Дмитрий Филиппов

Собиратели тишины

© Дмитрий Филиппов, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается бойцам мотострелкового полка 1487

Часть первая. Эхо

Камень, ножницы, бумага

Февраль 2019

В дверь постучали, даже не постучали – поскреблись, тихо и невесомо.

– Войдите, – произнёс Родионов, не отрывая взгляда от монитора и продолжая что-то сосредоточенно выстукивать на клавиатуре; как будто этот звук убаюкивал и погружал в особый чиновничий транс.

Вошла старушка с румяным от мороза лицом, робкая по первым жестам, но со взглядом добрым и озорным. Сама невысокая, подтянутая, из тех педантичных бабушек, что аккуратны в каждой детали скромного гардероба.

– Здравствуйте! Можно к вам?..

– Присаживайтесь. – Родионов указал на стул для посетителей. Головы так и не повернул, продолжая печатать что-то важное, судьбоносное.

Кабинет чиновника – особое пространство, сакральное для обычного человека. Здесь не бывает зевак и посторонних, каждый пришёл по своему маленькому важному делу, а положение просящего рождает невысказанную вслух униженность и виноватость: заранее, впрок, просто так.

– Чем могу? – Родионов наконец обернулся к посетительнице.

– Я ищу своего отца.

– Простите?

– Я ищу своего отца, Дмитриева Николая Васильевича.

– Извините, но вы не совсем по адресу. Это сектор социальной поддержки, я – его начальник, Родионов Кирилл Сергеевич. А поиском пропавших людей у нас занимаются органы правопорядка.

– Нет, нет, всё правильно. Я сейчас объясню. Мой отец погиб на войне 27 января 1944 года…

– Представьтесь, пожалуйста.

– Что?..

– Как я могу к вам обращаться?

– А… Дмитриева Лилия Николаевна, блокадница. Я всё-таки по адресу? – старушка победно улыбнулась.

– Теперь по адресу, – Родионов улыбнулся в ответ. – Расскажите всё с самого начала.

– Понимаете, мой отец погиб при обороне Ленинграда в 44-м году. Мать умерла еще раньше, в блокаду. Сама я ребёнком попала в детдом. В сентябре 42-го года меня с группой детей эвакуировали в Томскую область. Долго мы туда добирались, целый месяц… Да, всякое было. Дадут в дороге кусок сушёной картошки, а жевать – невозможно. Так и сосёшь его, как леденец. Детей много было в поезде, какие маленькие, ни имён, ни фамилий своих не знают, им потом уже в Томске воспитатели имена придумывали. Бывало, ещё кашу пшённую давали, но это редко, и на всех не хватало, и мы играли в камень, ножницы, бумага, – кто победит, тому каша, а проигравший – сухарь сосёт…

– Вы говорили, что ищете отца?

– Ах да… Так вот…

Родионов работал начальником сектора пятый год и чувствовал интуитивно, когда воспоминания захлёстывают пожилого человека, память делает бесценными картинки прожитого и идёт вспять. Если упустить момент – человек поплывёт на волнах событий, будет вспоминать всё новые детали и подробности, расскажет о своей жизни, о трагедиях и взлётах, победах и поражениях. Расскажет просто потому, что больше некому об этом рассказать.

– Отец погиб, но нам, детям, никто ничего не говорил. А я всё ждала. Идёт урок, а я сижу и думаю: вот сейчас откроется дверь, и войдёт мой фронтовик-отец, грудь в медалях… Почему-то прихрамывает. Не знаю почему, но мне казалось, что он должен прихрамывать после ранения. Войдёт, значит, и начнёт меня глазами искать. А детский дом у нас был в старинном здании, имение чьё-то бывшее… И в классе колонна стояла, а я, значит, как раз за этой колонной сидела. И он меня не видит, и я его не вижу. Вот он уже собирается уходить, но спрашивает на всякий случай: нет ли здесь Лили Дмитриевой? А я голос его услышу и закричу на весь класс: «Папа, папа!..» Такие вот наивные мечты у меня были. Уже война давно кончилась, а я ещё долго вздрагивала, когда кто-то в класс заходил, и голову тянула, чтобы выглянуть за колонну. Учительница злая у нас была, била указкой по рукам. И говорит постоянно на весь класс: «Наша Лиля опять в жирафа играет». Так это мне обидно слышать было…

– Так я-то чем могу вам помочь?

– Я к этому и веду, молодой человек, а вы меня перебиваете… Уже когда выросла, стала взрослой, я в Грузию поехала устраиваться на работу. В Ленинград меня не пустили. Говорили тогда: «Деревенская вошь, куда ползёшь?» А в Грузию поехала, потому что там тепло. Тёплых вещей-то у меня после детдома не было. Приехала на вокзал под вечер, а куда идти – не знаю. Так и заночевала на лавочке. Июнь месяц был. Помог один добрый человек, устроил меня официанткой в санаторий в Цхалтубо. Там я и познакомилась со своим ангелом-хранителем, Николаем Васильевичем Киселёвым. Он был первым секретарем обкома в Ростове-на-Дону, отдыхал в санатории вместе с супругой. Он помог мне получить направление в Ростовское техническое училище, помог с общежитием, опекал меня. По гроб жизни благодарна ему и супруге его, Александре Григорьевне. Он же потом и похлопотал о моем возвращении в Ленинград. Написал запрос в Смольный, просил разобраться в ситуации, помочь. А уже в Ленинграде я твердо решила узнать о судьбе отца и обратилась в городской военкомат, где мне и дали вот такую бумагу.

Лилия Николаевна протянула жёлтый, выцветший от времени прямоугольный клочок, на котором канцелярскими фразами было отпечатано:

«Военному комиссару Пушкинского района. Направляю на ваше рассмотрение письмо гр-ки ДМИТРИЕВОЙ Л. Н., в котором она просит сообщить о судьбе её отца ДМИТРИЕВА Николая Васильевича, 1911 года рождения, призванного в Советскую армию Пушкинским РВК гор. Ленинграда.

Прошу произвести розыск гр-на ДМИТРИЕВА Н. В. установленным порядком и о результатах сообщить его дочери.

Гр-ке ДМИТРИЕВОЙ Л. Н. сообщаю, что Ленинградский горвоенкомат никаких сведений о разыскиваемом не имеет.

Приложение: письмо ДМИТРИЕВОЙ Л. Н.»

– И это всё?

– Нет, не всё. Поехала я, значит, в Пушкинский военкомат. Вышла на привокзальную площадь – и сердце защемило. Пятнадцать лет я в Пушкине не была. До войны мы жили недалеко от вокзала на Октябрьском бульваре. Никаких детских площадок в то время не было, игрушки-то с трудом помню, так папа специально для меня смастерил во дворе качели, я на них каждый день качалась. Представляете, выхожу я на вокзале и сразу вспоминаю те самые качели; папа стоит перед ними, в коленки мои упирается и раскачивает, туда, обратно… Лицо его улыбающееся… То приближается ко мне, то отдаляется… И так потянуло меня к родному дому, аж сил нет. Дошла я до бульвара, а двор не помню, и дома не помню, хоть ты тресни. Мне же пять лет было, когда война началась, из Пушкина мы перебрались в город в конце августа 41-го, немец тогда уже вплотную подошёл… Ходила я, ходила по дворам, но так и не нашла те качели.

А в райвоенкомате мне дали уже вот такую бумагу.

Женщина положила на стол ещё один листок. На старом бланке было написано от руки:

«Карточка № 8 КБФ. Копия.

1. Фамилия Дмитриев. 2. Имя Николай. 3. Отчество Васильевич. 4. Военное звание сержант. 5. Наименование части 309 прож. б-н 2 полк ДПВО. 6. Занимаемая должность шофер. 7. Уроженец Татар. АССР. Лапшевский р-н, с. Чирты. 8. Год рожд. 1911. 9. Партийность ВКП/б. 10. Национ. русский. 11. Соц. положение служащий. 12. Кем призван Пушкинским РВК. 13. Время и причины выбытия Умер от отравления. 14. Где похоронен – 15. Адрес родственников —. Вх. № донесения 506с-44. 23.03.1944 г.»

– Это всё?

– Нет, ещё вот что есть.

Другая страница была свежей, недавно сделанной ксерокопией Книги Памяти, 1997 года издания. В длинном столбике погибших бойцов карандашом была обведена фамилия Дмитриева Николая Васильевича, 1911 г. р. Всего одна строчка: сержант, умер от ран 27.01.1944.

Женщина вопросительно посмотрела на Родионова:

– Теперь вы понимаете?

– Не совсем…

– Мне восемьдесят два года, жизнь прожита, а я так и не знаю, где похоронен мой отец.

И только тут Родионов обратил внимание, что в графе на месте захоронения стоит прочерк. Дело тут же стало понятным и безнадёжным. Ежегодно в сектор присылали десятки обращений о поиске родственников, погибших в годы войны. В большинстве случаев никакого результата такие поиски не давали. В неразберихе тех страшных лет канули в безвестность люди, судьбы, деревни и целые посёлки. А уж если в справках значилось, что человек пропал без вести или оставлен на поле боя, то Родионов шаблонно отвечал: сведения отсутствуют.

– Лилия Николаевна, вы же понимаете, что надежды практически нет? Все необходимые запросы мы, конечно, сделаем, но я вам по опыту говорю: вероятность, что отыщется место его захоронения? очень мала.

– Мне немного осталось. Маюсь, маюсь на белом свете… Иногда проснусь среди ночи, и уже не уснуть до утра. Маму вспоминаю, отца… Тяжело в детском доме было. Да и вся жизнь была непростая, разбитая. Собрать бы её в одно целое, а там и помирать не жалко.

– Хорошо. Пишите обращение на имя главы, я его зарегистрирую, сделаем запросы, пришлём вам официальный ответ. – Родионов протянул женщине чистый лист бумаги и ручку.

Пока старушка писала, аккуратно выводя каждую букву, Кирилл Сергеевич ещё раз перечитал Карточку № 8. Зацепки были. Аббревиатура КБФ – это, скорее всего, Краснознамённый Балтийский Флот. Есть номер части, есть точная дата смерти. Было не ясно, как именно погиб боец, но самое главное: нигде не сказано, что Дмитриев пропал без вести или оставлен на поле боя. Попытаться можно.

– Вам бы ещё раз в военкомат обратиться. Пусть по своей линии сделают запросы в ЦАМО.

– Куда?

– Центральный архив Министерства обороны. Им быстрее ответят.

– Ой, родненький, была я там. Злющий мужик со мной разговаривал, неприятный такой. Им лишь бы отделаться, никто работать не хочет. А вот по тебе сразу видно, что человек хороший, неравнодушный. Ты уж похлопочи, будь любезен. Помоги старушке…

– Поможем, не переживайте. Вот ещё что… Книга Памяти – это хорошо, но на сегодняшний день карточка № 8, – Родионов помахал выцветшим бланком, – единственный достоверный и самый информативный документ. Берегите его.

– Берегу, сынок, с тех самых пор и берегу.

Это было ещё одно свойство пожилых людей: незаметно переходить на «ты», стирая дистанцию и подчёркивая высоту прожитых лет. Родионову вдруг жутко захотелось курить. Уже месяц как он пытался бросить, жажда никотина то отпускала, то накатывала с новой силой.

– Вы говорили, что перебрались с семьёй в Ленинград, а в графе «адрес родственников» стоит прочерк. Как так?

– Отца сразу призвали, в июне 41-го, а мы с мамой уже потом в Ленинград переехали. Город был в блокаде, почта вроде бы и работала, мама даже писала отцу письма, но от него ничего не приходило. Так что не знаю, был ли у него наш адрес или нет… Не могу сказать. Но точно знаю, что вышла одна ошибка. Тётка моя, Мария Васильевна, отцова сестра, написала ему в 42-м году письмо, что и я, и мама, – обе умерли от голода. Она просто не знала, что я выжила. Дело ведь как было. Мама моя, Татьяна Ивановна, умерла в ночь на 7 марта в 42-м году. Я услышала, как она хрипит, подумала, что пить хочет. Ну, встала с кровати, разбила лёд в ведре жестяной кружкой, несу ей воды, а она уже не шевелится. А мне шесть лет, несмышлёныш совсем…

Страшная эта была ночь. Мама мёртвая лежит, я одна в пустой квартире. Хоть и март, но ещё снег, холод, ветер воет за окном… Утром меня санитарные дружинницы нашли, отвели в детский дом.

– Получается, отец не знал, что вы живы?

– Получается так. Я сама обо всем узнала уже в Ленинграде взрослой девушкой. Нашла тётку, её чуть кондратий не хватил. Она-то думала, что я давно в могиле, а я вот, живая и невредимая. – Старушка звонко засмеялась, довольная, что обманула смерть. – Она мне всё и рассказала про письмо. А про отца она тоже ничего не знала. Не вернулся с войны, и всё.

– М-да… История.

– Смотри, родной, не обмани старушку.

– Не переживайте. Сделаем все, что от нас зависит.

Лилия Николаевна ушла, Родионов зарегистрировал письмо и благополучно забыл о нём. Вспомнил через месяц, когда за день до окончания срока документ окрасился предупредительным жёлтым цветом в электронной системе единого документооборота. Чиновник чертыхнулся про себя и тут же позвонил помощнику военкома Игорю Ивановичу Гнатюку.

Апрель 1942

Ночью опять подняли по тревоге. Наш расчёт особенный, подвижное соединение. Всё-таки автомобильная прожекторная станция – это вам не фунт изюму. «Прожзвук-4». Но тревога есть тревога, будь добр занять своё место согласно боевому расписанию. А место моё простое: крути баранку, выполняй приказы начальника станции.

Слабые мы, конечно, были. Есть хотелось постоянно, но от голода не пухли, и за то спасибо. Моряков снабжали немного лучше, чем остальных бойцов. О ленинградцах я вообще молчу. Мы хоть и отрезаны ото всех на своём плацдарме, но перебоев с продуктами не было. Опять же, моряк всегда что-нибудь придумает. Рыбу ловили. Вот возвращаются наши «пешки» с полёта, а боезапас не израсходовали. На посадку им с бомбами на борту ни в коем случае нельзя, вот и сбрасывают свой смертоносный груз у островка. А мы уже тут как тут, бежим по льду и оглушённую рыбу собираем в сачки. Главное, с особистом договориться. Ну, и ему рыбки дать приходится, без этого никак.

Выбежали из кубрика на улицу, холод собачий. Хоть и апрель на дворе, а по ночам ещё морозит, зима лютая была. Залив ещё не вскрылся. И сразу, значит, к машинам бежим. Наша передвижная станция из двух машин состоит. На первом автомобиле установлен звукоулавливатель, там шофёром Лешка Маслобородов, дельный парень, из деревенских. Не задаётся, нос не задирает, но и фасон держать умеет. А сам прожектор на моем автомобиле, ЗИС-12. Начальник станции у нас лейтенант Бяшкин, молодой совсем, из студентов.

Сначала командиром у нас был Николай Иванович Холодов, кадровый военный. Но в начале октября его забрали, и вместе с ним ещё больше ста человек из батальона. Тогда спешно сколачивали роту для помощи десанту кронштадтских моряков. Воевали они под Петергофом, да почти все полегли, больше я Холодова не видел. Поредел батальон на треть, тогда и прислали из Ленинграда пополнение, в основном баб. Но и для комсостава нашли людей.

А Бяшкин хоть и молодой, да умный, всё прикинет, посчитает, отдаст команду – и с первого раза немца засекаем.

Только прибежали к машине – звучит команда: «Привести станцию в Положение № 2!» Это значит, что придётся и нам сегодня поработать.

Расчёт у нас дружный, каждый знает своё место. Мы – станция-искатель, от нас зависит, прорвётся немецкий бомбардировщик к Ленинграду, или выхватим мы его силуэт, подведём под наши зенитки.

– Коля, заводи! – Бяшкин на ходу поправляет портупею и залезает в кабину.

– Куда едем, командир?

– На «пятнадцатую».

– Опять нет связи?

– Обрыв на линии, будем страховать. Давай, давай, Коля…

Меня долго не надо уговаривать. Машина родная, каждый винтик в ней знаком, всё смазано, заправлено, движок заводится с пол-оборота. Расчёт уже в кузове. Валя Сапожников, наводчик по азимуту, шутник и балагур. Сам – сопля соплёй, кажется, плюнь – перешибёшь болезного, а так одним словом срезать может, что век будешь ходить как оплёванный. Наводчик по углу места – Саша Засядь-Волк. Этот наоборот, молчаливый, нелюдимый, слова из него не вытянешь. Но дело своё знает. Два корректора ещё, бабы: Наталья Ломакина и Мария Степановна Усвятцева. Женщины хорошие, с понятием, специалисты толковые, схватили на лету премудрость прожекторного дела. У Бяшкина лишних людей нет. Недаром наш расчёт один из лучших в батальоне.

15-я станция располагалась в бухте Графская Лахта, до неё было пятнадцать километров. Там мыс удобный – весь залив просматривается. Не зря «пятнадцатую» называли ленинградскими воротами. Надо было успеть доехать, развернуть звукоулавливатель. По инструкции положено, чтобы между звукоулавливателем и прожектором расстояние было не меньше ста двадцати метров, а связь через пост управления, но не всегда так получалось. Немец хоть и высоко летит, но, когда он попадает в зону действия звукоулавливателя – на всё про все не больше трёх минут. И за это время надо его засечь и выхватить лучом прожектора. Тоже целая наука, значит.

Доехали быстро. Фары нельзя включать, но дорога знакомая, каждая кочка давно известна. А небо уже гудит. Как будто осиное гнездо палкой разворошили, только громче, конечно.

Бяшкин выскочил из машины и сразу к звукоулавливателю бежит. Кричит на ходу:

– Станцию – в Положение № 1.

А ребята и сами всё понимают, разворачивают установку, готовятся небо слушать. Валя Сапожников уже у зеркала стоит, снимает брезентовую крышку, Наталья – у прожекторного штурвала. Засядь-Волк заводит генератор, слышно, как загудел ток в агрегате.

Наконец, звучит команда лейтенанта:

– Двадцать первым, девяносто пятым, три тысячи метров!

Засядь-Волк тут же выдаёт:

– Пятнадцать вперёд, тридцать назад.

Наталья крутит ручку штурвала, Мария Степановна корректирует по углу.

Замерли. Навели на цель.

– Луч! – командует Бяшкин.

Валя опускает рубильник. Яркий сноп света прорезает тёмное ленинградское небо. На прожектор смотреть невозможно – глаза болят, как будто на солнце глядишь. И сразу виден на конце луча силуэт немецкого самолёта.

Проходит три секунды, пять, десять… Наталья ведёт бомбардировщик, не отпускает.

– Гасить пора, сейчас немец проснётся…

– Ждать! – кричит лейтенант.

– Товарищ лейтенант, засекут нас с другого берега…

– Ждать, я сказал!

Наконец, из Кронштадта и со стороны Ораниенбаума в небо устремляются два луча сопроводителя, ловят немца в перекрестье и ведут дальше. Застучали зенитки, но нам уже не до них.

– Рубильник! – кричит лейтенант.

Тут же гаснет наш прожектор. Валя Сапожников стучит мне по крыше кабины, а меня и просить не надо. Двигатель заведён. Бяшкин прыгает в кабину, и тут же трогаемся. Буквально через несколько секунд с немецкого берега по тому месту, где мы стояли, застучали крупнокалиберные пулемёты. Слышно, как пули чмокают по соснам… Ещё чуть-чуть – и несдобровать нам. На войне лишний миг дорогого стоит.

Выжимаю педаль газа, а правую руку к сердцу – стучит бешено, дук-дук, дук-дук… Залез во внутренний карман бушлата, нащупал фотокарточку – на месте. На месте мои Таня и Лилька. Успокоился.

Март 2019

Игорь Иванович пришёл в военкомат три года назад, после выхода на пенсию. До этого волнительного момента он служил таможенным инспектором, поэтому был мужиком ушлым, в меру циничным и чётко понимающим, где выгода, а где социальная нагрузка. Вопрос, волнующий Лилию Николаевну, проходил для него по второй части.

– Я помню её, – сразу ответил Гнатюк, – она дважды уже приходила, последний раз неделю назад. Там запутанная история.

– В каком смысле?

– Отец её проходил службу шофером в 309-м прожекторном батальоне дивизии ПВО Балтийского флота. Часть располагалась в форте «Красная горка», это Ораниенбаумский плацдарм, если помните такое… Так вот, я сделал запрос по линии военкомата, мне прислали копию дивизионного донесения о безвозвратных потерях. Дмитриев умер от отравления.

– Это я знаю.

– И там же в «Красной горке» есть воинское захоронение, всех бойцов-прожектористов обычно там хоронили. Я позвонил в Петродворцовый военкомат, там проверили списки к учётной карточке захоронения…

– И?..

– И ничего. Нет там такого бойца.

– Как это может быть?

– Запросто! – голос Гнатюка оживился. – Во-первых, в этом районе около десяти воинских захоронений, все проверять у меня нет ни времени, ни желания. Во-вторых! Отравление – это не самая распространённая гибель в годы войны. В таких случаях тело обычно направляли на вскрытие, чтобы точно установить причину смерти. Проблема в том, что сейчас невозможно узнать, в какой именно госпиталь повезли труп. Вы на дату смерти обратили внимание?

– У меня перед глазами письмо.

– 27 января 1944 года…

– День освобождения Ленинграда от фашистской блокады.

– Именно!

– И что вы хотите этим сказать?

– Я, Кирилл Сергеевич, чиновник с двадцатилетним стажем, и поверьте моему опыту: от горя или от радости русский человек обычно пьёт. А тут была большая радость, очень большая. А у Дмитриева вашего должность располагает: там бензинчик сольёт, здесь на спирт обменяет… Опять же, это 44-й год, проблем с довольствием уже не было. Я на девяносто процентов уверен, что отмечали они освобождение города в расположении батальона, напился наш товарищ денатурата и отдал Богу душу. Вот и вся история. Старушка думает, что её папа пал смертью храбрых, а он от алкашки скопытился.

– Вы сказали ей об этом?

– Вот сейчас обидно было. Я что, по-вашему, похож на сволочь?

Родионов засмеялся.

– Лилия Николаевна говорит, что вы неприятный тип, отфутболить её хотели.

– Вот не поверите, – рассмеялся в ответ Гнатюк, – мне она про вас то же самое рассказывала. Молодой, говорит, холеный такой сидит, зыркает в свой компьютер с важным видом. А вы, Игорь Иванович, сразу видно, – человек опытный, надёжный…

– Да ладно?

– Шоколадно, – продолжал посмеиваться помощник военкома.

– Мда-а-а… Молодец, бабка, не пропадёт.

– А то! Детдомовская закалка.

– Но труп должны были где-то похоронить.

– Ключевое слово – где-то. Я вот что думаю, на момент смерти уже было установлено наземное сообщение плацдарма с Ленинградом. Тело вполне могли направить в городской госпиталь. Тем более что армейские госпитали скорее всего уже переместились к линии фронта. Всё-таки шло наступление. А если тело повезли в город, то оттуда прямая дорога – на Пискарёвку. Сделайте запрос в Пискарёвское кладбище, наверняка он там и лежит.

– Хорошо, запрос я сделаю, Пискарёвка – наша епархия. А с вас тогда запрос в архив ВМФ.

– Побойтесь Бога, Кирилл Сергеевич, мне заняться больше нечем?

– Ну, не всё же вам призывников пощипывать, – рассмеялся Родионов, – сделайте доброе дело, с вас не убудет. Вдруг есть какая-то информация о госпиталях?

Гнатюк замолчал на другом конце провода, а потом вдруг ответил:

– Нехорошая эта история, с душком. Лучше бы никому ничего не знать. Есть такие скелеты, которые нельзя ворошить.

Пожалуй, с этого разговора история матроса Дмитриева стала для чиновника живой и объёмной, обрела вес больший, чем просто исполнение служебных обязанностей. Он пытался представить, каким человеком был Дмитриев, как выглядел. Но самый главный вопрос, на который Родионов искал и не находил ответа, был за пределами службы и переписки с архивами. Этот вопрос он даже не мог внятно для себя сформулировать, и эта невозможность оформить переживание в слова не позволяла успокоиться и выбросить историю из головы. Ведь всё могло быть, и целая жизнь, жизнь Лилии Николаевны, сложилась бы совершенно иначе.

Подспудно примеряя эти события на себя, Родионов думал о семилетней дочери, дороже которой у него никого не было. И всех было жалко.

Из СПб ГКУ «Пискарёвское мемориальное кладбище» к концу марта пришёл ожидаемый ответ:

«Изучив Ваше обращение, сообщаем, что Законом Российской Федерации от 14 января 1993 г. № 4292–1 «Об увековечении памяти погибших при защите Отечества» установлено, что органы местного самоуправления осуществляют мероприятия по учёту, содержанию и благоустройству воинских захоронений, мемориальных сооружений и объектов, увековечивающих память погибших при защите Отечества, которые находятся на их территории.

На Пискарёвском кладбище увековечены имена воинов, которые здесь похоронены согласно записям в Книгах учёта воинских и гражданских захоронений.

К сожалению, сведений о захоронении Дмитриева Николая Васильевича, 1911 г. р., который умер 27 января 1944 года, в архиве кладбища нет.

В 2001 году на Аллее Памяти Пискарёвского мемориального кладбища установлена памятная плита, посвящённая «Воинам и труженикам земли ленинградской, защитившим город на Неве». Эта плита увековечила память всех ленинградцев – защитников города.

В Санкт-Петербурге создана Книга Памяти «Ленинград. 1941–1945», в которую внесены имена воинов – защитников Ленинграда. В этой книге имеется мемориальная запись о Дмитриеве Николае Васильевиче.

По вопросу увековечения памяти в виде установки мемориальной таблички воину Дмитриеву Н. В. Ваше обращение направлено в военкомат г. Санкт-Петербурга».

Начался футбол – самая увлекательная чиновничья игра, когда при нежелании или невозможности решить задачу самым важным становится скинуть с себя ответственность.

В первых числах апреля, когда весной в Петербурге ещё не пахнет, но и зима находится на последнем издыхании, Лилия Николаевна вновь пришла на приём.

– К сожалению, нечем мне вас обрадовать, – начал Родионов, – все запросы мы сделали, но отца вашего нигде нет. – И он показал ей ответ Пискарёвского кладбища.

– Да, да, я понимаю, – старушка читала письмо, написанное сухим канцелярским языком и, кажется, не понимала его содержания.

– Ждём еще ответ из архива Военно-морского флота, может быть, там что-то прояснится.

– А я нашла отцовскую фотокарточку.

Лилия Николаевна улыбнулась и достала из сумочки пожелтевший, весь в изломах снимок. Но фотографии молодой мужчина стоял в бескозырке в профиль и на кого-то смотрел снизу-вверх. Вероятно, это был общий снимок, часть которого обрезали за ненадобностью. Лицо матроса показалось Родионову знакомым.

– Вы похожи на него. Удивительное совпадение, но вы так отчётливо похожи…

– Лилия Николаевна, я делаю всё, что в моих силах. Я уже не знаю, куда написать, чтобы найти могилу вашего отца. Это непросто принять, но очень часто в те годы люди пропадали без вести, на поле боя, умирали в плену. Кого-то хоронили, кого-то оставляли лежать в окопах, чуть присыпая землёй… Шла война. Очень многие судьбы неизвестны до сих пор.

– Да, да, я всё понимаю.

– Надо отпустить прошлое. У вас уже правнуки, поди, на подходе, – Родионов попробовал улыбнуться.

– Нет у меня ни внуков, ни правнуков. Был внук, Андрей, воевал в Чеченской войне, а как вернулся домой – пить начал крепко. Так и допился до смерти.

– Простите… – неприятно сдавило горло.

– Всё в порядке, это давно было. Я пойду.

– Я позвоню вам, если что-то узнаю.

Старушка не обернулась и ничего не ответила, вышла, притихшая и подавленная, аккуратно прикрыв за собой дверь. У Родионова застучало в висках.

К вечеру позвонил Гнатюк.

– Кажется, я что-то нашёл, – начал он без приветствия. – Из гатчинского архива ВМФ пришло письмо, что тело Дмитриева Н. В. было направлено в армейский госпиталь № 2580. А вся информация по госпиталям находится где?

– Где?

– В архиве военно-медицинских документов. Это в городе, в Лазаретном переулке.

Сентябрь 1943

Давно так плохо не было. Голова раскалывается, шумит.

Пока одевался, путаясь в рукавах «голландки», все уже выбежали из кубрика. На построение прибежал последним.

Бяшкин беззвучно зашипел на меня. Командир роты, капитан-лейтенант Румянцев, подошёл ко мне и презрительно сморщил губы.

– Почему гюйс не глажен, товарищ матрос?

– Виноват…

– Ты пил, что ли?.. – Бяшкин, ко мне.

Лейтенант торопливо подбежал к командиру.

– Вы почему за своими людьми не следите?

– Виноват, не доглядел…

– Посадил бы вас обоих на «губу», да заменить некем. Тебе за руль в любую минуту, а ты как свинья. – Это он уже мне.

– Горе у него, товарищ…

– Война идёт. У всех горе. Вот победим немца – горюй на здоровье, твою мать. Тьфу, смотреть противно. Первый и последний раз говорю: замечу ещё раз пьяным – шофёра в штрафбат, а вас, товарищ лейтенант, с должности сниму. Вопросы?

– Никак нет.

– Встать в строй.

Конечно, прав Румянцев. Но и мне жить тошно, ничего не могу с собой поделать. Год прошёл, как Маша то письмо прислала, а душа никак не успокоится. Вижу их каждый день перед глазами, Таньку мою и Лилечку. Пока работаешь, вроде бы отпускает ненадолго, а стоит задуматься – вот они, как живые. Во сне ещё часто приходят, и так хорошо мне от этого, что, кажется, ничего больше в жизни не надо. Мы снова рядом, вместе. Просыпаюсь от любви, вспоминаю всё и плачу. Ребята спят в кубрике, не слышат, а у меня душа разворочена, выть хочется. Зубами в подушку вцеплюсь и реву. И вот что странно: всегда один и тот же сон.

Танюшка с Лилей стоят во дворе у нашего дома, Лилька на качели забралась, Таня её раскачивает туда-сюда… Смеются обе. А качели вот-вот сломаются, винт на перекладине расшатался. Я вижу все это, подхожу, пытаюсь починить. Дел на три минуты, винт затянуть, а ключа нет.

– Папа, вот инструмент, – говорит Лиля и протягивает мне молоток.

– Что ты, милая, это не подходит.

– Подходит. Надо стукнуть разок.

А потом качали пропадают, Лиля на руки ко мне просится, обнимает, тыкается носом в щёку, как котёнок и шепчет:

– Не уходи, папа, не уходи…

Жена в стороне стоит, смотрит на нас и улыбается. Я ей киваю, мол, иди к нам, а она голову набок склонила и не отвечает ничего, и не идёт. Но улыбается, улыбается…

Потом просыпаюсь. Тоска.

В июле 42-го года наш батальон получил большое пополнение, человек семьдесят, в основном девушки. В военном отношении, конечно, слабо были подготовлены, но сообразительные. Свободных должностей много на тот момент в батальоне: связисты, радисты, электрики-прожектористы, аэроакустики… Среди них была Лида Волосникова, молодая совсем, даже ремесленное училище не успела закончить.

Я на женский пол не смотрел: месяц как пришло письмо от сестры… Сначала боль оглушительная, не знаешь, куда себя деть. Куда-то идёшь, крутишь руль, выполняешь приказы, а внутри ничего нет, всё выжжено. Гулкая пустота внутри, как в колодце. Потом ненависть пришла. Немец летит, а я его рожу красную в кабине самолёта представляю – голыми руками разорвать готов, кадык вырвать, глаза выдавить. Такая ярость меня охватывала, что ребята побаиваться меня стали. Просился на фронт, в пехоту – не отпустили. Солдат, говорят, хватает, а с шофёрами дефицит.

Выпивать начал. Глотну спирта – отпускает немного. Так-то ребята у нас не пьющие подобрались, спирт был, положен нам, чтобы матчасть в чистоте содержать. Ну, сливал во флягу немного. Потом Бяшкин заметил – стал канистру в своём кубрике держать. Выдавал скупо, только для дела. Но шофёр спирт всегда найдёт. С лётчиками договорился, у них этого добра – хоть залейся. Пить, правда, невозможно, технический спирт. Но разбавлял пожиже с водой. Сойдёт.

Время идёт, служба тоже. В январе 43-го прорвали кольцо блокады – радость была огромная.

Снабжение не сразу, но получше стало. Потом ещё лучше, к наступлению лета не голодали. Всего в достатке хватало. И стал я замечать, что Лида заглядывается на меня. А как заметит, что я в ответ начинаю смотреть – сразу глаза отводит. Симпатию, значит, проявляет.

Год уже прошёл, как я семью потерял, зарубцевалась рана. Да и ребята локтем подталкивают, мол, не зевай, девушка хорошая. Стал я ей знаки внимания оказывать. Букетик ромашек нарву, слово ласковое скажу, подвезу, куда попросит. Жизнь не стоит на месте. Всё вроде бы правильно идёт, а в сердце заноза. Жена с дочкой придут ночью – и сразу свет не мил, ненавидеть себя начинаю.

Я бы и не решился, наверное, первый, но все случайно вышло. Отвозил её на 9-ю станцию, едем вдвоём по дороге. Между станциями километра три, не больше. Проехали «восьмёрку», а она и говорит:

– Коля, остановите машину.

Мало ли что у девушки случилось. Может, до ветру надо. Хотя это вряд ли, они стеснительные в таких делах.

Останавливаю. А она сидит, не шелохнётся, только смотрит на меня и дышит глубоко, грудь вздымается от волнения. И такая тишина вокруг…

В кабине всё и случилось. Два года у меня женщины не было.

А ночью опять приснились Таня и Лиля. Дочка на руках у меня, жена рядом стоит, молчат и по голове меня гладят. Нежно так прикасаются, ладони тёплые и ласковые. Молчат и улыбаются.

Проснулся я, так гадко мне стало, что словами не передать. Достал фляжку, чистый спирт глотаю, пока он у меня из горла обратно не полез.

С Лидой, конечно, не смог больше. Сторониться её стал, избегать. А она всё почувствовала, вроде бы и не настаивает, только мне самому от всего этого противно было.

Проходит две недели, а Лида уже с Лешкой Маслобородовым шушукается. И видно, что не назло мне, глаза счастливые у обоих. Тут я и сломался окончательно.

Вот кто-то может обернуться вокруг себя, уйти к другому, как с кочки на кочку перепрыгнуть, а кому-то на роду написано маяться всю жизнь. Отчего так?

Май 2019

Прошло больше месяца, но из архива военно-медицинских документов ответ не приходил. Родионов стал звонить в учреждение, выяснять, дошло ли письмо, когда зарегистрировано, кому расписано. Наконец связался с исполнителем.

– Я думал, вы не позвоните, – ответил спокойный голос на другом конце провода.

– А вы только по звонку работаете? Вообще-то, был официальный запрос, вы обязаны в месячный срок направить официальный ответ.

– Это все понятно, но вы лучше сами приезжайте.

– В каком смысле?

– Приедете – поймёте.

– Если у вас есть информация – направьте в установленном порядке.

– Как знаете. В установленном порядке я вам напишу, что сведения отсутствуют.

– А на самом деле?

– Вы приезжайте, долго объяснять.

До Витебского вокзала Родионов доехал на электричке. Май в этом году выдался промозглым, ветреным. В сквере у Лазаретного переулка дети гоняли голубей, мамочки сидели на скамейках и ёжились от холода.

Архив располагался в здании Военно-медицинского музея, вход был со стороны Введенского канала. Родионов поднялся по широкой лестнице на второй этаж, нашёл кабинет начальника отдела хранения.

– Петраков Андрей Андреевич, – представился мужчина лет пятидесяти, суховатый, с короткими седеющими усиками. По осанке угадывался отставной военный.

– Вы что-то хотели мне рассказать.

– Да, пока вы ехали, я подготовил вам официальный ответ. Это для отчётности.

Мужчина протянул Родионову бумагу.

По существу Вашего запроса в отношении Дмитриева Николая Васильевича, 191 года рождения, по поводу подтверждения ранения (заболевания), полученного им в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., и установления места его захоронения сообщаю, что в картотеке общего (неполного) учёта раненых, больных и умерших в лечебных учреждениях Советской армии в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Дмитриев Н. В., 1911 г. р., не значится.

Сведениями о том, какие лечебные учреждения располагались в н. п. Лебяжье, филиал не располагает.

Сведений об АГЛ-2580 в филиале нет. Госпиталь ЭГ 2580 на январь 1944 года дислоцировался в г. Шексна Вологодской области. Документы на умерших в ЭГ 2580 на хранение в филиал не поступали.

– Вы ради этого меня с места дёрнули?

– Не совсем. Вот архивная справка на вашего Дмитриева.

Петраков передал ещё один лист, после этого отвернулся и подошёл к окну.

– Читайте, – произнёс, не оборачиваясь.

АРХИВНАЯ СПРАВКА

По документам архива установлено, что Дмитриев Николай Васильевич, 1911 г. р., уроженец села Чирты Лапишевского района Татарской АССР, призванный Пушкинским РВК 26.06.1941 г., проходил военную службу со 2 июля 1941 года по 27 января 1944 года в 309-м отдельном прожекторном батальоне, который в указанный период входил в состав действующей армии.

Погиб 27 января 1944 года при исполнении служебных обязанностей.

В именном списке безвозвратных потерь 309-го отдельного прожекторного батальона значится: «…3. Дмитриев Николай Васильевич, военное звание – сержант; должность – шофёр; 1911 года рождения; партийность – член ВКП(б) с 1942 года; по какой причине и когда выбыл – погиб от отравления отработанным газом автомобиля ЗИС-12 в 12:40, 27 января 1944 года в 3 км западнее Томендонта; место погребения —; семейное положение – женат…»

В алфавитной карточке формы № 8 Дмитриева Николая Васильевича имеется запись: «Умер в кабине автомашины, труп направлен в АГЛ № 2580 для вскрытия».

Дальше шло перечисление номеров карточек, фондов, описей, дел… Сердце застучало чаще. Рука машинально потянулась к карману, но сигарет там давно не было.

– Получается…

– Дмитриев покончил с собой. Протянул шланг к выхлопной трубе, другой конец – в кабину. Завёл двигатель. Я уж не знаю, по какой причине, но не думаю, что его дочери на старости лет следует об этом знать.

Архивная справка придавила Родионова своим весом. Он рассказал начальнику отдела хранения историю Лилии Николаевны.

– М-да… Раз такие дела, справку я вам не отдам.

– Я напишу на вас жалобу.

– Это сколько угодно. У архива федеральное подчинение. Городская власть нам не указ.

– Вы поймите, дочь имеет право знать, как всё было на самом деле. Нельзя скрывать правду.

– Правду? – Петраков подошёл вплотную к чиновнику. – Вы хоть понимаете, что произошло? Посмотрите в окно. Обычный петербургский день, облачно, дождик вот-вот заморосит, дети играют в сквере… Видите, мальчик за голубем бежит? Как он счастлив! Через минуту он споткнётся, упадёт и заплачет, забудет о восторге, о голубе, обо всём на свете. Ничего уже нельзя будет вернуть назад. Но прямо сейчас нет счастливее человека, и этот миг неповторим.

Начальник отдела хранения замолчал, а потом добавил:

– А тут не сквер, не голубь. Вся жизнь пошла… Ай…

Он махнул рукой.

– И всё-таки вы не правы.

– Слушайте, – глаза Петракова загорелись, – вы в Бога верите? Впрочем, не важно… Давайте сыграем с вами в детскую игру «камень, ножницы, бумага». Победите – отдам справку, проиграете – не обессудьте.

– Вы с ума сошли?

– Доверьтесь случаю. Посмотрим, чья правда возьмёт.

Родионов даже вспотел от волнения. Весь этот разговор, вся история и вытащенные наружу скелеты обрели плоть и вес. И Петраков уже казался не служащим архива, а Мефистофелем, чьей задачей было обмануть и сбить с толку. Его кабинет, заваленный разными папками от пола до потолка, был самым подходящим для такой игры местом. Но чиновник забыл, что когда играешь с бесом, глупо верить в удачу, глупо…

– Хорошо, давайте… – Родионов сжал кулак.

Служащий архива посмотрел на посетителя с жалостью и каким-то невысказанным вслух разочарованием.

– Поверили? Вы как ребёнок, ей-богу. Держите свою справку, делайте с ней что хотите.

– А что? – растерялся Родионов.

– А я не знаю. Впрочем, есть вариант… Мало ли на свете было Дмитриевых? Покопайтесь в архивах воинских захоронений, найдите полного однофамильца, покажите вашей старушке. Пусть думает, что там лежит её отец. А справку подшейте в папочку и спрячьте от греха подальше.

– Обмануть?

– Я двадцать лет военврачом отслужил. Знаете, какое у врача главное правило? Не навреди!

Выходя из кабинета, Родионов обернулся и увидел усталое лицо начальника отдела хранения.

– Ничего нельзя вернуть назад.

На улице Родионов поморщился от дневного света, с усилием размял шею и обратился к прохожему:

– Закурить не найдётся?

27 января 1944 года

«Дорогие мои однополчане! В моей смерти никто не виноват, простите меня. Врага мы разбили, Ленинград освобождён от фашистских полчищ, а жить дальше я не могу. Два года уже нет моих Танюши и Лилечки, а душа болит, как в первый день. Невыносимо мне больше ходить по земле. Знаю, что поступаю не по партийному, но делу Ленина я был предан до последнего вздоха. Сражайтесь храбро и честно, гоните врага с нашей земли, а моя судьба решена. Пусто внутри.

Бушлат – Алексею Маслобородову.

Бинокль – Лиде Волосниковой.

А всем остальным мой горячий привет. Ещё раз простите, если кого обидел.

Сержант Николай Дмитриев».

Июнь 2019

Лилия Николаевна осторожно спускалась по крутой лестнице мемориала на четвёртом километре Петербургского шоссе. За спиной гудели машины. Утреннее июньское солнце светило ярко и ласково. Прямо, насколько хватало глаз, простирались поля, истосковавшиеся по вспашке, заросшие бурьяном и борщевиком. Поля пересекала ветка Варшавской железной дороги.

Само воинское захоронение было небольшим пятачком у подножия взгорка, в центре мемориала стоял прямоугольный памятник, вершину которого венчала красная звезда с выцветшей от времени краской. Справа и слева от памятника высились две кирпичные стены в человеческий рост с чёрными мемориальными табличками на щербатых боках.

Старушка медленно шла вдоль стены, пока наконец не остановилась у одной из табличек. Погладила её морщинистой рукой. На табличке белой краской было выведено по трафарету: ДМИТРИЕВ Н. В.

Кирпичная стена поплыла перед глазами; не было прожитой жизни; только маленькая девочка во дворе своего дома раскачивается на самодельных качелях.

Губы её задрожали.

– Здравствуй, папа.

Высота 1.5

Выявленные воинские захоронения до решения вопроса о принятии их на государственный учёт подлежат охране в соответствии с требованиями настоящего Закона.

Правила землепользования и застройки разрабатываются и изменяются с учётом необходимости обеспечения сохранности воинских захоронений.

Ст.6 Федерального Закона

от 14 января 1993 г. № 4292–1

«Об увековечении памяти погибших при защите Отечества»

19 декабря 1941 года

Части, приданные наступающему полку для усиления, всегда оказываются в положении то ли бедного родственника, жующего чужой хлеб, то ли нелюбимой падчерицы, на которую злая мачеха сваливает всю грязную работу. Так произошло и с 366-м отдельным сапёрным батальоном 189-й стрелковой дивизии, когда его подчинили командиру 880-го полка майору Никифорову.

Вечером майор орал на заместителя командира батальона, старшего лейтенанта Лёшу Денежкина. Орал долго и зло. Майор стоял в распахнутом полушубке, без головного убора, блестела лысина в свете полной луны. Он размахивал пистолетом перед лицом молодого старлея и буквально вколачивал каждое слово, так, что слышали все на командном пункте:

– Я… тебя… мля… Хочешь полк угробить? Почему проходы не готовы?

Проходы в минных заграждениях противника были готовы ещё позапрошлой ночью, и Денежкин знал, что комбат докладывал о готовности в полк. Но как только он заикался об этом и пытался объяснить взъярившемуся майору, – тот распалялся сильнее, начинал орать громче, а слюна долетала до Лешиной шинели.

– Нет там проходов! Нет! Немец что… Дурак по-твоему? Все ваши проходы давно проё…ны. Приказываю лично убедиться! Сегодня же! Сейчас же!..

Заскрипел снег у входа в КП, тяжёлая грузная фигура направилась к спорящим.

– Проходы там есть, за это ручаюсь. Но приказ ясен, по выполнении доложим, – мелькнула одна шпала в петлице. – Командир сапёрного батальона, капитан Каргузалов. – Пожилой капитан небрежно козырнул и тут же повернулся к своему заместителю: – Пойдём, Лёша, обсудим…

– Я никого не отпускал, – процедил сквозь зубы майор.

– Оружие уберите.

– Шта-а?

– Я говорю, пистолет уберите, не ровён час выстрелит. Хочу напомнить, что батальон придан полку во временное подчинение, – Каргузалов сделал упор на слове «временное», – мною получены указания в особых случаях докладывать непосредственно начальнику штаба дивизии.

Упоминание штадива вычертило на лице майора кривую муку, глаза забегали… неспокойно.

– Необходимо убедиться, что проходы в целости, – произнёс майор нехотя, но уже спокойнее, без крика.

– Я вас понял, будет выполнено. Разрешите идти?

– Идите.

За несколько дней до этого в результате Мало-Вишерской фронтовой наступательной операции войскам 52-й армии генерала Клыкова удалось разгромить крупную группировку противника в районе Большой Вишеры и отбросить немцев на левый берег реки Волхов. В это время на северном направлении 4-я армия генерала Мерецкова выдавила немцев из Тихвина и погнала их к Волхову. С этого момента все силы врага были брошены на удержание узкого коридора и организацию отступления. 15 декабря советские войска взяли Ситомлю, к 19 декабря вышли к реке Лынка. Это создавало угрозу окружения немецких войск юго-восточнее Волхова, и командование вермахта задействовало все возможные резервы с других участков фронта, чтобы избежать разгрома. Именно в эти дни в штабе Ленинградского фронта был разработан ряд операций местного значения, чтобы сковать силы противника и не дать ему возможности перебросить войска с устоявшихся участков вдоль линии обороны. Так в районе Пулковских высот возник план операции по захвату опорного пункта противника в деревнях Кокколево и Новые Сузи, стоявших на перекрестье Киевского шоссе и Волхонской дороги.

– Товарищ капитан, подождите…

Их догонял крупный мужчина в валенках и полушубке. Каргузалов сам был не воздушной комплекции, и оттого, наверное, испытывал необъяснимое расположение ко всем крупным людям, угадывая в них родственную силу.

– Военком полка Мухин Александр Тимофеевич.

– Владимир Леонидович Каргузалов. А это мой заместитель Алексей Денежкин.

Алексей козырнул, но комиссар примирительно махнул рукой, показывая, что всё нормально, не до уставов. Командиры пожали друг другу руки, и оба порадовались первому приятному впечатлению.

– Командир полка у нас новый, недавно назначили. Характером крут. Привыкаем.

– Я заметил, – усмехнулся Каргузалов.

– Утром наступление – проходы кровь из носу нужны. Полк атакует с двух точек…

– Я видел схему решения.

– Что думаете?

Каргузалов помялся, задерживаясь с ответом.

– Моё дело – проходы, разминирование, инженерная поддержка.

– И всё же?

– Поле ровное, снег глубокий, у немцев каждая точка пристреляна. Артподготовка у нас жиденькая. По соседу справа… Непонятно, какими силами 13-я дивизия будет атаковать Венерязи, отвлекут немца на себя, не отвлекут… Они про нас то же самое думают, что это мы их немца отвлекать на себя будем. – Капитан внезапно замолчал, а потом поправил портупею, сплюнул в снег и добавил: – Но за Кокколево можно зацепиться, ежели захватить высоту «полтора».

Высота 1.5 или, как её называли бойцы, «полторашка», была небольшим возвышением посреди поля в двухстах-трёхстах метрах правее от Киевского шоссе. Во время осенних боев на подступах к Ленинграду немцы подошли вплотную к Пулковским высотам и были остановлены на этом холме, превратив его за три месяца в мощный укреплённый узел с двумя дзотами. Высота «полтора» прикрывала деревни Кокколево и Новые Сузи, отсекая любые попытки наступления шквальным пулемётным и миномётным огнём. Прямых ходов сообщения с немецкими траншеями у высоты не было – она находилась на самом переднем крае обороны, превратившись в окружённый колючей проволокой и минными полями гнойный нарыв.

– Дуй в батальон, – обратился Каргузалов к своему заместителю, – собери разведгруппу человек пять-шесть, старшим Мокрого поставь. И новенького возьми, как его…

– Алфёров.

– Вот, Алфёрова возьми, посмотрим на него в деле. Задача: проверить наличие проходов с рубежей наступления. Скажи, чтоб на рожон не лезли. Если проходы ликвидированы – восстановить в полном объёме. Доклад по готовности. Всё ясно?

– Так точно!

– А мы с комиссаром на «передок» прогуляемся…

Сапёрный батальон разместили в подвалах Пулковской обсерватории. Высота потолков была не более полутора метров, поэтому бойцам приходилось сидеть на земле. Сырость и холод продирали до костей, солдаты жгли подвернувшийся под руку хлам из обломков мебели, обрывков звёздных каталогов, астрономических схем и таблиц, разбросанных по полу, сваленных грудой вдоль стен. Сырая бумага горела плохо, и её растапливали пропитанными битумом щепками от потолочного подбора, от чего лица и руки бойцов мгновенно покрывались сажей. Чёрный дым застилал помещение и растворялся в пустых глазницах выбитых подвальных окон.

Сержант Мокрый без лишних слов собрал группу.

Денежкин инструктировал бойцов, когда к нему, сгорбившись, подбежал завхоз Моисеич:

– Товарищ старший… Ну, это бардак, ну так невозможно. – Пожилой еврей принципиально не выговаривал звание полностью, экономя слова, но в батальоне его любили. – Пришёл в полк за продуктами, так меня послали по матери. В дивизии нас с довольствия сняли, в полку ещё не поставили, а люди без ужина сидят.

– Моисеич, родной, не до тебя, честное слово… Старовойтов… Миша… – окликнул Денежкин командира второй роты. – Помоги Моисеичу, сходи к тыловикам.

– Попробуем, – хлопнул себя по ляжкам лейтенант Старовойтов. – Чего там у тебя?..

На переднем крае обороны стояла тишина, изредка нарушаемая короткими визгливыми выстрелами да вспышками осветительных ракет. Сапёры вдоль и поперек исползали поле, начиная с сентября 41-го года, и знали наизусть все кочки, все выемки. По периметру поле до самых немецких траншей, покуда хватало глаз, было утыкано небольшими снежными холмиками, но каждый на «передке» знал, что никакие это не холмики. Будущее на войне было неопределённым и скользким, и завтра каждый из бойцов мог превратиться в такой вот холмик, запорошённый снегом.

Группу встретил командир взвода из 880-го полка, ссутулившийся, бледный лейтенант, одуревший от голода и холода. Чуть заикаясь, дрожа всем телом в своей тоненькой, видавшей виды шинели, довёл обстановку:

– Сегодня тихо. Немец постреливает, но больше для острастки, а вот подсвечивает постоянно. Вы правильно маскхалаты надели.

Первый рубеж наступления в районе шоссе по оси Кокколево – Новые Сузи – Рехколово проверили быстро. Проходы были в целости и сохранности. Главную опасность для бойцов представлял дот у хутора Туйполово. При его захвате открывался выход на северо-западную окраину Кокколево. К девяти часам вечера группа переместилась на левый фланг, напротив высоты «полтора».

Курить Денежкин запретил, хотя у самого сводило скулы без табака. Отправив группу, Алексей почувствовал смертельную усталость. Как будто вся война, от Севастополя до Мурманска, в один момент навалилась на его плечи, ноги у старлея задрожали, и чтобы не упасть, он ухватился за торчащую над траншеей корягу. И только схватившись, удержавшись на ногах и переведя дыхание, он понял, что держится за руку мертвеца. Одеревеневшее тело бойца лежало на краю траншеи, заметённое снегом, скрюченная рука торчала, как обломанная ветка.

Взводный даже не перехватил (чего там разберёшь в темноте), а угадал его взгляд и нехотя ответил:

– Окопы не в полный рост, в сентябре не до этого было. Потом земля застыла, лопатой не возьмёшь. А фашисты зевать не дают. Да и хоронить негде. Так что мёртвые ещё послужат живым.

Прошли томительные полчаса. По расчётам Денежкина, группа должна была уже возвращаться. И вдруг ночную тишину прорезал свист выпущенной мины, и сразу же разрыв. Со всех сторон на немецких позициях у высоты «полтора» взметнулись в небо осветительные ракеты, ожили пулемёты.

– Твою мать… – Денежкин прильнул к краю траншеи. Все было видно, как днём.

Группа залегла у проволочного заграждения, а вокруг рвались мины, взлетали вверх фонтаны снега и мёрзлой земли. Сапёры ползли назад, но били по ним прицельно, массированно, шансов выбраться не было. Вот мина попала в одного бойца, разлетелись по снегу ошмётки человеческой плоти.

– Родной, – кинулся Денежкин к командиру взвода пехоты, – помоги огнём, прикрой ребят…

– Не могу без приказа, вы же всё знаете.

– Сука, – старлей схватил взводного за грудки, успев удивиться, какой он лёгкий, – за шкуру свою трясёшься?

– Убери руки, – зашипел молодой лейтенант. – Завтра наступление. Под трибунал захотел?..

Обстрел длился пятнадцать минут, но для Денежкина время окаменело и не двигалось с мёртвой точки. Наконец всё смолкло. Наступила тишина. Алексей стоял опустошённый. Он угробил группу. Лучшие сапёры, разведка.

Спустя десять минут после обстрела зашуршал снег у траншей и в окопы ввалился трясущийся раненый боец.

У солдата отсекло правую кисть, она болталась из стороны в сторону на лоскутьях кожи, хлестала кровь, но боец, казалось, не чувствовал боли.

Зубы его натурально стучали. Глаза расширились, он никого не узнавал и только нашёптывал: «Мамочка, мамочка…»

– Алфёров, – кинулся к нему командир, – ты живой?

Боец дёрнулся в сторону, пытаясь скрыться от голоса, спрятаться. Солдатским ремнём ему перетянули руку, и только сейчас раненый заорал от боли. Мгновенно напитался кровью медицинский пакет.

– Алфёров, что с проходами? Ты слышишь меня? Проходы…

– Есть проходы, есть, – продолжал орать сапёр. Орал и ревел, как ребёнок…

Час спустя капитан Каргузалов выслушал доклад, отвернулся и с усилием произнёс:

– Каких ребят угробили.

Боевой приказ № 9

Штаполка 880 19.12.1941 24.00 ж. д. «Б»

Архив: ЦАМО, Фонд: 7531, Опись: 945184, Дело: 1, Лист начала документа в деле: 16

1. Перед фронтом дивизии обороняются части противника, предположительно дивизии СС или 269-й пехотной дивизии.

Расположение огневых точек, узлов сопротивления и инженерного оборудования на переднем крае обороны противника, согласно прилагаемой карты 25.000.

2. Справа – 13-я стрелковая дивизия (далее – сд) от Галлерово ударом в направлении Хамаляйте, Исколя овладевает районом Венерязи и в дальнейшем районом Талликолла, Бол. Карлино.

189-я сд силами 292-го отдельного пулеметно-артиллерийского батальона (далее – опаб) и 891-го стрелкового полка (далее – сп) прочно обороняет полосу обороны.

3. 880 сп со взводом сапёров разведчиков-подрывников, двумя взводами собак – истребителей танков с исходного рубежа: южный угол питомника (2949) – Верх. Кузьмино наносит удар правым флангом в направлении: Новые Сузи – Рехколово и, уничтожив противостоящего противника, овладевает деревней Новые Сузи.

В дальнейшем наносит удар на Рехколово, не допуская контратак противника из Александровской.

Ось наступления: питомник – Новые Сузи – Рехколово.

4. а) 2-му батальону со 2-й ротой миномётного батальона, с двумя отделениями сапёров разведчиков-подрывников и взводом 45-мм пушек уничтожить противника в Кокколево, в дальнейшем овладеть Новые Сузи и развивать наступление на Синду, обеспечивая действия полка от возможных контратак противника с западной окраины Александровской. Быть готовым к отражению атак танков противника.

б) 1-й батальон с 1-й ротой миномётного батальона, одним отделением сапёров разведчиков-подрывников, с отделением собак – истребителей танков с исходного рубежа Верх. Кузьмино овладеть высотой 1.5 и в дальнейшем наступать на Синду, обеспечивая действия полка от возможных контратак противника с западной окраины Александровской, Ред. Кузьмино. Быть готовым к отражению атак танков противника.

в) 3-й батальон с 3-й миномётной ротой, двумя отделениями собак-истребителей – второй эшелон, двигаясь за 2-м батальоном, очистить Кокколево от оставшихся групп противника и по достижении Новые Сузи из-за правого фланга 2-го батальона совместно с ним овладеть деревней Новые Сузи и выйти на её южную окраину. В дальнейшем развивать удар в направлении Рехколово.

г) Рота автоматчиков, рота разведчиков, взвод собак-истребителей – мой резерв. На исходном положении быть готовыми поддержать действия 1-го и 2-го батальонов на высоте 1.5. По выходе 2-го и 3-го батальонов на рубеж Новые Сузи – Синда, быть готовыми броском на лыжах выйти в район Новые Сузи для развития наступления на Рехколово совместно с 3-м батальоном.

д) Заградительной роте перекрыть проходы в районе моста р. Пулковка – р-н Пулковская обсерватория.

е) Артиллерии поддержки пехоты (далее – ПП) 2/431 артиллерийский полк (далее – АП) и 2-я батарея отдельного миномётного дивизиона (далее – ОМД) – командир группы – командир 431 АП. Быть готовым к 5:00 20.12.41. С началом наступления 6:30 20.12.41 по моему приказу подавить огневые точки противника в районах: а) отметка 59.9 /2948/, б) Кокколево, в) отметка 1.5 /2849/ и быть готовым к отражению атак противника из района Ред. Кузьмино.

С начала атак района Кокколево, высоты 1.5 перенести огонь на рубеж шоссе Синда – Новые Сузи, подавляя огневые точки в этом районе, кроме того, быть готовым к отражению контратак противника из северо-западной окраины Александровской и подавления огневых точек в этом районе, мешающих продвижению 1-го и 2-го батальонов. По занятии Новые Сузи, Синды батареи переподчинить комбатам 1, 2, 3:

– 6-ю батарею 431 АП и 2-ю батарею ОМД – командиру 1-го батальона.

– 5-ю батарею – командиру 2-го батальона.

Огонь 4-й батареи перенести на Мал. Виттолово – Рехколово и быть готовым к отражению атак противника с Бол. Виттолово и западной окраины Александровки.

ж) 1, 2 и 3-му батальонам на исходные рубежи выйти в 5:00 20.12.41. Начало выполнения задач 1-му батальону – 1:30 20.12.41. 2-му батальону – 3:00 20.12.41 и 3-му батальону 3:00 20.12.41.

з) 2-й эшелон полка с 24:00 19.12.41 – Николаевское.

и) Командный пункт (далее – КП) с 3:00 20.12.41 в 500 метрах севернее Пулковской обсерватории.

Сигналы взаимодействия пехоты с артиллерией:

1. Перенос огня – красная ракета.

2. Целеуказание – зелёная ракета.

Донесения присылать:

1. О занятии исходного положения.

2. О начале наступления и боевой разведки. В дальнейшем – через час.

Командир полка – майор Никифоров

Военком полка – батальонный комиссар – Мухин

Начальник штаба – Чечот.

Август 2016 года

Родионов забыл, когда последний раз проводил выходные с семьёй. Не то чтобы он был влюблён в свою работу, но каждое дело, за которое брался, он привык доводить до конца, и это требовало напряжения сил, времени и постоянного выбора: расшибиться в лепёшку или отложить на потом.

Уже в субботу возникла лёгкая тревога: никто не звонит. Ночью спал плохо; организм, привыкший к постоянному напряжению, не верил в тишину и не желал расслабляться. Родионов выходил курить на балкон, пил холодный чай на кухне, вслушивался в дыхание жены и дочки. И когда в воскресенье утром позвонил Головач, – Родионов с облегчением вздохнул, мир вновь стал привычным и предсказуемым.

– Я категорически извиняюсь, Кирилл Сергеевич, но дело государственной важности.

– Лёша, в воскресенье утром только фашисты звонят.

– Вот чтоб я дочку Леной назвал!

– Ну, говори, что у тебя? – Родионов с радостью ощутил, что организм просыпается, включается в работу.

– Вы что-нибудь слышали про Ленинградскую армию народного ополчения?

– Что-нибудь слышал. А в связи с чем вопрос?

– Один товарищ, который нам совсем не товарищ, некоторое время назад нашёл бойца на высоте «полтора». Ну, нашёл и нашёл, флаг ему в руки. Но по этому бойцу стали вдруг выясняться удивительные подробности, и я бы сказал, нестыковки. Дело приняло дурной оборот и запахло подлогом.

За пять лет общения с поисковиками чиновник досконально изучил их мир, кухню и образ мыслей, поэтому не испытывал никаких иллюзий. Отряды, столкнувшись на одной территории, начинали бодаться друг с другом, обвинять в нарушении закона, подставлять и доносить, лишь бы выжить соперника с куска земли. Были случаи, когда на место раскопа подбрасывали кости, чтобы остановить земляные работы. Бывало, что найденные останки складывали в мешки и прикапывали до поры до времени, лишь бы не заниматься бюрократическими процедурами. Существовали «чёрные копатели» – отряды или одиночки, которые нигде не были зарегистрированы и занимались исключительно добычей артефактов войны; останки бойцов их не интересовали, а поиск был заточен на немецкий хабар (каски, награды, штык-ножи, газбаки) – его можно было дороже продать.

Товарищем, о котором с неприязнью начал рассказывать Головач, был командир отряда «Выстрел» Олег Разметелев. Ранее Олег со своим небольшим отрядом входил в поисковую группу «Отвага» и работал исключительно на территории Ленинградской области, но год назад они что-то не поделили с руководителем группы, Разметелев демонстративно из неё вышел и появился в районе уже как самостоятельное звено. А Головач, до этого считавший район своей вотчиной, был неприятно удивлён, пытался по-хорошему отвадить новичка, но разговоры не помогали. Назревал конфликт.

– А при чём здесь ЛАНО, ничего не понимаю, – сказал Родионов.

– Сейчас объясню. Был в ЛАНО 2-й отдельный полк, и служил там некто Крючков Федор Александрович, уроженец Архангельской области, пропавший в период с 20 по 27 декабря 1941 года во время штурма высоты «полтора». Пропал он в эти даты со слов товарища Разметелева, который его и обнаружил во время поисковых работ. В смертном медальоне (его, кстати, никто не видел в глаза) было аж три листка в великолепном сохране. А в соответствии с Уставами 1940 года в медальон нового образца вкладывали только две записки. Я поиском уже двадцать лет занимаюсь, и никогда не встречал в смертном медальоне больше двух листков. А тут целых три. И мы исключительно по доброте душевной провели небольшое расследование.

Раньше, в 1935 году, когда Крючков, судя по справке из райвоенкомата, служил в армии, военнослужащие носили не смертный медальон, а ладанку, в неё действительно клали три записки. Но после 40-го года такой практики уже не было. Это первый момент. А дальше начинается самое интересное. В официальных справках фамилия Крючкова впервые встречается в 1964 году, когда его жена обратилась в богом забытый Херсонский военкомат. А нужна ей была, скорее всего, военная пенсия по погибшему мужу. Ну, что такое херсонский военкомат в те счастливые годы, мне вам объяснять не надо, я думаю. Занесла поросёнка и все ей быстро нарисовали. Но самое главное – в заявлении военкому она указала, что виделась с мужем последний раз в декабре 1941 года под Гатчиной! Понимаете? Под Гатчиной, Карл!

– Которая была под немцами…

– С 13 сентября 1941 года!

– Любопытно…

– Смотрим дальше. По показаниям Разметелева, обнаружен Крючков без элементов формы, только кости и медальон, которого, как выясняется, никто не видел, даже фотографий его нет. Как и фотографий раскопа. Разметелев утверждает, что Крючков служил в 880-м полку 189-й стрелковой дивизии. И мы-таки не поленились, сделали запрос в Центральный архив Министерства обороны. Как вы думаете, какой ответ нам пришёл?

– Продолжайте.

– Крючков Федор Александрович в списках 189-й стрелковой дивизии не значится. Никогда боец с таким именем и фамилией в дивизии не служил. За все время войны.

– И что же получается?

– А получается, что не было никакого Крючкова…

– Либо служил он не в 189-й эсдэ, а в другой части. Мог же?

– Мог, конечно, мог. Но тогда он не мог погибнуть в декабре 1941 года на высоте. Потому что кроме 880-го полка высоту «полтора» никто не штурмовал.

– Насколько я знаю, там был ещё сапёрный батальон.

– Дивизионный, приданный полку для усиления. Это не был батальон другой дивизии. А 189-я эсдэ была сформирована в сентябре на базе 6-й Ленинградской стрелковой дивизии народного ополчения. А именно – 23 сентября 1941 года. И в ней таки был 2-й стрелковый полк, который был затем переименован в 880-й.

В дивизии служили в основном рабочие и жители Октябрьского района Ленинграда. И тут все совпадает. Жена Крючкова по домовым книгам жила как раз в том районе, рядом с Центральным парком культуры и отдыха, и была эвакуирована из блокадного города в марте 1942 года. Но вот как она могла видеться с мужем в декабре 41-го? Как? Представим, что она оговорилась, и виделась с ним не в районе Гатчины, а в районе Пулково. Как в декабре первой блокадной зимы голодная женщина прошла почти тридцать километров, минуя все кордоны, все посты, и добилась свидания с мужем? Нет, солдаты и офицеры иногда ездили в город в увольнительную, такие случаи были. Но вот чтобы жены простых солдат тащились на линию фронта – об этом я не слышал никогда. Да её бы никто просто не пропустил. Понимаете?

– Но откуда у Разметелева смертные листки? Да ещё три штуки?

– А вот это самый главный вопрос.

– И какая ваша версия?

– А моя версия следующая. На Олега вышла родственница Крючкова, внучка или внучатая племянница – не важно. И предложила за определённую сумму денег «найти» её далёкого предка, тем более что смертные листки сохранились в семейном архиве со времён службы Крючкова в армии в 1935 году. Разметелев у нас товарищ, интеллектом не отягощённый, как только услышал звон пиастров, чувство самосохранения ему отказало, и он согласился на этот подлог. А дальше все как по нотам. Он находит чьи-то кости, подбрасывает медальон, и на сцене появляется Крючков – героически погибший при штурме высоты «полтора».

– А на самом деле?

– А на самом деле могло быть что угодно. На базе ЛАНО были сформированы как стрелковые дивизии, так и отдельные полки в количестве десяти штук. И один из полков прорывался из окружения в районе Лужского рубежа. Крючков мог попасть в плен под Гатчиной, пойти на сотрудничество с немцами, эдакий «хиви», знаете… И быть на высоте «полтора» по другую сторону окопов. Тогда теоретически он мог видеться с женой под Гатчиной в декабре 1941 года. Или Крючков прорывался из окружения уже в октябре, и погиб в районе той же высоты. Или мог выходить в составе диверсионной группы и напороться на немецкий расчёт… Все что угодно могло быть. Я бы не хотел оказаться человеком, который наговаривает на героя войны. Но вся эта история очень непростая. На сегодняшний день ясно одно: Крючков никогда не служил в 189-й эсдэ, а значит не штурмовал высоту «полтора» в декабре 1941 года. И на это есть официальная бумага из ЦАМО.

– Военкомат в курсе?

– Да, я звонил Гнатюку.

– И?

– Да ничего, – зло ответил Головач. – Сиськи мнёт, мол, не наши полномочия. А чьи же тогда?

– Так зачем ты мне сейчас об этом говоришь?

– А затем, что завтра в администрацию придёт обращение от товарища Разметелева с просьбой захоронить Крючкова со всеми воинскими почестями на мемориале в Кондакопшино.

20 декабря 1941 года

В 00:10 из штаба дивизии поступил приказ о выступлении полка для занятия исходного положения перед атакой. Само наступление должно было начаться в половине седьмого утра, но уже в два часа ночи стало понятно, что все идёт не так, как прописано на бумаге. Солдаты выстраивались поротно, толкаясь на тесном пятачке у Пулковской обсерватории, натыкались друг на друга в темноте, падали, ослабев от голода, нагруженные сверх меры ящиками с патронами, гранатами, запалами, флягами со спиртом, пулемётами, волокушами, прочим военным имуществом. Утоптанные тропинки, ведущие к траншеям первой линии обороны, не вмещали такого количества людей, роты уходили в сторону, прорываясь по целине, бойцы проваливались по пояс в снег и буквально вгрызались в каждый метр пути.

Стук винтовок и ящиков, скрип снега от сотен ног, разом пришедших в движение, приглушённый мат командиров, – весь этот поток звуков держал в напряжении, вызывая в душе солдата чувство растерянности, богооставленности.

Первый батальон только к шести часам утра начал занимать позиции на исходном рубеже напротив высоты «полтора», сильно отстали тылы с боеприпасами. Командиры взводов подгоняли своих бойцов, тут же в спешке разливали спирт в котелки, раздавали патроны и гранаты. Всеобщее возбуждение приглушало страх. Вся эта суета не могла ускользнуть от внимания немцев, по всей линии фронта в небо чаще стали взлетать осветительные ракеты. Проснулись пулемёты, на ощупь пробуя пристрелянные заранее точки.

Второй батальон опаздывал.

На командном пункте полка рвал и метал майор Никифоров, выговаривая в трубку командиру первого батальона:

– Я вам ноги поотрываю… Под трибунал захотел? Вы атаковать уже должны! Вы мне докладывать уже должны, что взяли высоту!..

Сосед справа – 296-й стрелковый полк 13-й стрелковой дивизии – начал наступление ровно в шесть тридцать; в районе Венерязи и хутора Туйполово затрещали станковые пулемёты из немецких дзотов, миномётные батареи противника открыли огонь по наступающим порядкам полка. А первый батальон у Никифорова ещё продолжал подготовку к атаке, второй батальон так и не добрался до исходного рубежа.

Зазвонил телефон на КП. Трубку сняла молодая телефонистка с глазами испуганного оленёнка:

– Товарищ майор, командир дивизии на линии…

Комдива Никифоров боялся как огня. В его присутствии словно камень царапал гортань, пропадали все заготовленные для доклада слова, и майор впадал в ступор, как кролик перед удавом.

На должность командира дивизии полковник Корнилов был назначен три недели назад, до этого служил в органах, был заместителем начальника 4-го отдела Управления НКВД по Ленинградской области, координировал диверсионно-разведывательную работу. Он никогда не кричал на подчинённых, говорил спокойно, менялись лишь уровни металла в голосе. Но за каждым его словом таилась нешуточная внутренняя сила и готовность стереть в порошок любого, кто встанет у него на пути. Сам сухопарый, высокий, с зачёсанными назад густыми тёмно-русыми волосами. Взгляд его холодных серых глаз из-под густых бровей не казнил, не миловал, не оценивал; наоборот, казался пустым и равнодушным. Но если Корнилов разочаровывался в человеке – тот переставал для него существовать, от такого человека полковник немедленно избавлялся, без жалости и сомнений.

Во время короткого разговора Никифоров вытянулся в струну, лысина и щеки его покрылись багряными пятнами. Он не пытался объяснить задержку атаки, а отвечал только «никак нет» и «так точно». Положив трубку, он тяжело сглотнул, повернулся к начальнику штаба майору Чечоту и с усилием выговорил:

– Первому батальону начать атаку, захватить высоту «полтора» и закрепиться на достигнутом рубеже.

И по тому, как он произносил, всем офицерам на командном пункте стало понятно, что Никифоров слово в слово повторил приказ комдива. Повисла тишина на КП.

– Зимин ещё не вышел на исходные, – ответил Чечот, не глядя командиру в глаза. – Ударим растопыренной пятернёй – людей положим.

– Атаку начать немедленно.

Артподготовки практически не было. Несколько мин просвистели над головой, разорвались вблизи немецких позиций – и всё. В небо взлетела жёлтая ракета, и первый батальон пошёл в атаку, распарывая утреннюю мглу гулким рёвом полутора сотен глоток. Оставленные позиции тут же заняла заградрота.

Солдаты бежали, прорываясь сквозь глубокий снежный наст, утопая, где до колена, а где по пояс, бежали навстречу смерти, орали от ярости, ужаса и ненависти к врагу, от безысходности своей солдатской судьбы; орали, чтобы выплеснуть из себя мерзкий страх, хоть на мгновение победить смерть.

Вот споткнулся и упал пожилой боец, отлетели в сторону очки. Он привстал на колени, начал шарить руками вокруг себя. К нему подбежал лейтенант, поднял его и резким движением толкнул вперёд.

– Я не вижу ничего, не вижу…

– Вперёд!

Лейтенант успел крикнуть, успел ненароком раздавить очки солдата, успел обернуться назад, чтобы окинуть взглядом свой взвод, – и поймал затылком пулю снайпера. Ноги его подогнулись, он рухнул лицом в снег, но пожилой боец этого уже не видел. Солдат стал слепым и лёгким, бежал, не чуя под собой земли, бежал вперёд, видя в этом единственный смысл своей огромной и такой драгоценной жизни.

Линию заграждений преодолели легко, в некоторых местах снежный покров подступал практически к верхней нитке колючей проволоки, её оставалось только перешагнуть, но как только батальон пересёк невидимую линию, определённую для себя немецким пулемётчиком, ожили дзоты, выкашивая косоприцельным огнём ряды атакующих.

Батальон упал в снег и замер. Ни деревца, ни кочки, чтобы укрыться от огня.

Как только пулемётчик уложил бойцов в снег, со стороны дороги, соединяющей Синду и Новые Сузи, заработали миномёты. Немецкий корректировщик сидел в блиндаже на высоте «полтора», тут же сообщал в дивизион поправки, поэтому снаряды ложились точно. Бойцы первого батальона ползком старались рассредоточиться, не сбиваться в кучи, но при каждом движении оживал пулемёт и настильным огнём лупил по неподвижному батальону. Раскалённые пули рикошетили от снега и со свистом взмывали в небо.

Спустя час двадцать пошёл в атаку второй батальон, пошёл на Кокколево в лоб, и сразу же за противотанковым рвом был так же уложен в снег. Бойцы пытались отхлынуть назад, в спасительный ров, невзирая на окрики командиров, но были остановлены предупредительным огнём заградроты. Засвистели пули над головой. Вперёд, только вперёд.

Наступил рассвет.

Батальоны до вечера пролежали в снегу. Немцы не жалели мин и патронов, не давая возможности подняться в атаку. Солдаты зарывались в снег под огнём противника, оборудуя узкие щели, начали вести беспокоящий ружейный огонь. Пулемётные расчёты сооружали гнёзда из трупов убитых товарищей, огрызались, поливая дзоты огнём.

По всему полю разлился тошнотворный на морозе запах крови и пороха.

Связь работала через раз. Осколки мин регулярно перебивали провода, связисты под непрекращающимся обстрелом делали скрутки, но хватало ненадолго.

– Почему не атакуете? – кричал Никифоров в трубку.

– Нам не подняться, товарищ майор… Головы не поднять, – докладывал Зимин, командир второго батальона. – Где артиллерия? Срочно артиллерия нужна. Я уже полбатальона здесь оставил…

Чечот набирал артиллеристов.

– А что я сделаю? – зло высказывал в трубку командир дивизиона 431-го артиллерийского полка. – У меня по два снаряда и восемь мин на ствол. Я даже пристрелку грамотно произвести не могу. Не бывает чудес!

Как только начало смеркаться, из дивизии прислали в помощь три лёгких танка Т-26. Один из них, преодолевая противотанковый ров, провалился под снег и завяз в воронке. Немцы тут же сосредоточили на нем миномётный огонь. Это дало возможность батальонам провести перегруппировку и закрепиться на достигнутых рубежах. Первый батальон силами одной роты начал обходить высоту «полтора» с восточной стороны, стараясь зайти в мёртвую зону для немецких пулемётов. Второй батальон ползком двинулся по направлению к северной окраине Кокколево.

Один советский танк был подбит, но другому удалось подавить дзот на высоте «полтора», и первый батальон смог обойти высотку с востока и поддержать огнём продвижение соседей.

К десяти часам вечера из штаба полка был доставлен приказ: закрепиться на достигнутых рубежах, в течение часа привести себя в порядок для дальнейших действий. Из оставшегося личного состава создать в каждом батальоне одну роту, которой, после проверки оружия, принятия пищи и эвакуации раненых, продолжать выполнять задачу. К рубежу атаки поползли повара: во флягах плескалась горячая похлёбка, в вещмешках мёрз липкий блокадный хлеб. Задача была прежней: во что бы то ни стало захватить Кокколево.

Тыл дивизии располагался в Шушарах, в совхозе имени Бадаева, в семи километрах от линии фронта. Денежкин весь день провёл на складах, получая мины для батальона. Приехал к вечеру. В подвале обсерватории царило оживление, бойцы первой роты раздобыли буржуйку, грели по очереди кипяток, похохатывали.

– Что за шум, а драки нет?

– Товарищ старший лейтенант, не поверите, – сквозь слёзы начал старшина роты Пивоваров, – фашист нашему Ошветии желудок вылечил.

На этих словах бойцы расхохотались в голос. Нодар Ошветия сидел пунцовый, как знамя, ютясь у буржуйки.

– Цельную неделю, бедолага, животом мучился, за большое дело сходить не мог. Уже думали в медсанбат, от греха подальше. А тут вышел до ветру, присел за сараями, поднатужился… – Пивоваров задохнулся и, уже не в силах смеяться, засвистел фальцетом, – а немец… как шарахнет миной… в десяти метрах… Так он со страху… обдристался… Любо-дорого… Ой, не могу, держите…

Подвал затрясся от смеха. Денежкин улыбнулся.

– Циркачи… Дежурный, – окликнул командным голосом, – командиров рот мне собери.

Вышли на воздух. Пока разгружали мины с подвод, распределяли по ротам, – из штаба полка вернулся Каргузалов. Комбат был мрачнее тучи.

– Товарищи офицеры… Готовьте людей, завтра в бой. Ввиду больших потерь, понесённых полком, принято решение использовать батальон в качестве стрелкового соединения. Пойдём в атаку вместе со всеми.

– То есть как это? Сапёров заместо пехоты?.. – подал голос лейтенант Старовойтов.

– Отставить разговоры. Вы ещё приказ мне пообсуждайте! – рявкнул зло, всем сердцем понимая правоту ротного. – Ежели понадобится – заместо собак под танки ляжете! Сбор через час для постановки задач. Свободны.

Склонившись над картой в штабе батальона, в маленькой комнатке на первом этаже обсерватории, Каргузалов отмечал выявленные за день огневые точки противника. Капитан начинал службу сапёром еще во время мировой войны, никакой не первой на тот момент, а просто огромной и бесчеловечной, во время Гражданской сражался с Колчаком в Сибири, да так и остался в армии. Военком Мухин, только что вернувшийся с передовой, уточнял:

– К высоте «полтора» не подойти. Проходы ваши под постоянным огнём. Одной ротой обошли высоту с востока, так пока ползли – человек пять положили на минных полях. Но вроде бы закрепились. Люди устали, но сражаются храбро. Львы!

– Комары, – ответил Каргузалов.

– Что?

– Я говорю, сражаемся, как комары. Нас бьют, а мы всё равно лезем и лезем.

– Ну, вот завтра сами пожужжите, посмотрю на тебя.

– И пожужжим.

– И пожужжите…

– Людей на довольствие поставили, а хлеба не выдают. Говорят, в дивизии должны были получить на время операции. А в дивизии сейчас хрен получишь. Ежели я их голодными в бой отправлю, то толку – пшик! Люди шатаются, ослабели, мину танковую поднять не могут. Был «энзэ» в батальоне, так уже закончился. Даже не знаю, к кому обратиться.

– А мне ты это зачем говоришь? Я тылами не заведую.

– Да я ж не жалуюсь, товарищ батальонный комиссар, так, вслух рассуждаю.

– Вот что ты за человек?.. Ладно, разберусь.

– А вот здесь у них что? – Каргузалов ткнул пальцем в карту, указывая на хутор Туйполово.

– А вот здесь интересно. В этой точке, – комиссар склонился над картой, – в районе разрушенного дома у немцев дзот. Пулемёт работает плотно. Ходами сообщения дзот связан с Кокколево и Волхонской дорогой – это на нашем участке. Линии растянуты, поэтому ружейно-автоматный огонь терпимый, рывком можно было бы до них добраться, если бы не пулемёт. Сегодня вечером почти взяли Туйполово, пулемётчик у них замолчал, то ли ствол перегрелся, то ли ещё что… Короче, немного не успели. Двадцать метров оставалось, и снова пулемёт проснулся, выкосил наших бойцов.

– Здесь получается стык с соседом справа?

– Именно. Хутор аккурат между нами, 13-я эсдэ своим левым фасом их цепляет, и мы наступаем правым флангом. Неудобно им обороняться. А если Туйполово возьмём – дорога на Кокколево, считай, наша.

Офицеры замолчали. Каргузалов подошёл к окну, всматриваясь в темноту. Тонкий дымок от керосинки уходил к потолку ровной струйкой. Владимир Леонидович достал серебряный портсигар, подаренный ему за храбрость во время боев в Галиции в 1916 году, закурил папиросу. Повертел портсигар в толстых пальцах и как будто не узнал вещицу, настолько он показался чужим и старинным, залетевшим из другой жизни, которая закончилась, которую никогда больше не вернёшь. С неприязнью отметил, как стало горько во рту, в животе разлилась пустота и остро закололо в сердце – предвестник того, что смерть ходит рядом и уже подошла вплотную. Это её дыхание, её поступь. И снова надо разбиться, но обмануть эту дрянь. Врут все, никакая она не костлявая старуха, – молодая девка с трупными пятнами на лице, сисястая, жопастая, губы красные и пухлые, так и манит, паскуда… А дыхнёт в лицо – сладость и гниль.

– Что думаешь? – спросил Мухин.

– Комары-комарики, жёлтые фонарики… – забубнил под нос что-то детское, из врезавшихся в плоть и кровь колыбельных. – А как считаешь, Александр Тимофеевич, надо нам с соседями дружить?

– К чему клонишь?

– Да вот хочу в гости сходить. Давно, понимаешь, в гостях не был.

Хутор Туйполово одинаково мешал как сапёрам, так и 296-му стрелковому полку, поэтому с соседом быстро нашли общий язык. Решили, что в 4:00 утра полк откроет сильный ружейно-пулемётный огонь по хутору, отвлекая противника на себя. В это время сапёры, молча и быстро, без предварительной артподготовки пойдут в атаку и одним рывком преодолеют расстояние, разделявшее хутор и первую линию нашей обороны.

Вернувшись в обсерваторию, Каргузалов довёл до ротных задачу, распределил участки атаки. Одну роту было приказано направить на левый фланг к высоте «полтора» и атаковать её при поддержке пеших разведчиков. Две другие роты были сосредоточены для атаки на Туйполово.

Неделю назад в батальон с Кировского завода прибыла партия стальных листов, изготовленных рабочими по чертежам Каргузалова. Листы были нужны для защиты личного состава во время проведения работ по разминированию. Старовойтов предложил поставить их на лыжи, спрятаться за ними, вплотную подойти к окопам противника и забросать его гранатами. Бойцы с сомнением глядели на чудо техники, но это всё было лучше, чем наступать голой грудью.

Комбат отдал приказ строиться, и в этот момент со стороны заднего двора раздался шум, скрип снега, чья-то матерная ругань и звук передёрнутого затвора.

К зданию обсерватории прорывалась группа бойцов, один из них – офицер – размахивал пистолетом и грозил расстрелом. Часовой из группы охранения с опаской отталкивал их винтовкой, но открывать огонь боялся.

– Что происходит? Вы кто такие?

– Вы здесь старший? – начал офицер без приветствия. – Бардак развели! Я доложу в дивизию о вашем самоуправстве. Принимайте своего сапёра.

– Вы кто? – повторил вопрос Каргузалов.

– Младший военный юрист Касаткин. – Офицер достал из планшета сложенный вдвое лист бумаги. – Вот приговор. Крючков Федор Александрович, рядовой, сапёр, осужден военным трибуналом 13-й стрелковой дивизии по статье 193, пункт «г» УКа РэСэФэСэЭр, приговорён к высшей мере наказания – расстрелу. Без конфискации имущества. Приговор привести в исполнение немедленно. Ваш боец?

– Нет, не мой.

– То есть как это? – растерялся Касаткин.

– А вот так. Вы частью ошиблись.

Каргузалов присмотрелся внимательнее. Один боец держал руки за спиной, с шинели были сорваны петлицы, стоял без шапки, и небо над его головой казалось чернильным, бездонным. Чуть сзади стоял второй боец с винтовкой наперевес.

– Это 296-й полк?

– Нет. Это даже не 13-я дивизия. Заплутали вы немного.

– Тьфу, – сплюнул Касаткин. Лицо его вытянулось от огорчения, отчего он стал похож на растревоженную утку, недовольную своим выводком. – Понимаете, дезертира вели… Тут начался миномётный обстрел, ну, мы и сделали небольшой крюк, обходили, значит, опасное место. Получается, не туда вышли.

– Получается, не туда.

– Ну, все тогда, бывайте. Пойдём дальше искать. Знаете хоть, в какой стороне?

– Знаю. – Капитан изучающе глядел на офицера военного трибунала. Мальчишка, двадцать с хвостиком, хорохорится, но ещё не оперился как следует. Непохоже, чтобы из кадровых, скорее, выпускник юридического, а дядя или тётя в райкоме сидят, поднапрягли связи, устроили племянника на тёплое место.

Каргузалов не любил следователей, военных юристов, техников-интендантов. И было в этом нечто большее, чем просто презрение к тыловикам. Причины своей нелюбви он не смог бы сформулировать внятно, вспомнил бы старый случай, как до войны в ресторане офицер с прокурорскими петлицами напился в хлам, приставал к девушкам и нарывался на скандал; или привычку другого знакомого припрятывать свой офицерский паек, не выкладывая на общий стол консервы. Но главное, в чём он не хотел признаваться даже себе самому, заключалось в брезгливом и насторожённом отношении к людям, облечённым правом казнить и миловать. С таким чувством проходят мимо стаи бродячих собак: укусят – не укусят?

По тому, как Каргузалов произнёс своё «знаю», Касаткин понял, что тот ничего ему не скажет, и мгновенно потерял интерес к этому пожилому медведю.

– Ладно, без вас разберёмся… Нурмагомедов, чего встал? Веди его обратно.

Они успели отойти метров на пятьдесят от обсерватории, и в этот момент раздался противный свист, который ни с чем никогда не спутать. Это свист смерти, она летит прямо в тебя.

– Воздух, – закричал Каргузалов и плюхнулся в снег.

Раздался взрыв. Немецкий снаряд разорвался рядом с Касаткиным, убив его наповал. Боец охраны лежал с распоротым животом, хрипел и семенил ногами по снегу. Через минуту затих. И только приговорённый к расстрелу поднимался, пошатываясь. Ни царапины на теле. Лишь землёй и снегом слегка присыпало.

Убитых осмотрели, забрали документы, приговорённого солдата привели к комбату.

– Что же мне с тобой делать?

Крючков молчал, глядел в сторону.

Батальон выстраивался в три шеренги вдоль обсерватории, старшины пересчитывали людей, докладывали взводным, те, в свою очередь, стекались с докладом к командирам рот. Все эти люди, вот-вот готовые двинуться навстречу смерти, думали о том, что очень холодная выдалась ночь, и поскорее бы двинуться на исходные, согреться на ходу, думали о пустом желудке, о том, что кто-то не успел помыть котелок, чесались от вшей, которых ещё день назад ни у кого не было. И в этих мелочах скрывалось столько жизни, столько неторопливого достоинства, что Каргузалов, знавший в лицо каждого сапёра, закашлялся от того, что внезапно сдавило горло, запершило чем-то едким, с привкусом никому не нужной жалости.

– Пойдёшь в атаку вместе со всеми, а потом разберёмся. Некогда мне с тобой возиться. Лёша, – окрикнул он Денежкина, – приставь к нему бойца понадёжнее. Чуть что – пулю в лоб без раздумий.

Крючков стоял ошарашенный, верил и не верил. Было ему на вид лет сорок, волосы уже покрылись лёгкой проседью и блестели в свете тусклого фонаря. Взгляд открытый, прямой, глаза не бегали, руки не дрожали. Подбородок мощный, упрямый, губы плотно сжаты. Не лебезил, на коленях не ползал. Каргузалов редко ошибался в людях, и солдат ему глянулся на первый прикид, но приговор трибунала не давал повода для размышлений.

– Винтовку дадите? – спросил Крючков. И даже голос не дрожал, был спокойным, чуть с хрипотцой.

– Винто-о-овку? – нараспев переспросил комбат. – Ты её себе в бою добудешь. Там сейчас много оружия лежит.

Краткий отчет о боевых действиях 880 сп 189 сд 20.12.1941

Архив: ЦАМО, Фонд: 1442, Опись: 1, Дело: 13, Лист начала документа в деле: 47

Военному совету 42-й армии

Согласно боевому приказу Военного совета 42-й армии за № 35 дивизия активную задачу выполняла 880 сп в полном его составе при поддержке 1/431 ап. На исходное положение полк сосредоточился с опозданием на один час, а третьим батальоном до двух часов, что нужно отнести на просчёт командования полка, которое не учло всей сложности этого простого, на первый взгляд, манёвра. Батальоны с численностью строевых рот 40–50 человек, сильно перегруженные боевым имуществом, необходимым для ведения боя, двигались очень медленно.

Боевая разведка была выслана в 5:55 20.12.41, наступление батальонов было начато в 7:30 и в 8:50 начал наступление 2-й батальон, таким образом, элемент внезапности не был использован.

Наступление батальонов было встречено сильным, организованным пулемётным и автоматным огнём из ДЗОТ, расположенных за препятствиями из районов: Туйполово, Кокколево, высота 1.5, и сильным миномётным огнём со стороны Синды, Большое Виттолово.

Огонь миномётов и, в особенности, пулемётов-автоматов, неподавленных нашей артиллерией из-за плохой видимости, крайне затруднял и замедлял наступление (по открытой местности) батальонов, нанося потери, особенно чувствительные при сближении с противником. Однако весь личный состав полка, самоотверженно выполняя задачу, продвигался вперёд, подошёл к проволочному заграждению и приступил к его преодолению, но огонь противника, нанося большие потери действовавшим группам бойцов по проделыванию проходов в проволоке – замедлял и часто совершенно прекращал эту работу, выводя бойцов из строя.

Однако несмотря на большие потери, командный состав и бойцы проявили достаточно мужества, упорно продвигались вперёд, захватили на северной окраине Кокколево два дома и закрепились на достигнутом рубеже.

ПОТЕРИ, понесённые полком за время наступления, – 293 чел. – говорят о том, что воля к победе над врагом была у всего личного состава полка, она в полной мере есть и сейчас. Полк в 1:00 21.12.41 продолжает выполнение поставленной задачи.

Выполнить поставленную задачу я решил так:

1. 2-м и 3-м батальонами, ударом с флангов овладеть Кокколево и в дальнейшем наступать на Новые Сузи.

2. 1-я стрелковая рота (сформированная из остатков 1-го сб) наступает в стык между Новые Сузи, Синда, выставив отделение для прикрытия со стороны высоты 1.5 и в дальнейшем со стороны Редкое Кузьмино.

3. Рота 366-го саперного батальона к 5:00 21.12.41 ликвидирует заграждения на высоте 1.5, огневые точки и закрепляет её за собой.

4. Задача артиллерии прежняя.

Авторы документа: 189 сд, полковник Корнилов, полковой комиссар Хмель, майор Сальников.

Август 2016 года

В поиск приходит много людей, у каждого из них свои мотивы и причины, но задерживаются лишь ушибленные необъяснимой тоской.

Лишних людей поиск отсекает, сплёвывает, как лузгу: первым найденным черепом, сладковатым запахом человеческих останков, ржавчиной винтовочного ствола, который ни продать уже, ни восстановить, сыростью земли, налипшей на штык лопаты, тяжёлым, изматывающим физическим трудом. И требуется немало мужества и отчаянности, твёрдости и безнадёги, чтобы всей душой прикипеть к этому ремеслу, которое лишь манит шальными деньгами, но никогда их не принесёт.

Олег Разметелев в поиск попал на первый взгляд случайно, но, оглядываясь на свою жизнь, угадывал сближения и знаки, незримо подводившие его к поиску. Ещё ребёнком, отдыхая на даче в районе Чёрной речки, лазал с пацанами по берегу Невы, находил патроны, гильзы, неразорвавшиеся снаряды, ржавые каски, гнутые стволы винтовок. Однажды, исследуя берег, обнаружили скелет бойца. Останки были утоплены в песке и сгнивших водорослях, от костей с ошмётками разложившегося мяса пахло гнилью и смертью, пахло до спазмов в детских желудках. В правой руке боец сжимал пистолет ТТ, весь покрытый ржавчиной, готовый рассыпаться в любой момент. Но это был настоящий пистолет.

– Надо брать, – сказал Продиджи, самый старший пацан в их компании.

Пацаны с опаской склонились над телом, а Олег внезапно почувствовал, как его накрывает неведомое знание: нельзя брать этот пистолет, вообще нельзя подходить к скелету.

– Стойте, – произнёс в волнении.

– Чего тебе?

– Надо все оставить, как есть.

– Зассал?

– Тут другое. Нельзя трогать. Иначе… он по ночам приходить начнёт, – выпалил первое пришедшее в голову.

Пацаны засмеялись.

– Олежка в духов верит. У-у-у-у… Ссысь-обоссысь…

Продиджи не спеша подошёл к бойцу, аккуратно двумя пальцами, будто боясь испачкаться, взял пистолет за ствол и потянул на себя. Беззвучно отломилась кость, и пистолет вместе с кистью руки отделился от тела.

– Фу, бля… – Продиджи замахал рукой, стараясь сбросить ошмётки плоти, но боец перед смертью вцепился в оружие намертво. Тогда парень нашёл на берегу камень и, дробя фаланги пальцев, освободил рукоятку пистолета.

Олег как заворожённый наблюдал за этим, в душе перемешивались страх и отвращение, и ещё непонятное чувство сопричастности. Ему казалось, что это он лежит на песке, ему оторвали кисть, его лишают оружия, которое он не выпускал из рук до самой последней секунды.

Через несколько дней Продиджи попал под колеса грузовой фуры. Мгновенная смерть.

Много лет спустя, уже работая в поиске, Олег вспоминал этот случай и видел в нём не трагическую случайность, но волю мёртвых, которых нельзя беспокоить по пустякам. И внимательно прислушивался к внутреннему голосу.

В армию Олег не пошёл. Его призыв приходился на начало второй чеченской кампании, и всеми правдами и неправдами, заплатив денег и проведя месяц в психиатрической лечебнице в Тихвине, Разметелев купил себе белый билет. Но поскольку каждое решение имеет последствия, на приличную работу Олега не брали. Кадровики, лишь мельком взглянув на запись в военном билете, тут же выдавали как приговор: «Вы нам не подходите».

Перед тем как окончательно связать свою жизнь с поиском, Олег работал копачом на кладбище. Как-то раз его напарник Вадим предложил подзаработать на выходных.

– А что делать надо? – спросил Олег.

– Копать.

У Вадима был простенький металлоискатель, пара щупов. На выходных они поехали на станцию Погостье. Ещё в вагоне электрички Олег выхватил цепким взглядом несколько фигур молодых парней с рюкзаками и лопатами. Взгляд их был вороват и неспокоен. Так Разметелев стал «чёрным копателем». В первую же поездку он нашёл немецкий штык-нож в отличном сохране и «раньку» – немецкий нагрудный знак «За ранение». Вадим подсказал, где всё это можно продать, познакомил с народом, дал рекомендации.

Очень скоро Олег понял, что искать вслепую – не вариант. Нет, можно шарахаться в районе Погостья или Мясного бора, где ходят все кому не лень. Но места те давно уже выбиты, приличный хабар найти трудно. Нужны малоизвестные локации. И он засел в архивы, библиотеки, обложился специальной литературой о военных операциях в годы Великой Отечественной. Потом вышел на электронный архив NARA, что-то покупал, какие-то фотоснимки обменивал у других поисковиков. Чтобы не иметь проблем с законом, сколотил свой отряд и зарегистрировал его установленным порядком. К обнаруженным бойцам относился трепетно и честно, не оставлял их в лесу, не прикапывал, а в связке с муниципалитетами достойно хоронил со всеми воинскими почестями. И белый коп ему нравился больше: он позволял зарабатывать и оставаться честным с самим собой.

Район Пулковских высот оказался для Разметелева золотой жилой. Во-первых, практически нет конкурентов, один лишь Головач со своим отрядом путается под ногами. Во-вторых, земли в этом районе активно застраивались жилыми комплексами, а любой застройщик без акта о поисковых работах не мог приступить даже к нулевому циклу. И здесь появлялся он, готовый обследовать территорию, выдать необходимый акт и даже порешать вопрос своими силами в случае обнаружения воинского захоронения. Никаких угрызений совести по этому поводу Олег не испытывал. Он не бросал бойцов, не выкидывал кости. Он по всей науке эксгумировал обнаруженные захоронения, составлял протоколы раскопа как на одиночных бойцов и проводил перезахоронения всех на уже учтённом воинском кладбище. Муниципалы всегда шли навстречу, никому не хотелось возиться с новым захоронением, регистрировать его, тратить деньги на благоустройство. К тому же для чиновников ценность имели не хабар, не кости, – земля! А любые обременения делали землю дешёвой, а то и вообще не перспективной для застройщика, а значит бесполезной для муниципалитета.

Родионов Олегу не понравился сразу. За годы в поиске он научился угадывать чиновников с первого взгляда, видеть их невысказанные вслух желания, договаривать непроизнесённые фразы. Этот же был хмурым, неразговорчивым и, по слухам, с ним нельзя было договориться. Но именно от этого человека зависела выдача разрешения на проведение поисковых работ, и с этим обстоятельством приходилось считаться.

– У меня есть несколько вопросов, – начал Родионов, внимательно прочитав его заявление.

– Слушаю.

– Вы пишете, что за период с мая по август ваш отряд обнаружил двадцать семь бойцов РККА в районе высоты «полтора». Я бы хотел взглянуть на протоколы эксгумации.

– Зачем? – напрягся Разметелев.

– Затем, что хочу понять, в каких географических точках вы их нашли, не является ли всё это ранее неизвестным воинским захоронением.

– Нет, это точно не захоронение. При эксгумации присутствовали представители «Нордсити», вот их согласование на проведение работ. – Разметелев протянул чиновнику лист бумаги с живой подписью и штампом организации.

– Это всё замечательно, только «Нордсити» – владелец земли и застройщик в одном лице, а значит сторона заинтересованная. Почему вы не позвонили мне? Мы с вами договаривались об этом в мае.

– И что мне, каждый раз вам звонить, когда бойца найду? – Разметелев попробовал прикинуться дурачком.

– Каждый раз, – жёстко ответил чиновник. – Вы этого не сделали. Значит, мне нужен от вас полный комплект документов.

– Хорошо, я принесу вам протоколы.

– Второй вопрос. Почему вы проводили эксгумацию самостоятельно? Почему не позвонили в ОМВД?

– И ждать полдня, пока они приедут? У меня люди, знаете ли, денег за это не получают, это их добрая воля выйти в поиск. У них семьи, работа. Каждый день они не могут копать, у всех свой график. А вы предлагаете остановить коп и ждать следаков до посинения.

– Коп… – Родионов покатал слово на языке, и оно ему не понравилось. – Есть порядок, вы его прекрасно знаете.

– Когда мы в Синявинских болотах работали, что-то никто из представителей власти не торопился приехать на раскоп, комаров покормить… А тут…

– Я не отвечаю за Кировский муниципалитет, я отвечаю за себя и за этот район. Мне всё равно, как вы работали на других землях, но здесь вы будете работать по закону. Либо не будете работать вообще.

– Угрожаете? – усмехнулся Раметелев. – Мы – общественная организация. Муниципалы нам не указ.

– Это бесполезный разговор, Олег Николаевич. Я не подпишу вам акт о захоронении, пока не увижу все документы и фотографии. Палец о палец не ударю.

– А если… – попытался Разметелев.

– Без если. Разговор окончен.

Родионов в начале беседы хотел сразу задать вопрос по Крючкову, но в процессе общения передумал, что-то сдерживало. Внутреннее чутье подсказывало, что этот козырь стоит попридержать.

21 декабря 1941 года

Ровно в четыре утра две роты сапёрного батальона бесшумно поднялись с исходных позиций и, поставив на лыжи бронещитки, молча пошли в атаку на опорный пункт противника в районе Туйполово, прикрывая личный состав стальными пластинами. В это же время справа 296-й стрелковый полк 13-й стрелковой дивизии атаковал в направлении дороги между деревнями Венерязи и Новые Сузи и своим левым фасом оттянул на себя пулемётный огонь немецких дзотов.

Подойдя к проволочным заграждениям, сапёры остановились. Бесшумными тенями мелькнули фигуры с длинными ножницами, бойцы прокусили проход по ширине стальных пластин. Зазвенели подвешенные консервные банки, но немцы были отвлечены боем с 296-м полком и не слышали шума.

Каргузалов лично вёл своих людей в атаку.

Побывав с вечера в расположении полка, комбат понял, что сильно надеяться на соседей не стоит: за прошедший день в кровопролитных боях 296-й полк потерял убитыми и ранеными около трёхсот человек. Оставшиеся в живых были объединены в один сводный батальон и продолжали воевать на морально-волевых. К тому же опорник в Туйполово являлся для них второстепенной историей: соседям во что бы то ни стало надо было оседлать дорогу и атаковать в направлении Мендухари и Хумалисты. Они отвлекали немцев ровно настолько, насколько это было необходимо для выполнения собственных задач. Каргузалов всё это понимал, поэтому яростным жестом поторапливал командиров рот.

Немцы заметили сапёров слишком поздно, не разобравшись в темноте, приняв стальные листы за бесшумные советские танкетки. Застучали пули по металлу, но стальные пластины выдержали. Стрелять из миномётов немцы не решились из-за близости к собственным позициям.

Первыми на расстояние броска гранаты подобрались бойцы 2-й роты под командованием лейтенанта Старовойтова. Укрытые стальными листами, они забросали гранатами немецкие окопы и одним резвым рывком ворвались в траншеи. Солдаты, отвыкшие наступать, никогда не видевшие врага лицом к лицу, вдруг озверели от ненависти и жажды крови. Раненых и оставшихся в живых добивали без жалости всем, что под руку попадётся: прикладами, касками, лопатками. Сержант Середа, прыгнув на спину здоровому немцу, прижал врага к земле и быстрыми сильными ударами погружал нож в шею, лицо, под ребра, прорывая маскхалат и хлипкую шинель. Врага расстреливали в упор, рвали руками, зубами, резали ножами, крошили штыком сапёрных лопат. И, казалось, во всём свете не было силы, способной остудить бурлящую, хлещущую через край животную ненависть.

Закрепившись на достигнутом рубеже, Каргузалов отдал приказ привести роты в порядок, выставить пулемёты на случай контратаки противника и наладить связь со штабом полка. Пока устанавливали связь, бойцы потрошили землянки, ранцы и газбаки мёртвых немцев в поисках съестного. Счастливчики жевали шоколад, грызли сухие галеты, заедая почерневшим от пороха снегом.

В это время 1-й батальон 880-го полка, усиленный 1-й ротой сапёров под командованием старшего лейтенанта Денежкина, атаковал высоту «полтора». Атаковал безуспешно. Во-первых, немцы не позволили сапёрам безнаказанно подойти к занимаемым рубежам, сразу же открыли шквальный огонь. Ночное небо, жёлтое от осветительных ракет, не прятало, не помогало. Бойцы уткнулись лицом в снег и поползли на исходные.

Комбат-один, легко раненный в руку, с осоловевшим от бессонницы взглядом, лёжа на снегу, объяснял Денежкину задачу:

– Высоту в лоб не взять, я здесь уже весь батальон положил, восемнадцать человек в строю. Мы закрепились между «полторашкой» и Кокколево. Приказ: продвигаясь вперёд, внезапно атаковать Новые Сузи.

– Это невозможно.

– Возможно, невозможно… Это приказ комполка. К тому же пока нет задачи захватить Новые Сузи. Атаковать, выставить заслон и всеми оставшимися силами ударить в Кокколево с тыла.

– Моя какая задача?

– Двумя взводами усиливаешь мой батальон, а один взвод оставляешь здесь, у высоты «полтора». Пусть непрерывно атакуют, обстреливают… что угодно делают, но возьмут высоту…

– Вы издеваетесь? – вспылил Денежкин. – Целым батальоном её взять не смогли, хотите, чтобы я одним взводом её взял?

– Не ори, старлей. Пусть атакуют. Пусть сделают так, чтобы дзоты хотя бы в спину нам не стреляли. Понятно?

– В общем и целом. – Денежкин покрутил рукой. И там, где секунду назад лежал его правый локоть, взметнулся фонтанчик снега.

– Немец, падла, скучать не даёт…

Каргузалов в это же время докладывал в полк о взятии хутора Туйполово.

– Молодец, – скупо похвалил Никифоров. – Отправляю к вам Зимина. Сдадите 2-му батальону позиции, а сами поступаете в его распоряжение.

Командир сапёров заскрипел зубами от ярости.

– Не слышу ответа, – продолжил Никифоров. – Вам понятен приказ?

– Так точно, – ответил глухо и не узнал собственный голос.

Зимин оказался капитаном средних лет, неуверенным в себе, неприятным. Первым делом, зайдя в хутор и не найдя в землянках ни крошки продовольствия, окрысился на Каргузалова, приказывая сдать все трофеи. Комбат только посмеивался в седеющие усы. Заняв позиции, поставил задачу:

– После артподготовки продвигаетесь вперёд и атакуете Кокколево с юга, захватываете несколько домов и закрепляетесь на достигнутом рубеже.

– А ваш батальон?

– Поддержим вас огнём.

– Сука ты, капитан! – не сдержался Каргузалов.

– Я доложу об этом в штаб полка.

Двумя ротами в 9:00 утра Каргузалов пошёл в атаку и был тут же остановлен прицельным пулемётным и миномётным огнём. Роты зарылись в снег и, не получив приказа на отход, целый день пролежали на исходных. Все попытки атаковать приводили к неоправданным потерям. 2-й батальон недолго отсиживался в Туйполово. Получив приказ, Зимин атаковал Кокколево с севера. За весь день, потеряв практически всех людей, ему удалось захватить два дома на северо-западной окраине деревни.

Рота Денежкина вместе с комбатом-один также не имела успеха. Противник подтянул в Новые Сузи свежие резервы – шесть стволов артиллерии и роту автоматчиков. К высоте «полтора» сапёры даже подойти не смогли. Командир 1-го взвода младший лейтенант Горбунов был убит в первой же атаке. За день упорных боев от восьмидесяти пяти человек осталось шестнадцать, включая старшего лейтенанта Лёшу Денежкина.

Жутко хотелось пить, есть и жить. Снег скрипел на зубах, сводя скулы, и не мог утолить нечеловеческую жажду. А роты всё наступали и наступали, наступали… Как комары.

Журнал боевых действий 880 сп,

21.12.1941 г.

Архив: ЦАМО, Фонд: 7531, Опись: 12655, Дело: 1, лист начала документа в деле: 22

Полк продолжал наступление, ведя ожесточенный бой с противником.

1-й батальон, обойдя высоту 1.5, продвигался восточнее Кокколево и, дойдя до проволочных заграждений в направлении Новые Сузи, попал под сильный пулемётный и миномётный огонь, прикрывая возможный контрудар противника со стороны Александровки. 1-й батальон, отвлекая внимание противника, находящегося в Кокколево, на себя, способствует продвижению 3-го и 2-го батальонов. 2-й батальон достиг деревни Кокколево и, ведя бой на северной окраине деревни, продвигается вперёд. 3-й батальон движется правее, уступом и сзади на подступах к северной окраине Кокколево.

В 8:50 отдан приказ командиру сапёрного батальона выступить, поступив в распоряжение командира 2-го батальона в районе северо-западной окраины Кокколево. Задача: продолжать наступление, уничтожать и разминировать заграждения, а затем, закрепившись на южной и юго-западной окраине Кокколево, огнём помочь продвижению 2-го батальона на Новые Сузи.

По донесениям командиров батальонов (на 9:00) противник подтянул в Кокколево новые силы и 6 противотанковых орудий.

1-й батальон во второй половине дня продолжал находиться на прежнем месте (у проволочных заграждений восточнее Кокколево в направлении на Новые Сузи). Сильный огонь противника прижал батальон к земле. 2-й батальон продолжал вести наступление на северной окраине Кокколево.

На помощь 2-му батальону был выслан взвод автоматчиков и взвод пеших разведчиков.

3-й батальон продвигался западнее Кокколево и с боем вошёл в деревню Туйполово.

Донесения наблюдателей говорят о прямых попаданиях нашей артиллерии в материальную часть противника.

Из Оперативной сводки № 180 880 сп наштадиву к 8:00 21.12.41

Архив: ЦАМО, Фонд: 1442, Опись: 1, Дело: 13, Лист начала документа в деле: 59

…Численный состав 1-го батальона – 18 человек. Численный состав 2-го батальона с приданной миномётной ротой – 60 чел., 3-го батальона – 70 чел.

Разведрота полка, действуя с 35 автоматчиками, ведёт разведку 5 группами. Сведений не поступало. Связь с подразделениями полка работает с большими перебоями ввиду частых повреждений снарядами.

Август 2016

За годы, проведённые на государственной гражданской службе, Родионов научился по стуку в дверь угадывать характер просителя и, исходя из этого, выстраивать разговор. Стук робкий и аккуратный говорил о неуверенности, о заведомом признании права Родионова вершить чужие судьбы. Настойчивый и твёрдый стук выдавал посетителя готового поскандалить, человека тяжёлого и непрошибаемого. Но в этот раз постучались бесцветно и, не дожидаясь приглашения, широко распахнули дверь кабинета.

На пороге стоял пожилой мужчина лет сорока пяти с седеющими висками, крупный, но не рыхлый, похожий на отъевшегося холёного кота.

– Разрешите представиться, Кантария Антон Отариевич, заместитель управляющего по строительству ООО «Нордсити». У вас найдётся минутка? – Мужчина подошёл к столу Родионова и протянул заранее приготовленную визитку.

– Присаживайтесь.

– Я не отниму у вас много времени. Один наш общий знакомый попросил содействия в одном важном вопросе, решить который можете только вы. И вот я здесь. – Мужчина развёл руками и обезоруживающе улыбнулся.

– А общего знакомого зовут Разметелев Олег Николаевич?

– Приятно общаться с умным человеком. Олег со своими ребятами делают большое и благое дело. Восстанавливают память о той войне, можно сказать, из небытия выцарапывают имена погибших бойцов. Вот недавно нашли одного, Крючков, кажется, его фамилия.

– Я в курсе. Давайте без лирики.

– Не буду скрывать, – вздохнул Антон Отариевич, – наша компания заинтересована в скорейшем проведении поисковых работ. Чем раньше территория будет обследована, тем быстрее мы приступим к строительству. Вы, человек власти, должны это прекрасно понимать. Именно поэтому мы пошли навстречу отряду Олега, обеспечиваем ребят горячим питанием, поддерживаем их работу строительной техникой, хотя каждый день работы экскаватора выливается в приличную сумму. Понимаете меня?

– Прекрасно.

– На сегодняшний день уже найдено двадцать семь бойцов, их останки переданы в морг, но надо же их достойно похоронить. Не дело, чтобы герои, отдавшие жизнь за нашу родину, лежали в холодильнике. Я думаю, они не за это сражались.

Родионов видел строителя насквозь и уже понимал, в какую сторону тот будет выворачивать разговор.

– Сейчас расплачусь. Давайте начистоту. Вам нужен акт о проведении поисковых работ, больше вас ничего не интересует. Приложением к нему идёт акт о захоронении, согласованный тремя инстанциями: отрядом, военкоматом и администрацией. Вы ведь об этом пришли поговорить?

– Ничего от вас не скроешь, – с восточной улыбкой покачал головой Кантария. – Есть какие-то сложности с подписью?

– Я не видел протоколов эксгумации.

– Понимаю. Поисковики лихой народ, они умеют копать, а вот с бумажками возиться не очень умеют. Олег, конечно, заполнит все протоколы, но на это уйдёт время… А у нас каждый день простоя выливается в крупную сумму. Может быть, есть возможность ускорить этот процесс? Скажем, вы подпишете акт, а протоколы вам довезут чуть позже. Клянусь, я лично за этим прослежу! И наша компания, разумеется, будет благодарна району. Скажем, по завершении строительства мы можем выделить одну квартиру под социальные нужды. – Кантария помолчал и добавил: – Трёхкомнатную.

Вот и все. Наживка заброшена.

– Я подумаю над вашим предложением.

– Конечно, подумайте. Только недолго. А то, знаете ли, время идёт… Тик-так, тик-так… Всего наилучшего.

– И вам не хворать.

После ухода строителя Родионов набрал номер помощника военкома.

– Как раз вас вспоминал, – начал Гнатюк без приветствия.

– Значит, богатым буду. Вам знаком Кантария Антон Отариевич? – прочитал Родионов с оставленной визитки.

– О, армянин и вас решил обработать. Я весь – внимание!

– Да нечего особо рассказывать. Хлопотал за Разметелева, взятку предлагал.

– Вот так в открытую, средь бела дня?

– Скажем так, прощупывал возможность.

– И много предлагал?

– Квартиру, трёшку.

С Гнатюком они уже обсуждали запрос Разметелева, и мнения у чиновника и военного расходились. Помощник военкома считал, что не стоит торопиться и надо раскрутить историю по полной: пусть побегает, посуетится, поймёт, что по его правилам никто здесь играть не будет. А там, глядишь, и крупная рыба подтянется. А Родионову история категорически не нравилась: много домыслов и никакой конкретики. Что-то не так было с этими двадцатью семью бойцами, но ощущал он это на уровне интуиции. Как дикий зверь чует запах костра в лесу и понимает, что надо уходить прочь, подальше от человека, так и Родионов хотел быстро и безболезненно закрыть этот вопрос.

– Знаете, когда я в таможне служил, – продолжил Гнатюк, – мы таких типчиков называли «пустоцветами». Серьёзные люди всегда предлагают кэш, а квартира «когда-нибудь через три года, когда построим» – это фуфло. Не ведитесь. Через три года все откажутся от своих слов, ищи потом ветра в поле.

– Я тоже так подумал, но что-то заставило их зашевелиться, искать подходы. Им очень нужна моя подпись. Да и ваша тоже.

– Ну, подпись будет не моя, а военкома, но без моего одобрения он им в жизни ничего не подпишет, это правда.

– Я думаю, не все там гладко с протоколами эксгумации.

– Не туда смотрите, Кирилл Сергеевич, не туда. – Голос Гнатюка стал вкрадчивым и по-отечески мудрым. – Протоколы легко переписать, как два пальца. Кантария совсем за другим приходил.

– И за чем же?

– Разумеется, никакой квартиры никто не получит. Тут даже обсуждать нечего. Вы думаете, что он лох и все карты на стол выложил, а он на самом деле не так прост, как кажется, и приходил с единственной целью: прощупать вас, понять, что вам известно об этой территории, а что нет. Это всего лишь разведка.

– Так какое ваше мнение обо всём?

– Я думаю, «Выстрел» наткнулся на неучтенное воинское захоронение и распотрошил его не за спасибо. Протоколы раскопа и эксгумации – ерунда, он их подправит, по бумагам все будет чисто. Но! – Гнатюк сделал внушительную паузу. – Если работать по закону, можно и мёртвого в могилу свести. Можно не принимать протоколы без официального письма, а потом это письмо рассматривать месяц и в конце срока найти ошибку в каком-нибудь протоколе, вернуть на доработку… Этим можно заниматься бесконечно, а времени у «Нордсити» нет. Это первый момент. А второй момент заключается в том, что во всей этой истории есть одно слабое звено.

– Крючков Федор Александрович.

– Именно. – Гнатюк цокнул языком. – Олег уже на весь интернет прокричал, что нашёл именного бойца, а если вдруг выяснится, что никакой Крючков никогда в 189-й эсдэ не служил – посыплется вся картинка. И вот тогда уже можно подключать прокуратуру и Следственный комитет. Как вам такая перспектива? Кантария всё это просчитал, поэтому и пришёл сначала ко мне, а потом к вам, чтобы понять нас, попробовать на зуб, прикинуть, из какого мы теста и как далеко пойдём.

– И как же далеко мы пойдём?

– Знаете, – враз посерьёзнел Гнатюк, – не знаю, как вы, а я собираюсь дождаться от «Нордсити» солидного делового предложения.

21–22 декабря 1941 года

Ужин принесли на позиции к десяти вечера. Запахло хлебом и горячей похлёбкой. Этот запах сводил сапёров с ума. Лёжа в снегу, они оглядывались на оставшийся за спиной хутор и даже на ропот не оставалось сил. Люди, ослабев от голода, замерзали самым натуральным образом.

– Миша, – окликнул Каргузалов лейтенанта Старовойтова, – отправь бойца в Туйполово, пусть напомнит, что мы здесь с утра не жрамши.

Солдат вернулся через десять минут и зло доложил, что довольствие для сапёров не предусмотрено. Кормить их никто не будет.

Прозвучало это как приговор. Комбат понял, что до утра батальон не дотянет, так и останется в этих снегах безликими холмиками.

– Зимин, паскуда… – сплюнул Старовойтов. – За убитых паёк получил, жрёт в три горла, а нас подыхать бросил, гнида постельная!

– Сходи, разберись, – приказал комбат.

Вернулся Старовойтов разгорячённый, взбудораженный.

– Сидит, жрёт хлеб, спиртом запивает, а в глаза не глядит. Не могу знать, говорит, звоните в полк. Скотина!

– Позвонил?

– Так точно. Командира полка нет на месте, комиссара тоже, начштаба ничего не знает. Пока я с Зиминым бодался, прибыл связной от Денежкина. У них та же ситуация, довольствия не прислали, сухпайки закончились. Но там комбат нормальный, разделили всё по справедливости.

– Живой?

– Живой, от роты пятнадцать человек в строю. Сколько убитых, сколько раненых, сами посчитать не могут. Что делать будем, Владимир Леонидович?

– Отходим в Туйполово, там разберёмся.

2-й батальон был также изрядно потрёпан за истекшие сутки. Зимин сидел в немецкой землянке и, ссутулившись, сбросив полушубок, писал донесение в штаб полка. В полную силу грела походная печь. От жары и ужина комбата разморило, он клевал носом, приказывая себе не спать.

– Я требую накормить моих людей, – без приветствия начал Каргузалов, войдя в землянку. – Мы уже сутки без еды воюем.

Зимин на секунду смешался, а потом зло зашипел, повышая голос:

– Вы почему позиции оставили? Кто отдал приказ?

– Хорошо вы тут устроились, – Каргузалов оглядел помещение, – тепло, уютно. Как у Христа за пазухой.

– Я повторяю вопрос. Кто вам дал приказ…

С тигриной грацией, неожиданной и внезапной, Каргузалов рванулся к Зимину, схватил комбата за грудки и приподнял вверх.

– Ежели ты, скотина…

– Отставить! – раздался в дверях звонкий раздражённый голос. – Что у вас здесь за бардак?

У входа в землянку стоял комиссар Мухин.

Гнев схлынул. Успокоившись, офицеры разошлись по разным углам, не глядя друг на друга. Мухин сел на топчан посередине землянки и, широко расставив ноги, глядя на Зимина, ждал объяснений.

– Я докладывал в штаб, что еды на всех не хватает. Повара толком ничего сказать не могут, ссылаются на комполка. Я не знаю, почему вас не поставили на довольствие, – произнёс Зимин.

– Полбатальона выкосило за один день. – Каргузалов не глядел на комбата-два, обращаясь непосредственно к комиссару. – Лучшие сапёры. Люди валятся с ног от голода.

– Из дивизии пришёл приказ: продолжать атаковать в течение ночи, захватить Кокколево.

Повисла тишина, нарушаемая треском поленьев в печурке.

– Я не смогу поднять людей, – твёрдо произнёс Каргузалов. – Проще сразу всех расстрелять на месте.

– Надо будет – расстреляем, – так же твёрдо ответил Мухин. – Показывайте позиции.

Хутор Туйполово назывался так только на картах, на деле же никакого хутора не было. Все деревянные постройки были давно разбиты советской артиллерией и разобраны немцами на бревна. Сама площадка вдоль и поперёк была изрыта ходами сообщения с оборудованными пулемётными гнёздами и двумя дзотами.

В ходах сообщения, поплотнее прижавшись друг к другу, сидели бойцы и дрожали от холода. Никто не вставал при появлении комиссара – не было сил пошевелиться. Разжигать костры Зимин запретил, чтобы не попасть под миномётный обстрел. Стонали раненые, те, которые сами передвигаться не могли, а в тыл их не успели отправить. Пахло кровью, порохом и мёрзлой землей. Контуженый боец сидел на земле и, обхватив голову руками, раскачивался из стороны в сторону, тихонько подвывая. Тут и там валялись неубранные трупы немцев. Израненные, грязные, отупевшие от холода и смертельной усталости, солдаты сидели вповалку и не было на свете силы, способной поднять их на ноги. Люди нуждались в отдыхе, это было ясно без слов.

– Старовойтов, – окликнул комбат командира роты, – поднимай людей. Возвращаемся в обсерваторию.

– Отставить, Каргузалов!

– Я половину батальона уже потерял, а оставшиеся до утра не доживут. Воевать с умом надо. Ежели так, я лучше под трибунал пойду.

Заскрипел снег от десятков пар ног и сапбат растворился в ночи. Мухин остался в Туйполово. Приказа к ночной атаке комиссар так и не отдал.

Глубокой ночью Денежкин добрался до совхоза Бадаева, где располагался дивизионный медсанбат. Полковой медпункт в Пулково оказывал первую помощь, проводил сортировку раненых бойцов, но в сапёрном батальоне было много тяжёлых, покалеченных и разорванных минами; подвод не хватало, раненых с большим трудом повезли в дивизионный госпиталь. Трое умерли по дороге, командир второго взвода лейтенант Грушко, раненный в плечо, живот и в колено, продолжал каким-то чудом цепляться за жизнь.

Врачи в медсанбате не спали третьи сутки, проводя операцию за операцией, а поток раненых не прекращался.

Разместив своих бойцов, Денежкин схватил за руку пробегавшего мимо санитара:

– Дружище, Анна Голозова дежурит сегодня?

– Не знаю такую…

– Из госпитальной роты.

– А я из медицинской, недавно здесь… Вон там, в конце коридора эвакуационное отделение, спросите у них.

– Анна? – Молодая уставшая медсестра чуть поморщилась, отвлекаясь от заполнения медицинских карточек. – Нет, она недавно сменилась с дежурства.

– Как мне её найти?

– За молочной фермой дорога к дивизионному кладбищу, с правой стороны дороги землянки. Ищите там.

Алексей увидел девушку три дня назад, когда приезжал в тыл дивизии и по поручению Каргузалова зашёл в медсанбат. Он её сразу узнал, и так же ёкнуло сердце, как три года назад в театре Акимова, когда в антракте впервые увидел эту надменную, манящую, такую сильную и одновременно беззащитную женщину.

И сразу всплыл в памяти их короткий бурный роман, закончившийся скандалом и выяснением отношений в прихожей. Анна была замужем, муж её, военный лётчик, воевал в Монголии. Собственно, это обстоятельство с самого начала определило неполноценный характер их отношений, когда Анна позволяла себя любить и нехотя сдавалась под напором чувств молодого лейтенанта. Насытившись в постели, она начинала плакать, заламывать руки, угнетаемая чувством вины и собственной женской слабостью. А у Денежкина не хватало сил разорвать этот порочный круг.

Всё закончилось, когда он уехал в Иркутск к новому месту службы. Анна осталась в Ленинграде. И вот, спустя полгода после начала войны, судьба снова их столкнула друг с другом.

– Как ты здесь? – Денежкин не знал, что говорить, куда деть руки, не знал, как вести себя с этой женщиной. Словно и не было трёх лет.

– Помнишь Михаила? Майор, приезжал из Монголии, привозил весточку от Николая.

– Помню.

– Он служит в морской авиации, командир эскадрильи… В общем, после смерти Николая он очень сильно мне помог. Работы в Ленинграде не было, начался голод. Михаил устроил меня медсестрой в госпиталь.

– Твой муж погиб? – спросил Денежкин, запрещая себе радоваться известию.

– В сентябре, в воздушном бою.

– Мои соболезнования.

– Вот только не надо лицемерия. – Анна ответила зло, срываясь, и впервые что-то человеческое прорезалось. До этого перед Денежкиным стояла восковая кукла. – Ты всегда его презирал.

– Аня, что с тобой? Я три года тебя не видел. – Алексей протянул руку и хотел коснуться её щеки, но девушка отклонилась назад.

– Все закончилось, Лёша. Между нам все закончилось. Просто уходи.

– Послушай…

– Ты знаешь, у меня больше никого не было. Только ты и Николай. И когда он погиб, я подумала, что это из-за меня. Если бы я осталась ему верна, то всё сложилось бы иначе…

Я и сейчас так думаю.

Тогда он ушёл, не мог не уйти, но все три дня думал о том, что не случайно встретил её здесь, в дивизии, перед началом наступления, когда между жизнью и смертью полстука сердца…

Вдоль дорог были врыты землянки 100-го отдельного медико-санитарного батальона. Денежкин заходил по очереди, стучался, спрашивал. Наконец, ему помогли.

– Голозова? От нас по правую сторону третья землянка. Вы узнаете, там потолок в два наката, единственная такая.

Алексей быстро нашёл землянку, потолок действительно был мощным, сверху ещё покрыт стальными листами. Дверь была полуоткрыта, из щели пробивался тусклый свет.

– Аня, ты здесь?

Денежкин зашёл без стука и замер. На кровати в расстёгнутой гимнастерке и без обуви сидел командир полка майор Никифоров. Анна сидела за столом, накинув на плечи шерстяной платок. На столе стояла бутыль со спиртом, нарезанный хлеб, мясные консервы. Девушка быстро взглянула на Алексея и тут же отвернулась.

– Тебе чего, старлей? Землянкой ошибся? – произнёс Никифоров и в следующее мгновение узнал Денежкина и привстал с кровати от удивления. – Ты почему не на позициях? – От неожиданности Никифоров даже не догадался закричать.

Денежкин стоял с открытым ртом, как выброшенная на берег рыба.

– Раненых отвозил в медсанбат. Приказ комбата. – Алексей смотрел то на девушку, то на майора.

– Кру-гом, – скомандовал Никифоров.

Анна так и не обернулась. Лишь плотнее закуталась в платок.

Записка командиру и комиссару 189-й сд, 22.12.1941 г.

Архив: ЦАМО, Фонд: 1442, Опись: 1, Дело: 13, лист начала документа в деле: 40

Командиру и комиссару 189-й сд

1. На основании вашего приказа и дополнительных личных приказаний по телефону в ночь на 22.12.41 была организована операция по овладению Кокколево с тыла. Действия предполагалось начать с 4:45 22.12.41.

2. Для выполнения этой операции было проделано следующее:

а) Организован и выслан на рубеж западнее Кокколево сводный взвод (автоматчиков – 20 чел., разведчиков 15 чел.).

б) Проделано в проволоке 4 прохода как для действующего взвода, так и для сводных рот 2-го батальона – поддержки на случай успеха.

в) Прикрыта группировка справа сводной ротой 3-го батальона и двумя взводами автоматчиков (40 человек автоматчиков).

3. Выдвинуто одно 76 мм орудие в район проволочных заграждений у северной окраины Кокколево. Продвинуть орудие дальше по целине не смогли.

4. Сапбат 189 сд без моего и военкома ведома снялся с передового рубежа и прибыл в Пулково, что явно сорвало проведение намеченной операции. Со слов заместителя комбата сапёрного, якобы они сняли батальон с целью его покормить. Полк сапёрный батальон кормил уже ранее. Прошу проведения дознания для придания виновных суду.

5. Военком полка в связи с изложенным выше, наличием появления в Кокколево пехоты противника силою до роты (примерно 150 чел.), значительной усталостью оставшихся групп бойцов 2-го и 3-го батальонов (боевой состав на 20:00 22.12.41 – 3-й б-н – 71 человек, 2-й б-н – 44), необходимостью удержания Туйполово и рубежа западнее и северо-западнее Кокколево – задержал выполнение намеченной операции. В связи с чем со своей стороны прошу о поддержке полка для дальнейших его действий. Фактически на данный момент на участке полка готовы к активным действиям – сводный взвод автоматчиков и разведчиков – на рубеже – западнее Кокколево, и группа автоматчиков, два взвода, всего 40 человек, высланная для прикрытия Туйполово. Остальной состав (1, 2, 3 б-ны) нуждается в отдыхе и просушке обмундирования и, главное, приведения в порядок.

Горячей пищей и спецпайком (вино) весь действующий состав удовлетворён полностью.

6. Со своей стороны, мною были отданы все необходимые распоряжения для выполнения ночной операции. Время начала (4:45 22.12.41) было мною принято по предложению военкома полка, который находился в районе действий и хорошо знал обстановку.

Когда же мне стало известно, что намеченная операция сорвана (дополнительный переговор с военкомом полка о том, что он решил не начинать операцию) и фактически это решение было принято им единолично, я решил поставить Вас в известность, так как, по моему мнению, операция безусловно могла быть проведена в доложенный мною Вам срок. Я, безусловно, согласен с военкомом полка в том, что напряжение и усталость личного состава 2-го и 3-го батальонов достигла высокого уровня, но не это явилось причиной срыва.

7. Со своей стороны дал указание удерживать занимаемый рубеж. Прошу поддержать и Ваших указаний.

КСП 880 майор Никифоров

Сентябрь 2016

Протоколы эксгумации Олег Разметелев предоставлять не спешил и вообще изменил своё поведение: он больше не звонил в администрацию, не торопил с проведением церемонии захоронения, а когда Родионов позвонил сам, – взял трубку нехотя, общался сквозь зубы и разве что по матери не посылал. Также замолчал Кантария, тот вообще не брал трубку и если бы не визитка, то Родионов мог подумать, что ему привиделся визит строителя.

Не менее странно вёл себя Головач. На вопросы отвечал односложно, а когда Родионов запросил копию письма по красноармейцу Крючкову, ответил уклончиво, из разряда «поищу у себя в бумагах», вроде бы не отказывая, но и прежнего рвения не проявляя.

Немного прояснилась ситуация после разговора с помощником военкома.

– Не с моими блёснами такую рыбу ловить, – произнёс Гнатюк с нескрываемой грустью в голосе. – Кантария вышел на военкома города, тот позвонил в район, дал моему шефу волшебного пенделя. В общем, как только бойцов захоронят, мы подпишем акт, даже не сомневайтесь в этом.

– Вот это я понимаю, размах. Значит, не дождались предложения от «Нордсити»?

– Я – нет. А вот вы можете дождаться. Без участия администрации захоронение им не организовать.

– Что-то не спешат они. И Головач себя странно ведёт. Ещё недавно был готов сожрать «Выстрел» без соли и без масла, а сейчас мнётся, увиливает.

– Вы их группу «ВКонтакте» давно посещали?

– А что там?

– Зайдите на досуге, будете сильно удивлены.

– Не томите, Игорь Иванович.

– Разметелев и Головач теперь лепшие друзья, разве что в дёсны не целуются. Объединили отряды в поисковую группу, теперь вместе копают.

– Вот это поворот!

– Кантария не зря ест свой хлеб; он оказался умнее, чем мы с вами думали. Хочешь нейтрализовать врага – сделай его своим союзником. Думаю, купили Головача с потрохами.

– Сомневаюсь. Лёша не похож на человека, торгующего костями. Тут что-то другое.

– А кто говорил про деньги? У каждого своя цена. Головачу сделали предложение, от которого он не смог отказаться.

Всё окончательно прояснилось, когда из Комитета по взаимодействию с общественными организациями пришло письмо о проведении на территории района церемонии захоронения.

Главе администрации

Делягину В. И.

Уважаемый Владимир Иванович!

Комитет по взаимодействию с общественными организациями проводит на территории района торжественно-траурную церемонию захоронения останков 27 погибших защитников Отечества (далее – Церемония).

Приглашаем Вас в качестве почётного гостя принять участие в Церемонии, которая состоится 18 октября 2016 года в 12:00 на воинском мемориале в пос. Кондакопшино.

Также просим Вас рассмотреть возможность оказания содействия в части привлечения молодёжных и ветеранских организаций Вашего района для участия в Церемонии, а также приглашения священнослужителя и обеспечения кареты скорой медицинской помощи.

Благодарим Вас за многолетнее плодотворное сотрудничество в благородном деле сохранения памяти о подвиге воинов, павших при защите Отечества.

Район устраняли от проведения церемонии, а значит, и подпись на акте захоронения от администрации не понадобится. Комитет всё сам проведёт, сам подпишет, военком завизирует, и для строителей этого будет более чем достаточно. Документов по Крючкову у Родионова на руках нет, делать новый запрос в ЦАМО, во-первых, слишком поздно, во-вторых, нет видимых оснований: только слухи и домыслы, которые к делу не подошьёшь.

Кантария их переиграл. Поставил детский мат.

В свою очередь, Головач долго мялся, вертелся ужом и уходил от ответа, но наконец признался:

– Высота «полтора» не единственная территория «Нордсити». У них планы на десять лет вперёд. Мне ясно дали понять, что если хоть словом выступлю против, то больше никогда не смогу работать на их земле. А это почти весь район, понимаете?

– Я-то понимаю, – ответил Родионов. Что-то подобное он и ожидал услышать. – Поэтому не прошу тебя бросаться в бой с открытым забралом. Дай мне информацию по Крючкову, хоть какую-то бумажку официальную, я сам всё сделаю. Мне просто не с чем к главе идти.

– Так может и не надо?

– Твою мать, Лёша! Они вынесли воинское захоронение у меня под носом…

– Без обид, Кирилл Сергеевич! Я не буду ссать против ветра. Вот чтоб я дочку Леной…

Родионов повесил трубку.

Как он и ожидал, глава даже слушать ничего не стал. Родионов был молод, амбициозен и не любил проигрывать, но в данной ситуации он был бессилен. Он всю свою жизнь работал на результат, который проявлялся здесь и сейчас в помощи конкретным людям, ветеранам: улучшить жилищные условия, определить в дом престарелых, закрепить социального работника. Эти решения были внятными, измеримыми. Но что делать сейчас, когда собирание утраченной памяти происходит на ощупь, по кусочкам, а мир не торопится хотя бы задрожать от проступающей на поверхность крови?!

В середине сентября Родионов с Гнатюком лично выехали на высоту «полтора». В этой поездке не было никакого практического смысла, но Гнатюк позвонил накануне и заинтриговал: «Хочу вам кое-что показать, так сказать, финальный аккорд».

Высота была вдоль и поперек перепахана экскаватором. Жирные отвалы такой дорогой ленинградской земли были примяты следами от гусениц, словно здесь второй раз прошла линия фронта.

– Согласно донесениям о безвозвратных потерях 189-й стрелковой дивизии, – начал Гнатюк на месте, – ровно двадцать шесть бойцов 366-го сапёрного батальона были похоронены в районе высоты «полтора», в 200 метрах западнее шоссе на Ленинград. По документам они лежат в воинском захоронении. Это железно.

– Лежали.

– А теперь посмотрите вот сюда, – Гнатюк указал рукой на земляные отвалы. – Видите чёрные следы, как будто плесень прёт из земли?

Родионов присмотрелся внимательнее – действительно, вся земля в районе высоты была подпачкана какой-то чёрной плёнкой. Похожие следы он видел во время службы в Чечне, когда нефть проступала на поверхности в районе месторождений.

– Что это? – спросил Родионов.

– Органика. Перегнившая. На этом месте под землёй находились предметы органического происхождения. Скорее всего, человеческие останки.

– Без экспертизы – недоказуемо. А оснований для такой экспертизы у нас нет. Это частная земля. И даже если будет экспертиза, вы не докажете, что захоронение вынесли месяц назад, а не в дремучих шестидесятых, когда засеивали эти поля.

– Всё так, я и не собираюсь доказывать. Через неделю-другую дожди пойдут, все смоет. Через три года на этом месте будет новый микрорайон, бойцов захоронят в Кондакопшино со всеми воинскими почестями. И волки целы, и овцы сыты.

– Только у бойцов были имена и фамилии. А сейчас… Они как будто второй раз умирают, уже навсегда.

– Я вам говорил, что вы романтик? – усмехнулся Гнатюк.

– Говорили. А ещё вы сказали, что бойцов по спискам было двадцать шесть. Где ещё один?

– Крючков. Он в списках не значился.

Боевое донесение 880 сп по состоянию на 8:30 26.12.1941

Архив: ЦАМО, Фонд: 1442, Опись: 1, Дело: 13, Лист начала документа в деле: 119

Командиру 189-й стрелковой дивизии

1. Полк в ночь на 26.12.1941 продолжал выполнять поставленные Вами боевые задачи.

2. Основная группировка сил полка была сосредоточена против противника в Кокколево:

– 1-й батальон с северо-востока;

– 2-й батальон с северо-запада;

– 3-й батальон с юго-запада и запада – усиленный взвод и два взвода резерв.

Действия против противника начались с 9:00 25.12.1941:

а) артиллерия полка и подразделения 705-го ап прямой наводкой по заранее пристрелянным огневым точкам (далее – ОТ) и блиндажам противника вели беспокоящий огонь до 24:00 25.12.1941. С 24:00 этот огонь начала вести артиллерия 431-го ап и продолжала его до 4:00 26.12.41.

б) в 4:00 в наступление перешла пехота, которая к этому времени была сосредоточена на исходном положении.

в) в течение ночи 25.12.41 и дня 25.12.41 установленные на северо-западной окраине Кокколево два станковых пулемёта держали под огнём все ОТ противника. В ночь на 26.12.41 дополнительно (из ремонта) были выставлены ещё два станковых пулемёта против северо-восточной окраины Кокколево, которые включились в изматывание противника и подавление ОТ противника.

С 4:00 26.12.41 станковые пулемёты переключились на поддержку перешедшей в наступление пехоты. Действия пехоты до 7:30 изложены в предыдущем донесении.

С 7:30 при поддержке редкого миномётного огня и сильной поддержке станковых пулемётов продолжали медленно продвигаться вперёд. Особенно плохо показал себя в деле руководства исполняющий обязанности комбата 3 – командир 9-й роты лейтенант Трубачёв, действия его батальона были крайне нерешительными и срывали тем самым успешное продвижение 2-го батальона с запада, так как противник, не скованный 3-м батальоном, имел возможность всю силу миномётного, артиллерийского и пулемётно-автоматного огня перенести на продвигающийся 2-й батальон. 1-й батальон хотя и продвинулся одной группой за проволочные заграждения, но, понеся значительные потери, вынужден был остановиться и ведёт огневой бой.

Прибывшее пополнение (150 чел.) показало себя как крайне слабо подготовленное к боевым действиям. Отсутствие в полку кадров среднего комсостава в стрелковых подразделениях вынуждало назначать на должности средних командиров рядовой состав, что крайне отрицательно влияло на успех данной операции. Рассчитанная и подготовленная операция по времени и месту фактически оказывается невыполненной, хотя на все решения было предоставлено тройное время.

Наиболее успешно действующий 2-й батальон (к 9:30 26.12.41) не дошёл до ближайших ОТ противника на 200 метров, имея перед собой три станковых пулемёта противника и группы автоматчиков. 2-му батальону оказывается поддержка арт (8–12 снарядов) и мин 82 мм (5–6 мин) огнём.

Несмотря на систематическое подавление ОТ противника в предыдущие дни, ОТ противника фактически остаются действующими.

3. Засада южнее высоты 1.5 остаётся в пункте, куда она была выслана. Сведений от неё нет.

4. Общий вывод по действиям за ночь 26.12.1941:

а) недостаток артснарядов и мин к 82 мм миномётам даёт возможность противнику (особенно его миномётным батареям) наносить нашей пехоте потери (излишние). Для успеха в последующих действиях необходима достаточная артподготовка и танки (3–5 штук).

б) необходимо пополнить полк личным составом, особенно средним комсоставом стрелковых подразделений.

в) необходима подготовка (или получение) станковых пулемётчиков. Приводимые в боевое состояние станковые пулемёты остаются на полковом патронном пункте из-за отсутствия в батальонах станковых пулемётчиков.

г) прибывшее пополнение показало слабую боевую подготовленность (150 чел.).

23–26 декабря 1941 года

К удивлению Никифорова, комбата сапёров никто не арестовал, его даже не отстранили от командования батальоном, как должно было произойти по всем писаным и неписаным правилам остро заточенного карандаша. Командир полка напрягся и занервничал, а к вечеру следующего дня майора вызвали в штаб дивизии, и военком штадива полковой комиссар Хмель жёстко высказал ему об использовании сапёров не по назначению.

– Операция была согласована со штабом дивизии, – оправдывался Никифоров.

– А вам никто не говорит за операцию. Сапёрный батальон придан полку для проведения инженерной разведки и организации проходов в минных полях противника, строительства землянок, укреплений, огневых точек. У них специальные задачи, понимаете? Специальные! Минные поля вам кто ставить будет?

– Так война идёт, товарищ полковой комиссар, – зло ответил Никифоров. – У меня от полка сто человек осталось.

– Пополнение прибудет сегодня-завтра, отправим вам бойцов. А сапёров ещё подготовить надо.

– При всём уважении…

– Короче! Приказ комдива: сапёров использовать по назначению. Вам всё ясно?.. Не слышу ответа.

– Более чем.

– И ещё. Георгий Николаевич, не забывайте кормить людей.

Никифоров с трудом сглотнул обиду, но полковой комиссар уже отвернулся, показывая всем видом, что разговор окончен.

Операция по захвату Кокколево забуксовала, превратилась из стремительной атаки в затяжное изматывание обороны противника. Взаимодействие с артиллерией в звене полк-группа вроде бы и оставалось на должном уровне, все заявки полка артиллеристы отрабатывали, но дефицит снарядов и мин сказывался на результате. Огневые точки немцев оставались не подавлены.

Вечером 23 декабря артиллеристы попытались выдвинуть два орудия к западной окраине Кокколево, чтобы бить по огневым точкам фашистов прямой наводкой, но пушки вязли в снегу, санные установки под орудия вовремя построены не были. Пулемётные гнёзда немцев на высоте «полтора» продолжали поливать огнём наступающих.

Остатки 1-го батальона были сведены в одну стрелковую роту и закрепились в районе Верхнего Кузьмина. Приданные батальону 45-мм пушки также были выдвинуты на прямую наводку, но, находясь в голом поле, без капониров, не имея запасных позиций, подверглись миномётному обстрелу, одно орудие было уничтожено немецкими минами, два других после этого были отведены за мост через реку Пулковка.

Полковник Корнилов прислал из дивизии свой резерв – отдельную роту разведчиков. Псы войны, не ведающие страха, элита армии. Все в белых маскхалатах, вооружены ППШ, готовые порвать любого или умереть. Никифоров не без злорадства усилил разведчиков взводом сапёров.

На командном пункте полка майор инструктировал старшего лейтенанта, командира разведроты:

– В 19:40 начинаете атаковать северную окраину Кокколево. Приданная группа сапёров делает проходы, после захвата Кокколево устанавливает заграждения на ров и южную окраину деревни. – Чуть помялся и нехотя добавил: – Сапёров использовать исключительно по назначению. По мере продвижения ликвидируете огневые точки немцев, создаёте очаги сопротивления на всю глубину Кокколево. Операцию завершить в 21:30, о начале и окончании действий докладывать в полк.

– А огневая поддержка?

– Два орудия подавят пулемёты на высоте «полтора», из Туйполово поддержат огнём ваше наступление, подавят огневые точки на высоте «огурец». В это время батальоны, обтекая Кокколево с востока и запада, выйдут противнику в тыл, перережут дорогу на Новые Сузи и ударят с юга вам навстречу.

– Все ясно. – Командир разведроты глядел на карту и понимал, что план дельный, основной скрипкой будут батальоны, а его бойцов посылают на верную смерть, и если пулемёты немцев не будут подавлены, то все разведчики лягут в этом поле, не успев даже подойти к деревне… – Нам бы два станковых пулемёта.

– Пулемёты… – помрачнел комполка. – Нет у меня лишних.

За три дня боёв были безвозвратно подбиты и оставлены на поле боя шесть пулемётов Максима, восемь ручных пулемётов Дегтярёва. Из оставшихся более половины находились в ремонтной мастерской. Ещё два пулемёта по указанию штаба дивизии были переданы 216-й отдельной роте химической защиты. А самое главное – все пулемётные расчёты понесли потери, катастрофически не хватало грамотных пулемётчиков.

– Значит, в лоб пойдём?

– Отставить разговоры. Прикажу – не только пойдёте, побежите!

– Есть. – Старлей раздражённо козырнул и вышел из здания обсерватории.

Разведчики атаковали три раза в течение ночи, понесли большие потери, но так и не смогли пробиться в Кокколево. При этом отвлекли на себя значительные силы противника, и полк смог обойти деревню с восточной и западной стороны, закрепиться на достигнутых рубежах. А 3-й батальон даже выдвинулся на южную окраину Кокколево, оседлал дорогу на Новые Сузи и удерживал её в течение ночи и первой половины дня 24 декабря. Но, попав под ураганный миномётный огонь, вынужден был отойти к западной окраине Кокколево. Всё было напрасно. Ряды атакующих выкашивала смерть, всё поле почернело от холмиков, ветер трепал полы шинели убитых бойцов и не было происходящему конца и края. Комдив понимал, что без нужного количества снарядов для артиллерии Кокколево ему не захватить, но над ним стоял штаб армии, и Корнилов снова и снова отдавал убийственные приказы, а майор Никифоров снова и снова отправлял солдат на смерть.

В сапёрном батальоне, как и во всей дивизии, жизнь и война проросли друг в друга, и гибель в бою, ранение, увечье стали обыденностью, нелепой привычкой, как самокрутка после обеда. С довольствием проблемы были решены. Сапёрам выдали по пятьсот граммов хлеба на человека в сутки, крупы и даже сахар: всё, что было положено для частей первой линии обороны. Как сказал Моисеич: «Повеселело в котелке». Командир полка загрузил батальон в полную силу: бойцы строили землянки и систему заграждений в захваченном хуторе Туйполово, группы сапёров сопровождали атакующие подразделения полка, проделывали проходы в колючей проволоке и минных полях. В ночь на 25 декабря майор Никифоров приказал устроить засаду и взорвать немецкий дзот у высоты «полтора». Каргузалов поручил операцию Алексею Денежкину.

За прошедшие дни заместитель комбата осунулся, под глазами появились серые круги от недосыпа. Груз возвратных и безвозвратных потерь ссутулил плечи, добавил остроты в жестах, металла в голосе. Высота «полтора» из неприступного дзота превратилась в мистическую цитадель, которую необходимо было захватить во что бы то ни стало. Из элемента сражения, из этапа операции по овладению Кокколево высота превратилась в жизненно важный рубеж, за которым для Денежкина ничего больше не существовало. Она сама по себе стала целью и смыслом жизни, мечтой и оазисом. Старший лейтенант и сам не смог бы для себя сформулировать это чувство, но в какой-то момент ему стало казаться, что за высотой «полтора» войны больше нет, что стоит лишь взять этот клочок земли, как тут же кончится блокада, немец отступит, и сам Гитлер в далёком Берлине повесится от досады на ближайшей осине.

Днём старлей прибыл в совхоз имени Бадаева. Поборов искушение заглянуть к Анне, направился в штаб, доложил дивизионному инженеру Мальцеву о полученном приказе, передал схему разведанной в ходе боя вражеской обороны, доложил о потерях.

– Не с кем дзот взрывать.

– Бери нестроевых, – ответил Мальцев. – Обозников, сапожников, поваров… всех бери.

Ночью поползли.

У нетронутого прохода Денежкин нашёл сержанта Мокрого. Тот лежал, запрокинутый навзничь, устремив стеклянный взгляд в черноту неба. Голубоватые тени от луны и жёлтые отблески сигнальных ракет плясали на окаменевшем лице. Над полем висела звонкая морозная тишина, прерываемая лишь слабым шорохом вспыхивающих ракет и сухим отрывистым кашлем стрелявших вслепую немецких «станкачей».

Опытные сапёры знают: ночью на переднем крае, в нейтральной полосе, у чужих траншей и окопов страшно только наделать шуму. Денежкин выучил здесь все вражеские огневые точки. Знал, что прежде стрельбы высунется из дзота чёрная рука и пальнёт в небо ракету. Что строчить будут тогда из другого, парного дзота. И стрелять будут наугад, ни черта не видя и даже не слыша. Когда знаешь режим огня, что враг может, а чего не может, – все становится просто. И если пулемётчик не засечёт группу и не отрежет её, то у них будет одна минута, чтобы отступить к своим окопам. После этого начнётся миномётный обстрел, методичный, по всей площади. Именно под такой обстрел попала группа Мокрого.

Снег лежал высоко и плотно, под самую верхнюю нитку проволочных заграждений, почти скрывая редкие пеньки кольев. Денежкин хотел двинуться дальше, но его остановил шёпот Крючкова:

– Стой, командир!

Крючков подполз к старлею вплотную и указал рукой:

– Вон, глядите…

От верхней нитки заграждения тянулись тонкие куски проволоки и уходили в снег. Денежкин снял варежки, засунул руки под снежный наст, сразу нащупал цилиндрический корпус немецкой выпрыгивающей мины. И вдруг случилось непонятное, непредсказуемое. Кто-то тяжёлый и снежный навалился на него со спины, жарко задышал в щёку:

– Парень, что ты делаешь? Ты же нас всех подорвёшь! Не трогай её! Слышишь?..

И тут же тело глухо ойкнуло и завалилось на бок. Это был сапожник батальона, рядовой Захаров. А рядом с ним лежал Крючков и, зажав сапожнику рот варежкой, бил того по почкам и шипел в перекошенное от страха лицо: «Ты что, сука, командира не узнаешь?»

За четыре дня боёв Крючков всем своим существом врос в сапёрный батальон. В первом же бою за высоту «полтора», когда от роты осталось семнадцать человек, Федор Крючков добыл винтовку, грамотно перемещался по полю, меняя позиции, уничтожил двух немцев и остался жив.

Через несколько дней Каргузалов выслушал доклад Денежкина о подготовке к операции, что-то прикинул про себя и отдал своему заместителю сложенный пополам листок – приговор военного трибунала:

– Пусть у тебя полежит. А боец пускай воюет. Не имею права я сапёрами разбрасываться. А что это значит?

– Что?

– А значит это, что и у тебя такого права нет. Ежели погибнет твой Крючков – сожги листочек. Не погибнет – будем решать.

И Крючков продолжил воевать. А старлей отметил, что расстрельный листочек комбат у себя оставлять не стал и вообще очень аккуратно переподчинил Крючкова своему заместителю. И вот он уже не просто Крючков, преступник и дезертир, а «твой Крючков». Денежкин не знал, что за день до разговора в батальон приходил офицер из особого отдела дивизии, расспрашивал Каргузалова о гибели военного юриста Касаткина, об обстоятельствах, о том, куда подевался арестованный боец. Погиб? Где похоронили тело? Кто хоронил? Назовите состав похоронной команды… Комбат ничего конкретного особисту не сказал, и не потому, что так уж сильно прикипел душой к сапёру. Но отправлять в бой приговорённого к расстрелу Крючкова он не имел никакого права, и сам за это мог отправиться под трибунал. По всему выходило, что лучше бы Крючкову было погибнуть в бою. И, говоря по совести, Каргузалов думал, что так оно и произойдёт.

Денежкин присматривался к бойцу, не доверяя ему до конца, исподволь ожидая подвоха или предательства. Но с каждой прожитой вместе минутой это чувство недоверия улетучивалось: Крючков был мужиком прямым, открытым. Когда жизнь не долговечна и висит на волоске, человек не в состоянии спрятать своё нутро. Душа выворачивается наизнанку и всё-всё становится видно, без примесей и полутонов. Кто друг, кто враг, кто трус, кто просто слаб характером. Это знание не сделает тебя неуязвимым, не наделит бессмертием, но примирит с разверзшимся вокруг адом.

После первого боя сапёры приняли Крючкова за своего. Да он и был своим, плоть от плоти «одноразовая» душа. Поровну делили скудный паек, сушили шинель у одного костра, вместе скрипели зубами во сне, прижимаясь к соседу, чтобы согреться. Только об одном Крючков молчал, когда ему задавали вопрос: за что осудили? Отворачивался, замыкался в себе, бурчал: «За дело». И других слов из него не выпадало.

Но сейчас, лежа на снегу в чистом поле под самым носом у фрицев, бойца надёжнее и опытнее у Денежкина не было. Взрывать дзот вместе с нестроевыми было самоубийством, и старлей принял единственно верное решение.

– Вдвоём пойдём к дзоту, – прошептал старлей. – Мукдоев, Страшнов, Захаров… Остаётесь здесь, будете прикрывать. Мукдоев за старшего. После взрыва броском занимаете дзот. Ежели что… В общем, по ситуации. – Денежкин не заметил, как заговорил с интонациями комбата. А подчинённые заметили, но промолчали.

Сначала в нос ударил запах табака, а потом послышались приглушённые голоса немцев. В ста метрах левее от группы сапёров прорезались очертания дзота. Вариант был только один: подобраться на бросок гранаты. Ползли медленно, бесшумно, прощупывая пространство перед собой штык-ножом. В пятидесяти метрах от дзота остановились. Общались жестами.

У Денежкина во рту пересохло, сердце застучало часто-часто. Захотелось стать прозрачным и бесплотным, как пар от дыхания, как морозный воздух. На худой конец, превратиться в снег, стать частью этого русского поля…

Он жестом показал Крючкову, что бросать надо одновременно, и достал из-за пазухи связку гранат РГД. Гранаты были в тяжёлой «оборонительной» рубашке, поэтому бросать надо было далеко и точно. Денежкин не знал, добросит ли он до дзота. Если нет – их тут же расстреляют из немецких окопов, расстреляют в упор, без единого шанса.

Сапёры приподнялись, сняли гранты с предохранителя, успели размахнуться.

Щелчок был еле слышным, но в окружавшей их тишине он прозвучал внятно и отчётливо. Кто-то вскрикнул в немецком окопе, взметнулась вверх осветительная ракета.

Бросок. Взрыв. И практически одновременно пулемётная очередь… И ещё один взрыв следом.

Что-то тяжёлое бьёт старлея в грудь, перехватывает дыхание, он падает на спину. И больше ничего не слышит. Старлей становится снегом, полем, морозным воздухом.

Крючков хватает командира за шинель и тащит назад, к линии заграждения на нейтралке. Мукдоев, Страшнов и Захаров молчат, огонь не открывают. А как сейчас нужен их огонь…

Денежкин не добросил связку гранат, а Крючков добросил. Дзот был повреждён, но не разрушен и, самое главное, немецкий пулемёт был цел и продолжал поливать огнём двух бойцов.

Совсем рядом зарылась в снег пулемётная очередь, следующая перебила Крючкову обе ноги. Сапёр заорал от невыносимой боли, и на этот крик приполз Мукдоев. Один. Всё понял без слов, поудобнее взялся за воротник шинели Денежкина и потащил командира к своим. А Крючков остался лежать в поле, удивляясь тому, каким горячим стал снег. Засвистела первая мина.

17 октября 2016 года

Перед Родионовым сидела женщина лет пятидесяти, с выкрашенными до сухости редкими белыми волосами, убранными в небрежный хвост. Лицо её было напудрено сверх меры, губы намалёваны помадой кричащего красного цвета.

– Давайте ещё раз, – устало произнёс чиновник. – Вы – родственница Крючкова Федора Александровича. Так?

– Я его внучка, – произнесла твёрдо, с вызовом. Женщина не понравилась Родионову с первого взгляда.

– Завтра его похоронят на мемориале в Кондакопшино. Церемония, насколько я знаю, со всеми согласована. Я-то чем могу вам помочь?

– Вы мне ничем помочь не можете, и от вас мне ничего не нужно.

– Тогда зачем вы здесь?

– Мой дед погиб во время войны. Все эти годы ничего не было известно о его судьбе, но благодаря Олегу Разметелеву и его отряду удалось найти его… тело, его медальон, не знаю, как это правильно называется… В общем, завтра его похоронят, и я не хочу, – слышите! – не хочу видеть вас на церемонии. Ни вас, ни военкомат, ни кого-либо ещё от администрации.

– Вот это номер! – произнёс Родионов.

– И не надо делать удивлённое лицо, мне прекрасно известно ваше отношение к ребятам, к поисковикам… И я вам не позволю затоптать память моего деда. Если будет надо, я напишу президенту…

– Послушайте… Анна Николаевна? В этом вопросе от меня ничего не зависит. Церемонию проводит комитет, акт захоронения также согласовывает комитет. Какие ко мне претензии?

– Вы думаете, что я заплатила Олегу за работу? Вы думаете, что мой дед воевал на стороне фашистов? – Женщина задохнулась от возмущения. – Да как у вас язык повернулся…

Про язык – это она хорошо, подумал Родионов. Кто-то не умеет его держать за зубами. Дурацкая, абсолютно ненужная ситуация.

– Стоп. Останавливаемся. Я не знаю, откуда у вас эта информация, но ни я, ни кто-либо ещё в администрации ни в чём не обвиняет вашего родственника. Мы с уважением относимся к тому благородному делу, которым занимается Олег Разметелев и его отряд «Выстрел». Здесь точно какое-то недоразумение.

– Да вы хоть знаете, – начала женщина шёпотом, – что, если бы не дед – я бы тут не сидела перед вами. Меня бы просто на свете не было.

– В каком смысле?

– У моей бабушки было двое детей: моя мать, младшая, и старший сын. В декабре 1941 года они умирали от голода в своей квартире. Старший сын Алимпий, мой дядя получается, умер 14 декабря. В эти же дни дедушкин друг и наш сосед, с которым они вместе уходили на войну, был в увольнении. Он и рассказал ему об всём, когда вернулся в часть. И дед пришёл на следующий день, принёс продуктов: хлеб, консервы, масло, крупы… Я уж не знаю, где он всё это достал, но эти продукты спасли жизнь моей маме. Она уже не вставала с кровати на тот момент, и бабушка её выходила, разбавляла масло по кусочку в кипятке, крошила хлеб и этой тюрей кормила с ложечки, по чуть-чуть… А дядя Алимпий лежал на балконе, некому было его похоронить. Дед за ночь из оставшейся мебели сделал гроб и отвёз своего сына на кладбище. А утром вернулся обратно в часть. За один день спас жизнь своей семье, а сам погиб, защищая страну, свой город, свою жену и дочь. А вы…

– У меня только один вопрос. В справке, выданной херсонским военкоматом, сказано, что ваша бабушка встречалась с ним в декабре под Гатчиной. Вы можете это как-то прокомментировать?

– Могу. Перед войной дед с бабушкой жили в Гатчине на проспекте 25 Октября.

А когда переехали в Ленинград, то по случайному совпадению их поселили также на проспекте 25 Октября, это нынешний Невский проспект. И они шутили между собой, что из одной Гатчины переехали в другую. Очень любили они свой городок, надеялись туда вернуться когда-нибудь… Во время блокады бабушка с мамой были эвакуированы, и вернулись обратно в Ленинград только в конце 70-х, до этого жили в Херсонской области. Вот и всё объяснение.

Закончив свою речь, женщина поднялась и направилась к выходу. Уже стоя в дверях она обернулась и произнесла напоследок:

– Это ничего не меняет. Я не хочу вас видеть завтра на похоронах. Если у вас есть хоть грамм совести – вы не придёте.

Родионов остался один в кабинете. Шёл дождь за окном, ветер трепал голые ветки деревьев. Жизнь продолжалась, как ей и положено, не суля ни хорошего, ни плохого. Сама по себе.

За годы работы в администрации Родионов наслушался разного, его трудно было вывести из душевного равновесия. Вот и сейчас ему лишь захотелось перекурить и стряхнуть с себя эту историю, как шелуху. Работать дальше. Жить дальше. И никому ничего не объяснять.

Он не знал, что старшего лейтенанта Алексея Денежкина вытащат с того света в медсанбате, и он пройдёт всю войну, закончит её в звании майора, будет командовать батальоном. После войны он женится на Анне Голозовой, они счастливо проживут всю оставшуюся жизнь.

Владимир Леонидович Каргузалов дослужится до подполковника, будет командовать 2-й гвардейской мотоштурмовой инженерно-сапёрной бригадой. В 1943 году за операцию по форсированию Днепра ему будет присвоено звание Героя Советского Союза. Он погибнет в 1944 году от разрыва сердца.

Майор Никифоров Георгий Николаевич также дослужится до подполковника, в феврале 1942 года будет снят с должности командира 880-го полка и переведён в состав внутренних войск НКВД. В 1943 году будет награждён орденом Красной Звезды за успешное выполнение в условиях Отечественной войны заданий правительства по обеспечению службы охраны в тылу действующей Красной армии. Дальнейшая судьба его неизвестна.

А высота «полтора» будет взята 14 февраля 1942 года силами 880-го полка и 366-го сапёрного батальона. Но это уже совсем другая история.

Фотографии с церемонии захоронения 18 октября 2016 года в посёлке Кондакопшино появились в СМИ и социальных сетях в тот же день.

Родионова на фотографиях не было.

Аппендицит

Немцев нашли в начале апреля.

Земля, ещё не оттаявшая после зимы, отходила в траншее неровными смёрзшимися слоями, и в одном из отвалов ковш экскаватора разворотил бруствер пулемётного гнезда, обнажив сгнившие жёлтые кости. Скелет солдата сохранился полностью, только череп был смят и проломан в нескольких местах. Рядом с останками ржавели гильзы от пулемёта MG-42, противопехотная граната с трухлявой деревянной рукояткой и стеклянная фляжка с отбитым горлышком. Рядом с немцем лежал ещё один скелет, и по пуговицам сгнившей гимнастёрки, да ржавой медали «За оборону Ленинграда» его идентифицировали как солдата РККА.

Останки двух бойцов лежали на дне траншеи вплотную друг к другу, почти в обнимку, правая рука красноармейца словно приобнимала немца в районе шеи. Поисковики хлюпали на дне ямы весенней холодной грязью, осторожно снимали слои земли вокруг скелетов. Время сжалось на семьдесят лет и приоткрыло маленькую щёлку: посмотрите, как всё было на самом деле.

Алексей Головач, командир поискового отряда «Витязь», спокойно и обстоятельно, с чувством рабочего превосходства докладывал подъехавшему на место чиновнику:

– Костные останки обнаружены на глубине полутора метров, скелеты в сохранности, за исключением солдата вермахта: череп разрушен полностью, пробит в четырёх местах, разломан по основанию лобной кости. Судя по всему, его просто прикладами добивали, в кровавую кашу. Наш боец погиб предположительно от пистолетного выстрела в упор. Видите, у него руки в районе шейных позвонков немца. Они схватились в рукопашной, наш боец начал его душить и немец, скорее всего, застрелил его.

– Откуда знаешь, что из пистолета? – спросил чиновник.

– Кирилл Сергеевич, – улыбнулся Головач, – мы не первый день в поиске. Рядом обнаружены гильзы от пули калибра 7,65 мм. Такие пули были в пистолетах «люгер», знаменитый «парабеллум».

– А сам пистолет?.. – улыбнулся Родионов.

– …Обнаружить не удалось, – картинно развёл руками командир отряда. – Иначе бы мы, как законопослушные граждане, непременно сдали его органам правопорядка.

– Ох, демоны, попадётесь когда-нибудь!

– Посмотрите в наши честные глаза…

– Короче, – прервал чиновник.

– Так вот. Боец Рабоче-крестьянской Красной армии идентифицирован по пуговицам от гимнастёрки и сохранившейся медали «За оборону Ленинграда». Медаль не номерная, смертного медальона при нём не было, так что личность установить не представляется возможным. А немца определили также по пуговицам и крючкам от кителя, кускам шинели и гранате М-24. Вот они, – Головач протянул на ладони горсть позеленевших от времени пуговиц. – Цинковая фурнитура с четырьмя дырочками, такие были только у немцев. В траншее также обнаружены в большом количестве гильзы от «костореза».

– От чего?

– Немецкий пулемёт MG-42. Наши солдаты прозвали его «косторезом» за исключительную убойную силу. Походу, пулемётчиком был наш фашист, а пулемётчиков ой как не любили, в плен старались не брать. И сразу понятно, почему убивали его с такой жестокостью.

– А сам пулемёт?

– Не было его в траншее.

– Лёша, – напрягся Родионов, – вот сейчас не смешно.

– Да не было, Кирилл Сергеевич, мы же не психи, – пулемёт тырить. И кому он нужен? Столько лет в земле… от него бы труха ржавая осталась.

Родионов и Головач были знакомы пять лет, и, как всегда бывает при длительном знакомстве, между ними выстроилась линия не высказанных вслух договорённостей. Чиновник понимал, что, если отнять у поисковиков хабар, – им станет неинтересно копать, но и те в свою очередь не наглели, чёрным копательством и мародёрством не занимались. Жизнь всегда вносит свои коррективы в букву закона.

– Есть понимание, когда они погибли? – спросил Родионов.

– Да, в период с декабря 43-го по январь 44-го. Эта территория, – командир очертил рукой полукруг, – была под немцами и называлась «Аппендицит», первая линия обороны, самый «передок». Когда в сентябре 41-го немцы вышли к Пулковским высотам, на этом участке создалась благоприятная обстановка для дальнейшего продвижения. Видите эти валы? Здесь насыпи возводили ещё до революции, когда строили ветку Императорской железной дороги. Они защищали пути от метелей и вьюг зимой. И как раз между этими валами по железке можно было скрытно выдвинуть войска по направлению к шоссе. Что немцы и сделали. У шоссе их остановили, конечно, ценой огромных потерь, но в самой линии фронта образовался выступ, вклинивавшийся в нашу оборону. Немцы его звали «Палец», а наши солдаты – «Аппендицит». Командование не раз предпринимало попытки срезать этот выступ и выровнять линию фронта, но всё впустую. Самый замес здесь был с 13 по 16 декабря 1943 года, перед операцией «Январский гром». Выступ мешал атаке на Александровскую. Ещё есть версия, что командование стремилось выровнять линию фронта аккурат ко дню рождения Сталина, но это так себе мнение. В итоге «Аппендицит» атаковали части 189-й стрелковой дивизии силами двух батальонов и одной штрафной роты, даже несколько раз занимали немецкие позиции, но фрицы нас выбивали.

– Ты мне целую лекцию сейчас прочитал.

– Здесь всё в костях, Кирилл Сергеевич. Всё поле перед насыпью, в самих траншеях… По донесениям о безвозвратных потерях тут около пятисот человек лежит, и все с пометкой «оставлен на поле боя».

– Вы же каждый сезон здесь работаете.

– И каждый год находим бойцов. И долго ещё будем находить. У нас семь человек в отряде, у всех работа, семьи… Это капля в море.

По-хорошему, здесь нужна полноценная поисковая операция. С выделением строительной техники, разбивкой палаточного городка, с графиком обследования территории…

– Ну, это не ко мне вопросы, – открестился Родионов.

– А к кому? Вы здесь власть.

– У нас даже целевой статьи нет под такой проект, я уже не говорю о финансировании. Это должно быть решение на уровне правительства города. Нет у района полномочий на такие операции, нет, понимаете!

– Ладно, это я вслух мечтаю…

– Пишите обращение на главу, мы переправим его в профильный Комитет.

– Да там отписка будет, мы всё это проходили уже.

– Скорее всего. Но у района руки связаны. Давай дальше.

– А дальше все просто. С 15 октября 1943 года эти позиция заняла 215-я пехотная дивизия вермахта и стояла до января 1944-го, пока их не выбили окончательно. Пулемётчик наш, скорее всего, оттуда. Бои здесь были жестокие. На Александровку наступал 110-й стрелковый корпус, наступал неудачно, много народу полегло. Но это была масштабная операция, наступление не останавливалось, все рвались вперёд. Не было времени мёртвыми заниматься. Похоронные команды просто сваливали тела в траншею, никто особо не разбирался в те дни, где наши, где немцы… Так бойцы и остались лежать.

– В целом ясно. Хорошо. Звони в полицию, пускай вызывают криминалистов и пакуют останки.

– Кирилл Сергеевич, – замялся Головач, – может, мы сами…

– Не может. Нет у вас полномочий на эксгумацию. И сапёров надо, чтобы гранату забрали.

В этот момент в самой траншее что-то громко плюхнулось в лужу. Нестройно матюгнулись поисковики и буквально через несколько секунд окликнули командира:

– Лёша, тут ещё два бойца. Тоже немцы, походу…

Командир спрыгнул в траншею. Родионов, чертыхнувшись, полез за ним по следу экскаватора, стараясь ничего не касаться и не испачкать пальто и брюки. Резиновые сапоги, всегда лежавшие в багажнике автомобиля для таких случаев, тут же обросли комьями грязи, все хлюпало и чавкало под ногами. Из траншеи несло ледяным могильным духом.

Останки немцев обнаружили случайно. Их бы и не заметили, но от стенки траншеи отвалился пласт земли и открыл нишу, в которой лежали, полусогнувшись и поджав ноги, скелеты двух людей. Из земли торчали полусгнившая немецкая каска, ржавый ствол винтовки и почерневший от времени газбак.

Головач тут же взял в руки немецкий газбак, встряхнул его, радостно услышал, как что-то звенькнуло внутри. Он попытался его открыть, но защёлка тубуса сгнила полностью и сломалась от первого прикосновения. Тогда командир отряда просто с усилием провернул крышку и высыпал содержимое на землю.

Фольга от шоколада, прямоугольные пакетики с презервативами, зубная щётка, бритва, комок сгнившей бумаги, по-видимому, письма, и Железный крест.

Головач с усилием сглотнул, руки его задрожали. Он аккуратно очистил от земли кусок металла.

– Самая распространённая награда вермахта, Железный крест первого класса. – Он замолчал, неуверенно глядя в сторону.

Возникла неловкая пауза, во время которой все участники разговора понимали, о чём это молчание. По закону все трофейные предметы являлись собственностью министерства обороны.

– Хорошо, – улыбнулся Родионов. – Будем считать, что я его не видел.

– Золотой вы человек, – повеселел Головач.

– Зато я видела.

Мужчины резко, как по команде, обернулись. На бруствере окопа у самого края стояла молодая симпатичная девушка и с усмешкой прищуривалась. Шерстяная шапочка, лёгкая синяя куртка, джинсы. Одета легко и удобно. Прядь русых волос выбивалась из-под шапки. Родионов поглядел на неё снизу вверх, вскользь успел подумать, что выглядит по-идиотски, и недовольно спросил:

– А вы, собственно, кто такая?

– Алиса Михеева, интернет-портал «Мойка.ру».

Из неотправленных писем Курта Мольтке, ефрейтора 380-го гренадерского полка 215-й пехотной дивизии

14 декабря 1943 года

Здравствуй, отец! Не знаю, когда смогу отправить тебе это письмо. С каждым днём обстановка на фронте все напряжённей. Но и в этой Богом забытой земле есть место для чуда. Вчера, 13 декабря в 6 утра я сменился с дежурства в районе «Пальца» (я ведь писал тебе о «Пальце»), и был отправлен в расположение батальона. И ровно через час началась сумасшедшая атака русских. Я даже заснуть не успел. Они хлынули на наши позиции с трёх сторон. Фриц Майер, сменивший меня на позиции, погиб в этом бою. Наши солдаты сражались храбро, но русские озверели от ненависти, они ползли и ползли вперёд, цепь за цепью, линия за линией. Это жестокий, хитрый враг, но и бесстрашный, надо отдать им должное. Здесь все идёт не так, как мы планировали.

Через два часа все было кончено, русские ворвались в наши траншеи и захватили «Палец». Я наблюдал за этим со стороны из расположения батальона. Всё поле перед насыпью было усеяно трупами наших и русских солдат. И знаешь, что было самое жуткое? Тишина после атаки. Я сейчас попробую объяснить. Всегда после успешной атаки начинается зачистка траншей от врага. Раненых или берут в плен или добивают выстрелом на месте. Но тут не было выстрелов. Это значит, что не было раненых. Погибли все, кто находился на позициях, абсолютно все.

С начала атаки полк подняли по тревоге. На фронте в эти дни установилось затишье, поэтому всё внимание командования 18-й армии было обращено на нас. Из штаба пришёл приказ: сектор должен быть возвращён и сохранен.

Наша 2-я рота под командованием лейтенанта Шенка, 10-я рота обер-лейтенанта Шёпфлина и взвод штурмовой роты атаковали «Палец» со стороны разрушенной деревни Redkoe Kuzmino. Мне сложно описать этот бой, отец. Как будто всё вокруг сошло с ума. Мы быстро преодолели отрезок поля, отделяющий нас от валов вдоль железной дороги. Наши миномёты подавили врага и позволили ворваться в траншею, и вот тут начался настоящий ад. Весь день мы пытались выбить русских из траншей, но они вцепились в них зубами, каждое ответвление, каждый боковой ход превращался в неприступную крепость. Они забрасывали нас гранатами, поливали из пулемётов и никак не хотели умирать.

С правой стороны контратаковала 3-я рота под командованием гауптмана Штейма. И когда они взяли свой участок «Пальца», и мы сжали русских с двух сторон – началась рукопашная. Весь день во время боя русские пытались прислать своим частям подкрепление, но наши пулемётчики не давали им подойти. К вечеру в траншеях осталась горстка бойцов, человек десять-пятнадцать. Сами траншеи были завалены телами, и в этом месиве уже сложно было разобрать, где наши, а где русские. И вот эти обречённые на смерть люди, грязные, рваные, с диким взглядом, в котором уже нет ничего человеческого, достали штыки, сапёрные лопатки и бросились на нас с диким криком. Одновременно с этим русская артиллерия начала работать по позициям «Пальца», несмотря на то, что там были их собственные солдаты. У этих зверей нет понятия о воинской чести, они не берут в плен и готовы размолотить всех, даже своих, лишь бы одержать победу.

Признаюсь честно, отец, мы дрогнули. Мы не выдержали этой атаки мертвецов и воя мин над головой, и по свистку фельдфебеля откатились метров на сорок. А как только стемнело, русским всё же удалось направить подкрепление к захваченным траншеям «Пальца».

После девяти вечера мы снова пошли в атаку, на этот раз не поротно, а мелкими группами, по пятнадцать-двадцать человек. Под прикрытием темноты, нам удалось вплотную приблизиться к «Пальцу», мы вновь ворвались в траншеи, снова началась рукопашная. Участок постоянно подсвечивался осветительными ракетами, и было похоже, что нас забросили в мерцающий сон. Я не знаю, сколько прошло времени: и бомбёжка, и контратаки русских, взрывы гранат, свист пуль, треск автоматных очередей – всё смешалось в дрожащий студень без времени и без смысла. Я даже не помню, как мы подошли к кончику «Пальца». Мы пробирались в траншеях по телам убитых, остро пахло кровью и мочой.

В какой-то момент мне захотелось умереть.

В темноте меня сбили с ног, и не было сил подняться. Я лёг на чьё-то тело, лицо моё вплотную приблизилось к лицу убитого. Он вонял нечистотами и смертью, но мне уже было всё равно. Я закрыл глаза и мгновенно заснул, отец. Не знаю, сколько я спал, может быть пять часов, а может быть пять минут, но когда я проснулся, вокруг звучала родная немецкая речь. Русских выбили с «Пальца», всё было кончено.

Странное чувство поселилось в душе. Несмотря на то, что мы победили – полная апатия, никакой радости. Пропали все чувства, даже страх смерти. После боя, перед самым рассветом наш пулемётчик Ганс Винкельхок поднялся на бруствер первой линии траншей и закурил. Сам грязный, руки по локоть в крови, он просто стоял, курил и смотрел в сторону русских позиций. До переднего края было не больше ста метров, и снайпер противника тут же начал вести огонь. Он стрелял по Гансу и никак не мог попасть, а тот не уклонялся, просто стоял и курил, даже когда русская пуля щёлкнула его по каске. Он только пошатнулся на краю окопа. И никто его не осудил, никто не крикнул: «Ганс, что ты делаешь?» Просто это было… так нормально, так естественно, что не вызывало никаких сомнений в его праве. Только докурив сигарету, отбросив окурок в декабрьскую слякоть, Ганс спрыгнул в окоп и подошёл к своему пулемёту.

После боя наш измотанный батальон был снят с позиции и отправлен в тыл на отдых в деревню Mestelevo, но пополнения мы не дождались, уже после обеда поступил приказ вернуться и занять оборону. На позициях «Пальца» нас ждал штурмовой батальон, прибывший из резерва 18-й армии. Рослые, откормленные парни в чистой форме: рядом с ними мы казались расхристанным сбродом. Они фотографировались в траншеях на фоне окоченевших тел русских солдат, были в целом веселы и довольны жизнью. Сволочи, даже трупы не убрали! Когда гауптман Баудер, принявший командование нашим батальоном после ранения Альтштадта, сделал замечание их командиру, тот лишь отвернулся, словно ничего не слышал. Тогда гауптман отказался принимать позиции в таком состоянии. Командир штурмового батальона разозлился, навис над Баудером и начал, брызжа слюной и матерясь, как грузчик в пивной, требовать, чтобы тот отдал нам приказ занимать траншеи. Баудер роста невысокого, но крепкий, коренастый, из тех людей, что не хвалят день, пока не наступит вечер. Он коротко развернулся и ударил командира штурмового батальона под дых. На этом разговор был окончен. И пока штурмовики убирали трупы, Баудер связался со штабом полка и добился, чтобы одна рота этих чистюль осталась для усиления. Так было правильно. Оставшимися силами нам «Палец» не удержать.

Я наблюдал за командиром краем глаза, пока устанавливал пулёмет на бруствере окопа, и мне пришло в голову, что он самый настоящий хамельнский крысолов, а мы – неразумные дети; сейчас он достанет дудочку, заиграет свою волшебную мелодию и мы, зачарованные её звуками, прямиком зашагаем к позициям русских.

Знаешь, отец, эта мысль не кажется мне такой уж безумной.

– Сколько стоит Железный крест?

Оказавшись в дурацкой ситуации на раскопе, Родионов пригласил журналистку в кафе, чтобы в спокойной обстановке всё объяснить. Еле заметным кивком позвал с собой командира поисковиков. Они сели в «Белом кролике» в центре города.

– Это зависит от сохрана, от класса, – уверенно начал Головач и достал из кармана награду. – Видите, застёжка на реверсе награды, а верхняя рамка гладкая – это значит, что крест первого класса. У второго класса на вершине впаяно кольцо для крепления ленты. В остальном они идентичны.

Девушка явно заинтересовалась, а Родионов занервничал.

– А кого им награждали?

– Всех. Надо было выполнить пять особо опасных заданий и быть награждённым Железным крестом второго класса.

– Как интересно, – Алиса лёгким движением руки поправила прядь волос, так невзначай, по-женски, как бы говоря этим: я ничего не понимаю в ваших мальчишеских штуках. – Так сколько он стоит сейчас?

– Ну… от десяти до двадцати пяти тысяч рублей. Опять же…

Родионов толкнул поисковика ногой и перебил:

– Вы с какой целью интересуетесь? Все предметы, оружие и амуниция, найденные во время поисковых работ, являются собственностью Министерства обороны и будут переданы по акту в районный военкомат. Мы не торгуем трофеями.

– Разумеется, – улыбнулась журналистка. – Вы не против, если я включу диктофон?

– Против. Я готов в частном порядке ответить на ваши вопросы, но, если вам нужен официальный комментарий, – обращайтесь в пресс-службу администрации. Я не уполномочен общаться со СМИ.

– Хорошо, хорошо…

– Как вы вообще там оказались?

Девушка доверительно потянулась к чиновнику через столик, так близко, что он услышал запах её волос, и тихо произнесла:

– В кроличью нору свалилась.

И глазами стрельнула. Родионов сглотнул.

– Хорошо. Какие у вас вопросы?

– На прошедших недавно общественных слушаниях был утверждён проект планировки территории района. На том месте, где мы с вами встретились, будет построен образцовый жилой квартал. При этом, насколько мне известно, территория не обследовалась на наличие взрывоопасных предметов и неучтённых воинских захоронений. Как вы это прокомментируете?

Милая девушка исчезла. Напротив Родионова сидел опытный, въедливый журналист, полностью владеющий историей вопроса и знающий, что спрашивать. Чиновник понял, что попал на крючок, как доверчивый сытый сазан, но попытался ещё трепыхнуться, соскочить.

– Ну, как не обследовалась? – Кирилл Сергеевич добродушно улыбнулся. – Вот прямо сейчас и обследуется. Мы, по-вашему, просто так в грязи там ковырялись? Только сегодня за один день поисковым отрядом «Витязь» были обнаружены останки четырёх солдат, один наш боец и трое, предположительно, немцы.

– Это всё замечательно, только по закону застройщик сначала должен был провести необходимые инженерные работы, а потом приступать к планировке территории, – Алиса сделала ударение на слове «сначала». – А что мы наблюдаем сейчас? ООО «Стройинвест» уже проект на своём сайте опубликовал, а работы по поиску бойцов только начались.

– Простите, по какому закону?

– Постановление Правительства Российской Федерации номер четыреста два. Слыхали о таком?

– Нет, знаете, первый раз…

– Определяет перечень видов инженерных работ перед застройкой.

– Ну, я не в отделе строительства работаю, я больше с поисковиками…

– Зачем вы виляете?

Подсекла и потянула. Всё, крючок плотно зацепил губу, и даже прервать разговор у чиновника не было повода. Родионов переглянулся с поисковиком.

– В кроличью нору, говорите?.. Ладно, давайте начистоту. Я ведь прекрасно знаю ваш портал, вы одну гадость про городскую власть пишёте. Что бы я ни сказал – вы мои слова перевернёте и вырвете из контекста, если так будет нужно для репортажа. Вот вы говорите, «четыреста второе постановление», а кто его контролирует? У района нет полномочий обязать застройщика провести эти работы. Мы можем написать ему, порекомендовать, пальцем погрозить, а обязать не можем: земля в частной собственности. Вот так устроен этот закон.

Идём дальше. Во всей нашей необъятной стране организацией поисковых работ перед застройкой занимаются муниципальные образования, за исключением трёх городов федерального значения: Москва, Севастополь…

– Санкт-Петербург. Это я знаю.

– Не сомневаюсь. Только поисковые отряды – это общественные объединения, они не подчиняются ни городской, ни районной администрации. Где хотят – там и работают. И по факту получается, что как только начинается новая стройка, я звоню вот этому человеку, – Родионов указал на командира отряда, – и прошу его: Лёша, выйди, пожалуйста, на территорию, иначе всё застроят к чёртовой матери. И Лёша выходит со своим отрядом, и поднимает бойцов, и мы их хороним потом со всеми воинскими почестями. А если бы не было Лёши – их кости перемолол бы экскаватор, и всё. Понимаете? А вы, вместо того, чтобы писать о реальных проблемах, о лакунах в законах и подзаконных актах, начинаете кошмарить район в своих статьях.

Официант принёс три кофе и чизкейк для девушки. Пока он выставлял заказ на стол, повисла неловкая пауза. Алиса сделала глоток горячего капучино, прищурилась.

– Вы какую-то ведьму из меня слепили, а я всего лишь хочу разобраться.

– Так разберитесь, напишите о проблемах района, об отсутствии финансирования. Мы бьёмся, как рыба об лёд, чтобы совладать с застройщиком, а от вас одни плевки в спину.

– От меня?

– Ну, не от вас лично… Извините, если обидел.

– Вы меня тоже извините, я как-то агрессивно начала разговор. Я просто не привыкла к откровенности в свой адрес, и опыт общения с чиновниками у меня был не самый лучший.

– Знаете, что мы сделаем? Давайте обменяемся телефонами, – Родионов протянул девушке свою визитку, – и, если у вас появятся вопросы, вы звоните мне напрямую. И с застройщиком не всё так плохо: на контакт идёт, от поисковых работ не отказывается, выделил экскаватор. Я думаю, общими усилиями справимся.

– А что будет с немецкими солдатами?

– Отдадим Народному совету Германии, есть такая организация, – ответил Головач. – Они их похоронят на немецком кладбище подо Мгой.

Прощались почти друзьями. Алиса попыталась заплатить за свой заказ, но Родионов великодушно отверг её неуверенный порыв. Мужчины провожали журналистку долгим ноющим взглядом.

– Классная задница, Кирилл Сергеевич?

– Не борзей.

Через два дня на портале появилась статья «Стройка на костях», прочитав которую Родионов матюгнулся, достал телефон, чтобы позвонить журналистке, но равнодушный женский голос сообщил, что абонента с данным номером не существует.

Из неотправленных писем Курта Мольтке, ефрейтора 308-го гренадерского полка 215-й пехотной дивизии

15 декабря 1943 года

Здравствуй, отец!

Сегодня в батальоне праздник – из обоза прислали чистое белье, свежие одеяла и порошок против вшей. Отвратительно пахнет, скажу я тебе, но штука действенная. Мы не мылись две недели, и, если бы я оказался сейчас перед твоими глазами, ты бы не узнал собственного сына, и ещё, пожалуй, зажал бы нос, потому что несёт от меня на несколько метров. Батальон вонючих уродцев.

Лейтенант Шенк сказал, что наша рота по графику будет мыться завтра: полчаса на отделение. Это сказочное время, можно отскрести въевшуюся под кожу грязь, и даже почесать себе за ушком. На войне самые обычные вещи вдруг обретают великую ценность.

Вчера вечером, когда мы очистили позиции «Пальца» от трупов и восстановили траншеи, лейтенант позволил отправить одного человека в ларёк к маркитанту, мы пили коньяк, ели шоколад. Полевая кухня расстаралась и не пожалела нам тушёнки на ужин. Кажется, такие дни больше всего запоминаются, заполняют пустоту в душе… Как будто тёплый ветерок подул с моря.

Русские не проявляли активности весь день, вели ленивый обстрел, мешая восстанавливать позиции, зализывали раны. Нам крепко досталось, но враг был разбит. Только Ганс Винкельхок никак не может прийти в себя, даже коньяк ему не помог. Сидит у своего пулемёта и смотрит пустым взглядом в одну точку. Я не раз видел такой взгляд у наших бойцов. Что-то ломается в человеке, и он уже не может найти смысла во всём происходящем, перестаёт ценить собственную жизнь. Солдат с таким взглядом – не жилец, он притягивает смерть, и от него стараются держаться подальше.

Помнишь, полгода назад, когда англичане разбомбили наш дом, мне дали отпуск на три недели? В Хайльбронне я встретил нашего соседа Эверта Готтфрида. Он вернулся по ранению, насовсем. Его призвали на два года раньше меня, оказывается, он служил в 11-й пехотной дивизии, под Sinyavino, это километров сто от наших позиций. Ты должен помнить Эверта, мы вместе ходили в народную школу, только он был старше на несколько лет, потом ушёл в профессиональную школу и отучился на переплётчика. Так вот, он начал войну ещё во Франции, потом учился в Потсдаме на офицера. В боях под Sinyavino он был в звании лейтенанта, и ему оторвало правую ногу. Мы встретились около ратуши, он стоял на костылях и смотрел на старинные часы на башне. Стрелка подходила к двенадцати.

Он узнал меня, но особой радости от встречи не выказал. Его взгляд… Он был точь-в-точь, как сейчас у Ганса, как до этого у Фрица, Отто и ещё многих, многих наших ребят: смесь грусти и пустоты. Мы обменялись парой фраз, поговорили о событиях на Восточном фронте, я ругал наше командование, а он только сдержанно улыбался в ответ.

В этот момент часы пробили двенадцать. Ангел справа от часов поднял свой горн, и позолоченные бараны под циферблатом столкнулись лбами. Золотой петух прокукарекал, а второй ангел, тот, что слева, перевернул песочные часы.

Эверт повернулся ко мне и сказал: «Когда-нибудь всё это закончится, и кем мы вернёмся в обновлённый мир? Героями войны? Нет. Вот этими песчинками. Нас переворачивают из стороны в сторону, и мы течём, течём…»

Через неделю его убило во время очередной бомбёжки.

…Пришли повара с флягами. Обед. Отец, я прервусь ненадолго, а вечером обязательно допишу тебе. Вот будет занятно, если ты получишь все мои письма одновременно.

Что-то неприятно шипело и булькало в недрах кофейного аппарата. Диваны в приёмной были мягкими, комфортными, но Родионов ёрзал и никак не мог удобно устроиться. В прозрачной папке лежала распечатанная статья и подборка документов о поисковых работах. Родионов ослабил галстук. Было душно.

Неумолимо зазвонил телефон. Секретарь сняла трубку.

– Кирилл Сергеевич, проходите, глава ожидает.

Огромный кабинет. Длинный лакированный стол.

– Владимир Иванович, вызывали? – голос неожиданно задрожал, и Родионов кашлянул для уверенности.

Глава ничего не ответил, небрежным движением руки указал место рядом с собой. Бросил на стол распечатанную статью.

– Что это?

– Я сейчас все объясню…

– Да уж постарайся.

Глава был человеком скрытным и недоверчивым, что для его должности являлось скорее плюсом. Людей видел насквозь. Решения принимал мгновенно, и никогда их не менял, даже если они были ошибочными. Болтали про него разное: и что откаты берёт, и что служба заказчика у него, как болонка на привязи, – но слухи тем и волнительны, что их невозможно проверить.

Родионов сбивчиво начал рассказывать о встрече с журналисткой. Если вляпался, главное, не врать. Глава слушал его с полминуты, а затем внезапно смял статью и швырнул бумажный комок в начальника сектора.

Лицо его наливалось кровью долго и страшно, словно включился внутренний подзавод, и глава ждал, пока ярость достигнет точки кипения и прорвётся с матами и слюной.

– Я-а-а-а… Меня-а-а-а… – взревел глава. – С утра в хвост и в гриву… Без вазелина… Со всей пролетарской нежностью… А ты-ы-ы… – он захлёбывался словами. – Жопой перед тобой покрутили – и поплыл, как кусок говна в проруби… Ты головой думаешь или яйцами?

– Да я же…

– Ты же… Бык на лыжах! Пиши опровержение, чтоб через час у меня на столе лежало. Вылетишь у меня, как пробка, с госслужбы… Дармоеды… Я научу вас Родину любить…

Уже в дверях, стоя на ватных ногах, Родионов обернулся.

– Владимир Иванович…

– Ты ещё здесь?

– Бойца нашего похоронить надо.

Глава устало посмотрел на Родионова, как на дурачка:

– Пошёл вон с глаз моих.

Ещё до обеда опровержение опубликовали на сайте администрации, но уже пошла волна в социальных сетях, десятки постов, сотни репостов, тысячи комментариев. Региональные группы и подкасты бурлили, обсасывая новость со всех сторон, и проклинали бездушную власть.

К вечеру позвонил Гнатюк:

– Наслышан, Кирилл Сергеевич, сочувствую.

– Вот давайте без этого…

– Есть разговор.

Чиновник оделся быстро, компьютер выключать не стал. В дверях его поймала помощница:

– Кирилл Сергеевич, вас женщина одна уже два часа дожидается.

– Ну, так примите её.

– Говорит, ей лично вы нужны.

– Наташа, завтра, завтра. Скажи, что у меня не приёмный день.

С помощником военкома встретились в сквере напротив здания администрации. Гнатюк начал вкрадчиво, но сразу по делу:

– Вам знакома фамилия Коряков?

– Нет.

– Этот человек сейчас работает в Комитете по борьбе со СМИ, сам местный, из бывших ментов, возглавлял райотдел. Есть мнение, что это он заказал известную статью. И именно он сейчас главный претендент на кресло главы. Это не государственник – бизнесмен чистой воды. Его задача – рубить бабло, подмять под себя все строительные истории.

– А откуда информация?

– От «серых». Инфа – сотка. А самое главное, он готов прийти не просто так, а с заносом. А занос по данной должности вы даже себе представить не можете. Я, конечно, точно не знаю, свечку не держал, но пять лет назад на должность начальника одного таможенного управления по Северо-Западу занос был триста кусков. И не рублей, как вы понимаете. Накиньте инфляцию, уровень должности и примерно можете представить сумму. А для него и для тех, кто за ним стоит, триста тысяч – это вообще не деньги.

– На уровне губернатора решают?

– Не думаю, «вицики», скорее всего. Есть ещё один претендент, вы его прекрасно знаете, по фамилии Дикий. Его недавно с позором выгнали из Комитета по энергетике, человек три месяца без работы сидит. Но я не уверен, что у него будет столько денег для заноса.

– А чем же нынешний оплошал? Из-за статьи?

– Не смешите, кого интересуют какие-то писульки? Статья только повод. А причина в том, что он не умеет договариваться. «Стройинвест» им очень недоволен. Он не согласовывает им начало строительства без соцпакета: школа, садики, поликлиника… А за этой фирмой стоят серьёзные люди, и они не готовы терять серьёзные деньги. Плюс, он старый уже, шестьдесят пять лет – не шутка. Он реально динозавр, привык к цивилизованной коррупции, когда все раз в месяц стабильно заносят. По чуть-чуть, но в сумме нормально набегает. Учреждения – с мёртвых душ зарплату, коммерсы – барашка в бумажке… А для Корякова – это не интересно, он новой волны чиновник, беспредельщик. Ему нужны миллионные откаты, он на эту мелочовку не будет размениваться.

– Зачем вы мне это все рассказываете?

Гнатюк улыбнулся.

– Вот мы и подошли к самому главному. Когда новый упырь придёт – он начнёт вычищать прежнюю команду. Головы полетят россыпью. Но и нынешний перед уходом может дров наломать… Вот вы на охоте были когда-нибудь?

– Нет.

– Это очень, очень зря. Рекомендую. Незабываемо бодрит. Жаль, но тогда вы не знаете, как раненый кабан себя ведёт. О-о-о… Это действительно страшно. Он крушит все на своём пути. Так и этот может: чтобы выжженное поле после себя оставить. В общем, Кирилл Сергеевич, тяжёлые времена наступают. А за вами «косяк» с этой статьёй.

– Ну, я не такой большой начальник, чтобы быть кому-то интересным.

– Так я же не пугать вас пришёл. В страшные времена кто-то гибнет, а кто-то выплывает наверх. Это когда всё устаканится, возможности карьерного роста нулевые, а в момент перемен надо только успеть оказаться в нужном месте, в нужное время. И у одного моего знакомого есть выходы на Корякова, они вместе служили. Он сам к нему на поклон пойдёт, но могу и за вас слово замолвить.

– Так мне предложить ему нечего.

– Это сейчас нечего. А у меня есть идея, как из вашего сраного и нищего подведа сделать ветеранский центр с программами наставничества для молодёжных организаций. Это актуалочка сейчас. И можно будет под это дело привести деньги из города. А с хороших денег можно сделать хороший занос. И себя не забыть.

– И вы, конечно, это учреждение хотите возглавить?

– Возражать не буду.

– У сраного подведа, как вы говорите, уже есть руководитель.

– Полетаева, что ли? Вот кого надо менять в первую очередь. И она не усидит на своём месте.

– Нина Николаевна хороший управленец.

– Зря вы её защищаете. Я пока не буду развивать эту тему, но вы запомните мои слова: она первая вас подставит, стоит чуть-чуть оступиться… В общем, подумайте. Очень шаткая у вас позиция, но из неё можно достойно выйти. От вас нужен ответный ход. Главу уже не спасти, а Коряков оценит ваше бездействие.

– Падающего – подтолкни?

– Не мы такие, жизнь такая. Всего наилучшего.

После разговора Родионову захотелось помыться.

Из неотправленных писем Курта Мольтке, ефрейтора 380-го гренадерского полка 215-й пехотной дивизии

15 декабря 1943 года

Сегодня над позициями русских пролетел наш самолёт-разведчик «Фокке-Вульф», разбрасывая листовки, но лётчик не учёл потоки ветра в ста метрах над землёй, и практически все листовки отнесло к нашим позициям. Маленький прямоугольный кусок бумаги с косыми жирными зелёными линиями, что-то написано по-русски. Судя по цифрам, обращение к бойцам 189-й стрелковой дивизии. Но каждый из нас, кто поднял с земли этот листок, подумал об одном и том же: это обращение к нам. Настроение сразу испортилось.

После обеда из штаба дивизии приехал с проверкой подполковник Шельм, он был очень удивлён, что мы не убрали трупы с позиций, а только перевалили их на бруствер траншей, используя вместо мешков с песком. Он орал на капитана Баудера, потребовал всех наших погибших солдат отнести в тыл, к обозу и передать похоронной команде, привести в порядок траншеи. Смешной человек, мы ходим по колено в талой грязи, нет досок, брёвен, мы как в мышеловке на этом «Пальце»: некуда даже сбрасывать отстрел пулемётных гильз. Сапёры за ночь под регулярным беспокоящим огнём русских восстановили проволочные заграждения, потеряв одного человека убитым и трёх ранеными. И это всё, что мы можем сделать в таких условиях. Честно говоря, было жалко убирать трупы, они служили дополнительной защитой. Окоченевшее тело хорошо держит пулю.

Подполковник привёз плохие новости: русский перебежчик сообщил, что противник готовит новую атаку на позиции «Пальца», штурм начнётся завтра утром.

Эта новость ввергла нас в уныние, только Ганс Винкельхок, наконец, оживился. Он снял с какого-то русского коричневые фланелевые перчатки, сел в блиндаже и начал чистить и смазывать свой пулемёт, напевая себе под нос мотив «Девушки под фонарём». У него прорезался аппетит, Ганс ежеминутно отвлекался, выдавливал из тюбика пайковый сыр прямо в рот. «Ганс, ты бы лучше начистил свой запасной ствол», – шутили ребята. Но Винкельхок не понял шутки, сказал, что запасной ствол не пригодится.

Всё это странно, отец! Русские понесли ощутимые потери, только сумасшедший решится на повторную атаку, когда уже упущен момент внезапности. Мы убиваем этих азиатов день за днём, выкашиваем пулемётными очередями, морим голодом, разрываем снарядами, но они воскресают и через три дня вновь готовы атаковать. Нам никогда не завоевать эту дикую северную страну, потому что мы не умеем воскресать.

Когда стемнело, лейтенант Шенк отправил меня и Ганса на правый фланг, на позиции штурмовой роты. Мы должны были забрать у них ящик с патронами. Эти бравые ребята, эти псы войны, каждый из которых был вооружён новенькой штурмовой автоматической винтовкой, сидели в подавленном состоянии. Да, не каждый из них доживёт до завтрашнего вечера. В моем газбаке лежал Железный крест, который мне вручили после боев за Spasskuyu Polist, он ударялся о стенки и гремел на ходу. Эти болваны зашипели, что я демаскирую их позиции. Тяжело им завтра придётся. Ганс плюнул одному из них под ноги, завязалась словесная перепалка.

Внезапно метрах в десяти от позиций разорвался снаряд, выпущенный из русской пушки, штурмовики попадали в грязь, над головой засвистели осколки. Ганс повернулся ко мне и сказал: «Не знаю, кого больше хочу убить: русских или этих трусов». Оставшуюся часть дороги мы молчали.

Сейчас уже глубокая ночь, но никто не спит. Пока я пишу эти строки, на стороне русских снова всё пришло в движение. Шумят тягачи, подтягивая артиллерию, над окопами стоит гул, вырастающий из топота сотен ног и приглушённых голосов солдат противника.

Я сижу в блиндаже, тускло мерцает огонь в печке, буквы пляшут перед глазами, но я должен писать. Если я поставлю точку, то сойду с ума от бессилия.

Я не успею отправить тебе это письмо, но какое это имеет значение, ты не отвечаешь…

Я прошу… не молчи, отец!

Почему ты молчишь?..

Главу сняли через неделю после выхода статьи, и уже на следующий день в администрацию привезли Корякова.

Это был плотный мужчина среднего роста с красным, мясистым лицом и мягким, почти детским подбородком. Он ни к кому не приглядывался, шёл вальяжной походкой хозяина, поправляя полы дорогого пиджака. Блестели лакированные туфли и позолоченные запонки, и сам он сиял, как купол церкви солнечным днём. Улыбался новый глава широко, от всей души, добродушно похохатывал при разговоре. Крепкий водитель двух метров росту шёл следом и нёс коробку с личными вещами.

Впрочем, добродушие нового хозяина района никого не могло обмануть. На первом же аппаратном совещании он грубо прервал доклад начальника отдела культуры. Тот по привычке расписывал успехи отдела и упомянул о третьем месте на международном конкурсе инструментальных исполнителей.

– Третье? И что, это успех?

– Ну… Это серьёзный международный конкурс, можно считать, что наши ребята очень достойно выступили, – завилял начальник отдела.

– Здесь я буду решать, какое место достойное, а какое нет. Запомните все: ниже первого для меня мест не существует, а значит, и для вас тоже.

Внешне ничего не изменилось, только воздух в администрации сгустился, ходить по коридорам старались тише и как по команде перестали опаздывать на работу.

Через три дня в отпуск с последующим увольнением по собственному ушли начальник отдела строительства и инвестиций и директор службы заказчика.

На четвёртый день Коряков представил заместителям и начальникам отделов своего советника: молодую, ухоженную девушку лет тридцати с хищной улыбкой и бл***ким взглядом. Он переключил на неё все вопросы социальной сферы и взял под личное управление отдел строительства. Разделяй и властвуй: замы не понимали, с кем и что теперь согласовывать, администрацию затрясло.

К концу недели у главы дошли руки до Родионова.

– Заходи, садись, чувствуй себя как дома, – по-свойски махнул Родионову рукой.

– Но не забывай, что в гостях, – добавила помощница.

Родионов присел. Стул показался горячим.

– Мы с Аллочкой наслышаны о тебе. Ты всё сделал правильно.

– Кирилл Сергеевич умеет принимать самостоятельные решения, – Алла даже не улыбнулась, а чуть обозначила улыбку, при этом неотрывно смотрела в глаза Родионову, заставляя его отвести взгляд.

– Это всё замечательно, – продолжил глава, – только отныне слово «самостоятельно» забываем. Все решения и вопросы по поисковым работам согласовываешь с Аллой. Если она тебе что-то поручает, считай, – это я поручаю. Я внятен?

– Так точно!

– Вот это по-нашему.

Родионова не покидало чувство, что весь разговор был срежессирован заранее, и его, как волан, кидают из стороны в сторону.

– Чтобы не было иллюзий… Я, Кирилл, пришёл в район надолго, а в людях прежде всего ценю преданность. Парень ты перспективный, в начальниках сектора засиделся. Ты уж не разочаруй меня.

Глава говорил спокойно, не давил, но при этом каждым словом пробовал Родионова на зуб, внимательно следил за его реакцией.

– Теперь к делу. Все поисковые истории в новом квартале сворачивай, хватит уже в земле ковыряться. На следующей неделе застройщик выйдет на нулевой цикл.

– Но мы же ещё не все обследовали, – растерялся чиновник, – если пойдёт экскаватор – полезут кости.

– А ты сделай так, чтобы не полезли, а если полезли, то тихонько, почти бесшумно.

– Поднимется волна в СМИ…

– Не поднимется, этот вопрос Аллочка возьмёт на себя.

Повисла пауза, которую нельзя было затягивать. Глава произнёс все, что хотел. Для Родионова настал момент истины, когда надо было принимать решение, но правильного решения не было. Он прислушался к себе, но ничего не услышал, кроме гулкой пустоты. Ничего не было, кроме пустоты и многолетней привычки к подчинению.

– Я вас услышал, Леонид Александрович!

– Вот и ладушки.

– Надо будет похоронить… – к горлу подступил неприятный комок.

– Обязательно похороним. Готовь церемонию, напиши мне речь. Всё сделаем в лучшем виде.

Уже в дверях глава остановил Родионова и спросил:

– Ты ведь знаешь этого… из военкомата… Как бишь его?

– Гнатюк, – подсказала Алла.

– Точно. Что за фрукт?

– Грамотный специалист, хорошо знает нормативную базу, языком не болтает.

– Вот это главное. Ну, всё, иди…

Выходя из приёмной, Родионов механически отметил, что пропали мягкие удобные кресла и на их месте появились обычные скамейки.

У кабинета его перехватила помощница Наташа.

– Кирилл Сергеевич, помните, неделю назад вас старушка дожидалась?.. В общем, она опять приходила, просила передать это вам. – Помощница протянула Родионову несколько пожелтевших от времени листков.

– Что это?

– Письмо, которое её мать то ли получила во время войны, то ли сама написала…

– А мне оно зачем?

– Она сказала, что может быть в школьный музей передать. Там вроде бы о боях за наш город.

– Ну, так пусть идёт в отдел образования. Я-то здесь при чём?

Наташа виновато пожала плечами, но руку с письмом не убрала.

– Ладно, давай, посмотрю позже.

Голова гудела. Пустота в душе наполнялась чем-то тягучим и липким. Родионов открыл окно и закурил прямо в кабинете. Настроение было мерзкое.

Зазвонил мобильный, незнакомый номер.

– Кирилл? Здравствуйте, это Алиса… Нам надо поговорить.

Из неотправленных писем Курта Мольтке, ефрейтора 380-го гренадерского полка 215-й пехотной дивизии

16 декабря 1943 года

Не умру, не умру, не умру… не умру, не умру, не умру, не умру, не умру… не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру… не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру…

Отец, страшно…

Весна обрушилась вдруг и без подготовки; в один день зазвенела капель, зажурчали ручьи в проталинах, воздух стал тёплым, вкусным, наполнился голубиным клёкотом, вороньим граем; земля, размякшая от внезапной слабости, пачкала брюки, липла к обуви и, казалось, всё вокруг, родившись заново, было скользким и ошарашенным.

У памятника, перед самым постаментом стояли на подставках четыре гроба. Полукругом выстроились ветераны, школьники, официальные лица. Справа и слева от памятника – фигуры солдата, склонившего голову – в ряд уходили бугорки могил.

Иерей поправил стихарь, его помощник достал зажигалку и поджёг ладан в кадиле, по воинскому мемориалу поплыл запах благовоний.

– Братья и сестры, помолимся в память усопших воинов за веру, Отечество и народ жизнь свою положивших, от ран и глада скончавшихся, невинно умученных… Прости им, Господи, прегрешения их, вольныя и невольныя…

Благословен Бог Наш, ныне и присно и во веки веков, аминь!.. Молим Тя, Преблагий Господи, помяни во Царствии Твоем православных воинов, на брани убиенных, и приими их в небесный чертог Твой, яко мучеников изъязвленных, обагренных своею кровию, яко пострадавших за Святую Церковь Твою и за Отечество, еже благословил еси, яко достояние Твое…

Напряжённо замерла в стороне рота почётного караула.

По окончании литии к микрофону пригласили главу.

– Дорогие друзья! Сегодня мы хороним советских солдат, отдавших жизнь за свободу и независимость нашей Родины, за нас с вами. В преддверии Дня Победы над фашистскими захватчиками…

Родионов обернулся – по аллее, ведущей к воинскому захоронению, торопливо шагал командир поисковиков. Обойдя присутствующих с краю, аккуратно протиснулся сквозь толпу и встал рядом с чиновником, успел произнести:

– Пробки жуткие, Кирилл Сергеевич…

Окинул коротким взглядом пространство перед памятником… и начал меняться в лице. Так и замер с открытым ртом, окаменев скулами, лбом, подбородком.

– А почему четыре гроба?

– Все нормально, Лёша, так надо, – ответил Родионов, не оборачиваясь.

Головач приблизился вплотную к чиновнику и зашептал в самое ухо:

– Нет, не нормально. Мы нашли одного солдата РККА, одного! Откуда четыре гроба? Вы что…

Командир не решился произнести вслух свою догадку, настолько она его оглушила.

– Отойдём, – сказал Родионов.

И он спокойно, обстоятельно рассказывал поисковику, что Народный совет Германии отказался принимать останки, потому что при них не обнаружено смертных медальонов, а значит, невозможно установить личности солдат вермахта, а значит, люди, которые занимаются этим в России, не получат со стороны Германии никакого вознаграждения. Он рассказывал, что в морге, куда поступили останки, не интересовались, кто немец, а кто русский, а службе по вопросам похоронного дела вообще всё равно: они получили заявку на четыре гроба, и подготовили ровно четыре гроба, и выкопали могилу достаточной для этого ширины. Да, это ошибка, но они случаются в нашей работе, а собравшимся здесь людям не надо знать всей правды, иначе выйдет скандал. Родионов рассказывал убедительно, он умел это делать, но сам не верил ни единому произнесённому слову.

– Так действительно будет лучше для всех, – Родионов по-отечески положил руку на плечо командира.

– Да пошёл ты! – Головач дёрнул плечом.

Круто развернулся и зашагал прочь. Лишь раз обернулся, чтобы произнести:

– Забудь мой номер.

Оркестр заиграл траурный марш, гробы поплыли к могиле. Почётный караул взял оружие на изготовку. Залп! Ещё один! Родионов вздрогнул от выстрелов.

Командир удалялся походкой взбешённого человека, а чиновник не мог ему объяснить, почему всё происходит именно так, а не иначе, да и себе не смог бы этого объяснить. И не виноват застройщик, который всего лишь хочет возвести жилой квартал и заработать денег. И не виноват глава, которого посадили в кресло под конкретную задачу. И не виновата девочка-журналистка, сбивчиво объяснявшая, что её статью полностью переписали и велели молчать, это не её слова. И он, Родионов, тоже не виноват, что у него есть жена и дочь, их надо кормить, раз в год вывозить на море, платить ипотеку за квартиру. Никто не виноват. Все виноваты… И уж точно Родионов не смог бы объяснить, что три старых листочка одного письма, написанного много лет назад и случайно попавшего ему в руки, заставят плюнуть на всё и принять единственное решение. Может быть, самое важное за всю его жизнь, из тех решений, за которые апостол Пётр пропускает в рай.

Вернувшись к захоронению, чиновник дождался своей очереди и бросил комок земли на крышку гроба.

Из неотправленного письма Екатерины Синельниковой, сержанта, санинструктора 891-го стрелкового полка 189-й стрелковой дивизии

Здравствуйте, глубокоуважаемая Мария Акимовна!

Пишет вам Катерина Синельникова, боевая подруга вашего сына Семёна. Должна сообщить вам тяжёлую новость, сын ваш, капитан Семёнов Семён Иванович, пал смертью храбрых 16 декабря прошлого года, я была рядом с ним почти до самого конца и обещала ему написать вам письмо в случае чего. Вот и настал этот случай.

Сначала хотела написать вам из госпиталя (меня ранило в том бою, из которого не вернулся мой товарищ и ваш сын Семён), но врачи запретили, организму был нужен полный покой. Пишу вот сейчас, когда наши войска гонят фашистскую нечисть с ленинградской земли.

Перед тем как обо всём вам поведать, я бы хотела сказать о самом Семёне: это был верный друг, преданный товарищ, настоящий коммунист. Его любили и уважали все: от простых бойцов до командиров. Он умел увлечь людей, зажечь в их сердцах огонь, говорил всегда горячо и страстно, с огромной верой в каждое слово. Не знаю, писал он вам или нет, но его даже наградили медалью «За боевые заслуги», хотя агитаторов политотдела вообще редко награждают. Но уж такой он был, за любое дело брался смело и всегда доводил до конца.

Он и в тот день не должен был идти в атаку, но сам упросил командира полка, просто не мог стоять в стороне. Надо сказать, что офицеров не хватало, за три дня до этого наш полк безуспешно атаковал противника, даже занял траншеи на сутки, но сил их удержать не хватило. Очень многие погибли в том бою или были тяжело ранены.

В 09:28 началась мощная артиллерийская подготовка, и ровно в 09:30 командир 1-го батальона капитан Самохвалов отдал приказ к началу атаки. Только внезапной атаки не получилось. За две минуты до нашего артналёта противник начал контрподготовку. Это значит, что немцы знали о нашем наступлении.

Атака практически сразу захлебнулась, бойцы залегли. Уже через несколько минут начался сильный миномётный обстрел, немцы не жалели мин, а укрыться в ровном поле было негде. На острие атаки стояла рота штрафников, их командир – старший лейтенант Леонтьев – был тяжело ранен, а командир соседней роты автоматчиков старший лейтенант Алексеев был убит. Тогда капитан Самохвалов приказал Семёну взять командование ротами на себя.

Ваш сын личным примером поднял бойцов в атаку, одним рывком роты преодолели 100–150 метров, отделявшие их от переднего края опорного пункта «Аппендицит». На моих глазах один солдат голыми руками задушил фашистского пулемётчика, но и сам погиб при этом. Бойцы ворвались в траншеи и захватили их практически без боя – немцы отошли на запасные позиции.

Начиная с 12 часов дня, противник беспрерывно контратаковал, но все атаки удалось отбить при грамотном управлении боем со стороны капитана Семёнова.

К вечеру силы наши иссякли, а подкрепление прислать не было возможности: немцы простреливали из пулемётов и миномётов все подходы к опорному узлу сопротивления. Как только начало темнеть, Семён отправил меня вместе с ранеными бойцами в тыл, во время этого перехода я сама получила ранение от осколка мины. А сам с десятью бойцами остался удерживать позиции. В этот момент немцы открыли шквальный артиллерийский огонь тяжёлой артиллерией по всему фронту, а как только обстрел стих – молниеносной контратакой ворвались на захваченные нами позиции. Получается, Семён спас мне жизнь своим приказом, если бы я осталась, то непременно бы лежала сейчас убитой.

Сама я не видела, как он погиб, но двоим бойцам из штрафной роты удалось отступить к железной дороге, к позициям полка. Один из них и рассказал, что капитан Семёнов был тяжело ранен после артобстрела, но сражался до последнего. Он умер с оружием в руках, сражённый автоматной очередью.

Перед тем как отправить меня в тыл, он крепко сжал мою руку и попросил: «Только живи, Катюша! Если что случится – напиши моим родителям всё как есть».

После возвращения из госпиталя я хотела забрать фотокарточки Семёна, чтобы переслать их вам, но все его личные вещи уже были сданы по описи в штаб…

Перечитала письмо, и поняла, что не смогу его отправить, военная цензура не пропустит. Поэтому не буду писать номер полевой почты, а когда кончится война – найду вас и передам всё лично в руки. Ваш ленинградский адрес я взяла в штабе, в личной карточке Семёна он есть.

Хотела промолчать, но, наверное, не получится. Семён просил… Рассказать всё как есть… Не могу спокойно писать, слёзы наворачиваются. Конечно, мы были не только друзья с вашим сыном. Я полюбила его, а он полюбил меня. В госпитале врач мне сказал, что у меня будет ребёнок.

А это значит, что Семён жив, он живёт во мне.

С уважением, Катерина Синельникова.

– Алиса? Здравствуйте, у меня есть для вас материал.

Статья, вышедшая на следующий день после церемонии захоронения, вызвала эффект разорвавшейся бомбы. Городские власти попытались дать опровержение, но в распоряжении журналистов неизвестным образом оказались копии протоколов раскопа и эксгумации, фотографии останков, скриншоты переписки с Народным советом Германии. Новость дошла до федеральных телеканалов, и даже пресс-секретарь президента был вынужден дать краткий комментарий. Усугубило ситуацию то, что всё произошло практически ко Дню Победы.

Из Москвы, из Министерства обороны и Администрации Президента была направлена комиссия, чтобы на месте во всём разобраться. Коряков не усидел в своём кресле, его сняли через два дня. Да и никто бы не усидел в таких обстоятельствах. Земляные работы в районе опорного пункта «Аппендицит» были приостановлены до выяснения.

Комиссию ждали 12 мая. Днём ранее Родионов вместе с помощником военкома выехал на место, чтобы ещё раз лично всё проверить. Всё так же ярко светило солнце, апрельская грязь успела подсохнуть за эти дни.

– Когда я служил в таможне, пришёл к нам в отдел один паренёк, Вадим Недвецкий, – не спеша начал Гнатюк. – Пацан как пацан, звёзд с неба не хватал, знал своё место, понимал политику партии. Пришёл по блату, но не шибко железному, так, знакомый хороших знакомых. Казалось бы, чего ещё? Служи – не хочу. А тут из главка начались кадровые проверки: шерстили всех, кто в армии не отслужил. У него была отсрочка по учёбе, и на её излёте он к нам и устроился. Шеф ему говорит: давай, Вадим, вот тебе месяц сроку, а вот тебе телефон хорошего человека. Позвонишь, скажешь, что от меня, заплатишь, сколько попросит, и будет тебе счастье и военный билет. А Вадим упёрся, и ни в какую. Нет, говорит, стыдно мне билет покупать, пойду служить. Дело, конечно, правильное, армия ещё никому не вредила, только тёплое место не будет ждать, пока принципиальный мальчик долг Родине отдаёт. Тёплые места не могут долго оставаться в холоде, их должны греть такие же тёплые задницы. Ему и так объясняют, и эдак, а он слышать не хочет.

– И что с ним дальше было?

– А я не знаю. Ушёл в армию и пропал с горизонта. Больше я его никогда не видел.

– Поучительная история, – усмехнулся Родионов.

– Чужие ошибки никого не учат. Надо просто уметь слышать, что тебе умные люди говорят… Вы ведь знали, что в гробах будут фашисты?

– Знал.

– Я одного понять не могу: зачем? Коряков вас принял, обласкал, ввёл в свою команду. Через пару месяцев стали бы начальником отдела, через год – замглавы… Зачем? Вы же опытный человек, прекрасно понимаете, что систему не победить и не изменить. Сейчас всё поутихнет, на смену Корякову придёт Х*яков, и территорию всё равно застроят.

– Погода сегодня хорошая. – Родионов сощурился от ярких солнечных лучей, бивших прямо в глаза.

– Что?

– Я говорю, погода отличная. Наконец-то весной запахло.

– Вы какой-то блаженный, ей-богу.

– Мне Головач рассказывал, что в поиске разные вещи происходят. Бывает, в одной воронке все так перемешано, что не разобрать, где чьи кости. Тогда по умолчанию принято считать, что останки – наши. Лучше похоронить немца на нашем кладбище, чем нашего солдата – на немецком. Так принято среди поисковиков.

– Какие, на хрен, кости? Вы и себе, и мне карьеру сломали.

Родионов остановился, внимательно посмотрел на помощника военкома.

– У нас под ногами лежат солдаты. И если им суждено прорасти камнем, то пусть это будет школа или детский сад. Тогда они не зря удобрили эту землю.

– Да вы романтик, Кирилл Сергеевич. Им уже всё равно, чем они прорастут.

– Мне не всё равно.

Часть вторая. Гул

Особенности русской рыбалки

Щука ударила резко, зло, спиннинг выгнулся в дугу и затрещал фрикцион на новенькой, специально купленной под поездку катушке. Родионов мгновенно подсёк, и началась борьба.

Рыба сопротивлялась отчаянно, страстно, на инстинктах и жажде жизни. Тянула в сторону, вырывала спиннинг из рук резкими бросками. Родионов то подтягивал хищника к себе, то ослаблял фрикцион на катушке, опасаясь срыва, но шнур всегда держал в натяжении, не давая щуке мотать головой, заставляя работать всем телом, выматывая крупную рыбу. А то, что рыба попалась крупная, было понятно сразу.

Вдруг щука сделала свечу, на мгновение выпрыгнула из воды и в полёте, на ослабленном шнуре резко замотала зубастой головой, надеясь выплюнуть блесну. Родионов успел оценить её размеры – это был трофей. Пять килограммов по самым скромным подсчётам. Кирилл мгновенно подтянул шнур на катушке, рыба плюхнулась в реку, блесна цепко держала её за пасть, пробив челюсть острым тройником.

Минут через пять напряжённой борьбы щука стала выдыхаться. Родионов не торопясь, аккуратными подтяжками вёл рыбу к каменистому берегу. Бурное течение карельской реки теперь играло на руку – по течению щука тянуть уже не могла, а бороться против ей не хватало сил.

Родионов подтянул рыбу к самому берегу и, держа спиннинг в правой руке, не ослабляя шнура, левой рукой резко схватил рыбу за хребет, просунул пальцы под жабры и рывком выбросил на берег. Это была победа.

На эту дикую карельскую реку Кирилл Родионов приезжал каждую осень в конце сентября. Восемь часов от Петербурга, сначала по трассе, потом по просёлочным дорогам. Оставлял машину на пятачке возле разрушенного моста и километров десять поднимался вверх по реке, до первой избы. Там ночевал, несколько дней облавливал знакомые места, а потом поднимался против течения ещё на пять километров. Там стояла вторая изба, срубленная местными рыбаками в незапамятные времена. Километров на тридцать вокруг людей не было. Только бурлящая, порожистая река, много рыбы, болотца, клюква и густой лес. И, конечно, медвежьи следы тут и там. Весь год Родионов ждал этой поездки, брал отпуск, договаривался с женой, чтобы одну неделю своей чиновничьей жизни провести наедине с тайгой.

Рыба извивалась, билась на берегу в агонии, жадно открывая рот; жабры её судорожно вздымались. Пятнистая кожа блестела на солнце. Родионов вытащил из пасти блесну, одной рукой крепко прижал щуку к камням, в другую взял булыжник. Перед тем как перебить рыбе хребет, он посмотрел ей в глаза. В них не было страха. Это был взгляд хищника, убивающего других, и готового умереть в любой момент. Два резких удара под шею, хруст, и рыба замерла навсегда.

В лагере Родионов тщательно почистил рыбу, отрезал голову и один крупный стейк, разжёг костёр, поставил котелок. Оставшуюся тушку присолил и спрятал под камень. Через час он хлебал горячую, обжигающую горло уху: жирную, свежую, ароматную. Такую уху он ел только раз в году на этой самой речке. Алкоголь Родионов с собой не брал. Сотовая связь не ловила, людей в округе не было. Сломаешь ногу по пьяни – и всё, обратно не выйдешь. На следующий год какой-нибудь местный рыбак найдёт обглоданный лисами и волками скелет, и даже ментов вызывать не станет. Прикопает в стороне, и всё. Это тайга. У неё свои законы.

К вечеру поднялся порывистый ветер, небо затянуло тучами, закрапал мелкий дождь. Родионов убрал снасти в избу, затопил печь. Ночь упала внезапно, лес почернел, наполнился тревогой. Вековые ели заговорили страстно, наперебой, надеясь испугать одинокого человека. Тайга жила своей жизнью, и не желала пускать в свой мир посторонних.

– Я не чужой, – прошептал Родионов одними губами.

Треск поленьев в буржуйке успокаивал. Тлела свеча на подоконнике, и её мерный свет упорядочивал тесное пространство избы.

Родионов и раньше ночевал в лесу один, и не в избе, а на голой земле. Тайга не пугала его. Он чувствовал себя своим, плоть от плоти этого мха, этих елей, этих сиреневых полян, заросших багульником. Лишь изредка ему казалось, что тайга напряжённо смотрит ему в спину.

И в такие моменты он твёрдо знал: если кажется, что лес смотрит на тебя, значит, тебе не кажется. И остаётся только гадать: белка это, заяц, рысь или волк.

В тридцати метрах от избушки гудела река, облизывая тысячелетние валуны. Под этот мерный гул Родионов заснул.

Проснулся он в семь утра. Ветер стих, но по-прежнему накрапывал дождь, поэтому костёр разжигать не стал, позавтракал на скорую руку остатками ухи, превратившимися за ночь в густой студень. Выпил горячего чаю из термоса.

Река звала его, манила ещё не пойманной рыбой. Даже не так – Рыбой! Рыбой (уважительно, с большой буквы) местные называли короля здешних вод – онежского лосося. Третий год Родионов приезжал на эту реку, привозил мешками щук и окуней, но лосось не попался ему ни разу.

Следующие два дня рыбалка была трудовой и упорной. Кирилл весь день проводил на реке, но щука клевала неохотно, то ли убоявшись дождя, то ли выжидая чего-то. За два дня он выловил пять щук и с десяток сковородошных окуней. Для этих мест улов был откровенно слабый.

Что-то не срасталось в эту поездку. Родионов чувствовал себя разобранным, не мог сосредоточиться на рыбалке. И тайга впервые словно отталкивала его, не принимала до конца.

Потерял две уловистые блесны, утопил подсачек.

На третий день наконец установилась ясная, тихая погода.

Утром Родионов проснулся со светлым, спокойным чувством уверенности в окружающем мире. Лес был сырой после двухдневной мороси, но и в нём что-то изменилось: тайга приняла человека и больше не таила угрозы, не отталкивала.

Нарезал полоски бересты, распалил костёр, согрел чайник.

Поклёвка случилась на втором забросе. Такого мощного удара спиннинг Родионова ещё не знал, и человек сразу же внутренним чутьём понял: это Рыба.

Лосось бился на равных, выпрыгивал из воды, выписывая шикарные свечи, плюхался огромным, сильным телом обратно в реку и не хотел сдаваться. Руки у Кирилла дрожали от волнения, он весь стал продолжением спиннинга.

Казалось, что время застыло, и борьба человека с Рыбой длится целую вечность, от сотворения мира, и не суждено ей закончиться… Сама река, её седой угрюмый дух цепко держал своё, принадлежащее лишь ему, призывая на помощь скользкие валуны, галдящих сорок… Не Рыбу тащил Родионов – вынимал душу из древней карельской реки.

И человек победил! Как побеждал всегда в тысячелетней борьбе с природой.

Лосось бился на берегу, ещё не веря, что всё вот так заканчивается, что смерть сидит на конце иглы, игла в блесне, блесна – в руках странного существа без хвоста и без чешуи.

Родионов поднял рыбу на руки, прижимая к себе мокрое и скользкое тело. Крепкий, хвостатый, тупоносый самец. Веса в нем было не меньше десяти килограммов.

Лосось замер.

И вдруг, повинуясь внезапному порыву, Родионов прикоснулся губами к пятнистому телу и поцеловал Рыбу.

Повернулся к реке, зашёл по пояс в воду в своих забродах и нежно, придерживая за хвост, опустил Рыбу. Зашевелились жабры. Лосось не верил, не понимал, что происходит. Но человек уже принял решение.

– Ступай, ступай… Я тебе не враг.

Рыба дёрнула хвостом и скрылась в глубине.

Потом Родионов долго сидел на берегу, курил, думал обо всём и ни о чём. В душе его царили мир и спокойствие. Всё было сделано правильно. Всё было так, как и должно было быть. Потому что борьба человека и Рыбы не должна заканчиваться никогда, и не должно в ней быть победителя. Так было и так есть от начала времён и до сего дня. А что будет завтра – не ведомо никому.

Река одарила человека всем, чем могла, и больше ему нечего было здесь делать.

К машине Родионов спускался на резиновой лодке, преодолевая крутые пороги. Он не боялся. Река отныне не причинит ему вреда.

Свернув на шоссе с просёлочной дороги, попав в зону действия сотовой связи, он позвонил жене, сообщить, что с ним всё в порядке, что он поймал Рыбу, но отпустил её, сказать, что любит, что едет домой.

– Кирилл, мне страшно…

Голос жены дрожал, в нём засела чёрная, всепоглощающая боль.

– Что случилось?

– Мобилизация.

Добровольцы

Первую повестку Серёге принесли, когда он был на работе. Дома сидела жена, открыла дверь. На пороге стояли двое мужчин с одним на двоих неуверенным, бегающим взглядом. Один в форме полиции, другой в штатском.

– Сергей Ужимцев здесь проживает?

– Здесь. А что?

– Ему повестка. Позовите его. Пожалуйста.

– А его нет дома. Он на работе.

Мужчины помялись с ноги на ногу.

– А когда он будет?

– Вечером.

– Хорошо. Передайте ему…

– Я передам.

И захлопнула дверь.

Вечером устроила мужу скандал.

– Чтобы не смел, понял меня?

– Да понял я, понял…

– Что ты понял? Меня не жалко, так хоть детей пожалей. Мне Чечни твоей хватило!

– Зая, ну не начинай…

– Что зая? Что зая? Глазки-то забегали, я же вижу.

У Сереги и правда что-то ёкнуло в душе, давно забытое чувство риска, опасности, которого ему так не хватало после чеченской войны. Нет, он не рвался на фронт. Он был взрослым, всё повидавшим мужиком, реально смотрел на вещи, знал, что на войне убивают. Но от щемящего чувства в сердце никак не мог отделаться.

Вторую повестку принесли вечером на следующий день. Серёга пил чай на кухне, когда в дверь раздался настойчивый звонок. На этот раз жена дверь не открыла.

– Кто там?

– Сергея Ужимцева позовите.

– Его нет дома.

– А когда он придёт?

– Я не знаю. Он не придёт. Он уехал к родственникам в деревню.

За дверью помолчали.

– Некрасиво, женщина. Очень некрасиво.

Серёга скривился на кухне. Чай тут же показался горьким. Потом полночи с женой орали друг на друга на кухне. Шёпотом, чтобы не разбудить детей.

– Ты пойми, вариантов нет! Не сегодня, так завтра мне вручат эту повестку. А дальше либо война, либо тюрьма. А если сам, добровольно приду – получим подъёмные от города.

– Не отпущу, даже думать не смей. Уезжай в деревню, пережди там.

– Да что ты несёшь… Хочешь, чтобы я прятался?

– Другие прячутся, и ничего, не ломает им.

– А мне – ломает! Поняла?

– Серёженька…

– Всё, я сказал.

С утра отправился в военкомат. Настроение отчего-то было приподнятым, радостным. Насвистывал под нос что-то весёлое, знакомое, но давно забытое.

В военкомате возникли проблемы.

– Какой ещё доброволец? Ужимцев Сергей? – помощник военкома полистал свои бумаги. – Вам два раза повестка приходила.

– Да брось, командир, – Серёга включил своё пацанское обаяние. – Ну, посуди сам: я же пришёл, я здесь, никуда уже не денусь. Тебе какая разница, как меня оформлять? А я подъёмные получу, и благодарности моей не будет предела. – Он улыбнулся белозубой улыбкой и широко развёл руки. – Ну, рабочая комбинация? По рукам?

Помощник военкома устало посмотрел на Серёгу. Он толком не спал вторую неделю, в военкомате творился бардак. Растревоженный улей был образцом тишины по сравнению с военкоматом.

Офицер вздохнул, достал лист бумаги.

– Не надо никакой благодарности. Садись, пиши.

– А что писать?

– В шапке: военному комиссару Н-ского района Санкт-Петербурга, рапорт… Тьфу, заявление. Прошу принять меня, фамилия, имя, отчество, дата рождения, в ряды Вооружённых сил эРэФ и направить для дальнейшего прохождения службы в зону проведения специальной военной…

– Операции. Ферштейн? – Серёга подмигнул помощнику.

– Ферштейн. Пиши давай, комбинатор.

Когда дверь военкомата захлопнулась, Максим Старостин с наслаждением закурил. Решение, казавшееся таким трудным, таким больным и страшным, – решение, сосущее тоску из глаз, вот уже неделю бьющее наотмашь бессонными ночами, – вдруг оказалось простым и лёгким. Душа у Макса вновь обрела равновесие, сердце забилось ровнее. Сын офицера, недоучившийся в своё время в военном училище, женившийся, родивший двоих детей, ушедший с головой в теплоэнергетику, спокойно курил у порога военкомата. Всё уже было сделано. Назад пути не было.

Первым делом заехал к отцу.

– Пап, я ухожу.

Подполковник в отставке всё сразу понял. Достал из серванта заветную бутылочку, налил пузатую стопку до краёв, выпил одним глубоким глотком.

– Я думал, ты раньше уйдёшь.

Крепко обнялись. Долго стояли так, молчали. Любые слова были лишними.

Потом Макс поехал к жене на работу. По дороге зарядил ливень. Лобовое стекло стремительно запотело, окружающий мир прятался, не чувствуя себя равным человеку, по-детски закрывая глаза ладошками.

Жена выбежала, запрыгнула в машину, мокрая, встревоженная.

– Что случилось? Ты почему не на работе?

– Ань… Я ухожу на войну.

Женщина не отрываясь глядела на мужа, понимала смысл фразы, но не верила в неё. Ей казалось, что это шутка, розыгрыш. И вместе с тем своим женским чутьём она знала, что никакой шутки нет, всё серьёзно. Был мир, быт, семья. И в одно мгновение всё рухнуло.

– Ты сказочный, феерический долб…б!

– Это всё, что ты можешь мне сказать?

– Да. Извини, у меня много работы.

Вышла из машины, захлопнула дверь и ушла в дождь.

– Кирилл Сергеевич, у меня пять минут.

Гнатюк, весь в мыле, выскочил из военкомата, торопливо пожал руку Родионову.

– День добрый. Головач документы передал, протоколы раскопа. Надо подписать у военкома. – Родионов говорил спокойно, протягивая стопку бумаг.

Гнатюк поглядел на чиновника с жалостью и удивлением.

– Какие, на хер, документы? Вы не видите, что происходит? У нас война вообще-то.

– Я вижу.

– В личных карточках бардак, кто-то переехал, кто-то умер, кто-то инвалидность получил. Данных у нас, конечно же, нет. Всё пылью покрылось за столько лет… Людей не хватает. Я трое суток не сплю, пытаюсь разобрать эти завалы… Вы хоть знаете, какой план у района?

– Я знаю.

– Ну да. Вы же с нами ходите по квартирам.

Всё мужское поголовье администрации было брошено на помощь военкомату. Равно как и сотрудники полиции. Было распределено адресное пространство и вечером, после работы начинался поквартирный обход. Пустые, пропечатанные бланки повесток заполнялись на месте. Просто не было времени всё сделать заранее.

Люди реагировали по-разному. Кто-то тяжело вздыхал, расписывался и забирал повестку. Кто-то отказывался принимать её. Кто-то просто тихо стоял за дверью и делал вид, что никого нет дома.

Никакой срочности в протоколах раскопа не было. Родионов просто хотел увидеть Гнатюка, посмотреть ему в глаза, узнать новости из первых рук.

– Представляете, – скороговоркой заговорил Гнатюк, – приходит вчера мужик под хмельком, говорит, хочу пойти добровольцем. Ну, написал заявление, получил повестку, оформили его, как положено. А сегодня утром жена его заявляется. Говорит, мол, так и так, поругались вчера с мужем, он пьяный был и в отместку решил в военкомат пойти. Утром проспался, схватился за голову… В общем, хотим отозвать заявление.

– А вы что? – спросил Родионов.

– А ничего. У меня план. Повестка выдана, обратной силы не имеет. И потом, почему я с женой его должен этот вопрос решать? Вот мужики пошли, накосячил, и тут же под юбку… У вас-то как? Забронированы, я надеюсь?

– Да, у меня бронь.

– Это хорошо.

Бронь. Если бы её не было, Родионов чувствовал бы себя спокойнее, ровнее. А получив в отделе кадров заветную бумажку, освобождавшую его от частичной мобилизации, вдруг почувствовал себя подлецом. Словно он спрятался за этим зелёным листком. И всё, чем он жил, во что свято верил и чем гордился, мгновенно потеряло вес.

Ещё неделю после отпуска он продолжал работать, что-то делать, куда-то звонить, писать кому-то письма… Брился по утрам и не мог смотреть в зеркало. Жена ни о чём не спрашивала, вела себя тихо и спокойно, словно ничего не произошло. Но электричество уже искрилось в их маленькой квартире.

В начале октября Родионов поехал на митинг в поддержку специальной военной операции. На сцене выступали артисты, пели патриотические песни, читали стихи, говорили правильные слова. Перед сценой немым морем толпились бюджетники с выданными заранее флагами России. И вдруг Родионов отчётливо понял, что пройдёт много-много лет, он состарится, дочь родит ему внука, смешного и бойкого пацана; и внук однажды сядет к нему на колени и спросит: «Дедушка, а что ты делал во время войны?» И Родионову нечего будет ответить, кроме как: «А я, внучок, флагом размахивал».

Он крепко сжал древко флага и задрожал от ненависти к самому себе.

На следующий день написал заявление о снятии с него брони. Вечером рассказал жене обо всём.

– Я знала, что так и произойдёт. Ужинать будешь?

Жена неловко повернулась, опрокинула сковородку на пол. Села на табурет и закрыла лицо ладонями.

Позывной

Ещё не бойцы, уже не гражданские – их провожали от военкомата с оркестром, с напутственными словами ветеранов и представителей администрации. Жёны и дети плакали. Помощник военкома, дёрганый мужик со стёртым от недосыпа лицом, торопил мобилизованных и распределял их по автобусам; он то выкрикивал команды, то упрашивал, словно боялся, что мужчины передумают, выпрыгнут из автобуса и убегут. Жёны с рёвом висли на своих мужьях и никуда не хотели их отпускать, и при этом знали, что отпустить придётся. Ну, ещё две секунды, ещё одну… Наглядеться, запомнить запах… «Девушки, дорогие, время, время… Вы всех задерживаете». Поворачивали заплаканные лица, отстранялись и искренне не понимали: ну кого они могут задерживать? Военкома? Оркестр? Войну? Не отпущу, не трогайте меня…

Наконец автобус тронулся. Родионов глубоко вздохнул, шумно выдохнул. Потом ещё раз, чтобы рассосался комок в горле. Рядом с ним сидел молодой парень в новенькой форме расцветки «мох». На груди был налеплен тёмно-зелёный патч с позывным «Красавчик».

– Кирилл.

– Красавчик.

Мужчины пожали друг другу руки.

– А зовут как?

– Это не важно. Привыкай к позывному.

Парень казался опытным, бывалым.

– Я гляжу, ты уже форму прикупил, – усмехнулся Родионов.

– И ты такую же купишь.

– Зачем? Нам всё выдать должны.

– Обязательно выдадут. Юдашкинское говно. А в армии, братан, встречают по одёжке.

Красавчик оказался прав. В части они получили летний и зимний комплекты формы, ложку, котелок, деревянные берцы, кепку и ватную шапку-ушанку. Всё, кроме шапки-ушанки, ложки и котелка, было юдашкинским. Зимняя шапка, ложка и котелок были советскими. Котелок пришлось потом долго отмывать от солидола.

– Двадцать первый век, мамочка родная, – сокрушался мужик, стоявший в очереди рядом с Родионовым. – Двадцать, сука, первый век! А мы до сих пор в шапках-ушанках воюем…

Форма была грубой и неудобной. Берцы натирали ноги.

– Мужчины, не задерживаемся. Получили форму – идём на распределение, – командовал молодой подполковник. – Товарищи офицеры – налево, сержанты и рядовые – направо.

Все были немного пришибленные, как котята, попавшие в новую квартиру. В этом смысле мужики, много лет назад прошедшие срочную службу, ничем не отличались от новобранцев. Да они и были новобранцами. И только Красавчик чувствовал себя, как рыба в воде. Он уже с кем-то договаривался, о чём-то перешёптывался с молодым подполковником, объяснял ему что-то, отчаянно жестикулировал. Подполковник соглашался, кивал. Красавчик был в своей стихии.

Родионов по распределению попал в сапёрную роту, в соответствии с ВУС в своём военном билете, что в целом можно было считать удачей, потому что распределяли всех в хаотичном порядке. Радисты становились стрелками, дизелисты – пулемётчиками, матросы – разведчиками. И только поваров и водителей с категорией С оформляли отдельным табелем по их учётной специальности. Родионов получил на руки бумажку, на которой были написаны рота, номер взвода и отделения. После этого их всех отправили в казарму, выдали постельное бельё. Вроде и не делал ничего за весь день, а спать рухнул как убитый.

Утром на построении им сообщили, что прямо сейчас формируется новый мотострелковый полк, и всем им выпала огромная честь служить в этом полку. А ещё их вновь сформированный полк, который пока существует только на бумаге, понёс первые небоевые потери: ночью в своей постели умер один мобилизованный. То ли алкогольное отравление, то ли тромб оторвался. Вскрытие покажет.

– Херовое начало, – пробурчал мужичок рядом с Родионовым.

– Да уж…

– Я – Лёха, можешь звать меня Граф.

– Кирилл. Можешь звать меня Кирилл.

– А ты юморист, не пропадёшь, – усмехнулся Лёха.

После обеда их выстроили на плацу и молодой подполковник, тот самый, что руководил распределением, представил им командира роты.

На середину плаца перед строем вышел невысокий, крепко сбитый мужик в ладно подогнанном камуфляже. На коротко стриженной седой голове красовался чёрный берет, лихо сдвинутый на левую сторону. Взгляд у мужика был холодный, волчий. Тряпочные погоны на плечах украшали майорские звёзды.

– Слушаем меня сюда, – начал он без приветствия. – Мой позывной – Гувер. Я воевал в Чечне, выполнял задачи по разминированию в Сирийской Арабской Республике. За три недели я не сделаю из вас сапёров. Но дело не в сроках. Даже за полгода учебки сапёрами вам не стать. Сапёрами вы станете только в поле, когда обнаружите и обезвредите десять, двадцать, тридцать ВОПов. Когда сами, своими руками установите сотню противопехотных и противотанковых мин, соблюдая все требования безопасности и маскировки, – только тогда вы станете сапёрами. А пока вы – сырое тесто, мамкино желе, расплывающееся и бестолковое. И я буду драть вас в хвост и в гриву, днём и ночью, не вынимая. И всё это я буду делать ради одной секунды, одной грёбаной секунды, когда игла вашего щупа впервые наткнётся на корпус мины. Уверяю вас, этот стук вы не перепутаете ни с чем. И чтобы в этот миг вы не обосрались от страха, а чётко знали, что делать дальше, я буду трахать ваши мозги круглосуточно, без перерыва на обед и вечернюю дрочку под одеялом.

– Вы все говно, – раздался смешок в строю.

Рота захохотала.

Гувер без лишних слов подошёл к юмористу и хорошо поставленным ударом пробил ему в грудь. Мужик отлетел на несколько шагов, ноги его подломились, и он осел на асфальт, ловя ртом пропавший воздух. Молодой подполковник деликатно отвернулся.

– Кто ещё хочет посмеяться? – спросил ротный.

Желающих не нашлось.

Так Гувер с ходу взял роту в свои жестокие командирские руки. Родионов глядел на него из середины строя и видел опасность, сквозившую в каждом взгляде матёрого мужика, в каждом его мелком и незначительном жесте. Эта опасность притаилась под чёрным беретом, на кончиках его седых волос, и никуда от неё уже было не деться, не спрятаться, не убежать.

Перед сном Родионов подумал о командире, прокручивая в мозгу события прошедшего дня. Гувер. Кирилл произнёс позывной одними губами, покатал слово на языке. Слово ему понравилось. В нём была твёрдость, наглость, уверенность в себе. В слове была разлита мужская первобытная сила, которая, врастая в крепкую фигуру ротного, расплёскивалась через край, ломала и подчиняла каждого, кто вставал у неё на пути. Родионов решил, что с таким командиром воевать можно.

С утра до ночи рота пропадала на полигоне, изучая минно-взрывное дело. Через неделю получили оружие – АК-74. Опытные инструкторы пристреляли их автоматы. Это называлось приведение оружия к бою. На стрельбище патронов не жалели. Их учили стрелять стоя, лёжа, в движении; они вели огонь попеременно с правого и левого плеча, одиночными, короткими и длинными очередями. Бойцы работали в парах, тройках, меняя друг друга и переводя огонь по команде инструктора. И, что самое удивительное, через какое-то время они стали попадать в цель, доводя движения рук до автоматизма. Оружие само работало, выплёвывая смерть из горячего ствола, ему надо было лишь немного помочь, направить в нужную сторону.

– Локти прижимаем, мать вашу, прижимаем локти, – орали инструкторы, молодые офицеры и прапорщики. – Группируемся, корпус вперёд. Не надо размахивать своими крыльями, вы не чайки и не петухи! Вы бойцы российской армии, вы – штурма, страх и гроза всех укропов…

И мужчины по команде прижимали локти к корпусу, сокращая зону поражения. Слово «штурма» (с ударением на последний слог) Родионову также понравилось, от него веяло опасностью, смертельным риском.

– Первый номер ранен, левая нога, – крикнул инструктор.

Первым номером в тройке шёл Граф, он захлопал глазами и замешкался.

– Чего замер, родной? – Инструктор вплотную подошёл к Графу и заорал ему в ухо: – Я – «триста»! Нога! Вот что ты должен кричать!

Граф бухнулся на землю и проорал положенную фразу.

– Держу, – сообразил Максим Старостин. Он шёл третьим номером и сразу присел на одно колено, оружие наизготовку.

Вторым номером шёл Серёга Ужимцев. Он упал на колени, подполз к Графу, на ощупь нашёл графовскую аптечку и вытянул розовый жгут.

– Если задета артерия, то у вас есть восемь секунд, чтобы перетянуть жгутом конечность. Иначе боец вытечет. Работай, работай, не спи! Ты в красной зоне, по вам ведут огонь! – Инструктор вскинул на плечо свой автомат и дал очередь над головами.

Через две недели все заболели. По ночам рота задыхалась от гриппозного кашля, бойцы плелись на полигон с температурой. Организмы, отвыкшие от плотных физических нагрузок, протестовали. Болели руки, ноги, спины… И вместе с этим уходил лишний жирок, тела деревенели, плечи привыкали к тяжести автомата и броника.

В один из вечеров Гувер построил роту и объявил:

– Сегодня каждый должен придумать себе позывной, отныне будете обращаться друг к другу только по позывным. Позывной должен быть короткий, не более трёх слогов, должен быть удобен в произношении и отражать вашу суть, ваш характер.

Это был весёлый вечер. Каждый старался придумать себе броский, воинственный позывной. Гюрза, Беркут, Зверь, Волк… Всё крутилось вокруг животного хищного мира. Но воинственные позывные отчего-то не запоминались. Вот, к примеру, Саня Никонов, огромный мужик под два метра ростом, но при этом грузный, рыхловатый. Он взял себе позывной Гризли.

– Какой ты, на хер, Гризли? – смеялись парни в отделении. – Ты – Балу!

Саня обиделся, или сделал вид, что обиделся, но позывной Гризли и правда не прижился. Все называли его Балу. В конце концов он махнул рукой и смирился.

А молодой парень Антоха, весёлый, добродушный и жизнерадостный, не стал выкаблучиваться и взял себе позывной Малой. Антоха был худым и высоким парнем, но по возрасту и опыту оказался чуть ли не самым младшим в роте. И позывной моментально приклеился.

Родионов взял себе позывной Чиновник, и сразу же понял – не приживётся. Слишком долго произносить, первая «ч» напрягает, отталкивает. Его продолжали звать по имени: Кирилл, Кирюха, Кир, Кирыч.

Сергей Ужимцев взял себе позывной Змей. Он и был как змей по своей натуре: вёрткий, пробивной, ровный пацан с шальным блеском в глазах.

Максим Старостин стал Инженером. Спокойный, уравновешенный, интеллигентный, но при этом по-мужски твёрдый, основательный. В мирной жизни Макс работал в теплоэнергетике, ему подходил этот позывной.

Игорь Березин выбрал позывной Штурман. Когда-то давно, в прошлой жизни он учился в мореходке. Недоучился. Но любовь к морю осталась в крови.

Мужчины обрастали позывными, словно натягивали на себя шкуру собственноручно убитого зверя. И этим зверем были они сами, они – прошлые, мирные, гражданские. Так они душили свою мирную суть и превращались в воинов.

Наконец, настал тот день, когда в роте объявили сбор. Два часа на укладку рюкзаков и личных вещей, потом колонной на вокзал, погрузка в плацкартные вагоны. Поезд тронулся, отвозя полк на войну.

В первую же ночь проявил себя Гувер. Все эти недели боевого слаживания он присматривался к роте, ко всем и каждому по отдельности, но крутых мер не принимал, мотал на ус и запоминал залётчиков. В поезде он сразу вычислил всех, кто затарился алкоголем, дождался ночи и вместе с командирами взводов устроил суд. Вызывал бойцов по одному в своё купе и жёстко прессовал.

– Всё, девочки, игрушки закончились, кина не будет, – говорил Гувер. – На войне вы просто единица. За жёсткий косяк я могу вас обнулить и прикопать в сторонке, и ничего мне за это не будет. Где боец? Да хер его знает, гулять ушёл, потерялся. И всем будет насрать на вас, война всё спишет. С другой стороны! Если всё будет ровно, все будут выполнять мои приказы, то заживём, как у Христа за пазухой. Приедем, окопаемся, заминируемся вокруг – хрен кто к нам сунется.

Так он рассуждал, ещё не догадываясь, что попал на новую войну, какой никогда не видел раньше. Что никто не будет атаковать позиции роты. Их просто срисуют и накроют артой. Они даже врага не увидят в лицо. Гувер этого не понимал. И никто ещё этого не понимал.

Их поезд неделю колесил по всей западной части России, запутывая следы. То нёсся сквозь зиму и сугробы на полном ходу, то безнадёжно стоял на полустанках и железнодорожных отстойниках. На улицу никого не выпускали. Телефоны отобрали. Народ сходил с ума от скуки.

Наконец, состав прибыл в Курскую область. Автобусами и КамАЗами бойцов отвезли к границе с Украиной и выбросили в богом забытом селе. Ротный не стал дожидаться, пока другие командиры опомнятся, а вспомнил добрую армейскую поговорку: наглость – второе счастье. Сапёры по его приказу сбили замок с дверей сельского клуба, и рота самовольно заняла помещение. В клубе стояла каменная печь, в сарае на заднем дворе ещё оставались дрова – на ночь хватит. Печь затопили, ряды кресел сдвинули к стенам, расстелили на полу спальники. Ночь перетерпели.

Разведрота спала на улице, согреваясь купленным у местных спиртом. Костры жечь запретили.

Перед тем как провалиться в сон, Родионов услышал, что вдалеке, короткими перекатами, глухими и натужными бахами работала артиллерия. Он ещё не умел по звуку определять, выход это или вход, не знал, наша эта артиллерия или укроповская, но сам этот звук говорил, что война рядом, что всё всерьёз и надолго.

Утром Гувер построил роту.

– Что нужно сделать первым делом в пункте временной дислокации?

Бойцы накидывали из строя варианты: кухню, спальные места, КХО, баню… Один умник даже предложил сделать плац.

– Первым делом, – начал Гувер, когда закончились все варианты, – первым, мать вашу, делом надо сделать сортир. Иначе через сутки вокруг вашего ПВД будет вонять мочой и говном. Это аксиома, проверенная многими поколениями до вас. И она будет работать после вас. Поэтому! Слушай мою команду. Второй взвод делает сортир. Первый и третий взводы – на заготовку дров. Завтрак отменяется. Не заработали пока на завтрак.

Как сделать сортир, если у тебя нет стройматериалов? Правильно, разобрать на доски что-то ненужное и старое. Но сначала это ненужное и старое надо найти.

Родионов вместе с Малым, Штурманом и Инженером попали во второй взвод. Руководство работами взял на себя Инженер. Оправдывая позывной, он первым делом выбрал удобное место неподалёку от клуба, нарисовал схему-чертёж будущего строения. Доски и брёвна нашлись сами собой – бойцы уже разбирали заброшенный на краю села сарай. Работа закипела. Скрипели ручные пилы, стучали молотки и топоры. Парни во взводе оказались рукастые.

– Сейчас такой терем отгрохаем – уезжать не захочется, – шутил Малой.

– Кто не хочет ехать в Афганистан? Шаг вперёд… – Бонд уже раздобыл спирта у разведчиков, но прикладывался к бутылке с оглядкой, боясь ротного как огня. Все боялись ротного.

К вечеру сортир был готов. Первый и третий взводы заготовили дров. Офицеры установили порядок несения караульной службы, посты Гувер выбрал сам. Сапёры дежурили посменно, опасаясь нападения мифической украинской ДРГ. Оружие им раздали, но патроны решили пока приберечь. От греха подальше.

– И на кой хрен я дежурю? – спрашивал Спрут. – А если хохлы придут? Я даже застрелиться не смогу!

Гувер объявил, что полк находится в третьей линии обороны, прикрывает границу на случай вторжения крупных сил противника. Днём бойцы обустраивали быт и копали траншеи на взгорке у села, к ночи все валились с ног от усталости. Вдалеке продолжало громыхать, но к этим звукам быстро привыкли. Дни тянулись один за другим. Иногда Родионову казалось, что вся война так и пройдёт мимо него, что он так и останется со своим полком в третьей линии, а к лету 2023 года всё уже должно закончиться. Не может не закончиться. Придут «вагнера», контрактники и как погонят хохла за Днепр… А потом одним резким мощным ударом мы возьмём Николаев, Одессу и отрежем Украину от Чёрного моря. И всё будет, как деды завещали: полная денацификация и… ещё что-то на «де». И прислушиваясь к разрывам в районе Тёткино (они уже знали, что стоят на этом направлении), Родионову хотелось, чтобы именно так и произошло. Полгода постоять в третьей линии и с чистой совестью отправиться домой. Долг перед Родиной будет выполнен. А самое главное, будет закрыт вопрос с совестью.

Иногда днём проводились занятия по минно-взрывному делу. Родионов с удовлетворением отмечал, что память его не подводит, руки вспоминают порядок работы с минами и действия расчёта во время инженерной разведки. Парни во взводе всё чаще подходили к нему и к Змею, чтобы что-то спросить, уточнить что-то спорное по минам и действиям сапёра. Родионов сначала отнекивался, а потом Змей отвёл его в сторону и произнёс очень точные и правильные слова:

– Кирюха, парни нам верят. Даже не верят… Просто ждут поддержки. Им очень нужно, чтобы рядом был кто-то опытный. Ты и я… Мы хоть что-то знаем, в Чиче служили, ставили мины, находили фугасы. Не надо отнимать у них надежду. Кроме тебя, меня и Гувера в роте никого нет с боевым опытом. Но Гувер слоняра, тут всё понятно. А мы ближе к парням, мы свои для них. Поэтому… Просто прими всё, как есть.

Гувер днём уезжал на совещания в штаб, возвращался задумчивый, никому ничего не говорил.

Новый, две тысячи двадцать третий год встретили в Курской области, в Богом забытом сельском клубе. Пили безалкогольное пиво, ели шашлыки. Днём в роту приехал командир полка, поздравил мужиков с наступающим праздником. Хоть и целый полковник, но такой же мобилизованный, как и они все.

– Сапёры не говорят слово «последний», сапёры говорят «крайний». Так вот. Убеждён, что это последний Новый год, который мы встречаем в таком составе и в такой ситуации, и уже следующий праздник вы встретите в кругу своих семей.

Командир полка ошибался.

В новогоднюю ночь в Макеевке разбили Хаймарсами располагу с мобилизованными. Погибла куча народу.

19 августа Гувер приехал из штаба мрачнее тучи. Выстроил роту.

– Собираемся. Полк переезжает на новое место.

– Куда? – кто-то робко спросил из строя.

– В Донецк.

Полк менял те самые, разбитые в новогоднюю ночь батальоны.

Собирая рюкзаки, парни прощались с Курской областью, с мирной жизнью, со всем тем, о чём будут вспоминать очень долго и с комком в горле. В их личной книге начиналась новая страница. Читайте, парни, читайте, и не говорите, что у вас зрение минус семь, что вы потеряли свой читательский билет… Проблемы абитуриентов библиотеку не волнуют. Читайте! Пишите страницу за страницей! Соберите в кулак всю свою волю и дописывайте книгу сами. Иначе её допишут за вас, но эти главы вам не понравятся.

Рюкзак Малого стоял рядом с рюкзаком Родионова. Антоха задумчиво глядел на печь, на шконки, которые рота успела сколотить, на весь нехитрый солдатский быт, что ещё существовал, но уже никому не был нужен.

– Ну, вот и начинается, Кирюха, – сказал Малой.

– Да, Антоха, брат, начинается, – ответил Родионов.

Как выброшенный за борт щенок, Малой заглянул Родионову в глаза.

– Веди нас, Вожак!

Так у Родионова появился позывной.

Мародёры

Пыль в подвале не выветривалась и не оседала. Она поднималась от цементного пола и уверенно забивала лёгкие. Вентиляция не работала; старую, советских времён щитовую не открывали лет десять, и бойцам сапёрной роты никак не удавалось её запустить. Рота кашляла и сморкалась серой пылью, всем было понятно, что дольше двух недель здесь не протянуть.

В Донецке сорвался с цепи морозный январь, и возвращаться в стылые, не поддающиеся кирке окопы командир не хотел. Надо было что-то решать. Полк всего лишь неделю как пересёк «ленточку», и люди слабо понимали, что и как можно решить в воюющем городе.

Днём Вожак с Инженером отправились бродить по разбитому зданию завода, в надежде раздобыть материал и сколотить нары. Годного материала не было.

– Надо оконные рамы разобрать, снять подоконники, – сказал Инженер.

– Потом. Давай все посмотрим сначала.

В административном здании царила разруха. Холодный ветер задувал снег в разбитые окна. В кабинетах сиротливо жались к стене перевёрнутые столы, тумбочки, стулья. На полу были разбросаны бумаги, журналы учёта и контроля чего-то там, книги, папки… Всё было грязным и старым, и с трудом представлялось, что когда-то здесь сидели люди, работали, смеялись, шутили, пили кофе в обеденный перерыв, крутили служебные романы. Война всё стёрла, закрасила одним жирным мазком, и ничего не осталось.

Взгляд Инженера упёрся в пол, лицо внезапно просветлело.

– Ты чего?

– Линолеум.

– Макс, не линолеум – милениум!

– Да иди ты! Можно снять отсюда линолеум и постелить в нашем подвале. Тогда и пыли будет меньше.

– Голова.

Парни сходили в роту за инструментом и принялись за работу. Стелили явные халтурщики: швы были проклеены плохо, линолеум отходил от пола ровными чёткими полосами. Вожак с Инженером сворачивали его в рулоны и относили в коридор.

– Интересно, – усмехнулся Макс, – это уже считается мародёрством или ещё нет?

– Линолеум нам принадлежит?

– Нет.

– Он является материальной ценностью?

– Определённо.

– Значит, мы мародёры.

– Да, – почесал голову Макс, – тут не хитро.

Внезапно громко бабахнуло за окном. Сапёры присели.

– Это вылет или прилёт?

– Я не знаю, Макс. Я пока не отличаю по звуку.

– Может, в подвал?

– Давай доделаем, – произнёс Вожак неуверенно. Ему самому захотелось спуститься в подвал, и если бы Инженер начал настаивать, он бы согласился на его предложение. Но Макс не стал, и бойцы продолжили работу.

Это был вылет. Вокруг завода катались артиллеристы и работали по Авдеевке. Один-два залпа – и смена позиции. И так круглые сутки. Артиллерийские дуэли не прекращались и шли с переменным успехом.

Весь следующий день сапёры стелили линолеум в подвале. Пыли действительно стало меньше. Вечером из штаба вернулся командир, построил роту и внятно приказал:

– Готовимся к боевому выезду. Приказано провести инженерную разведку в районе расположения 3-го батальона. Выезжают шесть человек. С собой металлики, щупы, кошки. Старший группы – командир второго взвода. Смотрим под ноги, предельная внимательность. Вас всему учили.

Это был первый боевой выезд. У Вожака зашумело в ушах от нахлынувшего адреналина. Ночью он долго не мог заснуть и почему-то вспоминал закатанные в банках огурцы, которые мариновала тёща. Они были солёные, в меру отдавали душистым перцем, уксусом, дубовым листом. Огурцы сочно хрустели на зубах и, казалось, он за всю свою жизнь не ел ничего вкуснее. Достаёшь бутылку водки из морозилки, наливаешь стопку. Ледяной алкоголь тянется, как глицерин. Стопка покрывается капельками от перепада температур. На блюдце лежат огурцы, маленькие, ровные и аккуратные. Залпом выпиваешь водку, она одним махом проваливается в желудок, обжигает его, а ты тут же закусываешь хрустким огурцом…

– Рота, подъём! – крик дежурного равнодушен и неотвратим, как лодка Харона.

– Одноразовые, получаем наркоту, расписываемся. – Это уже старшина.

Вожак с Инженером попадают на первый выезд, достают из коробки промедол, ставят в журнале закорючку. Быстрый завтрак, одеваются. Разгрузка, бронежилет, каска, автомат, бэка, щуп, металлоискатель… Под каску – тёплую балаклаву. На руки – вязаные перчатки. Грузятся в «Урал». Холодно. Никак не удаётся согреться. В машине трясёт, ещё не рассвело, ничего не видно. Донецк вымер – комендантский час.

В третьем батальоне сапёров не ждали.

– Какие на хер, сапёры? – ругнулся дежурный по батальону.

– Обыкновенные, полковые, – зло ответил комвзода-два. – Выясняйте. У нас приказ.

– Твою мать… Спрячьтесь пока в здание, не надо тут стоять. Прилетает постоянно.

Взаимодействие и связь как всегда на высоте. Бойцы цепочкой зашли в разрушенное трёхэтажное здание, забрели в первую попавшуюся квартиру. В отличие от здания завода, здесь ещё пахло уютом. Даже не уютом, нет, а ещё не выветрившейся любовью. Светлые обои в цветочек. Их явно выбирала женщина. Парни зашли в первую комнату. Это оказалась спальня. Небольшая, но уютная когда-то. Большая двуспальная кровать, уже без матраца, шкаф в углу, у стены – детская кроватка. На самой стене дешёвая репродукция – красивый парусник разрезает морскую гладь. Над кроваткой в стене ввинчен саморез, на тонком чёрном шнурке висит алюминиевые крестик.

Чувство невысказанной вслух неловкости повисло в воздухе. Как будто подсматриваешь за чужой жизнью, не имея на это никакого права.

На кухне уцелела мебель и холодильник. Сначала это показалось странным, но когда Вожак с Инженером подошли ближе, всё встало на свои места: сквозь дверцу и боковую стенку холодильника рваным цветком распустилась пробоина от осколка. В кухонном гарнитуре стояли в рядок мины ПОМ-2. Вытащенные из кассеты, но не взведённые.

– Внимание, мины!

Расчёт сорвался к выходу. Подошёл командир взвода.

– Батальонные предупреждали, что здесь мины. Просто не трогаем их. Средств взрывания у нас пока нет.

Проход в кухню огородили красным скотчем.

– Смотри, Кирилл, здесь фотографии. – Инженер держал в руках стопку фотокарточек.

Сцены из жизни, картинки прошлого. Ничего нельзя вернуть назад. Молодая семья: муж, жена и двое детей. Вот они на море, а вот в квартире за праздничным столом, вокруг друзья, все улыбаются. На столе напитки, еда… А вот ребёнок на руках у отца. Доверчиво глядит на папу, а тот держит сына бережно, с любовью, как самое дорогое сокровище.

Где эти люди сейчас? Удалось ли им уехать от войны? Или они погибли? Где мужчина?

Воюет ли он сейчас? Где вообще остался весь этот мир?

Из большой комнаты вышел Гера:

– Тут диски с фильмами. Возьмём посмотреть?

– Положи на место, – ответил Инженер.

– Да забей. Они точно уже никому не понадобятся.

– Положи, тебе сказали, – подошёл Вожак. – Хоть что-нибудь отсюда возьмёшь – лицо сломаю.

– Крутой, что ли?

Гера разозлился, но диски оставил в квартире.

– По коням, парни, – сказал командир. – Разобрались. Проверяем проходы между гаражами, осматриваем сами гаражи. У батальона там будет склад боеприпасов.

Бойцы вышли на улицу, закурили. Уже светало. В двух километрах находилась Авдеевка, там стоял враг. Он запустил снаряд в этот дом, разрушил целый мир, и этому нет и не будет прощения.

Вожак скрутил двухколенный щуп, включил металлоискатель, настроил его на грунт. Бешено заколотилось сердце, когда он сделал первый шаг с дороги на непроверенную местность.

После этого дня у него будет куча боевых выездов, сотни обнаруженных и установленных мин, но сердце каждый раз будет ёкать при первом шаге.

Своя земля

Космоса разыграли по-детски.

Он залетел в курилку, как всегда слегка прибабахнутый, привычно стрельнул сигаретку. Мужики сидели с каменными лицами, устало курили после инженерки. Космос на инженерку не ездил, он вообще старался никуда не выходить за границы бункера.

– Космос, – начал Змей, – а ты знаешь, что всем участникам СВО положена земля по месту прохождения службы?

Курилка напряглась.

– А это как? – Космос захлопал глазами, мучительно соображая. Слова «земля» и «положена» соединились в его голове, но дальше застопорилось.

– Не тупи, – подхватил Кино. – Если служишь в Луганске, то земля на Луганщине, если в Донецке, то в ДНР. Тем, кто на мариупольском направлении вообще повезло. У моря себе землю отхватят.

– А в чём подвох? – Космоса разыгрывали уже столько раз, что он ожидаемо напрягся. – Вы почему не радуетесь?

– Подвох есть. Землю дают только холостым, – продолжил Змей, тяжело вздохнув. – Чтобы, значит, россияне здесь оставались, заводили семьи. Мы-то все женатые, пролетаем, как фанера над Парижем. А им демографию поднимать надо. Программа, значит, такая государственная.

Якут хрюкнул, глотая подступающий к горлу смех.

– Так я, это… – засуетился Космос, – я как раз подхожу. А землю можно потом продать?

– Землю – нет, – вклинился Беркут. – А вот если ты на ней дом построишь, тогда можно продать недвижимость вместе с землёй. В Минеральном видел сколько участков свободных? Или в Авдеевке.

– Не, Авдеевка под хохлом пока. Мне бы в Минеральном. Или в Яковлевке.

– Пиши рапорт на имя командира роты, – подытожил Змей. – Рапорта на землю…

– Рассматриваются в ускоренном порядке, – поставил точку Кино.

Якут отвернулся.

– А что писать? Есть образец?

– Ну, ты клоун. В свободной форме, конечно же. Мол, так и так, прошу ходатайствовать перед вышестоящим командованием о предоставлении мне участка земли размером десять соток в посёлке Минеральное. Отсутствие законного брака подтверждаю. Число, подпись.

– Только поторопись. Мотострелки уже написали рапорта, участков мало.

Но Космос уже выбегал из курилки…

Через десять минут в бункере раздался рёв командира роты:

– Какая падла мне этого обморока прислала? Змей, сука… Ко мне!

Но Змея уже девять минут как не было в располаге.

Лепесток

Самая подлая мина – это ПФМ, противопехотная фугасная мина, или в простонародье «лепесток». Небольшая, 11,5 см в длину, 6 см в ширину, похожа на березовый листок. Выпускается в двух расцветках (зелёная и хаки). В зависимости от времени года, она практически не видна в траве. Гарантированно отрывает стопу. Разбрасывается кассетным способом.

Утром сапёры проверяют поле. Погода отличная, сапёрная: стоит густой предрассветный туман. Поле находится в ста метрах от «нулей», за редкой, посечённой осколками лесопосадкой идёт ленивый стрелковый бой. Работает пулемёт с нашей стороны, не прицельно, скорее для острастки, хохол так же дежурно отвечает стрелкотнёй. Над полем свистят шальные пули. Это неприятно, но работать можно. Противник не видит сапёрный расчёт, а если ты слышишь свист, значит, пуля прошла мимо. Свою пулю никогда не услышишь.

По оперативной информации, поле засеяно «лепестками». Нужно пробить полосу для установки противотанкового минного поля. Металлоискатель в правой руке, щуп в левой. Вожак готов. Порция адреналина каждый раз попадает в кровь, когда делаешь первый шаг с дороги на непроверенную местность. Поле нашпиговано осколками, поэтому металлик звенит на всё подряд. Пробивать щупом каждый звон нет времени, поэтому Вожак смотрит на основные признаки на экране: глубина залегания и маска дискриминации металла. Глубины меньше 15 см пробивает щупом. Ни один металлоискатель в мире не даст стопроцентную гарантию. Главное оружие сапёра – голова и щуп.

Вожак идёт медленно, шаг за шагом углубляясь в поле. Идёт первым номером. За ним уступом влево на расстоянии пятнадцати метров ещё два сапёра, боевые товарищи. Он не оглядывается на них, у каждого свой участок прохода. И вот металлоискатель выдаёт высокую дискриминацию при глубине 5 см. Цветмет. Вожак аккуратно раздвигает щупом траву. «Лепесток». Старый. Лежит, родимый. Ждёт.

Поднимает руку вверх, кричит:

– Внимание! ПФМ!

Расчёт останавливается.

Кладёт щуп и металлоискатель на землю, достаёт лопатку, присаживается на одно колено, опускает со шлема тактические очки. Вожак готов.

– Присели. Работаю.

Аккуратно заводит штык лопатки под мину, металлическим взрывателем от себя. Различает на корпусе мины полустертую букву «С». Это плохо. Очень плохо. Это значит, что мина оснащена механизмом самоликвидации, который по какой-то причине не сработал. И сейчас она лежит, неприкаянная, готовая взорваться в любой момент от малейшего прикосновения.

Левой рукой закрывает подбородок, чуть наклоняет голову вниз, чтобы закрыть шею от осколков. Медленно поднимается с колен, «лепесток» спокойно лежит на штыке лопаты. Несёт мину к обочине на вытянутой руке, возвращаясь по своим следам.

Аккуратно кладёт мину в воронку возле дороги. Первый шар в лузе.

Возвращается на исходную точку, продолжает разведку территории.

Через десять шагов находит ещё один «лепесток», в двух метрах от него – третий. Всё повторяется.

Расчёт пробивает проход за сорок минут, на участке находят десять «лепестков» и один неразорвавшийся выстрел от СПГ. Заряд от гранатомёта находится в двух-трёх метрах от прохода, и командир принимает лаконичное решение его не трогать: «Ну, его на…»

Туман рассеивается над полем, сквозь облака пробиваются первые солнечные лучи.

– Быстрее, чего копаетесь? – кричит взводный. – По дронам соскучились?

Вожак бежит по тропе в бронике, каске, автомат за спиной, БК в разгрузке. Бежит, переваливаясь, как медвежонок, и напевает про себя: «Дроны-гондоны…» Посвистывают пули. Он бежит по проверенной уже тропе, но всё равно смотрит под ноги на несколько шагов вперёд. Это привычка. Сегодня отработали успешно: проверили участок, возвращаются без потерь. Найденные мины будут уничтожены потом накладным зарядом. Сейчас пока шуметь нельзя, и сапёры не шумят. Сапёры любят тишину. Ночью они вернутся на этот участок и установят противотанковое минное поле. Но это уже другая история.

Марина

Здание подготовили к подрыву за два часа. Уложили заряды из мин ТМ-62 по углам и несущим стенам, соединили в цепь, кинули магистральную линию в подвал, проверили подрывную машинку. Всего тридцать мин в зарядах. Страшная сила. Два дня назад в пятиэтажку прилетела ракета, предположительно HARM, сложились два нижних этажа. Чтобы не допустить дальнейшего обрушения, командование приняло решение снести ещё три верхних. Пока укладывали заряды – пробежались по квартирам.

Само здание стояло в ста метрах от железнодорожного депо и метрах в пятиста от «нулей», оно было давно обстреляно хохлами, по нему прилетали 155-миллиметровые снаряды и что потяжелее. Когда-то здесь жили работники, обслуживающие железную дорогу: машинисты, диспетчеры, ремонтники… В стенах зияли чёрные, ощерившиеся битым кирпичом дыры.

В разбитых квартирах ещё сохранилась мебель: шкафы, кровати, секретеры, даже холодильники. Впрочем, всё было посечено осколками. Командир рассеянно скользил взглядом, потом оживился, в глазах его потеплело.

– Смотри, Кирюха…

Со стены на них глядел портрет молодой девушки, написанный цветными карандашами или мелками. Длинные русые волосы, тонкие черты лица, взгляд синих глаз прямой и чистый. Видно было, что хозяева уезжали в спешке, взяв только самое необходимое. Портрет оставили, надеясь когда-нибудь вернуться.

Девушка была милой и улыбалась бойцам будто из другой жизни.

– Давай в роту возьмём.

– Зачем?

– А зачем он здесь? Сейчас подорвём всё к херам, и ничего не будет. Жалко. Красивый.

Вожак снял портрет со стены, и бойцы забрали его с собой. Вечером повесили в роте, в коридоре. И в этом желании сохранить что-то из той, прошлой жизни, таилась вся суть их громкой работы. Жест надежды. Желание победить смерть.

– Как думаешь, она жива? – спросил Вожак у Спрута в роте.

– Не знаю. Надеюсь, что да.

– Даже если она сейчас в Киеве?

– Даже если так.

Парни помолчали.

– Давай дадим ей имя, – предложил Вожак.

– Давай. Мне кажется, её зовут Лика.

– А я думаю, Марина.

– Почему Марина?

– А почему Лика?

– Ну, ей подходит это имя.

– Марина тоже подходит.

– Ну, пусть будет Марина.

Теперь Марина провожает роту на выезды, улыбается и поддерживает светлым взглядом: всё будет хорошо, вы вернётесь, парни. И они возвращаются. Усталые, грязные, проходят мимо портрета. И Марина снова смотрит на них и улыбается: вот видите, я же говорила!

Да, Марина, ты говорила. Всё будет хорошо, девочка… Милая…

Птицы летят на Запад

Вожаку снился сон.

Он сидит в лодке на Финском заливе, ветра почти нет, лишь лёгкая рябь над водой. Раннее утро. Плещется рыба в отдалении, даже не плещется – булькает. Пузырьки воздуха тревожат водную гладь. Низко над водой пролетает чайка, выискивая добычу, и вдруг молча бросается вниз, бьётся грудью о воду и тут же взлетает вверх. В клюве её мельтешит треугольным хвостом серебристая рыбка…

– Вожак, пора, – дежурный по роте осторожно будит бойца.

…Артподготовка началась в пять утра. За лесполкой у позиций 2-го батальона ожили гаубицы Д-30, со стороны депо проснулись миномёты. Багдо с группой разведчиков отрабатывали по целям из «сапога». Ожила рация.

«Группам выдвинуться на исходные. Как поняли, приём».

«Кремень плюс».

«Шах плюс».

Кремень и Шах – командиры штурмовых групп. Сегодня они работают на острие.

«Капитон – Эгоисту, семьсот семьдесят».

«Капитон – да».

Эгоист и Капитон – командиры групп аэроразведки. Их задача – по очереди дежурить в небе, меняя друг друга. Пока один отводит птицу для смены аккумулятора – другой работает и корректирует арту и штурмовые группы. Семьсот семьдесят – условный сигнал начала работы. Семьсот восемьдесят – это значит, что батарея у мавика садится, и сменщик должен поднимать свою птицу.

С Вожаком трое эфпэвэшников: Лео, Музыкант и Шум. Они сидят на крыше депо и ждут команды от Эгоиста на подавление целей. Цели заранее не известны, поэтому работа предстоит непростая. Вожак подготовил пять самодельных взрывных устройств для дронов. Его задача – установить птицу на площадке, подключить детонатор и привести заряд в боевое положение. Сам заряд нехитрый – пятьсот граммов пластида и поражающие элементы. Импульс на электродетонатор идёт от батарейки «Крона», примотанной изолентой к СВУ. Датчик цели установлен на замыкание цепи при столкновении дрона с препятствием. Всё очень нежно, максимальная чувствительность. Одно неловкое движение при установке – и сапёр взлетит на воздух.

Со стороны Тумана началась стрелкотня и частые короткие разрывы – у хохла заработали пулемёт и АГС. Медленно рассветало. В утренних сумерках оператору дрона тяжело работать, но приказ на запуск мог поступить в любой момент.

Рация трещала и всхлипывала.

«Сапсан – Рубежу, одна в гости».

«Принял».

Соседи запустили свой дрон-камикадзе и передавали на позиции, чтобы его пропустили, не давили РЭБом. Вообще, у соседей из танковой бригады сегодня первая скрипка. Их задача взять разрушенный мост на подходе к Авдеевке с кодовым названием Чебурашка. Мотострелковый полк, в котором служил Вожак, должен был атаковать рядом, чтобы поддержать танкистов и растянуть силы хохлов. А там как пойдёт. Будет успех – закрепятся. Нет – отойдут на исходные. Задачи непременно ворваться в траншеи противника нет.

«Шах – Морячку, Шах – Морячку».

«На приёме Шах».

«Ты вышел на исходные?»

«Нет, у хохлов пулемёт работает, нам не подойти».

«Понял тебя, Шах, будем решать».

– Сейчас разведосов напрягут, – произнёс Лео.

И точно, через несколько минут раздалось в эфире:

«Багдо – Морячку».

«На приёме».

«Можешь работать по цели пять?»

«Могу через три малых. Десять подарков».

«Начинай работу по готовности».

«Плюс».

Через несколько минут Багдо начал работу; его гранатомёт был спрятан в депо, от каждого выстрела дрожали стены и с потолка осыпалась штукатурка. Бах! Пауза… Ещё раз – бах! И секунд через восемь – разрыв вдалеке.

– Разошлись разведосы, – хмыкнул Музыкант.

– Интересно, как они долетают? Через пять секунд граната обычно в воздухе взрывается, – произнёс Лео.

– Легко долетают, – Вожак повернулся к дронщику. – Они перед штурмом все гранаты к нам привезли, мы с ними немного похимичили.

– Это как?

– Убираешь самоликвидатор из взрывателя, и всё. Граната летит на максимум.

Парни переглянулись.

– Я бы в ни в жизнь не стал гранату разбирать.

– Ну, ты и не сапёр, – Вожак усмехнулся, закурил.

Курили парни без остановки. Когда рядом идёт бой, а ты вынужденно сидишь в ожидании, требуется хоть чем-то занять руки.

«Морячок – Шаху, у меня двое «триста».

«Принял тебя, Шах. Крутим Петьку».

Крутить Петьку – это кодовое обозначение эвакуации раненых. Чем глупее и непонятнее код, тем лучше.

«Эгоист – Капитону! Семьсот восемьдесят через пять малых».

«Эгоист принял».

Внезапно раздался громкий взрыв со стороны Туманов, и тут же взрывная волна пронеслась по депо, ворвалась в разбитые окна, в пробоины от прилётов, и обдала парней тёплым бархатистым ветром.

– Ни хера себе, – присвистнул Лео.

– Что там?

Над Туманами поднимался гриб из чёрно-серого дыма.

– ФАБом что ли ударили? – спросил Музыкант.

– Это Горыныч, – ответил Вожак, – только очень близко почему-то. Он дальше должен улететь.

– Это ваши запускали?

– Не знаю. Сегодня три запуска: один у нас, два у танкистов. Наши должны были по Вате ударить.

Вата была правее Туманов метров на пятьсот, разбитый дачный посёлок на окраине Авдеевки. Так далеко в сторону установка УР-83П улететь не могла.

«Сапсан – Рубежу, одна в гости».

«Сапсан принял».

Через несколько секунд мимо группы, беременный смертью, пролетел дрон-камикадзе. Натужно гудя, «птица» удалялась в сторону разбитого моста. У хохлов проснулись миномёты и начали методично обрабатывать Дозор-1. Штурм шёл уже около часа, а наши группы на исходные так и не вышли.

«Кремень – Морячку, Кремень – Морячку».

Рация невнятно треснула в ответ.

«Кремень, повтори, не прошло».

Рация ещё раз треснула.

«Не прошло. Повтори».

Рация совсем замолчала.

«Кто-нибудь есть рядом? Найдите Кремня, пусть выйдет на Морячка».

Ещё один громкий разрыв, теперь дальше.

– А вот это наши, походу.

Над Ватой поднялся столб дыма.

– Точно наши.

Хохлы окончательно проснулись, начали накидывать в депо, на всю глубину нашего переднего края. Один снаряд упал во дворе, осколки зло срикошетили о стену, за которой прятались Вожак и птичники, разлетелась в разные стороны штукатурка и кирпичная крошка.

– Суки, точно кладут. По-любому, «птицу» подняли, – Музыкант присел.

– И не одну.

«Б**дь, кто-нибудь, подавите этот АГС».

«Кремень, Кремень, доложи обстановку».

«Нам не пройти, не пройти, работает АГС у хохла».

«Что со связью? Куда пропадал?»

«Нас глушат, глушат, нет чёткой связи. Я вынужден обратно вернуться, чтобы сигнал проходил».

– Вот тебе и хвалёные «Лиры», – скривился Лео.

«Шах – Морячку, Шах – Морячку».

«На приёме Шах».

«К тебе выдвинулись три „карандаша“, взамен „трёхсотых“. По прибытии продолжайте движение».

Пауза, чересчур долгая и многозначительная пауза. Вожаку показалось, что он слышит, как Шах матерится на позиции.

«Как принял меня, Шах?»

«Я, конечно, всё понимаю, но мне „глаза“ здесь нужны. Я вслепую веду группу. Пришлите „глаза» к точке выхода. Они сидят не пойми где. На хер они там нужны?»

«Отставить, Шах, выполняй приказ. Связь с „глазами» через меня. Как принял?»

«Да я, б**дь, слышу тебя через раз. Нас глушат на выходе».

«Хорошо, жди. Отправляю «глаза».

«Глаза» – это оператор с третьим „мавиком“. Он летает без ретранслятора, поэтому его опасно поднимать близко от хохлов – сразу уведут РЭБы. А стоимость одного дрона под триста тысяч. И на весь полк их несколько штук.

«Капитон – Эгоисту, через две малых семьсот восемьдесят».

«Капитон принял».

Совсем рассвело. Вожак с Лео переглянулись, можно было лететь по команде.

«Морячок – Багдо».

«На приёме Морячок».

«Могу отработать по АГСу, пять подарков».

«Координаты есть?»

«Примерные. Могу по площади накидать».

«Работай».

Снова зашумел «сапог» разведчиков, глушило прилично, Вожак опустил наушники с шлема, стало полегче.

– Слыхали последние новости по полку? – спросил Музыкант.

– Это какие?

Новости поступали каждый день: кто-то «затрёхсотился», кто-то «задвухсотился», кто-то нажрался и устроил дебош на позициях, там прилетело, здесь накрыло…

– «Фэйсы» шпионов нашли в полку. Трое человек. Сливали информацию хохлам: расположение позиций, огневых точек, время штурмов, направления… Короче, всё подряд.

– Ни хера себе. Из какого бата? – Вожак повернулся к Музыканту.

– Второй вроде. А вообще, хер знает. Командир в курилке обмолвился.

– И что теперь?

– Официально их в СОЧ подали. Типа, в самоволку ушли…

– А реально?

– Увезли в неизвестном направлении.

Парни замолчали. Обсуждать тут было нечего.

«Лео – Эгоисту, Лео – Эгоисту».

Рация проснулась по их душу. Сразу слетела сонливость и расслабленность.

«Лео на приёме».

«Надо отработать по цели „тринадцать“. Когда будешь готов?»

Лео вопросительно глядит на Вожака. Тут теперь всё от него зависит. Ударные дроны оснащаются неокончательно, чтобы не взорваться самим при перемещении, транспортировке. Завершающий этап работ всегда производится на месте.

Вожак пальцами показывает Лео, что ему надо четыре минуты, чтобы подготовить «птиц» к полёту.

«Через четыре малых могу работать».

«Давай, готовь один подарок. Без команды не взлетать».

Цель «тринадцать» – хохляцкий блиндаж у разрушенного моста за Туманами. Там у противника работает пулемёт. Судя по всему, штурм захлебнулся и надо прикрыть отход наших парней.

Вожак берёт птицу, переворачивает для удобства винтами вниз. Сначала прозвонить цепь, проверить, нет ли нигде обрыва, все ли контакты на месте. Потом замкнуть один провод электродетонатора. Проверить «защиту от дурака» – прищепку с пластиковой прокладкой. На зажимные края прищепки наматывается оголённый провод, таким образом, чтобы медная обмотка соприкасалась. И между краями вставляется пластиковая прокладка, размыкающая цепь. При установке дрона эта прокладка нитью крепится к кирпичу. Птица взлетает, нитка удерживает прокладку и цепь при взлёте замыкается. Это предохранительное замыкание, не окончательное. Финальное замыкание остаётся на датчике цели.

– Я готов.

«Эгоист – Лео».

«На приёме».

«Мы готовы».

«Ждите. Без команды не взлетать».

– Да что там у них…

– Штурмуют ещё. Ждём.

Вожак закуривает. Парни проверяют ретранслятор, подключение. Проверяют уже десятый раз, наверное. Им тоже надо чем-то себя занять. Между Туманом и Ватой слышится серия коротких частых взрывов – у хохла снова ожил АГС. Значит, Багдо не попал, или противник выдвинул новый расчёт.

«Лео – Эгоисту».

«На приёме».

«Задача меняется. Отставить цель „тринадцать“. Надо найти Ворчуна».

Лео растерялся. Это было видно по тому, как он подносил рацию к губам, опускал и снова подносил, не понимая, что ответить. Ворчун – это АГС противника. Отработать по нему дроном, не зная координат, задача практически невыполнимая.

«Как понял меня, Лео?»

«Я понял, понял. Как я его найду?»

«Можешь связаться со мной по проводам?»

«Ну… Это мне в тройку надо идти».

Тройка – это третья рота, их позиции недалеко от депо.

«Выдвигайся».

Лео схватил автомат и начал спускаться с крыши.

Несмотря на то, что полковые «Лиры» регулярно перепрошивались, передавать открытую информацию в эфире никто не решался. Надёжнее старого доброго «тапика» в этом плане ничего ещё не придумали.

– Музыкант, вот скажи мне, – повернулся Вожак к летуну, – а почему «мавик» отдельно от вас работает? По-хорошему, вы в одной точке должны находиться. Он обнаруживает цель, тут же вам её показывает. А не вот это всё.

Музыкант пожимает плечами.

– Это армия, братан.

Эта фраза всё объясняла.

Минут через двадцать вернулся Лео и доложил обстановку. Атака захлебнулась. Штурмовые группы были зажаты в начале маршрута. Как только они выдвигались на отход – хохлы накидывали из АГС и отсекали их от наших основных позиций. Долго так парни продержаться не могли, их сейчас просто закошмарят дронами или миномётом. Расчёту птичников надо было найти и подавить АГС.

Задача была крайне сложная: во время полёта засечь огневую точку и сразу же по ней отработать. Нагруженный дрон летит пять минут, потом просто садится батарея, и птица падает.

– Всё, парни, собрались, начинаем.

– Ты знаешь, откуда он работает? – спросил Музыкант.

– Да, Эгоист рассказал. Там две точки, расчёт меняет позицию постоянно. Надо будет уже в воздухе определяться. – Лео надел мультимедийные очки.

– С Богом!

Вожак хватает птицу и выбегает на крышу. Устанавливает дрон на заранее приготовленных кирпичах, подключает аккумулятор.

– Видео? – кричит парням.

Они проверяют подключение. Лео самый опытный оператор в группе, он и летит. Музыкант на вторых очках помогает.

– Есть видео.

– Арм?

Лео включает холостые обороты. Вожак видит, как зажужжали винты, кричит:

– Есть арм.

Это значит, что винты работают и им ничего не мешает, провода и скотч не торчат.

Теперь замкнуть второй провод электродетонатора. Привязать нить к кирпичу, еще раз проверить «защиту от дурака», осмотреть датчик цели, проверить, чтобы края не соприкасались. И только после этого Вожак вставляет детонатор в пластид. Дырка пробита заранее, чтобы не тратить драгоценные секунды.

Мощный прилёт во дворе. Здание депо дрожит. Вожак машинально прижимает птицу к кирпичам, чтобы её не стряхнуло вибрацией, и датчик цели не замкнулся.

– Вожак, ты скоро?

– Ждите.

Осталось изолентой прижать провода детонатора к корпусу СВУ, чтобы во время полёта они не растрепались и не попали в винты.

Где эта чёртова изолента? Вожак хлопает себя по карманам…

– Вожак…

– Ждите, б**дь!

Ему хочется уже сбежать с крыши: он один на пустом пространстве, ему кажется, что он магнит, он притягивает все мины и все пули… Но выпускать дрон с болтающимися проводами нельзя.

Нашёл. Изолента в подсумке для сброса. Край изоленты заранее сложен пополам, чтобы не выковыривать ногтем клейкий конец. Быстро отрывает кусок, приматывает провода к телу СВУ.

Всё. «Птица» к полёту готова.

Вожак бежит в укрытие и, спрятавшись за стеной, кричит парням:

– Взлетаем.

Взлёт – очень важный и ответственный момент, не менее важный, чем выход на цель. Если у оператора дрогнет рука, или налетит внезапный порыв ветра, то дрон просто клюнет носом и камикадзе взорвётся рядом с группой.

Винты противно жужжат. Вожак ненавидит этот звук, и будет ненавидеть, наверное, до конца своих дней. Звук несёт смерть.

Птица натруженно отрывается от крыши и взмывает вверх.

«Эгоист – Музыканту. Начали работу».

«Принял».

«Сапсан, Рубеж – Эгоисту. Одна в гости».

«Сапсан – да».

«Рубеж – да».

Лео стоит в очках, держит пульт управления. Он похож на слепого музыканта, играющего сложную партию. Он не видит нас, не видит депо, не владеет обстановкой на месте нахождения. Перед его глазами лишь картинка с камеры дрона. Он сам становится птицей, он летит над землёй…

Шум стоит сзади него и держит правую руку на плече товарища. Это важно. Это связь с миром, знак того, что друзья рядом, что его не бросили и никогда не бросят.

– Вышел на Туманы. Иду ровно.

– Ты молодец.

– Меня начинают глушить…

– Лео, все в порядке, продолжай полёт.

– Картинка пропадает… Меня глушат…

– Возьми правее.

– Есть. Ушёл от ружья. Картинка в норме.

– Молодец, ищи цель.

– Вижу наших парней… Батарея 3, 1… Я скоро упаду…

– Видишь цель?

– Нет.

– Сделай ещё один круг.

– Батарея садится…

– Ты справишься. Не волнуйся.

– Вижу разрывы… Вижу, вижу цель! Захожу…

Тянутся секунды.

– Всё. Картинка пропала.

Оператор никогда не знает, взорвался ли заряд. Как только дрон снижается до двадцати метров – он выходит из зоны приёма ретранслятора и картинка пропадает. Но «птица» продолжает лететь к цели.

«Эгоист – Лео. Я – всё».

Парни ждут ответа. Объективный контроль должен подтвердить поражение цели. Пожалуй, это самый волнительный момент.

«Отработали на отлично. Цель поражена. Возвращайтесь домой».

Гора с плеч.

Расчёт быстро собирает вещи, хватает дроны, ретрик, рюкзаки и оружие…

Они справились, прикрыли своих парней и могут возвращаться.

В батальоне им рассказали, что один Горыныч у танкистов улетел в сторону от цели и упал на свою же штурмовую группу: трое «двести», девять «триста». Как раз тот залп, что они наблюдали над Туманами. Второй Горыныч не взлетел. Командир расчёта побежал к установке, чтобы вручную снять зажигательные трубки, но не успел. Подорвался вместе с установкой. А они… Они подавили АГС и наши бойцы смогли отойти обратно без потерь.

Вожаку захотелось есть. Желудок сводило от голода.

– Есть что пожрать, мужики?

– Да, рыба с вечера осталась.

И Лео положил ему на тарелку огромный кусок жареной трески.

Там, за Туманами

1

На войне работает старое правило: если что-то может пойти не так, значит всё пойдёт не так.

Ещё с вечера парни поругались, решая, как лучше выполнить задачу.

– В час выезжаем, – заводился Змей, – в половине второго мы на Каньоне. По темноте выдвигаемся на Туман, пройдём по верху, в два часа мы на Тумане-2. Делимся на группы и работаем одновременно на Тумане 3–1 и Тумане 3–2. С рассветом заканчиваем.

Сергей Ужимцев с позывным Змей боец опытный, но часто работает на кураже, берёт наглостью и фартом.

– По верху мы не пройдём. Либо ноги себе переломаем в темноте, либо на мину наступим. Надо по траншее идти, так безопаснее. – Штурман спокоен, рассудителен, он не любит неоправданный риск.

– В траншее жижи по колено, у нас мины, катушки с проводами. Не ссы, пройдём по верху, там сто метров по дороге пробежать.

– Только дорога простреливается, нас в тепляк срисуют и всё, мы как на ладони. Вообще не вижу ни одного плюса работы ночью. Ты ни хера не видишь, зато тебя видят все на пятьсот метров. Не хохлы, так свои задвухсотят.

– Ссышь, когда страшно?

– Да пошёл ты.

Штурман был прав, лучше выходить с рассветом и работать в утренних сумерках, но Змей гнул свою линию, с каждым словом заводился сильнее, отвечал жёстче, резче. Бойцы не спали вторую ночь подряд, и это сказывалось. Наваливалась усталость и отупение. Короткий дневной сон не давал организму восстановиться в полной мере. Прошлой ночью на рассвете их группа снимала на Туманах хохляцкие мины МОН-50, теперь надо было поставить свои. По всем правилам и методичкам мина МОН-50, установленная в неуправляемом варианте на растяжку, не подлежит разминированию, но война диктует свои правила. Надо было снять мины без шума, и сапёры это сделали. Своё минное поле решили ставить на проводах, в управляемом варианте.

– Свои нас встретят, Багдо сказал, что всех предупредит.

– Багдо сказал, Багдо пообещал… Я вообще не доверяю никому, кроме самих себя.

– Короче, выходим ночью. Это приказ.

– Ах, вот как мы заговорили.

Ночь выдалась безлунная. Группа приехала на Каньон злая и невыспавшаяся. Каньон – это полуразрушенное двухэтажное здание рядом с депо. За железнодорожными путями идёт дорога на Авдеевку. До немцев не больше километра. Справа на единичке дежурно работала «Дашка», хохлы отвечали стрелкотнёй. Шёл ночной бой, и в это перекрестье сапёрам предстояло влезть и проскочить незамеченными.

Тропа от Каньона была еле различима, пока они выбрались на дорогу, несколько раз сбились с пути, Вожак поскользнулся и упал в овраг, чудом ничего не сломав. С каждым шагом становилось понятно, что надо ждать утра, но Змеем овладело тягостное упрямство.

Дорога в ночи таила угрозу. Бойцы знали, где лежит минный шлагбаум, но обочина и разделительная полоса были засеяны «лепестками», каждый шаг давался с трудом, на преодолении страха.

– Присели.

Привычно упали на одно колено, заняли оборону, вслушиваясь в ночь. Бой шёл справа и слева. Необходимо было преодолеть лишь один открытый участок, а потом рывком пробежать сто метров и нырнуть в траншею.

– Достань «Аркон», надо просветить дорогу, – наконец прошептал Змей.

Вожак снял рюкзак, достал тепловизионный прицел, выбрал оптимальный режим.

– Антоха, выходишь на край и, сильно не высовываясь, осматриваешь дорогу.

Антоха на Туманах первый раз, не знает местности, не знает обстановки. Это и плохо, и хорошо. Плохо то, что он не осознает серьёзности ситуации, не понимает, насколько они рядом с противником. Хорошо – он послушно делает то, что ему говорят и не задаёт лишних вопросов.

– Там башка чья-то, – произнес Антоха.

– Да ты гонишь.

– Сам посмотри.

Подойти Змей не успел. Автоматная очередь срезала кусты над его головой. Парни упали на асфальт и откатились к обочине, наплевав уже на возможные мины. Автоматы под правую руку, патрон в патронник. Вторая очередь пришлась ниже, смерть засвистела над касками.

– Огонь не открывать, – шёпотом заорал Смола. – Все лежим, ждём.

Стрелок бил длинными очередями, не прицельно, отрабатывал по периметру. Расчёт вжался в ещё тёплый асфальт. Судя по направлению, били по ним с Туманов.

– Свои херачат.

– Что там твой Багдо? Предупредил, говоришь?

– Отползаем, – скомандовал Смола.

Помогли немцы. Хохляцкий пулемётчик засёк точку и открыл огонь по Туману. Сапёры получили передышку и бегом, пригибаясь, на полусогнутых рванули к тропе короткими перебежками, прикрывая друг друга. Смола по пути споткнулся о противотанковую мину, едва на неё не наступив.

По тропе возвращались на адреналине, матеря Багдо, стрелка с Туманов, собственную глупость.

– А с Каньоном у нас связь есть? – спросил Вожак у Смолы.

– Нет, я не знаю их частоту.

– Ну, круто. Сейчас мы и там под раздачу попадём.

Смола остановился. Он был командиром взвода, но на инженерке больший авторитет имел Змей, обычный рядовой. И это двоевластие вносило сейчас сумятицу.

– Короче, парни. Перед Каньоном закуриваем и идём, как по Невскому. У них на крыше пулемёт. Если стрелок не полный дятел, то поймёт, что идут свои, – предложил Змей.

– Либо ждём рассвета, – сказал Смола.

– Командир, – разозлился Штурман, – прими решение и отдай приказ.

Смола заколебался. Все молчали.

– Закуриваем, – произнёс Змей. Он первым достал сигареты, щёлкнул зажигалкой и, закинув рюкзак на плечо, вразвалочку зашагал к Каньону. Вожак, Штурман, Змей и Тоха курили и по дороге во весь голос обсуждали неизвестного стрелка, мечтая сломать ему лицо. Смола молча шёл замыкающим. К Каньону подошли на кураже. Пулемётчик оказался головастым парнем. Рассказывал потом:

– Смотрю в тепляк – ну, дээргэ, сто процентов. Я уже на прицел вас взял. А потом вы закуриваете и начинаете трындеть на всю ивановскую. Я даже глаза протёр, думал, померещилось. Нет, курят, идут вразвалочку. Что-то не то, думаю. А потом вспомнил, что час назад сапёры выходили. Вы, парни, просто безбашенные. У нас ночью здесь никто не ходит.

– Мы ещё на машинке вышивать умеем.

На Каньоне Змей прижал к стене старшего:

– Вы там охерели совсем? Кто по нам огонь открыл?

– Это не наши, мы всех предупредили. – Глаза у старшего забегали. Было видно, что он врёт нам в глаза.

– Я, мать вашу, так это не оставлю. Завтра будет доклад командиру полка.

– Подожди ты…

Старший подошёл к тапику и вызвал Туман-2. Спустя минуту препирательств выяснилось, что ждали нас со стороны траншеи. Никому и в голову не могло прийти, что мы ночью попрёмся по верху.

– Вы отморозки, парни. У нас ночью там никто не ходит.

Внезапно раздался выстрел в помещении.

– Да что за херня?

Это Змей на нервах разряжал автомат и забыл отстегнуть магазин. Штурман в голос захохотал.

– Хер ли вы ржёте? – орал старший смены.

Но парней уже было не остановить. Смеялся Змей с автоматом в руках, смеялся Смола, Антоха, Вожак. Штурман присел и не мог разогнуться от хохота.

– Я таких отмороженных ещё не видел. Сапёры, бля… – сплюнул старший.

– Без права на ошибку, – в голос ржал Змей.

В помещении растекался едкий запах пороха. Парни смеялись. Они были живы.

2

Задача была не выполнена, поэтому следующей ночью они вновь отправились на Каньон. На место прибыли в 4:30 утра. Было тихо, но минут через пятнадцать заработала наша арта, где-то совсем рядом, метрах в пятидесяти.

– Ну, вот, дождались, сейчас ответка полетит, – недовольно пробурчал связист.

Со стороны Дозора № 1 шёл стрелковый бой.

– Как ночь прошла? – спросил Смола.

– Да как обычно. А-а-а… У хохлов сегодня снайпер работает.

– Брат, это не та новость, которую мы хотим от тебя услышать.

Боец улыбнулся. Молодой паренёк с позывным Шкет.

– Ты сам откуда? – спросил Вожак у связиста.

– Из Калининграда. Полк 1… Мы с января здесь.

– Большие у вас потери?

Парень помрачнел.

– Пятнадцать процентов.

– Ну, это не много.

– Ты не понял. Пятнадцать процентов осталось в строю. Из всего полка.

– М-да.

Повисла неприятная тишина.

– «Мясные» штурма?

– Именно.

Бойцы из роты Z заступали на Туманы на сутки. К пяти утра приехала смена караула, сапёры подогнали рюкзаки, оружие, попрыгали на дорожку и на плечах зэтовцев двинулись в путь. В этот раз шли по траншее по колено в непросыхающей жиже. В окопах стоял тяжёлый запах сырой земли, грязи и мочи. До второго Тумана дошли без приключений. Дальше сапёры разделились на две группы. Змей и Антоха отправились на Туман 3–2, Смола, Штурман и Вожак двинулись на 3–1. Им надо было пройти двести метров по верху, краем лесопосадки. Слева тянулась серая зона, переходящая в позиции немцев. Двигались парами, мелкими перебежками.

На Тумане 3–1 наряд предупредили, что идут гости, поэтому обошлось без фрэндли-фаер.

– А мы вчера вас ждали, но вы так и не пришли.

Боец с усталыми невыспавшимися глазами облокотился о бруствер.

– Мы вчера ночью решили по верху идти, – ответил Вожак. – Не прошли.

– Это была плохая идея, – добавил Штурман.

– Вообще ходить здесь ночью – плохая идея, – подвёл итог боец. – Сегодня часа в три птица насрала на наши позиции, и снайпер у хохлов щёлкает.

Птица – это дрон. Насрала – значит, сбросила гранату. А вот снайпер – это плохо. До противника триста метров. Отличная дистанция для любого снайпера, просто подарок. Вожак со Штурманом переглянулись.

– Ладно, двинули.

Их паре надо было отработать на четвёртом Тумане, установить справа и слева от траншеи мины МОН-50, вывести провода в блиндаж. Сам блиндаж был пустой, наши его не занимали. В тридцати метрах от него находился пятый Туман, его держали зэки, и это была крайняя точка. Дальше стояли хохлы.

Как только Вожак и Штурман дошли до четвёртого Тумана, началась дикая стрелкотня. Даже в траншее приходилось пригибаться.

– Вы передавали на пятёрку, что мы будем работать?

– Да, просили их помолчать полчасика. – Боец из роты Z посмотрел на часы.

– Зашибись, они молчат.

Со стороны пятого Тумана работал пулемёт. Хохлы отвечали стрелкотнёй. Наконец, стало потише.

– Давай, Кирюха, это шанс.

Провод у Вожака в правой руке, мина с вкрученным электродетонатором в левой. Самый опасный момент – это преодоление бруствера окопа. На несколько секунд ты оказываешься на виду у противника. Потом можно упасть в траву и ползком дойти до точки установки мины, но, главное, чтобы в эти секунды тебя не заметили. Вожак со Штурманом предварительно размотали провода на нужную длину, договорились, что если начинает работать снайпер, то Штурман кидает дым и под его завесой Вожак отползает на исходную точку.

– С Богом!

Короткий выдох. Рывок. Несколько быстрых шагов, и вот Вожак уже скатился в воронку. Замер. Тишина. Кажется, не заметили. Сердце в груди бьётся часто-часто. У Вожака только мина и провод. Автомат он оставил в блиндаже. Если хохлы его засекут, то ствол не поможет, а будет только мешать при отступлении. На прикрытии Штурман. Сейчас жизнь товарища в его руках.

Вожак дополз до точки и быстро установил мину, откалибровал угол и направление взрыва, соединил провода с электродетонатором, предварительно намотав их на ножку мины. Это защита от дятлов, которые споткнутся, зацепив ногой провод. Ходить здесь никто не должен, но лучше подстраховаться. Заизолировав скрутки, Вожак маскирует мину. Все. Теперь отход. Так же быстро он доползает до края окопа, вскакивает и одним броском скатывается в траншею. Щёлкает одиночный выстрел, но где-то в стороне, справа от него и от Штурмана. Снайпер. Похоже, что стреляет в сторону Тумана 3–2. Там работает вторая группа, и им сейчас ничем не помочь.

Таким же порядком бойцы устанавливают ещё три мины, закрывая периметр на случай прорыва хохлов. Работают быстро и точно, как будто руки сами всё знают, и надо просто им не мешать. Выводят провода на Туман-4.

Выходит на связь вторая группа:

– Работу закончили. Возвращаемся.

Вожак и Штурман тоже заканчивают, сматывают провода, собирают вещи. Вдоль траншеи идёт асфальтовая дорога, упираясь в разрушенный мост, прямо к позициям противника. Сама дорога – декорации из фильма про апокалипсис: стреляные «шмели», гильзы, патроны, каска, пробитая в нескольких местах. Тут и там из асфальта торчат хвостовики неразорвавшихся мин. Сквозь трещины в асфальте пробивается трава и мелкий кустарник. Всё усеяно ржавыми осколками.

– Что за запах? – морщится Штурман.

Подул ветерок, и с дороги сладко и тошно потянуло гнилой плотью.

– Угадай с трёх раз.

– Понятно.

Настроение у парней портится.

– Всё, по тапкам, – говорит Смола.

Над головой свистят мины, летящие к немцам со стороны Каньона.

Встаёт солнце. Пробиваются первые лучи над головой. В зелёнке щебечут птицы, как будто нет никакой войны.

22 июня

На выезд встали в четыре утра. Надо было приехать в комендантский батальон и уничтожить накладным зарядом неразорвавшийся снаряд.

– Война началась, – сказал Инженер.

– Она давно началась, – ответил Штурман.

– Да я про Великую Отечественную.

– Я понял.

Такой нехитрый утренний диалог.

Организм не хотел просыпаться, каждое движение давалось с трудом, на преодолении. Поставить чайник, достать хлеб, отрезать кусок колбасы. Ничего не хотелось делать. Но делать было необходимо, чтобы ощущать себя живым.

Инженер, Штурман и Спрут пили кофе и завтракали, когда подошёл командир и сказал, что выезд переносится на восемь утра. Чертыхнулись, легли досыпать, но заснуть не получалось. Рядом с Инженером храпел Балу. Такой грудной, булькающий храп, который сводит с ума и будит раздражение в глубине твоего существа. Хотелось встать и швырнуть в него ботинком. Инженер представил, как он встаёт, берёт щуп и всаживает иглу в плотную толстую задницу Балу… Лишь под утро боец провалился в мутную дремоту.

Отработали быстро. Приехали на точку, перекрыли движение на дороге, выставили посты. Тротил, четыре шашки аммонала, ЗТП-50…

– Подрыв, – заорал Инженер и со всех ног побежал в укрытие.

Через пятьдесят секунд раздался громкий взрыв.

Парни уже собирались уезжать, как к Инженеру подошёл Спрут и спросил:

– А где немцы стоят?

Спрут ещё не работал на этом участке, не ориентировался.

– Вон там, километра полтора, – Макс махнул рукой в сторону хохляцких позиций. Дорога поднималась вверх на террикон и уходила на Авдеевку. Грёбаная неприступная Авдеевка, которую они однажды возьмут.

– Сегодня война началась, – сказал Спрут.

– Война давно началась, – ответил Инженер.

«Трёхсотый»

Вожака ранило в депо.

Он готовил к запуску дрон-камикадзе, неловко повернулся и взрыватель УДЗ взорвался в руке. Его оглушило и опрокинуло взрывом. Каптёрку заволокло серым дымом. Он ничего и не понял в первые секунды. Посмотрел на правую руку – увидел кровь и посечённую осколками ладонь. Крикнул: «Я триста», попытался встать. Резко кольнуло в ноге, Вожак опустил глаза – на штанине расплывалось красное пятно. Флисовая кофта на рукаве быстро набухала от крови.

Первым подбежал Грибник.

– Давай снимай кофту… Да не стой ты, садись… Марс, где турникет?

Один осколок перебил вену на руке, и кровь хлестала во все стороны. На полу образовалась большая красная лужа.

«Это что, моя кровь?» – подумал Вожак. Но подумал отстранённо, будто всё это не с ним происходило. Ещё он подумал, что сейчас будут резать одежду, а флиску жалко, хорошая флиска. Кривясь от боли, он потянул за рукав, пытаясь снять кофту. Пока парни искали ножницы и турникет, Вожак в несколько приёмов стянул с себя флисовую кофту.

Грибник ножницами разрезал термобельё, дрожащими руками пытался затянуть турникет, но ничего не выходило.

– Подожди, вот так… – Марс перехватил жгут и двумя оборотами туго затянул его на руке. Кровотечение остановилось.

От потери крови в голове у Вожака зашумело, стало трудно дышать. Но каким-то звериным усилием воли он заставил себя дойти до шконки. По дороге отметил, что пальцы целы, сгибаются.

– Мужики, я плыву. Сейчас вырубит…

Когда он пришёл в себя, вокруг уже суетилась вся группа. Штурман растирал ему уши, Капитон связывался по рации со штабом, Шаман уже был внизу и заводил машину.

– Игорян, – командовал Капитон, – звони в роту, пусть берут документы Вожака и привозят на Артема, в «травму». Скажи, мы уже выезжаем.

Вожак огляделся. В голове звенело, на лбу выступили капли пота, он вообще весь будто разом взмок, как дворовая псина под дождём. В ногах растекалась слабость, но голова уже не плыла, возвращались сознание и ясность.

В республиканской «травме» ему спокойно и быстро сделали рентген, обработали и перевязали раны, выписали справку о минно-взрывном ранении и тут же забыли о нём. Поток раненых с начала наступления в районе Авдеевки был таким, что и врачи, и молодые медсестры давно отучились охать и сопереживать.

В роте первым подбежал Спрут, принял броник и автомат:

– А нам звонят с Опоры, говорят, срочно документы Вожака ищите, он «триста». Как? Что? Ничего не известно… А потом сказали, СВУ в руках взорвалось. Я думаю, ну всё, мандец…

– Да норм, руку посекло слегка и ногу.

– А-а… Ну, тогда сам неси свой броник, – Спрут довольно заржал, радуясь, что друг остался жив и даже почти здоров.

С начала штурма Авдеевки прошло три недели. Вожак был двенадцатым «трёхсотым» за эти дни. Ещё четверо числились пропавшими без вести, но все знали, что они «двести»: Мишаня, Каспер, Хопеш, Ниндзя. Их тела лежат в серой зоне, а хохлы не дают подойти группам эвакуации. А пока нет тела, строевая часть не может официально подтвердить факт гибели бойца. Получить лёгкое ранение считалось удачей. Тот же Спрут сутки пролежал под мостом напротив «Царской охоты», перед самой ротацией мелкий осколок прилетел ему в ногу. Повезло. До этого их двадцать четыре часа расстреливали из танков, кидали кассеты на голову, залетали дронами под перекрытия моста. Без остановки. Один из штурмовиков, взрослый мужик лет пятидесяти, сидел под мостом, забившись в угол, и беззвучно плакал от страха. Сам Спрут вышел ошалевший, страшный и грязный, с ледяным немигающим взором и пушистыми, будто подпалёнными ресницами.

Первый день Вожак спал. Усталость, накопившаяся за три недели опасной и кровавой работы, вдруг обрушилась на него разом. Выветрился адреналин, и голова тут же стала чугунной, неподъемной. Вожак дополз до кровати и проспал сутки, изредка просыпаясь от тягучих, муторных снов, торопливо перекуривая и выпивая кружку крепкого сладкого чая, лишь затем, чтобы снова зарыться под одеяло и закрыть глаза.

Пока он спал, «затрёхсотило» еще одного бойца, Терминатора. Их группа пошла на штурм, и на выходе их размотали «полькой» – миномётом 60-го калибра, снаряд которого падает беззвучно, внезапно. Вот ты идёшь в тишине, а через секунду взрыв рядом – и ты уже «триста», а рядом без движения лежит «двести». А хохлы продолжают накидывать, мины падают с точностью до нескольких метров. Терминатору осколок пробил ступню правой ноги и вышел через большой палец. Группа отступила, и его бы оставили на нейтралке, но он, превозмогая боль, доскакал до ближайшего блиндажа. Пока он скакал, ему продолжали накидывать вслед, но, видимо, Терминатор научился молиться спиной: больше ни один осколок его не задел.

На второй день Вожак начал разбирать вещи. Надо было отстирать кровь с одежды, проверить ещё раз аптечку первой линии, вообще привести в порядок личное имущество и голову. Со вторым были серьёзные проблемы.

Он разом и вдруг ощутил свою ненужность. Рота продолжала воевать, парни выезжали на задачи, возвращались, заступали в наряды… И только Вожак сам себе казался выпавшим из пространства. Три недели подряд он приезжал в роту только ночевать, и сейчас оказалось, что рота изменилась. Люди, побывавшие на волосок от смерти, имели другой опыт, отличный от его, Вожака. Работа в депо с группой аэроразведки была в целом безопасной. Ну, камикадзе прилетали несколько раз, ну, танк рядом отрабатывал по соседям, ну, СВУ… Всё это давно стало рутиной и не равнялось тому риску, через который проходили парни в штурмовых группах. Нет, им не приходило в голову мериться близостью к смерти, в этом не было бравады и понта. Но что-то упрямое и окончательное развело их по сторонам.

На третий день Вожак и сам своё ранение стал считать пустяшным и даже начал его стыдиться. Пальцы уже гнулись, опухоль спала, ранки подсыхали.

На Дозоре-1 ранило командира второго взвода, его отправили в госпиталь в Ростов. Исполнять его обязанности назначили Беркута, командира третьего взвода, мужика не трусливого, но нахального и самоуверенного. Хорошо это или плохо, Вожак не мог для себя решить, и не стал забивать голову ненужной информацией.

В ночь третьего дня случился разговор со Штурманом.

– Когда тебя увезли, я решил все УДЗ проверить, даже те, что уже снаряжённые в СВУ лежали. Просто взял взрыватели и кинул их в люк. – Штурман замолчал, примериваясь к словам, выбирая самые точные.

– И?

– Три УДЗ из семи взорвались.

– Ну и что?

– Ты не понял. Я не снимал предохранительную чеку. – Он замолчал, но как-то долго замолчал, надорванно.

– Что-то ещё?

– Да. Среди этих трёх был взрыватель, который мы снарядили в термобар.

Внутри похолодело. Термобарический заряд они снарядили и примотали скотчем к дрону дня за три до ранения Вожака. Всё это время они перетаскивали дрон к месту запуска, вечером относили обратно в каптёрку, где жили аэроразведчики. И всё это время предохранительная чека не работала. Термобар – страшная вещь. Вожак видел, как его сбрасывают на голову хохлов, и видел результат. Одно неосторожное движение – и все могли «задвухсотиться». Он, Вожак, мог положить всю группу.

– Я тебе новый позывной придумал, – улыбнулся Штурман. – Убийца.

– Да хорош вам. – В дальнем углу коридора, рядом с усилителем сотовой связи сидел Якут и пытался поймать интернет. – Сидят тут, понтуются друг перед другом…

Штурман замолчал и отвернулся, не желая вступать в спор, а Вожака словно заклинило.

– В смысле? Ты чего, Якут?

– Ваше депо уже в печёнках у всех… Сидят там в безопасности, самолётики запускают, а парни на штурмах стираются.

– Самолётики? – поразился Вожак. – Вот это – самолётики?

Он поднял перебинтованную руку на уровень глаз.

– Ой, да ладно, кожицу сорвало, тоже мне ранение.

Якута «затрёхсотило» примерно за месяц до штурма, ранение его тоже было лёгким: рядом взорвался ВОГ, Кирюхе попало в плечо мелким осколком.

– А ты зачем сейчас мне это говоришь?

– Просто, чтобы ты знал… Ой, ладно, не вникай. Как будто что-то изменится.

Полк стирался об Авдеевку, это было правдой. Вожак служил в сапёрной роте, и они за неделю потеряли больше людей, чем за всё время войны. Но даже их потери были несопоставимы с тем, что творилось в батальонах. И сейчас после слов Якута вдруг стали понятны напряжённые взгляды, какая-то злость в общении с пацанами, недомолвки. Вожак списывал это на общую усталость и нервозность, но дело было в другом.

– Подожди, Якут. Ты что, предъявить мне хочешь? Ты хочешь сказать, что я трус?

Якут скривился, как от зубной боли.

– Кирилл, забей. Просто ваша работа… Она другая…

– Нет, ты договаривай.

– Короче, у парней есть вопросы.

Якут забычковал окурок, положил его на старую, стоявшую в углу чугунную батарею и отправился спать. В темноте его походка казалась неуверенной и пьяной.

На следующий день вопросы не прояснились. Вожак подходил к парням, пытался их разговорить, поймать во взгляде претензию и напряжение, но рота отшучивалась, бойцы махали рукой. Но мысль о том, что его считают трусом, придавила Вожака к земле.

Через неделю сидения в роте он напился. Вдрызг. В одно лицо. Сидел пьяный в курилке, смолил одну сигарету за одной, буравил взглядом чугунную батарею, на которой лежал забычкованный Якутом окурок.

Ещё через неделю, не дожидаясь, пока раны окончательно заживут, Вожак напросился на выезд. Ко второй волне штурма запускали с «нулей» установку УР-83П – пятьсот килограммов пластида должны были упасть на хохляцкий укреп. Установка и запуск прошли штатно. Группа замёрзла, измазалась в осенней грязи, смертельно устала, периодически вжималась в землю, когда шальные пули начинали свистеть слишком близко, но это всё равно было не то, не то… Прицельно по ним противник не работал. Вожак умом понимал, что в этом и состоит успешность выполненной задачи: незаметно выдвинуться, тихо и быстро собрать установку, уложить заряды и запустить реактивные двигатели строго в определённое время. И всё равно червь сомнений продолжал грызть его изнутри. Вожак словно был виноват в том, что не подошёл к смерти так близко, как другие.

Когда началась третья волна штурма, командир роты поставил задачу: в полку формируются девять штурмовых групп. В каждой группе должен быть один сапёр. По три человека со взвода. Определяйтесь, чья очередь.

Решение пришло само. Оно было трудным, но правильным. Вожак подошёл к Беркуту и сказал:

– Записывай меня на штурм.

– А летать кто будет? Кроме тебя и Штурмана никто не умеет всё это собирать…

– Штурман справится.

– Кирилл, – замялся Беркут, – ты сам всё понимаешь. Оттуда можно не вернуться. Сейчас не твоя очередь.

– Я знаю. Записывай.

– Ну, смотри.

Сразу стало легко на душе, будто сбросил тяжёлый рюкзак в конце маршрута. Вожак согнул и разогнул пальцы на правой руке, проверяя, насколько уверенно они работают. На ладони набухал нарыв: мелкий осколок всё-таки застрял и не хотел выходить, зарос мозолью и начал гноиться внутри. Но в целом рука слушалась.

На вечерней поверке зачитали список штурмовиков. Вожака среди названных бойцов не было.

– Что за херня? – спросил он у взводного.

– Командир вычеркнул тебя из списка.

– В смысле?

– Сказал, пусть лечится. А если ему скучно, может полы в туалете помыть.

– Так и сказал?

– Да, так и сказал.

Вожак отвернулся. Во рту появилась металлическая горечь, словно пулю положили под язык. И ты её рассасываешь, рассасываешь, как карамель… И никак не можешь рассосать.

Гром

Шашлык делали на решётке и, конечно же, пережарили.

– Горячее сырым не бывает, – сказал Казак.

– А горелым горячее бывает? – спросил Штурман.

– Бывает, блин.

Холодильника не было, поэтому пиво было тёплым. В начале апреля в Минеральном цвело всё, что могло цвести: яблони, вишни, абрикосы, черешня. Трава перла из земли, как недельная щетина. Даром, что зелёная.

В гости приехали пацаны из 87-го полка.

– Брат, на Тоненьком на днях работали – там звездец.

– Херачат?

– По полной. Но суть не в этом. На типа одного зашёл комик, упал рядом и не взорвался. Ну, натурально повезло. Он берёт свой автомат и кидает в него. Автоматом. Прикинь? Не попадает. Поднимает другой автомат – там этого говна навалом валяется. И снова кидает. И попадает.

– Ну, и что?

– Что-что? Взрыв. Сразу «двести».

– Дебил.

– А мог бы ещё пожить.

Цвело всё. Земля ожила и стремилась жить дальше, чего нельзя было сказать о нас.

– Пацаны, мы не просто так приехали. Нужна помощь. Вы как напалм поджигаете?

– Со сброса?

– Ну да.

Мы объяснили, показали, провели наглядный мастер-класс. Пожали друг другу руки.

На небе темнело; необычные, неожиданные тучи стягивали пространство.

Над головой, метрах в двухстах от земли пролетела сушка на сверхмалых.

– Ну, отмороженный лётчик. Здесь его ПВО срисует на раз-два.

– Низко летит. Не срисует.

– Пацаны тоже работают.

– Красавчик.

Мясо не стало вкуснее, пиво не стало холоднее. Только в голове зашумело.

– А знаете, парни, о чём я подумал, – начал Вожак. – Вот нас мобилизовали, триста тысяч человек со всей страны. И ротаций нет. Дембеля не видать.

– И что?

– А то. Триста тысяч – это количество мужиков, которыми государство готово пожертвовать.

– Ради победы?

– Ну, типа того.

Все замолчали. Вдалеке работала наша арта. Лёгкие, привычные бахи стволки. Жужжащие выходы РСЗО.

– И что дальше?

– А ничего. Надо постараться выжить.

– А ты, Вожак, готов смириться с тем, что тобой жертвуют?

– Я – готов.

– И почему?

– Потому что это моя земля.

– С хера ли она твоя? Это хохлячьи дома, в которых мы живём и едим шашлык прямо сейчас.

– Я эту землю полил своей кровью. Она удобрена телами моих друзей, которых мы до сих пор не нашли, и вряд ли теперь найдём. Так чья же она, если не моя?

Вдруг взрыв над головой. И сразу же много мелких, плотных взрывов один за одним.

Вожак присел, сгруппировался и заорал:

– Кассета!

Штурман осторожно тронул товарища за плечо:

– Это гром, брат. Вставай.

Первый весенний гром. И сразу ливень ударил с небес.

Вожак встал, огляделся. Гром ударил ещё раз.

И парни расхохотались.

Змей Горыныч

Задача была бесхитростна до безобразия: скрытно установить, снарядить и запустить «Змея Горыныча» в двухстах метрах от противника, и при этом самим остаться в живых.

– Это невозможно, – сразу заявил Помидор. – У них там четыре пулемёта и АГС. А мы будем в серой зоне, без прикрытия. С двухсот метров нас разнесут в решето. Жить нам ровно три минуты, после того, как нас обнаружат. А нас обязательно обнаружат.

– Почему три? – спросил командир.

– Ну, может, две. Или одну. Это я округлил.

– Нормально ты округляешь, – хохотнул Вожак.

– Под нами будет полторы тонны пластида. Одно точное попадание из АГС – и от нас даже молекул не останется.

Помидор на срочке работал с установкой разминирования УР-83П, или, как её называют в просторечии, «Змей Горыныч». Для всех остальных это было в новинку. Разработанная ещё советскими военными инженерами, эта установка с помощью ракетного двигателя запускала в поле стометровый пожарный шланг, начинённый пластидом. Подрыв обеспечивали зажигательные трубки, которые вручную приводились в действие перед запуском. Подрыв заряда образовывал шестиметровый проход в минных полях противника. Нюанс состоял в том, что если в электроцепи будут нарушения, или подрывная машинка по какой-то причине не сработает, или вообще хоть что-то пойдёт не так и ракета не полетит – полторы тонны пластида рванут на твоей позиции. Убежать нереально.

– Слушайте, – не унимался Помидор, – если нужен проход, давайте используем «Тропу». Техника все равно не пройдёт через железку. Куда нам шестиметровая автострада?

– Во-первых, «Тропы» нет на складе. Или есть, но корпус её не даёт. Во-вторых, нам не нужен проход. Мы запустим «Горыныча» без тормозных канатов, чётко по азимуту. Он взлетит и упадёт на опорник хохлов перед «Царской охотой».

Командир обвёл бойцов взглядом и добавил:

– Это приказ командира полка. Кто не готов – лучше сразу говорите, найдём замену.

– Я правильно понимаю, что нам нужно рассчитать расстояние от места пуска до опорника, выставить азимут, скрытно перенести установку, собрать её и запустить к хохлам. И всё это в серой зоне у них под носом. – Вожак не то чтобы не поверил, просто решил уточнить на всякий случай.

– Именно так.

– Слабоумие и отвага.

Сапёрной роте не впервой было выполнять идиотские задачи, но эта поражала своей первозданностью.

– Ну ведь есть же арта. Почему ей не отработать опорник?

– Потому что, – ответил командир.

И это всё объясняло. Своей артиллерии у полка не было, а корпусная работала по непонятным для нас целям.

Опорник, который надо было уничтожить, стоял как кость в горле. В июне его попытались штурмануть, но безрезультатно. Хохлы запустили в блиндаж штурмовую группу и зажали её, как в капкане. Двадцать человек зэков, присланных непонятно откуда, толком не обученных. Когда у парней закончился боекомплект, их просто закидали гранатами. Никто не вышел.

Сапёрный расчёт, набранный под задачу, состоял из шести человек проверенных и отмороженных бойцов. Командир роты – седьмой. Он лично возглавил операцию.

Запускать решили с Осины-8. Там стоял полковой «секрет», хохлы его пока не обнаружили. Четыре дня по ночам, ползком, как мышки, бойцы перетаскивали установку и заряды ДКРП. Двадцать зарядов, каждый весом по пятьдесят килограммов. Плюс установка: стрела, станина, два ракетных двигателя. Станину закрепляли намертво полуметровыми скобами. Рядом шёл бой, помимо стрелкотни работали миномёты, и под разрывы мин парни орудовали кувалдой. Как в фильме «Побег из Шоушенка», когда главный герой пробивает камнем канализационную трубу под звуки грома. Несколько раз они попадали в перекрестье боя, и тогда, вжавшись в землю, молились и мечтали превратиться в гномов или кротов, чтобы зарыться в землю поглубже, чтобы даже задницы не торчали на поверхности.

К утру они заканчивали работу, накрывали место запуска маскировочной сетью и уползали домой. Днём отсыпались, чтобы к вечеру снова, подогнав снаряжение, выдвинуться на Осину.

В ночь перед запуском светила полная луна, освещая тусклым светом всё вокруг на многие километры. Словно лампу на небо подвесили. Неприятно заскребло на душе. Погоду хуже было не придумать.

В группе, помимо Вожака и командира с позывным Смола, были Помидор, Медведь, Француз, Сосед и Палёный.

– С Богом, – сказал командир.

И парни поехали.

…Пуля просвистела над головой и с мягким чмоканьем впилась в дерево.

Сапёры вжались в землю.

– Спалили нас, – шёпотом заорал Помидор.

– Замерли все, огонь не открывать, – произнёс Смола одними губами.

Ещё одна очередь. За ней ещё одна. Пули жужжали мерзко, противно до тошноты. В животе сразу стало гулко, пусто. Работали чётко по группе, с близкой дистанции. Одна пуля щёлкнула о металлическую стрелу «Горыныча» и срикошетила куда-то в лес…

За три часа до этого бойцы лёжа, ползком подтаскивали из траншеи заряды ДКРП, соединяли их между собой и змейкой укладывали перед установкой. Справа и слева от них шёл бой, солдаты каждые три минуты припадали к земле. Шальные пули свистели, но это терпимый риск. Пуля – дура, от этого никуда не деться. Потом в ста метрах левее заработал тяжёлый пулемёт с нашей стороны, «Утёс» или КПВТ.

– Это на Дозоре-1 такие аппараты? – спросил Вожак шёпотом.

– Не, это «Терминатор» работает.

Новость не сулила ничего хорошего. «Терминатор» – жирная цель. Его будут искать, по нему будут накидывать. И могут попасть в «Горыныча». Через десять минут воздух взвизгнул и тут же раздался взрыв. Прилёт в пятидесяти метрах.

У Вожака всё оборвалось внутри.

Прилёт вообще штука неприятная, а когда под тобой полторы тонны пластида – это волнительно вдвойне. Утешало его одно: если что, то он даже испугаться не успеет. И хоронить будет нечего и некого. Его просто разорвёт на атомы.

Всё изменилось ближе к утру, когда в лесополке на другой стороне дороги ощутимо хрустнула ветка.

Помидор в этот момент накручивал заряд ДКРП, и так и замер с кишкой в руках. И тут же правее от места запуска, метрах в тридцати, раздалась стрелкотня. Полетели трассеры в сторону Дозора-1. Ошибки быть не могло. Работала ДРГ противника. Они ползком пересекли поле, укрылись в пустых траншеях на другой стороне дороги, и вычисляли «Терминатора», указывая трассерами направление.

Сапёры почти закончили работу, оставалось прикрутить один заряд, подключить линию к установке и выдернуть предохранительную чеку у зажигательной трубки.

– Надо отходить, – зашептал Помидор.

– Ждём, – ответил Смола.

Мрачно и неотвратимо для всех возвышалась стрела установки. В утренних сумерках урка действительно напоминала древнего мифического дракона, плюющегося огнём. Тебе кажется, что ты его подчинил своей воле, что он ручной и послушный. Но это только кажется. Этого зверя нельзя приручить, нельзя им управлять и нельзя ему верить. Он всего лишь затаился до поры до времени, и ждёт лишь, когда ты допустишь оплошность. И тогда всю ярость и весь жар своей утробы он обрушит на тебя.

И в этот момент Вожак неловко повернулся, и ствол автомата звякнул о металлическую стрелу…

Сапёры ползли в траншею, а пули свистели над головой, срезая мелкие ветки. Вожак полз, сливаясь с землёй, молился Богу, а перед глазами стояло лицо жены: улыбчивое, ласковое, самое любимое на свете лицо. В это было трудно поверить, но группа отползла без потерь, никто даже не затрёхсотился. Медведь и Палёный заняли оборону, на случай, если хохлы решат пересечь шоссе и атаковать. Но идиотов среди них не оказалось.

Парни нервно курили. Сигарета подрагивала в руках Вожака и пепел падал на камуфляж.

– Может, свернём операцию, командир? – без надежды спросил Француз.

– Запуск должен быть в пять утра ровно. Без вариантов. На него завязан штурм.

Эта информация все меняла.

– Почему вы раньше нам не сказали? – повернулся Сосед к Смоле.

– Вопрос не по окладу.

Бойцы замолчали на некоторое время.

Помидор докурил, выщелкнул окурок в кусты и, выдыхая дым, произнёс:

– Через полчаса рассветёт, хохлам надо будет уходить. По свету они не пересекут поле, их с дозоров пулеметы срисуют. Поэтому они сейчас будут уходить. Ждём полчаса, возвращаемся и доделываем, наконец, эту долбаную работу.

Смола кивнул. Обсуждать ничего не хотелось.

Сапёры возвращались назад так же ползком, стараясь не то что не шуметь – не дышать. Вожак полз и молился Богу. Господь любит сапёров, и он услышал его молитвы. Как только рассвело, бой на дозорах затих, «Терминатор» уехал, дээргэшники утекли к своим позициям. Наступила непривычная и тревожная тишина.

Работу закончили за десять минут. Кинули линию, подсоединили к системе запуска, скинули масксеть. Смола побежал к подрывной машинке, а Вожак с Помидором остались возле установки и одновременно, на раз-два рванули чеки зажигательных трубок.

– Бегом, бегом…

Ссыпались в траншею, тяжело дыша, нырнули в блиндаж. Смола перекрестился и нажал кнопку пуска на подрывной машинке.

«Змей Горыныч» взревел, выжигая пламенем турбин траву, кусты, сетку…

Ракеты взметнулись в небо, увлекая за собой две длинных кишки с зарядами…

Но бойцы этого не видели. Они сидели в блиндаже и смотрели на секундомер. До взрыва оставалось шестьдесят пять секунд.

– А если движок улетел, а тросы с зарядами оборвались? – спросил Вожак.

Они сидели в тридцати метрах от точки пуска. Если двигатели установки улетели без зарядов, то полторы тонны пластида сейчас взорвутся рядом с группой. Тридцать метров… Нет, шансов уцелеть не было.

Смола с ненавистью посмотрел на Вожака:

– Зачем ты это сказал?

Тот пожал плечами.

– Тридцать секунд до взрыва, – Помидор не отрываясь смотрел на секундомер. – Надо открыть рот, так артиллеристы делают.

– Ага, – ухмыльнулся Смола, – так и сгорим с открытым ртом, как дебилы.

– Пять, четыре, три, две, одна…

Вдалеке раздался мощный взрыв. Волна прокатилась по полю, взъерошила кусты и деревья, тёплым ветром залетела в блиндаж и прошелестела над головами.

– Всё, мужики, по коням!

И сразу стало легко-легко, даже радостно. Вожаку захотелось обнять Помидора. Он сам стал невесомым, как пушинка. Казалось, он сможет улететь в небо, если чуть-чуть подпрыгнет. Улетит вместе с броней и каской, с автоматом и БК… Стоит только немного подпрыгнуть вверх.

Парни покидали в рюкзаки инструмент, провода, подрывную машинку и, не задерживаясь, побежали по траншее в сторону своих позиций.

Противник очухался минут через двадцать, поднял в небо несколько «птиц», но сапёры уже вышли к своим, их уже было не достать.

– Говорит, с открытым ртом сгорим, как дебилы…

На Вожака напал смех, его было не остановить. И все заразились этим смехом, даже вечно угрюмый Смола хохотал, как ребёнок. Так, смеясь, и нырнули под мост на Осине-6.

«Горыныч» снёс опорник противника. Но подразделения на штурм так и не вышли. Впрочем, Смола был доволен результатом, штаб был доволен, даже комполка радостно потирал руки.

– Пиши представления на награды, – сказал он Смоле.

Однако в корпусе решили по-другому.

Через несколько дней в полк пришла бумага: «За использование установки УР-83П не по назначению и. о. командира инженерно-саперной роты ст. л-ту В-ву объявить выговор. В дальнейшем установку разминирования использовать исключительно для проделывания проходов в минных заграждениях противника».

Донецкий ухогрыз

Ухо заболело не сразу. Сначала начал падать слух. Первое время Вожак не обращал на это внимания, думал, пройдёт. Но слух ухудшался, а потом правое ухо заныло противной пульсирующей болью. Это случилось, когда они со Спрутом возвращались с инженерной разведки. Бойцы тряслись в плохо подрессоренной «буханке», машина подпрыгнула на очередной кочке, и ухо прострелило болью.

– Твою мать… – Вожак схватился рукой за ухо.

– Что такое? – повернулся Спрут.

– Ухо болит.

– О-о-о, братан… Это серьёзно.

– В смысле?

– Ты в траве сегодня ползал?

– Ползал.

– К земле прижимался?

– Ну, прижимался.

– Всё ясно. – Спрут демонстративно отвернулся и начал смотреть в окно, на разбитые здания вдоль Киевского проспекта.

– Что тебе ясно, чудовище?

– Это донецкий ухогрыз.

– Чего?

– Редкий. Краснокнижный. Донецкий. Ухогрыз. Он залезает в ухо, потому что там тепло, и думает, что нашёл свой дом. К врачам ехать бесполезно, они разведут руками и скажут, что это очень редкий вид. У них просто нет полномочий уничтожать таких редких насекомых. Закон даже есть специальный в Донецке…

– Ну, ты дебил!

Спрут довольно заржал в голос.

– Но есть средство! Донецкий ухогрыз очень любит сладкое. Прикладываешь к уху карамельку и выманиваешь его. Лучше лимонную, с кислинкой. Когда он вылезет, резко хватаешь его за хоботок…

– Пошёл в жопу.

Машина подскочила на очередной воронке. Вожак скривился от резкой боли.

– Что, брат, сильно болит? – Спрут наклонился к товарищу и участливо, по-отечески положил руку на плечо.

– Да.

– Ну, тогда… Только барбарис.

И радостно заржал.

В Донецке крайне туго с медициной. Вожак позвонил в частную клинику и записался к ЛОРу, но ближайший приём был только через пять дней. Ухо болело всё настойчивей, такой мерзкой пульсирующей болью. Спрут продолжал издеваться. То положит кулёк карамелек под подушку, то беруши подарит. Вожак не обижался, разболевшееся ухо приносило парням радость и скудное развлечение, чего уж тут выпендриваться.

Через пять дней ЛОР вынес вердикт: отит. Прописал антибиотики. Ухо болеть перестало, но слух не возвращался.

Когда Вожак уезжал работать на «нули», то брал с собой тактические наушники. «Нули» на то и «нули», что дальше никого нет: серая зона и противник. Поэтому слух нужен острый. Слух решает. От того, насколько вовремя ты услышишь чужую «птицу», зависит твоя жизнь.

Очередная задача была конкретной, понятной и трудновыполнимой. Надо было утром, по холодку, провести инженерную разведку заброшенных траншей. Траншеи шли от авдеевской кольцевой автодороги, через всё поле до лесополосы. Метров четыреста. А в лесополке уже сидел хохол. Надо было подойти вплотную, совсем немного не доходя до пулемётной точки противника.

– Кирюха, – начал Спрут, пока они сидели в роте и подгоняли снаряжение, – а ты знаешь, что в лесополке сидят п*доры?

– Знаю.

– А ты знаешь, что п*доры нас тоже называют п*дорами?

– И это знаю.

– А почему так?

– Наверное, потому, что они русские.

– Точно. Только п*доры.

Поползли на рассвете, в утренних сумерках. Это самое лучшее время, тепловизоры уже барахлят, ночная смена устала, хочет спать, ждёт ротации. Караул у них меняется раз в сутки с пяти до шести утра. Есть шанс проскочить незамеченными. Потом рассветёт, и солнце будет светить хохлу в глаза. Поле, по которому сапёрам предстоит ползти, просвечивается камерами. Хохлы сидят в блиндаже и смотрят в мониторы. Если что-то кажется им подозрительным, пулемётчик поднимается наверх и тут же открывает огонь: на звук, на шевеление, да и просто так, чтобы обозначить себя, мол, мы на месте, не спим, не расслабляйтесь, орки. А утреннее солнце встаёт со стороны Донецка и на несколько часов засвечивает камеру.

Траншея была заросшей, густое разнотравье скрывало с головой. Сожжённая солнцем степная трава прятала бойцов от дронов, но не давала свободно двигаться, от малейшего движения всё начинало шевелиться над головой, шуршать и притягивать пули калибра 7,62 мм. Дно окопа было твёрдым, земля высохла за лето и с трудом пробивалась щупом. Вожак полз первым, оправдывая свой позывной. Уже через сто метров он взмок и выбился из сил.

Вдалеке, со стороны мостов у «Царской охоты» послышалось еле различимое жужжание. Дрон.

– Замерли, – заорал Вожак шёпотом и вжался в землю, укрываясь густой травой.

«Мавик» долетел до середины поля и завис прямо над Вожаком и Спрутом. Тут было не хитро: если «птица» их заметила, то сейчас по ним начнёт работать пулемёт, а со стороны Муравейника подключится АГС. Но скорее всего хохлы наблюдали за позициями у Минерального. Зум третьего «мавика» позволяет это делать на большом расстоянии, не приближаясь к зоне действия нашего РЭБа. Аккумулятора хватает на двадцать пять – тридцать минут. Оставалось замереть и ждать, и надеяться на лучшее.

Лежать без движения не так просто. Травинки лезут в уши и нос, пот заливает глаза, всё тело чешется.

– Кирюха, – зашептал Спрут. – Давай покурим?

– Иди в жопу.

– А что, встаёшь сейчас такой в полный рост, закуриваешь не спеша и показываешь фак в небо. Слабо? – Спрут беззвучно гоготнул.

– Слабоумие и отвага?

– Ага.

Через двадцать минут «мавик» улетел. Бойцы поползли дальше. Ни мин, ни растяжек пока не встретилось. Они доползли до середины поля, когда наткнулись на первый труп. Метров за пятнадцать в нос ударил сладковатый запах смерти, а потом Вожак увидел «двухсотого». Труп лежал давно, ещё с зимнего штурма, почернел и высох за полгода. По сгнившей, поползшей по швам пиксельной зелёной форме опознали нашего бойца. Шлем его валялся рядом, пробитый осколками в двух местах. Чёрной рукой боец продолжал сжимать автомат.

Задержав дыхание и закрыв глаза, Вожак пополз через труп, приподнимаясь на руках, стараясь не касаться мёртвого тела. Но запах уже прочно впечатался в мозг. Чтобы его не вырвало, Вожак подумал о чистой родниковой воде. Вот она бьёт ледяным ключом прямо из земли, из расщелины между камней. Он становится на колени, делает первый глоток, второй, пьёт жадно и долго, до ломоты в зубах…

Сзади в пяти метрах полз Спрут. Он не сдержался. Его вырвало.

Ещё два трупа лежали в блиндаже метров через пятьдесят от первого. Такие же чёрные, иссохшие. На дне траншеи лежал ржавый ПК, смотрел стволом в сторону хохлов. Скорее всего, бойцов тяжело ранило, и они укрылись в блиндаже. Эвакуация подойти не смогла, самим выйти не хватило сил, и парни умерли от потери крови и от холода.

От блиндажа до лесополки оставалось сто метров.

Внезапно из леса раздался лай собак и тут же резкие гэкающие голоса.

Вожак и Спрут нырнули в блиндаж, к трупам.

Сердце застучало часто, отдаваясь гулкими ударами в бронежилет, адреналин хлынул в кровь. Парни, не сговариваясь, достали со спины автоматы, сняли с предохранителя. Патрон в патронник был дослан ещё перед выходом. Если хохлы сунутся в траншею, начнётся бой. Первых они положат на внезапности, но отойти им не дадут. Вожак и Спрут это понимали.

Голоса приближались, нудный цвенькающий суржик звучал уже на краю лесополосы, у самого входа в траншею; Вожак разобрал отдельные слова, среди которых звякнуло знакомое – «монка». Сапёры. Проверяют целостность минного поля. Если не дураки, то поставили монки на проводах, а подходы к ним обложили пэмээнками. Он, Вожак, так бы и сделал.

Хохлы работали минут десять, после чего голоса стали удаляться, пока совсем не растворились в лесу.

Жутко хотелось курить.

– Ну, что? – Спрут ждал решения от товарища.

– Поползли назад.

Спрут кивнул.

– Теперь я первый, – хохотнул беззвучно.

– Сука, – ответил шёпотом Вожак и улыбнулся.

Обратно по уже примятой траве добрались без приключений. Устали, взмокли, но были живы и даже здоровы.

На Дозоре их встретили как родных. Напоили водой, угостили сигаретами, даже сто грамм предложили.

Вожак и Спрут сидели под мостом, рядом со стеной из пустых покрышек, курили, приводили в порядок дыхание. Усталость навалилась разом, ударила по всему телу. В мозгу ещё звучал, не выветривался противный суржик.

– Стой. – Спрут протянул руку и снял с плеча товарища какую-то букашку.

Насекомое шевелило лапками, крылышками, как неразумный младенец.

– Донецкий ухогрыз.

Мир вновь обретал границы. Жизнь продолжалась.

Промка

Промышленная зона на южном фасе Авдеевки (или, как её называли, промка) была под хохлом с 2014 года. Наши смогли штурмануть одно здание в начале Ясиноватского переулка, и дальше всё застопорилось. Но в ноябре 2023 года промку отбили. Её штурмовали несколько подразделений – смешанная солянка: 10-й танковый полк, ЧВК «Товарищи», «Пятнашка», 87-й полк и питерские мобики из мотострелкового полка 1487. С большим трудом, но хохлов выбили, не оставив от зданий камня на камне. С ещё большим трудом пытались закрепиться. Это только в кино показывают удачный штурм, захват опорников и победные реляции в штабе. Но никто не показывает, какой кровью даётся закреп. Когда ты вклинился в оборону противника острым выступом, стал для него гнойным аппендицитом, и враг изо всех сил старается выбить тебя оттуда. Враг умён, хитёр и коварен. Круглосуточно с трёх сторон бойцов обстреливали из танков, миномётов, АГС и пулемётов. Но самую большую опасность представляли ударные дроны-камикадзе, которые роем кружились над промкой, выискивая цель.

Вожак отправился на закреп во второй группе. С утра пришёл приказ: взять кассеты с ПОМ и доставить Гуверу на Черёмуху. Черёмухой называли то самое здание в начале промки, которое было нашим задолго до штурма и которое находилось ближе всего к шоссе. Все здания и подвалы на промке получили кодовые обозначения деревьев. Шифр не самый хитрый, но работающий ещё со времён Великой Отечественной.

По траншее от Локомотива прошли «по серому» – в утренних сумерках. По колено в ноябрьской жиже, нагруженные минами, провизией и водой, сапёры двигались так быстро, как только могли. На промке бахало без остановки, с каждым шагом разрывы становились всё ближе, слышнее. Вожак шёл на ощупь, стараясь не потерять силуэт впереди идущего.

На Черёмухе было холодно, сыро и темно.

Вроде работал генератор, а вроде и не работал. Здание, как оказалось, было все эти годы нашим лишь условно – по факту его никто не занимал, это просто была серая зона. Бойцы из разных подразделений заходили в свободные комнаты, пытались заделать дыры в стенах, закладывали окна мешками с песком и кирпичной крошкой. Вообще, старались навести хоть какое-то подобие уюта. Получалось слабо. Каждые пять-семь минут прилетало что-то тяжёлое, взрывалось рядом, так, что стены ходили ходуном.

– Вы идиоты? – с ходу спросил Гувер. – На хера вы кассеты принесли?

– Так вы же приказали…

– Кто передал приказ?

– Иртыш.

– Твою дивизию…

Иртыш был начальником инженерной службы полка, обложить его херами при подчинённых Гуверу не позволяла субординация. Со связью на Черёмухе были серьёзные проблемы: провода ещё не кинули, рации глушились хохлами. Как и восемьдесят лет назад, отправляли вестовых с записками. Двадцать первый век.

– Короче, звездуйте обратно и несите помки, уже переделанные под выстрел с РПГ. Будем минировать подходы к промке.

– А кассеты?

– Тут оставляйте пока…

Это «пока» не сулило ничего хорошего. Делать ещё один рейс не хотелось. Тем более, уже светало, вот-вот начнут работу fpv-дроны.

– Быстрее, я сказал, ноги в руки, пока не рассвело…

Обратно Вожак с Помидором долетели на адреналине. Им повезло, что Беркут ещё не уехал с Локомотива. Он выслушал информацию, кивнул:

– Ждите здесь. Через час привезём.

Локомотив был похож на растревоженный улей. По сути, весь укреп состоял из двойной эстакады над железнодорожными путями. Под мостами были огневые точки, наблюдательные пункты. Внизу, у путей – наспех сколоченные сараи для размещения личного состава. «Товарищи», танкисты, мобики… Всё перемешалось, кипело и бурлило. Какой-то офицер пытался найти старшего, крыл матом всех подряд. Из машин сгружали воду, бэка, пулемёты, «морковки», сухпаи… Всё это сваливалось в грязь бесформенными кучами. Кто-то пытался сортировать грузы, распределять по подразделениям, потом бросал это гиблое дело, садился тут же и в отупении закуривал.

– Комик летит! – заорал боец в затёртом, но чистом камуфляже. – Все по норам, быстро!

Площадка под мостом тут же опустела. Вожак с Помидором забежали в ближайший сарай.

– Вы кто такие?

– 1487, мобики.

– А-а-а… – боец презрительно сплюнул. – Фраера.

– А вы откуда?

– ЧВК «Товарищи».

– Жулики?

– Ты чё сказал? Сюда иди…

Большей частью ЧВК «Товарищи» состояла из бывших заключённых, подписавших контракт по принципу «вагнеров». Воевали они безбашенно, но не жалели ни чужих, ни своих.

– Стопэ, мужики. Всё ровно. – Помидор поднял руки в знак примирения. – Мы – сапёры.

– А, ну ладно тогда. – В голосе чэвэкашника появились нотки уважения.

Комик пролетел мимо, никто его так и не услышал, через пять минут Вожак с Помидором вышли на улицу.

Под мостом формировались группы бойцов, нагружались по максимуму оружием, едой, водой, топливом, и выдвигались на Черёмуху. На Черёмухе эти грузы расфасовывали в строительные мешки, подписывали и отправляли дальше на промку: в подвалы и укрепы с красивыми названиями фруктовых и ягодных деревьев. Груша, Яблоня, Нектарин, Вишня, Слива. Иного снабжения на промке не существовало. Чем дальше от Черёмухи, тем голоднее и холоднее. Все пути ротации, эвакуации, подноса бэка были давно пристреляны хохлами. Вся промка сканировалась камерами в круглосуточном режиме. Чуть только группа выдвигалась с Черёмухи – по ней тут же начинали работать АГС и миномёты. Днём и ночью. Без перерыва. Добежал до подвала – повезло. Основные потери были как раз во время ротаций и таких вот перемещений по открытой местности.

Беркут не соврал, он приехал ровно через час, привёз мины, уже уложенные в вещмешки.

– Ну что, выдвигаемся? – спросил Вожак.

Вещмешки ощутимо оттягивали плечи.

– Да, давайте. – Беркут с сомнением посмотрел на небо. Уже полностью рассвело, ветра и дождя не было – самая лётная погода для комиков. – Аккуратнее там…

Вожак с Помидором уже шагнули из-под моста на тропу, как их остановил окрик:

– Мужики, мужики… Тормозните.

К ним бежал военный в грязном пикселе.

– Чего такое? – спросил Беркут.

– У меня группа сейчас выходит, семь человек, 10-й танковый. Очень срочно. Пропустите нас, по-братски.

В траншее было не разойтись, двигаться старались малыми группами, не кучкуясь. Поэтому подразделения выдвигались по очереди, соблюдая интервал и дистанцию.

– А в чём срочность?

– На Грушу идём, там раненых надо вытащить.

Груша была самым крайним нашим укрепом на промке, ближе всего к противнику. Просто дойти дотуда – уже подвиг.

– Поздновато вы собрались. Хорошо, давайте.

Мы с сомнением провожали цепочку бойцов, уходящих по тропе к траншее, ведущей на промку.

– Сука, время… Сейчас хохлы проснутся, вообще не проскочим, – Помидор нервничал.

Вожак отвернулся, снял вещмешок и закурил. Словами ничего не изменишь.

– Отойдём за колонну, чтобы не отсвечивать.

Вожак не успел докурить, как под мост из офицерского сарая выбежал военный и заорал:

– Дроны! Фэпэвэ…

И тут же метрах в ста от Локомотива со стороны траншеи раздался взрыв.

Вожак с Помидором переглянулись.

Со стороны траншеи к Локомотиву бежал боец, измазанный в жиже с головы до ног. Ни оружия, ни вещей при нём не было. Бежал изо всех сил, спотыкался, падал, но всё равно вставал и продолжал то ли бежать, то ли ковылять.

– Тунгус «двести»…

Тунгуса притащили через десять минут. Тащили волоком в корыте для зимней рыбалки. Тело бойца было в крови и грязи, с корыта свешивалась рука и прочерчивала борозду в ноябрьской жиже.

Над телом склонилась девушка-фельдшер с позывным Багира.

– Он живой ещё… Быстро в машину его. Ну, чего вы встали, мать вашу… – И она выругалась так, как может ругаться девушка на войне.

Тунгуса загрузили в «буханку», и машина рванула по дороге в Минеральное.

Вожак закурил ещё одну сигарету.

– А это был наш с тобой дрон, – Помидор зажал большим пальцем одну ноздрю и смачно высморкался.

– Да я уже понял, – ответил Вожак.

– Ну что, командир, выдвигаемся?

– Ждём полчаса. – Беркут отвернулся.

За полчаса прилетело ещё два дрона, но больше никто не был ранен. Наконец, наступило затишье.

– Походу, чай пошли пить.

– Или «птицы» у них снаряжённые закончились. Мотают заряды.

– Есть шанс проскочить.

– Давайте, – решился Беркут.

Вожак с Помидором схватили вещмешки и рванули к траншее, молясь отчаянно, истово, как не молились никогда в жизни. Они без приключений добежали до Черёмухи, отдышались и таким же аллюром вернулись на Локомотив.

Промка продолжала грохотать и взрываться.

Уходя в закреп, продолжали гибнуть наши бойцы.

Каждый день. Каждую ночь.

Штурм Авдеевки продолжался.

Командир всегда прав

Камикадзе упал на шоссе между Дозором-0 и Дозором-1, упал и не взорвался. Вожак со Штурманом в это время работали на Осине-6, недалеко от места падения.

– Сходите, посмотрите, – сказал взводный. – Если нельзя обезвредить – взрывайте к херам.

Собрались, выдвинулись на точку.

Дрон лежал посередине дороги, батарея ещё не села, противно пищал датчик, но винты не крутились, значит, связь с оператором была потеряна. К «птице» скотчем была крепко примотана граната ПГ-7С, на конце – замыкатель из алюминиевой проволоки, в тыльную часть гранаты выведены провода с электродетонатором.

– Похоже, Капитон «птичку» уронил, – сказал Штурман.

– Да, похоже. Странно, что не взорвалась.

Капитон был командиром группы аэроразведки, на штурме он работал «глазами», и заодно сканировал небо и глушил хохляцкие дроны-камикадзе.

– Кондёра вроде нет, – сказал Вожак. – Попробуем обезвредить?

– Кирюха, – скривился Штурман, – ну, его к чёрту. Взорвём, и по тапкам.

Дорога простреливалась из лесополки на окраине Авдеевки, долго находиться на открытом пространстве было опасно.

– Добро, – ответил Вожак.

Он быстро подготовил накладной заряд из тротиловой шашки и зажигательной трубки, выбежал на дорогу, уложил заряд рядом с дроном, выдернул чеку и тут же нырнул в зелёнку за обочиной. Через две с половиной минуты раздался взрыв.

Дрон был уничтожен. Задача выполнена.

Шёл третий день штурма, полк нёс потери и разбивался об укрепы хохлов в районе «Царской охоты». Каждый день возникали новые задачи, и Вожак забыл об этом случае. Вспомнить пришлось через месяц, когда из госпиталя вернулся Гувер – командир роты.

Командир полгода кочевал по госпиталям с панкреатитом и язвой желудка, и ещё чем-то страшным и непроизносимым. Возвращение его не сулило ничего хорошего.

Гувер был мужик приземистый, основательный, с бульдожьей хваткой и тихим вкрадчивым голосом. Говорил он мало, но каждое слово было налито грузом воли и нетерпением к чужому мнению. Как только ему начинали возражать, он поворачивался всем корпусом и подбирался, будто для броска. В этот момент леденели его мутные, с волчьей поволокой глаза. Он отвечал, не повышая голоса, но ты сразу начинал ощущать себя последним дерьмом.

Первым делом он заставил побелить туалет в роте. Военный до мозга костей, он прекрасно знал, что дисциплина начинается с порядка в расположении. Потом запретил свободный выход в магазины. Далее на очереди стояли телефоны, планшеты и ноутбуки. Он подбирался к ним не спеша, выискивая повод, прекрасно зная, что время на его стороне.

Как-то вечером он построил роту и сразу взял быка за рога.

– Кирилл, – весело обратился он к Вожаку, – скажи, как надо уничтожать упавший дрон-камикадзе?

Вожак кожей угадал подвох, нехорошая пустота возникла в животе.

– Накладным зарядом, товарищ майор…

– Правильно, сука! Правильно! Подходишь, укладываешь заряд, желательно дрон ещё пошевелить при этом, поджигаешь зэтэпэшку… Сколько времени на всё про всё?

– Секунд тридцать.

– А сколько времени нужно заряду, чтоб взорваться?

Вожак молчал, смотрел в пол, изучая щербинки в бетоне.

– Так я тебе скажу. Полсекунды, сука! Бах – и нет больше сапёра. Нет, если вы бессмертные, то и дальше можете так делать, хер его знает, что тут сказать… С расстояния, мать вашу, расстреливаем его, с расстояния. Отошли метров на двадцать, спрятались за укрытием и начинаем шмалять одиночными.

Вожак не отвечал.

– Или я не прав?

– Обстановка не позволяла, товарищ майор.

– Какая, на хер, обстановка?

– Рядом был наш секрет, его нельзя было демаскировать выстрелами. В трёхстах метрах у хохлов была пулемётная точка. Надо было всё сделать быстро. Я принял решение…

– Ах, ты принял решение… Ты кто, командир взвода?

– Никак нет.

– Так какого хера ты сам принимаешь решение? За тебя есть кому их принимать. Где был Смола?

– Смола остался на Осине.

– Я с ним отдельно поговорю, когда он из госпиталя вернётся.

Смолу «затрёхсотило» осколком от АГС пару недель назад.

«Кто же стуканул?» – подумал Вожак.

К декабрю, после двух месяцев непрерывных штурмов, стало понятно, что Авдеевку просто так не взять. В полях и на дорогах вокруг посёлка ржавели десятки единиц сгоревшей техники, лесополки пестрели красным скотчем на грязном снегу. Сколько народу там полегло, командиры и сами не могли посчитать. Сапёры также привлекались на штурм, и шли, как правило, впереди штурмового отряда, разминируя ногами траншеи и тропы. Рота медленно, но верно таяла.

Гувер мрачнел с каждым днём, понимая, в какую задницу попал полк, но ровным счётом ничего не мог сделать. С невозмутимым видом он продолжал отправлять парней на верную гибель, и не было этому конца и края.

Вожак осунулся, глаза ввалились от недосыпа. Штурман, всегда бывший немногословным, вообще сделался нелюдим. Он возвращался вечером с работы, ужинал на скорую руку и закутывался с головой в одеяло, стараясь спрятаться от смерти.

Сразу после Нового года штурма начались с новой силой.

Штурмовые отряды, собранные из вновь прибывших контрактников, заходили на промку и от неё уже пытались двигаться вперёд, в сторону карьера. Толком не обученные, в тяжёлых уставных колпаках и бронежилетах, не отличающие выход от прилёта, они шли по траншее от Локомотива на промку, теряя по дороге рюкзаки, подсумки, оружие. Офицеров с ними не было, они не понимали, кому подчиняются, и, как слепые котята, двигались туда, куда их направят. Самые ушлые пытались спрятаться и загаситься, но на промке особо не спрячешься: их находили по подвалам, пинками поднимали, ставили под стволы и гнали вперёд. На промке всем рулила ЧВК «Товарищи», этим парням было не жалко ни чужих, ни своих.

После очередного такого штурма не вернулась группа сапёров из пяти человек. Точнее, вернулся один, Игнат, очень тяжёлый «триста». Он успел рассказать, что группа дежурила на Сливе, когда пришли «Товарищи», подняли их и приказали идти вперёд. Никакие объяснения, что они сапёры, что у них другие задачи и другое командование, никто не слушал.

– Нам сказали, что все на промке подчиняются «Товарищам», и если мы не пойдём, нас пристрелят прямо тут. Мы метров двадцать успели отойти, как по нам начали работать снайперы. Малому пуля попала в сердце, он погиб сразу. Кешу снайпер снял в горло. Он хрипел на снегу, а мы ничего не могли сделать. Даже вытащить его не могли, там пулемётчик головы не давал поднять. Льва пулемётом срезало. И мы откатились. Потом нас, оставшихся вдвоём, разбили по разным группам, я в одной пятёрке, а Колпак в другой. Больше я Колпака не видел. Во время второго выхода нас накрыло из миномётов, меня ранило, и я отключился. Больше ничего не помню. Очнулся в машине уже.

У Игната были осколочные ранения в живот, посекло правую руку и обе ноги. Его ближайшим рейсом отправили в Ростов. Колпак с промки так и не вышел. Никто не мог рассказать о его судьбе. В журнале вечерней поверки он стал двумя буквами, б/п: пропал без вести.

Вожак со Штурманом и Инженером сидели в курилке и молчали. После этого случая начальник инженерной службы полка запретил сапёрам дежурство на Сливе.

– Я сразу говорил, что от «Товарищей» надо держаться подальше. Там бывшие жулики. Этим вообще доверять нельзя. – Штурман глубоко затянулся и медленно выдохнул сизый дым.

– Это Гувер парней на Сливу отправил. Мол, там от «Товарищей» Весёлый рулит, он присмотрит за парнями… Присмотрел, сука…

– Как знать? – ответил Вожак. – Если бы на Сливе не дежурили, давно бы в штурмах уже сгинули. У командира ответственности побольше, чем у нас.

– Хотите прикол? – Инженер повернулся к друзьям.

– Давай.

– Пока вас не было, на позиции второго бата упал камикадзе и не взорвался. Мы с Гувером поехали на разминирование. Угадайте, как он его обезвредил.

– Накладным зарядом? – спросил Вожак.

– Бинго!

– Ну да, – сплюнул Штурман, – командир всегда прав.

Крыса

Механик ввалился в блиндаж и сразу нырнул в сторону, упал на чьё-то тело, грязным сапогом скользнул по чужому шлему, успел сгруппироваться и услышать мат в свой адрес. И тут же у входа раздался противный визг заходящего на цель комика.

Взрыв.

Оглушило страшно, дико. Будто молотком по шлему ударили. Запахло смертью и жжёной взрывчаткой.

– Простите, братцы, – закашлялся Механик. – Думал, не добегу.

Блиндаж был набит под завязку. Грязные, усталые бойцы с ввалившимися от недосыпа глазами сидели вповалку, практически друг на друге. Но сам блиндаж – загляденье. Хохлячий танк разложил двухэтажное здание, под грудой бетона и битого кирпича образовались пустоты, там и обосновались бойцы. Что-то раскидали, сделали щели под огневые точки, расширили вход. И все это под плотным миномётным огнём. Но опорник удался на славу: груда армированных бетонных плит над головой – ни один миномёт не страшен. А клали хохлы плотно и точно, миномётчики у них не зря едят хлеб. Так подумал Механик, когда огляделся и отдышался.

Авдеевскую промзону штурмовали вторую неделю. Штурмовые группы ленинградского полка 1487, 10-й танковый полк, 87-й полк, чэвэкашники. Небо было за хохлом. Над промкой круглые сутки висели их «птицы», на малейшее движение с флангов начинал работать пулемёт, со стороны карьера просыпались «польки», а из глубины Авдеевки вылетал камикадзе, выискивая свою цель. Парням буквально не давали дышать. Продолжительность жизни на промке равнялась двум-трём дням. А дальше либо «двести», либо «триста». Перспектив не просматривалось. Хохол дрался отчаянно, каждый метр буквально приходилось выгрызать.

К Механику подошёл коренастый, жилистый дед.

– Я – Седой. Я здесь главный. Ты кто вообще?

– Позывной Механик. Пулемётчик я, – ответил Механик.

– Это хорошо. Ствол не про**ал?

– Да вроде нет.

– Вода есть?

– Полторашка.

– Давай в общак.

Бутылку воды приняли, как младенца. Аккуратно, чтобы ни капли не пролить, налили в кружку, поставили на горелку, кинули пакетик чая.

Десять пар жадных глаз смотрели на воду, как вздымаются вверх пузырьки, как темнеет от чая вода. Как только вода начала закипать, горелку выключили, чтобы с кипящими пузырями не пролить ни капли. Кружка пошла по кругу.

Бойцы пили по-разному. Кто-то маленькими глотками, по чуть-чуть, кто-то – огромным большим глотком, обжигая гортань. Все глядели на пьющего, глотая слюну, чтобы лишнего не хапанул, не скрысился. Каждому досталось по два горячих глотка. И глаза у парней повеселели.

– Мы здесь неделю уже сидим, – объяснял Седой. – Ротации нет. Подноса нет. Бэка хохлячий нашли, патроны, гранаты, тем и живём. Не жрали уже трое суток. Воды нет от слова совсем. Впереди в пятидесяти метрах хохлы. Справа тоже хохлы. Слева вроде наши, а вроде серая зона. Хер проссышь. Кроют постоянно. Держим оборону. Рации сели. Связи с «четыркой» нет. Я вообще в шоке, что ты к нам прорвался.

– Да нас трое было. Пока шли к вам – один «триста», один «запятисотился». Вот, я один дошёл.

– Хорошо, что дошёл. Нам пулемётчик позарез нужен. Наш-то «задвухсотился» позавчера, осколок поймал. Сначала вроде «триста» был, а пока ждал эвакуации – вытек. Такие дела.

– У меня один цинк на стволе. Рюкзак с бэка по дороге бросил – просто не добежал бы.

– Это понятно. Далеко бросил?

– Метров сто, как от Сливы выходили…

– Далеко. Ладно, попробуем решить. Может, ночью заберём, если тихо будет. У Зёмы вроде пару цинков оставалось…

– Это который «задвухсотился»?

– Он самый. В общем, обживайся. На «глазках» дежурим по два часа. Точку тебе Карабас покажет.

– Вы сами-то откуда?

– Я – из десятки, Карабас – чэвэкашник. А вообще, тут каждой твари по паре.

– А 1487 есть?

– Вроде есть кто. Карабас, введи бойца в курс дела.

Карабас оправдывал свой позывной: невысокого роста, плотный, с такой борцовской, расслабленной стойкой, но готовый взорваться в любой момент. И рыжие усищи в пол-лица.

Механика приняли просто и без лишних разговоров. Он достал из РД банку тушенки, подогрели её на горелке, слопали по ложке, закусив галетиной из сухпайка. Глаза у бойцов наполнились теплом, заблестели.

Почти все в блиндаже нещадно кашляли сухим, воспалительным кашлем. В самом дальнем и холодном углу лежали один на другом трупы. Механик насчитал пять тел.

– Прикинь, – рассказывал щуплый молодой боец с позывным Шкет, – вечером заснул, сапоги в луже оказались. Ну, как заснул… Холодно, сука, проваливаешься в сон на полчаса, потом просыпаешься – зубы стучат, все тело сводит. А ночью ещё минус долбанул. И я такой просыпаюсь, а ногами пошевелить не могу. Первая мысль – я без ног, оторвало ноги. И так страшно стало… А потом смотрю – жижа застыла и сапоги к земле примёрзли.

Не прошло и часа, как Механик принял пустой и размеренный ритм блиндажа. Если ты не на глазках, то ты спишь или пытаешься заснуть. Или чистишь оружие. Чистить стволы заставлял Седой. Не как по срочке, конечно, не до зеркального блеска, но чтобы не было грязи в возвратных механизмах, чтобы оружие тебя не подвело в бою, не заклинило в самый неподходящий момент. Из свободных бойцов тот же Седой выдёргивал периодически одного-двух и давал нехитрые поручения: укрепить бойницы, закрыть хламом вход в блиндаж, зарядить пустые магазины.

Раз в полчаса по блиндажу прилетало. Мины ложились рядом, как по заказу.

– Суки, вот неймётся им…

Ночью в блиндаж ввалился ещё один боец. На каждом плече у него болтались два строительных мешка, туго связанные между собой.

– А ты кто такой?

– Я «на ножках», со Сливы. Воды вам принёс, да пожрать, да баллонов газовых.

В блиндаже заметно оживились.

– Так, тихо все, – произнёс Седой. – Шмурдяк – Карабасу. Режим экономии никто не отменял. А медицина там есть? – обратился уже к бойцу.

– Да, антибиотики, бинты, жгуты. Немного, но есть.

– Все хворые – к Карабасу. По две таблетки на рыло. Ты когда обратно? – снова повернулся к бойцу.

– Утром пойду, по серому. Пока бежал к вам – всю дорогу из АГС крыли, суки… У них две ночные птицы над промкой, у каждой свой участок, справа и слева от дороги. Вообще хрен проскочишь.

Больные, температурные бойцы потянулись к усатому Карабасу, взвалившему на себя роль старшины блиндажа. Многие были покусаны крысами, их тряс озноб, температура подскакивала к сорока. Впрочем, все эти градусы были на ощущениях, градусника в блиндаже все равно не было.

– Чего там на Черёмухе слышно? Менять нас собираются вообще?

– Да ни хера не слышно. По проводам связи нет, рации глушат. Я вам несколько баток принёс заряженных, не знаю, насколько хватит. И ещё пару «банок» для тепляка. Проводок есть у вас?

– Найдём. Ты им объясни, что у нас тут война, вообще-то. У нас бэка – один толковый накат отбить. Ну, максимум два.

– Та они знают. – Боец улыбается в темноте, слышно по голосу.

– Донецкий сам?

– Та не, с Краснодара.

– Ну, располагайся, Краснодар. Гостем будешь.

– Лучше вы к нам.

В блиндаже смешки.

Под утро «затрёхсотило» Шкета. Он стоял на глазках, и то ли высунулся чересчур беспечно, то ли снайпер противника оказался достойным, целким, – результат: простреленная навылет рука. Рану обработали, перевязали.

– Ну, что, Шкет, – спросил Седой. – Пойдёшь с Краснодаром до Сливы? Другого шанса может не быть.

Шкет сглотнул. Рука ныла от боли, но боец был живой и ходячий, и это главное. Выходить из блиндажа на открытку не хотелось, но другого шанса действительно могло не быть… Шкет с сомнением поглядел в угол, где лежали мёртвые бойцы, не дождавшиеся эвакуации. Угол периодически шевелился – крысы.

– Не ссы, подранок, добежим в лучшем виде! – посмеивался Краснодар.

– Добро. Погнали, – решился Шкет.

Они выждали полчаса, пока не проступила серость на улице, делая бесполезными ночные птицы, но ещё не давая полететь на охоту дневным камикадзе, и рванули из блиндажа.

– С Богом, парни, – прошептал им вслед одними губами Седой.

Понятие дня и ночи в блиндаже было очень условным. Скорее, работало понятие смены. Твоя смена – дежуришь, не твоя – отдыхаешь. Если это можно назвать отдыхом. Освоившись, Механик отметил, что блиндаж в целом был удобным и даже просторным. А вповалку бойцы спали, чтобы немного согреться. Спальников было два на десять человек, их соединили друг с другом и сделали одно большое покрывало. Тем, кто спал с краю, покрывала не хватало, поэтому с краю спали по очереди, меняясь, как в тетрисе, каждые два часа. Под это покрывало норовили забраться крысы.

Первую крысу Механик согнал, когда, отстояв положенное на глазках, толкнул сменщика и забрался на его место, укрылся с головой. Уже проваливаясь в дрёму, почувствовал, как что-то шевельнулось в ногах, а следом маленькое, юркое тело поползло по штанине.

– Сука! – Механик вскочил, сорвал покрывало, брезгливо дёрнул ногой, сбрасывая грызуна.

– Ты чего творишь? – сонно возмутились соседи.

– Крыса по ноге поползла.

– Плотнее закутывайся в спальник, чтобы щелей не было.

Но брезгливость уже поборола сон. Чуть только Механик засыпал, как ему чудилось, будто мерзкий крысиный хвост шлямкает по руке, он вздрагивал, дёргался во сне. Впрочем, усталость брала своё, и после следующей смены Механик заснул, как только голова коснулась неоструганных досок лежака. Даже близкие разрывы мин стали всего лишь фоном, на который никто не обращал внимания. Народ просыпался, если мина падала совсем рядом с блиндажом, переворачивался на другой бок и снова засыпал.

По каким-то внутренним часам Механик проснулся за пять минут до своей смены. Прямо перед лицом сидела упитанная крыса и не отрываясь, смотрела ему в глаза. Волна брезгливости вновь накатила откуда-то из глубины живота, но накатила уже слабо, лениво. Не дёргаясь и даже не шевелясь, Механик прошептал одними губами:

– Чего тебе надо?

Крыса не ответила, но и не испугалась, даже хвостом не повела. Механику спросонья подумалось, что крыса хочет утянуть его в мир мёртвых; сидит и смотрит, по капле вытягивая из него жизнь, чтобы потом, холодному и восковому, откусить нос, обожрать лицо, высосать глаза…

– Уходи прочь от меня.

Крыса немного подумала, а потом дёрнула хвостом и зашуршала в противоположный угол, поближе к трупам. Там была её территория. И вообще, решил Механик, вся промка – это её территория. Это не она тут вредный и опасный грызун, а все мы, и хохлы, и русские – в гостях у неё. Это её дом, и только по какой-то крысиной милости, ради жратвы и гнили, она позволяет людям убивать друг друга.

На третьи сутки, в самую сонную смену с двух ночи до четырёх утра Механик сидел на глазках. Батарея на тепляке давно села, поэтому боец больше полагался на слух. Высовываться в бойницу лишний раз не хотелось. Холод, голод, жажда, накопившаяся усталость давали о себе знать: Механик клевал носом. Стоило ему прикрыть веки, как в голове начинало звенеть, виски обволакивало ватой, в сонном сознании всплывали разные картинки. Механику давно не снился дом и всё с ним связанное, зато война снилась часто. Чаще всего это были злые, сюрреалистические сны. То он бредёт по развалинам где-то в Водяном, пробирается от дома к дому, а его по пятам преследует стая бродячих собак. О, он хорошо помнил этих одичавших, толстых, наевшихся мертвечины собак. Их отстреливали без жалости. То его преследует дрон-камикадзе, залетает прямо в окно на даче и начинает кружить по комнате. Механик не кричал во сне, не просыпался в холодном поту, но эти сны как будто вытягивали из него все силы. Под утро он чувствовал себя разбитым, не отдохнувшим.

Механик долго боролся со сном, закрывая глаза, вздрагивая, давая уставшему мозгу возможность выключиться на несколько секунд и, конечно, пропустил момент, когда заснул окончательно. Он не знал, сколько проспал, может, минуту, может час, но проснулся оттого, что по штанине кто-то ползёт. Открыл глаза – на коленях сидела крыса. Механик уже занёс руку, чтобы сбросить её, как вдруг услышал шаги. Даже не шаги, а тихий шелест, но раздавался он оттуда, откуда не должен был раздаваться. Сон как рукой сняло. Он вскочил и выглянул в бойницу. Чёрные тени, растянувшись в цепочку, бесшумно двигались в сторону их блиндажа.

Механик успел испугаться, сердце забилось чаще и провалилось вниз, в область живота, но руки сами помнили, что им нужно делать.

Пулемёт – в амбразуру, ровнее установить сошки, снять предохранитель.

Огонь.

ПК задолбил отчаянно и зло, разрывая ночную тишину. Механик стрелял не прицельно, по-сомалийски; стрелял уверенно, короткими очередями.

Подбежал Седой:

– Куда шмаляешь?

– Хохлы. Со стороны Бузины.

– Сколько?

– Человек десять.

– Ну-ка, к бою все! – заорал Седой. – П*доры в накат пошли, швыдче, швыдче, хлопцы.

– Подъём, бля, – пинал Карабас сонного бойца. – Или ты вечно жить собрался?

Хохлы, поняв, что внезапный штурм провалился, заняли оборону в развалинах и открыли беспорядочный огонь, такой же неприцельный и беспокоящий. Проснулись расчёты АГС со стороны мусорки, поддерживая атаку своей штурмовой группы. Бой шёл на дистанции тридцати метров, не больше, и арта противника не работала, боясь зацепить своих.

– Хорош выпендриваться, – крикнул Седой Механику. – Давай прицельно работай, на движение.

– Ссыкотно выглядывать.

– Всем ссыкотно, а куда деваться. Работай, работай, родной.

Цинк с патронами Механик отстрелял за несколько минут. Перезарядил пулемёт, мысленно поблагодарив Седого за то, что заставил почистить оружие. Справа и слева бойцы заняли оборону, огрызались стрелкотней.

– Хмурый – на зарядку магазинов, живо. Лепс – в помощь Хмурому.

Седой правильно решил: освободил двух бойцов от ведения боя, зато пополнение боеприпасов шло без остановки, без перерывов. В блиндаже остро запахло порохом и гарью, Седой во всё горло выкрикивал команды, чтобы перекричать трескотню автоматных очередей.

– Невский «триста»! – заорал кто-то слева.

Седой подбежал к раненому, но боец уже отходил. Пуля попала в горло. Боец хрипел, зажав рану ладонью, но жизнь уже уходила из обречённых глаз.

– Твою мать… Чего стоим? Перевязываем!

– Так он отходит…

– Перевязываем, я сказал!

Жилистый дед управлял боем грамотно, толково, словно занимался этим всю жизнь. Приказы его выполнялись точно и беспрекословно.

Механик успокоился, первое волнение отступило. Он больше не палил в молоко, а работал по огневым точкам, прицельно, туда, где в развалинах залёг обнаглевший противник.

– Они на отход пошли, – закричал Карабас.

Хохлы отходили грамотно. Часть группы работала по блиндажу, в этот момент другая часть мелкими перебежками откатывалась. Потом менялись.

– Отсекаем, – заорал Седой. – Не даём им свалить.

Механик поймал момент, когда группы хохлов менялись, поймал в прицел одного и короткой очередью подрезал его на бегу.

– Есть, – прошептал сам для себя, не испытывая ни радости, ни злости. Только удовлетворение от хорошо выполненной работы.

Часть хохлов всё-таки смогла отойти на свои позиции, другая часть осталась навсегда лежать на промке перед блиндажом.

– Отбились, – подвёл итоги дед. – Всем проверить оружие. Хмурый, Лепс – доложить по остатку бэка. Карабас, проверить личный состав, доложить по потерям.

– Один «двести», – коротко доложил чэвэкашник. – Остальные живы и даже здоровы.

Блиндаж гудел, как растревоженный улей. Бойцы тяжело дышали после боя. Разговаривать не хотелось. Хотелось пить и есть.

– Всем почистить оружие. Никто спать не ложится, пока не почистит ствол.

Через полчаса Механик забрался под спальник. Глаза слипались. Усталость навалилась резко и вдруг, словно он прошагал без остановки вокруг Земли. Он уже проваливался в сон, когда почувствовал, как что-то маленькое и тёплое забралось ему под мышку.

– И ты тут, – прошептал Механик. – Ладно, спи, грейся. Только не кусай меня.

Над промкой заалел рассвет.

О любви

Добряк «задвухсотился» в конце января в районе «Царской охоты». Сводный штурмовой отряд совершил дерзкий рейд по дренажной трубе и вышел в тыл хохляцких позиций. Завязался тяжёлый ближний бой. На нашей стороне было преимущество внезапности. Ночной бой хорош тем, что противник не понимает, какими силами он атакован, как вообще штурмовики смогли выйти на дистанцию стрелкового боя. Началась паника, и хохол поплыл, оставляя позицию за позицией. Наши парни продвигались на опыте и кураже, и к утру «Царская охота», выпившая столько крови у нашего полка, была полностью зачищена. За хохлом оставался один разбитый гараж, долго удерживать который противник был не в состоянии.

Добряк первым заскочил в развалины бывшей базы отдыха, кинул гранату в подвал, после взрыва засадил внутрь протяжную очередь из пулемёта и нырнул в чёрный проем. Единственный оставшийся в живых хохол прятался за массивным металлическим шкафом – это его спасло от осколков. И как только Добряк оказался в помещении, хохол срезал его короткой очередью. Одна пуля попала в шею, другая вошла в глаз. Добряк не мучился, погиб сразу. Хохол отстреливался до последнего патрона. Когда ударник автомата сухо щёлкнул, несчастный мужик отбросил оружие в сторону и закричал: «Не стреляйте! Я сдаюсь!» Ему позволили выйти из подвала и тут же обнулили.

Добряк ещё две недели лежал в холодном бункере, прежде чем тело смогли эвакуировать. Дома у него остались жена и трёхлетний сын.

Муж и раньше подолгу не выходил на связь, и Алёна старалась не волноваться. В её положении это было вредно. Но когда пошла вторая неделя тишины – что-то неприятно заскреблось на сердце. По вечерам, уложив сына спать, она брала в руки мобильник и долго, заворожённо, не мигая, глядела на телефон, стараясь всей силой любящего сердца наколдовать долгожданный звонок. Но трубка молчала.

В начале третьей недели ей позвонили с незнакомого номера.

– Алёна Викторовна?.. Меня зовут капитан Кудряшов, я командир роты, в которой служил ваш муж.

– Служил? – больно кольнуло в сердце.

– Мне очень тяжело вам это сообщать, но ваш муж погиб. Он пал смертью храбрых в бою…

Трубка выскользнула из рук. Земля поплыла перед глазами.

– Барин, – Гувер вышел из канцелярии, – ко мне! Повезешь «двухсотых» домой. Собирайся. Утром в строевой получишь документы на сопровождение.

Барин собирал рюкзак, и в каждом движении сквозила радость. Рота с завистью наблюдала за сборами. Свежее бельё, тапочки, гражданка, документы. Нищему одеться – только подпоясаться. На две недели Барин вырвется из этого ада, а рота останется дальше штурмовать Авдеевку. И никто не знает, в каком составе рота встретит бойца из командировки. В глаза парням Барин старался не смотреть.

– Готов? – утром Гувер скептически оглядел рюкзак подчинённого, поморщился.

– Так точно.

– Личные вещи Добряка возьми, телефон там, документы, карточки банковские… Жене отдашь.

– Есть.

– На жопе шерсть. Иди лимончик съешь перед дорогой.

– Зачем? Не понял, товарищ…

– Затем, чтобы морда от радости не светилась. Ты не в отпуск едешь, а погибших товарищей везёшь домой.

– Я понял.

– Понял он… Давай, отзвонись, как всё оформишь. Вот ещё… – командир протянул Барину конверт. – Жене Добряка отдашь. Тут парни собрали немного. Сам вложишь сколько сочтёшь нужным.

Вечером, уже сидя в военном самолёте, Барин достал из внутреннего кармана металлическую фляжечку с коньяком и осушил её с одного захода. Коньяк ударил по глазам и вышел слезами.

Похороны Добряка были организованы достойно. Муниципальные власти всю организацию взяли на себя, по линии военкомата были выделены рота почётного караула, оркестр. Когда закрытый гроб опускали в землю, бойца проводили тремя залпами в небо. От резких выстрелов у Барина дёрнулось веко, в морозном воздухе поплыл противный запах пороха.

Молодой мужик, представитель администрации произнёс короткую и проникновенную речь. Было видно, что это не первые его похороны участников СВО, и также было видно, что говорил он искренне, пропуская боль через себя. Когда слово предоставили Барину, тот вдруг замешкался у микрофона. Внезапно пересохло горло и пропали все заготовленные фразы.

– Сашка был верным товарищем… Он…

Барин не знал, что говорить. Рассказать про штурмы? Про нечеловеческий холод в занятых блиндажах, когда ты держишь позицию, а в тебя летит всё подряд? Или про то, как эвакуационные группы по кускам приносили бойцов? Или про дикий ужас, который сковывает всё тело, когда до слуха доносится противный визг дрона-камикадзе?

– Он был надёжным и смелым бойцом. Никогда ничего не боялся. Мы с ним съели не один пуд соли, можно сказать…

«Боже, что я несу?»

Алёна ни на кого не смотрела, глядела прямо перед собой. Губы её были плотно сжаты, а лицо бесстрастно. И только ладони были сведены в кулак так крепко, что побелели костяшки пальцев.

Внезапно лицо Добряка всплыло в памяти Барина, его взгляд с прищуром, светлая улыбка.

– Спи спокойно, брат. Мы тебя не забудем.

На поминках Барин подошёл к Алёне, протянул ей конверт и небольшой свёрток.

– Тут ребята собрали для вас… В общем, что смогли. А это Сашкины вещи. Тут самое основное: документы, карточки, телефон… Остальные вещи придут почтой.

Алёна подняла глаза и как будто не понимала, о чём идёт речь. Взяла и конверт, и свёрток – на автомате. И такая неизбывная пустота сквозила в её взгляде, что Барину захотелось провалиться сквозь землю.

Вечером Барин напился в хлам. Он опрокидывал в себя водку стопку за стопкой, надеясь поскорее забыться. Потом долго сидел, положив локти на стол, сжав голову ладонями, смотрел в одну точку. Вспоминал войну, погибших друзей, взрывы и свист пуль над ухом, сбросы с «мавика» и камикадзе… Вспоминал с ненавистью, до слёз, до комка в горле. Он не хотел возвращаться в этот ад. Он хотел, как в детстве, закрыть глаза ладошкой и спрятаться в домике. Чтобы его никто никогда не нашёл тысячу лет. Барин отчётливо понимал, что очень хочет жить, жадно, дико хочет жить. И также понимал, что в бою от тебя мало что зависит.

Утром, продрав глаза, он принял решение. Позвонил знакомому.

– Толян, привет… Да, дела в норме, я в командировке. Да, жив, здоров… Слушай, брат. Помнишь, ты говорил, что у тебя есть хороший знакомый в ВВК?.. Да, хочу соскочить. Да, деньги есть.

Алёна разбирала вещи покойного мужа. Документы, карточки, конверт с деньгами, телефон… Ей был важен телефон. Ещё не совсем понимая, зачем это делает, она поставила смартфон на зарядку, включила его. Пароль она знала – день рождения сына.

На время похорон сын оставался с родственниками. Она ничего ему не сказала. Не смогла. Только глядела в его ясные синие глаза и думала о том, как же он похож на мужа… И плакала, когда думала, что её никто не видит.

Алёна листала военные фотографии мужа, глядела на него живого, улыбающегося, улыбалась сама сквозь слёзы. Ей до сих пор казалось, что смерти нет, всё это какая-то чудовищная ошибка. Вдруг тренькнул смской её собственный телефон. Она сняла блокировку экрана, и комната поплыла перед глазами. Это было сообщение от мужа.

Блиндажи под разбитыми мостами между Ясиноватой и промкой назывались «Локомотив». В блиндаже было тесно и накурено. Бойцы молчали перед выходом. Все слова были сказаны, оружие, рации и бэка проверены, броня и шлем идеально подогнаны, сапоги обмотаны стрейч-плёнкой. Группа была готова к штурму и ждала назначенного часа, команды на выход.

Добряк крутил в руках телефон. Барин сидел рядом, щёлкал предохранителем автомата, глядел в одну точку. Бойцы готовились штурмовать «Царскую охоту», все понимали, что это может быть билет в один конец.

– Если в живых останусь, полечу в Таиланд в отпуск, – произнёс Барин в никуда, словно самому себе, не оборачиваясь.

– Почему в Таиланд?

– А я там не был ни разу. Говорят, там молоденькие таечки просто вешаются на европейцев.

– Так ты же не европеец, – усмехнулся Добряк.

– Россия – цэ Европа, – улыбнулся в ответ Барин.

Потом долго молчали, курили. Каждый думал о своём. Двадцать мужиков, уходящих на смерть. Взгляд их был пуст и спокоен тем самым самурайским спокойствием, когда первый шаг навстречу гибели уже сделан.

В блиндаж зашёл командир группы.

– Подъём, желудки. Через пять минут выход. Или кто-то вечно жить собрался?

И блиндаж заворочался, заурчал, словно медведь просыпался от спячки.

Добряк что-то судорожно набирал в телефоне, боясь опоздать.

– Ты чего там? – спросил Барин.

– Сообщение жене…

– Здесь сеть не ловит.

– Я знаю. Мне надо…

На тёмном экране светились три слова: «Я тебя люблю».

Отправил. Убрал телефон в разгрузку. Поднял с земляного пола пулемёт.

Тут не хитро

Вожак пил третий день подряд. Просыпался рано утром, молча курил, уставившись в одну точку, слушал, как скрипуче кричат фазаны в кустах орешника, и шёл в ночной магазин. Практически ничего не ел.

В магазине его уже знали. В долг не отпускали, но смотрели с сочувствием. Да в долг и не надо было. Денег у Вожака хватало.

В редкие часы забытья ему снилась всякая хрень.

То они берут какой-то опорник, а у него ноги промокли. То штурмуют здание, их окружают, и вдруг в разбитую комнату заходит голая женщина.

Вожак пил и не мог остановиться.

– Кирюха, завязывай, – подошёл Штурман.

– С хера ли, – пьяно и отвратительно улыбался Вожак. – Ты меня учить будешь?

– Командир просил с тобой поговорить. Ты борщишь. Если командир начнёт разговаривать – добром не закончится.

– Мне плевать.

– Это тебе сейчас плевать. Отправят на штурма – и забудут.

– Чего я, штурмов не видел, – пьяно куражился Вожак. По подбородку стекала слюна.

Штурман помолчал, закурил.

– Малого не вернёшь.

Малой погиб на штурме 5 января 2024 года. Их группа штурмовала КПП за авдеевской промкой. Их группа не должна была идти на штурм. Они стояли в закрепе и выполняли сапёрные задачи. История была тёмная. Из группы вышел один человек, тяжёлый «триста», Игнат. Он рассказал, что то ли ЧВК «Товарищи» поставили пацанов под стволы и отправили на штурм, то ли подделали записку якобы с приказом командира роты… Мутная была история, с душком. Связи с командованием не было. И парни пошли. И остались там, за промкой.

Вожак знал, что его вины в этом не было, но вся дружба их маленькой тесной компании сложилась так, что Малого берегли. Он был самым младшим во взводе. Двадцать семь лет пацану, молодая жена, дочке три года. В отпуске постарался – жена вторым была беременна. И Малого отводили от опасных заданий. Так негласно сложилось.

А тут – не уберегли.

Странным было другое. Авдеевку взяли в конце февраля, а запил Вожак в апреле. И это дурацкое пьянство он сам себе не мог объяснить. Вроде бы все хорошо, жив, здоров. Работа – не бей лежачего. И вдруг накрыло.

Малой, конечно, всегда вспоминался живым, весёлым. Человека жизнерадостней Вожак в жизни не встречал. Позывной Вожаку придумал именно он.

– Брат, – сказал Малой однажды. – Ты единственный в роте, кто служил до этого сапёром. Так веди нас вперёд. Веди, вожак!

Так и прилипло.

В апреле Вожак пересматривал фото на своём телефоне, и не мог найти ни одной общей фотографии, на которой все были бы живы.

Вместе с Малым на штурме погибли Лев, Кеша и Колпак. Колпака Вожак учил производить подрыв через зажигательную трубку. Со Львом они вместе отстреливали ПОМ из гранатомёта, по ним работала стрелкотня, а потом накидывали «польки» на точку запуска. Но все вышли живые, здоровые, задача была выполнена. С Кешей Вожак дежурил на Черёмухе на промке, когда их крыли из всего подряд. И только с Малым он так плотно не работал, потому что всегда отсылал его в тыл, снимал с него все задачи и либо сам их отрабатывал, либо поручал другим.

– Малой, и как ты умудрился второго забацать? – спрашивал Вожак друга.

– Тут не хитро, брат. Чисто на мастерстве сработал, – улыбался Малой.

Тут не хитро… Это была его присказка, которая прижилась в роте, так же, как прижился позывной Родионова. А теперь Малого нет. И тело его не нашли до сих пор. Это можно было понять, таких историй на войне вагон и маленькая тележка. Понять было можно, но принять не получалось. И Вожак пил, травил себе душу и никак не мог остановиться.

На четвёртые сутки, когда Вожак вновь упился в хлам и в пьяном бреду метался на своей шконке, Штурман подошёл к товарищу, вытащил из сумочки банковскую карточку и забрал всю наличность. Утром Вожак трясущимися руками рылся в своей борсетке, перетряхивал карманы маскхалата и ничего не понимал.

– Игорян, я карточку вчера не терял, не помнишь?

– Делать мне больше нечего, как за твоей карточкой следить. Просрал, да?

– Походу…

– А я тебе говорил: завязывай с бухлом.

– Дружище… – Вожак скривился от нездешней, путосторонней муки. – Дай косарь в долг?

– Обойдёшься.

– Подохну же сейчас…

– Не подохнешь. Попей молочка, поспи. Короче, на сухую выхаживайся.

– Сука ты…

Вожака трясло сутки. Он не мог ни есть, ни курить, ни спать. Только жадно пил воду литрами, добредал до туалета и обратно, падал на шконку и укутывался одеялом с головой. Таких запоев у него раньше не было, и организм просто не понимал, за что его травят. Лицо опухло, руки тряслись.

– М-да, сапёр, мля… Без права на ошибку… – цокал языком Штурман. – Мне батя в таких случаях говорил: не можешь пить – не мучай сраку.

Вожак ничего не отвечал. Не было ни сил, ни желания. Стоило ему провалиться в короткий тягостный сон, как тут же прилетали кошмары. Всегда один и тот же сюжет: на него заходит дрон-камикадзе и не спрятаться, не укрыться и не убежать. И только мерзкий жужжащий звук всё ближе и ближе…

На вторые сутки отходняка Вожак взял себя в руки. Через не могу. Сходил в баню, постирал вещи. Есть по-прежнему ничего не мог, отпаивался йогуртами и молоком.

А на третьи сутки случился выезд.

За «Царской охотой» в Авдеевке, между улицами Соборной и Чернышевского обнаружили хохлячий схрон: противотанковые мины, тротил, аммоналовые шашки, мешки с гексогеном. Пехота боялась заходить и что-либо трогать, вызвали сапёров. Задача – осмотреть на скрытые ловушки, при невозможности разминирования – уничтожить на месте. Поехали вчетвером: Вожак, Штурман, Инженер и Клин.

Разбитую «буханку» трясло и подкидывало на поворотах. Вожака продолжало мутить и подташнивать. Хотелось поскорее отработать и вернуться в расположение роты.

В Авдеевку заезжали через Спартак, а дальше – на развязку под названием «Чебурашка». Вдоль дороги и глубже, в полях, ещё оставались лежать трупы украинских солдат. Сама Авдеевка была практически стёрта с лица земли. В частном секторе за «Царской охотой» не осталось ни одного целого дома: сорванные крыши, разбитые минами и снарядами чёрные обугленные стены, сожжённые деревянные перекрытия, перепаханная металлом земля. Воронки от ФАБов глубиной в трёхэтажный дом. И над всем этим ветерок тлена и запустения.

«Буханка» затормозила возле разбитого кирпичного дома, в подвале которого обнаружили схрон. Бойцы быстро разгрузились.

– Парнас, прячь машину. Связь по радейке, – командовал Инженер. Он был старшим группы в этот выезд. – Работаем быстро и аккуратно, слушаем небо, башкою вертим. Клин и Штурман – проверить подходы к дому. Мы с Вожаком в прикрытии.

Повторять было не надо. Каждый чётко знал свою роль и своё место. Вожак отбежал к обочине, присел за разбитой будкой, оружие на изготовку, глаза в небо. Хохлов в Авдеевке уже не было, но их дроны регулярно кошмарили позиции полка.

Через пять минут закричал Штурман:

– Там труп во дворе хохлячий.

– Сдёрни кошкой, только аккуратно.

– Чисто, – раздалось через несколько минут.

– Работаем дальше.

Минут через десять Клин со Штурманом вернулись.

– Во дворе всё чисто, оконные проёмы тоже чистые, но в сам дом не заходили. «Двухсотый» хохол валяется, уже подванивает, я не стал шмонать.

– Да и хер с ним. Это не наша работа. Вожак, – повернулся Инженер к другу. – Заходишь в дом, спускаешься в подвал, осматриваешься на месте, только аккуратно, без фанатизма. После осмотра доклад.

– Плюс.

– Давай, работай, брат. Погулял, и хватит.

В подвал вела деревянная лестница. Прежде чем спускаться, Вожак достал фонарик, присел, подсветил проём. Растяжек не было. Боец положил автомат на бетонный пол, в правую руку взял щуп, в левой зажал фонарик и стал спускаться. На крайней ступеньке, подсвечивая фонариком прямо перед собой, Вожак уверенными движениями пробил щупом пятачок земли и спрыгнул.

Подвал был большим и основательным, состоящим из бетонных блоков с таким же прочным потолком из бетонных плит. В нём можно было жить и держать оборону. У дальней от входа стены находился склад. На первый, самый приблизительный взгляд – около сотни мин ТМ-62, и много ящиков, предположительно с тротилом и аммоналом.

То ли от темноты, то ли от спёртого воздуха, то ли от похмелья у Вожака закружилась голова. Он облокотился о лестницу и прикрыл глаза. И в этот момент услышал голос:

– Кирюха, брат, здорово!

В самом дальнем углу на минах, поджав под себя ноги, сидел Малой и улыбался. Вожак посветил фонарём, и морок пропал. Но как только он отвёл луч света – силуэт Малого вновь оказывался на том же месте.

– Не свети, брат, глаза болят.

– Тебя же убили…

– Конечно, убили. Но ты же помнишь эту пафосную лажу: быть воином – значит, жить вечно!

– Помню, братишка, помню.

– Мы ещё ржали над этим в курилке.

Вожак и тень Малого замолчали.

– Тебя ведь нет на самом деле, да?

– Как сказать. Тут всё сложно.

– Мы так и не нашли тебя.

– Это не важно, брат. Это совсем не важно.

– А что важно?

– Важно под ноги смотреть.

– В смысле?

– В прямом. Смотри под ноги, брат. Всегда смотри под ноги.

Голос Малого становился всё глуше, как из колодца. Силуэт таял.

– Малой, подожди, не уходи!

– Под ноги…

Всё. И никого нет. А был ли мальчик? Подвал обрёл прежние границы. Воздух перестал быть затхлым, а, наоборот, стал влажным, прохладным. Луч фонаря метался из угла в угол, но никого, кроме Вожака, в подвале не было. Он уже хотел шагнуть вперёд, как вдруг необъяснимая сила сковала ноги. На земляном полу прямо на уровне шага возвышался небольшой бугорок. Неприятный, неправильный бугорок, которого быть здесь на должно. Вожак присел на одно колено, достал нож и очень медленно, буквально по миллиметру начал счищать слой земли. Практически сразу нож наткнулся на что-то твёрдое. Сняв ещё один слой земли, Вожак увидел пластиковую крышечку от бутылки. По центру крышечки пальцы нащупали шляпку от гвоздя. Накольник.

После нескольких минут аккуратной и неторопливой работы, стал понятен механизм ловушки. Накольник упирался в головную часть ВОГа-17. Сам ВОГ был утоплен в пожарный шланг. Только Вожак знал, что это не пожарный шланг, а отрезок ДКРП-4, начинённый пластидом. От него уже в сторону схрона тянулся детонирующий шнур. Вожак подсветил фонарём пространство перед собой – вся земля перед схроном была усеяна такими вот бугорками.

Сапёр тяжело сглотнул. Если всё рванёт, то от него даже молекул не останется.

– Зато больно не будет, – прошептал про себя. – Спасибо, Малой…

Схрон уничтожили накладным зарядом. Через несколько минут на месте дома зияла глубокая, дымящаяся воронка. Про Малого Вожак никому не стал рассказывать.

Вернувшись в роту, Вожак понял, что жутко голоден. Он сварил пачку пельменей и жадно, с наслаждением съел всё без остатка. Отравленный алкоголем организм набирал прежнюю силу.

Вечером подошёл Штурман.

– На, держи. Кажется, это ты обронил. – Штурман протянул другу банковскую карточку и деньги.

Вожак всё понял без слов. Посмотрел на товарища долгим, благодарным взглядом.

– Спасибо, брат.

– Тут не хитро… – пожал плечами Штурман.

Вулкан и Вед

– Ты знаешь, я ведь лётное училище заканчивал в 93-м. Мой лучший друг и однокашник Лёшка Шелест… Ну, то есть совсем лучший, дрались спина к спине на дискотеках, одним одеялом укрывались в полях… Он сейчас за них воюет. Недавно Героя Украины получил из рук Зеленского. Их вертолётная группа наёмников эвакуировала из «Азовстали». Он был командиром экипажа одной из машин. Вот так вот жизнь повернулась. Оказались по разные стороны окопа. И ещё несколько ребят с курса за хохлов воюют. Мы раньше нормально общались, даже встречались семьями, а после Майдана – всё меньше и меньше. Вроде бы и люди те же, родные, знакомые, а говорить не о чем. Развело нас, крепко развело. Обратно уже не собрать.

Вулкан говорил спокойно, но горечь в голосе было не скрыть. В прошлом лётчик, майор Российской армии, а сейчас – командир группы аэроразведки N-ского полка. Бойцы сидели в Авдеевке, в квартире одной из немногих уцелевших девятиэтажек. Вожак с Марио расположились на несколько этажей выше. Вожак готовил самодельные взрывные устройства для дронов-камикадзе, Марио отправлял «птички» в полёт. В перерыве спустились к смежникам, давно уже знакомым мужикам. Мир «птичников» тесен, все друг друга знают.

– А ты бы позвонил им сейчас, сказал, чтоб сдавались, – произнёс Вед.

– Ну чего ты несёшь?

– А я что? Я ничего. Я просто спросить.

Вед был оператором «мавика», и тоже был колоритным мужиком. Кажется, его знала вся Авдеевка: длинная борода, волосы завязаны в косичку, тонкие, правильные черты лица. Он принципиально работал без шлема и броника, словно играл со смертью в догонялки. Убегал от неё на своём моноколесе, и каждый раз оказывался на полшага впереди. Как он умудрялся разъезжать на колесе по Авдеевке – для всех оставалось загадкой. Все улицы были засыпаны кусками бетона, боем кирпича, ветками, гнутой арматурой, осколками. Там пешком пройти и не сломать ноги было той ещё задачей. А Вед ухитрялся лавировать на моноколесе среди этих обломков. Один раз попал под сброс с коптера, остался цел, и больше всего сокрушался, что придётся колесо в ремонт отдавать. И было в этом что-то сюрреалистичное: война, разруха, огромные воронки, а тут чувак раскатывает на моноколесе.

Родом он был из забытой архангельской деревни староверов, отсюда и позывной. С Вулканом у него сложились своеобразные отношения. С одной стороны, Вед был его подчинённым, с другой – всячески подчёркивал свою особость, независимость даже не в военном плане, а в какой-то мужской инаковости. Он вечно подначивал Вулкана, провоцировал на конфликт, но словно бы не всерьёз, а из вредности.

Вулкан любил вкусно и сытно поесть – Вед принципиально не ел мяса ни в каком виде.

Вулкан уважал солёную шутку – Вед не матерился сам и вечно поправлял других.

Вулкан был добрым, покладистым – Вед – принципиальным и нетерпимым.

Они были разными чуть больше, чем полностью: природно, глубинно, от первоосновы мужчины и самца. И тем не менее они сработались.

Через несколько дней Вожак и Марио переехали в другой дом, ближе к Коксохиму. Летать становилось всё тяжелее. Наши части наступали по всему фронту за Авдеевкой, продавливали оборону хохлов и по кусочку, по шажочку двигались дальше. В самой Авдеевке бурлила мешанина из разных полков и бригад, номера которых Вожак слышал впервые. У каждого подразделения был свой РЭБ. Артиллеристы, связисты, штурмовики… Связи с соседями не было, коридоры для полёта дронов-камикадзе менялись по нескольку раз в день, и зачастую наши птицы падали, попав в зону действия собственного РЭБа.

– Это трэш, – ругался Марио. – Так невозможно работать. Я до нулей долететь не могу, не то что хохлов кошмарить.

В новом доме также хватало «птичников». Оно и понятно, любая высота использовалась для установки антенн и ретрансляторов.

– Надо дальше уходить, – отвечал Вожак. – Я вчера Вулкана встретил – у них та же проблема, не долететь. Он в Ласточкино собирался.

– Со всем оборудованием?

– А как иначе?

– Прикажут – пойду, – ответил Марио, помолчав. – Сам на рожон лезть не буду.

Их потрёпанный после штурмов полк находился во второй линии, насущной необходимости поддерживать наступление не было, там хватало «птичников». Поэтому вперёд их никто не гнал.

На следующий день после этого разговора в гости зашёл Вулкан. Уставший, взмокший, на плечах разгрузка, за спиной рюкзак с «мавиком» и батареями. Без броника, без шлема.

– Вчера в Ласточкино ходил пешком, километров семь по посадкам. Все лесополки в трупах. Хохлы, наши… А, двух грузинов видел, тоже «двухсотые», на шевронах грузинский флаг. Дальше иду, смотрю – куски формы на дереве, наша «цифра». Пригляделся – а это не форма. Нога и рука оторванные. Прямое попадание кто-то словил. Вот так и пропадают без вести.

Он отдыхал у нас, переводил дыхание, пил горячий чай маленькими глотками.

– А по целям – плохо. Я потому и пошёл в Ласточкино – оттуда поработать. С Авдеевки уже не достаём, куда надо. Даже разведку толково не провести – зум уже не справляется. Про сбросы я вообще молчу. Поговорите с соседями, может, у них по-другому? Наши эфпэвэшники вчера в свободную охоту вылетали. По обстановке примерно так. Угол Тоненького наш, и восточная улица. На ферме тоже наши, а остальное за хохлом. Такая обстановка утром была. Но всё могло поменяться, вы уточняйте.

На следующее утро Вожак с Марио пошли на крышу выставлять ретрансляторы. Из чердачной каморки показался боец, разговорились.

– Я из 24-й бригады, тоже летаем. На крыше антенн – звездец. Если хохлы нас спалят, то «химаря» не пожалеют, точно говорю. Тут расчётов десять сейчас работает…

– А по Тоненькому что знаешь? Вроде западная часть за хохлом?

– Не, не, братан. Тоненькое почти всё наше. Полчаса назад штурмы в этот дом зашли, закрепляются. – Паренёк достал телефон и показал на карте крайний дом в западной части посёлка. – Вот в этой лесополке за Тоненьким утром бой был, какая там сейчас обстановка, неизвестно. Так что очень аккуратно надо работать.

Фронт неумолимо сдвигался вперёд, летать из Авдеевки становилось невозможно. Всё шло к переезду. Вулкан со своей группой давно переехал в Ласточкино, работал оттуда, в Авдеевке появлялся раз в неделю: помыться, побриться, забрать еду, воду, бензин для генератора, боеприпасы.

В один из таких приездов он зашёл к Вожаку и Марио. Вулкан вроде бы и выглядел, как обычно, но видно было, что что-то его гнетёт. После недолгих дежурных разговоров про обстановку, он выдал, как на духу:

– Я Веда выгнал из группы. Насовсем.

– Вот те раз, – присвистнул Вожак. – Поцапались?

– Хуже. Мы и раньше цапались, но тут другое. Понимаешь, пришли ко мне в группу две девчонки новые, эфпэвэшницы. Я их не хотел брать, честно скажу, война не женское дело, но командование настояло. Я сразу заявил: никакого особого отношения к ним не будет. Ну, ты же знаешь наши условия: сидишь в подвале сутками, писаешь в бутылку, какаешь в пакетик. Ни помыться, ни подмыться… Да чего я рассказываю. Короче, взял их. Оказались нормальные девчонки, ко всему привыкшие, туристки-походницы. Но тут другая херня появилась. Соседи как увидели, что у нас две бабы в группе – повадились шастать каждый вечер. Вроде всё чинно, без пошлостей, разговорчики, шуточки, лясим-трясим… Да и я понимаю пацанов, сидят на нулях, прилёты, штурма, женщину живую сто лет не видели… Всё понимаю. Но мне-то надо, чтобы группа, как кулак, работала, а тут всё поплыло. Ну, я раз сделал замечание, два – не понимают, быковать начинают. Тогда я с барышнями жёстко поговорил: мол, или работаете, или вы на хрен здесь не нужны. Вроде поняли, гостей отвадили, но обиду затаили, я же чувствую. Но мне, в принципе, фиолетово. Я им командир, а не тульский пряник. А тут Вед заступает на смену. И вот ночь наступает. Девки дежурят на глазках, я спать лёг, но ворочаюсь, не спится ни черта. И слышу, как жалуются Веду на меня. Но вроде без наезда жалуются, так, по-женски, аккуратно, с тяжёлыми вздохами. А Вед возьми им и скажи, что я вообще и командир – говно, и человек – говно, и летать ни хера не умею, и кучу птиц просрал по неопытности, зато вот он, Вед, летун от Бога. И весь перья такой распушил перед ними, как павлин, нахваливает себя, а меня, своего командира, с грязью смешивает. И так мне обидно стало, аж ком к горлу подкатил. Я его и в группу взял, и научил всему, и столько мы вместе всего прошли – не рассказать в два слова. А он мне плюёт в спину, смачно, с соплёй так харкает. И перед кем? Перед ссыкухами молоденькими…

В общем, ночью я вида не подал, что всё слышал, а наутро вызвал его к себе и приказал убираться из группы. Чтобы на глаза мне больше не показывался. Потому что был он мне другом, а стал говном. И был бы я рядовой боец, я бы, может, и проглотил. Обидно, конечно, но смог бы, смог сдержаться. А я командир. Мне такие вещи спускать по должности не положено.

– Всё зло из-за баб, – подытожил Марио.

– Точно, – кивнул Вожак. – Не горячись. Пройдёт время, обкашляете ситуацию, он поймёт, извинится.

– Вед извинится? – хмыкнул Вулкан. – Ты его плохо знаешь. Подыхать в канаве будет, а прощения не попросит. Да и чёрт с ним. Умерла так умерла.

Чем-то нехорошим повеяло от этих последних слов. Обычно на войне так не шутят, не поминают всуе костлявую. В этом проявляется здоровое суеверие людей, которые знают, что такое смерть, и которые очень сильно хотят жить. Но Вулкан уже вырвал из сердца бывшего товарища.

– Почему у тебя такой позывной? – спросил Вожак.

– А вот за это самое. Могу долго терпеть, тлеть, как вулкан, но если начинаю рубить, то окончательно: не свяжешь в узелки.

Вулкан посидел ещё немного с парнями, а потом пошёл по своим задачам. Больше Вожак с ним не встречался.

Вед погиб через неделю. Вулкан пережил его на несколько дней.

После разрыва с группой Вед вышел на свободную охоту, сам начал искать себе цели для сброса с «мавика», уходил всё дальше, всё ближе к передней линии. В один из дней его догнал вражеский комик, взрывом перебило ноги. Какие-то штурмовики успели затащить его в блиндаж, но эвакуацию вовремя оказать не смогли. Вед всю ночь промучился, а под утро вытек.

Вулкана накрыло в Тоненьком. Точное попадание снаряда. Он не мучился.

Вожак узнал обо всём от Марио. В сердце словно иглой кольнуло на мгновение. А потом отпустило, и осталось лишь долгое пустое сожаление. И мужская печаль.

– Надо денег семьям перевести немного.

– Да, надо. Я узнаю цифры, – ответил Марио.

Вожак приучил себя не пускать чужую смерть глубоко в душу. Иначе никакой души не хватит, и просто крыша поедет в один прекрасный момент. Просто жили хорошие парни, боевые товарищи. Теперь их нет. А мир отчего-то не перевернулся после их гибели.

– Они так и не помирились?

– Нет, не помирились.

– Ну, теперь помирятся.

– Да, теперь им нечего делить.

Бойцы помолчали. Вожак налил кружку чая, взял пряник из пакета.

– Завтра переезжаем в Ласточкино. В Авдосе больше ловить нечего.

Спокойная смена

– Штурман, останешься на ночь в Тоненьком. – Гюрза внимательно посмотрел на бойца, стараясь засечь намётанным взглядом страх, неуверенность.

– Добро.

– Переночуешь там в одно лицо, посидишь на шмотках, а завтра парни приедут, будем обживаться.

Группа переезжала из Ласточкино в Тоненькое. Фронт отодвигался всё дальше, группа БПЛА двигалась вслед за ним. Работы было много: разведка позиций противника, корректировка полковой артиллерии, сопровождение штурмовых групп, подавление хохла сбросами и камикадзе, дистанционное минирование путей ротации, доразведка… Обстановка менялась каждый день. Наши штурмовики медленно, но продвигались вперёд: участок за участком, дом за домом, лесополка за лесополкой. Продвигались трудно, с потерями, но противнику было больнее.

Небо гудело от «птиц».

Проскочить куда-либо незамеченным было невозможно ни днём, ни ночью.

Дроны-камикадзе стали самым лютым страхом пехоты и тяжёлой техники. Неповоротливые, медленные танки, стоимостью тридцать миллионов рублей, сжигались на раз простеньким дроном за пятьдесят тысяч. Ни мы, ни противник больше не выдвигались вперёд большими, растянутыми колоннами; штурмовые группы пересели с «буханок» на квадроциклы и мопеды. Скорость рывка, манёвренность решали всё. Кардинально поменялось понятие «нулей». Если раньше «ноль» – это самый передний край, за которым наших больше нет, только серая зона и засевший в блиндажах враг. То сейчас «нули» растянулись на пять-семь километров в глубину от переднего края. Днём в этой обширной зоне царило безмолвие. Все сидели по норам, подвалам и блиндажам. Ни мы, ни хохлы не показывали носа на поверхности. Любое движение засекалось, и туда начинало лететь всё подряд.

Неделю назад после мощнейшей артиллерийской подготовки наши передовые отряды заняли восточную и северную часть Уманского. Сам посёлок, разделённый на две части Уманским ставком, был хохлам удобен для обороны. И они цеплялись за него всеми силами. Тоненькое было в пяти километрах от переднего края, у группы БПЛА повышались шансы проскочить незамеченными.

…До посёлка долетели на одном дыхании, врубив РЭБ, «Булат», держа наготове помповое ружьё. Быстро, суетливо и с матюками разгрузили «буханку». Вещей было много: два генератора, канистры с бензином, удлинители, спальники, мешки с едой, водой, инструментом, ретрансляторы, провода, мониторы… Водитель круто развернулся и, поднимая пыль, погнал обратно, оставив Штурмана одного на дороге.

– Здравствуй, жопа, Новый год…

Бегом, стараясь не споткнуться о битый кирпич, Штурман в несколько ходок перетащил имущество в разбитый дом. На всё про всё ушло не больше трёх минут, но боец взмок за это время, тяжело дышал и при этом продолжал слушать небо. Все чувства приглушились, уступив место главному, спасающему жизнь – слуху.

Немного перевёл дыхание и спустился в подвал. В подвал вела крутая металлическая лестница. Большой и тёмный, прохладный, подвал успокаивал своей массивностью, способностью выдержать попадание мины и даже снаряда. Луч фонаря бегал по стенам, в дальнем углу заметалась крыса, не ожидавшая вторжения в своё царство.

Подвал ещё недавно был жилым: вдоль стены на кирпичах и бетонных блоках в ряд были уложены нары, накрытые грязными матрасами и спальниками. Само помещение было разделено пополам маскировочной сетью, притороченной к потолочной балке, образуя жилую зону и условную рабочую. В рабочей зоне у стен стояли грубо сколоченные столы, лежали обрывки проводов. На земляном полу россыпью валялись патроны и пустые гильзы. На столе Штурман заметил две гранаты Ф-1 без запалов. Под столом лежали коробки с натовским сухпайком, медициной и прочим, необходимым на фронте шмурдяком. Видно было, что хохлы отступали в спешке.

Световой день подходил к концу. Надо было торопиться. Надо было занести вещи и успеть подключить генератор. Надо было осмотреть участок на наличие мин и ловушек. И всё это сделать надо было незаметно, превратиться в человека-невидимку и выполнить задачу.

Во дворе Штурман обнаружил два хохлячьих трупа. Обнаружил по запаху. Оружия рядом с погибшими не было, видимо, его затрофеили штурмующие подразделения. А с трупами возиться не стали. Штурман поглядел в посиневшие, вздувшиеся бумажные лица, и его чуть не вырвало.

Генератор он завёл быстро, также быстро протянул удлинитель в подвал, но тут оказалось, что впопыхах они не взяли ни одной лампочки, ни одной переноски с патроном. Но хотя бы можно было зарядить фонарик и телефон.

Также быстро спустил вещи в подвал, раскидал их по углам. Ни о каких ремонтных работах в темноте и речи не было. И вдруг Штурман понял, что он всё сделал, всё, что мог на данный момент. А впереди вся ночь…

Достал газовую горелку, подогрел тушёнку из сухпайка, с удовольствием съел горячего, закусывая пресной галетиной. Вскипятил чаю в кружке. Штурман отпивал горячий чай маленькими глотками, сидел при свете фонарика в хохляцком подвале и чувствовал себя неспокойно, неуверенно.

Стемнело стремительно, как это бывает всегда летом в южнорусской степи. Неподалёку заработала наша арта, хохлы отвечали, завязалась артиллерийская дуэль. Штурман с сомнением поглядел на потолок.

Внезапно наверху раздался слабый шорох. Штурман тяжело сглотнул, выключил фонарик и крепче сжал автомат. Мысли полетели в мозгу, как оглашенные. Наши? Хохлы? Показалось?.. Шорох раздался ещё раз. Не показалось.

Медленно, чтобы не выдать своего присутствия, Штурман прижался к стене и присел на одно колено. Беззвучно, с лёгким оттягом опустил предохранитель на автомате, прижал приклад к плечу.

Шорох раздался ближе, кто-то спускался по лестнице.

Сердце заколотилось часто-часто. Свои не будут так тихо спускаться. Свои крикнут: есть кто живой? Свои будут нарочно шуметь, чтобы не схлопотать пулю в лоб. Нет, это не свои.

ДРГ? Заблудившийся хохол?..

Нет времени на раздумья. Сначала очередь, потом разбираться будем.

В горле у Штурмана пересохло. Подумалось о том, что обидно будет погибнуть в подвале, вот так вот, по-глупому. А если хохол не один? Если наверху контролят? Его просто здесь забросают гранатами…

Лестница спускалась в небольшой закуток, а сам вход в основное помещение подвала был закрыт фольгированной плёнкой.

Вот сейчас, ещё мгновение…

И тут за плёнкой раздалось хриплое мяуканье.

– Твою мать…

Штурман включил фонарик, откинул плёнку. Сверкая осторожными, пугливыми глазами, на него глядела кошка. Тощая, леопардового окраса, пришибленная войной.

– А ты здесь какими судьбами?

Кошка даже не шелохнулась на голос. Продолжала внимательно глядеть на человека, и чувствовалось, что каждая клеточка её тощего тела напряжена, что при малейшем резком движении кошка сорвётся и унесётся прочь.

– Контуженая, поди.

Штурман медленно, чтобы не вспугнуть животное, встал, достал из рюкзака банку консервов, аккуратно вскрыл её ножом, положил банку на землю перед собой и отошёл на несколько шагов.

– Ну? Есть будем?

Сначала осторожно, в пол-огляда, кошка принялась жадно лакать жирное тушёнистое желе, потом смелее, подцепила когтем крупный кусок мяса, вытащила из банки и в одно мгновение проглотила, даже не поперхнувшись. За несколько минут кошка вылизала банку дочиста, выгнула спину и посмотрела на человека уже теплее, доверчивее.

– Проходи, гостем будешь.

Спокойно обошла помещение подвала, обнюхала всё внимательно, не забывая коситься на Штурмана, запрыгнула на нары и улеглась поверх спальника.

– Давай спать, что ли. Тушёнка…

Штурман расстелил свой спальник на свободных нарах, положил автомат под правую руку. Перед тем как лечь, поставил хлопушку на входе в подвал – сигнал охотника.

Ночь прошла муторно. Одиночество давило на мозг, вызывало тревогу и не давало заснуть, хотя спать хотелось смертельно. Штурман и не спал, и не бодрствовал, завис в предсонье. Часто просыпался, курил в темноте, внимательно прислушиваясь к окружающему миру, наблюдая за красным огоньком сигареты. Мир таил угрозу на каждом шагу, и с этим приходилось считаться.

Рано утром, ещё в сумерках, Штурман поднялся наверх из подвала, внимательно прислушался. Бесстрашно трещали цикады, ветерок потрёпывал листья и густые травы полей, но звуков тревожных, жужжащих, тех звуков, на которые так натренировано солдатское ухо, вокруг него не было.

Тяжело вздохнув, Штурман достал лопату. Выкопал неглубокую могилу и, преодолевая отвращение, стащил в неё трупы врага. Торопливо прикопал. Немного подумал и соорудил подобие креста из двух перетянутых скотчем веток.

После завтрака Штурман занялся обустройством подвала. В ближайших разбитых домах нашёл несколько целых лампочек с патроном, вырвал куски проводки, соорудил две переноски. Подвал, наконец, осветился тусклым светом.

Тушёнка с утра куда-то пропала, но как только в подвале появился свет – возникла из ниоткуда, держа в зубах огромную задушенную крысу. Положила около ног Штурмана и отошла, отвернулась, ожидая законной, заработанной награды.

– Ишь ты, – присвистнул Штурман. – Ну, если так, оставайся. Только смотри мне, работать будешь по-честному. Дармоедов тут не будет.

Накормил, конечно.

До обеда плотно работал: пилил, колотил, устанавливал на крыше антенны, камеры наблюдения, тянул провода в подвал. Из выбитых взрывом деревянных дверей соорудил на втором этаже подобие туалетной кабинки. Пустое ведро, мусорные пакеты, пластиковые бутылки. Что ещё нужно, чтобы спокойно и безопасно справить нужду?

Донимали мухи. Их было тьма. Они норовили забраться в нос, в уши, залететь в рот. Для мух этим летом были идеальные условия: кучи неубранного мусора, лесополки и дворы, усеянные трупами. Плодись и размножайся! И они размножались в промышленных количествах, утверждая тлен и разруху.

Штурман покопался в рюкзаке, нашёл липкую ленту от мух и слепней, развесил её в подвале. Стало немного полегче.

Днём, придумывая себе нехитрый перекус, Штурман вдруг напрягся. Мозг ещё не понял причину тревоги, а тело уже среагировало. Сквозь гудение генератора до слуха донёсся противный жужжащий звук. Камикадзе. Звук становился всё ближе, всё отчётливей. Комик завис рядом с домом и кружил, выискивая цель.

– А это по нашу душу, – повернулся Штурман к Тушёнке. Кошка услышала приближение камикадзе раньше, чем человек, и сразу забилась в дальний угол под нары.

– Не бойся, он нас не видит. И даже не слышит. – А сам вспоминал, хорошо ли он замаскировал антенны.

– Твою дивизию… – Штурман чертыхнулся, вспомнив про могилу. Свежий холмик и крест при желании можно было различить даже в плохонькую камеру дрона-камикадзе. Удар фугасного или кумулятивного заряда подвал выдержит. А если термобар? А если залетит в узкое окошко подвала?

Захотелось тут же закрыть эту щель коробками, досками, всем, что подвернётся под руку. Но Штурман подавил в себе это желание.

– Не будем суетиться под клиентом. Да, Тушёнка? Сидим спокойно. Ищет он не нас, ищет он арту. Авось, пронесёт.

Камикадзе ещё немного покружил над домом, не обнаружил ничего интересного и полетел дальше вдоль поселковой дороги.

За день вдоль дороги пролетели ещё два комика, но Штурман уже не высовывал носа на поверхность.

К вечеру приедет смена, они привезут РЭБ, установят «Старлинк», появится связь и интернет, станет полегче. Их будет несколько человек, им будет теплее и спокойнее. А одному тут несладко, чего уж говорить.

Часам к шести начал собираться. Приготовил рюкзак, надел броню, шлем. Вынес вещи и автомат из подвала, припрятал у стеночки. Спрятался сам, присев на пыльное, посечённое осколками плюшевое кресло. Начал ждать, внимательно слушая небо.

Через полчаса ухо уловило шум приближающегося автомобиля.

Из подвала выглянула кошка.

– Ну, что, Тушёнка, будем прощаться? – Штурман улыбнулся и вытянул руку.

Кошка подошла к человеку и, не спрашивая разрешения, забралась ему на коленки, свернулась в клубок и заглянула в улыбающиеся человечьи глаза. Штурман погладил её по блохастой голове, улавливая ладонью мерное кошачье мурчание.

– Не обижай тут пацанов, остаёшься за старшую.

Ротация прошла мгновенно. Не было времени ничего рассказывать и объяснять – сами разберутся, не маленькие. Штурман запрыгнул на сиденье рядом с водителем, перехватил у Вожака помповое ружьё.

– Удачи, пацаны, – крикнул в открытое окно. Но ему никто не ответил. Парни молниеносно перетаскивали вещи, берегли дыхание.

Вечером, по прибытии на базу, Гюрза спросил:

– Ну, чего, как смена?

– Спокойная, – ответил Штурман.

День Победы

Тёплый весенний ветер беззлобно и ласково трепал разноцветные флаги. Больше всего было, конечно, флагов с российским триколором, но встречались и голубые десантные, и зловещие чёрные флаги ЧВК «Вагнер», и трепетные своей белизной флаги Военно-морского флота. Флагов было так много, что от их количества сжималось сердце, а к горлу подкатывал колючий, разбухающий в груди ком.

На Колпинском кладбище Родионов был первый раз, но могилы участников СВО нашёл без труда: по флагам. Как отдельный островок, они свежим пятном нарушали кладбищенскую тишину, немоту могил и вечный покой. Хозяева их кричали из-под земли, но крик этот мог расслышать не каждый. Нет, это не ветер треплет флаги, не вороны галдят, не песок скрипит под ногами; это парни рассказывают взахлёб, шёпотом, как они «задвухсотились». И гул этот сливается в один бесконечный рассказ.

Памятников на аллее героев было мало, только в самом начале несколько штук. В основном – деревянные кресты, свежие холмики в две полосы и много венков, ещё не успевших поблёкнуть от времени. Родионов со злостью отметил, что администрация кладбища успела подготовить третью полосу, разметила деревянными планками будущие могилы и даже выкопала ряд свежих, пустых ям.

Малого нашёл быстро. Рядом лежали Колпак и Ниндзя.

– Здорово, братья! Вот и свиделись…

Ниндзя погиб в самом начале штурма Авдеевки. Их группа залилась под разбитый мост напротив развалин «Царской охоты», их отсекли и начали крыть из всего подряд: кассеты, танки, fpv-дроны… Один из дронов-камикадзе залетел прямо под перекрытие моста, Ниндзя получил осколок в поясницу и через полчаса отошёл.

Колпак с Малым нашли свой конец за промкой, во время штурма вражеского опорника. Малого снял снайпер, пуля попала прямо в сердце. Колпак прожил дольше на сутки, но и его накрыла мина в блиндаже перед КПП.

Парни глядели на него с фотографий, как живые, и от этих взглядов у Родионова защипало в глазах.

Кирилл закурил, посмотрел на часы – Инженер запаздывал. Им дали отпуск в одно время, и друзья договорились встретиться сразу на кладбище.

Родионов вдруг вспомнил, как они вчетвером играли в дурака пара на пару: он, Инженер, Малой и Барин. Родионов играл в паре с Инженером, и в какой-то из дней они вынесли соперников с неприличным счётом 36:12. Малой открывал рот, картинно хватался за голову и кричал, что всё куплено, что карты краплёные и больше он в жизни с такими шулерами за один стол не сядет. Парни хохотали до слёз и были остро, отчётливо счастливы в этот момент. Любили друг друга, были спаяны невидимыми нитями дружбы и верности, а самое главное – были живы. Все ещё были живы, строили планы на «после Победы» и не собирались лежать в земле никогда.

Со стороны центрального входа торопливо шёл Инженер. В руках его были гвоздики.

Родионов докурил сигарету, затушил окурок и аккуратно убрал его в пачку сигарет.

– Здорово, Макс!

– Здравствуй, дорогой!

Обнялись.

– Думал у кладбища куплю цветы, а там только искусственные. А я хотел живые парням положить. Пришлось бежать на привокзальную площадь.

– Всё ровно, брат.

Разделили цветы на три букета, положили парням на могилки. Закурили ещё по одной, угостили Ниндзю и Колпака. Малой не курил.

– Кстати, Ниндзя тоже бросил за два месяца. Спортом занялся, бегал каждое утро…

– Да? Не знал. Тогда не хер ему курить. – Инженер подошёл к могилке и забрал зажжённую сигарету. – Давай, брат, держись. Бросил так бросил.

Постояли, помолчали. Инженер вдруг присел на корточки. Губы его были плотно сжаты, глаза оставались сухими, и только рука с сигаретой мелко подрагивала.

– Прости меня, Малой…

К январю всех офицеров из роты выбило, Инженер исполнял обязанности командира взвода. Малого в группу включил именно он. Группа их не должна была идти на штурм – у них были другие задачи на промке. По графику выходило дежурство Малого. Всё было сделано честно. Вопросов к Инженеру не было никаких и ни у кого. Просто всё сложилось так, как сложилось. Но Родионов точно знал, что Инженер сам себя грызёт за это решение, и будет грызть ещё долго.

– Он мне снится. Очень часто снится.

– Я знаю, Макс. Мне тоже. С женой его не разговаривал?

– Разговаривал.

– Как она?

– Херово.

Друзья опять помолчали.

– Какие планы на отпуск?

– Не знаю, Кирюха. С детьми время проведу, с родителями. Может, съезжу куда к друзьям. В общем, ничего определённого.

– Ясно.

– А у тебя?

– Да примерно так же.

– Ясно.

Говорить было не о чем. Да и не хотелось больше говорить.

Уже на выходе с кладбища Родионову позвонили. Высветился номер прямого начальника с прежней, мирной работы. Звонил замглавы администрации.

– Кирилл Сергеевич, день добрый!

– Иван Андреевич!

– Рад слышать, очень рад! Мне тут сорока на хвосте принесла, что вы в отпуске.

– Ничего от вас не скроешь, – усмехнулся Родионов. – А как зовут эту сороку?

– Ну, это дело десятое. Вы же знаете, опытный разведчик никогда не сдаёт свои источники информации.

– Да уж…

– Кирилл Сергеевич, на носу Девятое мая. В районе запланировано много важных мероприятий. Особенно с учётом обстановки в стране. Вы нам нужны.

В первые дни отпуска Родионов испытывал странное чувство, – он не мог понять, где и зачем он находится, постоянно вскидывал голову наверх, выискивая в небе дроны-камикадзе, испытывал неприятное чувство, когда надо было сойти с асфальта на заросшую молодой весенней травой лужайку. Нет, головой он понимал, что в небе нет дронов, а под ногами нет и не может быть мин, но внутренний солдат продолжал в нём жить, ворочаться, не отпускал ни на час. Родионов не надевал ни форму, ни, тем более, награды, но ему казалось, что все прохожие смотрят на него, как на зачумлённого, словно у него на лбу нацарапано проклятие.

Страна жила своей жизнью, не замечая войны. И это было здорово! Это как раз и было то, ради чего Родионов сражался. Чтобы дома не взрывались мины, чтобы женщины и дети не ночевали в бомбоубежище, чтобы его ребёнок ходил в школу, а жена не боялась выйти на улицу. Ради всего этого он рисковал и уходил на задачи. И вместе с тем смутное чувство обиды и несправедливости поднималось откуда-то из грудины и рвалось наружу. И он ничего не мог поделать с этим чувством.

Для него была очевидна великая ценность элементарных вещей: горячего душа, мягкой постели, свежего белья, ароматного заварного кофе, отсутствия в квартире мух и крыс, централизованного отопления, стиральной машины и холодильника… Он глядел на эти бытовые мелочи глазами неофита и искренне не понимал, почему никто вокруг не осознаёт их великого блага, их священной, сакральной сути. Это казалось ему чудовищным нарушением порядка вещей. И при этом его организм, привыкший к многомесячному напряжению, с обострившимся слухом, реакцией и интуицией, боялся принять текущий ход вещей за норму. Организм ждал подвоха, внезапного прилёта мины, свиста пули. Организм изо всех сил не желал расслабляться, потому что твёрдо знал: расслабишься – умрёшь.

По ночам Родионову не спалось. Он выходил курить на балкон, глядел на соседние дома и прикидывал, в каких окнах противник разместит пулемётные точки, с какой стороны их удобнее штурмовать.

С друзьями из прежней жизни видеться не хотелось. Их миры разошлись круто, бесповоротно; вроде бы и шли рядом, но не пересекались ни в одной точке. Думал позвонить Головачу, узнать поисковые новости, даже нашёл его номер в телефонной книжке, долго смотрел на незнакомые цифры. Кнопку вызова так и не нажал.

Утром 9 мая у Родионова разболелась голова. Выпил таблетку аспирина, помассировал виски.

– Может, не пойдёшь? – спросила жена.

– Да обещал уже… Некрасиво выйдет. Надо идти.

Надел пиджак. С третьей попытки, чертыхаясь, прикрепил медали к левой стороне. Медали никак не хотели вставать в одну линию. «За воинскую доблесть» вроде бы встала ровно, а «Отвага» то залезала выше, то вообще вставала углом. Наконец, справился. Посмотрел на себя в зеркало. Остался недоволен.

Родионов знал, каких слов от него ждут на митинге. Будет руководство администрации, ветераны, школьники. Он знал, что они хотят услышать, но при этом также знал, что не сможет этого сказать. А правда об этой войне никому сейчас не нужна. Не потому, что правда в принципе не нужна, но именно сейчас людям нужна надежда. Им хочется услышать, что мы, как и наши прадеды в 45-м, бьём врага, что мы наступаем, что Победа обязательно будет за нами, вот-вот, немного осталось подождать… В том, что Победа будет за нами, Родионов не сомневался. Его била под дых цена. И он очень остро, как никогда раньше, ощущал ценность человеческого дыхания. Вот этот пар изо рта, оседающий на зеркале туманной плёнкой, – бесценен. Нет ничего дороже этого пара. В нём спрятана Вселенная, бесконечная и хрупкая одновременно.

К памятнику «Ополченцам» он подъехал за пять минут до начала. С трудом нашёл место для парковки. Родионов вышел из машины и увидел, как к нему, размахивая руками, бежит Гнатюк.

– Кирилл Сергеевич… Глава уже здесь! Пойдёмте, пойдёмте…

– А вы какими судьбами?

– А мы теперь коллеги. Я новый начальник отдела законности. Месяц назад утвердили.

– Растёте. Мои поздравления.

– Вашими молитвами, – Гнатюк расплылся в улыбке. Было видно, что он доволен.

Гнатюк провёл Родионова к почётным гостям, со всеми пришлось поручкаться, улыбнуться. Новый глава был крупным, большим мужчиной. У него было крепкое рукопожатие и жёсткий прямой взгляд. Первое впечатление было приятным.

– Кирилл Сергеевич, – начал глава, – наслышан о вас. Рад знакомству.

Он больше не стал ничего говорить, никаких пафосных фраз о долге и Родине. Просто коротко кивнул, как равный равному. И это понравилось Родионову.

Подбежал режиссёр мероприятия:

– Начинаем, Андрей Владимирович?

– А что вы у меня спрашиваете? – недовольно повернулся глава. – Начинайте по сценарию. Я такой же гость, как и все остальные.

– Есть.

Родионов внутренне улыбнулся: ничего не изменилось за два года.

Свою речь глава говорил без бумажки, говорил искренне, но при этом чётко контролировал каждую фразу: о подвиге дедов и прадедов, о нынешней войне, о преемственности поколений, о неизбежной Победе. Потом слово предоставили ветерану. Потом ещё кому-то… Родионов с тоской ожидал, когда наступит его очередь.

– А сейчас, – торжественно начал ведущий, – слово предоставляется участнику специальной военной операции…

Родионов подошёл к микрофону.

– Дорогие друзья…

Он собирался скрепя сердце произнести что-то пафосное, духоподъёмное, но замер на полуслове. В горло как будто булыжник запихали. Перед глазами стояли Малой, Колпак, Ниндзя, Калина, Граф, Хопеш, Каспер, Кеша, Заяц, Добряк, Полюд, Хэм, Змей… Вот они собрались, встали в ряд перед ним и ждут. Ничего не говорят, просто смотрят. И Родионов понял, что любое неосторожное и не честное слово испачкает их могилы.

– Друзья… – Родионов закашлялся.

И вдруг услышал знакомый жужжащий звук.

И сразу же увидел, как со стороны шоссе на него заходит дрон.

Тело среагировало быстрее, чем мозг.

– Птица, – крикнул Родионов.

Рядом с ним стояла Евгения Николаевна, заместитель главы. Родионов упал на неё сверху, увлекая на асфальт, закрыл собой и, уже падая, вдруг понял, что это не камикадзе, что это даже не «мавик», а обычный коммерческий дрон для съёмок мероприятий.

Митинг был испорчен.

Родионов наскоро извинился и, сгорая от стыда, смотря под ноги и ощущая затылком взгляды десятков пар ошарашенных глаз, скорым шагом направился к машине.

За рулём не мог успокоиться, чувствовал, как пылают лицо и уши.

Не доезжая ста метров до дома, остановился на обочине, включил аварийку и заорал, изо всех сил сжимая руль.

Орал долго, дико. Побелели костяшки пальцев. Орал без слёз, как раненый, загнанный зверь. Орал и никак не мог остановиться.

Вечером позвонил Иван Андреевич:

– Ну, вы дали, конечно, шороху.

– Я очень извиняюсь, это всё нервы.

– Кирилл Сергеевич, все всё понимают, даже не думайте в этом направлении. Я чего звоню. Глава хочет вас видеть. Приглашает к себе на приём завтра в 12:00. Вам удобно?

– А у меня есть выбор?

– Да, собственно, нет.

– Передайте главе, что я буду.

Всё тот же кабинет, всё те же глубокие мягкие кресла в приёмной. Такие знакомые и такие чужие. Новая девочка на ресепшен:

– Проходите, глава вас ожидает.

Как только Родионов вошёл, глава сам поднялся изо стола и двинулся Родионову навстречу. Пожал руку всё тем же крепким рукопожатием.

– Андрей Владимирович, – начал Родионов, – я бы хотел извиниться за вчерашнее…

– Бросьте, – махнул рукой глава. – В этом даже есть положительные моменты. У нас ведь тут мирная жизнь, фронт далеко. Никто даже близко не представляет, что вы там испытываете каждый день. А тут вроде как прикоснулись краешком. Может, хоть до кого-то дойдёт, что страна в состоянии войны.

– Так войну вроде никто не объявлял? – осторожно начал Родионов.

– И что? Она перестаёт быть войной от этого?

– Нет, не перестаёт.

– Я в 95-м молодым лейтенантом, командиром взвода заходил в Грозный. Тогда война другая была, без дронов, без РЭБов… А бардак был всё тот же.

Родионов по-другому взглянул на главу, и только сейчас уловил засевшую в глубине его глаз войну: тусклую, стёртую временем, почти забытую невероятным усилием воли.

– Мы тут собрали вам немного. – Глава протянул Родионову пухлый конверт. – Привлекли ответственный бизнес, сами скинулись. Ваши коллеги рекомендовали вас с наилучшей стороны, поэтому… В общем, берите. Потратите на нужды фронта.

– Я ни о чём не просил.

– Я знаю. А ещё знаю, что минка не поставляет в войска тепловизоры и «мавики». Или поставляет, но не всем. – Глава помолчал немного. – Это самое малое, что мы можем для вас сделать.

– Спасибо, Андрей Владимирович.

Глава поморщился и махнул рукой.

– Как семья? Вся ли помощь оказывается? Школа, поликлиники…

– Здесь полный порядок, все вопросы решаются мгновенно.

– Вот и славно. – Глава достал из визитницы карточку. – Отдадите жене. Если будут какие-нибудь сложности – пусть звонит мне напрямую. В любое время.

– Ещё раз спасибо.

– Удачи, Кирилл Сергеевич. Ждём с Победой. Дома тоже много работы накопилось. – Глава кивнул и пожал Родионову руку, показывая, что разговор окончен.

В коридоре на втором этаже Родионова перехватил Гнатюк.

– Кирилл Сергеевич, куда же вы бежите. Даже не зашли.

– А вы ждали?

– Для вас мой кабинет всегда открыт, – Гнатюк с удовольствием произнёс фразу «мой кабинет», как человек, нащупавший власть гораздо большую, чем имел раньше. – Ну, вы исполнили вчера…

– Так получилось.

Родионов внезапно почувствовал, как в груди зреет раздражение. Ему был неприятен Гнатюк, его ужимки, фразочки, его панибратское отношение. Бывший помощник военкома изменился за два года, заматерел. В движениях появилась вальяжность человека, знающего цену своему времени и своим возможностям.

– Может, перекурим? Или чашечку кофе?

– Перекурим.

По дороге в курилку Гнатюк рассказывал историю своего взлёта. Выходило, что после проведения мобилизации военкоматы затрясло: бесконечные проверки, аудит картотеки, адресная сверка… Надо было искать новое место. И тут как раз оказалась вакантна ставка специалиста в отделе законности. Гнатюку дали рекомендации, переход на новую работу состоялся. А потом за полтора года он ненавязчиво, аккуратно, но верно подсидел предыдущего начальника отдела.

– Он, главное, когда уходил, прямо в лицо мне говорит: ну, ты и сука, Гнатюк. А я ему: сука – женского рода, а я – кобель! – И Гнатюк засмеялся в голос. Глаза его сузились до маленьких щёлок, полные щеки подрагивали.

Родионов отчётливо понял, что даже курить не хочет рядом с этим человеком, но не знал, как от него отделаться, как уйти без скандала.

– А с поисковиками сейчас что? – спросил первое, что пришло в голову.

– А я почём знаю? Это уже не моя история. Да чего им будет-то? Ковыряются в земле, как и прежде.

– Ковыряются, значит?

– Ну да. А вы молодцом. Я-то не понял сначала, когда вы от брони отказались, вот это всё, а сейчас смекаю, что всё не зря, ох, не зря. Дальновидный вы мужик, оказывается. После войны вернётесь героем, карьера не просто в гору пойдёт – полетит. Мы все ещё вам завидовать будем. А вы, когда начальником станете большим, старых друзей не забывайте. Надёжные люди нужны всегда и везде.

Подхалимаж был таким грубым, топорным, что Родионов не сдержал кривую усмешку. И одновременно стало горячо в груди от закипающего бешенства.

– Вы думаете, я ради карьеры воюю?

– А ради чего ещё? – удивлённо спросил Гнатюк. – Нет, я, может, чего не понимаю. Так вы объясните. Сначала нам рассказывали из каждого утюга, что мы за две недели Киев возьмём, что нас там с цветами встретят. Упс, обосрались маненько. Из-под Харькова ушли, Херсон с Изюмом оставили. Получили поджопник от хохла, утёрлись, провели мобилизацию. А дальше-то что? С грехом пополам занюханную Авдеевку взяли? Вот вы были там. Скажите, стоила она того?

Бешенство уже кипело в груди, Родионов с трудом себя сдерживал. Но Гнатюк как будто не замечал ничего и продолжал гнуть своё, убеждённый в правоте.

– А сколько пацанов погибло? Это же жуть какая… Вот сейчас у нас массовые мероприятия отменены, это всё понятно… Но настанет день после войны, когда народ опять выйдет на шествие Бессмертного полка. Вы представляете, как этот полк омолодится? Донбасс? Да сто лет не нужен Темнейшему тот Донбасс. А кто мужиков вернёт жёнам? Сколько без вести пропавших, оставленных в посадках и посёлках?

– Всё было не зря. – Родионов смотрел себе под ноги, не поднимая глаз на Гнатюка.

– Да бросьте! Ещё скажите, что быть воином, значит, жить вечно. Вы же не верите всерьёз в эту чушь?

И Родионова прорвало.

Он поднял взгляд на стоявшего перед ним человека и твёрдо, не разжимая зубов и чеканя каждое слово, произнёс:

– Закрой свой поганый рот.

Сплюнул под ноги, развернулся и зашагал прочь. Гнатюк так и остался стоять, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег.

– Кирилл Сергеевич… Кирилл…

Родионов круто обернулся и яростно выкрикнул вдогон:

– Мой позывной – Вожак! Враг будет разбит! Победа будет за нами!

Content

Дмитрий Филиппов
Собиратели тишины

Часть первая. Эхо

Камень, ножницы, бумага

Высота 1.5

Боевой приказ № 9

Аппендицит

Часть вторая. Гул

Особенности русской рыбалки

Добровольцы

Позывной

Мародёры

Своя земля

Лепесток

Марина

Птицы летят на Запад

Там, за Туманами

«Трёхсотый»

Гром

Змей Горыныч

Донецкий ухогрыз

Промка

Командир всегда прав

Крыса

О любви

Тут не хитро

Вулкан и Вед

Спокойная смена

День Победы