этой благословенной чашке: растительные бобы, животное молоко, минеральная ложка. Я гадаю на моей кофейной гуще и на оттенках радужки его дружелюбного, безжалостного глаза. Я узнаю от него, что банк рассмотрел мою проблему. Банк признателен за мою верность. Банк отмечает тот факт, что я никогда не был в минусе. Банк ценит меня в качестве клиента. Банк мне не поможет.

Почему? Почему? Разве это не инструмент моей профессии? Вы не находите мое слово и мою кредитную историю достаточно хорошими?

Мистер Мортон — кажется, так его зовут — объясняет, что мой доход низок. Мой доход нестабилен. Я не связан ни с каким учреждением. Я даже не постоянный оркестрант «Камерата Англика». Я внештатный сотрудник, которого зовут тогда, когда нужно. Моя выплата займа на квартиру слишком высока. Банк считает, что комбинация моих существующих выплат и предполагаемых выплат по займу на достаточно дорогой инструмент оставит меня с очень небольшой суммой на жизнь. Банк в основном печется о моих интересах.

Но ведь мой интерес заключается в выплате того займа, который я от вас получу.

Кто-нибудь будет за вас отвечать, если вы будете опаздывать с выплатой? Ну, мистер Холм, нам очень жаль, но наши правила…

То есть тогда все? Я не смогу ее держать, видеть, слышать? Даже мысль об этом невыносима, мистер Мортон. Эта скрипка была у меня, сколько я себя помню.

Нортон.

Мне очень жаль. Очень жаль. Формуляры сами смялись в моих руках.

Пожалуйста, мистер Холм, не нервничайте; давайте посмотрим на ваши активы. Может быть, вы рассмотрите продажу вашей квартиры? Банк имеет соглашение с компанией по продаже жилища. Банк будет счастлив помочь.

Мне нужно окно. Где окно?

Банк должен вас предупредить, однако, что ваш капитал незначителен, что рынок недвижимости переменчив и что есть, как вы наверняка знаете, определенные расходы и комиссионные платы.

Что же мне тогда делать? Какое еще может быть решение? Или это ошибка компьютера? Или главного офиса? Почему в офисе менеджера нет окна? Это у них так принято? Почему эта вещь из дерева должна меня уничтожить?

Скрипичный мастер мне склонирует клон из деревьев одновременно твердых и мягких; он их покроет смолами, привезенными венецианскими кораблями: сандараком, даммарой, мастикой, канифолью. Он натянет струны из жил животных. Три столетия пота и слез прольются в нее раствором, год за день, три сотни лет музыки будут петь из ее змееподобных уст, она опять будет моей; уникальное будет продублировано.

Или я могу ходить на аукционы с Пирсом и вытягивать руку с нетерпеливыми пальцами — я хочу ту, или ту, или ту.

Но я хочу мой Тонони, который слишком дорог для меня. Со всем, что я могу продать, выпросить и занять, никогда мне до него не дотянуться.

7.16

Мой дорогой Майкл,

я сказала, что приду к тебе, но я не могу. Я больше не могу выдерживать это напряжение. Я с трудом могу играть на рояле. Когда я играю, мне кажется, что мое сердце останавливается.

На меня давит все. Пожалуйста, не отвечай мне, не пробуй меня увидеть и не спрашивай объяснений. Я не скажу, что буду тебя любить всегда. Это прозвучало бы слишком фальшиво. Но это совсем не фальшь, только что хорошего это знание принесет тебе или мне, зачем об этом говорить?

Я чувствую, будто я в плену и в своих мыслях, и в этой комнате. Ты ее видел, так что можешь меня вообразить за столом или за роялем. Я хотела, чтобы ты ее видел, но теперь тебя тут слишком много, как и везде в моей жизни. Мне нужно опять научиться спокойствию, для моего спасения, и для Люка, и для Джеймса тоже, который выглядит потерянным и уставшим. Я стала беспокойна с тобой, и неуверенна, и испугана, и виновата, и невыносимо, глупо наполнена радостью и болью — и во всем этом нет ничьей вины, кроме моей. Не спрашивай меня почему и как, потому что я и сама не знаю. Я знаю, что не выдержу, если буду тебя видеть, или знать, что это возможно.

Я, как и все люди, испытавшие, что есть До и После, должна была бы знать, что невозможно прожить свою жизнь заново. Я не должна была приходить за кулисы в тот вечер. Пожалуйста, прости меня, и если ты так же не способен забыть меня, как я не способна забыть тебя, хотя бы старайся думать обо мне пореже с каждым днем и с каждым годом.

Люблю — да, ты знаешь, что я чувствую. Могу так снова и написать…

Джулия

7.17

Этого не может быть. Но я видел, как письмо упало в щель моей двери. Я увидел ее наклонный почерк и вскрыл, порвав конверт.

Лифт. Нет. Останови его, отзови его назад, не доставляй его. Не отправляй, не пиши, не думай про него.

Джулия, передумай из жалости и ради Бога, в которого ты веришь. Я буду глух к письму, я его не замечу. Как насчет этого? Я не буду его перечитывать так, как я его перечитываю сейчас. Я поставлю Шуберта. «Форельный» квинтет, беспечный и грациозный, маленькие рыбки, возникающие из небольшой глубины. Ты это играла, и это, и это. Меня тошнит. Я второпях бреюсь. Кровь из моего сердца в щетине на моем подбородке, но смотри, он опять гладкий, и чистый, и целый. Ничего этого не надо и не случилось.

Я поеду на двухэтажном автобусе, чтобы найти тебя там, где я однажды тебя видел на запруженной машинами улице. Летняя листва загораживает Серпентайн. Я могу угадать, что там за листвой вода, только зная, что она есть, и точно так же я могу верить в твою доброту. Ты позволишь жить моему деревцу, которое было доверено твоим заботам? Про него ты не сказала ни слова.

Ангел «Селфриджа» не в настроении. Мы его обидели?

До чего гадок тротуар вокруг, испачканный черными плевками жвачки. Это не место для встречи.

Мне известен твой адрес, и вот сейчас среди белого дня я у твоей двери.

7.18

Джулия стоит передо мной, рядом с ней ее сын. Я слышу интонацию ее голоса, а слов не разбираю.

Люк обращается ко мне, и я улыбаюсь, не слыша, не понимая.

— Разве ты не должен быть в школе? — спрашиваю я.

— Каникулы.

— Я ненадолго займу твою маму, Люк. Нам надо обсудить всякую музыку. Твоя няня дома? Хорошо. Обещаю вернуть маму обратно.

— Можно я с вами? — просит он.

Я качаю головой:

— Нет, Люк, это скучно. Это хуже, чем гаммы. Но очень важно.

— Я могу играть с Базби.

— Дорогой, это плохая идея, — говорит она. — У меня вылетело из головы, что мне надо было выйти. Я скоро вернусь. О Майкл, я забыла. Твоя пластинка по-прежнему у меня.

— Я могу забрать ее потом.

— Нет, лучше все-таки сейчас, — легко говорит она.

Быстрая улыбка Люку. Она возвращается через полминуты с бетховенским струнным квинтетом в белом конверте.

— Джулия, оставь себе. — Нет, такой напор не пройдет.

— Нет, Майкл, не надо, — говорит она. И сует пластинку мне в руки.

Люк выглядит обеспокоенным.

— «Cкоро» — это как скоро? — спрашивает он.

— Всего через час, дорогой, — говорит Джулия.

Мы идем вверх по холму и вниз по холму, и в парк, где охорашиваются и кричат павлины. На ее лице написано: я дам ему час, и не более, и все разъяснится. Нескончаемой коды не будет. В Японском саду мы садимся, где сидят все, на мягком склоне возле водопада.

— Скажи что-нибудь, Джулия.

Она качает головой.

— Скажи что-нибудь. Что угодно. Как ты так можешь?

— Как ты так можешь?

— Я должен был тебя увидеть. Ты не имела в виду того, что написала.

Она опять качает головой.

— Ты можешь заниматься? — спрашиваю я.

— Майкл, я не хочу больше тебя видеть.

— Как твой тиннитус?

— Ты не слышал, что я сказала?

— Ты не слышала, что я сказал? Как твой тиннитус? Как он? Ты слышишь лучше или хуже? Ты будешь снова играть со мной? У меня проблема с Тонони, Джулия, я должен все это продумать.

— Майкл, я не могу играть с другими людьми только потому, что проблемы у тебя.

— С людьми?

— Ни с кем. Я никогда, я никогда больше, я никогда больше не буду играть вместе с кем-то.

— Что он для тебя значит? Значит ли он то же, что и я?

— Майкл, перестань.

— Что с нами происходит?

— С нами? С нами? С какими нами?

— Джулия.

Я закрываю глаза. Наклоняю голову. В моих ушах звучит водопад.

— Я тебя ни у кого не отнимаю, — наконец говорю я. — Я буду счастлив только…

— Мы едем в Бостон на месяц, — говорит она.

Я провожу ладонью по траве:

— Откуда ты знаешь, что он знает?

— Он травмирован. Я это вижу, и мне это невыносимо. В худшие дни, когда я с трудом узнавала себя в зеркале, я видела в его глазах, что я — это я. Он помог мне выжить. Я его знаю, Майкл.

— Как он узнал?

— Майкл, ну как ты не поймешь? Все это не важно. Может, никто посторонний ничего и не сказал. Но люди, годами живущие вместе, чувствуют такие вещи. Может, он просто услышал фальшь в моем голосе.

— И ты в его голосе тоже слышишь такое?

— Майкл!

— Ты можешь справиться без меня, Джулия. А я без тебя не смогу.

— Майкл, не делай все сложнее, чем есть.

— Ты когда-нибудь с ним танцевала?

— Танцевала? Это что за вопрос? Ты сказал «танцевала»?

— Ты его любишь?

— Да. Да. Да. Конечно люблю.

— Но ты вышла за него… — Я умолкаю.

— Чтобы утешиться?

— Я не собирался говорить этого.

— Собирался. Или что-то в этом духе. Это правда только наполовину. Он мне с самого начала понравился. Он не неустойчив, как я. Он не зависит от настроения, как я. Он не задает неясно откуда взявшиеся вопросы. Он утешил меня. Он сделал меня счастливой. Он дал мне душевное здоровье. Он дал мне мужество.

— А я — не мог? Я — нет?

— Теперь я люблю его. Я не могу без него жить. Какой смысл все это объяснять? Или Люк. Как я могла быть такой идиоткой — хуже, чем идиоткой, такой эгоисткой, такой самовлюбленной, такой безголовой. Ты знаешь, Майкл, я не могу. Кажется, что могу, но нет. Люк даже не может слышать, как его родители разговаривают друг с другом ночью, когда погашен свет. Все дети это слышат. Я ненавижу мою глухоту. Было бы лучше, если бы я ослепла. Если бы не музыка… если бы не музыка, от меня ничего бы не осталось.

Я не успеваю за ней, не понимаю, о чем это. Это слишком далеко и глубоко в наших разделенных жизнях.

— Ты единственный ребенок, я тоже — и это часть всего, — говорит она; ее голос снова тише.

— Часть чего — часть проблемы?

— Я хочу еще ребенка. Люку нужен кто-то, с кем меня делить, или он вырастет таким же эгоистом, как я.

— Почему бы не применить ту же логику к Джеймсу? Почему ему не нужен кто-то, с кем тебя делить?

Она не собирается отвечать на это.

— Я должна возвращаться обратно, — говорит она.

— И что? Мы больше не увидим друг друга?

— Нет.

— Ты, конечно, будешь за меня молиться, как ты молилась в Торчелло.

— Да. Да. — Теперь она плачет, но по-прежнему должна смотреть мне в лицо — видеть мои слова.

— Какой странный Бог — сделал тебя глухой.

— Как легко и ничего не стоит сказать такое.

— Возможно. Но трудно возразить.

— И жестоко.

— А как ты думаешь, что ты делаешь? Ты думаешь, я словно какая-то фарфоровая лягушка, которую ты можешь подобрать и разбить, когда потеряешь к ней интерес или решишь, что она тебе мешает? Как ты могла мне сказать все это в письме, Джулия? Ты не могла хотя бы…

— По газону НЕ ходить. По газону НЕ ходить, пожалуйста. По газону НЕ ходить. — Строгая, низенькая и толстая полицейская идет дозором.

Тихие парочки расходятся по сторонам. Мы встаем.

— Но почему? — спрашиваю я оглушенно. — Почему?

— Тут знак. По газону, пожалуйста, НЕ ходить.

За травой на границе пруда гладкие камни, от них веет спокойствием. Я дотронусь до вас? Камни, ведите меня.

— А камни? — спрашиваю я.

— КАМНИ? — Полицейская поворачивается посмотреть.

— Про камни нет знака или есть?

— Майкл, — говорит Джулия; ее рука на моем предплечье. — Не спорь с ней. Пожалуйста. Пойдем.

— Спасибо, Джулия. Я теперь сам живу свою жизнь.

— Я вам ГОВОРЮ, по камням НЕ ходить.

— Если закона нет, какая разница, что вы говорите? Что вы сделаете, если я наступлю на камни?

— Я… Я… Я вам выпишу ШТРАФ, — говорит женщина, тыкая в меня пальцем.

И она удаляется вдоль по дорожке, постепенно исчезая. Мы отряхиваемся и с минуту стоим лицом к лицу. Я ее не поцелую. Мне нужен покой. Я пойду к краю воды и потрогаю гладкие круглые камни.

Джулия опять протягивает мне пластинку. Мы оба однажды любили эту музыку. Это то, что я потерял и потом нашел.

Я смотрю на пластинку, потом на нее и швыряю эту несчастную, мучительную вещь в пруд.

Она тонет. Я не поворачиваюсь, не вижу лица Джулии. Я оставляю ее там и ухожу.

7.19

Улицы полны звуков. Я сижу в моем гнезде над миром. Ветер бьется в окна, но, кроме него, — ничего.

Мой взгляд падает на ее тетрадь, ее нож для бумаг. Нет, пусть они остаются, какой смысл восставать против вещей.

На автоответчике нет сообщений. Я выключаю его. Время от времени звонит телефон. Я не отвечаю. Кто бы это ни был, он устает ждать ответа.

Я сижу, пока небо не темнеет.

Небо серо, в комнате еще не холодно. Позволь мне сидеть в тишине. Позволь моей голове упасть мне на грудь. Позволь мне, оставив надежду, найти покой.

7.20

Телефон сходит с ума, сводит с ума. Я оставляю его звонить. Он продолжает звонить, двадцать, двадцать пять звонков, каждый всверливается в мякоть мозга. В конце концов я поднимаю трубку.

— Да? Алло.

Женский голос:

— Это «Лондонские приманки и наживки»? Почему вы не отвечаете на звонки? — Резкий противный голос с южным акцентом.

— «Приманки» — как для рыбалки?

— Да. Конечно.

— Да, это «Лондонские приманки и наживки». Что вам угодно? — Мой голос должен звучать довольно дико.

— Прикормки для форели.

— Прикормки для форели? Я вам не советую.

— Почему же нет?

— Форель лучше ловить руками.

— Я не спрашивала у вас совета…

— Я тут новичок. Какие именно прикормки для форели вы хотите?

— Что вы вообще имеете в виду?

— У нас есть маленькие, средние, большие; кофейные, шоколадные и лакричные; гофрированные, шероховатые, суперсильные…

— Послушайте, это ведь компания «Лондонские приманки и наживки»?

— На самом деле нет, но, судя по количеству звонков, может, и да.

— Как вы смеете со мной так разговаривать? Это просто неслыханно!

— Разрешите вам напомнить, мадам, что это вы мне позвонили? Я вот собираюсь позвонить четырнадцать семьдесят один, чтобы узнать ваш номер и играть вам «Die Forelle» по телефону каждую полночь.

— Это совершенно невыносимо. Я пожалуюсь на вас вашему менеджеру, в полицию!

— Можете делать все, что вам взбрендит, мадам. Только перестаньте звонить по этому номеру. У меня был тяжелый день, я такого даже вам не пожелаю. Меня бросила Любовь всей моей жизни, полиция хотела меня арестовать, так что ваши угрозы мне не страшны. И я бы не рекомендовал прикормки для форелей, потому что последние исследования показывают, что девяносто девять и девяносто три сотых процента тех, кто использовал прикормки для форели в тысяча восемьсот восьмидесятом году, после этого умерли.

На том конце провода возмущенно ахают, и связь умирает.

Я выключаю звонок и сижу, не двигаясь, час за часом. Я ничего не слушаю и ничего не жду.

Часть восьмая

8.1

Ежедневные обязанности держат меня на плаву. Мы встречаемся вчетвером, и наши голоса переплетаются. Я играю, меня хвалят мои коллеги по квартету, а я вожу, вожу смычком, моя скорбь безошибочно ведет меня сквозь эти ноты. Моя скрипка чувствует, где я отступаю, и держит меня на простом и прямом пути. Как мало времени нам с ней осталось вместе!

Восход солнца, закат солнца. Каждый день я работаю так, как должно. Мы выступаем, и наш безумный поклонник снова появляется, чтобы преследовать нас своим обожанием. Можно ли с ним что-нибудь поделать? Почему Эллен закрывает на это глаза? На нас приходят посмотреть, нам задают вопросы в артистической. Я вне всего этого.

Скрипка моя, я так же, как ты, горюю, и в то же время благодарю небо за эти несколько месяцев отсрочки. Твои струны мне верны. Как дипломированный геодезист обойдется с тобой? Он тебя оценит и разделит верхнюю и нижнюю деку между дочерьми. Твой золотой отлив вольется в его финансы. Насколько густой, насколько прокисшей должна быть кровь, чтобы вытравить кровное родство?

По ночам я должен использовать алфавит глухонемых. Одна моя рука будет говорить с другой и знать, что она делает. Ощущаемый, ощущающий, ощутимый, чувствительный, чуткий.

Я пропускаю, не говоря вслух: чувственный. Еще два: чутьистый, ощутительный, в значениях которых я не уверен. Так я оставлю два пальца из десяти бессловесными. Она может играть на двух мануалах, а я не могу, но что расшевелит волосковые клетки ее внутреннего уха в их порушенной среде?

Восход луны, закат луны. И в Бостоне недели бегут в том же ритме. Нужен ли мне список растений, которые Гольфстрим дарит лондонским площадям? Отмечать ли их в неизменном календаре цветными пятнами пигментов и соков? Золотая шелуха липовых семян собирается кучками вдоль тротуаров. Земля возле Круглого пруда покрыта пыльно-белой травой мятлика. Все это, кажется, произошло от новолуния до новолуния. Но тогда дождь стучал, почти грохотал о сикоморовое дерево за мной. А сейчас это скорее пар, смешанный с пыльцой липовых цветов, поднимающийся с травы и остающийся под самыми низкими ветвями.

8.2

Боярышник весь в зеленых ягодах, и пираканта созрела. Ноги меня не держат, руки ищут, за что зацепиться. Дни стоят знойные и правят на улицах бал. Я сказал, что не могу без тебя спать. И все же я сплю. Чему тут удивляться?

Я в аукционном доме «Дентон», хочу посмотреть, как Пирс будет делать ставки; сам я еще не готов так изменить моей скрипке, хоть скоро и придется. Пирс равнодушен к своей. Но сейчас он видел, держал в руках и слышал ту, которую полюбил, он взял ее у «Дентона» и пару дней играл на ней в нашем квартете. Она покрыта красным лаком с черными трещинками. К сожалению, ее головка сделана не тем же мастером, что и все остальное. С точки зрения Пирса, это скорее к счастью, поскольку умаляет только ее денежную стоимость. У нее большой напористый звук, немножко слишком мрачный и гулкий на мой вкус, но Пирс влюблен в нее со всей страстью неожиданной и достижимой — да, достижимой! — любви. Со всеми его сбережениями и займами он как раз сможет достичь предполагаемой цены. Дополнительные 15 % аукционеру напрягут его до предела, но он знает, что эта скрипка должна быть его. Он будет выплачивать годами.

В каталоге аукциона скрипка обозначена как «Пьетро Джакомо Роджери». Генри Читэм, облаченный в зеленый замшевый пиджак, любезный, по-отечески заботливый глава отдела музыкальных инструментов в «Дентоне», взял Пирса в оборот. Возмущенное фырканье, беспокойное поглядывание на часы и деловитые взгляды, которыми он окидывает комнату, увешанную скрипками, сопровождают его монолог, такой уверенный, такой доверительный.

— О да, дилеры музыкальных инструментов говорят, что мы, аукционщики, только гонимся за быстрыми прибылями, но что-то я не видел дилеров, умирающих от голода. По крайней мере, у нас все предельно ясно. Если подумать, цена — просто самая высокая ставка на открытом аукционе плюс наша достаточно скромная комиссия. Ну хорошо, мы получаем и от дилера, и от покупателя, но вы же знаете, издержки и все такое… Но мы уж точно не ввязываемся во всякие махинации, как они. Дилеры! Если нас с ними сравнивать, то мы просто святые. Ну, успеха, Пирс, мой мальчик, я надеюсь, вашу ставку не перебьют. Сожалею о прошлом разе. Но я чувствую — это просто вас сохранило для этой скрипки. Только посмотрите на этот ус, это изящество, этот блеск! Какой тон. Какой тембр. Какая, мм, какая чудесная старая скрипка. Вы просто созданы друг для друга. А, без двадцати три. Мне надо идти. Вы ведь зарегистрировались? Хорошо… хорошо… очень хорошо! Пирс — профессионал! — доверительно говорит он мне. — Он вас научит, за какие ниточки дергать. Или я должен сказать: за какие струны? Ха-ха-ха. — И, очень довольный этими последними словами, он вышагивает из своего офиса, оставляя Пирса вне себя от волнения.

— Могу поспорить, Генри говорит всем и каждому, что скрипка создана для них. Могу поспорить.

— Полагаю, это часть его работы.

— Черт возьми, на чьей ты стороне, Майкл? — говорит Пирс одновременно жалобно и злобно.

— Да ладно тебе, — говорю я, кладя ему руку на плечо.

— Аукцион начинается через двадцать минут. Как мне до него дожить? — спрашивает он. — Я не могу сосредоточиться на газете, я не хочу вести бессмысленные разговоры, и я не решаюсь пить.

— Как насчет ничего не делать? — предлагаю я.

— Ничего не делать? — говорит Пирс, уставившись на меня.

— Да, — говорю я. — Пойдем вниз, сядем и вообще ничего не будем делать.

8.3

В три часа пополудни аукционист поднимается на свой подиум в большой комнате внизу. Он проводит правой рукой по седеющим светлым волосам, стучит по микрофону, поставленному перед его пюпитром, кивает паре лиц в аудитории. Молодой человек в зеленом фартуке стоит перед подиумом — у меня вдруг мелькает мысль, что он выглядит как помощник мясника. Он показывает лоты: поначалу несколько книг, относящихся к искусству игры на струнных инструментах; потом смычки: оправленные в серебро, оправленные в золото, с костяной колодкой. Помощник мясника довольно опасливо держит их за колодочку и за головку. Глаза аукциониста неторопливы и насторожены, его голос завораживающе отрывист. На нем темно-серый двубортный костюм. Его взгляд резко переходит от аудитории, где сидим мы, к телефонам слева от нас.

Цена смычка стремительно поднимается от изначальных 1500 фунтов, которая меньше половины наименьшей оценки в каталоге.

— Две тысячи двести здесь… да, против вас, передо мной… две тысячи четыреста… — (Молодая женщина на одном из телефонов кивает.) — Две тысячи шестьсот раз, два. — Он легко стучит молоточком по пюпитру. — Продано за две тысячи шестьсот фунтов… кому?

— Покупатель номер двести одиннадцать, сэр, — говорит женщина на телефоне.

— Номер двести одиннадцать, — повторяет аукционист. И останавливается выпить воды.

— Ты правда хочешь тут провести все это время? — спрашиваю я Пирса.

— Да.

— Но ты сказал, что еще два часа до времени, когда Роджери пойдет под молоток. Это все как бы вводная часть.

— Я хочу подождать здесь. Ты делай что хочешь.

Он не участвует в других торгах. Ему ничего другого не нужно.

Он мучается. Но он следит за ценами и указывает мне, когда что-то уходит за меньшие деньги, чем указано по низшей оценке. Это хорошее предзнаменование для него, правда? Я киваю. На таких мероприятиях я никогда не был. Я с трудом могу его подбадривать, настолько волнуюсь сам.

Главное, говорит Пирс, надо рассчитать полную стоимость, включая комиссию и налог, на каждом этапе ставок, и решить, какой максимум ты готов платить, и этого держаться, не важно, насколько лихорадочно идут ставки или соблазнительна цена. Карандашом он обводит сумму, выше которой отказывается идти, и подчеркивает ее, чтобы уж было окончательно ясно.

Он указывает на перекупщиков впереди. Несмотря на разногласия между ними и аукционщиками, они вполне рады поживиться добычей на территории врага. Через час после начала входит хрупкая, сильно накрашенная женщина среднего возраста, резко смеясь, красуясь и наслаждаясь происходящим. Она представляет одного из самых богатых дилеров. Более стеснительный бородатый парень отвечает на ее шуточки приглушенным хихиканьем. Кивком она делает ставки в нескольких аукционах, забирает свои семь магазинных сумок после получаса и нарочито задерживается в коридоре перед уходом.

Кто эти люди вокруг нас? Я узнаю скрипачку-любительницу, работающую в администрации «Уигмор-холла». Я вижу Генри Читэма, сидящего незаметно в стороне. Я узнаю пару лиц из оркестра или с записей. Но музыкальный Лондон — это целая вселенная, и остальных я не знаю.

После виолончелей пришел черед альтов и скрипок.

— Леди и джентльмены, — говорит аукционист, — не стесняйтесь напоминать о себе, если вам кажется, что я не заметил вашей ставки. Пальцы иногда непросто увидеть, особенно за каталогами, и очень неудобно возвращаться к уже закрытым торгам. Итак, джентльмен впереди, мои извинения, я принимаю вашу ставку — девятнадцать тысяч…

Пирс выглядит больным. Он медленно дышит, чтобы успокоиться. Его плечи расслабляются, когда одна из скрипок, оцененная в похожем интервале с той, которую он вожделеет, ушла за стоимость чуть выше ее нижней оценки. Такой медленный вначале аукцион сейчас несется с бешеной скоростью. В перевозбуждении Пирс перестал следить за порядком в каталоге, и быстрее, чем он ожидал, приходит очередь Роджери.

Когда скрипка была в его руках, она будто принадлежала ему. Но сейчас этот парень в переднике держит ее перед всеми.

Ее красно-коричневый лак лучится на золотом фоне. Она не стыдится своей «более поздней итальянской головки», и ей все равно, чья она. Месье Дентон и Дентон продадут ее тому, кому она нужна больше и у кого глубже карманы, тому, кто наиболее безжалостно заложит свое будущее, наиболее обеспеченному из жаждущих ею обладать.

Пирс не вмешивается, пока торгуются те, кто по телефону и в зале. Ее оценка — от 35 до 50 тысяч фунтов благодаря этой более поздней головке, будь она благословенна. Но торг уже на 28 тысячах — цена, за которую другая скрипка была уже продана.

Ничего не происходит, и наконец он поднимает свою табличку. Аукционист, похоже, успокоен.

— Тридцать тысяч от нового участника. Тридцать тысяч здесь из середины. Есть предложения? — Глаза аукциониста двигаются вглубь аудитории — сзади кто-то поднял руку. — Тридцать две тысячи. Я вижу тридцать две тысячи. — Его глаза на Пирсе, который легко кивает. — Тридцать четыре, тут есть тридцать четыре тысячи. — Зигзагом его глаза перескакивают туда-сюда между двумя оставшимися покупателями. — Тридцать шесть… Тридцать восемь… Сорок.

Я замечаю признаки замешательства Пирса: его руки сжимают каталог, он дышит нарочито медленно.

— Это против вас, сэр, — говорит аукционист, показывая шариковой ручкой туда, где сидит Пирс. — Сорок тысяч против вас; ваше слово?

Пирс собирает всю свою волю, чтобы не обернуться посмотреть на невидимого соперника, который с каждой ставкой быстро уносит громадные куски сбережений и заработков Пирса. Он легко, спокойно кивает.

— Сорок две тысячи, — говорит аукционист. — Сорок четыре. Сорок шесть. Сорок восемь.

Все останавливается, аукционист смотрит на Пирса и ждет. В конце концов Пирс кивает.

— Пятьдесят тысяч, — невозмутимо говорит аукционист. — Пятьдесят две. Пятьдесят четыре. Пятьдесят шесть. Пятьдесят восемь.

— Пирс! — шепчу я в шоке: он ушел на десять тысяч выше обведенной суммы.

— Пятьдесят восемь. Кто больше? Сзади?

Аукционист ждет. В комнате глубокое молчание. Ясно, что это не перекупщики, разумная цена для перепродажи превышена; это два музыканта, поднимающие ставки друг против друга. Эта вещь из клена и ели теперь между ними и, попав к ним в руки, их уже не покинет.

Пронзительно звонит чей-то мобильный: биип; биип; биип. Головы поворачиваются к источнику звука. Табличка Пирса падает на пол. Ошарашенный помощник в фартуке крутит скрипку в одном направлении, потом в другом. Аукционист хмурится. Телефон замолкает так же неожиданно, как и зазвучал.

— Я полагаю, это выходка «Кристис», — говорит он, вызвав вымученные смешки. — Так, после этого маленького эпизода, наверное, мы должны продолжить. Есть шестьдесят сзади? Да? Шестьдесят. Шестьдесят два? — Он смотрит на ссутулившегося Пирса.

— Не продолжай, Пирс, — шепчу я. — Что-нибудь еще появится на следующем аукционе.

Но Пирс смотрит на то, что держит помощник мясника, и кивает опять.

— Шестьдесят два. Есть шестьдесят два. Шестьдесят четыре? Шестьдесят четыре. Шестьдесят шесть?

Пирс кивает с побелевшим лицом.

— Шестьдесят шесть. Сзади — шестьдесят восемь? Шестьдесят восемь.

— Черт, — шепчет Пирс себе под нос; женщина перед ним оборачивается.

— Не делай этого, Пирс, — говорю я. Он свирепо на меня смотрит.

— Простите, сэр, это была ставка? Семьдесят?

— Да, — говорит Пирс первый раз вслух, спокойным голосом мученика. Он непроизвольно выдает себя. Ну и хорошо. Пусть другой несчастный ее получит, Пирс. Не губи себя.

— Семьдесят. Сзади — семьдесят два? Да, семьдесят два. Семьдесят четыре?

Я не говорю ничего. Я достаточно ему противостоял. Пирс молчит. Внимательный глаз аукциониста оценивает его борьбу. Он его не торопит. Шариковая ручка недвижима в его руке. В результате Пирс кивает опять.

— Семьдесят четыре. Семьдесят шесть? Есть семьдесят шесть. Сэр?

— Нет! Нет! — я шепчу Пирсу.

И наконец Пирс качает головой, побежденный.

— Семьдесят шесть. Есть еще предложения? Семьдесят шесть раз, семьдесят шесть два, продано за семьдесят шесть тысяч фунтов покупателю номер… сто одиннадцать.

Молоток опускается. В зале поднимается гомон. Выставлена следующая скрипка.

Пирс испускает длинный, на грани всхлипа выдох. Слезы разочарования и отчаяния в его глазах.

— Лот номер сто семьдесят один. Редкая, очень тонкой работы венецианская скрипка Ансельмо Беллозио…

8.4

— Это был последний лот на сегодня.

Прошло десять минут с продажи Роджери. Пирс все еще сидит, в то время как все вокруг него встают.

Наконец мы тоже поднимаемся. Стоящая у двери молодая женщина принимает поздравления. Она, похоже, в смятении. Должно быть, это она — невидимый покупатель сзади. Она глядит на Пирса и открывает рот, видимо чтобы сказать что-то утешительное, но передумывает.

Пирс останавливается и говорит:

— Простите меня, что я так долго ставил. Я так ее хотел. Простите. — И прежде чем она успевает ответить, он выходит в коридор, чтобы не сломаться окончательно.

— Мой мальчик, — говорит Генри Читэм и машет нам, приближаясь. — Мой мальчик. Что я могу сказать? Что делать? Она чувствовала, что скрипка была создана для нее. Вот так бывает: все идет ни шатко ни валко, и вдруг — страсть! Прямо электрическая. — Он вынимает коричневый носовой платок, чтобы вытереть что-то невидимое на подбородке. — Не знаю, утешит ли вас, — добавляет он, — но я уверен, что она бы пошла сильно выше. Ну, это диковинный мир. Но nil desperandum[99] и все такое… до свидания, надеюсь, до следующего… ммм… А, здравствуйте, Саймон. Простите.

Вдруг я представляю себе племянника миссис Формби, отдающего с аукционного молотка мою скрипку, и чувствую животное желание превратить его цветущую физиономию в кровавое месиво. Мое сердце бешено стучит, кулаки сжимаются против человека, которого я едва знаю.

Пирс подносит руку ко лбу:

— Давай уйдем отсюда.

— Мне нужно в туалет. Я сейчас вернусь.

Я пробираюсь через редеющую толпу, девушка из «Уигмор-холла», которую я заметил раньше, приветствует меня:

— Добрый день, Майкл.

— Здравствуйте, Люси.

— Это было потрясающе.

Я киваю, ничего не говоря.

— Мое сочувствие Пирсу.

— Да уж, — говорю я. — Вы тоже на что-то ставили?

Она кивает:

— Да, но совершенно на другом уровне.

— И вы выиграли?

— Нет. Тоже не мой день.

— Не повезло. Прошу прощения, я тороплюсь. О да, кстати, Люси, вы не могли бы мне сделать одолжение? Когда билеты на концерт Джулии Хансен появятся в продаже, вы не отложите один для меня? Я знаю, что они иногда быстро исчезают.

— Конечно, буду рада.

— Не забудете?

— Нет. Я запишу. Вы с ней играли в Вене, если я не ошибаюсь?

— Да. Да. Спасибо, Люси. До свидания.

— Вы ведь знаете, что она поменяла программу?

— А, да? Ну и хорошо. Наверняка Шуберт вместо Шумана.

— Нет. Она играет Баха.

— Баха?

— Да.

— Баха? Вы уверены? — Я уставился на нее.

— Конечно уверена. Она прислала факс из Штатов около недели назад. И Билл не то чтобы особенно доволен. Когда вы соглашаетесь играть Шумана или Шопена, вы не должны вдруг перескакивать на Баха. Но она объяснила причины: диапазон меньше, ей проще с ее… вы ведь в курсе, да?

Я колеблюсь, на секунду сомневаясь в значении ее вопроса, потом киваю. Ей явно легчает.

— Я не должна этого говорить, — продолжает она. — Просто я полагала, что вы и так знаете про ее трудности, раз вы с ней играли. Но это должно оставаться в секрете. Ее агент настаивает, что мы не должны ничего говорить. Но я могу вам задать вопрос, строго между нами? Когда вы с ней играли в Вене, были какие-то проблемы?

— Нет. Никаких.

— Странный выбор произведения для концерта — «Искусство фуги».

— Нет. Нет! «Искусство фуги»? Этого не может быть. Это невозможно.

— Ну да, его нечасто играют, — говорит она. — Я посмотрела на совпадения по датам. Вроде нигде в Лондоне его нет в тот же месяц. И действительно, я не помню, когда последний раз слышала фортепианное исполнение в концерте. Но никогда не знаешь. Год никто не играет концерт для контрабаса, и вдруг три разных исполнения в течение недели. Что с вами, Майкл? Вам плохо? У вас совершенно оглушенный вид.

— Все хорошо, — говорю я. — Все в порядке.

Я дохожу до туалета. Вхожу в кабинку, сажусь и тупо смотрю на дверь; сердце неровно и с болью стучит в моей груди.

8.5

Дома я пробую заниматься, но не могу. Руки меня не слушаются. Подушечки пальцев отказываются касаться струн. Я их заставляю и слышу звук еще до того, как подношу смычок. Но теперь мои уши не выносят этого. Что за бессмыслица. Я, так любивший «Искусство фуги», теперь не могу сыграть из него ни строчки даже самому себе. Играю гаммы и жду, когда это состояние пройдет.

Но на репетиции вечером мои руки по-прежнему в оцепенении. Мы играем гамму, но даже здесь ноты, которые я играю, мне незнакомы. Неужели они этого не слышат? Билли говорит нам, какую фугу играть.

Я пытаюсь спустить струну ниже. Через минуту все озадаченно смотрят на меня. Звук то слишком низок для фа, то слишком высок.

— Готовы?

— Да.

Билли кивает. Я вступаю третьим из нас четверых.

— Во что ты играешь, Майкл? — Пирс.

Нет, нет, я ни во что не играю, я ничего не играю, что-то бьет меня прямо вдоль нервных окончаний. Я не могу дышать, я чувствую, как волосы на руках встают дыбом.

— Господи, да что ж такое? — говорит Эллен.

Все остановилось. Почему я не вступил? Я думал, что я играю, но оказалось, что нет.

— Майкл, — говорит Пирс, — возьми себя в руки.

Но я утерял связь — между глазами и руками. Простая вещь, доступная мне еще в понедельник. Теперь фортепианные молоточки, а не смычок, заставляют струны звучать. Я вижу ту самую комнату, где она играет то же, что и мы. Но нет, она спит в Бостоне, хорошенько замужем.

— Хорошо, давайте попробуем еще раз, — говорит Билли.

Я издаю такой звук, что остальные замирают как вкопанные посреди фразы. Многочисленные кости в моих хорошо натренированных руках потеряли способность к чистым движениям, мое сознание замутнено.

— Черт побери, Майкл, — говорит Пирс, — надеюсь, это не станет еще одной Веной.

— Может, попробовать сначала первую фугу? — предлагает Билли. — Просто чтобы войти снова. В конце концов, мы ведь прекрасно ее знаем.

— Нет, только не первую фугу, — говорю я. — Простите, я… через день-два я буду в норме.

Эта именно та фуга, которая закрутила все вокруг меня. Фуга привела ее ко мне, и в ту ночь она ее играла. Это невыплаченный остаток подарка, обещанного мне, но так и не состоявшегося.

— Так что нам делать? — говорит Билли. — Репетировать что-то еще? Но я не знаю, есть ли у нас ноты. И еще столько работы с этим… Эрика говорит, продюсер и даже, может быть, звукорежиссер хотят с нами скоро встретиться. Время поджимает. Может, мы должны просто идти вперед.

— Я не знаю, смогу ли я сегодня, — говорю. — У меня, похоже, небольшие проблемы с этим произведением.

— Я бы не назвал их «небольшими», — говорит Пирс. — Если это войдет в привычку, это будет совершенно невозможно для остальных.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Мне кажется, ты должен отнестись к этому серьезно. У нас контракт на запись «Искусства фуги». «Маджоре» не потерпит халтуры.

— Заткнись, Пирс, — взрывается Эллен. — К чему эти дурацкие угрозы? Ты что, считаешь, Билли, или я, или Майкл согласимся выпустить халтуру под нашим именем? Мы встретимся здесь послезавтра в три. Договорились? Майкл, ты выглядишь ужасно, тебе надо выспаться. Я тебе позвоню позже. Ты должен нам разрешить тебе помочь, если мы можем что-то сделать.

Спускаю смычок. Откладываю скрипку. Быстро ухожу. Ни на кого не смотрю. Мне нужно завалиться и уснуть. Восстановить суммарный свод из арок. И грезить о прекрасных небесах под сонмами злаченых херувимов.

8.6

Эллен оставила сообщение на автоответчике. Я на него не отвечаю. Открытка от Виржини, путешествующей с друзьями. Письмо от Карла Шелля. Я не вскрываю его. Почему я должен со всеми мириться?

Вокруг — жестокость. Вчерашней ночью на Круглом пруду был убит лебедь. Ему перерезали горло. И все же гондола и рояль равно прекрасны, и не ужаснее лебяжьих лап павлиньи. Сохранна тушка лебедя во льду.

Зачем ей нужно было вернуть меня в это состояние? Я должен серьезно все обдумать. У меня два варианта: да и нет. Если бы я мог это играть, разве бы я не остался? Ради самой этой вещи, если уж не ради всех нас? Но я не могу сыграть и двух тактов, не оцепенев.

Я буду лечиться: прогулкой в парке, обязательно как можно дальше от Оранжереи; шахматной задачей, поглаживая струны у верхнего порожка; мудрым Вудхаузом, а не тревожным Донном; дроздом на моей улице — не жаворонком, не соловьем. До которого часу будет он выводить свои трели в этом году?

Я просыпаюсь под звуки первого контрапункта: Джулия выбивает его все громче и громче, ведь она не может его слышать. Я ей не нужен, она меня стерла в порошок. Серые костюмчики вернулись, значит и она вернулась. День изо дня во всех областях жизни — академической, артистической, музыкальной, социальной, духовной, физической, моральной — дети Пембриджской школы становятся лучше и лучше.

Еще новости. Музыка вырвана из жизни более бедных детей. Теперь, дети, скажите: Грамотность, Музыка, Счет. А теперь снова все вместе: Неграмотность, Немузыкальность, Неумение считать. Эти благожелательные власти заберут у вас всякую музыку ровно так же, как и власти проклятые. Оставьте музыку тем, кто может себе позволить излишества. Через двадцать лет ни один сын мясника не станет скрипачом, нет, а дочь не станет скрипачкой.

Я не могу играть на ней, несмотря на эти два дня отсрочки, так же как не могу играть на бас-горне или зурне, даже если бы мне дали хоть два месяца, хоть двадцать лет. То, что мной владеет, вне моего контроля. Ребенок из Пембриджа спрашивает звонким голосом: так ты знал мою мать до того, как я родился? Было ли такое время — до того, как я родился? Его глаза наполнятся слезами, потому что, оказывается, бывает и такое.

Чем отличается моя жизнь от моей любви? Одна меня опускает, другая меня отпускает. Люк, Люк, не изнуряй меня больше загадками. Почему только ты не мой сын?

8.7

Зимы пройдут, и губы останутся нецелованными, и сердце — безутешным, а руки и уши — не связанными друг с другом. Все тайное должно стать явным. Я рву конверт Карла.

Что это?

Ну да, это просто отписка. Он получил мое письмо, он посчитал его любезным, но неискренним; мой нарочитый такт сделал мое письмо скорее издевательским. Он прекрасно знает, какие чувства я к нему испытывал. И хотел бы отметить, что дряхлость не обязательно означает деменцию. Он не собирается повторять, о чем именно сожалеет, но просто хочет сказать, что теперь решил: квартет, в конце концов, и есть мое настоящее призвание. Он рекомендует мне остаться там, где я есть. Возможно, его вклад для потомков будет в воспитании вторых скрипок. Я ведь, конечно, уже слышал, что Вольф Шпитцер теперь в «Траун-квартете». И все — ни слова ни про его собственное здоровье, ни про планы, ни про дела. Просьбы ответить нет. Конец.

Странный удар, пришедший как раз сейчас, когда ни я, ни квартет, ни кто бы то ни было не мог знать, что между нами что-то пойдет не так. Он теперь решил; ну и пусть. Я должен быть рад за Вольфа, да я и рад, но киплю оттого, что этот человек по-прежнему считает себя вправе благословить или осудить то, что я могу или не могу делать!

Поздно ночью я просыпаюсь от жажды и не могу заснуть. Рядом с кроватью лежит нотная тетрадь, подписанная и заполненная ею. Смоченными водой пальцами я веду по голосу моей строки. Страница за страницей я слышу мои расплывающиеся ноты. Чернила растворяются, головки и штили нот сливаются в одно, вода в стакане становится мутно-коричневой. Влага проникает на строчки соседних голосов, на страницы, еще не заполненные и не смазанные. Будто изношенную запись брайлем, мои пальцы трогают мое имя, то, что ты написала однажды; и смотри, я уже не могу его прочесть.

8.8

После моего сообщения Эллен говорит первая:

— Майкл, отдохни неделю и возвращайся — не может быть, что ты хочешь нас бросить. Как насчет солидарности средних инструментов? Мы без тебя не можем. Я точно не могу. Что нам делать с Бристолем на следующей неделе? Со всем остальным, что назначено? Мне тошно от мысли, что придется играть с кем-то еще.

— Черт возьми, я же не имел в виду то, что сказал, — говорит Пирс. — Ты совсем рехнулся, Майкл, если думаешь, что я всерьез. Все, что я имел в виду, это что мы не можем себе позволить записать плохой диск. Ты угрожаешь уйти потому, что я что-то сказал? Эллен меня и так изничтожила, еще до этой твоей тяжелой артиллерии. Ну хорошо, ты что-то временно утратил, но это же вернется. Очевидно, у тебя какой-то кризис. Ты не единственный такой из нас, с проблемами. Это случалось. Мы это пережили. И снова переживем. Не такие уж мы хлипкие.

Ничего не поделаешь; струна лопнула, наше переплетение расплелось. Я все продумал до конца. Подумайте про «Стратус», про Изабэлл, говорю я им. Как часто выпадает такой шанс? Вторая скрипка — ну, ведь вы один раз уже нашли ее.

Билли расстроен. Он ничего не говорит. Он видит, лучше Эллен и Пирса, что все без толку, что все слишком далеко зашло.

— Последний пришел и первый уходишь, — говорит он. — Тебя будет не хватать, Майкл.

Им всем будет меня не хватать, но никто не готов пожелать мне успеха. С какой стати, когда я так обращаюсь с нашим квартетом? Мы говорим и говорим об одном и том же, и ничего не меняется.

Я вам бесполезен теперь с моими недвижными пальцами. Я даже не могу пережить антракт. Играйте без меня, как тогда вы играли целую минуту в том зале, где будет играть она. Эта стрела достигла своей цели. Нет, даже не так; все это лишь побочный эффект ее выживания. Она же должна спасти свою жизнь, ведь должна же?

Скажите им, я болен. Передайте высокочтимой Эрике привет. Былого не вернешь, проблема в фуге. Забрали всё, и скрипку отберут. И днем и ночью я то плоть, то древо.

8.9

Нет, говорит Эрика, как она теперь может меня представлять? Никаких «чмок-чмок!» мне не положено: она говорит очень строго. Глупый поступок, неисправимый вред, карьера. Они найдут кого-то еще, они просто должны, ты их вынуждаешь; но что насчет тебя? Я тебя люблю, Майкл. Как ты мог позволить, чтобы с тобой случилось такое?

И вот опять звонит Эллен, сдерживая слезы. Как я буду работать? Смогу ли я достаточно зарабатывать? Куда меня прибьет ветром? Почему не остановиться сейчас? Но все эти соображения у меня уже были. Это правда, в Венеции я не ел с вами, но зато, когда мы гуляли, мы видели собачку Августина.

Раньше это была кошка, печально говорит она.

Собака.

И все же кошка.

Я видел собаку. Она видела собаку. Это была собака. Я даже видел ее нежную копию на носу баржи, само внимание.

Изначально в эскизе — кошка. Кажется, в Британском музее.

Нет, этого не может быть. Я не хочу этого слышать. Дорогая Эллен, скажи, что это не так.

Почему не смириться с фактом? К чему сейчас об этом спорить?

8.10

Скрипка на подушке рядом со мной, я сплю, просыпаюсь и снова сплю. Снаружи на недвижных деревьях отдыхают перелетные птицы. В чьих руках будет она петь? Как я могу играть — без нее? Как — с ней? Я ее хорошо настраиваю, и она снова хорошо звучит. Я не могу ни содержать ее, ни назвать своей, ни вынести это.

Шторм несет мимо меня конфетти: факсы, клочки белой собачьей шерсти, снег на парковке, белые клавиши, на которых играет она. Если бы каждый голос под ее руками был городом, какой бы из них играл какую роль? Она глохнет, но именно я не могу играть то, что играет она. Как можно переубедить того, кто потерял волю? «Я никогда не буду это играть никому, кроме тебя».

К тому же это не просто в моем воображении. Эта вещь в моих руках распадается. Это не просто звон в ушах. Она мычит, она жалуется, гибельно гудит. Ее раздутый живот задевает гриф. Сандерсон ее посмотрит, поможет ей, оценит ее недомогания, пощупает ее, протестирует, залатает, вернет ей хорошее настроение. У нее есть причины жаловаться, это наши последние месяцы вместе. Но почему именно сейчас этот неожиданный бунт?

8.11

Вчера умерла миссис Формби.

Мне рассказала тетя Джоан — специально позвонила. Оказывается, две недели назад у миссис Формби был инсульт, который задел речь. Вчера случился повторный удар, и она скончалась по пути в больницу.

Я рад, что она не мучилась месяцами или годами и была в ясном уме и сохранила речь почти до конца. Как и у моей матери, ее конец был быстрым.

Жаль, я не знал, что она была так больна. Тетя Джоан и отец сами не знали про первый удар. Я бы поехал с ней повидаться последний раз и сыграл бы ей что-нибудь. Для нее Тонони пел бы где угодно — дома, в больнице, на Блэкстоунской гряде.

Ее Тонони. Я горюю о нем и о себе. Теперь нам остаются недели, не месяцы, и у меня затребуют скрипку.

Я не поеду на ее похороны — кремацию, говорит тетя Джоан. Миссис Формби ненавидела похороны — была нетерпелива с доброхотами, пришедшими на похороны ее мужа, и никогда не ходила на похороны друзей. Там будет дипломированный геодезист, этакий чеширский кот, мечтающий о сметане. Его жена будет тиха, молчаливо справляясь у мужа, как она должна себя вести. Их три обычно невыносимо громкие дочери отложат свои стычки и свары до дороги домой.

В его руки я передам мою любимую скрипку.

Я любил миссис Формби. Она пробудила во мне радость музыки. И с уходом миссис Формби я должен вкусить ее печаль.

8.12

— Совсем механически, пожалуйста, — умоляет дирижер, так как мы записываем фортепианную сонату Моцарта, перелопаченную неким креативным извращенцем в концерт без фортепиано.

Это называется «Будь сам себе маэстро». Еще в программе молодые амбициозные пианисты будут играть сонату под оркестровый аккомпанемент. Моцарт явно недостаточно хорош: извращенец добавил к нему новые мотивчики, и треугольник звучит «динь-динь-динь». Играет «Камерата Англика», большинству музыкантов тошно. Но теперь это мой хлеб и долг: вверх идет мой смычок и вниз, в идеальном ритме и интонации.

Раньше я думал, что однажды смогу купить скрипку. Теперь же, когда в щель двери падает моя почта, я думаю: пожалуйста, только не рочдейлский штамп. Еще день отсрочки.

Я замечаю у себя седые волосы. Те, что я вижу, я выдергиваю. Меня посещают регулярные головные боли. А еще я думаю: кошка или собака? Кошка или собака?

Как преуспевает «Маджоре» без меня? Кем они залатали дыру? Эллен по-прежнему мне иногда звонит спросить, как я справляюсь, но не зовет меня обратно.

В зале гравюр и рисунков в Британском музее дневной свет льется с потолка. Принесена коробка с Карпаччо. Его рисунок однозначен.

У Августина нет бороды; вместо нот — пустота.

И главное в рисунке — кошка. Нет, даже не кошка, даже не она, а какой-то пронырливый горностай или ласка на поводке!

Почему? Почему? Почему? Почему? Я уже столько вынес. Но это затрагивает не только меня. Бедная собака всплакнет, что было когда-то время до ее рождения. Горностай! Горностай! Горностай!

Горностай, чем я тебя обидел? А мех твой зимне-белый? Кончика хвоста нет, но ведь это эскиз: вместо астролябии — буква «о», вместо нот — пустота. Чистый, невинный и благородный белый горностай в зимние месяцы, летом ты портишься и становишься коричневым.

Где выдуман тот пес, что дан мне в утешенье? Зачем он должен отрастить кошачьи когти? Мы целовались — а за нами наблюдали.

Жажа, ты умерла. Старая вдова Формби умерла. Может, Карл тоже разговаривает со мной из небытия, как свет от потухшей звезды? Снаружи зала гравюр и рисунков — карта Венеции. Я должен рассказать ей об этом и о другом тоже. Ей будет интересно. Гондолы наши разошлись на Оксфорд-стрит. Она вуаль подняла — и исчезла.

Прошлой ночью ее руки двигались по клавиатуре. Что она играла, что успокоило меня во сне? Бах, точно Бах, но я никогда его раньше не слышал. Сколько камер должно быть в сердце, чтобы играть такую музыку? Написал ли он ее в первые годы после своей смерти?

8.13

Странно быть мужчиной и никогда не знать беременности. Не чувствовать, как твоя часть открывается и твоя часть тебя покидает и так громко плачет, будто и не была твоей частью. Потом оно надевает зеленую кепку и серый костюмчик, и у него есть друзья. Со всеми, кто ждет на ступеньках Пембриджа, когда появятся эти их частички, такое однажды произошло.

Сейчас время для конских каштанов и их ежовой кожуры. Платановые листья, липовые листья кружатся, крутятся. Что думает юный Люк из Бостона про конские каштаны? Что думает про конские каштаны его Ома из Клостернойбурга, 26-го района Вены во времена Рейха? Она стоит под кровавым буком и что-то бормочет. Вдоль Дуная растут каштаны и тополя.

О, уже 3:45. Они появляются и получают свои поцелуи, но где же Люк? Это ее машина там запаркована. Она выходит и торопится вверх по ступенькам. Там Люк и она. На их лицах написано счастье.

Она на тротуаре рядом с машиной. Она меня не видит и не может слышать. С этим нужно что-то сделать. Верди не может читать Вагнера по губам, так же как лев — грифона.

Я в ее поле зрения. Она вздрагивает. До чего же голубые у нее глаза, полные внимания и паники.

— Майкл.

— Здравствуй, Джулия. Ты знаешь, собачка у Карпаччо…

— Что?

— Ты знаешь. В Венеции, у Скьявони…

— В Венеции, где?

— В Скьявони…

— Люк, в машину.

— Ну мам, это же Майкл. Я хочу…

— Немедленно в машину.

— О’кей, о’кей, не сердись.

— Про что это вообще? Почему ты нас беспокоишь?

— Но все, что я хотел сказать…

— Да?

— Что собака изначально была кошкой. Или лаской, или горностаем. Это совсем не было собакой. Я видел его ранний эскиз.

— Майкл, что именно ты пришел сказать?

Мне нужно столько всего сказать, что я ничего не говорю. Формби, Тонони, Августин… Имена в телефонной книге, как они могут разбить ей сердце?

— Ну так что? Не стой просто так.

— Я…

— Майкл, это безнадежно.

— Я думал, ты сказала, что ты будешь всегда меня любить.

— Я не ожидала, что дойдет до такого.

— Джулия…

— Нет. Люк тебя видит. Стой, где стоишь.

— Я получил письмо от Карла Шелля.

— Майкл, извини, я не могу с тобой говорить.

— Бонсай…

— Да, — горько говорит она. — Да. Ему хорошо. Очень, очень хорошо. Прекрасный подарок. Наверно, я должна тебя поблагодарить.

— Почему ты играешь «Искусство фуги»? Что ты хочешь этим показать?

— «Искусство фуги»? Почему? Боже мой, почему бы нет? Я его тоже люблю. Но я действительно должна идти, поверь мне. И, Майкл, ты мне мешаешь. Неужели не ясно? Ты мне мешаешь. Не жди, пожалуйста, не поджидай меня больше. Я не хочу тебя видеть. Не хочу. Действительно не хочу. Я просто сломаюсь… Если ты меня любишь, ты этого не хочешь. А если не любишь, так иди и живи свою жизнь.

Она закрывает глаза.

— И нет, ради бога, не говори мне, что именно ты чувствуешь на самом деле.

8.14

Три недели прошло после встречи с ней. Один за другим я убираю образы из моей памяти.

Нет, я не вижу смысла в этих видениях, я могу обойтись без: комнат, встреч, пятнышек на ее радужке, запаха ее кожи, пусть их уберут будними утрами, пусть они улетят на воздушных шариках.

Наконец я тоже поверил, что можно что-то построить на пустом месте, и место это действительно пустое. Понадобилось время, ведь ростки надежды хорошо укоренены. Что касается лично меня, думаю, что, если я покину этот мрак, эту пустоту, мир вокруг даже не чихнет. Я буду свободен от снов и мыслей и Буду Сам Себе Маэстро. Ну да, отец будет горевать. Тетя Джоан будет горевать. С приходом осени круги у меня под глазами становятся глубже.

То, от чего я не могу избавиться, должно быть убрано как можно дальше. Я найду склад далеко в пригороде и положу туда все ненужное: запахи, звуки, виды, намерения.

Субботнее утро, но я не плаваю. С моста я наблюдаю блики света на воде, в следах «Водяных змей» далеко за пределами Лидо. Я читаю предупредительную надпись: «Осторожно! Мелководье. С моста не прыгать». Нет, нет, я пловец, я доживу до артрита.

Это мое любимое дерево, платан — узлы, и бугорки, и сползающая кора. Но что здесь искать? За всю мою жизнь возле вересковых пустошей я ни разу не нашел гнездо жаворонка. И здесь я тоже слышу тявканье, а не стук копыт. Это собачий квартет — маленькая белая собака, большая коричневая, хромой пес с моста Дьявола и чужак, похожий на лису. Они лают, они поют, они нюхают. Она кидает в их гущу туфельку, и они, мелодично крича, разрывают ее в клочки. Им все равно, кто кого встретил и что находится над нашим миром или в наших сердцах. Они полны очарования; в их глазах любовь и лед.

Есть сотни разных типов глухоты. Чем больше я напряжен, тем хуже я слышу. Так что имеет смысл привести себя в порядок.

Сосредоточиться на простых вещах: хлеб, газеты, молоко, овощи, немного еды для микроволновки, книжка для вечернего чтения. Еще раз прочти эти слова: у тебя нет квартета, чтобы играть, у тебя нет нот, чтобы заниматься. Тяни время, пока не надо работать.

Настрой струны, однако. Играй гаммы. Скрипка была с тобой дольше, чем отец, мать, друг или любовь. Все, что осталось, — недели, дни. Играй на ней гаммы, то, что приносит тебе покой. Убери подбородник, снова ощути ее дерево.

Подводи итоги. Катайся на автобусах. Гуляй. Ты одинок, как и большинство. Кто из сидящих вокруг тебя принадлежит к этому братству поневоле? Тот, кто разговаривает? Кто улыбается? Кто молчит, робея в толпе?

Тот контролер? Та школьница, шепчущая «Fou!»? Тот человек, продающий календари прошлых лет с прилавка? Та продавщица с темными, как у Виржини, волосами?

8.15

— Прямо хватают на лету эти футболки. Не успеваю пополнять запасы. — Она улыбается.

— У вас есть большие в таком темно-красноватом тоне?

— Бордовые? Боюсь, только те, что на столе. Утром мы все забрали со склада.

— А… — Что-то в ее выражении удерживает меня.

— Слишком мало больших размеров, — говорит она. — Это неправильно. Мы жаловались начальству.

— Ну да, начальство. И еще компьютер.

— Всегда найдется виновный! — смеется она.

— Извините, я не виноват, это компьютер сломался.

— Извините, у меня перерыв на обед. Это все начальство.

— Ну, если нет бордовых, возьму черную. Извините, это фальшивые пять фунтов. Виноват компьютер.

— Вы не поверите, действительно много фальшивых! — говорит она, внимательно изучая деньги.

Я с недоверием смотрю на блестящий пенс, что она мне дала на сдачу.

— Проверьте на зуб, — предлагает она, хихикая. — Может, он шоколадный.

— Извините, мы не даем шоколадных пенсов по субботам.

— Это все начальство, — говорим мы хором, смеясь.

— Когда начальство отпускает вас сегодня вечером?

— У меня есть молодой человек, — говорит она.

— О… — говорю я. — О… — Веселье покинуло меня.

— Послушайте, — говорит она холодно, — мне кажется, вам лучше уйти.

Я ее не пугаю, это другой страх — страх от того, как хрупко доверие. Какое-то время она не будет так дружелюбна с покупателями.

— Простите, — говорю я. — Простите. Вы очень милы. Просто я думал…

— Пожалуйста, уходите. Пожалуйста.

Она не ищет помощи управляющего, а смотрит на прилавок с футболками — бордовыми, черными, серыми.

8.16

В час тридцать ночи, не находя себе места, я иду к телефонным будкам рядом с помойкой. Даже в это время какие-то люди слоняются туда-сюда по улицам. Я набираю номер.

— Алло? — Приятный мягкий голос с легким ирландским акцентом.

— Здравствуйте, я хотел бы поговорить с Тришей.

— Это ее номер. Как я могу вам помочь?

— Я, ну, я видел, я увидел ваши координаты в телефонной будке, то есть ее координаты, и, возможно, она свободна в ближайшее время, ну, в ближайшие полчаса или около того…

— Да, дорогой, она свободна. Где ты сейчас, сладкий мой?

— На Бейсуотер.

— О, это близко. Давай я тебе расскажу про Тришу. Она англичанка, блондинка с длинными волосами, голубыми глазами, очень красивыми ногами, гладко выбритыми, девяносто-шестьдесят-девяносто.

— Сколько ей лет?

— Ей… двадцать шесть.

— А сколько? Я имею в виду…

— От сорока до семидесяти фунтов, мой дорогой.

— О, и это включая…

— Массаж для начала, потом минет, потом секс, — ласково говорит она.

Я молчу, потом говорю:

— Мне, наверное, нужен ваш адрес?

— Да, мой дорогой. Это Кармартен-Террас, двадцать два, квартира три. Надо позвонить снизу.

— Простите, я… я не знаю, как это работает. Я плачу вперед?

— Как ты хочешь, любовь моя, — говорит она с улыбкой в голосе. — Единственное, на чем я настаиваю, — чтобы мы пользовались презервативом.

— Это вы — Триша?

— Да, я. Жду тебя, мой сладкий. Спасибо за звонок.

8.17

Даже если она не испытывает никаких чувств, она хорошо притворяется. Ей около тридцати пяти, она привлекательна, умела, мила. Все, что я копил в себе месяцами, прорывается наружу. Потом я начинаю рыдать. Она меня не выгоняет, а предлагает чаю.

— Кто-то, о ком ты жалеешь, дорогой, да?

— Я не знаю.

— Можешь ничего не говорить.

Я молчу. Она тоже. Мы довольно спокойно попиваем вместе чай. Звонит телефон, и она мне говорит:

— Ты не хочешь принять душ и одеться, мой дорогой?

— Да. Да. Душ.

Розовый цвет ванной, мое лицо в зеркале, маленький потрепанный Винни-Пух на подоконнике, приторный запах. Резкая тошнота скручивает мне внутренности. Я опускаюсь к толчку, и меня выворачивает. Ничем. Я стою под обжигающей водой в душе, чтобы все это ушло с паром.

Я одет. Бормочу слова благодарности и готов уходить.

— Ты еще не заплатил, мой сладкий.

Я плачу, сколько она просит, и прощаюсь. Мне мерзко до самого нутра, я сам себе мерзок. Кто это был последний час — я?

— Не теряй мой номер, сладкий. Приходи еще, — говорит она и зажигает свет на лестнице.

8.18

Музыкальное агентство заполняет мои дни работой: ролики для рекламы, музыкальное сопровождение фильмов. Я посиживаю в студии записи в Уэмбли, решая шахматную задачку, читая газеты. Люди слышали про «Маджоре», но меня не трогают. Однажды я слышу упоминание Джулии Хансен, но остальное тонет в гуле настраивающихся инструментов.

Люси из «Уигмор-холла» звонит сказать, что она отложила мне билет на концерт Джулии 30 декабря. Или я хотел два билета? Я ее благодарю, но говорю, что меня не будет в городе. Пусть ими воспользуется кто-то еще.

— О, а куда вы уезжаете?

— Еще не знаю. Скорее всего, в Рочдейл на Рождество.

— Мне очень жаль, что вы больше не с «Маджоре».

— Ну, бывает. Другие леса и пастбища новые…[100]

— Надеюсь, я вас не потревожила, Майкл.

— Нет-нет. Что вы, что вы!

Она кладет трубку, а я провожу инвентаризацию. Кладовка была опустошена сегодня утром, и все же там еще что-то осталось — лежит, собирает пыль: фарфоровая лягушка, чучело горностая. Оказывается, я в автобусе номер семь.

За Британским музеем есть маленький фотографический отдел. Я заказываю две репродукции с рисунка, чтобы отправили одну — мне, другую — ей. Буду изучать горностая в свое удовольствие. Пусть она разделит мое наслаждение и мои раздумья.

Милая женщина в зале гравюр и рисунков достает старую статью, где помещены два отрывка нот, один религиозный, другой — нет, стоящих у ног святого Августина. Я вглядываюсь в них, пока не начинаю слышать их в молчащей комнате. Я оркеструю их, как получается: струнные, деревянные духовые, голоса, лиры.

Последнее время я не открываю и половины моих писем. Я избегаю Холланд-парка, где нельзя трогать камни. У «Ноциля» новый хозяин, и сам я очистился, вычистил ненужное. Все пройдет, всякая плоть — трава[101].

Мне снится Карл. Он слушает, как я играю в рекламе собачьей еды. Откидывает голову в экстазе.

— Держите звук, — говорит он. — Всегда держите звук. Ваша игра никогда меня не раздражала, а теперь я готов прослезиться. Но вы знаете, я предпочитаю Баха.

— Это субъективное мнение, — говорю я. — Но если хотите — пожалуйста.

Он приходит в ярость.

— Это не Бах, не Ручей[102], а какой-то ручьишка! — грохочет он. — Дайте мне Иоганна Себастьяна!

— Он мне не дается, герр профессор. Его забрала Джулия Макниколл.

Его трясет от бешенства.

— Я этого не потерплю. Не потерплю. Я вас выгоню из моего класса. Вы плохо мне ответили на письмо. Это было ошибкой, большой ошибкой. Вы покинете Вену немедленно — через городскую канализацию.

— Я никогда больше не покину Вену…

— Очень хорошо, — печально говорит он. — Очень хорошо, тогда уважьте каприз умирающего. Сыграйте еще раз эту арию собачьей еды. И меньше чувства. Мы должны научиться уважать намерения композитора.

— Как скажете, герр профессор, — говорю я. — Но зачем вам умирать раньше меня?

8.19

Звонок в дверь. Заказное письмо из Рочдейла.

Я расписываюсь в получении. Не вскрывая, оставляю конверт на кухонном столе. Мандарины заплесневели. Я должен почистить эту миску.

Значит, так все и происходит? Ты сидишь на скамье подсудимых, и пока судья что-то читает с выражением, ты замечаешь, что темная, почти багряная помада у женщины во втором ряду смазана.

Они пришли, чтобы забрать. Пожалуйста, оставьте нас еще хоть на день. Я все принимаю. Ребенок спит. Он сам проснется, когда проснется.

Я поиграю и потом отдам тебя? Или отдать, не играя? Чтобы не замарать звуками память о нашем расставании, чтобы все, что дает мне жизнь, Моцарт, Шуберт не присоединились к Баху.

Что я сыграю, если не это? Где я сыграю, если не здесь? «Tea for Two»[103] у Триши? Арию собачьей еды моему старому, усталому учителю? Гамму без запинки вместе с моими отдалившимися друзьями? «Взлетающего жаворонка» в честь рассеянного по ветру духа?

Я ее вынимаю, настраиваю, закрываю дверь моей комнаты. Я играю в темноте и не знаю, что играю. Это какая-то смесь, импровизация, я никогда раньше так не играл, музыка идет больше из сердца скрипки, чем из моего. Это жалоба с чувством, что ее уже бросили, жалоба уже не обо мне.

Но теперь она свернула к Ларго Вивальди, что я играл в тот удивительный день в его церкви. Я играю на скрипке, она меня ведет, и в темноте моей комнаты я знаю, что не услышу ее снова, что надо прекратить, молиться богам — хранителям тех деревьев, из которых она возникла, — чтобы ее ценили ее новые хозяева, и пусть она живет еще двести семьдесят лет, и еще дольше, и еще… и пусть в будущей ее жизни ей будет хорошо.

Всего хорошего, моя скрипка, мой друг. Я тебя любил больше, чем могу выразить словами. Мы одно, но теперь мы должны расстаться и никогда больше не слышать нашу общую речь. Не забывай мои пальцы или наш голос. Я тебя не услышу, но буду помнить.

8.20

Дорогой мистер Холм,

Вы, несомненно, знаете про недавнюю смерть миссис Джон Формби (Сесилии Формби). Я понимаю, что Вы были близким другом ушедшей, и от лица моей фирмы хотел бы принести Вам наши искренние соболезнования.

«Вармс и Ланн» выступали в роли поверенных миссис Формби в течение многих лет, и она назвала моего партнера Уильяма Стерлинга и меня исполнителями ее воли.

Завещание миссис Формби было предоставлено вместе с относящимися к нему документами для официального утверждения в окружном Отделе записи завещательных актов десять дней назад. Завещание с тех пор утверждено.

В дополнении к завещанию, составленному фирмой согласно инструкциям и подписанному за неделю до смерти, миссис Формби оставила Вам старинную итальянскую скрипку (Карло Тонони, около 1727 года), не облагаемую налогом.

Я знаю, что скрипка находится у Вас. Как исполнители воли покойной, мы считаем, что инструмент может оставаться у Вас, пока управляющие наследственным имуществом не передадут Вам права официально.

Миновало несколько недель со смерти миссис Формби, произошла задержка с уведомлением Вас об условиях ее завещания. Частью проблемы был тот факт, что в дополнении к завещанию был указан Ваш не существующий ныне адрес.

Миссис Формби также оставила Вам письмо, которое я прилагаю. Она была физически ограничена в движениях в дни, непосредственно предшествующие ее смерти, но полностью правоспособна, и ее намерения были ясны. Она продиктовала это письмо мне в больнице. Поскольку ее речь иногда запиналась, я прочел ей то, что записал, чтобы удостовериться в отсутствии ошибок в моей записи. Потом я перепечатал письмо, и она его подписала.

Если у Вас есть вопросы насчет завещательного дара или других связанных с ним дел, сразу по получении письма или по любой причине в будущем, я надеюсь, что Вы без колебаний к нам обратитесь.

Искренне Ваш,

Кеит Вармс[104]

Приложение: Письмо к Майклу Холму, эсквайру, от миссис Джон Формби.

8.21

Мой дорогой Майкл,

боюсь, в последний год я причинила тебе много беспокойства из-за моей неуверенности по поводу скрипки, и я прошу за это прощения. Я чувствовала, что тебе было тяжело, когда ранее в этом году мы об этом говорили. Было благородно с твоей стороны никак не пытаться повлиять на мое предыдущее решение и принять его без споров.

Ты был мне настоящим другом с твоих шести или семи лет, и мы помогали друг другу пережить и хорошие, и плохие времена. Я хочу помочь тебе, чтобы хорошего было больше, и это наилучший способ, какой я могу придумать, чтобы это сделать. Вдобавок мне невыносимо представлять, как при продаже моя скрипка переходит в чужие руки, в то время как ты на ней играл все эти годы.

Я надеюсь, ты простишь мне мою подпись. Боюсь, я уже не смогу хорошо выводить высокие трели Воана Уильямса.

Я шлю тебе мою любовь, хотя, когда ты это получишь, прах этого «я» будет рассеян — без сожалений, поверь мне — на Блэкстоунской гряде.

До свидания, мой дорогой Майкл, и благослови тебя Бог.

Твоя, [неразборчиво]

8.22

Благослови не меня, а вас, миссис Формби, если Он есть. От возбуждения не могу сегодня спать. Я не испытываю облегчения, а просто не могу поверить. Я даже не вынул снова мою скрипку. Этого не может быть, но это так. Она пропала для меня, а теперь нашлась[105].

Ваши слова дали мне жизнь и отняли у меня сон. Ворота парка открываются при первом свете. Грифельно-серый с коралловым рассвет отражается в воде. Цветы закрыты дерном в «утопленном саду». Цокот белки, всплеск утки, дрозд прыгает под прореженной липовой изгородью — это все. Я один с этой беспокойной радостью.

Разрешите мне доложить из моего мира. Горизонты расширились, в то время как мир опустел. Кто-то посыпал оранжевой чечевицей землю под сикоморовым деревом. Среди нее много понимающие о себе голуби вальяжно переваливаются с боку набок. Замерзшие толстые черные вороны не двигаются, молчат, наблюдают.

Что же касается музыки — серые гуси кричат над Круглым прудом. Они летят низко, затем сучат ногами, чтобы сесть на воду. Лебеди спокойно спят, засунув головы в перья.

Что же овладело вами, так близко к смерти, что, не имея уже ясной речи, вы решили отдать мне ее в обладание? Вы просто вручаете мне скрипку или я должен усвоить некий важный урок?

8.23

Голос в телефоне звенит от подавленной ярости:

— Мистер Холм?

— Да.

— Это Седрик Гловер. Мы коротко виделись в прошлое Рождество у моей тети — миссис Формби. Я ее племянник.

— Да. Я помню. Мистер Гловер, я очень сожалею о смерти вашей тети…

— Неужели? Я удивлен, видя, как хорошо вы устроились в результате.

— Но…

— Моя тетя была старой женщиной, не вполне дееспособной. Она была легкой добычей.

— Но я даже не знал, что она болела, я так и не повидал ее, к моему глубочайшему сожалению.

— Ну, некоторые повидали. Моя жена была при ней почти все время — заботясь о ней так, как может заботиться только семья, и я не понимаю, как ей удалось связаться с ее душеприказчиком и сделать это возмутительное дополнение. Но она могла быть очень коварной.

— Я не имел к этому отношения. Как… откуда вы узнали мой номер?

— Вы всерьез собираетесь лишить моих дочерей образования? Вы правда думаете, что моя тетя этого хотела?

— Нет, я…

— Прилично будет вернуть скрипку в семью, не доходя до судебных тяжб, которые я готов начать, будьте уверены.

— Пожалуйста, мистер Гловер, я любил вашу тетю. Я не хочу быть причиной обиды…

— Тогда я вам настоятельно советую не держаться цинично и эгоистично за то, что вам не принадлежит ни по закону, ни из этических соображений. Ясно, что в последние дни ее ум был поврежден и она была исключительно подвержена внушению.

— Мистер Гловер, я ничего не внушал. Я даже не знал, насколько она была больна. Она написала мне доброе и ясное письмо. Я хочу верить ее словам.

— Даже не сомневаюсь, что вы хотите. Она его подписала?

— Да.

— Ну если посмотреть на подпись на дополнении, вы поймете, как слаба ваша позиция. Это была закорючка слабоумного ребенка. И вообще, она настолько была не в себе, что дала парковку как ваш адрес. Парковку!

— Пожалуйста, мистер Гловер, не говорите так. Она была моим другом. Как я могу отказаться от того, что она мне дала?

— Дала? Дала? Боюсь, что вы жестоко заблуждаетесь. Когда она хорошо соображала, она не собиралась вам ничего давать. Она собиралась вложить деньги, вырученные от продажи скрипки, в фонд для меня и моих дочерей. Я знаю, что она вам говорила об этом. Я разумный человек, мистер Холм. Я не одобряю то, как поступила моя тетя, учитывая все, что мы для нее сделали, но я ее прощаю, потому что в то время она уже сама не знала, что делает. Однако я также могу вам сказать, что, если мы не придем к какому-нибудь компромиссу, вы потеряете не только скрипку, но и большую сумму денег на судебные издержки.

Его слова больше чем пустые угрозы, и я в ужасе. И к тому же остаются его противные, противные дочери: могу ли я действительно отнять у них то, что их по праву, и жить спокойно? Что я буду чувствовать каждый раз, когда поднимаю смычок?

— Что вы предлагаете, мистер Гловер? — тихо говорю я. — Что я могу сделать?

— Я составил бумагу о передаче в дар половины стоимости скрипки… Нужна ваша подпись. Тогда скрипка может быть продана, и выручка будет справедливо поделена поровну.

— Но я не могу этого сделать — я не могу продать мою скрипку.

— Вашу скрипку! Я вижу, вам не много времени понадобилось, чтобы ее присвоить.

— Эту скрипку. Ее скрипку. Как вам угодно. Я люблю ее. Вы можете это понять? Я умру, если ее придется отдать ради денег.

Несколько секунд он молчит, потом говорит с холодным раздражением:

— У меня последнее предложение, мистер Холм, и оно действительно последнее. Вы должны по крайней мере вернуть моей семье сорок процентов стоимости скрипки, что вы взяли из остального состояния.

— Мистер Гловер, я ничего не брал…

— На самом деле вы взяли, и даже очень много. Знаете ли вы, что означает «не облагаемая налогом»? Это означает, что в то время, как бо`льшая часть средств, в которую должна входить стоимость скрипки, облагается налогом на наследство в сорок процентов, вы не платите ничего. Вообще без налога, никакого, никакого! То есть, другими словами, мы платим ваш налог за вас. Ваш легальный и моральный долг — вернуть этот налог. Будучи в здравом уме, вы можете верить и надеяться, что суд поверит, будто моя тетя считала, что мы должны вас содержать?

— Я не знаю, не знаю, чему верить. В таких вещах я не разбираюсь.

— Ну так я предлагаю, чтобы вы об этом подумали, и не слишком долго. Я говорю из дома моей тети. У вас есть ее номер. Если вы не перезвоните в течение двадцати четырех часов, я передам это дело моим адвокатам. До свидания, мистер Холм.

Я роняю голову на руки. Я не иду в звуконепроницаемую комнату, где лежит скрипка. Через какое-то время я иду в спальню и гляжу в потолок. Свет играет на стене, мимо летит вертолет. Я так устал, что не могу заснуть. Так или иначе, я ее потеряю. Миссис Формби, раз вы меня любите, скажите мне, что делать.

8.24

Я звоню «Вармсу и Ланну» и попадаю на мистера Вармса, который гнусавит гораздо сильнее, чем я ожидал от автора письма. Я благодарю его и говорю, как я был поражен, когда получил его послание.

— Миссис Формби этого и ожидала, — говорит он.

— Вы были у нее в больнице. Ей было больно, трудно?

— Немного трудно. Болей — почти никаких. После первого удара она настояла, чтобы вернуться домой как можно быстрее. Она была дома, когда умерла, или, может, в машине «скорой помощи», посланной к ней, чтобы ее забрать. Если подумать, ушла она быстро.

— Это хорошо.

— Но не так и быстро, если вы меня понимаете. У нее было время подвести итоги и принять некоторые меры.

— Да, я понимаю… Мистер Вармс, я не знаю, как об этом говорить. Мне позвонил…

— Да? — Пронзительностью тембра его голос в нос стал почти похож на гобой.

— Ее племянник, мистер…

— Гловер. Да. Я виделся с этим джентльменом.

— Он мне сказал, что у меня нет права на инструмент. Он сказал много всякого…

— Мистер Холм, я немного беспокоился, что он попробует что-нибудь эдакое, поэтому именно так и сформулировал мое письмо. Разрешите мне вас заверить, э-э-э… уверить вас, что его угрозы и требования совершенно беспочвенны, он высказывал их мне довольно долго, и я с большим трудом разубедил его обращаться в суд. Он хотел обжаловать дополнение, которое, как и положено, оформлялось в присутствии двух свидетелей, одним из которых был врач миссис Формби. Я объяснил мистеру Гловеру, как дорого ему обойдется это занятие, как, скорее всего, это приведет к вопросам про другие части завещания его тети и тем самым затянет официальное утверждение, как решительно свидетели и я будем доказывать несостоятельность его требований и как мало шансов у него на успех. Я позволил себе еще его уведомить, что намерения миссис Формби были повторены, вне всяких сомнений, в письме к вам — я вас уверяю, что не дал ему прочесть это письмо. Мне стало известно его содержание только потому, что она не могла его написать самостоятельно.

— Мистер Вармс, я понятия не имел обо всем этом. Вы были очень добры…

— Совсем нет, уверяю вас. Я выполнил мой долг как душеприказчик миссис Формби и как исполнитель ее воли в составлении завещания. Говорил ли он что-нибудь еще?

— Он сказал, что я должен заплатить хотя бы налог, который он платит. Он сказал, что это мой законный и моральный долг…

— Мистер Холм, законного долга не существует. Я не могу вас проконсультировать насчет моральных вопросов, если это можно так назвать, но могу довести до вашего сведения, что состояние совсем не маленькое. Мистер Гловер, как наследник движимого имущества, получит довольно много денег, хоть с налогами, хоть без налогов; и, как я понимаю из его скорее, мм, самоуверенного разговора, он и так не бедствует.

Я смеюсь, и мистер Вармс присоединяется ко мне.

— То есть вы не особо прониклись к мистеру Гловеру, — говорю я.

— Ну, он довольно пренебрежительно говорил о своей благодетельнице. Не особо располагающее к себе поведение.

— Надеюсь, он не был с вами груб?

— После первой нашей встречи он был сама вежливость. На самом деле он стал заискивать, это часто бывает, как я заметил, когда люди угрожают, а их угрозы не действуют. О, я должен вам сказать еще одну вещь. Миссис Формби вовсе не собиралась дать вам пятьдесят процентов, или шестьдесят процентов, или какую-то часть скрипки. Она была, если я могу так сказать, довольно дальновидная леди и осознавала, что любой заем, который вам, может, придется взять, будет против ее намерений принести вам радость, а не беспокойство. Так что я, в общем, ожидал вашего звонка, мистер Холм, хотя надеюсь, вы понимаете, почему я не мог вас предупредить. Ежели он будет продолжать настаивать, я, хоть и не могу вас представлять по закону, буду рад связать вас с другой адвокатской фирмой. Однако не думаю, что это понадобится. Я подозреваю, что твердый ответ положит конец этим досадным притязаниям. Миссис Формби твердо решила добавить это дополнение к завещанию, и она понимала в нем каждое слово. Я надеюсь, вы получите удовольствие от скрипки.

— Спасибо, мистер Вармс. Я не знаю, что сказать. Большое вам спасибо.

— Не стоит.

— Вы любите музыку, мистер Вармс? — спрашиваю я, сам не зная почему.

— О да, я очень люблю музыку. — В голосе мистера Вармса вдруг звучит беспокойство и желание поскорее закончить разговор. — Мм, что-нибудь еще? Пожалуйста, обращайтесь, если понадобится.

— Нет, это все. И опять же — спасибо вам.

— До свидания, мистер Холм.

8.25

Миссис Формби,

я знаю, что Вы умерли и не сможете это прочесть. Я очень жалею, что не знал о Вашем инсульте.

Я веду жизнь в одиночестве. Спасибо, что Вы не забыли меня и предположили, что я не забыл Вас, хотя я и не навестил Вас.

Я буду ездить на Блэкстоунскую гряду каждый год в подходящее время. Я буду брать Вашу скрипку каждый раз, когда буду возвращаться на север.

Я не спросил Вас, где и у кого Вы ее купили. Эта история ушла с Вами.

То малое, что я для Вас делал, закончилось, но то, что Вы сделали для меня, будет длиться, пока я не исчезну.

Пусть, когда я буду умирать, память о Вас научит меня, в чьи руки отдать скрипку.

Мы оба — Ваш друг и Ваша скрипка — благодарим Вас — из глубины наших душ.

8.26

Однажды ночью я просыпаюсь в холодном поту, со стуком сердца в ушах.

Мне приснился сон. Я был на станции метро, Холборн, кажется. Я стоял внизу, играя на Тонони. На бегущем вниз эскалаторе стояли группы людей, вперемежку незнакомые и знакомые, они парами проплывали мимо. Сын Билли Джанго прошел за руку с миссис Формби. Она бросила монетку мне в шляпу, продолжая говорить с Джанго. Я заранее знал, что Карл будет там, и он там был с его протеже Виржини. Он мне кивнул и что-то сказал сквозь посиневшие губы. Она выглядела счастливой и прошла мимо, ничего не говоря.

Я играл длинные медленные созвучия на открытых струнах. Когда уставал от одной квинты, переходил на другую. Мать Джулии, в тиаре и с маленькой собачкой Карпаччо под левой рукой, спустилась, прикованная наручниками к полицейской из Холланд-парка. Возможно, она нарушила какие-то правила карантина. Я знал, что все это преходящий спектакль, что я могу выключить его в любой момент. Я был внутри сна, но никак не участвовал в нем.

Но когда вместе проходили знакомые пары, перемежаясь с неизвестными, мне становилось все более и более беспокойно. Я метался между надеждой и дурными предчувствиями, поскольку думал, что смогу увидеть саму Джулию, и не знал, кто будет с ней. Однако среди всей бесконечной череды людей из моего прошлого, проплывающих мимо, кузенов, учителей математики, коллег по оркестру, она не появилась, и мне сдавило сердце.

Я ступил на эскалатор, идущий вверх, чтобы ее найти. Наверху эскалатор остановился и пошел вниз. Но когда я спускался, становилось все ýже и темнее, и я был один. Все остальные исчезли, и, кроме звуков моей скрипки, на которой я, не переставая, играл, стояла тишина. Эскалатор спускался все глубже в землю, далеко вниз по сравнению с тем, куда он приходил раньше; и я ничего не мог сделать, чтобы его остановить. Я играл уже не три спокойных аккорда на открытых струнах, но захватывающую, пугающую музыку, в которой я только постепенно узнал мою единственную строчку без сопровождения в «Искусстве фуги».

Я наполовину задохнулся, наполовину закричал вслух. Но я не мог вырваться из тисков моего нисхождения. Скрипка, будто заколдованная метла[106], одержимо играла и играла, и если бы в оболочку моего сна не вторглась автомобильная сигнализация снизу с улицы, я бы спустился в бесконечную ночь навсегда.

8.27

Не надо драматизировать. Это ведь только любовь, не рука, не нога. Как долго будет продолжаться это потакание своим слабостям, эти переживания? Это тебя не остановит в зарабатывании денег. Достоин ли ты своей скрипки? А про тех, кого ты потерял, подумай, как лучше им. «О господи, Майкл, вы еще недостаточно ее ранили?»

Пусть двигается тело, если твоя душа пока не может. Плавай. Нет, теперь, как и она, я не могу ничего делать в толпе. Но ведь ты можешь, не правда ли, когда ты играешь в оркестре? Как насчет прогулки? Гуляй, докуда можешь догулять. Гуляй кругами, если тебе некуда идти. Сейчас пять утра, но это ветреный Лондон, a не венецианский рассвет. Ночные бродяги уступают место дневным. Я слышу за собой шаги, но не поворачиваю головы, и шаги пропадают.

Подумай снова о своих учениках. Но ведь я думаю. Часами размышляю до, во время и после занятий: о движении кисти у Элизабет, об арпеджио у Джейми, о навыке чтения с листа у Клайва. У меня нет сил быть нетерпеливым.

— Почему я больше не встречаю ту красотку, Майкл? — усмехается паршивец, который вдруг полюбил скрипку, кто знает почему. — Джессика, да, я помню ее имя.

— Она тут бывает не каждый день, Джейми.

— А я должен это приготовить к следующему разу?

— Да, — говорю я, думая о Карле. — Ты должен.

Я улыбаюсь, и он удивленно улыбается в ответ.

В те вечера, когда не работаю, я читаю, ведь мне нечего делать с коллегами или для них. Теперь это другая жизнь, где окна все время смотрят на север. Свет неяркий и не обжигает.

Я натыкаюсь на строчки, которые смутно помню со школы. С тех пор, должно быть, прошло больше двадцати лет:

Никогда не сойдутся они опять,

Чтобы снять с сердец тяжелый гнет,

Как утесы, будут они стоять

Далеко друг от друга, всю жизнь напролет.

Бурное море разделяет их,

Но ни зной, ни молнии, ни вечные льды

Не могут стереть в сердцах людских

Любви и дружбы былой следы.[107]

Я не возвращаюсь к Трише. Спокойствие без секса — хоть эта милость мне отпущена.

8.28

Возле греческой церкви вечнозеленые деревья. «Неопадающие», как их называла Виржини.

Дети из Архангел-Корта понажимали все кнопки в лифте. Хихикая, они ждали от меня отповеди и хмурятся теперь, ясно видя, что я не тороплюсь.

Девушка из «Этьена», набравшись смелости, спрашивает, почему я все время покупаю семь круассанов, потом говорит мне, что их ни в коем случае нельзя замораживать.

Роб выиграл десять фунтов в лотерейный розыгрыш в среду и потратил их на лотерейные билеты.

Миссис Гетц говорит мне, что я должен пойти с ней в приют для бездомных помочь в какую-нибудь субботу, когда я не работаю.

Дейв, «Водяной змей», встречает меня на Квинсуэй.

— Привет, Майк, куда ты пропал?

Но я не пропал. Я тут. Я наблюдаю мир и его дела.

Однажды утром звонит телефон.

— Майкл Холм?

— Да?

— Фишер. Джастин Фишер.

Имя… голос… это же прилипчивый поклонник!

— Вчера все было не так, — кидается он в бой. — Совершенно безнадежно! Но что толку им говорить? Такое месиво из Боккерини. Они говорят, они вас не выгоняли. Эта молодая женщина совсем вам не замена, я боюсь, совсем не замена: как маргарин вместо масла. Нет, нет, нет, так не пойдет. Подумайте о вашем долге перед искусством. И говорят, что вы в основном играете с «Камерата Англика». Вслушайтесь, даже имя наполовину итальянское, наполовину латинское!

— Мистер Фишер…

— Вчера в «Императорском» Гайдна они настраивались и перестраивались, и это вконец разрушило настроение. Конечно, они выбиты из колеи. Как можно играть с болью в пальце или с болью в сердце? Я недавно говорил со скрипичным мастером, он говорит, что встречал вас. Он мне сказал: «Оставьте его в покое, квартеты живут дольше, чем скрипачи, а скрипки переживают всех». Такой цинизм. Вот до чего дошел мир! Я все думаю: он это серьезно? А на самом деле он сумасшедший? Или наоборот? В любом случае я мало чего от него добился. Вот я и подумал: попробую телефонную книгу. Остановите меня, если я слишком долго вас задерживаю. Вы зеваете?

— Вовсе нет. Я просто…

— Ну, это все, что я хотел сказать, — раздраженно перебивает он. — Не собираюсь отнимать ваше драгоценное время. Но если не увижу вас вместо этого маргарина, можете быть уверены, я больше не буду делать приношений на алтарь «Маджоре». Возвращайтесь, и немедля. До свидания.

8.29

Неужели я настолько одинок? Прошло время: секунды, часы, месяцы. Наступил и прошел день, когда исполнился ровно год с того момента, как я увидел ее в автобусе. Сейчас декабрь. Я гуляю, почти нe замечая зимних голых деревьев. В вестибюле Архангел-Корта миссис Гетц наряжает рождественскую елку. Кто вешает игрушки на елку у Хансенов? Она? Или он и она? Или они втроем с Люком?

Меня позвали на вечеринку к Николасу Спейру, и, к моему удивлению, я согласился. Я ведь могу уйти в любой момент. Никого из друзей там не будет. Уж Пирса точно не пригласят. Перед моей поездкой на север пирожки с мясом, фальшивые рождественские песнопения и компания малознакомых людей меня вполне устраивает. Что правда, то правда — я не вижу смысла теперь себя наказывать, как бывало раньше.

Не так холодно, как должно было бы быть. Я играю гаммы на скрипке час, два или дольше. Это меня собирает, утешает, освобождает голову. Иногда передо мной возникают лица: среди них — моей матери и моего первого учителя по скрипке, не миссис Формби, а молодого человека, самого очень приверженного гаммам.

Я встречаю в вестибюле соседей по дому и каждый раз думаю: какое страдание кроется за этой улыбкой? Какая радость — за этой скорбной гримасой? Почему первое должно быть более вероятным, чем второе? Закаляет ли натужный смех израненное сердце?

8.30

Николас Спейр простил Пирса за прошлогоднюю выходку, иначе Пирса не было бы здесь, на ежегодной вечеринке. И Пирс, наверное, простил Николаса за его яростную антифорельность.

Белое вино сменило прошлогодний красный фруктовый пунш. Пирс выглядит уже сильно принявшим. Прежде чем я соображаю, что сказать, он уже пересек комнату и практически пригвоздил меня к стене.

— Майкл!

— Дорогой мой мальчик! — бормочу я, от смущения пародируя Николаса.

— Ну уж, не надо смеяться над нашим хозяином. В этом году он в депрессии и не агрессивен.

— Почему же?

— Он не может найти любовь, даже в лесопарке Хэмпстед-Хит.

— А, тогда это серьезно, — говорю я. — Ну а как ты? Как вы все?

— Майкл, возвращайся.

Я вздыхаю и залпом пью вино.

— Ну хорошо, хорошо, — продолжает Пирс. — Я ничего не буду сейчас говорить. Но как ты? Тебя сто лет никто не видел. Никто не знает, жив ты еще или нет. Почему ты прячешься? Может, хотя бы встретимся все вместе? Эллен в депрессии. Она скучает по тебе. Мы все скучаем. Она не звонила с тех пор, как ты перестал отвечать. Ну, так что нового?

— Хорошего? Или плохого?

— Хорошего. Оставь плохое до следующего раза.

— У меня есть скрипка.

— Чудесно. Какая?

— Тонони.

— Карло?

— Да.

— Как и был?

— Это он и есть.

— Ты его купил? Как тебе удалось?

— Пирс, мне его подарили.

— Подарили? Как? Та старая курица из Йоркшира?

— Не называй ее так.

— Прости. Прости. — Пирс поднимает обе руки вверх, разливая немного вина себе на рубашку.

— Она умерла. Она мне его завещала.

— Вот же черт! — говорит Пирс. — Все что-то наследуют, кроме меня. О, я не это имел в виду. Я по-настоящему рад за тебя. По-настоящему. За старых куриц! Пусть они все скорее поумирают и пооставляют все свои деньги голодающим скрипачам. — Он поднимает бокал.

Я смеюсь и, чувствуя себя немного предателем, поднимаю свой.

— На самом деле мне грех жаловаться, — говорит Пирс. — Я тоже нашел скрипку. Или, по крайней мере, я так думаю.

— Какую?

— Эберле. И редкостно хороший.

Я улыбаюсь:

— Ну, Пирс, поздравляю. Тогда, у «Дентона», я тебе очень сочувствовал. Эберле — неаполитанец? Или чех? Был же какой-то чешский Эберле тоже?

— Понятия не имею. Этот из Неаполя.

— И кстати, миссис Формби живет… жила в Ланкашире, а не в Йоркшире.

— Просто для точности?

— Вот именно.

Пирс смеется.

— Видишь. Мы можем разговаривать. Ты должен услышать мою скрипку. У нее чудесный тон, сбалансированный на всех струнах, теплый, но ясный. Она звучит потрясающе даже в ми мажоре, поверишь ли! Забавно, что она скорее полная противоположность Роджери. Может, Роджери был бы слишком громким для меня, особенно в Бахе.

— Ты ее нашел у перекупщиков или на аукционе?

— Ни там, ни там, — говорит Пирс. — Это странная история. На самом деле я немного наживаюсь на несчастье друга. Луиса. Ты ведь знаешь Луиса?

— Нет.

— О? — говорит Пирс с удивлением. — Ну, вкратце, он был вынужден ее продать и предложил ее мне, тогда ведь получается без комиссии. Он взял большой заем, чтобы ее купить, а теперь не может его выплачивать. Последней каплей для него было, когда ЛСО его надул.

— Как это? — спрашиваю я, глубоко благодарный за то, что мы говорим про Лондонский симфонический оркестр и незнакомого мне Луиса, а не про запись Баха.

— В общем, — говорит Пирс, — мой дружок Луис пошел на прослушивание, хорошо сыграл, и ему предложили попробоваться на четвертом пульте первых скрипок. Его первое выступление с ними должно было состояться на гастролях в Японии, ну и несколько концертов в Лондоне за неделю до поездки. Ради этого он отказался от всех своих довольно хороших подработок: этот лох с запудренными мозгами всегда был влюблен в ЛСО. И вот, меньше чем за сутки до первого концерта, кто-то из администрации позвонил ему и сказал, что они уже заполнили вакансию неделю назад, но что Луис сможет поехать с ними на гастроли, если хочет, за компанию. Ни сожалений, ни извинений — ничего.

— Они хоть как-то это объяснили? — спрашиваю с неожиданным для меня самого интересом.

— Оказывается, еще двое скрипачей рассматривались на это место уже какое-то время, и администрация «под давлением» должна была быстро решить между теми двумя, вообще забыв про Луиса. — Пирс пробует изобразить кавычки жестом, что в его состоянии довольно рискованно.

— Но зачем же они его позвали на прослушивание в таком случае? — спрашиваю я. — Почему предложили ему гастроли?

— Кто ж их знает? Администрация там состоит из таких же людей, как мы, обычных затюканных музыкантов, считающих, что судьба к ним несправедлива.

— А почему он тогда не утерся и не поехал с ними в Японию, раз деньги ему так важны.

— Именно это я его и спросил. Полагаю, я бы поехал. В конце концов, в каждом мире немало всякой дряни, и многое гораздо хуже этого. Но он сказал, что у него есть честь и что он не хочет возненавидеть оркестр, чей звук полюбил еще до того, как взял в руки свою первую скрипку-четвертинку. Может, он и прав. Может, если бы у нас всех было бы немного больше гордости, с нами так бы не обращались… Черт его знает. Я полагаю, довольно мерзко попасть под струю дерьма, даже из-под любимого слона. Но это было не единственной его неудачей, просто последней каплей. В общем, я сказал Луису, что мне понравился Эберле и что я готов его немедленно у него купить, однако если он захочет его выкупить назад в течение полугода, я согласен. Он благородно запротестовал и начал что-то бормотать, но я велел ему заткнуться — я бы чувствовал себя последней свиньей, если бы не дал ему такой возможности. Ну, я все же должен был сказать страдальцу, что после шести месяцев я слишком привяжусь к скрипке и не смогу с ней расстаться. Привяжусь! Я начинаю говорить, как Эллен.

— Надо же, Пирс, никогда не знаешь, чего от тебя ждать.

— И это от человека, состоявшего со мной в браке последние шесть лет!

— Ну, теперь в разводе.

— Да.

Отсрочка закончена. Мне не отвертеться.

— Ну и как остальные супруги сходятся с новой второй скрипкой?

Я спрашиваю настолько небрежно, насколько мне удается. Но небрежно не получается, получается холодно, почти заносчиво и вообще нечестно. Для них травма развода непосредственно ведет к травме ухаживания, помолвки и скоропалительной женитьбы.

Пирс глубоко вздыхает:

— Мы пробовали довольно много народу; так получилось, что больше женщин, чем мужчин. Я думал, что Эллен не захочет менять баланс, но она скорее стремилась к этому. Она не хочет другого мужчину на твое место. То и дело на меня кричит. Даже рассталась с Хьюго; это-то и слава богу. Она все еще по-настоящему расстроена… Но конечно, из-за записи мы можем рассматривать только людей, также играющих на альте.

— А «Стратус»? — обходя то, во что я не могу вмешиваться.

— Ну, они очень достойно согласились не разрывать контракт, — говорит Пирс. — Но «Искусство фуги» у меня ассоциируется с тобой, Майкл. У нас у всех. Ты не только замечательный музыкант, но ты — часть нас. Бог знает, как у нас получится войти в него без тебя. Все, кого мы пробовали, неплохи, даже совсем неплохи, но мы не можем играть гамму ни с одним из них.

Чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

Еще широкий жест и разлитое вино.

— Эй, Майкл, держись, я не хочу тебя расстроить дважды за вечер.

На мгновение я отвожу глаза.

— Ты эгоистичная скотина, — вдруг говорит Пирс.

Я ничего не отвечаю. Как я их подвел! Если «Искусство фуги» не получится, простит ли меня когда-нибудь Эллен?

— Место по-прежнему свободно. По-прежнему свободно, — говорит он. — Но недолго. Мы не можем бесконечно играть с временной второй скрипкой. И мы не можем их всех держать в подвешенном состоянии. Это нечестно.

— Ну да.

— Мы должны решить до конца января.

— Да. Ну…

— Майкл, скажи мне одну вещь: это ведь только «Искусство фуги»? В смысле: не то что ты совсем не можешь играть?

— Я не знаю. Правда не знаю, что это. Я сам бы хотел понять. Мои шесть лет с вами всеми я не променял бы ни на что. Когда я тебя увидел здесь сегодня, я хотел уйти. Я знал, что мне не избежать этого разговора, но теперь мы все обсудили. Пожалуйста, Пирс, давай перейдем к чему-нибудь еще.

Он спокойно смотрит на меня.

— Ну хорошо. Сын Билли заболел менингитом несколько недель назад.

— Как? Джанго? Менингитом?

Пирс кивает.

— О нет, я не могу поверить. Ему… как он?

— Ты так долго никого не видел, как ты узнаешь, чему верить, чему нет? Но да, все хорошо. Все менялось со дня на день — то совершенно здоров, то на грани смерти. Билли и Лидия были в полном ужасе. До сих пор не пришли в себя. Но поросенок снова в полном здравии, будто ничего и не было.

— Пирс, я пойду. Мне надо прогуляться, подышать воздухом. Я не думаю, что могу выдержать сейчас рождественские гимны.

— А кто может?

— Я — эгоистичная скотина.

— Эгоистичная? Почему? — Пирс делает вид, что искренне удивлен. Но ведь он только что ровно так меня и назвал.

— Не знаю, — говорю я. — В любом случае думаю, с меня достаточно трагедий. А как вообще Билли? Помимо этого?

— Помимо этого, миссис Линкольн, как вам понравилась пьеса?[108]

— Ну, Пирс!

— Ладно, он таки навязал нам свое сочинение.

— О, и что?

— Ну, ты так и не узнаешь что, пока не вернешься. Или надо сказать «если не вернешься»? — Пирс цинично меряет меня взглядом. — Если подумать, может, это как раз и расхолаживает.

Я смеюсь.

— Я… ну, я скучаю по всем вам. Даже скучаю по нашему прилипчивому поклоннику. Когда ваш следующий концерт? Нет, не следующий, я в Рочдейле до тридцатого, следующий после того?

— Второго января — «Комната Пёрселла». Но разве не тридцатого будет…

— Да.

— Так что? Ты не собираешься ее слушать?

— Нет.

— А что в Рочдейле тридцатого?

— Ничего.

— Да уж, видимо, шести лет недостаточно, чтобы кого-то понять, — говорит Пирс, глядя на меня с беспокойной заботой.

8.31

Шелест, шелест, ветер в тополях, будто гудит электричество. Лебеди шипят на меня. Они плавают между льдинами в Круглом пруду, и небо синее, как летом.

Куски льда — матовые и прозрачные, ветер гонит их к южному берегу. Они наползают друг на друга, мягко уступают, освобождаются. Накапливаясь на берегу в семь слоев толщиной, они лежат прозрачные, как стекло, скрипят и движутся вместе с водой под ветром.

Нет, не как несмазанная дверь; скорее, как бывалое судно. Тоже не так, не совсем так. Если бы я не видел эти поверхности, что бы я думал про их звуки? Скрип, разрыв, трение, скольжение, хруст, вздохи: я такого никогда раньше не слышал. Мягкий звук, легкий, задушевный.

На этом месте я узнал, что она не слышит. Я отламываю кусочек льда, он тает на моей ладони. Я встретил ее зимой и потерял ее до прихода зимы.

Нет, в тот день меня не будет здесь в звуковой доступности.

Лед шевелится, будто кожа на морщинистой поверхности пруда, и лебеди чуть колышутся на зимней воде.

8.32

И снова я еду на север с вокзала Юстон.

Бо`льшую часть дороги сплю. Ехать мне до конечной станции.

Холодное утро за три дня до Рождества. День в Манчестере, чтобы навестить любимые места и вечером уехать в Рочдейл.

Я возвращаю ноты в библиотеку. Закрываю глаза, когда слепой, стуча тростью, огибает стену.

В соборе я глажу зверей, вырезанных на обратной стороне откидных сидений, — драконов и единорогов.

Я стою возле большого полированного мраморного камня рядом с «Бриджуотер-холлом» и смотрю на запруду канала внизу.

Что держит меня в Лондоне? Почему бы не вернуться домой?

Нет ничего близкого моему сердцу, что держало бы меня в Лондоне. Все, кто меня любит, умерли или очень старые. Отец и тетя Джоан в Рочдейле. Я уехал в Манчестер перед колледжем. Даже если в моей речи только изредка слышны следы ланкаширского акцента, именно здесь мои уши чувствуют себя дома; с Бейкупом, Тодморденом и другими названиями, что так коверкают чужаки.

Если бы я жил в Манчестере, или в Лидсе, или даже в Шеффилде, я мог бы приезжать и быть с ними хоть раз в месяц или даже чаще, а не максимум три-четыре раза в году. Я могу продать мою квартиру и купить здесь что-нибудь подешевле. Но тогда почему бы не жить в самом Рочдейле, с болотами вокруг, без парковой полиции, запрещающей ходить, петь, кричать от радости или горя, трогать камни, кормить жаворонков рождественским пудингом?

Нет, не Рочдейл, с его гильдией «Меккано»[109], стенами из песчаника, бадминтоном, клубом немецких короткошерстных пойнтеров. Не Рочдейл с вырванным из него сердцем, с клаустрофобным рынком, убитыми улицами моего детства — улицами, вывернутыми наизнанку в вертикальные трущобы. Ездить из Рочдейла в город, где я бы работал…

Однако работать кем? Может, в Халле, заполнившем арену волшебными звуками? Немного преподавания, со связями в моем старом колледже? Концерты с трио, которое я соберу? Я однажды собрал трио, я снова смогу это сделать. Кто будет играть на фортепиано, кто на виолончели? Вот только одно-единственное произведение я не буду играть никогда.

Лондон — это скрипичные джунгли. Жизнь там — сердечная боль и суета. Я перестал плавать в Серпентайне, и мне не хватает воздуха. Лондон уже не мой дом, даже если когда-либо им и был.

Я обнимаю мраморный камень. Прижимаюсь к нему лбом и щекой. Он не отвечает. Он очень гладкий, очень холодный, у него очень старое сердце. Снег кружится вокруг меня и падает в запруду канала.

8.33

Это тихое Рождество. Снег идет непрерывно. Жажа лежит в саду, где она когда-то бегала. Отец то беспричинно тревожится, то пребывает в хорошем расположении духа. Я езжу за покупками на моей белой прокатной машине и получаю штраф за парковку в неположенном месте безо всякого подобающего христианскому празднику снисхождения. Тетя Джоан ваяет свой обычный обильный обед. Мы разговариваем про разное. Я не делюсь своими мыслями о переезде.

Потом выезжаю на машине под снегопадом.

Кладбище бело: могилы, верхушки памятников, цветы, положенные несколько часов назад. Я чувствую себя потерянным — то ли тут передвинули забор, то ли это снег меня путает. Но вот он — памятник серого камня, с надписью, высеченной другом мужа тети Джоан, резчиком: «Памяти любимой Ады Холм, однажды уснувшей» в такой-то день, с отступом ниже еще для одного или двух имен.

На могиле матери я оставляю белую розу.

Некоторые дороги закрыты из-за снега, но дорога к Блэкстоунской гряде открыта. Я проезжаю мимо дома миссис Формби: на нем табличка, что он выставлен на продажу.

На Блэкстоунской гряде я высыпаю из фольги на снег крошки еще теплого рождественского пудинга. Влажные черные крошки растопят снег до черной земли. Но жаворонки, конечно, улетели несколько месяцев назад. Снег перестал идти, и видно далеко и ясно. Однако не видно ни ворона, ни хотя бы вороны.

Я достаю скрипку из машины. Играю отрывок «Взлетающего жаворонка». И потом настраиваю нижнюю струну на фа.

Моим рукам не холодно, и я спокоен. Я не в темном туннеле, я на открытой равнине. Я играю миссис Формби великую неоконченную фугу из «Искусства фуги». Конечно, нет смысла играть одному, но она и сама может дополнить партии других инструментов, которые я слышу. Я играю, пока моя партия не кончается, и слушаю, пока Эллен тоже не перестает играть.

8.34

Тридцатого я сажусь на поезд в Лондон. День ясный с редкими одинокими облаками. Когда мы приезжаем на вокзал Юстон, уже темно. У меня нет багажа, даже скрипки нет.

Я еду прямо в «Уигмор-холл». Вечерний концерт распродан.

Молодой человек в билетной кассе говорит, что удивлен, принимая во внимание программу. Он думает, что, может быть, сыграл роль другой фактор.

— «Концерт глухой пианистки», понимаете, такого рода вещи. Немного дико, некоторые даже не знают ее имени. Ну, как есть. Он был распродан несколько недель назад. Я очень сожалею.

— Если кто-то вернет билеты…

— Обычно у нас бывает несколько, но все зависит от концерта. Я правда не могу ничего обещать. Очередь вот тут.

— У вас не осталось каких-нибудь отложенных билетов для важных клиентов, или покровителей, или еще кого?

— Нет, формально нет, мы не можем так делать.

— Я играл тут раньше. Я… я из квартета «Маджоре».

— Я постараюсь, — говорит он и пожимает плечами.

До концерта — час. Я шестой в очереди. Но за пятнадцать минут до начала вернули только один билет. Фойе заполнено людьми, приветствующими друг друга. Они болтают, смеются, покупают программки, забирают оплаченные билеты. Снова и снова я слышу ее имя и слово «глухая», «глухая», снова и снова.

Меня охватывает паника. Я ухожу из очереди и стою снаружи. Ночь ветреная и холодная. Я спрашиваю всех входящих, у всех проходящих мимо с программкой, даже тех, кто идет по лестнице снаружи в ресторан внизу, нет ли у них лишнего билета.

За две минуты до концерта я совсем вне себя. Прозвучало два звонка — теперь третий.

— О, привет, Майкл, ты все-таки пришел. Пирс сказал…

— О, Билли, Билли, я тут стою… Я, о, Билли, я… был потрясен, когда услышал про Джанго.

— Да уж, мы очень боялись. Лидия хотела пойти на концерт, но решила остаться с Джанго. По ней это ударило больше всех. Пора идти внутрь.

— Ее билет. У тебя есть лишний билет? Билли?

— Нет. Я его вернул пару дней назад… Ты хочешь сказать, что у тебя нет билета?

— Да.

— Возьми мой.

— Но, Билли…

— Возьми его. Не спорь, Майкл, иначе никто из нас не пойдет. Они закрывают двери через полминуты. Фойе уже почти пустое. Не спорь. Возьми его и иди. Иди.

8.35

Я на переднем ряду балкона. Шепот заполняет зал. В пятом ряду я вижу маленького мальчика — полагаю, единственного здесь, — и рядом с ним его отец.

Она выходит, смотрит на них и улыбается. Секунду, больше чем секунду, она смотрит вокруг, обеспокоенно, ищуще, потом садится за рояль.

Она играет без нот, она то смотрит на свои руки, то закрывает глаза. Что она слышит, что она себе представляет, я не знаю.

В ее игре нет никакого пафоса. Это невыразимая красота — чистая, прекрасная, неумолимая, фраза, ведущая к фразе, фраза, отвечающая фразе; неоконченное, бесконечное «Искусство фуги». Лишь одна безраздельная музыка.

Начинается дождь. Он легко стучит по прозрачной крыше.

Антракт после одиннадцатого контрапункта.

После наступит хаос: неизвестный порядок пьес, и здесь, в фойе, гул сплетен и похвал. Я больше не могу.

Я протискиваюсь сквозь толпу наружу, в дождь. Я долго бреду сквозь улицы, в темноту парка. Снова останавливаюсь возле Серпентайна. Дождь смыл мои слезы.

Музыка, такая музыка — достаточный дар. Зачем просить счастья, зачем надеяться не страдать? Для благословения довольно жить изо дня в день — и слышать такую музыку, не слишком часто, иначе душа не выдержит, но время от времени.

От автора

Музыка для меня дороже даже, чем речь. Когда я осознал, что буду о ней писать, меня охватило сильнейшее беспокойство. Только постепенно я смирился с этой мыслью.

Друзья, знакомые и незнакомые помогли мне в этой работе: музыканты — струнники, часто играющие в квартетах, или те, кто благодаря их интересу к старинной музыке должны были решать проблемы разных строев; пианисты, другие музыканты и композиторы, скрипичные мастера и продавцы инструментов; те, кто помогает, пробует помочь в создании или распространении музыки, — учителя, критики, музыкальные агенты или менеджеры, работники записывающих компаний, менеджеры залов и фестивалей; те, кто знает лучше меня места, о которых я писал, — лондонцы, рочдейлцы, венецианцы, венцы; те, кто понимает мир глухих с разных точек зрения: с медицинской, как многие врачи, помогавшие мне советом, или с педагогической, в частности моя учительница чтения по губам и ее класс, или с личной — собственного опыта глухих.

Многие говорили со мной про мир моих героев, а некоторые — про самих действующих лиц. Друзья великодушно согласились прочесть первую версию рукописи — тяжелая работа, которую я с трудом выношу даже с собственными текстами. Меня простили за то, что я пропал из виду, со слуху, выпал из их жизни.

Рискуя повториться, особенно я хочу поблагодарить трех музыкантов — пианиста, ударника и скрипача, — помогавших мне очень по-разному прийти туда, куда одно воображение не смогло бы меня довести: почувствовать, каково жить, пережить и продолжать жить в пограничном мире беззвучия и звуков, слышимых, неуслышанных, услышанных частично или воображаемых.

От переводчика

Книга Викрама Сета An Equal Music вышла в 1999 году. С тех пор роман поворачивался ко мне разными сторонами и каждый раз читался по-новому. Мир вокруг меня рушился, и спасением стало погружение в непростое и счастливое занятие перевода. Это история о музыкантах и их музыке, о любви, о депрессии, о становлении личности, о выходе за границу своего социального круга (в этом плане «Музыку» сравнивают с «Большими надеждами» Диккенса), об отношениях с родителями и учителями, о жизни в Лондоне, о поездках в Вену и Венецию. Я гуляла по Венеции и узнавала места, описанные в романе. Это роман о том, что все проходит, но и о вечности тоже. В нем идет речь идет о душе человека, но также о душе скрипки, потому что «душка» — деталь внутри скрипки, между нижней и верхней декой. Без этой детали звук инструмента становится слабым и глухим. Примечательно, что во многих языках ее название связано со словом «душа» (по-французски âme, по-итальянски anima, по-испански alma, по-польски dusza); в английском оригинале это слово — soundpost — скорее техническое, но упоминается оно рядом со словом «душа».

Я безмерно благодарна Наталье Толстой, альтистке лионской оперы, за сотрудничество, за ни с чем не сравнимое удовольствие вместе править перевод, обсуждать музыкальные тонкости, подыскивать эпитеты и радоваться скрытым цитатам. Я благодарна Антону Гопко, за мастерски переведенные акростих-посвящение и стихотворение Джорджа Мередита «Взлетающий жаворонок». Я искренне признательна Александре Борисенко за введение в мир перевода. Мне была важна помощь и поддержка моей семьи и моих друзей — первых читателей и критиков перевода, и среди них я хочу особенно поблагодарить мою сестру и мою маму.

Ольга Кравченко

Лион, 2024

Примечания

1

Перевод Антона Гопко.

2

Джон Донн (1572–1631) — крупнейший английский поэт-метафизик, религиозный проповедник, настоятель лондонского собора Святого Павла. Эпиграф взят из проповеди, произнесенной в Уайтхолле 29 февраля 1628 г. Перевод Е. Калявиной.

3

«Двойник» из вокального цикла Ф. Шуберта «Лебединая песня», слова Г. Гейне. Перевод И. Тюменева.

4

Ф. Шуберт, песня «Форель», слова К. Ф. Д. Шубарта. Перевод В. Костомарова.

5

Нион (вар.: Ньон, Ньонс; фр. Nyons) — древний город в Провансе, побратим одноименного швейцарского города.

6

Клод Огюстен Мирмон (1827–1887) — французский скрипичный мастер.

7

Большая фуга (нем.).

8

«Русские квартеты» Л. ван Бетховена — три новаторских квартета ор. 59, написанные по заказу графа Разумовского, русского посла в Вене.

9

Квартет Буша (нем. Busch-Quartett) — струнный квартет во главе со скрипачом Адольфом Бушем, существовавший в разных составах с 1919 г. до смерти Буша в 1952 г.

10

«А теперь, господа…» (нем.)

11

Вольнослушатель (нем.).

12

Имя кошке «дала» американская актриса и светская львица венгерского происхождения Жажа (вар.: Жа-Жа, Жа Жа) Габор (1917–2016).

13

«Незнакомцы в ночи» (англ.). Песня немецкого композитора Берта Кемпферта, ставшая в 1966 г. хитом номер один в исполнении Фрэнка Синатры (английский текст Чарли Синглтона и Эдди Снайдера).

14

«Инспектор Морс» (1987–2000) — британский детективный телесериал, основанный на цикле романов Колина Декстера.

15

Гостиница и паб «Оуд-Беттс», основанные в 1796 г., располагаются на водохранилище Ашворт-Мур в Большом Манчестере.

16

«Взлетающий жаворонок» (1914) — романс для скрипки с оркестром британского композитора Р. Воана-Уильямса (1872–1958).

17

«Путеводитель по камерной музыке» (фр.).

18

«Чаймс» — специализированный нотный магазин в Лондоне.

19

«Тауэр», «Эйч-Эм-Ви», «Вёрджин», «Мьюзик дискаунт-центр», «Харольд Мурс» — названия магазинов звукозаписи.

20

Сумасшедший. — Пьяный. — Нет. Сумасшедший. — Нет. Пьяный (фр.).

21

Найджел Кеннеди (р. 1956) — британский скрипач-виртуоз, имеющий скандальную репутацию в академических кругах за смешивание симфонической традиции с джазовой, выступления с рок-музыкантами и т. п.

22

«Квартетцац» — струнный квартет номер 12 в до миноре, D.703, незаконченная работа Шуберта 1820 г. Шуберт не завершил ни одной из своих партитур в тот год, который относится к мучительному периоду, когда композитор искал себя.

Квинтет «Форель» для скрипки, альта, виолончели, контрабаса и фортепиано в ля мажоре, D.667, Франц Шуберт создал в 1819 г., в один из наиболее счастливых периодов его жизни. Считается, что квинтет был написан для Сильвестра Паумгартнера, богатого мецената и виолончелиста-любителя, который предложил Шуберту представить вариации песни «Форель». Это произведение знаменует собою начало зрелого периода в творчестве композитора.

Струнный квинтет до мажор, D.956, также известный как «Квинтет для двух виолончелей», шедевр Франца Шуберта, написанный летом 1828 г., за два месяца до смерти композитора, считается одним из лучших произведений камерной музыки XIX в.

23

Бельвю — центральный район Манчестера.

24

«Мессия» (1741) — оратория Г. Ф. Генделя (1685–1759) для солистов, хора и оркестра.

25

Джордж Мередит (1828–1909) — известный английский писатель Викторианской эпохи.

26

Перевод Антона Гопко.

27

Сэр Джон Барбиролли (1899–1970) — британский дирижер и виолончелист итальянского происхождения.

28

«Бриджуотер-холл» — всемирно известный концертный зал в Манчестере. В 1996 г. перед ним была установлена скульптура из каррарского мрамора. Ее автор Кан Ясуда назвал ее «Исинки Тачстоун» — «форма, возвращающаяся к своему сердцу».

29

«Вторжение похитителей тел» (1956) — фильм Дона Сигела об инопланетных «стручках», которые принимают человеческий облик, уничтожая «оригинал»; первая из четырех экранизаций романа Джека Финнея «Похитители тел» (1955).

30

Allegro con brio (ит.) — быстро, с жаром.

31

Вперед? (ит.)

32

«На реках вавилонских» (нем.).

33

Трио — пьеса для трех инструментов, а также средний, как правило контрастный по отношению к крайним разделам, раздел менуэта — третьей части классического сонатно-симфонического цикла.

34

До свидания (фр.).

35

Сумрак (нем.).

36

Это война (фр.).

37

Собрание Уоллеса — художественный музей в центральной части Лондона, всемирно известный редким подбором произведений изобразительного и декоративно-прикладного искусства XIV–XIX вв.

38

Роберт Уильям Сервис (1874–1958) — канадский поэт и писатель, известный как Бард Юкона.

39

«Молодой лучник» — картина голландского живописца Говерта Флинка (1615–1660); «Качели» — полотно французского художника Жана-Оноре Фрагонара (1732–1806). Существует несколько портретов сына Рембрандта ван Рейна — Титуса ван Рейна, в Собрании Уоллеса хранится один из них, написанный в 1657 г.

40

«Лагуна Сан-Марко от Сан-Джорджо-Маджоре» — картина итальянского художника Каналетто (Джованни Антонио Каналя, 1697–1768), написанная в 1735–1744 гг.

41

«Музикферайн» — зал Венской филармонии.

42

Жан-Батист Грёз (1725–1805) — французский живописец и рисовальщик. Ведущий жанрист и портретист позднего рококо.

43

Милан Шкампа (1928–2018) — чешский альтист и педагог. В 1945–1955 гг. был солистом Симфонического оркестра Пражского радио. С 1956 г. играл на альте в Квартете им. Сметаны.

44

Рикки Лейк (р. 1968) — американская телеведущая.

45

Симфонический оркестр, основанный Чарльзом Халле в 1857 г. в Манчестере.

46

«Как сияет утренняя звезда…» (нем.)

47

Schnörkel (нем.) — загогулина, закорючка.

48

Пошел ты! (фр.)

49

J&A Beare — знаменитая лондонская фирма, занимающаяся экспертной оценкой и продажей струнно-смычковых инструментов.

50

«Ля Фениче» — венецианский оперный театр, построенный в 1792 г. и с тех пор несколько раз горевший и восстававший, словно феникс из пепла, что и отражено в его названии. Серениссима — Светлейшая Республика Венеция.

51

Эшби-де-ла-Зуш — небольшой город на северо-западе графства Лестершир, Англия.

52

Стихотворение А. Милна:

Джеймс Джеймс

Моррисон Моррисон,

А попросту — Маленький Джим,

Смотрел за упрямой,

Рассеянной мамой

Лучше,

Чем мама за ним.

(перевод С. Маршака)

53

«Но какое же унижение я испытывал, когда кто-нибудь, стоя возле меня, слышал вдалеке звук флейты, а я ничего не слышал, или он слышал пение пастуха, а я опять-таки ничего не слышал» (нем.). «Гейлигенштадтское завещание» (1802) Л. ван Бетховена цитируется в переводе Л. Кириллиной.

54

Слова Отелло о Дездемоне в трагедии У. Шекспира «Отелло, венецианский мавр» (1604), д. I, сц. 3, перевод П. И. Венберга (1864).

55

Означающие «куплено».

56

Отсылка к морячку Попаю (Пучеглазу) — герою комиксов (с 1929 г.) и мультфильмов (с 1933 г.), который, поев консервированного шпината, обретал сверхчеловеческую силу.

57

Капитан Хэддок — персонаж комикса «Приключения Тинтина» бельгийского художника Эрже, капитан дальнего плавания, который сыплет замысловатыми ругательствами и не может жить без виски.

58

О, до чего же ты меня раздражаешь! (фр.)

59

Двенадцать сонат для скрипки и бассо континуо Вивальди op. 2, написанные в 1709 г. и неизвестные до 1976 г., когда они были случайно обнаружены в архиве Центральной музыкальной библиотеки Манчестера.

60

Штрудель с маком! Пасхальный кекс! Блинчики с творогом! (нем.)

61

Монумент в Южном Кенсингтоне в Лондоне (1872). Центральная часть мемориала окружена скульптурным фризом Парнаса, на котором изображены 169 великих композиторов, архитекторов, поэтов, художников и скульпторов.

62

Скоро, оживленно (ит.).

63

Уютная (нем.).

64

Пусты улицы все, ночь тиха и светла (нем.). Стихотворение Г. Гейне из цикла «Возвращение домой», цитируется в переводе П. И. Вейнберга.

65

Баю-бай, баю-бай, тихо засыпай (нем.). «Колыбельная песня ручья», финальная песня из цикла Ф. Шуберта на стихи В. Мюллера «Прекрасная мельничиха», цитируется в переводе И. Тюменева.

66

«Бермудский треугольник» («Бермуды») — район в Вене, ограниченный тремя улицами, расположенными треугольником, где находится множество баров и ночных клубов.

67

Кроссовер — музыка, в которой происходит смешение нескольких разных стилей.

68

Мам, Питу меня укусил. — Укуси его (нем.).

69

Шёнбрунн — основная летняя резиденция австрийских императоров династии Габсбургов, одна из крупнейших построек австрийского барокко (архитектор И. фон Эрлах).

70

Суп с клецками, мясо с хреном, шоколадно-ореховые блинчики (нем.).

71

«Другое заведение!» (нем.)

72

Клаудио Аррау (1903–1991) — выдающийся чилийский пианист.

73

«Член правления Общества любителей музыки в Вене» (нем.)

74

В чем дело, герр Вайгль, в чем дело, герр Тэвисток? (нем.)

75

Могу ли я спросить, господа… (нем.)

76

Пожалуйста, господа… (нем.)

77

«Любовь» (нем.).

78

«Лондонский звук» (нем.).

79

Клаудио Монтеверди (1567–1643) — итальянский композитор, умер в Венеции.

80

Прошу прощения? (нем.)

81

Плач помог (нем.).

82

Самолет! (нем.)

83

Черный дрозд, серый дрозд, зяблик и скворец (нем.).

84

«Друзья синьоры Фортикьяри» (ит.).

85

«Христианский… Страшный зверь… Молодая девушка…» (фр.)

86

«Собака знает» (фр.).

87

«Большая нотная тетрадь Майкла Холма» (нем.).

88

То есть лорд Байрон.

89

Post coitum omne animalium triste est (лат.) — каждая тварь бывает печальной после соития. Фраза приписывается Аристотелю или Клавдию Галену.

90

Ср.: «Ты не пугайся: остров полон звуков — / И шелеста, и шепота, и пенья» (У. Шекспир. «Буря». Акт III, д. 2. Перев. М. Донского).

91

Между нами (фр.).

92

Цирк братьев Ринглинг, Барнума и Бейли — американский бродячий цирк под названием «Величайшее шоу на земле», основанный в 1871 г. и проработавший до 2017 г.

93

Имеется в виду Андреа Палладио (1508–1580) — венецианский архитектор Позднего Возрождения, автор знаменитого трактата «Четыре книги об архитектуре» (1570). Основоположник палладианства — архитектурного течения, основанного на переосмыслении античных традиций.

94

Hope (англ.) — надежда.

95

Грейси Филдс (1898–1979) — британская певица и комическая актриса родом из Рочдейла.

96

У. Вордсворт. Жаворонку. Перевод М. Зенкевича.

97

П. Б. Шелли. Ода к жаворонку. Перевод В. Сумбатова.

98

Цитируется поэма Альфреда Теннисона «In Memoriam A.H.H.» (1850).

99

Не отчаивайся (лат.).

100

Последняя строка стихотворения «Люсидас» Дж. Мильтона (1608–1674).

101

Ис. 40: 6.

102

Bach (нем.) — ручей.

103

«Чай на двоих» (англ.). Песня Винсента Юманса на стихи Генри Сизара из мюзикла «Нет-нет, Нанетт» (1924). Самое известное исполнение — Дорис Дэй в фильме «Чай на двоих» (1950).

104

Анаграмма «Викрам Сет».

105

«Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (Лк. 15: 24).

106

В мультфильме Уолта Диснея «Фантазия» (1940) заколдованная метла пляшет под музыку «Ученик чародея» Поля Дюка.

107

С. Т. Кольридж. Кристабель. Перевод Г. Иванова.

108

Вопрос, якобы заданный после спектакля, на котором был убит Авраам Линкольн.

109

Гильдия (клуб) любителей, коллекционеров и строителей металлических конструкций — моделей мостов, башен и т. д. из конструктора «Меккано».

Content

Викрам Сет
Лишь одна музыка

Часть первая

1.1

1.2

1.3

1.4

1.5

1.6

1.7

1.8

1.9

1.10

1.11

1.12

1.13

1.14

1.15

1.16

1.17

Часть вторая

2.1

2.2

2.3

2.4

2.5

2.6

2.7

2.8

2.9

2.10

2.11

2.12

2.13

2.14

2.15

2.16

2.17

2.18

2.19

2.20

2.21

2.22

2.23

2.24

Часть третья

3.1

3.2

3.3

3.4

3.5

3.6

3.7

3.8

3.9

3.10

3.11

3.12

3.13

3.14

3.15

3.16

3.17

3.18

3.19

3.20

Часть четвертая

4.1

4.2

4.3

4.4

4.5

4.6

4.7

4.8

4.9

4.10

4.11

4.12

4.13

4.14

4.15

4.16

4.17

4.18

4.19

4.20

4.21

4.22

4.23

4.24

4.25

4.26

4.27

Часть пятая

5.1

5.2

5.3

5.4

5.5

5.6

5.7

5.8

5.9

5.10

5.11

5.12

5.13

5.14

5.15

5.16

5.17

Часть шестая

6.1

6.2

6.3

6.4

6.5

6.6

6.7

6.8

6.9

6.10

6.11

6.12

6.13

6.14

6.15

6.16

6.17

6.18

Часть седьмая

7.1

7.2

7.3

7.4

7.5

7.6

7.7

7.8

7.9

7.10

7.11

7.12

7.13

7.14

7.15

7.16

7.17

7.18

7.19

7.20

Часть восьмая

8.1

8.2

8.3

8.4

8.5

8.6

8.7

8.8

8.9

8.10

8.11

8.12

8.13

8.14

8.15

8.16

8.17

8.18

8.19

8.20

8.21

8.22

8.23

8.24

8.25

8.26

8.27

8.28

8.29

8.30

8.31

8.32

8.33

8.34

8.35

От автора

От переводчика

Примечания