Виктория Балашова

Фатальное прикосновение

Часть 1. Возмездие.

Глава 1

В голове у титулярного советника, следователя полиции Курекина Петра Васильевича царил хаос. Словно перед ним проскакали все четыре всадника апокалипсиса. А из Книги начали вычеркивать имя за именем.

— Что ж делается-то, Федь, — обратился он к своему новому помощнику, двадцатитрехлетнему Фёдору Самоварову. — И ведь людей убивают не последних в государстве российском! Скоро мне голову снесут и вышлют так далеко от столицы, что страшно подумать. Если мы с тобой ничего не нароем, то будем лаптем щи хлебать.

Федька крепко призадумался, но ответить начальнику было категорически нечего.

Дело, действительно, обстояло самым критическим образом. За последние два месяца — октябрь и ноябрь последнего года девятнадцатого столетия — в Москве убили пятерых. Цифирь считалась бы невыдающейся, однако не всё было так просто. Во-первых, убитые принадлежали к высшему обществу, что уже привлекало к ним повышенное внимание — газетчиков, обывателей и аж самого государя. Во-вторых, убивали их изощренно, обдуманно, во время светских мероприятий, а не абы как. В-третьих, путём нехитрых изысканий Пётр Васильевич обнаружил, что те же пятеро являлись членами одного из тайных обществ, расплодившихся в стране в ужасавшем следователя количестве.

Но общество обществу рознь. Литературные собрания разного толку доставляли полиции меньше всего беспокойства. Свингер-клубы или, положим, «Общество рыцарей винной пробки» вызывали резонанс, касавшийся нравственности и морали их членов. Тем не менее, по сравнению с политическими или религиозными они выглядели нашкодившими детишками. Вот религиозные, политические, масонские ложи — совсем иное дело. Часть из них, при обнаружении, запрещали. Кому пальчиком грозили, а кого и в ссылочку, в крепость, при полном разжаловании.

— Так вот убитые, — рассказывал малоопытному в подобных курьёзах помощнику Курекин, — принадлежали к тайному обществу «Хранители истины», которое, скорее, можно отнести к религиозным.

— Не знал о таком, ваше благородие! — воскликнул Фёдор, приехавший в Москву с Кавказа, где прослужил несколько лет.

Родился и вырос он в обнищавшем именьице в полнейшем захолустье, где о тайных обществах не слыхивали. И если слово «масон» в ругательном смысле изредка произносили, то к примеру «свингер» чем-то напоминало «свинью», однако Федя понимал, что не про животное речь. На службе он ума понабрался, и «Общество рыцарей винной пробки» не смущало. Но видать знаний всё же не хватало.

— «Хранители истины», Федь, не сказать, что мне самому ясны до конца. Буквально пару лет назад я уже сталкивался с ними по поводу убийства князя Гагарина. Основали общество в Европе. Да вся ж крамола оттуда, неудивительно. Существовали там когда-то тамплиеры. Тоже тайное сообщество. Потом их разогнали. Точнее скажем, поубивали. Но всех, как известно, не поубиваешь. Оставшиеся тамплиеры основали новое тайное общество. Да, Федь, народ неугомонный. У нас тоже: одних государевым указом закроешь, другие — тут как тут. Как грибы после дождя лезут… Так вот, эти разогнанные тамплиеры и основали «Хранителей истины».

— А чего они, вашблагородь, за истину хранят?

Пётр Васильевич вздохнул.

— Якобы есть у них несколько фолиантов. Я один, когда убийство князя расследовал, видал. Толстенная книга, в дорогом переплете. Весьма старинного свойства. В этих фолиантах, написанных на древнем языке, прописана история происхождения мира, всего человечества, прости Господи, Христа, а также изложение еще каких-то древних событий. Почему же, Феденька, хранителей сей книги упорно преследуют? А потому, Федюня, что в ней всё попереиначено. Все нормальные люди думают, что оно так, а там написано, что вот эдак.

На Федином лице, не знавшем пока морщин, вызванных тягостными раздумьями, отразилось полное замешательство. С другой стороны, он начал понимать, почему ополчились против членов тайного общества «Хранители истины». Ведь если тебя сызмальства учили, как выразился господин следователь, «так», то всяческие «вот эдак» могут вызвать отторжение в душе и некоторое негодование. Впрочем, метод, выбранный противниками иной теории происхождения мира, показался Феде крайним и, самое главное, противоречащим закону. Убивать негоже, следовало бы действовать путем убеждения и объяснения. Фёдор вспомнил отца, который не чурался и более сильными, и надо отдать должное, частенько более весомыми методами воспитания. Но нет, до крайностей не доходило…

— Продолжатели дела тамплиеров стерегут оставшиеся фолианты, как зеницу ока, — продолжал Пётр Васильевич. — Однако их враги тоже не дремлют. Самих хранителей истины пытаются изничтожить, а фолианты выкрасть.

— Понял, — кивнул Федя. — Наши трупы и есть хранители.

— Да, все пятеро. У нас к обществу относятся лояльно. Пока никакой бузы не затевали. Ведут себя смирно. В политику не лезут. Перекрещивать Русь в свою веру не собираются. А вот их враги, напротив, мутят воду, потому как желают похитить фолиант. Вроде, в Российской империи находится один. И на том благодарствуем. Кроме того, члены общества — люди заслуженные, в казну жертвуют, репутацию имеют незапятнанную. Среди убитых четверо мужчин и одна, Федя, женщина. За нее хлопочут отдельно. Потому как вдова, и к ней имел интерес человек при государевом окружении.

Труп первый

Елизавету Емельяновну Шунскую убили первой. Дело происходило на суаре у ее подруги — грузинской княгини Килиани. Княгиня в Москве имеет особняк, в котором любит принимать подруг, когда ее муж отправляется в англицкий клуб, куда женщинам вход воспрещен или уезжает в Грузию по делам насущным. В октябре, в ознаменовании начала сезона, княгиня пригласила к себе несколько дам из светского общества. Сначала вечер шел, как по маслу: подавали легкие закуски, вина и шампанское. Винами дом Килиани особенно славился — привозили грузинское, своё, и щедро им угощали гостей.

— Графиня Шунская — женщина образованная в высшей степени, — продолжал Курекин, одновременно разжигая трубку. — Училась в самой Франции. Но научили плохому. — Следователь усмехнулся. — Там она познакомилась с членами общества «Хранители истины».

— Простите, а дамы, что-с, могут быть членами? — удивленно спросил Фёдор, почитавший некоторых женщин существами привлекательными, однако сути новых веяний в плане их свобод не понимавший.

— Да. «Хранители истины» сделали поблажки в этом смысле слабому полу. Какие-то у них были на то резоны. То ли господ не хватало, то ли еще какой казус вышел. Вернемся к несчастной Елизавете Емельяновне. В Парижах познакомилась она с будущим мужем. Тут вышло удачно. Он работал в посольстве, представлял интересы государства российского. Был обеспечен и, говорят, недурён собой. Когда после обучения Елизавета Емельяновна вернулась в родные пенаты, её ухажёр приехал вслед за ней и просил у батюшки приглянувшейся девицы ейной руки. А чего не согласиться? Батюшка дал свое благословение. К сожалению, вскоре муж Елизаветы Емельяновны скоропостижно скончался после тифа, коим заразился в каких-то наших окраинных землях, где пребывал по высокому поручению. У вдовы остались дома графа, титул, знакомства и горечь ранней утраты. Но вскоре за ней начал ухаживать мужчина из ближайшего окружения государя, поэтому все полагали, что в ближайшем будущем графиня забудет печали и обретёт новое счастье.

— Получается членство в обществе ее погубило?

— Получается погубило. До поры до времени суаре продолжалось беспрепятственно. В какой-то момент объявили выступление итальянского тенора с ариями из итальянских же опер. Словно у нас своих нет. Дамы перешли в другую залу, где подготовили сцену и расставили стулья. По обыкновению, слуги во время песнопения разносили вина. Не сидеть же гостьям скучая, когда одна забава — веером обмахиваться. И вот, вдруг, графиня роняет бокал и падает на пол!

— Убили супостаты! — вскрикнул Федя.

— Сначала не поняли, что стряслось. Вызвали доктора. А тот и говорит: «По всему видать, что цианидом отравили. Вызывайте полицию». Вызвали. Отравленным было вино в бокале графини. Уж тут какая приключилась истерика у остальных дам и у хозяйки дома! Но с вином, оказалось, все было в порядке — яд обнаружили только в бокале графини Шунской. Отравителя не поймали. Как выяснилось, некий человек переоделся в официанта и лично подал бокал графине. А после скрылся.

Труп второй

Барон фон Гольштейн умер через неделю. Александр Карлович происходил из знатного датского рода. Его дед и отец были членами общества «Хранителей истины», поэтому ему членство перешло по праву наследования по мужской линии. Барон пришел на карточную игру в гости к своему другу штабс-капитану Свешникову. Если у княгини на суаре присутствовали одни дамы, то у Свешникова одни господа.

— Мужчины довольно много пили, не гнушаясь водочки. Закусочка была на русский манер, так как хозяин происходил из купеческой семьи и предпочтения имел простые, инородную кухню категорически не признавая. С чем я лично согласен. — Пётр Васильевич закряхтел и полез в шкаф. — Есть захотелось. Давай, Федь, присоединяйся. А то неизвестно, когда домой попадем.

Росту следователь был ниже среднего, с бородкой клинышком. На голове сияла большая лысина, которую часто почитали за признак большого ума. Знающие люди обнаруживали определенное сходство во внешности титулярного советника с неким господином Ульяновым. Однако если Курекин пытался всеми силами наводить порядок в отчизне, то Ульянов, напротив, сеял смуту. Впрочем, отличия на этом не заканчивались…

Пётр Васильевич достал штоф с водкой и пакет с пирожками и огурчиками, которыми его снабжала хозяйка квартиры, имевшая на следователя виды.

— Итак, — он налил водки в рюмки, хранившиеся в том же шкафу на случай подобной оказии, — за здоровье!

Фёдор против такого тоста ничего не имел, более того, есть и правда захотелось неимоверно. Росту молодой человек был высокого, отчего длинные ноги приходилось прятать под стулом, дабы начальство об них не спотыкалось. Русые волосы он стриг по военной привычке крайне коротко, а потому кучерявость никто не замечал. Глаза у Фёдора обладали ярко-голубым цветом, аки небо с самый погожий, летний денёчек.

— Так вот, — яростно захрустев огурцом, продолжил Курекин, — закусив и выпив, гости пошли играть в карты. И там тоже все было нормально. Играли, выигрывали, проигрывали… Ничего особенного. Но, на свою голову, хозяин придумал еще одно развлечение. Дело в том, что играть без некоего ограничения по времени чревато. Штабс-капитан Свешников познал это на собственном опыте. Опасная вещь. Вроде играешь, выигрываешь, а раз — и выходишь без штанов. Без наличных, без имения, без усадьбочки и прочих приятных, облегчающих жизнь вещей. Свешников всегда ограничивал своих гостей, за что они ему бывали сильно благодарны, застыв в своем проигрыше на самой грани.

— Но те, кто выигрывал, могли быть недовольны? — справедливо заметил Фёдор.

— Могли быть, но не были. Сегодня ты выиграл, завтра проиграл. Госпожа фортуна! Поэтому люди знающие в первый момент выражали неудовольствие, но позже, по дальнейшему размышлению осознавали правоту штабс-капитана. Потому и любили к нему приходить — риск остаться, простите, без штанов сводился к минимуму, а то и вовсе к нулю. К тому же для более рисковых предприятий, признаем, в столице существует огромное количество мест… Вернемся к убитому. Барон фон Гольштейн играл, как и все. Играл с азартом, но четко по времени карточную игру прервали и позвали господ в комнату, которая была погружена во мрак. Лишь две свечи освещали стол, на котором лежали специальные карты. Хозяин заранее вызвал некую жрицу. Она по картам предсказывала судьбы. Народ собрался недоверчивый, подозрительный, но любивший пощекотать себе нервы. Каждый тащил себе номер. Жрица кидала карты и называла цифирь. Тот, у кого был совпадавший номер, вызывался. И ему по карте предсказывали судьбу. Ересь, конечно, несусветная, но не нам судить. Дошли до номера, выпавшего барону. Жрица кинула карту и выкрикнула: «Смерть!». И тут барон падает замертво.

— Как?! — Федя забыл про рюмку водки, которую держал в одной руке, про пирожок с капустой и яйцом в другой.

— А вот так, дорогой мой! Ударили ножом в спину. Откуда взялся убийца и куда делся, теперь сказать невозможно. В суете он скрылся без проблем. В комнате была тьма-тьмущая. Никто убийцу не заметил. Потом предполагали, что появился он из потайного хода, который скрывался за портьерой на стене, и в нем же исчез, да кто ж его знает. И не помогает нам в поисках сие знание никак.

Труп третий

Идем дальше. Вот уж вообще вопиющий случай. Прошла еще неделя. Графа Алексея Григорьевича Золотилова застрелили в литературном обществе поэтов-мистиков.

— Застрелили? — переспросил Федя. — Так то ж, наверняка, раскрыли!

— Как бы не так. Сам граф баловался стишатами и любил послушать других поэтов. В связи с чем являлся членом не только общества «Хранители истины», но и общества поэтов «Орден туманной музы». Абы кого туда не принимали. И, кстати, некоторые числились в других тайных обществах, клубах и сектах.

— Простите, Пётр Васильевич, а поэтам зачем скрытность? — не понял молодой помощник следователя: он почитал поэзию уделом людей не от мира сего, но тем не менее, явно имевших хороший доход, что позволяло им в свободное время предаваться стихослагательству, а не работать.

— Видишь ли, Федя, вопрос слегка не по адресу. Однако отвечу. Как я полагаю, из-за повального увлечения мистицизмом, гаданиями, спиритическими сеансами всё, что тайно стало тоже модным. Просто поэт — почитай и не поэт вовсе. А вот поэт-мистик, да еще член ордена — вот это уже другой коленкор! В общем, на собраниях «Ордена туманной музы» читали свои вирши, музицировали, вели беседы на умные темы — не как мы с тобой, Федюнь, всё о бренном. Понятно, пили и закусывали. На встречи ордена приглашались и господа, и дамы. Барышни тоже нынче сочиняют. Собирались, по обыкновению, в особняке Англицкого клуба, где им выделялось отдельное крыло на первом этаже. Так как дамы в клуб не допускаются, то для заседаний господ поэтов предоставлялась именно эта зала — вход туда отдельный. Поэтому поэтессы не нарушали своим появлением мирного времяпрепровождения членов Англицкого клуба.

— Как всё сложно-то! — Федя вытер пот со лба.

— Согласен, в непростое время живем. Выпьем! — Пётр Васильевич наполнил рюмки. — За искусство, будь оно неладно.

За окном вечерело. Первые снежинки полетели на землю. Задувал ветер, срывая с деревьев последние листья. Повеяло мистикой и таинственностью. Не имевший к подобным проявлениям склонности, Фёдор вздрогнул и, чокнувшись с начальником, хряпнул водки. Чуть полегчало.

— Вернёмся к убийству графа Золотилова. В тот вечер, в конце октября стояла душевная погода: днем солнечная, вечером теплая, без заморозков и прочих признаков приближающейся зимы. Окна в зале держали открытыми, дабы спасаться от духоты и табачного дыма. Как рассказывали свидетели, Золотилов подошел с трубкой к окну, и в этот момент раздался выстрел. Попали несчастному графу прямо в лоб, как в яблочко. Он, понятное дело, упал замертво. Дамы заверещали, что им свойственно и неудивительно. Господа вызвали полицию. Посмотрели пулю. Я послал полицейских поискать гильзу и следы в саду, так как стреляли с улицы. Они быстро нашли отпечатки обычных сапог в кустах, метрах в двадцати от окна, а также гильзу. Предположительно от Браунинга М1900.

— О, новый пистолет! Видел рекламу намеднись.

— Да, от него. К сожалению, следы нас никуда не привели. Из кустов стрелявший скрылся в сторону оживленной улицы и поди его найди среди прогуливавшейся в тот час толпы.

Труп четвертый

После первых трех громких убийств ко мне пришел граф Ефим Карлович Сиверс. Мы с ним сталкивались во время расследования дела, связанного с фолиантом и обществом «Хранители истины», о котором я тебе уже говорил. Он-то и раскрыл членство всех троих убитых. Попросил содействия, так как сам состоял в обществе и, что неудивительно, побаивался за свою жизнь. Но как содействовать, я не очень понимал, впрочем, не понимаю и по сей час. Единственное, я попросил максимально распространить информацию о проявлении осторожности при проведении всяческих суаре. Сиверс обещал принять все меры, какие есть в его силах. Тем не менее, в начале ноября…

— Опять через неделю? — перебил следователя Фёдор.

— Именно! Князь Андрей Дмитриевич Бабичев был приглашен на собрание «Общества рыцарей винной пробки». Народу собралось много, так как обещали различные дегустасьён. А пили, надо сказать, в обществе не только вина. Всякое пили, разное, бывало и сильно крепкое. Обыкновенно собирались в знаменитом ресторане «Эрмитаж», где обществу выделялось отдельное помещение. «Эрмитаж» славится своими винами, коньяками — все привозят из Франции. Неудивительно, что «рыцари» частенько заседают именно там.

— Неужто потравили?! — у Фёдора глаза заблестели, то ли от выпитого, то ли от возбуждения, вызванного рассказом следователя.

— Да! И чем!

— Чем? — эхом отозвался Федя.

— Абсентом! Есть такой у французов напиток. Говорят, им любили баловаться всяческие богемные личности. В абсенте бывает от семидесяти до девяноста градусов. Следствию сказали, что привозят из Парижа семидесятиградусный. Через ложечку с куском сахара в большой бокал, куда уже налили ентого абсенту, льют ледяную воду, пока цвет не станет облачно-белым. Настоящие «рыцари пробки» абсент ничем не закусывают, но чтобы заседание продлилось подольше, все же просят подать шоколад, маслины, фрукты. Абсент является аперитивом, то есть, пить его положено перед подачей остальных блюд и напитков.

Федя сглотнул слюну, впервые пожалел о своем простом происхождении, не дававшем возможности подать заявление на вступление в сие благородное и весьма тайное сообщество. Оно единственное привлекло его внимание не с точки зрения расследования, а с чисто обывательской. Пётр Васильевич тоже чувствовал необходимость хоть как-то сгладить ситуацию и предложил очередной тост. Хрустнув огурцом и надкусив пирожок, он продолжил:

— Отравили князя Бабичева тем же цианидом. Только в этот раз добавили яд в абсент. Наверное, цианид остался с прошлого раза, когда травили графиню Шунскую. Видимо, решили: чего добру пропадать. Ничто убийцам не чуждо — ядами, небось, разбрасываться не желали. Сначала подумали, что Бабичев выронил бокал и упал с непривычки пить абсент. Но потом увидели, что признаков жизни он не подаёт и вызвали врача. Тот увидел другие моментики во внешности трупа, что привело к вызову полиции. Мы с графом Сиверсом опять встретились, обсудили ситуацию. Но как, позвольте, угадать, где совершится убийство в следующий раз?

Труп пятый

Очередной граф — Андрей Сергеевич де Мирнетюр, сын французского поданного Сержа де Мирнетюра и русской дворянки, умер совершенно таинственным образом. В турецкой бане.

— В бане тайно собирались члены запрещенной масонской ложи. Их окутывал пар, и даже надежные люди не видели друг друга. В турецкой бане пили чай, курили трубки, гостям делали массажи. Общение между членами ложи происходило на лежанках, когда один подсаживался к другому. Они обсуждали важные вопросы и снова расходились. Беседы организовывались по предварительным, зашифрованным спискам. Именно поэтому, когда кто-то уходил или оставался, ни за кем не следили и этого не замечали. Так вот граф де Мирнетюр переговорил с одним из гостей, попил чаю. Потом, согласно показаниям, ему стали делать массаж. После чего он расслабился и лежал, отдыхал.

— То, что он убит, никто не заметил? — встрял Федя.

— По нашей версии, которая подтверждается наличием снотворного в чае, графа усыпили, но не убили. Убили позже. Кто-то прошел мимо, тонкой спицей ткнул под лопатку, в самое сердце, и скрылся. Крови особо не было, так как укол был слишком мал. Из-за пара убийцу вообще никто не видел, а укол обнаружили после того, как вызвали полицию. Более того, сначала, когда хозяин бани обнаружил тело, он не стал поднимать шум. Ему это было невыгодно. Подобные инциденты всегда бросают тень на заведение. Короче говоря, он попросил массажиста помочь вытащить тело на улицу и бросить подальше от бани. Они вытерли несчастного графа, что нам позже сильно помешало, одели его и потащили. Однако доблестный городовой Тарас Григорьевич Голопытько заметил неладное. Во время обхода он увидел, как из бани волокут человека. Подумал, что пьяного. Но его смутило то, что из бань обычно не тащат пьяных. Более того, эту баню посещали люди высокого происхождения — негоже их так волочь, пусть даже упившихся. Положено вызвать экипаж и аккуратно погрузить злоупотребившего алкоголем. Тарас Григорьевич решил подойти, уточнить.

— Можно было арестовать хозяина бани и массажиста, — предположил Фёдор.

— Можно. Их таки арестовали. Они дали показания. По всему было понятно, что убивать им графа незачем. Напротив, его жизнью они дорожили. Бани же призваны здоровье укреплять, а не доводить до смертельного исхода, пусть бани и турецкие. Исследовав тело, нашли тот самый, малозаметный укол спицей… Вот наши пятеро убиенных. Все они члены общества «Хранители истины», не последние люди в государстве, родом из дворянских семей, из высшего сословия. Мало того, что велят срочно расследовать и установить убийц, так еще и приказано предотвратить дальнейшие зверства. Как ты верно, Федь, заметил, убийства происходят раз в неделю. Вскорости явно случится шестое!

— Как вы вознамерились действовать, вашблагородь?

— Завтра составь списки присутствовавших на всех пяти собраниях. Выпиши тех, кто присутствовал хотя бы на двух, а тем паче, трех и более. Допросим. Мягко, но настойчиво. Наша цель — выяснить у всех этих людей, куда их еще приглашали. Придется по всем этим приглашениям пройтись. Обычно списки составляются тщательно, рассылаются пригласительные. Так что вряд ли кто затеряется. Далее, надо составить списки слуг, прислуживавших во время собраний, включая тех, кто работал в бане. В графа Золотилова стреляли с улицы. Но тем не менее, сведения о гостях и обслуге на том суаре тоже возьми. Действовать надо быстро. У нас в запасе осталось всего шесть дней.

* * *

На следующий день, несмотря на головную боль, Фёдор собрал нужные сведения. И правда, списки приглашенных у всех содержались в полном порядке. С обслугой обстояло хуже, но какие-то сведения и по ним собрали. На трех собраниях присутствовал коллежский советник, бывший шеф-повар одного из лучших московских ресторанов «Вилла Савуар» Герман Игнатьевич Радецкий. На двух — его супруга, Ольга Михайловна, в девичестве Давыдова-Конради.

— О, а господина Радецкого с его женой я прекрасно знаю! — увидев список, воскликнул Пётр Васильевич. — Вижу тут и других знакомцев по делу двухлетней давности: банкира Бобрыкина и знатного помещика Афанасия Никифоровича Каперса-Чуховского. Но, пожалуй, начну с Германа Игнатьевича. Весьма цепкого ума господин. Насколько я помню, тридцати семи лет, вырос в семье военного, но так как имел сильную склонность к поварскому делу, несколько лет работал в ресторане и даже прислуживал самому государю-императору. Что, впоследствии, привело к получению титула, дарованию именьица и прочим приятностям. Отчего господин Радецкий с печалью покинул пост шеф-повара и стал вести более подобающий новому статусу образ жизни…

Глава 2

Жизнь Германа Игнатьевича Радецкого текла бы скучно и заурядно, но в какой-то момент его попросили помогать с составлением меню в Английском клубе, и он ожил. Дарованный ему государем титул коллежского советника не позволял более предаваться любимому делу официально. Поэтому готовил Герман Игнатьевич в основном дома, балуя супругу и гостей. В Английском клубе работал отличный шеф-повар, давний знакомец Радецкого. Зная о безусловных кулинарных талантах Германа Игнатьевича, он попросил его помогать иногда на дружеских началах, за что обещал ходатайствовать о членстве в клубе.

— Бог с ним с членством, — объяснял Герман жене, — больно хочется вернуться к своему главному занятию. Дал согласие.

Ольга Михайловна не возражала. Она была младше мужа на десять лет, и сама не любила предаваться праздности: активно работала в журнале «Освобожденная Галатея», а для написания статей посещала всяческие мероприятия. В частности, она присутствовала при отравлении графини Шунской и на поэтическом собрании, когда выстрелом убили графа Золотилова. Ольга Михайловна обладала сильным характером, который совсем не соотносился с её хрупкой внешностью. Падать в обморок привычки не имела. Поэтому про оба случая она написала довольно подробные заметки.

В один из ноябрьских вечеров в очередной раз Радецкие пригласили к себе на ужин старых друзей. Они редко вводили в свой круг новых людей, предпочитая общаться с теми, кого давно знали, с кем можно расслабиться и не думать о том, что сказать, как повернуть разговор. Единственным ритуалом, который строго соблюдал хозяин дома, был ритуал приготовления и подачи блюд, а также сервировки стола.

В небольшой двухэтажный особнячок, расположенный на тихой московской улочке, прибывали гости. В числе первых, как всегда, приехал Афанасий Никифорович Каперс-Чуховской. Большие города он не жаловал, хотя пытался осесть в Москве пару лет назад. И всё же, в итоге, проводил время в своем имении, изредка наезжая в городской дом. Всегда в таких случаях навещал Германа Игнатьевича, одинаково искренне любя как хозяина, так и его кухню.

Затем подъехал экипаж с графом Сиверсом и его женой Генриеттой Сиверс де Бельфорд. Графиня, несмотря на молодые годы, успела стать вдовой. От первого мужа сохранилась вторая часть фамилии. Генриетта и Ольга дружили, хотя Радецкая была куда шустрее и более склонна к авантюрам. Но противоположности притягиваются, и дамы с удовольствием проводили время вместе. Сиверсы тоже обожали кухню Германа Игнатьевича, почитая ее за лучшую в Москве — не только среди частных домов, но и среди ресторанов.

После в дом вошел энергичный предприниматель, банкир Бобрыкин. Он познакомился с Радецкими на Всемирной выставке в Париже. Тогда Герман и Ольга не были женаты. Но именно приключения во Франции их сблизили и дали толчок для взаимной симпатии, не сказать больше. Конечно, господин Бобрыкин ценил поварские таланты Германа Игнатьевича и сожалел, что тот не открывает собственный ресторан, так как испытывал готовность мгновенно вложить в это предприятие деньги.

Когда все уже собрались в гостиной, и подали аперитив, раздался очередной звонок у входной двери.

— Друзья, а ведь мы, вроде, больше никого не ждем, — удивился хозяин дома, оглядев собравшихся.

К тому моменту дворецкий успел открыть дверь и поинтересоваться у нежданных гостей, как их представить.

— Полицейский следователь Курекин Пётр Васильевич с помощником! — громогласно объявил дворецкий, появившись в гостиной.

— Простите, господа, — послышался знакомый голос из коридора. — Не знал, что у вас тут собрание. Но оно и к лучшему. Позвольте, — Пётр Васильевич потеснил дворецкого и вошел в комнату. — Прошу, вот-с, мой помощник — Фёдор Самоваров. Молод, но подаёт надежды.

Герман Игнатьевич колебаться долго не стал.

— Иван! Накрой еще на две персоны, друг мой! — попросил он крепкого молодого человека, одетого в ливрею, с залихватским русым чубом, явно припомаженном дабы не рассыпался по лбу.

— Что вы, — замахал руками Курекин, — мы на угощение не претендуем. Быстренько обсудим проблемы насущные и пойдем.

— Насущные проблемы на пустой желудок не обсуждаются, — заявил Герман, — не так ли, Ольга Михайловна, — обратился он за поддержкой к жене.

— Конечно! Господа, даже не пытайтесь отказываться. Берите пока аперитив, без стеснения. Фёдор, не знаю вашего отчества, проходите. Вот канапе, сухие фрукты…

— Герман, расскажите нам про аперитивы. Недавняя традиция. Хочу внедрить у себя, но никак не уловлю идею, — подал голос Каперс-Чуховской, имевший лучший ресторан во всей губернии, который он когда-то открыл при помощи Радецкого в левом крыле своей усадьбы.

Обрадовавшись возможности поговорить на любимую тему, Герман Игнатьевич отвлекся от Феди:

— Как всегда, друзья мои, всё, что связано с кухней и приемом гостей, пришло из Франции. Аперитив служит цели пробуждения аппетита, а также помогает скоротать время, пока прибывают гости. Подавать можно шампанские вина, белые. Из крепкого — абсент, но я бы не стал им злоупотреблять вследствие высокой крепости. Можно подавать коктейли. У нас сегодня шампань из Крыма. Наши делают весьма недурственно — в который раз убеждаюсь. Французское белое. И советую попробовать «Кир Рояль». Это прекрасная смесь шампанского с черносмородиновым ликёром. Пейте всего по чуть-чуть. Аперитив в больших количествах пить не следует, так как затем нам предстоит ужин.

У Фёдора голова слегка пошла кругом от услышанного, но он послушно взял со столика бокал, в котором признал знакомое шампанское. В смесях с вышеозначенным ликёром пить не стал: оно риск, конечно, дело благородное, но на службе стоит сохранять благоразумие.

— Закуски, господа. С ними тоже нельзя переборщить. У нас сегодня, посмотрите, на шпажки нанизаны кубики сыра, ветчина и яблоко. Спрыснуто лимонным соком. Далее, поджаренные кусочки белого хлеба из соседней пекарни. Мы там всегда берём — отлично пекут, рекомендую! Так вот, хлеб посыпали тертым сыром, положили надрезанную пополам оливку. Также прошу не пропустить пирожки по-лотарингски и ветчинные рулетики.

— Понял, — дожевывая пирожок, откликнулся Каперс-Чуховской. — Поправьте мою ассоциацию, если она не верна, Герман Игнатьевич. Пусть вы и говорите, что аперитивная традиция пришла из Франции, но мне кажется, наш русский обычай выпить рюмку водки перед обедом, закусив малосольным огурцом или квашенной капустой, имеет ту же цель и назначение.

— Отчасти вы правы, Афанасий Никифорович, — кивнул Герман, не имевший склонности к спорам, тем более на темы, касавшиеся родного отечества.

Рот наполнился слюной. Федина рука потянулась к шпажкам, рулетикам и пирожкам. Забылось, зачем он здесь, но Пётр Васильевич не преминул напомнить: сказывались многолетняя выучка и опыт.

— Господа, я вот тут по делам печальным, — произнес следователь, несколько нарушив благостную атмосферу. — Вы же слышали о серии убийств, произошедших в течение последнего месяца. Несмотря на то, что Герман Игнатьевич просит нас сначала отужинать, а потом обсуждать дела, я бы настаивал на обратном. Мы с Фёдором не имеем возможности сильно задерживаться. Преступления взяты под личный государев контроль, нам нужно работать, не покладая рук.

— Предлагаю всё же продолжить за столом, — Германа не так просто было сбить с пути истинного. Если для следователя путь истинный являлся в виде ведения расследования, то для Радецкого — в виде проведения вечера: аперитив, закуски, горячие блюда, десерты. Любые отступления почитались за преступления. Пусть не такого масштаба, как убийства, но тем не менее…

Из гостиной, где проводился аперитив, гости послушно, с готовностью прошли в столовую. На столе уже красовался сервиз тонкого фарфора. Пользуясь милостью государя-императора, Герман Игнатьевич сумел заказать для своих приемов сервизы на Императорском фарфоровом заводе. Для повседневных нужд семья пользовалась сервизами завода Матвея Сидоровича Кузнецова, имевшими на посуде знаменитое клеймо «Гарднер».

Возле тарелок стояли серебряные подставки с карточками с именами гостей, написанными витиеватым Ваниным почерком. Иван отвечал в доме за сервировку стола. Карточки он подписывал старательно и крайне медленно, зато красиво, аккуратно сверяясь со списком гостей. Незваные гости несколько нарушили гармонию, но пока все находились в гостиной, Ваня, погрызывая кончик пера, надписал еще две карточки, поэтому Пётр Васильевич и Фёдор обнаружили свои места с легкостью.

Рассевшись, гости не спешили продолжить беседу: знали, что сейчас будут поданы закуски. Слуги у Германа Игнатьевича были облачены во фраки на манер английских. Они выстроились с блюдами в руках вдоль стены, а хозяин, встав, зачитал список блюд.

— Сегодня у нас, господа, ужин à l'anglaise[1]. Сейчас консультирую шеф-повара Английского клуба, а потому опробую различные рецепты. Сначала мне казалось, что кухня эта лишена французской изысканности, тонкости и разнообразия. Но при ближайшем рассмотрении и у господ англичан нашлось, что позаимствовать.

Гости готовы были вкушать и без изысканности, так как знали — у Германа Игнатьевича невкусно не бывает. Но ритуал есть ритуал. Продолжили слушать хозяина, возвышавшегося над столом аки какой-нибудь исполин: росту он был богатырского, подтянут, в плечах широк. Голосом обладал громогласным, а на кухне проявлял крутой характер, не терпя ни малейших нарушений в рецептуре или в чём другом, способном повлиять на процесс приготовления блюд. Впрочем, по выходу из святая святых Герман Игнатьевич мгновенно превращался в мирного обывателя, весьма спокойного нраву.

— Итак, салат из сардин. Эту рыбу французы успешно хранят в банках, поэтому мне оттуда привезли некоторое количество. Добавлен бельгийский эндивий, петрушка — знамо дело, наша, с родных краев, каперсы и дижонский соус. Далее, котлеты из омара. Как видите, в панировке и с хвостиком, чтобы брать с блюда руками. Шпинат по-итальянски. Да-да, не удивляйтесь, часто подают в Англии. К шпинату добавлены анчоусы и черный изюм. И наконец, помидоры, фаршированные кусочками ананаса и орешками с соусом майонезным.

Слуги быстро прошлись вокруг стола, предлагая гостям взять себе на тарелку закуски. Затем поставили блюда на стол и удалились. Иван, как главный не только по сервировке, но и по напиткам, предложил вино и чего покрепче.

Попробовав блюда, утолив голод и любопытство, Пётр Васильевич все же решился перейти к интересовавшим его вопросам:

— Видел, что вы Герман Игнатьевич присутствовали на трех собраниях, где произошли убийства. А вы, Ольга Михайловна, на двух. Хотелось бы услышать ваше изложение событий, так как мы с Ефимом Карловичем считаем, что все убийства связаны между собой.

— Я была вместе с Ольгой Михайловной на суаре, — вмешалась Генриетта Сиверс де Бельфорд. — Послушаю Оленьку и возможно тоже внесу свою лепту в расследование.

— Отлично! — следователь почтительно кивнул в сторону графини. — Я об этом не подумал. Может, еще кто-то из присутствующих находился на так печально закончившихся приемах?

— Я был… да и господин Бобрыкин, — подал голос Каперс-Чуховской. — Граф Сиверс тоже. Уж не упомню, кто где, но все мы пересекались на тех собраниях. Я читал газетные заметки и подумал еще, что нам сильно повезло.

— Почему повезло? — насторожился Курекин.

— Как же почему? Ведь среди убитых могли оказаться и мы!

— Действительно. И один важный факт подтверждает ваши опасения. Надеюсь, граф Сиверс позволит мне раскрыть его суть?

— Здесь все свои, Пётр Васильевич. Раскрывайте, — вздохнул граф. Впрочем, вздох относился не к словам Курекина, а к происходившим событиям, которые всё больше его беспокоили.

— Дело в том, что даже в этом уютном доме господина Радецкого гости не могут чувствовать себя в безопасности. Ведь хозяева никак не были способны предотвратить убийства, при всем желании. Граф Сиверс пришел ко мне, когда убили троих. Он понял, что все убитые являются членами одного тайного общества — «Хранители истины». И вряд ли это совпадение. Вам знакомо это название, так как присутствующие, включая дам, но исключая нас с Фёдором, тоже состоят в этом обществе.

На минуту в комнате повисла зловещая тишина: не звенели вилки с ножами, не тренькали бокалы. Казалось, с улицы не доносится ни звука, а слуги застыли как на картине.

— Ну-у-у, здесь-то вы можете расслабиться, — наконец проговорил Герман. — Здесь все свои. Нет, совершенно однозначно, будьте покойны… Простите, спокойны… — он закашлялся.

Ольга Михайловна пришла на выручку мужу. Её быстрый ум журналистки проанализировал ситуацию без эмоций.

— Господа, давайте рассуждать здраво. В первом и, если я не ошибаюсь, в четвертом случае отравление произошло при помощи цианида, который совершенно бессовестно убийца добавил в красное вино и абсент. Напитки жертвам подавал официант. И в том, и в другом случаях среди собственной прислуги дома была нанятая на один вечер. Именно поэтому официантов не удалось найти. Они скрылись тут же после совершения убийства, а толком описать их никто не смог. Верно я говорю, Пётр Васильевич?

— Всё верно, — кивнул Курекин. — Хозяева не могли их описать, потому что к новым слугам не присматривались, лично их не нанимали. А постоянные слуги их видели мельком, будучи заняты своими обязанностями. Старшие лакеи, нанимавшие слуг на данные вечера, кое-как их описали, но толку от того чуть. Знали их имена, без фамилий, но и те забыли и уверены не были.

— Вот видите! — радостно воскликнула Ольга. Гости не понимали, что нужно увидеть, но хозяйка дома объяснила: — У нас работает только наша прислуга, которую мы прекрасно знаем. Никого дополнительно мы в принципе стараемся не нанимать. Более того, говорят, фарфор обнаруживает яд в еде. Не уверена, что это правда, но вполне возможно.

— А что с другими убийствами, Оленька? — спросила Генриетта. — Там вроде было более таинственно?

— Барона закололи ножом. Действительно, история странная. По версии полиции — опять же, если я не права, меня поправит Пётр Васильевич, — убийца в черном плаще прошел в темную комнату, где проходило что-то типа гадания на картах. Таким образом он слился и со стеной, на которой висела для антуражу черная портьера, и с самим пространством. Гости были сосредоточены на картах, на словах гадалки. Убийца прошел через потайную дверь, закрытую портьерой, проткнул барона и скрылся обратно. В суматохе первых минут, убийца быстро спустился по лестнице и был таков. Его вообще никто не видел и описать не смог.

— Всё верно, — опять подтвердил следователь.

— Мы не будем сегодня сидеть в темных комнатах, — улыбнулась Ольга, — никаких потайных дверей у нас нет, уверяю. Когда мы купили этот дом, я исследовала его сверху донизу!

Никто не засомневался в словах хозяйки. Все прекрасно знали её любознательную и весьма энергичную натуру, которая не очень соответствовала воздушной, привлекательной внешности Ольги. Тончайшая талия, высокая грудь и красивое лицо, выдававшее благородное происхождение, притягивали взгляды. А уж когда Ольга Михайловна натягивала кожаные, доходившие до локтя перчатки, надевала огромные автомобильные очки и садилась в громко фырчащую машину с открытым верхом, тут уж в зрителях у неё недостатка никогда не бывало.

— Теперь про графа Золотилова. Его убили выстрелом в открытое окно, — продолжила Ольга. — Убийца стрелял с порядочного расстояния, с улицы. Теоретически такой вариант возможен. Но, господа, у нас тут прямо возле подъездной аллеи стоит будка городового. Сомневаюсь, что кто-то будет до такой степени нагл, чтобы стрелять у него под носом. Хотя выстрел с улицы я совсем не могу исключить, поэтому просим любезно не подходить к окнам. Таким образом, вы оградите от опасности себя сами.

— Подтверждаю, — произнес Пётр Васильевич. — Посоветую тоже самое.

— Ну уж с турецкой баней, надеюсь, сегодняшний суаре никто не сравнивает? — Гости оценили шутку Ольги Михайловны и заулыбались. — Последнее убийство совершили именно там. Убийца воспользовался паром, чтобы стать невидимым. И неизвестно, когда бы обнаружили труп, узнали место преступления, если бы не городовой, заметивший, как его вытаскивают, простите, в голом виде из бани. У нас тут пара нет. Для пущей безопасности не засыпайте в одиночестве в какой-нибудь дальней комнате.

— Труп был одет, — поправил следователь хозяйку дома. — Однако дела это не меняет.

Слова Ольги Михайловны успокоили гостей. Все снова начали есть, но Пётр Васильевич понимал, что услышал лишь часть показаний. Точнее, даже не показания, а краткий пересказ случившегося, опубликованный в газетах. Что же видела она сама? Что видел каждый из гостей?

— Простите, что опять вмешиваюсь, — Курекина не так просто было свернуть с его цели, — но давайте послушаем ваши показания. Дамы, если вы не против, начнем с вас. Ольга Михайловна, вы были на суаре вместе с графиней Сиверс де Бельфорд. Что вы видели? Как произошло убийство?

Генриетта отложила вилку.

— Давайте начну я. На суаре у княгини Килиани сначала мы мирно беседовали. Ничего интересного. Обычные сплетни. Подавали легкие закуски и грузинские вина. Потом мы перешли в другую комнату послушать итальянского тенора. Говорили, он страсть какой красавчик. — Генриетта глянула на мужа. — Мне кажется, не столько слушать его пришли, сколько поглазеть. Ничего, на самом деле, особенного. Чернявый, как все итальянцы. Он начал петь, а официанты разносили бокалы с вином.

— Получается, что отравить графиню Шунскую могли и до концерта? — спросил Курекин.

— Наверное, — неуверенно ответила Генриетта.

— Вряд ли, — вмешалась Ольга Михайловна. — Мы сидели, как сейчас, за столом. И вина разливали из бутылок, которые оставались на виду. Сложновато было бы подсыпать яд именно ей. Тут уж если и травить, то наугад. А во время концерта разносили бокалы, заранее наполненные вином. Официанты заходили с подносами и обносили гостей. Как я понимаю, убийца специально подошел к графине с отравленным бокалом. Он ей, скажем так, подсунул его.

— Да-да, Оленька права. Несколько официантов ходили по залу с подносами. Сейчас я вспоминаю, что видела, как подошли к графине. На подносе стоял всего один бокал. У нее особо и выбора не было. Но кто б на ее месте подумал про отравление! Она взяла и выпила. А когда упала замертво, — Генриетта промокнула глаза салфеткой, — официанта и след простыл!

Граф Сиверс сжал руку жены и дал ей воды.

— Ольга Михайловна, вам нечего добавить? — Пётр Васильевич откашлялся в некотором смущении.

— Нет, — покачала головой Радецкая. — Я уверена, что ошибки быть не могло. Бокал специально предложили графине… Погодите, единственное, что я могу дополнить… До концерта нас тоже обслуживало несколько официантов, но того самого вроде не было. Понимаете, он был невысокого роста. Лицо я не разглядела. С чего бы мне его разглядывать. Но сейчас вспоминаю, что у меня мелькнула мысль: «Надо же, какой низенький официант». Он терялся среди остальных. Наверное, поэтому его лицо сложно было запомнить.

Фёдор быстро отметил в своем блокноте рост возможного убийцы. Ранее эта примета не всплывала: про официанта вообще ничего не помнили.

— Отлично! — потер руки Курекин. — Хоть что-то! Ольга Михайловна, а что с поэтическим собранием? Вы туда ходили без подруги и без мужа.

— Ох, им не нравится поэзия. Пришлось идти одной. Я иногда пишу стихи и являюсь членом общества «Орден туманной музы».

— Я не хотел отпускать Оленьку, но она настояла, — отозвался Герман Игнатьевич. — Туда же пошел граф Сиверс. Он обещал сопровождать мою жену.

— Тоже стихи пишите? — спросил Пётр Васильевич графа.

— Есть грешок, — сознался тот. — Но основной целью было поговорить с графом Золотиловым.

— На тему? — заинтересовался следователь.

— На тему убийств. К тому времени убили всего двоих. Тем не менее, я хотел узнать у графа его мнение. Является ли совпадением то, что оба убитых были членами нашего общества. К сожалению, я не успел с ним перекинуться и парой фраз. Выступали поэты, все активно общались друг с другом. Думал, чуть позже поговорим. Обычно после поэтического собрания некоторые мужчины переходили в Английский клуб. Там всегда можно найти место для спокойной беседы. Потому я и пошел к вам, Пётр Васильевич. Третье убийство произошло прямо на моих глазах. И кого убили? Человека, с которым я хотел обсудить, не совпадение ли это… Так трагически я убедился, что не совпадение.

— Странно, ведь граф мог и не подойти к окну. Рискованно было убийце делать на это ставку, — пробормотал следователь.

— Шанс был велик. На собраниях этого общества всегда много курят. И дамы тоже. Зимой другое дело. Но пока тепло, окна нараспашку. Согласен с вами — гарантии никакой не существовало, что граф Золотилов займет удобное для выстрела положение у окна. Сложно сказать, чем руководствовался убийца…

— Никто графа не подзывал к окну? Вспомните, пожалуйста. Он действительно случайно там оказался? — настаивал Курекин.

— Постойте, — Ольга Михайловна закатила глаза к потолку, — а ведь верно… Нет, никто не подзывал. То есть, не совсем подзывал… Простите, путанно говорю… За окном, помните, Ефим Карлович, кто-то назвал графа по имени. Ему еще показалось, что его позвали. Он подумал, знакомый вышел из Английского клуба и заметил его.

— Слушайте, правда! — воскликнул граф Сиверс. — Именно тогда он пошел к окну, посмотреть. Но подумал, что ослышался. И тут прогремел выстрел!

— И никто не заметил, кто стоял за окном?

— Нет. Ведь с Золотиловым никто рядом не стоял. Услышав выстрел, все сначала подбежали к нему. И только потом начали смотреть, кто стрелял…

— А стрелявшего и след простыл, — продолжил фразу следователь. — Убийца стоял в кустах, метрах в двадцати от окна. Естественно сразу убежал. Кстати, Федя, попробуй проверить, какого роста был стрелявший. Примерно хотя бы прикинуть надо. Не наш ли это официантишка.

За столом установилась тишина, нарушаемая только звоном приборов и бокалов.

— Герман Игнатьевич, вы ведь посетили три собрания, — откашлялся Курекин.

— Совершенно верно, Пётр Васильевич. На том самом, где закололи барона фон Гольштейна, мы были вместе с Афанасием Никифоровичем. Он меня взял за компанию. Сам-то я играть в карты не люблю, но Афанасий Никифорович уверил, что проиграться там невозможно, так как в определенный момент игру заканчивают. Про момент убийства ничего добавить не могу. Действительно, комната была погружена во мрак. Чем-то похоже на попытку заколоть дорогую Генриетту два года назад, если помните.

— Конечно, помню. Тогда мы с вами и познакомились. Тоже спиритический сеанс. Запретить бы их, — вздохнул следователь.

— Тут случилось похожее. Только убийцы не было среди гостей.

— Да, мы точно определили, откуда он пришел и куда скрылся.

— Мы бы и хотели, но увидеть в любом случае ничего не смогли бы, — вступил в беседу Каперс-Чуховской, — так как сидели спиной к той стене, откуда появился убивец. У сидевших напротив был шанс что-то заметить, но все так были поглощены картами, которые выкидывала на стол гадалка, что тоже ничего не увидели. Да и сначала бросились к убитому. За это время можно до границы российской добежать.

— Это верно, — вздохнул следователь. — Беда большинства таких дел. Возможные свидетели кидаются к убитому, а преступник, воспользовавшись паникой, спокойно исчезает… Что ж, продолжим, Герман Игнатьевич.

— На собрание «Общества рыцарей винной пробки» меня позвал граф Сиверс. Ефим Карлович хотел, чтобы мы с ним внимательно следили за происходящим. Мало ли, опять убьют.

— И убили, — мрачно произнес Курекин. — Подобные экзерсисы лучше без полиции не совершать.

— Полностью с вами согласен, — кивнул Герман Игнатьевич. — Так вот, там вообще нельзя было отследить, кто подавал закуски и вина. В тот день в ресторане «Эрмитаж» собралось много народу. К нам постоянно заходили разные официанты. Мы особо к ним не приглядывались. Бегали они шустро. Кто-то вполне мог подать рюмку с отравой князю Бабичеву, а в суете поди вспомни, кто. Вот Оленька упомянула, что на суаре во время концерта среди официантов был один низенького роста. Но я вообще не скажу про официантов ни слова. Такая стояла суета.

— Уж понял… А что с банями? Туда вас как занесло, простите за выражение.

— О, вот в баню мы пошли с господином Бобрыкиным. Севастьян Андреевич лучше расскажет. Я, честно говоря, после массажей уснул. Он меня потом разбудил, и мы ушли. Но, боюсь, граф де Мирнетюр еще оставался там, когда мы уходили.

— Так и было, — кивнул Бобрыкин, дожевывая, — я с ним практически не знаком, поэтому будить не стал. Да, кстати, не был я уверен, что граф спит. Сплошной пар! А Герман Игнатьевич, простите, аж похрапывал. Тут сомненья не оставалось. Потом я узнал, что среди собравшейся компании были масонцы. Они вели меж собой тайные разговоры, подсаживаясь друг к другу на топчаны. А мы-то наивно с Германом Игнатьевичем попарились, массажи приняли и все дела.

— К сожалению, почти ничего нового. Но спасибо, господа, тем не менее, — к великой печали Фёдора Курекин явно намеревался уходить. — благодарим за оказанное содействие. За угощение. Пойдем мы.

В этот критический с точки зрения помощника следователя момент раздался звон колокольчика. После рассказанных страшных историй все вздрогнули. В комнату вошел дворецкий.

— Послание для господина Бобрыкина! — провозгласил он и передал конверт банкиру.

Тот в недоумении пожал плечами, впрочем, не сильно удивившись: порой дела требовали его срочного участия.

— Вы ждете от кого-то письма? — спросил настороженно Курекин.

— Нет, но у меня могут просить подтверждения срочных вопросов. — Севастьян Андреевич повертел в руках не совсем чистый нож. — Герман Игнатьевич, найдется у тебя ножик? Боюсь испачкать или надорвать бумагу внутри, а вдруг надо что-то важное подписать.

— Постойте. — Следователь быстро подошел к Бобрыкину. — Позвольте конверт вскрою я.

Глава 3

Пётр Васильевич осторожно взял конверт из рук банкира, будто он мог вот-вот взорваться.

— Неужели вы думаете… — начал говорить Бобрыкин, но Курекин его перебил:

— Я думаю все, что угодно. Любые неожиданности, да и ожиданности тоже, должны нас настораживать.

Он взял нож со стола, покрутил его в руке и, заметив, что он все же недостаточно чист, протер салфеткой.

— Я бы принес вам для бумаги, — пробормотал Герман Игнатьевич.

— Не утруждайтесь, — махнул рукой следователь. — Этот вполне сойдет.

Надорванный конверт Курекин положил в специальный пакет, запас которых он держал при себе на случай сохранения улик.

— Адреса и фамилии отправителя нет. Но мы придержим конвертик, если содержимое покажется подозрительным. Иногда любая мелочь в помощь.

Вынутый листок бумаги был сложен вдвое. Курекин осторожно развернул послание.

— Странно, пахнет чесноком и… горчицей… Вас, господин Бобрыкин, тут приглашают на… простите мой французский, derniere rendez-vous[2], — произнес Петр Васильевич с дичайшим акцентом. — Последняя. Хм. Плохое слово. Ага, английский праздник «Ночь Гая Фокса». Обещают составить специальное меню, готовятся фейерверки. А также планируется создать атмосферу замка, в котором водятся привидения. Состоится сие действо в Английском клубе. — Пётр Васильевич убрал приглашение в тот же пакет, где уже лежал конверт. — Я оставлю при себе эти бумаги. Если вы пойдете в клуб, прошу соблюдать осторожность! Послание без подписи, без адреса. Кто его отправлял для вас? Причем, не домой, а сюда, где вы в гостях. Весьма странно!

— Я могу завтра уточнить, — сказал Герман Игнатьевич. — У меня в Английском клубе знакомый шеф-повар. Уверен, он знает обо всех запланированных мероприятиях.

— Буду премного благодарен, — кивнул в сторону хозяина дома Курекин. — Но запашок всё-таки идет от бумаги странный…

В комнате установилась зловещая тишина. Все смотрели на пакет с посланием, как на живое существо, способное выкинуть любой фортель. Неожиданно тишину нарушила Ольга Михайловна, сначала прикрывшая рот ладошкой, потом вскрикнувшая, а затем начавшая сбивчиво говорить, что для неё было нехарактерно.

— Боже мой! Пётр Васильевич! Чеснок! Горчица! А не хотят ли вас отравить?! Точнее, не вас, а Севастьяна Андреевича! Но ведь конверт в итоге вскрыли именно вы! Боже мой!

— Оленька, успокойся, дорогая, — дрогнувшим голосом произнес Радецкий. — Что ты имеешь в виду? Почему такие простые запахи тебя напугали?

— Герман, я как раз намедни читала про новейший яд, полученный в Германии. Он быстро просачивается через бумагу, не оставляя следов! Пахнет еле уловимо. Именно чесноком и горчицей! Стоит прикоснуться к пропитанному им листку и в течение двенадцати часов человек умирает. Никто не может понять отчего, так как проходит слишком много времени с момента отравления! Пётр Васильевич, не прикасайтесь ни к чему! Особенно к лицу и глазам! И давайте срочно вызовем врача!

Надо сказать, Курекин отнесся к словам Ольги Михайловны с определённым скепсисом. Он осознавал опасность и понимал, что на Бобрыкина вполне могли покушаться. Но в его голове к тому моменту уже выстроилась весьма стройная картина: банкира приглашают в Англицкий клуб и там убивают. Отравить при помощи приглашения на суаре непонятного свойства? Нет, следователь про это даже не думал. В пакетик, на всякий случай, он спрятал возможные улики. Сличить почерк, манеру письма — да мало ли что пригодится…

Тем не менее, Пётр Васильевич непроизвольно вытянул руки, чтобы случайно до себя не дотронуться. Гости отошли от него на приличное расстояние. Они, в отличие от следователя, сделали это «произвольно», восприняв слова Радецкой серьёзно.

— У вас руки слегка покраснели, — испуганно пробормотал Фёдор. — Ваше благородие, может доктора, как советует дама? — от страха он позабыл имя хозяйки, отчего глаза его сделались еще больше.

— И правда, Пётр Васильевич, от греха подальше, — поддержал помощника следователя Герман, — позвольте предложить вам экипаж. И я вызову к вам домой своего доктора. Очень опытный человек. Участвовал в японо-китайской войне года четыре назад на стороне Китая. Он тогда изучал китайскую медицину и решил, что на поле боя сможет успешно применить свои знания, излечивая раненых. Если это отравление, лучшего врача вам не сыскать, Пётр Васильевич. И не мешкайте, пожалуйста. Поезжайте. Только адресок ваш напомните.

Если бы Курекин был актером, а не следователем, то сейчас мог бы начать выступление. Гости стояли амфитеатром вокруг стола, по другую сторону которого, вытянув руки, расположился следователь. Слуги выстроились вдоль стены, образуя своеобразную галёрку. Сходство усугублялось тем, что им также, как на дальних местах в театре, видно происходящее было плоховато. Следовало бы убрать со стола и подавать горячее, но отсутствие указаний от хозяина дома заставляло слуг оставаться в столовой и не шевелиться. Ваня, собиравшийся пройтись с вином, дабы долить в опустевшие бокалы благородного напитку, тоже застыл у буфета.

— А знаете, — нарушила тишину Ольга Михайловна, — я велю принести вам перчатки Германа Игнатьевича. Иначе вам затруднительно будет передвигаться, ни к чему не прикасаясь. Ваня, будь любезен, ты знаешь, где они лежат.

— Пустое это, — заворчал Пётр Васильевич, не привыкший к подобному вниманию. Но вид его всё более краснеющих рук заставлял принять очевидное: чем-то бумагу явно пропитали.

Поставив бутылку с вином обратно в буфет, Ваня быстро вышел из столовой и вскоре вернулся со старыми перчатками хозяина. Новые лежали на виду в коридоре. Однако старший лакей, почитавший хозяйский гардероб за великую ценность, которую он был поставлен всячески оберегать, наряду с винными запасами и посудой, логично решил, что лучше выдаст следователю более поношенные. «Мало ли чего, — размышлял Ваня, — а вдруг и правда отравление. Перчатки не вернут. А кожи они тонкой, стоят дорого». В общем, вручил он Курекину маленько потёртые. Тот, впрочем, внимания на этот нюанс не обратил и аккуратно натянул перчатки Радецкого.

— Экипаж подан! — провозгласил дворецкий.

— Пётр Васильевич, идёмте, я вас провожу, — смело заявил Герман Игнатьевич. Гости сочли поступок благородным и весьма отважным, учитывая обстоятельства.

Фёдор, несколько оторопевший от произошедших событий, сделал несколько шагов вслед за начальником, хотя и не так прытко, как Герман.

— Федюнь, ты со мной не езжай, — обернулся следователь. — Возьми пакетик с конвертом и письмом и отправляйся на службу. Пусть проверят, с осторожностью, бумагу. А почерк сверь с приглашениями на предыдущие суаре и рандеву. Не помешает сверить и с домовыми книгами, и другими бумагами. Не думаю, что писал кто из слуг — больно витиеватый почерк, слог выспренний. Но никогда не знаешь…

— Есть, вашблагородь! Выздоравливайте! Дай Бог, чтобы обошлось!

Пётр Васильевич, направившись к двери, махнул рукой в Германовой перчатке.

— Обойдется!

— Ваня, еще просьба, — обратился Радецкий к старшему лакею. — Надо будет написать письмецо Алексею Фомичу и срочно отправить кого-нибудь к нему. Надеюсь, он дома. Если не будет, пусть расспрашивают, куда, мол, хозяин поехал. Мол, дело срочное.

— Понял! Пишу по образцу «вызвать врача к больному»?

— Точно, Вань. Припиши «тяжело больному» и слово «срочно».

Надо сказать, Ваня, будучи не шибко грамотным, с написанием простых вещей справлялся благодаря усилиям Ольги Михайловны. Она составила для него список имен и фамилий, распространенных в Российской империи, а также написала образцы самых распространенных писем. Врачу, бог миловал, писали крайне редко, но образец у Вани был, и он тщательно его переписал, сильно надеясь, что добавленные Германом Игнатьевичем слова вывел верно.

— Я пока не тяжело болен! — прокричал из коридора следователь. — Зачем огород городить!

На его сентенции Радецкий внимания не обратил, и письмо доктору отправилось в том виде, в котором его записал Ваня: «Нижайше прошу прибыть к тежелобольному следователю Курекину Петру Васильевичу срочно по адресу…»

Тем временем в столовой гости пришли в себя и зашумели.

— Гранд кошмар! — грассировала Генриетта Сиверс де Бельфорд, обмахиваясь веером. Графиня, вдова бывшего атташе французского посольства, сама два года назад пережила покушение на собственную жизнь, а потому случившееся на её глазах злосчастье слишком чётко напомнило печальные события.

Граф Сиверс стоял молча, хмурясь и подергивая себя на нервной почве за подбородок. Ефим Карлович, чьи предки были родом из Дании, отличался чрезвычайной бледностью, усов не носил, а довольно длинные волосы собирал в тонкую косу. Скандинавские корни повлияли на его характер, выработав привычку воспринимать с ледяным спокойствием любые события. Однако пять убийств членов «Хранителей истины» и сегодняшнее покушение на шестого — а Сиверс был уверен, что письмо Бобрыкину пропитали-таки ядом — даже его выбили из колеи. По случайному стечению обстоятельств и он, и его жена были почти ровесниками Герману и Ольге соответственно.

— Хм, так и не пойму, ехать ли в клуб… — бормотал Бобрыкин, на которого, если полагать письмо отравленным, пытались покушаться. — Нет ли за всем этим происков людей из деловой сферы?

— Не дали честным людям поесть нормально! — восклицал Капер-Чуховской, считавший подобные выкрутасы непростительным нарушением этикета, установленного его другом Радецким на время принятия пищи.

— Господа, господа, не переживайте! — захлопала в ладоши Ольга Михайловна, в отсутствии мужа решившая временно взять бразды правления в свои руки. — Горячее будет подано, несмотря ни на какие капризы судьбы. А пока Герман Игнатьевич распоряжается, пройдемте обратно в гостиную. Там остался аперитив, который мы, да простят нас французы, слегка превратим в entretif, то есть между закуской и горячим. — И она обратилась к слугам, прилипшим к стене: — Напитки, если уже убраны, верните, будьте любезны, в гостиную. А также закуски, включая те, что остались на столе.

Слуги, которым наконец стало понятно, что делать, зашевелились и побежали исполнять указание хозяйки. Вернувшийся через несколько минут Герман Игнатьевич застал в столовой лишь сервированные для горячего тарелки и чистые бокалы. Он услышал голоса, доносившиеся из гостиной, и, пройдя туда, обнаружил своих гостей, которые с аппетитом поедали остатки закусок, запивая их аперитивными и основными напитками.

— Герман Игнатьевич, докладывайте! — заметив хозяина, прокричал Бобрыкин, перекрывая шум.

— Дайте сначала человеку выпить, нехристи вы эдакие! — Каперс-Чуховской направился к Радецкому с рюмкой водки и блюдцем с лотарингским пирожком. — Бери, Герман Игнатьевич, за здоровье!

Отдав рюмку и закуску, он поспешил налить себе. Его примеру последовали остальные гости, нестройным хором поддержав тост.

— В общем, отправил я несчастного Петра Васильевича домой. Уговорил его помощника последовать с ним. Оба отказывались, но неизвестно, когда прибудет доктор. Надо, чтобы кто-то был с пострадавшим. Мало ли! Велел тут же, как будут новости, отправить нам записку. Надеюсь всё же, что вести получим благие. Алексей Фомич даже с того света людей вытаскивал. Имеет знания по каким-то особым китайским методам, которые сильно отличаются от наших, но имеют действие сродни чудотворному.

— Господа, а вот ведь получается, что за нами кто-то охотится, — вступил граф Сиверс. — Как ни беспокойся за многоуважаемого господина следователя, а поволноваться стоит за нас самих.

— Вы уверены, что за всеми этими преступлениями следует искать врагов «Хранителей истины»? — скептически спросил Бобрыкин. — Я случайно вступил в вашу организацию. Вы меня пригласили. Думаю, раз мои друзья в ней, то почему бы нет. Но я ни в чем таком не замешан. Даже не финансирую ни в коей мере. Зачем на меня покушаться? В толк не возьму.

— Видите ли, Севастьян Андреевич, никто из убитых не занимает сколь-нибудь выдающегося поста в нашем сообществе. Никто не хранит фолиант. Как вам известно, книгу в России хранит хозяин этого дома. По нашей договоренности Герман Игнатьевич никому не сообщает о местонахождении фолианта. Опять же было бы понятно, если бы пытались его найти. Но убийцы… или убийца просто наносит смертельные удары. Без всякой логики!

— А давайте выпьем коньяку с шампанским? — предложила Ольга Михайловна слегка дрогнувшим голосом. Ей с самого начала не нравилась идея с назначением Германа главным хранителем. Сейчас она не привлекала еще больше. — Как называется сей коктейль, мой милый друг? — обратилась она к мужу. — Запамятовала.

— Адмиральский, «амираль». Интересное сочетание. Но следует очень внимательно соблюдать пропорции. Я сделаю желающим. А потом вернемся в столовую. Подадут горячее.

Желающих отведать адмиральский коктейль оказалось много. А точнее, все гости. Они выстроились в небольшую очередь к хозяину дома. Герман Игнатьевич наливал с палец французского коньяку, а потом сверху лил крымского шампанского.

— Водки туда надо лить, водки! — советовал Каперс-Чуховской, не находивший большого удовольствия от иных напитков, но тем не менее бокал с «амираль» опустошил довольно быстро.

* * *

— Продолжаем наш ужин на английский манер, — вещал Герман Игнатьевич, заняв привычное место во главе стола. — На горячее мною было запланировано следующее. Креветки в соусе карри. Соус этот из Индии. В Англии появился уж более ста лет назад. Ну сейчас он считается чуть ли не таким же известным, как рыба с жареной картошкой. У нас соус не очень широко распространен. Но мне его вкусовые качества понравились. Приглашаю и вас отведать. — Герман махнул рукой официантам, и они пошли обносить гостей объявленным блюдом. — Карри бывает весьма острым, однако я выбрал более мягкий вариант. Кроме креветок, в блюде содержится шпинат и лук. Готовилось блюдо в кокосовом молоке. Доложу вам: основная сложность для меня состояла не в приготовлении. Оно довольно простое. А в поиске карри и кокосового молока.

Гости настороженно клали себе на тарелки понемногу: странная смесь индийского и английского вызывала определенные опасения, несмотря на кулинарные таланты Радецкого.

— К креветкам мы подаем охлажденное белое вино, — продолжил хозяин дома. — Как и положено к рыбным блюдам. Надо отметить, что англичанам ничто человеческое не чуждо, и они тоже любят рыбалку. Поэтому сейчас вам предложат блюдо из форели, а вы представьте, что форель для вас выловил какой-нибудь английский граф.

Шутку гости оценили и засмеялись, подзабыв о грозившей им опасности.

— На сковороду с высокими бортами мы выложили лук-шалот, а сверху разместили форель. Залили бульоном и портвейном…

— Вечно вы, Герман Игнатьевич напитки переводите, — покачал головой Каперс-Чуховской, считавший, что вина на еду лить — только их переводить.

— Нам хватит, любезнейший Афанасий Никифорович, и для блюд, и для тостов… Так вот, кроме того к рыбе предлагается соус из грибов и анчоусов. На самом деле, соус называется «грибной кетчап», рекомендую. Через шеф-повара Английского клуба я добыл вустерский соус, который обязательно следует добавлять при приготовлении грибного кетчапа.

В завершении рыбной части подали палтуса под нежнейшим соусом из зелёного горошка, яичного желтка и сливочного масла. А также удивительное блюдо из трех разных рыб, которые имели кремообразный вид и лежали в специальных формочках. Рядом полагался кусочек поджаренного хлеба.

После такого пира для мясного в желудках, казалось, не осталось места. Но Герман Игнатьевич подавал блюда в небольшом количестве. Они были легкими и вполне позволяли насладиться следующей серией дегустасьён. Пока слуги меняли посуду — специальные вилки и ножи для рыбы заменялись на те, что предназначены для мяса; бокалы для белых вин сменились на фужеры для красных — графиня Сиверс спросила Радецкую:

— Душа моя, а вы не пытались опубликовать кулинарную книгу или выпустить журнал с рецептами? Герман Игнатьевич, мне кажется, является неистощимым источником различных изысков!

— Ох, как вы угадали, дорогая Генриетта! — воскликнула Ольга Михайловна. — Представь, Герман, Генриетта угадала мои планы!

— Ждем подробности! Рассказывайте, пожалуйста! — настойчиво попросили гости.

— Пока, господа, и рассказывать толком нечего. Когда получится воплотить, обязательно вам первым доложу. Пишу и книгу по рецептам мужа, и вместе с редактором «Освобожденной Галатеи» готовим журнал на всякие кулинарные темы. Но дело это непростое. Скоро не ждите.

Уютная атмосфера особняка Радецких заставила бы всех окончательно забыть о приключившихся волнениях, но дворецкому пришлось нарушить установившееся благостное настроение. Не успели начать подавать мясное, как он вошел в столовую и вручил Герману Игнатьевичу две записки. После прочтения лицо Германа омрачилось.

— Плохие новости, господа, — сказал он. — Пишет врач, Алексей Фомич, которого я просил прибыть к Петру Васильевичу Курекину. — К сожалению нашему доблестному следователю становится всё хуже. На коже появились волдыри…

— Герман Игнатьевич! — с придыханием произнесла графиня, резко побледнев. — Увольте от подробностей!

— Мы можем удалиться в гостиную, — предложил Сиверс, — дабы не тревожить наших дам.

— Я бы пошла с вами, — заявила Ольга Михайловна. — Я не склонна к обморокам.

— Душа моя, останься с Генриеттой, — попросил Герман. — Ей что-то совсем дурно. Может соли велеть принести? Я тебе потом всё расскажу в подробностях.

Радецкой пришлось согласиться и отпустить мужчин в гостиную одних. Её подруге действительно стало совсем плохо, и следовало о ней позаботиться.

Слуги опять остались не у дел, привычно выстроившись вдоль стены. Вечер складывался вовсе не так, как полагалось. Погода за окном тоже переменилась к худшему. Ноябрьские ветра задували изо всей силы, стараясь забраться в любые щели. Они гудели и завывали на манер привидений английского замка, навевая печальные мысли. Ольга Михайловна позднюю осень не любила. Она бы с удовольствием уезжала из Москвы в теплые края, но сезон был в разгаре, и отъезд приходилось откладывать до послерождественских времен. Тогда все чуть успокаивались, изредка устраивая под метели январские балы, которые вполне можно пропустить — чай не девушка на выданье.

В гостиной, оставив дам на попечении друг друга, мужчины приготовились слушать Германа Игнатьевича.

— Врач пишет, что пробует применить известные ему средства для лечения кожных заболеваний. Пока улучшения не наблюдается. Очень хвалит Ольгу Михайловну за своевременное предупреждение не трогать глаза и лицо. Иначе, уверен Алексей Фомич, последствия были бы куда плачевнее. Вторая записка пришла от Фёдора. Она куда короче. Дождавшись врача, он поехал в участок, чтобы передать для исследования конверт и отравленное послание. Так как дело касается следователя полиции, на службу вызваны все, кто может помочь в определении состава яда.

Сиверс раскурил трубку. Остальные налили себе напитков, которые на сей раз слуги даже убирать не стали, словно чувствовали, что пригодятся.

— Вот напасть какая! Какой ужин испортили супостаты! — осуждающе сказал Каперс-Чуховской. — И чего хотят, непонятно.

— Народ русский извести, знамо дело, — проворчал Бобрыкин. — Вон, масонскую ложу разогнали и правильно сделали.

— За что ж это вы ратуете, Севастьян Андреевич? — грозно спросил граф Сиверс. — Чтоб и нас разогнать? «Хранители истины» политикой не занимаются, никуда не лезут со своим уставом. Но вот помешали кому-то и сильно!

— Про то и речь. Кому вот только помешали? — не отступал Бобрыкин. — Смуту сеют, наверное, какие-то из членов общества. Не исключено, что так. Сидели бы тихо, не высовывались.

— Господа, не ссорьтесь, — призвал Герман Игнатьевич. — Наша задача объединиться и выступить едино. Попытаться понять, почему нас хотят изничтожить. Вот Севастьяну Андреевичу пришло приглашение в Английский клуб. Нас не звали, а значит он там будет один. И раз хотели его отравить при помощи бумаги, то и там чего-нибудь удумают.

Колоколец у входной двери опять прервал беседу. Все вздрогнули, потому что в тот день сей звук особо ничего хорошего не предвещал. Капли дождя тревожно застучали по оконным стеклам. Чья-то фигура, видимо посыльного, мелькнула в тусклом свете фонарей и скрылась, упрятанная завесой дождя.

Дворецкий, сохраняя равнодушное выражение лица, вручил Радецкому влажный конверт.

— Простите, барин, посыльный не уберег. Там льёт как из ведра. Будто, прости Господи, на небесах прохудилось.

— Ничего страшного. Надеюсь, содержимое разберем. — Радецкий начал аккуратно надрывать конверт.

— Постойте-ка, Герман Игнатьевич, — остановил его Ефим Карлович. — А если и это послание отравлено? — Он внимательно посмотрел на конверт. — Похож на тот, что Севастьяну Андреевичу передавали. Отправитель не указан.

— И как же нам его вскрыть? — Герман вытянул руку с посланием, вертел и так, и эдак. — Сейчас я ножиком поддену, вытряхну на газету. Потом щипцами каминными развернем листок и прочтем. Железо вряд ли подвластно отравлению, да и если что не жалко. Новые купим.

— А пользоваться как ими потом? — встрял ехидно Каперс-Чуховской. — Предлагаю выбросить сразу после использования. Замотать в тряпку и долой!

— Постойте, господа, у нас есть на кухне щипчики для кулинарных целей. Они маленькие, ими сподручнее будет вертеть бумажку. Ваня! — крикнул зычно Герман Игнатьевич, напомнив присутствующим о своей истинной натуре.

Тут же в гостиной появился старший лакей.

— Вань, принеси будь добр, старых газет, мешок какой-нибудь и щипцов с кухни, каких там Марфа не пожалеет. Скажи, безвозвратно хозяин берет.

Надо сказать, в доме распоряжения Радецкого под сомнения никем не ставились, какими бы странными ни казались. Никогда он на слуг не кричал, не наказывал, но его слушались и безмерно уважали, а то и любили.

Вскоре, всё надобное Ваня разложил на столике. Герман Игнатьевич положил на газету конверт, который до сего момента так и держал в вытянутой руке. Взял вилку и нож. Вилкой попридержал конверт, ножом аккуратно его надрезал. Затем, щипцами поднял конверт и, как фокусник на ярмарке, вытряхнул листок бумаги. Никто бы не удивился, если бы выпавшее послание превратилось в кролика, а то и пуще того в шипящую змею. Хозяин дома половчее взял щипчики и, потянув за уголок листка, развернул его.

Гости столпились вокруг столика. Сиверс попыхивал трубкой, Каперс-Чуховской дожевывал ветчинный рулетик, Бобрыкин сделал большой глоток коньяку. Все уставились на выведенные чернилами слова. Начиналось послание знакомо: derniere rendez-vous…

Глава 4

Далее оно продолжалось теми же фразами, что и отравленное:

«Имеем честь пригласить вас на английский праздник “Ночь Гая Фокса”. Для означенного холидея будет составлено специальное меню, готовятся фейерверки. В клубе будет создана атмосфера настоящего английского замка, в котором водятся привидения. Состоится сие действо в Английском клубе в следующую пятницу, тринадцатого ноября сего года».

— Супостаты! — припечатал Каперс-Чуховской. — Давай, Герман Игнатьевич, уничтожай письмо! И пусть горит оно в аду!

— Не-е-ет, Афанасий Никифорович, — медленно произнес Радецкий, — как бы не так! Это, дорогой мой, улика. Нам надо её упаковать и отправить на дальнейшее исследование Фёдору. Но знак нам с Севастьяном Андреевичем подан ясный: если не травить, то как-то еще изничтожить собираются.

Он подхватил щипцами листок и засунул в холщовый мешок. Затем ту же процедуру проделал с конвертом. Мешок Герман Игнатьевич накрепко затянул шнурком и позвал Ваню.

— Прости, друг, — обратился он к старшему лакею, — но придется тебе найти кого-нибудь на ночь глядя и отправить в участок, а там отдать помощнику следователя Фёдору Самоварову вместе с моей запиской. Да строго-настрого вели просить сначала записку читать. Господа, а вы покуда угощайтесь. Я сбегаю в кабинет, напишу записочку.

— Как дела, Герман? — в этот момент в комнату вошла Ольга Михайловна. — Слышим шум, да не знаем, что думать.

— Второе письмо пришло. Отравлено или нет сказать не можем. Но наученные горьким опытом положили его в мешок. Отправляем помощнику следователя. Пусть там разбираются. Ох, господа, у нас же там мясо! Душа моя, — снова обратился он к жене, — распорядись, пожалуйста, подавать.

Мясные блюда Герман в итоге оставил без своих традиционных комментариев. Впрочем, гости не возражали — на нервной почве аппетит не пропал и, обсуждая произошедшее, они активно поедали приготовленное на хозяйской кухне, которой позавидовали бы лучшие рестораны не только Москвы, но и, пожалуй, всей Европы.

Разошлись далеко за полночь. Уставшие хозяева сели в гостиной у камина, выпить коньяку и перекинуться парой слов перед сном.

— Значит, тебя дорогой Герман Игнатьевич, тоже в Английский клуб зовут? — спросила Ольга. — Стоит ли идти в такой ситуации? Даже если твоё приглашение окажется неотравленным, все равно опасно. А уж Бобрыкину и подавно не надо посещать подобное суаре. Хотя, признаюсь честно, было бы весьма любопытно посмотреть, что там за праздник будет.

— Оленька, мы решили идти. Во-первых, предупрежден — значит вооружен. Мы собираемся соблюдать предельную бдительность. Во-вторых… а скорее это даже во-первых, завтра я поеду в клуб к своему знакомому порасспросить подробности. Если рассылка приглашений имела место, не только ж нас пригласили. Следует проверить и остальные письма на предмет яда. Переговорю я не только с шеф-поваром, но и с организаторами сего действа.

— Мне так жаль, что туда нельзя дамам! — Ольга Михайловна ударила кулачком по подлокотнику кресла. — Что за дикие нравы не пускать женщин? Двадцатый век на носу, а тут варварство сплошное!

— Не сердись, душа моя. Будь моя воля, взял бы с собой, но таковы английские традиции. В их клубы для джентльменов дамам прохода нет. Вот наши и позаимствовали сию систему. С другой стороны, я рад. Не хотелось бы подвергать тебя опасности.

Ольга насупилась. Эдак она пропустит всё самое интересное. Как можно ей, журналистке, которая должна быть везде и всюду, не поприсутствовать на английском празднике, да еще с привидениями!

Для успокоения супруги Герман Игнатьевич пообещал достать билеты на балет «Спящая красавица» в Императорский Большой театр, куда Ольга Михайловна просилась с самой январской премьеры. Радецкий балет не сильно жаловал, не понимая пустопорожнего дрыганья ногами, поэтому усилий больших для покупки билетов не прилагал. Но теперь он был готов терпеливо просидеть в ложе, сколько понадобится, лишь бы к жене вернулось хорошее настроение. А главное, чтобы она бросила даже мечтать об опасном посещении английского клуба.

Герман Игнатьевич прекрасно помнил, как познакомился с Ольгой, когда она прибыла в Париж на Всемирную выставку на автомобиле Каперса-Чуховского, проделав весь путь самостоятельно, чуть не через всю Европу. Так что слова «нельзя» или «невозможно» для неё не существовали и лишь подстегивали склонную к авантюрам натуру. Следовало ход мыслей Ольги Михайловны повернуть в иное направление, пусть и принеся себя в жертву искусству.

* * *

Утром Радецкие встали довольно поздно. Им подали завтрак в малую столовую, где они обычно трапезничали в отсутствии гостей. Бывало, Герман Игнатьевич просыпался часов в девять утра. Тогда он выпивал чашку крепкого чаю с булкой, намазанной маслом. Позже, около полудня, когда вставала Ольга Михайловна — а она за чтением книг и написанием статей всегда ложилась поздно, а потому и к завтраку выходила не в ранние часы — они с мужем ели плотно.

В тот день им подали остатки вчерашних закусок, жареный картофель, блины с разными вареньями. Сладкое расставляли на поставец, возле стены. Туда же водрузили кофейник, так как чаю на поздний завтрак хозяйка вовсе не пила, а хозяин его пил только рано поутру, а с супругой кофейничал. Рядом с закусками красовался графин с вином.

Едва Радецкие приступили к еде, как с улицы послышался колокольчик. Надо сказать, гости иногда могли к ним зайти без приглашения, но редко и не к завтраку. Тем более, дождь никак не желал прекращаться, и сложно было представить кого-то из друзей, сподобившихся на прогулку в такую погоду.

— Посыльный? — предположил Герман Игнатьевич. И хотя накануне писем пришло всего два, он не сильно желал продолжать экзерсисы с щипцами. Да и в хозяйстве таким манером их не напасешься.

Однако, к удивлению хозяев, дворецкий, войдя в комнату, объявил:

— Граф Ефим Карлович Сиверс! Изволите принять?

— Изволим, конечно! Зови, не томи человека.

— Проводить сюда или в гостиную?

— Сюда. Чай не чужой. И скажи Ване принести еще приборов.

Вскорости в малую столовую решительным шагом вошел Сиверс. Граф был высок ростом, худощав и имел вид весьма высокомерный. Близкие друзья знали, что внешняя холодность натуры странным образом соотносится с внутренней пылкостью. Как минимум, два раза Ефим Карлович вызывал противников на дуэль, причём поговаривают, что причиной являлся сущий пустяк.

— Присаживайтесь, Ефим Карлович. С добреньким утречком! — поприветствовал знакомца Радецкий. — Присоединяйтесь к нашему скромному завтраку. На поставце, пожалуйста, сладкое и кофий. На столе остаточки вчерашнего пиршества. Если желаете, велю принести холодного мяса. Смотря, как у вас с аппетитом.

С аппетитом у Сиверса дела обстояли прекрасно. Ему даже завидовали более тучные друзья: ел он много, оставаясь худым, даже слишком. Но беспокоить хозяев, точнее их слуг, Ефим Карлович не стал, решив ограничиться тем, что успели принести в столовую.

Комната, в которой принимали графа, была весьма уютного свойства. В нее можно было войти, как из гостиной, так и из большой столовой, поэтому в хорошую погоду она освещалась солнцем, лучи которого падали из окон, выходивших на разные стороны, в любое время, вплоть до заката. Однако в ненастные дни Ольга Михайловна предпочитала задергивать тяжелые портьеры, дабы не портить себе настроение мрачными видами. В каминах потрескивал огонь; иногда казалось, что давно наступил вечер…

— Благодарю за угощение, Герман Игнатьевич. С удовольствием, так как утром лишь выпил чаю. Потом меня отвлекло одно дело, и я решился ехать к вам. Хотя понимаю, какая это наглость с моей стороны. Вы с Ольгой Михайловной нас вчера развлекали допоздна. А тут я снова явился нарушать ваш покой.

— Ничего страшного! — махнула рукой Ольга Михайловна. — Мы вас, Ефим Карлович, всегда рады видеть. Случилось чего? Какое дело привело к нам?

Сиверс вытер рот салфеткой.

— Видите ли, приглашение на праздник в Английский клуб пришло и мне тоже. Как раз утром, не успел я позавтракать, пришел посыльный. Содержание, Герман Игнатьевич, совпадает с тем, что прислали вам и господину Бобрыкину.

— Вы соблюдали осторожность? — вскрикнула Ольга Михайловна.

— О, да! Я прекрасно помнил, что вчера произошло. И, благодаря многоуважаемому Герману Игнатьевичу, справился с задачей с лёгкостью. — Граф с гордым видом откинулся в кресле и положил ногу на ногу. — Велел принести с кухни щипцы, мешок. И проделал тот же операсьён. Затем отправил мешок помощнику следователя. Тем не менее, для нас становится всё более важным разузнать подробности: кто высылал приглашения, что там в клубе в действительности организуют.

— После завтрака сразу и поедем, Ефим Карлович! Дело безотлагательно, согласен. Заодно потом навещу несчастного Курекина. Расскажу ему о том, что разузнаем в клубе.

— И то верно, — кивнул Сиверс, — нам бы не помешала помощь полиции. Желательно расследовать случившееся незамедлительно. Пять убийств и одно покушение! Где это видано!

* * *

После завтрака мужчины отправились в клуб. Ольга Михайловна протестовала и просилась с ними, но невозможность проникнуть в святая святых, куда не допускались дамы, заставила её остаться дома.

В Английском клубе стояла тишина, как в библиотеке. Шелестели страницы газет. В воздухе кольцами зависал дым от трубок и сигар. Для посетителей клуб открывался с полудня, когда начинали подавать поздний завтрак, который был, заметим, бесплатным, и выкладывались свежие газеты. Иногда народу бывало довольно много, но чаще всё-таки мужчины собирались к вечеру, предпочитая на завтрак ходить в рестораны или оставаться дома, чтобы начинать день без суеты — прямо в халате спускаясь в столовую.

Вот и сегодня всего человек пять расселись по углам, предаваясь утренним думам — о чём сказать сложно, вполне возможно не о высоком, а о самом обычном, приземлённом. Однако лица выглядели довольно одухотворенно.

Граф Сиверс являлся почетным членом Английского клуба чуть ни с рождения — когда-то Московский английский клуб располагался в доме его деда. Он имел право привести с собой одного гостя, тем более, что Радецкий был кандидатом в члены, и голосование по поводу его принятия планировалось провести в ближайшее время.

Помещения клуба выглядели роскошно. Сиверс и Радецкий передали свои длинные пальто из тонкого сукна дворецкому и пошли по длинному коридору, освещенному несколькими хрустальными люстрами. Впереди их уже ждал управляющий клубом, англичанин, проживший много лет в России, господин Чарльз Маршев. На самом деле, его фамилия не имела окончания «ев», но для придания ей более русского звучания управляющий представлялся Маршевым.

— Пройдемте в бар, господа, — пригласил он. — Там удобнее обсуждать дела.

В баре стояло несколько столиков и отгороженный стойкой отсек с напитками. Официант принес рюмочки с ликерами. Выслушав вопрос, управляющий кивнул:

— Да, в пятницу и правда мы проводим закрытый праздник «Ночь Гая Фокса». Такой in fact[3] существует на моей родине. Всё так, всё так.

— А кто приглашает? Клуб? Это новое клубное мероприятие? — спросил Сиверс, знавший традиционные собрания, как свои пять пальцев.

— Нет, заказывал праздник аноним. У нас такое не редкость. Surprise party, — улыбнулся он. — Если нужно, я могу сходить за списком гостей. Вчера и сегодня рассылаем приглашения.

— Будем премного благодарны, — кивнул граф.

Через некоторое время управляющий вернулся с листком бумаги. Сиверс и Радецкий внимательно на него посмотрели. В итоге листок взял более решительный Герман Игнатьевич.

— Смотрите-ка, Ефим Карлович, все наши тут: вы, я, Бобрыкин, еще Каперс-Чуховской, и вдобавок штабс-капитан Свешников и некий герцог Карл де Шоссюр. Со Свешниковым я знаком поверхностно. На его суаре как раз закололи барона фон Гольштейна. Странное совпадение, не правда ли? И не мало ли народу собирают на такое пышное мероприятие?

— М-да, тоже не пойму, как нас подобрал ваш аноним, — удивился Сиверс.

— О, так ему вы, наверняка, все знакомы. Возможно, он полагает, что и друг друга вы прекрасно знаете. Или хочет ввести нового человека в компанию. Касаемо герцога, то он в списке кандидатов, но уверен, в клуб его примут безоговорочно. Он весьма богат, француз… Нет, не совсем, хотя, по-моему, один, как вы выражаетесь, чёрт. Короче говоря, герцог из княжества Монако. Ходят слухи, что состояние он сделал в казино города Монте-Карло. Поставил остатки состояния, и вуаля, как говорят французы. Купил там дом и стал монегаском. Зачем-то прибыл к нам. Но money does not stink[4]. Его принимают в лучших домах, что поделать… Касаемо количества персон, так каждый из вас волен привести одного гостя. Ну и бывают у нас подобные случаи. Мы для вас выделили левое крыло клуба, где обычно собираются члены «Ордена туманной музы».

Сиверс и Радецкий переглянулись. Оба подумали об одном и том же: именно там стреляли в Золотилова.

— Так дамы тоже смогут прийти? — спросил Герман, тут же вспомнив о желании супруги попасть на мероприятие à l'anglaise.

— О, нет! Простите. Отдельный вход будет закрыт. В ту дверь пытались вломиться, представьте. Грабеж или чего еще удумали. В общем, грабители бежали, но дверь повредили, замок выломали. Покамест её заколотили. Сами понимаете, придётся идти через парадный вход. Джентльмены, если у вас всё, вынужден бежать по делам насущным!

Они распрощались. Герман Игнатьевич хотел переговорить с шеф-поваром, а Сиверс ждать уже не мог или не пожелал. Тем более, что после Радецкий планировал поездку к Курекину.

Переговорив с бывшим коллегой, Герман Игнатьевич попросил дворецкого вызвать ему экипаж. На улице по-прежнему лил дождь. Город окутал туман. До экипажа Радецкого проводили, держа над ним зонтик, но холодные капли всё равно упали за шиворот, пренеприятно прокатившись по спине. Герман непроизвольно вздрогнул, но откинул мрачные мысли и велел ехать по адресу следователя.

Глава 5

— Чувствует себя всё хуже, — доложил тогда Радецкий Ольге Михайловне о состоянии Курекина.

Однако на следующее утро пришло ужасное известие: следователь умер, несмотря на не прекращавшиеся попытки врача лечить его всеми возможными — отечественными и китайскими — способами.

— Какой кошмар! — Ольга Михайловна не находила себе места. — Кто же теперь займется расследованием?

— Говорят, оно привлекло внимание особого отдела…

— Разве убийства связаны с политикой? — удивилась Радецкая.

— Мне трудно судить, душа моя. Но пять не последних людей в государстве могли быть убиты по любой причине. А принадлежность их к «Хранителям истины» вполне может являться простым совпадением. Ну и помощник Курекина старается изо всех сил. Опыта маловато. Думаю, назначат ему нового начальника… Настроение не располагает к развлечениям. Но вечером в пятницу я всё же поеду в Английский клуб. Надо понять, что там затевается.

Завтракать расхотелось, и Ольга Михайловна лишь сосредоточенно пила кофе. В её голове строился план за планом — попасть в клуб хотелось по самым разным причинам.

— Нет, и всё-таки я не понимаю! — произнесла она вслух.

— Что, душа моя? Я тоже многого не понимаю, но хотел бы сначала выслушать тебя.

— Не понимаю, почему дам не пускают в клуб! Это такое нарушение наших прав, что слов нет! — она даже топнула ножкой. — Я не понимаю, почему убивают членов общества «Хранители истины». Да, ты прав: возможно, убийства с обществом не связаны. Но и политикой здесь не пахнет. Ну вот скажи, какая там политика у графини Шунской? Запугать хотят? Кого? И для чего?

Герман Игнатьевич вздохнул. Ему и самому хотелось бы знать ответы на эти вопросы, самый безвинный из которых касался недопущения дам в мужскую компанию клуба. Не успел он ответить жене, как зазвонил колокольчик.

— Третий день начинается с нежданных гостей, — улыбнулась Ольга Михайловна. — Какое разнообразие вносится в нашу жизнь! Не знаю радоваться или огорчаться. Известия-то обычно нехорошие или предвещающие нечто плохое.

Дворецкий, с лица которого, совсем по-английски, никогда не сходило спокойное, а скорее даже равнодушное выражение, объявил:

— Графиня Генриетта Сиверс де Бельфорд с графом Ефимом Карловичем Сиверсом!

— Проси, дорогой, проси, — махнул рукой Радецкий. — Да, и распорядись там по поводу посуды. Надобно гостям накрыть.

— Герман, может нам начать накрывать завтраки в большой столовой? — спросила Ольга Михайловна. — Мне уж неудобно перед гостями, количество которых каждый день к завтраку увеличивается.

Её прервали. Супруги Сиверс вошли в комнату.

— Простите, Христа ради! — вместо приветствия граф извинился. — Но супруга моя настаивала на личном визите.

— Душенька, Оленька, — графиня принялась обнимать подругу, — следователь умер. Дошли до вас слухи?

— К сожалению, это не слухи, графиня, — встрял Герман Игнатьевич. — Истинная правда. Мой врач прислал записку. Вы присаживайтесь. Сейчас вам накроют, и вы сможете присоединиться к нашей скромной трапезе.

Завтраки Радецких скромными можно было назвать с натяжкой. Гости присели, окидывая взглядом тарелки с ветчиной, сыром, бутерброды с лососиной и бужениной, а также хрустальную плошку с красной икрой. Сиверсу стало неловко. Второй день он не успевал поесть дома, и рука сама тянулась к закускам. И если накануне причиной явилось приглашение в Английский клуб, то сегодня его сорвала с места супруга, желавшая срочно переговорить с Ольгой Михайловной. Отправлять её одну граф не хотел, а потому присоединился и теперь голодным взглядом смотрел на богатый стол.

Вскорости Ваня принес дополнительные приборы, два графина — с водкой и вином, бутылку шампанского и коньяку. В душе он осуждал подобные непрошенные визиты. Ни подготовиться толком, ни марафет навести. Но из уважения к хозяину принес всё, что могло пригодиться к завтраку.

— Спасибо, лишнее это! — замахал руками Сиверс, но чуть ни одновременно с этими словами потянулся к коньяку. — Вам плеснуть, Герман Игнатьевич?

— С утра, пожалуй, предпочту шампанского. Дамы, чего пожелаете?

За завтраком полагалось обслуживать себя самостоятельно, и Ваня ретировался, предоставив господ самим себе.

Дамы тоже пожелали шампанского, взяли душистого хлеба и икры.

— Как ни крути, Ефим Карлович, а идти в пятницу надо, — наконец перешёл Герман к волновавшему их делу. — Следует всех предупредить об осторожности. Вчера я переговорил с шеф-поваром клуба. Тот заверил, что с его стороны никаких каверз не предвидится. Он лично проверит всю еду, и за это мы можем быть спокойны.

— Меня очень интересует, что там запланировал наш убивец, — пробормотал граф. — Ума не приложу.

— Вы уверены, что готовится очередное убийство? — спросила Ольга Михайловна. — Впрочем, я тоже так думаю.

— Был бы рад не быть уверенным, — вздохнул Сиверс. — Но в списке опять члены нашего сообщества. Свешникова приняли недавно. Про герцога де Шоссюра я узнал вчера вечером. Мне принесли от него рекомендательные письма из Франции. Просили любить и жаловать. Почему мне? Вот потому-то — я же возглавляю русскую ложу «Хранителей истины». Оказалось, что герцог состоит во французской.

— Каков его интерес к России? — поинтересовался Радецкий.

— Как я понял из письма, желает вложить деньги. Знакомство с нашим Бобрыкиным может статься полезным. С Каперсом-Чуховским тоже. Помещик имеет деловую хватку, хоть и в иных предприятиях. Потому, как я понял, герцога в пятницу и пригласили. Внедриться, так сказать, в российские круги. Надо же с чего-то начинать.

Ольга Михайловна опять опечалилась.

— Представьте, Генриетта, а мы не у дел! Я бы хотела увидеть таинственного герцога. Герман Игнатьевич рассказал, что тот выиграл совершенно сумасшедшие деньги в казино! Мы в прошлом году путешествовали по югу Франции, но до Монте-Карло не добрались. Теперь уж точно следует запланировать посещение этого выдающегося места.

Вспомнив теплые, летние дни, Ольга вздохнула. За окнами не прекращался дождь; промозглая погода не способствовала прогулкам. А тут еще и лишают такого развлечения! Привидения, французский герцог, хоть он и монегаск, прости Господи…

— А что если… — медленно проговорила Радецкая, и Герман вздрогнул, так как прекрасно знал вот это «что если» своей супруги. Предчувствия его не обманули. — нам, дорогая, переодеться в мужчин? Надеть мужские костюмы? В истории подобные экзерсисы известны. На голову наденем парики. Главное, чтобы нас впустили. Если приглашенные господа признают в нас барышень, так то не страшно. Не выдадут. Главное — войти в клуб!

Мужчины посмотрели на Ольгу. Герман сразу понял, что жену не отговорить. Сиверс по взгляду своей супруги догадался, что она полностью поддерживает авантюру Радецкой. Кто б сомневался!

— Ой, как вы, Оленька, здорово придумали! — Генриетта аж подпрыгивала от нетерпения. — Надо только где-то раздобыть мужские костюмы на наш размер!

Дамы уединились в гостиной, а днем того же дня Сиверса и Радецкого заставили ехать к портным. Мерки Генриетта и Ольга сняли друг с друга сами, призвав на помощь горничную хозяйки дома. Хохот стоял невообразимый. Тем не менее, мужья ничего смешного в ситуации не находили из-за разгуливавшего на свободе убийцы, хуже того — убийц. Но в итоге их фактически вытолкали за дверь, велев брать экипаж.

— Времени осталось совсем мало! — щебетала Ольга Михайловна, понимавшая, что надобно прикинуться безвинной овечкой, а не борцом за свободы женского пола. Она проклинала себя за совершенно нехарактерное для себя воркование, но цель, как известно, оправдывает средства. — Поторопи портного, душа моя. Скажи, что необходимо срочно-срочнёхонько! Нам вашим с Ефимом Карловичем гардеробом не обойтись!

И не поспоришь. Герман Игнатьевич был гораздо крупнее супруги. Лишнего весу он старался не набирать, но его телосложение от природы не отличалось тщедушием и костлявостью. Да и росточку Радецкий был поболе. Ефим Карлович, напротив, являл собой пример человека худого, но жилистого. А вот его жена обладала пышными формами, с которыми надо было что-то делать, так как некоторые части тела никакими мужскими костюмами не скроешь.

В итоге решили грудь максимально сжать корсетом, а фрак заказать размером больше. Дамы надеялись, что рубашка и жилетка смогут замаскировать лишние в данном случае выпуклости, а фрак довершит дело. Генриетта выбрала себе темно-синюю ткань для фрака, жилетку из светлого атласа с вышивкой в тон фраку и горчичного цвета брюки. Панталоны, слава Богу, давно вышли из моды, и брюки должны были сесть на дам идеально. Ольга предпочла темно-бордовый фрак, жилетку тоже из атласа, но золотистого оттенка и строгие, черные брюки. Говаривали, что брюки скоро внедрят в дамский гардероб. Не верилось в подобную чушь, но надо ж кому-то и начинать.

Париков решили не надевать, а ограничиться скромной, гладкой прической. Пришлось заказать цилиндры, пальто, носки и по паре мужских туфель. Сэкономить удалось только на галстуках, которые вполне можно было позаимствовать у мужей.

Вскоре экипажи повезли господ к их портным со списком размеров и перечнем одежды. Все это следовало купить якобы для некоего родственника, который приехал из тмутараканьи. Его выводили в свет, но гардероб молодого человека оставлял желать лучшего.

После посещения портного Герман Игнатьевич планировал посетить помощника следователя на предмет уточнения, чего там нашли на присланных им приглашениях. Остальным членам компании также передали просьбы соблюдать с бумагой осторожность и всё передавать Фёдору. Связались даже со Свешниковым. Тот не перечил, так как был свидетелем убийства в собственном доме, и с готовностью отправил с посыльным мешок с приглашением в участок. До герцога де Шоссюра новости не дошли — никак не удавалось узнать, где он остановился, да и сложновато было бы ему объяснить перипетии данного дела. Впрочем, надеялись, что иностранца минует чаша сия.

* * *

Фёдор Самоваров старался не суетиться и не волноваться, что давалось ему весьма непросто. Он не привык самостоятельно принимать решения, полагаясь на Петра Васильевича, а тут такой пердюмонокль. Самое главное, служителей закона не хватало, и к Фёдору приставить в качестве начальника было категорически некого. Когда прибыл Герман Игнатьевич, то застал Фёдора в разобранных чувствах, бессмысленно перебирающего бумажки на столе Курекина.

— Добрый день, Фёдор, — поприветствовал он помощника следователя. — Какие у вас новости?

Самоваров вздохнул.

— Не знаю за что хвататься. Не дают на пятницу вам охрану в Английский клуб. Говорят, в этот день по Москве множество суаре. И высокопоставленных господ будет гораздо больше чем на вашем… То есть, простите, Герман Игнатьевич, но более высоко, чем вы и ваши друзья… Вот совсем высоконько…

— Я понял, Федь, не трудись. Для государства Российского и правда существуют важные персоны, не чета нам. Ничего страшного. Справимся сами.

— Понимаете, я бы пришел понаблюдать. Но как мне пройти в клуб? Да и признают сразу во мне человека не вашего круга, поймут, кто пришёл и злодеяния свои отложат. Либо скроют от моих глаз. — Фёдор опять вздохнул и нахмурился.

— Что ж, маскарад так маскарад! — ошарашил Фёдора Радецкий странной фразой.

— Чего-с?

— Того-с! Признаюсь тебе, Федя, наши дамы решили переодеться в мужчин и проникнуть в клуб на праздник. А так как каждый приглашенный член клуба имеет право привести по одному гостю, они смогут этим воспользоваться. Признают ли дам знакомцы — неважно. Главное войти внутрь. Я вот и подумал про тебя.

— Про меня? — помощник следователя удивленно моргал длинными ресницами, никак не беря в толк, чего от него хочет Радецкий. Вроде ж он не дама, а с другой стороны, ему переодевайся не переодевайся — толку ноль.

— Да, Федь, про тебя. Ты обслуживать господ умеешь? Официантом потянешь поработать?

— Ну-у-у, наверное. Когда служил, господам генералам иногда прислуживал за столом. Но зачем мне идти в официанты? — Федина голова переваривала информацию с трудом.

— Поднатаскаем, не проблема! Походишь ко мне домой. До пятницы всему научат. А сегодня я похлопочу за тебя перед шеф-поваром Английского клуба. Чтоб взяли официантом помогать на нашем суаре. Понял?

— Ага, — кивнул Фёдор, до которого наконец дошёл план Радецкого. — После работы могу к вам зайти для обучения.

— Давай. Готовься эти дни жить у нас. Иначе с твоей работой особо не поучишься. А так, с утра и вечером поглядишь и сам попробуешь что-то делать.

Герман Игнатьевич сидел напротив Фёдора Самоварова и излучал спокойствие. Аж позавидуешь. Однако он не говорил своему визави о том, что чувствует на самом деле. В душе у Радецкого бушевала буря. Он волновался за свою жену в первую очередь. Ну и во вторую — за всех друзей, которые соберутся в клубе. За событиями будут наблюдать в несколько глаз, но, учитывая изворотливость преступников, этого может оказаться недостаточно…

— А что, Федь, говорят ваши эксперты по поводу писем? — очнулся он и задал второй весьма интересовавший его вопрос.

— Сразу доложу, что ядом было пропитано лишь первое послание, — Фёдор пошарил по столу и нашёл отчёты. — Остальные, бог миловал, в мешки совать было ненужно. Но кто ж знал. Зато теперь уверены, что травить хотели господина Бобрыкина… а извели Петра Васильевича, царствие ему небесное. — Федя перекрестился. — Сначала ничего понять не могли, но потом прислали господ из университета, которые занимаются всякой химией, для консультаций.

— Так чего там? Не тяни.

— Вот-с, значит, супруга ваша была права. И господа ученые слыхали про сей яд, который вывели в Англии. Поговаривают, между нами, что немецкие супостаты продолжают опыты для военных целей. Но сие не наших умов дело. Вернемся к делам насущным. Несмотря на то, что в Российской империи таких опытов не проводят, выходит, что всё-таки проводят…

— Как это? — не понял странной фразы Радецкий.

— Подпольно! — поднял указательный палец Фёдор, дабы придать слову большего значения. — Господа ученые говорят, никак иначе. Официальных опытов не ведётся. Сей яд имеет вид бесцветной жидкости, не оставляющей следов. Потому на бумаге его и не видать. — Фёдор в очередной раз сверился с документами, чтобы не ошибиться. — Пахнет он, действительно, горчицей и чесноком. Хорошо, уловили тогда сей запах, идущий от письма. Господа ученые утверждают, что для отравления использовался яд высокого качества, то есть, те, кто этим занимаются, знают слишком хорошо, как сие вещество получать. Если бы знали плохо, то яд имел бы темный цвет и сильно пах.

— Возможно ли, что предыдущие отравления тоже случились при его помощи? — спросил Герман Игнатьевич, вспомнив про графиню Шунскую и князя Бабичева.

— Криминалисты отвергают такую вероятность, хотя вопрос сразу стал очевиден. Но, — Фёдор опять полез в бумажки, — "цианид слишком ясно себя проявляет, — прочитал он, — к тому же, новое вещество, которое называют «лост», растекается по жидкости, образуя плёнку, как масло". Так что, считает высокое начальство, "либо покушение на банкира Бобрыкина, а в итоге имевшее место отравление следователя Курекина, — старательно продолжал читать Фёдор, — это отдельное преступление, не связанное с предыдущими пятью, либо преступники перешли на другой яд". Для разнообразия, так сказать. "Сейчас рассматривается первая версия, потому что первые пять преступлений совершались раз в неделю. Вторая не отбрасывается, так как господин Бобрыкин тоже член сообщества «Хранители истины», и возможно, первые убийства по случайности происходили с такой периодичностью".

— В любом случае, Федя, в пятницу надобно соблюдать предельную осторожность. Как раз соблюдётся та самая периодичность. За еду отвечает шеф-повар. Сегодня буду просить за тебя, заодно, еще раз попрошу всё проверять досконально. Но теперь мы знаем, что существует некий лост. Бумагу не трогать… Впрочем, его могут поднапустить нам как-то еще. И необязательно лостом убивать. К величайшему сожалению, есть и другие методы.

— К сожалению, — кивнул помощник следователя. — Окна будут закрыты: уже холодно. Так что стрелять с улицы будет несподручно. Посторонних не пустят: ваше суаре только для приглашенных. Попросите, кроме переодетых дам, никого другого с собой не приводить.

Герман Игнатьевич обещал всё передать своим знакомцам. На душе скребли кошки, причём здоровыми такими когтищами.

Часть 2. Искупление.

Глава 1

Нельзя сказать, что на родине погода была лучше. Отличалась, но не сильно. В некоторой степени в России даже приятнее. Но вот эти ноябрьские туманы и дожди точь-в-точь напоминали ему Шропшир. Лорд Реджинальд Монкриф подкинул дров в камин. Свою миссию он выполнял с огромным рвением, и сначала результаты вдохновляли. Однако теперь уверенность лорда в исходе дела пошатнулась. Впрочем, не в его правилах было опускать руки. Накинув пальто, он вышел на улицу и сел в экипаж. Позади остался уютный московский особнячок с теплой гостиной, бутылкой виски и прочими радостями жизни. Ехал Монкриф совсем в иное место.

Он попросил остановить экипаж возле маленькой немецкой кондитерской. Выпил там горячего кофе с бубликом, посыпанным маком. Затем вышел и скрылся за завесой проливного дождя.

* * *

В лаборатории, на первый взгляд, царил хаос. Но Реджинальд прекрасно знал, что это лишь кажущееся ощущение. Правда, его натуре претило слишком многое: внешний вид молодого учёного, колбы с разноцветными жидкостями, запахи, и, конечно, мыши… Прежде чем пройти дальше, лорд надел врачебную маску. Не снимая белоснежных перчаток, пальто и цилиндра, он подошел к столу, за которым работал Джон Батлер. Исходя из фамилии, Джону бы служить дворецким в каком-нибудь аристократическом британском доме, но ему вздумалось учиться, чему способствовали недурственно устроенные мозги. Химия и биология были его настоящей страстью, которую не могли вытеснить ни юные девы, ни какие другие увлечения, свойственные молодым людям.

— Как идут дела? — спросил лорд Монкриф на родном языке. Говорил он с Батлером по-английски не то чтобы принципиально. Русский ему не давался самым категорическим образом, поэтому он пользовался возможностью вести беседу с соотечественником, не напрягаясь.

Джон Батлер получил стипендию на продолжение обучения в Московском университете год назад. Время, проводимое в компании студентов, на его знаниях русского сказалось самым положительным образом. Однако он поддержал разговор на английском, зная, как сложно лорду изъясняться на чужеродном языке.

— Продолжаю опыты. Мыши умирают согласно плану. Людей не хватает. Нам бы перейти на опыты на людях. Понимаете, о чем я?

Лорд кивнул. Конечно, он понимал. И первый опыт прошёл успешно.

— Ты слыхал о смерти следователя? Он потрогал пропитанный лостом лист бумаги. И помер, как ты выражаешься, согласно плану. Прямо как мышь. — Реджинальд брезгливо поморщился. Мыши не были в списке его любимых домашних животных. Да и не домашних тоже.

Лорду исполнилось пятьдесят два года. На его лице, испещренном мелкими морщинами, красовались залихватски закрученные усы. Несмотря на седину, волосы с годами не потеряли густоты. Росту Монкриф был среднего, довольно полный, что пытался скрывать при помощи всяческих портняцких ухищрений. Его жена умерла по непонятным причинам несколько месяцев назад. Дети при родах не выживали, поэтому лорд остался один на белом свете. Семейное гнездо Монкрифов — огромный дом в Шропшире — требовало таких же больших денег, как и его размер. Когда поступило предложение ехать в Россию, Реджинальд согласился. Проживание ему обещали оплачивать; некоторые удачные вложения позволяли траться на отдельные излишества. В Шропшире Монкриф рассчитал всю прислугу, велев напоследок затянуть чехлами мебель и запереть комнаты. Единственное, на что он теперь отправлял деньги, был великолепный парк. Садовник Джейкоб получал регулярные суммы на собственное существование в маленьком домике и на поддержание парка в порядке…

— Отлично! — потёр руки Батлер. — Мне бы посмотреть на тело. Нужно проследить, как лост действует на кожу. Провести вскрытие. Внутренние органы тоже могут испытывать влияние яда.

— Уволь меня от подробностей! Мне интересен результат, а не процесс. Посмотреть на тело не получится. Это следователь. Причем занимавшийся серией убийств, которые произошли не так давно. Я узнал, что так как его смерть считают случайной, одной из версий является причастность этого отравления ко всем остальным смертям. Ведь целью был другой человек. В общем, к трупу доступа я для тебя получить не смогу, какие бы связи ни задействовал.

— Жаль, — кратко ответил учёный.

Он посмотрел на таблицу Менделеева, висевшую на стене. Хотелось проверить кое-какие соединения для получения более яркого результата. Но невозможность исследовать тело следователя жутко разочаровывала.

— Когда мы сможем провести другие испытания на людях? — спросил он нетерпеливо.

— Тебе не хватает выдержки, — усмехнулся Монкриф. — А для ученого это качество крайне важно… Тем не менее, я тебе дам совет. Попробуй использовать бездомных. Приводи их к себе под предлогом «накормит-напоит, спат уложит», — последнюю фразу лорд произнес по-русски. Она ему очень нравилась: создавала уютное и одновременно меланхолическое настроение. Мягкие звуки в русском Монкриф считал излишеством и причин для их существования не понимал, как впрочем многого в русской душе.

Батлеру идея понравилась. Бездомных никто не хватится, и делай с ними, что угодно. Он огляделся.

— Где бы размещать тела… — проговорил он. — Люди не мыши, занимают гораздо больше места.

— Я подумаю над этим вопросом. А ты разузнай, не сдается ли что-то в этом же доме. Было бы удобнее снять комнаты рядом с лабораторией. Ты бы мог сюда переехать. Не обращал внимания, живет тут еще кто?

— Нет, лаборатория расположена на первом этаже, и я не знаю, снимают ли комнаты на втором… Для трупов нужно холодное помещение, — задумчиво произнес Джон Батлер. — Хорошо бы подвал…

— Это твоя забота, — резко ответил лорд. — Меня не касается, как ты будешь проводить свои эксперименты. И пока приготовь чистый яд в том виде, в котором мы его уже использовали. Он бесцветен, прекрасно пропитывает бумагу, не оставляя следов.

— Я бы увеличил концентрацию хлорида серы, — казалось, Батлер не замечает Монкрифа и не слышит его слов. Учёный лихорадочно просматривал свои записи. — Нужны не только люди, но и кролики. Испытания на кроликах мне не помешали бы. Зачем зря переводить людской материал.

— С кроликами, думаю, проблем не будет, — Реджинальд скривился. — Если ты намекаешь на деньги, то на кроликов они найдутся. Покупай, сколько нужно.

Ему всё сильнее хотелось уйти из лаборатории. Маска не давала нормально дышать, а разговор с Батлером расшатывал нервы.

— Вода, жидкости… Это большая недоработка, — бормотал Джон. — Слишком узко применение. Мне бы попасть в немецкие лаборатории. Слышал, там добились больших успехов.

— Вот этого не жди! — припечатал Монкриф. — Твоё место здесь. Что касается успехов немцев, так то неудивительно. Они готовятся к войне.

Учёный будто очнулся и внимательно посмотрел на лорда. От взгляда его по-рыбьи выпученных глаз почти прозрачного, бледно-голубого цвета хотелось поёжиться. Редкие волосёнки прилипли ко лбу. Впалые щёки и тщедушная фигура под заляпанным, бывшим когда-то белым халатом говорили о том, что Батлер недоедает. Денег ему хватало. Видимо, не хватало времени — он постоянно торчал в лаборатории. «С одной стороны, подобное усердие похвально, — подумал Монкриф. — С другой стороны, силёнок бы хватило. Надо по-дружески посоветовать есть обильнее».

— Ты бы получше питался, друг мой, — лорд, старательно скрывая брезгливость, похлопал учёного по плечу. — Совсем исхудал.

— Да-да… Постараюсь… Что война? Думаете, скоро начнется?

— Не бери в голову. Вряд ли скоро. А может и вообще не начнется. Наша задача иного порядка. Не забывай: мы служим своему отечеству. Помни, кто тебе пробил место в университете, кто оплачивает наши расходы. Немцы? Нет, друг мой. Поэтому оставь их в покое и работай самостоятельно. Нужны кролики — покупай кроликов. Нужны люди — бери людей. Тех, кто плохо лежит, — Реджинальд рассмеялся над собственной шуткой. — И займись помещениями. Я зайду завтра.

— Мне бы знать ваш адрес для срочных сообщений, — промолвил Батлер. — Мало ли…

— А ты обойдись без «мало ли», — отрезал лорд, снова перейдя с дружеского на холодный, отстраненный тон. — Нельзя, чтобы нас как-то могли связать друг с другом. Мне и так приходится приходить сюда лично. Надеюсь, за мной не следят. Поводов не давал. До завтра!

Резко развернувшись, Монкриф зашагал к выходу. С облегчением он сорвал с лица маску, скомкал и засунул в карман — выбросит где-нибудь подальше. Когда лорд отказывался давать Батлеру свой адрес, он непроизвольно думал о пытках. Если ученого по какой-то причине арестуют, то вполне могут пытать… Не пытать, так сильно бить точно. Когда ты ничего не знаешь, то сколько ни бей, толку никакого. Имени лорда Батлер тоже не знал. Фактически, в его гениальной голове хранились лишь знания о получаемом ядовитом веществе.

Выйдя из обшарпанного дома, Монкриф раскрыл зонтик и быстрым шагом направился к ближайшей оживленной улице. Хлюпая ботинками из крокодиловой кожи по лужам, он добрался до ресторана с французской кухней. Картавых врагов родины он ненавидел куда сильнее, чем русских, но возле лаборатории ловить экипаж лорд не хотел — следовало всячески замести следы и вызвать экипаж отобедав…

Несмотря на совет Монкрифа, Батлер есть не стал. Он снял перчатки, маску и халат. В другом крыле дома проживала хозяйка. К ней и отправился учёный.

— Мадам, — поприветствовал он пожилую женщину в капоре, с вязаньем в руках, — нет ли у вас еще комнат? Мне выделили специальную стипендию для продолжения исследований. Хотел бы к вам переехать, чтобы не тратить время на дорогу.

Хозяйке дома англичанин категорически не нравился. Но состояние финансов не оставляло выбора. В её крыле на первом этаже жила она сама, а второй сдавала врачу с семейством. Когда-то эта московская улица считалась хорошим местом. Но с годами дома обветшали, а построенная неподалеку фабрика лишила жителей милейшего сквера и свежего воздуха. Сдавать комнаты становилось всё тяжелее…

— Да, молодой человек, — ответила она, стараясь не смотреть на визитёра, — в вашем крыле все комнаты свободны. Я вам дам ключи. Смотрите, что вам приглянется.

Глава 2

Уже несколько десятилетий Английский клуб располагался в особняке на Тверской улице. В нем находилось множество комнат разных размеров: библиотека, столовая, гостиная, бар, бильярдная, каминный зал, комнаты для карточных игр и, конечно, прославившаяся на всю Москву кухня огромных размером с собственным ледником. Позади клуба раскинулся большой парк с прудами. В клубе было три этажа, но основные комнаты находились на втором. Левое крыло обычно предназначалось для кулуарных суаре, в более или менее узком кругу. Там, в том числе, традиционно встречались поэты. Но в этот вечер к особняку на Тверской подъезжали экипажи тех, кого пригласили на «Ночь Гая Фокса».

Первым, ровно к десяти вечера, приехал непривыкший опаздывать Герман с «другом». Радецкий немного нервничал, но его супруга не показывала никаких признаков волнения. Мужской костюм сидел на ней великолепно, хотя сшили его буквально за три дня. Ольга Михайловна считала, что в этом мире всё возможно — было бы желание. В данном случае желание портных успеть к сроку подкреплялось приличной суммой денег.

Внутрь их пропустили без проблем, ни на секунду не усомнившись в том, что с Германом Игнатьевичем прибыл мужчина. Наверное, иное даже в голову не приходило. У них взяли верхнюю одежду и цилиндры. Далее проводили в левое крыло.

— Вот видишь, я же тебе говорила! — радостно воскликнула Ольга Михайловна.

— Тише, душа моя, тише! Твой голосок выдает тебя! — громко зашептал Радецкий. — Старайся не расслабляться. Вдруг зайдет кто-то из обслуги и потом донесет управляющему.

Ольга беззаботно махнула рукой, но стала говорить чуть менее громко:

— Смотри, здесь всё не так, как во время собрания поэтов. Гостиная похожа на старинный английский замок. — Через широко распахнутые двери она прошла в следующую комнату. — О, а в столовой накрыты столы! Фуршет!

Третья комната особых изменений не претерпела. Сразу из столовой можно было попасть в небольшую библиотеку, которая напоминала свою старшую сестру из основного здания, только размером поменьше.

В этот момент появились следующие гости: Каперс-Чуховской с Бобрыкиным и Свешниковым. Не сговариваясь, они прибыли одновременно, столкнувшись у центрального входа.

— Привидений пока нет? — вместо приветствия спросил с улыбкой штабс-капитан. Никифору Ивановичу Свешникову исполнилось тридцать. Он успел повоевать и получить награды. В клубе пока, как и Радецкий, был кандидатом. На нём прекрасно сидела военная форма, которой он не изменял ни при каких обстоятельствах. Знакомые поговаривали, что штатское Свешников не носит, так как молодых барышень больше привлекают мундиры.

— Пока нет, — с улыбкой ответил Радецкий. — Но ждем-с. Обещали.

В гостиной на портреты английских дворян навесили паутины. Стены были обиты темно-синей тканью, которая выглядела тяжелой и, несмотря на свет от свисавшей с потолка люстры, делала комнату более темной, чем она была на самом деле. Большой камин, располагавшийся слева от завешенного портьерами окна, украсили высокими канделябрами, громоздкими часами и фотографиями в серебряных рамах. На фото едва различались лица людей, впрочем, их особо никто не брался разглядывать.

— Наверное, родственники управляющего, — прокомментировал Каперс-Чуховской. — Он же англичанин, не так ли?

По всей гостиной были расставлены кресла с высокими спинками и оттоманки, низкие столики, на которых лежали тонкие кружевные салфетки и английские газеты. Так как никто из присутствовавших по-английски не читал, ими особо не интересовались. Шаги приглушались лежавшим на полу толстым ковром…

Тут в гостиную вошла следующая пара гостей: граф Сиверс с «другом». Генриетту тоже пропустили без проблем, хотя её пышные формы едва скрывали брюки свободного покроя и не сильно приталенный фрак. Прямо вслед за Сиверсами вошли еще двое. Как полагали гости, один из них являлся герцогом Карлом де Шоссюром, а вот второй оставался загадкой. Ни Сиверс, ни Радецкий в списках девятого гостя не припоминали.

— Позвольте представиться, — слегка кивнув, сказал по-французски герцог, — Карл де Шоссюр. И со мной мой друг… — почему-то монегаск на мгновение замешкался, — племянник княгини Килиани, Георгий. Тоже князь. Прошу любить и жаловать. У нас общие знакомые в Москве. Просили взять с собой.

Радецкий прошептал на ухо Сиверсу:

— Мы же просили незнакомых людей не приводить. Только тех, кто был в списке. Странный молодой человек.

— Я не смог предупредить де Шоссюра, — также шепотом ответил граф. — Не нашел, где он остановился, и решил, что от него не стоит ждать неожиданностей. Однако вот-с…

Георгий Килиани выглядел странно. Что в нем было не так, сказать сложно, но ощущение чего-то непонятного Германа Игнатьевича не оставляло. Красивое, благородное лицо, напоминавшее саму княгиню Веру Килиани; пышные усы, густые вьющиеся волосы, забранные в хвост… Размышления прервала Ольга Михайловна, поманившая мужа пальчиком.

— Дорогой, а ведь перед нами третья дама на сегодняшнем суаре, — промолвила она, хитро подмигивая.

— Как дама?! — Герман не верил своим ушам.

— Это сама княгиня, а вовсе не её таинственный племянник. Сними с нее усы и всё становится понятно. Росточку невелик, фигура, как у нашей Генриетты — совсем не мужского складу. В общем, готова поспорить, что это Вера Килиани собственной персоной.

— Интересно, знает ли об этом герцог, — хмыкнул Радецкий. — Или его не посвятили в маскарадные переодевания?

Представления гостей продолжались недолго: большинство друг друга знали. Прервав первые минуты едва завязавшихся бесед, в гостиную вошёл управляющий клубом Чарльз Маршев.

— Добрый вечер, господа! Организатор сегодняшнего действа просил сообщить вам о намеченной программе. Ну, во-первых, от себя скажу, что нынче в клубе кроме вас никого нет. Так случилось, что в основном здании нельзя пользоваться, простите, туалетными комнатами. Нам пришлось их запереть, и до прихода господ ремонтников, которые прибудут уже завтра, вход в клуб будет закрыт. Но вам не нужно волноваться. В этом крыле две собственные туалетные комнаты, с которыми ничего не произошло.

«Племянник» княгини Килиани быстро перевёл де Шоссюру сказанное.

— Я понять, — кивнул тот. — Немного понять русский, хотя не говорить. Ma grand-mère était russe. Еlle m'a parlé en russe[5].

— Но во всем есть свои плюсы. Таким образом, волноваться о посторонних не приходится. Для вас запланирован фуршет в столовой, развлечения. К вашим услугам библиотека. Будет представлен отрывок из пьесы Шекспира, а также неожиданное появление привидений. Но дам у нас тут нет, поэтому в обмороки падать некому, — засмеялся управляющий. — Итак, прошу пройти в столовую. К полуночи придут актеры. А я откланиваюсь и желаю хорошо провести время.

Гости послушно пошли в столовую. Радецкий тут же оценил старания шеф-повара. Недалеко от двери, по правую руку, стоял стол с напитками: различные водки, джин, коньяк, виски, вина, шампанские и ликеры. Там же поставили соответствующие напиткам рюмки и бокалы всех размеров. На соседнем столике стояли тарелки, приборы, салфетки и блюда с нарезанным хлебом, французскими булками и пирожками. Центральный стол, как и положено, был чуть выше обыкновенных, чтобы за него не вздумали садиться — фуршет есть фуршет. На нем плотно друг к другу стояло огромное многообразие закусок, которых хватило бы на гостей вдвое, а то и втрое больше. Но суаре планировалось далеко за полночь, поэтому подходов к столу явно будет немало.

Прислуживал в столовой помощник следователя Фёдор Самоваров, ловко разливавший желающим напитки. Также в его задачу входило вовремя убирать использованную посуду и опустевшие блюда. О таком распределении обязанностей просил шеф-повара Радецкий, якобы ради большей практики для своего протеже. Основную кухню тоже закрыли, как узнал от Феди Герман Игнатьевич. Персонал отпустили домой. Новенькому другие официанты посочувствовали — мол, попал на обслуживание закрытого суаре и теперь придется работать, в отличие от них. Фёдор картинно повздыхал, делая вид, что сильно расстроен.

— Нам надо следить за всеми, чтобы чего не случилось, — к Радецкому подошел Сиверс, успевший взять себе тарелку с крохотными корзиночками, наполненными салатом из крабов. — Эх, не считаю фуршеты удобными. Ходишь как неприкаянный.

— Мы можем набрать закусок и сесть в гостиной или библиотеке, — предложил Герман Игнатьевич.

— Лучше в гостиной. Оттуда видна и столовая, и библиотека. Не все комнаты целиком, но наблюдать удобнее.

На том и порешили. Краем глаза Радецкий увидел, что жена подошла к Генриетте, и они зашептались, посмеиваясь совсем на женский лад. Вскоре они направились к Георгию Килиани, кем бы он ни был, и Герман понял, что дамы собрались выводить его на чистую воду. «А если он это он?» — подумал Радецкий, осуждающе покачав головой.

— Наши супруги полагают, что племянник княгини Килиани тоже женщина! — зашептал он Сиверсу. — И вот теперь идут к нему, как я понимаю, с разоблачением. А вдруг они ошибаются?!

Ефим Карлович вздохнул.

— Нет, не ошибаются. Я знал, что княгиня тоже принимает участие в маскараде.

— Как?! — непроизвольно вскрикнул громче, чем следовало бы, Герман Игнатьевич. — Откуда?

— Видите ли, моя супруга дружна с княгиней. И проболталась об их с Ольгой Михайловной планах. Да, понимаю ваше осуждение, но такова женская натура. Короче говоря, скучающей Вере Георгиевне приспичило присоединиться. Предвижу ваш вопрос. Нет, де Шоссюр не в курсе. Его, как новоявленного члена клуба, попросили сопровождать… молодого человека.

Вера Килиани, обладавшая большим состоянием и огромным количеством свободного времени, действительно, скучала. Её муж застрял в Грузии по делам. Княгине не хотелось ехать к нему в жуткую провинцию, так как там было бы гораздо более тоскливо. В Москве она перепробовала, казалось, все возможные развлечения, но молодой, двадцатипятилетней женщине хотелось большего. Маскарад и авантюра с проникновением в мужскую святая святых пришлись ей по душе. Проявив невообразимую находчивость, княгиня выяснила, кто будет присутствовать, и обнаружила в списке герцога, с которым они с мужем познакомились летом на Лазурном берегу. Она написала ему письмо с просьбой провести «племянника» в клуб, что тот и сделал.

Радецкому всё более не нравилась затея с переодеваниями. Тут и так сложно было предугадать, на кого решится поднять руку убивец. Останься дамы дома, на целых три человека было бы меньше заботы.

— Не переживайте, — ворвался в его мысли голос Сиверса. — Мне кажется, сегодня никого не убьют. Посмотрите, нас всего девять человек. Мы все друг с другом знакомы. Кроме де Шоссюра. Но вряд ли он наш убивец. Сомневаюсь. Да и смотреть в его направлении проще, чем искать иголку в стоге сена. Если даже это он, наше внимание только на него и будет направлено. Среди обслуги у нас один Фёдор. Уж он точно вне подозрений. И следит со своего официантского поста, аки тот орел. А поломка в туалетных комнатах основных залов клуба вообще избавляет нас от волнений, ведь кроме нас в особняке никого больше нет.

— Однако вы забываете об артистах, — возразил Герман Игнатьевич. — Что если преступник среди них?

Не успел он досказать свой вопрос, как в гостиную начали заходить актёры.

— Добрый вечер, господа, — громко поприветствовал один из них. — Нам нужно буквально минут десять, и мы будем готовы дать вам небольшое представление.

Все четверо уже были переодеты в свои костюмы и теперь начали расставлять нехитрый реквизит, намереваясь устроить импровизированную сцену возле камина.

— Не будемте мешать, господа! Подождем в других комнатах, — призвал Сиверс.

Начавшие заходить в гостиную ретировались обратно, ничего не имея против того, чтобы продолжить закусывать стоя.

По прошествии некоторого времени актёры сообщили о своей готовности дать представление. Видимо тот, кто у них был за главного, объявил:

— Уильям Шекспир! Макбет! Акт четвертый! Представьте, господа, — стал говорить он нараспев, — что здесь не теплая гостиная с коврами, а пещера! В которой ведьмы три в котле мешают варево свое. Представьте не камин — костер, пылающий во тьме лесной.

Гости полукругом расселись в кресла и на диванчики. Актёры погасили люстру и зажгли свечи. Радецкий поёжился. В полутьме предотвратить преступление будет весьма непросто. К камину вышли три ведьмы, которых изображали мужчины. «Какой поворот судьбы, — подумал Герман, — у нас тут женщины изображают мужчин, а там мужчины женщин под стать театру времен Шекспира».

— Жарко, жарко, пламя ярко! Хороша в котле заварка![6] — завопили актёры, делая вид, что мешают что-то в котле. Одна из «ведьм» знакомым голосом пропела: — У меня разнылся палец: к нам идет дурной скиталец. Подымайся, крюк, чей бы ни был стук!

— Входит Макбет! — объявил главный актёр, который, судя по всему, изображал этого самого персонажа: — А, черные полночные карги, чем заняты? Узнать хотел король-убийца судьбу свою! И ведьмы согласились ему предсказывать её!

Одна из ведьм в тот момент куда-то пропала, но после слов двух оставшихся «Появись! Низший, высший, не таись!» актёр снова появился в своей хламиде и со шлемом в руках. Действие продолжалось, и очередной его выход был уже с окровавленным «младенцем». Дамы непроизвольно ахнули. Герман также непроизвольно их успокоил:

— Это кукла.

После следующих реплик зрителям продемонстрировали корону и полено. Затем Макбет выкрикнул:

— Одно скажите, если ведать вам дано: придет ли к власти в этом королевстве потомство Банко?

Две ведьмы заорали: «Не стремись узнать!», но Макбет оказался настойчивым. Поэтому те велели кому-то явиться. Перед зрителями явился актёр, игравший третью ведьму, а потом призрака, который показывал шлем, куклу и корону с поленом. Судя по реплике Макбета, теперь он изображал привидение, а точнее — призрак Банко:

— Ты слишком сходен с духом Банко! Прочь! — возопил Макбет, размахивая руками, будто он мух от пирога отгонял.

Призрак, чуть шатаясь, ходил туда-сюда, две ведьмы танцевали вокруг импровизированного котла, который по их замыслу изображал стол. Макбет ругался, перекрикивая стоны и завывания призрака. Тени, отбрасываемые пламенем свечей, плясали по стенам. Фёдор, пытаясь хоть что-то разглядеть, разносил желающим напитки. А со страху понадобились они многим. Герман Игнатьевич порадовался, что посторонних официантов не приглашали, а то в памяти всплывало злосчастное суаре княгини Килиани. Тем более, она сама здесь присутствовала, наводя на печальные мысли.

В финале Макбет заорал дурниной:

— Где ведьмы? Скрылись? Этот черный час будь вечно проклят в календарном счете!

После чего актеры зажгли люстру, задули свечи и начали кланяться.

— Угощайтесь, закуски в столовой, — проявил любезность Каперс-Чуховской, питавший к актерам не слабость, а жалость. Сам он иногда хаживал на спектакли, но исключительно из обязанности посещать некие громкие мероприятия, а не из любви к театру.

— Благодарим, — ответил за всех «Макбет», — но час поздний, и мы, пожалуй, пойдем. Тем более, что швейцар и управляющий нас специально ждут, чтобы покинуть клуб.

Ольга Михайловна велела Фёдору быстро собрать актёрам хоть пирожков и передать их вместе с непочатой бутылкой водки. Театр она любила, но тоже испытывала к артистам жалостливые чувства и отпускать с пустыми руками не хотела.

Наконец, актёры ушли. Все вернулись в столовую обсудить Шекспира и более интересные, пусть и обыденные темы. Радецкий принялся оглядывать гостей. Ему очень не нравилась темнота во время спектакля, и теперь он слегка нервничал — не случилось ли чего.

В тот момент и раздался крик из библиотеки. Герман Игнатьевич мгновенно понял, что кричит женщина. Быстро отыскав взглядом Ольгу Михайловну, он осознал, что кричала Генриетта. Впрочем, княгини Килиани тоже в столовой не наблюдалось.

— Что случилось? — закричал Сиверс, признав голос своей супруги, и побежал в библиотеку. За ним поспешил Радецкий.

— Ей плохо, — еле двигая бледными губами, произнесла Генриетта, когда они вошли в комнату.

Позади Радецкого и Сиверса столпились остальные гости, которым сложно было увидеть, что произошло. Однако для Германа Игнатьевича и Ефима Карловича картина предстала очевидной: Вера Килиани без чувств откинулась в кресле. Перед ней, на столике лежал старинный фолиант, раскрытый на одной из первых страниц. Герман подошел ближе.

— Мне кажется, она умерла, — сказал он тихо.

С извинениями пробираясь в библиотеку, к нему уже направлялся Фёдор.

Глава 3

Свешников опередил помощника следователя.

— К сожалению, у меня большой опыт. Военные действия, — сухо произнес он, дотрагиваясь до запястья княгини. — Пульса нет. Вы правы, Герман Игнатьевич, Георгий Килиани мертв.

— Простите, но лучше до нее не дотрагиваться, — встрял подошедший к креслу Фёдор. — И до этой здоровой книги тоже.

— А вы кто? — возмутился штабс-капитан. — Ваше дело у стола прислуживать! И почему вы упорно говорите о племяннике княгини, как о женщине?

— Никифор Иванович, не ругайтесь, — вступился за Самоварова Радецкий. — Позвольте представить: помощник следователя Фёдор Самоваров. Видите ли, из-за известных вам печальных событий последнего времени мы решили, что присутствие профессионала нам не помешает. Поэтому Фёдор в виде официанта пытался вести наблюдение… Не помогло.

В библиотеке уже собрались все гости. Они в ужасе смотрели на мёртвую княгиню, не в силах произнести ни слова. Первым очнулся герцог де Шоссюр:

— Ce qui s'est passé?[7] — спросил он.

— Господа, пройдемте в гостиную, — предложил Радецкий. — Мы с Ефимом Карловичем расскажем вам, что знаем. А пока Фёдор вызовет врача и полицию.

Все послушно ретировались из библиотеки, не в силах смотреть на обмякшее тело. В гостиной Радецкий и Сиверс заняли место актеров, словно трагический спектакль не прекращался.

— Простите, господа, — рядом с ними объявился Фёдор, — но дверь кто-то запер снаружи. Никак не открывается. Выбить не представляется возможным. Шибко крепкая.

Свешников быстро прошел к выходу. Сделав несколько мощных ударов плечом, он вернулся.

— Всё верно, — доложил он. — Заперта. Не думаю, что у нас получится её открыть. Есть ли у кого-то оружие? Можно попробовать выстрелить в замок.

Оглядев гостей, Сиверс покачал головой.

— В клуб нельзя проходить с оружием. Насколько я понимаю, никто этого правила не нарушал. Что ж, господа, мы остались здесь в узком кругу. И кто-то из нас убил княгиню.

— Да почему ж вы упорно называете его княгиней?! — опять возмутился штабс-капитан. Он хмурился и никак не мог взять в толк, что происходит. Нераскрытое убийство, совершенное в его доме, не выходило у него из головы. А сегодняшний инцидент нервировал еще больше.

— Так, придется раскрыть карты, — Радецкий развел руками. — Итак, среди нас находятся три дамы.

— Quoi? — герцог вскочил с оттоманки. — Три дам? Les femmes?! Сela ne peut arriver qu'en Russie! Les dames sont dans le club pour gentlemen![8]

Кроме Свешникова и де Шоссюра, больше никого не удивило произошедшее. Бобрыкин и Каперс-Чуховской давно догадались, кто скрывается под видом мужчин. Лица им сразу показались знакомыми, а при ближайшем рассмотрении этих «господ» они оба удостоверились, что видят перед собой Генриетту и Ольгу. Про княгиню Килиани они не догадывались, но где две — там и три, поэтому не сильно поразились её маскараду. Скорее, их поразила её смерть.

— Я бы выпил, — произнес ошарашенный Свешников. — Фёдор, по старой памяти, может принесёте нам напитков? Уверен, не мне одному они понадобятся.

Помощник следователя спорить не стал и послушно отправился в столовую. Но тут к всеобщему изумлению из-за портьеры вышел актер, изображавший призрака. На его лице по-прежнему лежал грим, делавший его бледнее самой смерти, в чем можно было легко удостовериться, пройдя в библиотеку и сравнив с лицом княгини. На нём болталась серая, длинная хламида; голову прикрывал капюшон.

— Не пейте! — прокричал он, протягивая вперед руки. — А вдруг княгиню отравили! А вдруг не фолиант причиной стал, а яд, добавленный в напитки!

Несмотря на крепкую нервную организацию, Ольге Михайловне захотелось упасть в обморок. Генриетте Сиверс совсем поплохело и, вопреки совету призрака, выпить захотелось еще сильнее. Мужчины к обморокам склонны не были, а вот от крепкого тоже не отказались бы.

— Вы кто? — очнулся наиболее из всех крепкий духом штабс-капитан. — Вы же все ушли…

— Это следователь Курекин, — понуро признался Радецкий. — Пётр Васильевич.

— Он же умер? — еле слышно произнёс Бобрыкин, стряхивая оцепенение и глядя на следователя, как на настоящего выходца с того света.

— Не совсем, — ответил Курекин. — Выжил, как видите. Сейчас я схожу, смою эту гадость с лица и расскажу всем, что случилось. Пока ничего в столовой не трогайте. В библиотеку я тоже загляну, чтобы осмотреть княгиню…. Устроили тут маскарад, понимаешь, — последнюю фразу он пробормотал себе под нос. Но Герман Игнатьевич её услышал, и был полностью согласен со следователем. Ведь если бы дамы не начали переодеваться, то княгиня не последовала бы их примеру, а соответственно её бы не убили.

Пока Пётр Васильевич отсутствовал, в гостиной все молчали, думая каждый о своем. Дамы сидели на оттоманке; Свешников ходил из угла в угол, теребя рыжеватый ус; Бобрыкин с Каперсом-Чуховским расположились в креслах рядом друг с другом; Радецкий и Сиверс так и остались стоять возле камина; герцог де Шоссюр похлопывал перчаткой по колену — он сидел на стуле нога на ногу и всем видом показывал своё негативное отношение к происходившему. Фёдор встал возле входа в столовую, твёрдо намереваясь держать оборону и никого к напиткам не пущать.

Минут через десять появился Курекин. Он имел уже вполне узнаваемый вид, но переодеться ему было не во что, поэтому привиденческая накидка по-прежнему болталась на доблестном страже порядка. В глубине души Курекин надеялся, что выдавать себя не придется, и вообще всё пройдет благополучно. Гражданский костюм он оставил в гардеробной для слуг клуба, не думая, что доступ в основное здание будет кем-то перекрыт.

— Начну с княгини, — объявил он, встав рядом с камином, где уже устроились Радецкий и Сиверс. Втроем им бы продолжить играть Шекспира, но слов из «Макбета» они не знали, да и не до того было. — Я осторожно, однако очень внимательно осмотрел жертву. Явное отравление цианидом.

— Опять?! — охнула Ольга Михайловна.

— Да, сударыня, опять! Уже третье отравление, что позволяет мне полагать это делом рук одного и того же преступника. Отравление цианидом происходит быстро, почти мгновенно. Видимо, первые признаки никто не заметил, так как княгиня ушла в библиотеку. Возможно, она и не подозревала, что отравлена, и почувствовав себя плохо, удалилась прийти в себя. Чувствуется запах горького миндаля. Кожа княгини сохранила яркую окраску, хотя уже прошло время после её смерти.

— Как же неудобно быть мужчиной! — воскликнула Генриетта Сиверс. — У меня нет с собой веера. А от таких рассказов хотелось бы обмахиваться!

— Извините, — с поклоном ответил Курекин и продолжил, внутренне ехидствуя: мол, захотели барышни попасть в клуб и притвориться мужчинами — пожинайте же плоды своего необдуманного поступка. — Так вот, полагаю, что это таки цианид. Но! — Воздел он указательный палец к потолку, а Сиверс в это время передал жене газету, предложив вместо веера обмахиваться ею. — Несмотря на явные признаки, прошу категорически воздержаться от прикосновений к фолианту. Я попрошу господина Радецкого, не касаясь, посмотреть и сказать, та ли это загадочная книга, которую так сильно стерегут «Хранители истины»…

— Я тоже могу взглянуть, — вмешался Сиверс. — Уверен, я знаю содержание лучше, чем Герман Игнатьевич, и смогу его определить с любой страницы.

— Хорошо, — кивнул следователь. — Пройдемте вместе.

Трое мужчин удалились из комнаты, оставив гостей сидеть в ожидании.

— Выпить бы, — недовольно проворчал Каперс-Чуховской.

— Да и закусить не мешало бы, — поддержал его Бобрыкин.

— Как вы можете, господа, в такой трагический момент думать о еде! — Генриетта посмотрела на них с осуждением.

— Голодно, — виновато ответил Афанасий Никифорович.

— На нервной почве-с часто хочется есть, — подтвердил с поклоном штабс-капитан Свешников. — И пить тоже. Водка-с снимает напряжение. Мы на войне всегда после боя пили нещадно! — Он с гордостью посмотрел на графиню Сиверс, словно совершил великий подвиг.

Рассуждения прервали вернувшиеся:

— Да, вынужден признать: фолиант наш, — кивнул Ефим Карлович. — Либо его выкрали у Германа Игнатьевича, либо это другой экземпляр, непонятным образом попавший в Россию. Насколько я знаю, здесь был только один.

— Проверить наличие у меня фолианта не представляется возможным, — продолжил Радецкий, — так как выйти мы пока отсюда не в силах.

— Вывод следующий, — размахивая хламидой, объявил Курекин, — напитки не пьем, а лучше и не едим. Фолиант не трогаем. Да, скорее всего, княгиню отравили цианидом, но мы не должны исключать вероятность того, что отравили страницы книги, и она их трогала. Врач, который меня лечил, сказал, что признаки пропитавшего бумагу яда до сих пор плохо изучены. Это новое вещество, и если княгиня дотронулась руками до лица, то вполне возможно, он действует похоже.

Свешников перестал прохаживаться по гостиной и встал напротив Петра Васильевича.

— Фолиант, бог бы с ним. Кому его надо трогать. А вот как с едой и напитками быть? Мы здесь явно до утра. Пока не придет управляющий. Есть же способ как-то избежать воздержания?

— Вашблагородь! — окликнул следователя Фёдор, которому тоже страсть как хотелось перекусить. — А ведь мы можем обнюхать бутылки и стаканы. Скорее всего, раз предыдущих жертв травили при помощи вина и абсенту, налитого в рюмки, то полагаю, сегодня тоже воспользовались этим способом. Раз, цианид пахнет и пресильно, то мы сможем быстро выяснить, откуда идет запах.

— А ведь верно! — похвалил Пётр Васильевич молодого помощника. — Нам понимание, как произошло отравление, в любом случае необходимо. Пошли, Федь, исследуем посуду.

Герман Игнатьевич, как знаток кулинарных запахов, вызвался в помощники, и они удалились в столовую. Из гостиной оставшиеся наблюдали, даже с ноткой зависти, как те трое брали салфеткой бокал за бокалом и принюхивались. Использованную посуду Фёдор составлял на дальний стол, исправно исполняя свои обязанности официанта, поэтому процедуру закончили быстро, обнаружив пахнущий миндалем бокал из-под шампанского. Затем, на всякий случай, обнюхали использованные тарелки, но, как и следовало ожидать, они пахли только едой, которая на них когда-то лежала. В конце понюхали и открытые бутылки.

— Бокал, в котором предположительно был цианид, я поставил в библиотеку рядом с фолиантом и… телом княгини, — сказал, вернувшись в гостиную, следователь. — И всё же, давайте не будем использовать открытые бутылки. Видите ли, запах в большом объеме жидкости мог стать не таким резким.

Каперс-Чуховской привстал и заглянул в столовую.

— О, так открыли совсем немного, — с облегчением произнес он. — Вполне выполнимая ваша просьба, Пётр Васильевич. Закрытого нам до утра точно хватит.

— Хорошо, на том и порешим. Федя, поставь, будь добр открытые в библиотеку, чтобы их не перепутать, — попросил Курекин. — Я вижу, господа, вы голодны. Честно сказать, я тоже. Хотел бы вас опросить, но давайте сначала перекусим.

Все пошли в столовую. И даже Генриетта, обмахивавшаяся газетой и имевшая довольно бледный вид. Фёдора обременять не стали — как ни как помощником следователя оказался, и принялись обслуживать себя самостоятельно. Впрочем, про дам не забыли, наполнив им бокалы. Генриетта попросила красного вина, не решившись пить шампанского, которое убило княгиню, хоть и из закрытой доселе бутылки. А Ольга Михайловна предпочла коньяку.

— И всё же, Пётр Васильевич, родной, вы так и не рассказали про свое чудесное выздоровление! — после трёх корзиночек с кусочком масла и красной икрой к Бобрыкину вернулось ровное настроение. С каждой корзиночкой он выпивал по рюмке водки, что тоже способствовало упорядочиванию мыслей.

— Расскажу, от чего ж не рассказать, — Курекин дожевал кусок ветчины и потянулся за пирожком. — В первую очередь за свое спасение должен поблагодарить Ольгу Михайловну и Германа Игнатьевича. Ольга Михайловна быстро вспомнила о том, что ей напоминал странный запах горчицы и чеснока, идущий от бумаги. Действительно ходят слухи о подобном яде, который не оставляет следов, да и запах исчезает довольно быстро.

— Lost, — мрачно произнес молчавший доселе герцог. — C'est comme ça que les Anglais l'appellent[9]. — Он брезгливо поморщился.

— Вот господин де Шоссюр в курсе дела. В отличие от цианида, смерть наступает не мгновенно, что затрудняет расследование ее причин. Герман Игнатьевич настоял на том, чтобы я поехал домой, и прислал Алексея Фомича. Сей доктор весьма опытен. Он использовал методы китайских врачей, какие-то специальные мази, и начавшие проступать на коже волдыри исчезли очень быстро.

— Таким ядом, получается, травить имеет не сильно большой смысл? — заметил Свешников. — Если заметил неладное, можно вполне выздороветь?

— Видите ли, Никифор Иванович, весь расчет на то, что письмо вынут, будут трогать и так, и эдак без опасений. Потом будут трогать лицо, брать еду. Сразу врача не вызовут. А и не всякий врач сообразит, что делать. Я сразу положил послание в пакет, а усилиями Ольги Михайловны мы смогли предотвратить дальнейшее распространение яда по коже. Планировали убить вовсе не меня, а господина Бобрыкина. Покушавшийся даже не предполагал, что я буду присутствовать на ужине господина Радецкого. Запахи горчицы и чеснока вполне могут витать в столовой, где подается множество разных блюд. В общем, расчет был правильным, но не удался. Оттого, что случайности порой правят бал! — заключил Пётр Васильевич. — Что ж, господа, довольно обо мне. Давайте воспроизведем, где кто находился во время покушения. Начнем с того момента, когда актеры начали спектакль. До выключения света я точно видел княгиню Килиани среди зрителей.

Курекин сходил в библиотеку и вернулся с большими листами бумаги, на которых был изображен вензель клуба, и с карандашом, приготовившись записывать.

— Итак, возле окна в кресле сидели вы, Герман Игнатьевич, насколько я помню.

— Верно, — кивнул Радецкий. — Рядом со мной на оттоманке расположилась моя супруга, Ольга Михайловна.

— Потом сидела я, — вступила Генриетта. — На второй оттоманке.

— Возле графини Сиверс стоял я, — отчитался Фёдор. — Как раз при входе в столовую.

— Получается, мимо тебя пройти не могли?

— Получается так, вашблагородь! Только после спектакля и то буквально несколько минут. Вскоре нашли уже труп. Простите, — извинение с поклоном было обращено к дамам.

— Мы с Севастьян Андреевичем тоже сидели рядом, в креслах, — поедая кусок сытного шепардского пирога сказал Куперс-Чуховской. — И как раз рядом с нами расположилась несчастная княгиня. Но мне лично её плохо было видно, так как она сидела чуть позади.

— Верно, — подтвердил Бобрыкин. — Особо не видели княгиню. Смотрели на актеров и друг другу что-то иногда говорили.

— Я стоял в углу, облокотившись о витрину с английскими молочниками, — сообщил Свешников. — Как раз за княгиней. Когда актеры пришли, я их разглядывал и уходить с того места не стал.

— И я в углу, только в противоположном, — вступил в беседу Сиверс, — сидел за Германом Игнатьевичем на банкетке.

Герцог де Шоссюр понял, о чем спрашивают и завершил картину:

— Сидеть право от вход столовая, — с трудом подбирая слова, сказал он. — За княгиня, который я считал джентльмен.

— Да-да, — пришел на выручку Свешников. — Я стоял в углу, а герцог сидел по другую сторону от витрины на банкетке, облокотившись спиной о стену и сложив руки на груди. Он мне напомнил почему-то Наполеона, от того и запомнил.

Показалось, что монегаску сравнение не понравилось, но он лишь кивнул, подтверждая слова штабс-капитана.

— Благодарю, господа! — Пётр Васильевич закончил отмечать на листке месторасположение гостей. — Посмотрите, всё ли верно я понял? И смотрите не только себя, но и соседей. Вдруг кто чего напутал.

На край стола, на котором стояли многочисленные закуски, следователь положил дело рук своих. Выглядела схема примерно так:

Сиверс Фёдор де Шоссюр Свешников

Радецкий Ольга Михайловна Генриетта Княгиня Килиани

Бобрыкин Каперс-Чуховской

— Я именно так и помню, — прокомментировал он. — Конечно, мне мешала необходимость говорить слова из Шекспира, но глаз наметан, запомнил верно.

Остальные согласно закивали: Курекин записал и нарисовал точно согласно их словам.

— Это единственная прекрасная новость, — заключил он. — В остальном мы находимся в крайне затруднительном положении. Дело в том, что убить княгиню Килиани мог только кто-то из присутствующих. Фёдора и меня самого я исключаю из списка подозреваемых по понятным причинам. А вот восемь сидящих передо мной человек, к сожалению, попадают под подозрение.

— Постойте. Давайте уточним, — вмешался Свешников. — Я, например, не знал, что Георгий Килиани, которого привел достопочтимый герцог, является самой княгиней Килиани. Уверен, её убил знавший, кто на самом деле скрывается под мужским костюмом.

Все внимательно посмотрели на следователя. В обращенных на него взглядах он читал признание в полной невиновности. А когда бывало иначе? Обычно преступник, решавшийся на подобное убийство, обладал крепкими нервами и его нелегко будет вывести на чистую воду. По крайней мере, не при помощи игры в гляделки, которая с более впечатлительными натурами вполне могла дать плоды.

— В чем-то вы правы, Никифор Иванович. Но есть одна большая проблема. Признается ли тот, кто знал, что Георгий — это Вера Килиани, но притворялся, что не знал? Простите, я имею в виду, что любой тут может сказать, что был не в курсе.

— Мы с Генриеттой знали и не скрываем это, — Ольга Михайловна пожала плечами. — Мы и сами переодеты в мужчин. Знали мой муж и Ефим Карлович.

— Вот видите, — развел руками Курекин. — Остальные полагаю, якобы об этом не догадывались. И я снова повторюсь: времени для совершения убийства было и мало, и много одновременно. Цианид могли подсыпать, когда угодно. Да, мы все друг друга постоянно видели. Но получается, что кто-то все же подал княгине отравленный бокал.

— Ровно как в случае с отравлением графини Шунской на собственном суаре княгини! — воскликнула Ольга Михайловна. — Какая насмешка судьбы!

— Что ж, я хотел бы побеседовать с каждым из вас, — Курекин оглядел гостей, стоявших полукругом. — Пожалуй, я попрошу Фёдора остаться с вами в столовой. Проходите ко мне в гостиную по очереди, будьте любезны. Здесь планировался фуршет и не хватает стульев. Давайте принесем из гостиной оттоманки и пару кресел. Нам там вполне хватит оставшегося.

— Предлагаю начать с дам, — предложил Герман Игнатьевич, — чтобы потом они могли спокойно отдыхать и приходить в себя после всех треволнений.

— Согласен, — кивнул Пётр Васильевич. — Пойдемте перенесём мебель, а вы пока решите, кто из вас пойдет первой.

Глава 4

Первой беседовать со следователем пошла Генриетта Сиверс де Бельфорд. Её никогда не называли по отчеству, так как его у графини просто-напросто не было. Она родилась в семье француза и русской. Даже переехав в Россию, к имени не прибавляла отчества — на европейский манер, отчего-то считая, что оно старит. Генриетта овдовела, когда ей исполнилось всего двадцать четыре года — муж, атташе французского посольства, был старше и внезапно умер от сердечного приступа. Однако уже через год она вышла замуж за Сиверса и, как считала Радецкая, на почве счастливого брака располнела, хотя по-прежнему пыталась затягивать талию в тугой корсет.

— Присаживайтесь, пожалуйста, ваше сиятельство, — Курекин почтительно отодвинул кресло. Сам он сел на банкетку напротив.

Двери в столовую Фёдор закрыл, чтобы не мешать допросу, а сам остался с гостями, продолжая следить за ситуацией. В библиотеку двери тоже закрыли, поэтому гости оказались в полностью изолированном помещении. В гостиной же установилась тишина, нарушаемая лишь доносившимся из столовой звоном посуды.

Графиня поставила бокал с красным вином на столик.

— Извините, Пётр Васильевич, решила везде с собой теперь носить свой бокал. Даже если придется пить из него разные напитки. Всё-таки жизнь мне дороже, чем правила этикета.

— Очень верное решение! — похвалил Курекин. — Всем бы проявлять подобную осмотрительность! Что ж, давайте приступим к нашему печальному делу. Я понимаю, что здесь у нас семь невиновных и всего один виноватый, но придется, извините, поговорить с каждым. Такова уж процедура.

— Я понимаю, — кивнула Генриетта. — Спрашивайте. Постараюсь ответить, хотя знаю немного.

На тех же листках бумаги, которые следователь взял из библиотеки, он продолжил делать заметки.

— Начнем со знакомства с княгиней Килиани. Когда вы с ней познакомились? В каких были отношениях?

Задумавшись, Генриетта сделала глоток вина.

— А знаете, вспомнила довольно точно. Нас с моим первым мужем представили друг другу в Париже. Мне тогда было девятнадцать, но он просто очаровал меня!

Курекин набрался терпения: свидетели бывали разные. Из кого-то слов клещами не вытащишь, а кто-то говорил много лишнего, не относящегося к делу. Ну вот при чем тут герцог де Бельфорд?

— Через год мы с ним поженились, и его как раз назначили в Москву. Тогда княгиня Килиани вместе с мужем давали шикарный бал. Всё общество собиралось у них! Конечно, мы тоже поехали. Нас не знали. И мужу следовало побыстрее входить в московские круги. На том балу мы с княгиней общались недолго. Однако после она мне прислала приглашение на суаре для дам. Когда её муж уезжал в Грузию, Вера часто устраивала подобные вечера. Понимаете, ей тогда было всего восемнадцать лет. Хотелось веселья, а князь был весьма ревнив и старался держать супругу при себе. Но на Кавказ ему приходилось ездить одному. Верочка плохо переносила дорогу.

— Вы были дружны?

— Не близко, нет. Но на её суаре ходила почти всегда. Вот, пожалуй, и вся дружба. Как раз мы с Оленькой присутствовали на том… злосчастном. Когда графиню Шунскую отравили. Какое неприятное совпадение!

Курекин отметил этот момент в своих записях. «Действительно, — подумал он, — а ведь верно. И убили точно таким же способом». Извинившись, он вышел из гостиной.

— Федюня, — зашептал он на ухо помощнику, — присматривай за Свешниковым. Видишь ли, княгиня была хозяйкой суаре, на котором отравили Шунскую. А штабс-капитан принимал у себя барона фон Гольштейна, которого закололи после карточной игры. Не люблю я подобные совпадения.

Фёдор обещал смотреть за штабс-капитаном в оба глаза, и Курекин вернулся обратно к графине.

— Враги-то какие-нибудь были у княгини? — спросил он. — Может, ревности какие?

Генриетта помотала головой.

— Не знаю, Пётр Васильевич. Князь её ревновал, да. Говаривали, что отбил её у какого-то мужчины. Но подробностей я не расспрашивала. Может, он и горячего нраву, однако явно не князь виноват в случившемся. Мужчинам Вера нравилась. Но они, как я понимаю, боялись за ней открыто ухаживать, зная нрав её мужа. Да и кому нынче нужны дуэли. Поэтому княгиня в отсутствие князя всегда давала приёмы только для дам.

— А дамы? Среди них не было вражды?

— Не похоже на то… Нет, не скажу. Да и тут у нас только мы с Оленькой. А Радецкая мухи не обидит, хоть и борется за права женщин. Но это так… больше видимость.

— Еще у меня вопрос про ваши связи с обществом «Хранители истины», — Курекин продолжал делать пометки. — Ваш муж возглавляет здесь ложу. А вы имеете к ней отношение?

— Ефим Карлович настаивал, чтобы я вступила. Мне, в общем-то, все равно, и я не стала противиться. На собрания в основном ходят мужчины. Я ни разу не присутствовала. Муж говорил, что все убитые были членами общества, и волновался по этому поводу.

— Кстати, князь и княгиня Килиани состояли в обществе?

— Про них знаю точно: нет, не состояли.

— Почему? — заинтересовался следователь.

Пожав плечами, Генриетта ответила:

— Сложно сказать. Лучше спросить об этом моего мужа. Впрочем, наверное, не всех приглашали вступать. Честно, Пётр Васильевич, не знаю, как в общество принимают, кроме того, что по кровным узам членство переходит. А вот если не родственник… то не могу сказать.

— И последний вопрос, ваше сиятельство, уж простите, что мучаю. Что вы видели во время и после спектакля? До обнаружения княгини в библиотеке. Это же вы её там нашли?

— О, да! — Генриетта промокнула глаза платком. — Это было так ужасно! До сих пор прийти в себя не могу. Во время спектакля я смотрела на актеров. Честно скажу, особо ничего больше не наблюдала. Рядом сидела Оленька. Её я помню. И всё. Знаете, заметила, что ковер сильно приглушает шаги. Кто-то выходил, я заметила тень и обратила внимание на то, что шагов совсем не слышно. После того, как спектакль закончился, по-моему, господин Каперс-Чуховской предложил актерам угощаться. Но они не пошли. Тут я и направилась в библиотеку, потому что голова разболелась. В столовой ваш Фёдор налил мне коньяку — Оленька посоветовала его выпить. Сказала, ей помогает от головной боли. Сначала я подумала, что Вера задремала… Но сразу поняла: что-то не так. Сидела она странно. Ну я и позвала на помощь.

Отпустив графиню, Курекин посмотрел на здоровенные, старинные часы. Они громко тикали, отсчитывая время для живых. Для мёртвых время останавливается мгновенно и больше не имеет никакого значения. Равно, как и погода за окном. Пётр Васильевич отодвинул портьеру. Капли дождя стучали в такт уходящим мгновениям.

— Кто же из этих господ убийца? — тихо произнес следователь, вспомнив события двухлетней давности, когда покушались на Генриетту де Бельфорд.

Тогда, во время спиритического сеанса, в практически полной темноте в неё вонзили кинжал по ошибке — хотели убить другого. От верной гибели графиню спас корсет, в который и воткнулся кинжал. Рана была неглубокой, а вот в душе несчастной наверняка остался куда более глубокий след. За столом слева от графини сидел князь Гагарин, а справа — Бобрыкин. Князя в тот вечер всё-таки убили, а вот Бобрыкин жив и здоров…

Банкира сложно было заподозрить в отравлении княгини Килиани, как, впрочем, и остальных из этой компании. Самым подозрительным выглядел герцог Карл де Шоссюр. Это можно было отнести на его закрытость, что легко объяснялось плохим знанием русского языка и недавним появлением в Российской империи.

В тот момент, когда Курекин уже собрался звать для беседы Ольгу Михайловну, из столовой раздался странный шум. Пётр Васильевич быстро подошел к дверям и распахнул их настежь. Внутри царила суматоха: возле окна стоял Свешников; мужчины пытались его утихомирить.

— Что происходит, господа? — мрачно спросил следователь, которому только драки и вызова на дуэль не хватало.

Все вздрогнули, а Герман Игнатьевич ответил:

— Никифор Иванович пытался открыть окно. Мы его остановили, хотя он настаивает. Хочет прорубить окно… на волю.

— Вашблагородь! Силён господин Свешников! Не одолеть. Я говорил, что надобно вас спросить сначала, а потом окна выламывать.

— Господа, давайте отойдём от окна и успокоимся, — Курекин постарался занять позицию между окном и Свешниковым. — Выпьем, закусим. А вы, Никифор Иванович, объясните, пожалуйста, свои действия.

— Извольте! Отсюда надо выбраться. Среди нас убивец. Нам что с ним до утра тут сидеть? А если супостат еще кого отравит? Я хотел выбить стекло и выпрыгнуть наружу. У нас ведь первый этаж. Вызывать экипажи, развести гостей. Вам подмогу позвать. Но меня начали останавливать. Возникает подозрение в сговоре! — хорошо подвыпивший штабс-капитан чуть пошатнулся, но удержался на ногах.

Пётр Васильевич осмотрел окно и убедился в том, что вреда ему особого не нанесли. Он задернул портьеру и со вздохом обратился к Свешникову.

— Видите ли, я считаю, что господа поступили правильно. Сейчас я объясню вам свой резон. А заодно, на всякий случай, и тем, кто еще захочет отсюда выбраться каким-либо путем, кроме естественного выхода через дверь. Итак, перво-наперво, как вы верно заметили, все присутствующие пока находятся под подозрением. Если преступник бежит через окно и скроется, что мы будем делать? Правильно, ловить, а поймаем ли? А так все здесь. Как дело раскроем, сразу его и возьмем без всяких сложностей.

— Le?! — спросил с возмущенным видом де Шоссюр. — Еt si c'était une dame?[10]

— Что сказал герцог? — обратился Курекин за помощью. Он французский знал в пределах нескольких фраз, распространенных в России, и сути сказанного не уловил.

— Герцог считает, что отравить могла и дама, — улыбнувшись, объяснила Ольга Михайловна. — А вы сказали «его».

— А, это! — Курекин махнул рукой. Желания вдаваться в нюансы русской грамматики у него не было, хотя по правде он не грешил на дам. Может, и зря. — Продолжим. Я хотел бы всё-таки объяснить, почему не нужно отсюда пытаться выбраться до утра. Мне сподручнее сейчас всех опросить. По свежим следам, как говорится. Завтра вы уже позабудете мелочи, которые могут оказаться важными. И, наконец, давайте представим, что сильный и могучий господин Свешников открывает окно…

— Оно забито на зиму, — проворчал штабс-капитан. — Не открывается. Надобно стекло бить.

— Во-о-от! Видите! Так вы еще и казенное имущество попортите, — радостно ответил Курекин, обнаружив очередную причину не открывать окон. — Так вот-с, предположим бьет господин Свешников стекло. На улице, посмотрите, ливень. Холодно. Первый этаж здесь высокий. — Он выглянул за портьеру. — Уже налило. Лужи сплошные. Далеко не все, Никифор Иванович, смогут спрыгнуть на землю.

— Я бы отпер дверь с той стороны. Никому прыгать не нужно, кроме меня, — гордо ответил штабс-капитан, уверенный в своей прекрасной физической форме.

— Да, но как вы откроете входную дверь в клуб? Она еще толще, чем ведущая в эту часть здания. Вам придется ездить по Москве, искать управляющего, вытаскивать его из постели… Вызывать полицию… За это время дамы замерзнут, да и про господ не стоит забывать. Только трупам показан холод, — пошутил следователь, но по лицам присутствовавших понял, что шутка не удалась. — М-да. Так вот-с, давайте перекусим, и я продолжу беседовать с каждым из вас.

— А лучше выпьем, — встрял Каперс-Чуховской и отправился к столику с бутылками. — Генриетта, Ольга Михайловна, кому что налить?

Генриетта подошла со своим бокалом и опять попросила красного. Ольга Михайловна в тот вечер нещадно мешала игристое с коньяком. На сей раз решила продолжить шампанским, тем более, что крымское она очень любила. Она хотела последовать примеру подруги и пить из одного бокала, но в суете со Свешниковым поставила его на стол. Теперь он затерялся среди прочих. Афанасия Никифоровича в отравлении княгини Радецкая не подозревала, но на всякий случай держала очередной бокал в руках, пристально наблюдая за тем, как он в него льет шипучий напиток.

Недовольный Свешников продолжал мерить шагами столовую. Он обходил гостей, столы, доходил до напитков и наливал себе водки. Курекину это не нравилось, и он решил от греха подальше сразу звать штабс-капитана для беседы.

— Ольга Михайловна, понимаю, что сейчас бы с вами поговорить и отпустить отдыхать, — тихонько сказал Курекин, стараясь не привлекать внимания к разговору, — но господин Свешников скоро будет не в состоянии давать показания. Хотел бы с ним переговорить, как можно скорее!

— Пётр Васильевич, делайте, как вам кажется правильным. Не беспокойтесь за меня. Я всегда готова буду поговорить. И с вами совершенно согласна. Никифора Ивановича надобно допросить и положить спать на оттоманку.

Проявив изрядную красноречивость, следователю удалось уговорить штабс-капитана пройти в гостиную. Тот взял с собой рюмку, почти полную бутылку водки и тарелку с закусками. Бутылку он засунул в карман брюк.

Расправив полы хламиды, которая постоянно запутывалась в ногах, Курекин опять уселся на банкетку. Решив не отступать от вопросов, которые он задавал графине Сиверс, следователь спросил Свешникова, когда тот познакомился с княгиней Килиани.

— О! Это случилось несколько лет назад! — Свешников ловко закинул в рот оливку. — Я прибыл служить на Кавказ и там меня ввели в дом родителей Веры. Мне тогда было двадцать. Ей пятнадцать. Жили они в Тифлисе, а это такая провинция! Ну и дочь хотели пристроить за русского. У них какие-то наши предки… В общем, чтоб она переехала из Тифлиса. О Санкт-Петербурге или Москве мечтали, посему активно принимали у себя возможных женихов.

— Но потом она вышла замуж, как я понимаю, за грузина, князя Килиани?

— Да, вышла. Года через два, по-моему. Он очень за ней ухаживал! Любовь! Даже меня на дуэль вызывал! — Свешников опрокинул рюмку водки в рот. Туда же отправил кусок ветчины.

— Чем закончилось? — с интересом спросил Курекин, нащупав наконец хоть что-то.

— Ничем. Мне сказали, что разжалуют, если буду стреляться. Я бы все равно не отступил, но меня в срочном порядке отправили по службе в Крым. И после этого я ни князя, ни Веру не видел довольно долго. То есть, князя вообще не видел по сей день. А княгиню изредка встречал на различных суаре.

— Не пытались снова ухаживать? — следователь пристально посмотрел в глаза штабс-капитану. Бесполезно: взгляд у Свешникова был уже в достаточной степени затуманен благодаря водке и не выдавал его истинных мыслей. С другой стороны, это и хорошо. Курекин прекрасно знал, что людям в подпитии сложно лгать.

— Пытался, чего уж там! — Свешников хлопнул ладонью по колену, от чего на столе подпрыгнула рюмка. — Но Вера… простите, княгиня Килиани — кремень! Учитывая характер её мужа, можно понять! Ревнивец страшный! Она меня даже сторонилась. Боялась, наверное, что могут ему донести. Я и не стал настаивать. Зачем создавать даме лишние проблемы. — И он поправил ус таким залихватским движением, что в его благородство поверилось с трудом. Скорее, были замешаны какие-то иные причины.

— Перейдем ко второму вопросу. О каких-то врагах княгини вы знали? Кому-то была выгодна её смерть?

— Как сказать, как сказать, — помотал штабс-капитан головой. — Красивая женщина, факт! Не один я добивался её расположения!

— Кто еще? — встрял Курекин.

— Ну-у-у, многие… Из здесь присутствующих, вроде Сиверс, но это не точно. Ходили слухи про этого вашего монегаска, герцога де Шоссюра. Тоже не могу ручаться…

— Сиверс? А как же Генриетта де Бельфорд?

— Это, если и правда, то было давным-давно. — Очередная оливка полетела в рот штабс-капитана. — Впрочем, спросите его сами. Я ничего такого не видал. Слухи-с.

— Про де Шоссюра тоже слухи. А он когда успел? Давным-давно?

Юные годы княгини всё более начинали интересовать Петра Васильевича. Вот ведь что женская красота делает с мужчинами.

— Не-е-ет. То вроде было этим летом, во Франции.

— Как же ревнивый муж допустил? Не углядел?

— Не могу-с сказать-с, — всё более заплетающимся языком произнес Свешников. — Как-то допустил-с. Или нет. Сие остается покрытым мраком ночи!

Учитывая состояние штабс-капитана, Курекин прекратил бы беседу, но вряд ли состояние с течением времени станет лучше. Решил продолжать.

— Вы в племяннике княгини узнали саму княгиню или полагали, что это мужчина?

— Узнал-с! — Свешников громко захохотал. — Сначала племянник мне показался странным, а потом я подумал, не сама ли это Вера собственной персоной! А совсем уж потом я случайно услышал-с разговор-с.

Никифор Иванович взялся за бутылку, а Курекин постарался побыстрее, пока тот не выпил следующую рюмку, спросить:

— Чей разговор-с?

— Так Радецкой с графиней Сиверс-с-с, — штабс-капитан икнул и таки выпил водки. — Они как раз обсуждали княгиню-с. Вот-с.

— Еще вопросец, — Курекин старался держать себя в руках. Он бы не давал Свешникову пить, но зная его буйную натуру, не хотел начинать ссору. Да и допрос, по большому счету, неофициальный. — Вы состоите в обществе «Хранители истины»?

— Состою-с, да-с, — кивнул Свешников. — Нынче их убивают, — понизив голос, прошептал он. — Уж пожалел, что вступил-с. Всё это проклятые масонцы! Нет от них никакого спасу.

— Зачем же вступали? — не удержался Курекин.

— А вроде чуть ни все вступали. Сиверс уговаривал. Потом барон. Александр Карлович, которого у меня зарезали-с. Я думал, не братья ли они с нашим Ефимом Карловичем. И что-с?

— Что-с? — со вздохом переспросил замолчавшего штабс-капитана следователь.

— Так того-с! Братья. По отцу-с. Александр Карлович старше. От первой жены-с. А уже от второй-с родился Ефим Карлович. Вот-с. Шведы-с.

— Из Дании они, — поправил Курекин, но Свешников на его слова внимания не обратил.

— Я согласился вступить. А сейчас вот какая петрушка-с! Барона вообще у меня в гостях убили. Слыхали-с?

— Слыхал-с, — беседа давалась Петру Васильевичу всё тяжелее.

— Закололи! И как? Никто не знает. Полиция расследует, но бестолку-с! Никаких следов! А как мне друзьям в глаза смотреть? — Свешников шарахнул кулаком по столу, однако Курекин успел подхватить бутылку, иначе бы точно упала. Рюмка покатилась и свалилась на толстый ковер. Штабс-капитан, не стушевавшись, бодро её поднял и опять наполнил, забрав бутылку из рук следователя.

— За свою жизнь беспокоитесь в связи с этими происшествиями?

— Я?! — взревел Свешников. — Беспокоюсь?! Свешниковых так просто не изничтожить! На нас земля русская держалась и держаться будет! — он выпил водки. — Не дадимся, будьте спокойны! Честь Руси-матушки не посрамим-с!

В гостиную заглянул Фёдор.

— Всё в порядке, вашблагородь? — спросил он.

— Относительно. Помоги, Федь, будь любезен, сопроводить Никифора Ивановича в столовую. Устрой там на оттоманке. Боюсь, дальше вопросы задавать бесполезно.

— Может его в библиотеку поместить? Чтоб дам не смущал?

— Федь, в какую библиотеку? Там труп! Да, больше княгиню штабс-капитан смущать не будет. Но полагаю, всё же, что это не лучшая твоя идея.

Помощник извинился, чертыхнулся и взял Свешникова под руки. Тот поднялся с трудом, но в целом путешествие до столовой прошло успешно, и вскорости Никифор Иванович бодро похрапывал на оттоманке. Ноги его, в силу длины, свешивались с диванчика; буйна головушка покоилась на атласной подушке с павлинами, которую подложила сердобольная Генриетта.

В голове у Курекина в то же время складывалась следующая картина. Мотива у Генриетты на первый взгляд не было. Зато у неё была возможность, ведь именно она нашла тело, а значит могла и подсыпать яд в бокал. С другой стороны, без мотива возможность особой роли не играет — зачем Генриетте убивать княгиню, которая была, хоть и не близкой, но подругой. С третьей стороны, если Сиверс действительно когда-то ухаживал за Верой, то мотивом могла быть ревность.

Свешников вызывал куда больше подозрений. Его взрывной характер вполне мог привести к трагедии. Раз он был влюблен в Веру, но никак не мог добиться взаимности, то вполне мог захотеть её убить под влиянием страсти. Тут Курекин вспомнил фразу из какого-то произведения: «Так не доставайся же ты никому», которую один из героев произнес, выстрелив в любимую женщину. Вполне в духе штабс-капитана. Тем более, что как выяснилось, он знал, что под личиной «племянника» скрывалась именно она. Была ли у Свешникова возможность отравить княгиню? Вот тут следовало бы поговорить с Фёдором, который должен был наблюдать за гостями.

Прежде чем беседовать со своим помощником, Курекин решил еще раз просмотреть свои записи, и он вернулся в гостиную. Снаружи завывал ветер, а дождь хлестал, что есть мочи, по окнам и барабанил по крыше. В камине заплясал огонь. Пётр Васильевич нахмурился. Он не любил, когда в преступления, совершенные реальными людьми, примешивалось что-то сверхъестественное. Посмотрев на свою хламиду — одеяние призрака — Курекин направился обратно в столовую. Следовало продолжить опрос и вызвать следующего гостя. Радецкую или Фёдора? Если бы его помощник заметил что-то подозрительное, наверняка бы уже рассказал.

Глава 5

— …пришедшие к нам с простого крестьянского стола, — вещал Герман Игнатьевич с упоением, когда Курекин открыл дверь. — Однако не будем забывать, что французы многое заимствовали из русской кухни. Например, когда-то они ставили на стол все блюда сразу. Вот как у нас сейчас. Но перед нами стол фуршетный, а для обычного стола у русских людей наблюдается смена блюд. Но французы ставили и холодное, и горячее. Вот только горячие блюда полагалось накрывать колпаком, чтобы они не остывали. Когда наш император Александр Первый по случаю победы над Наполеоном… — тут Курекин заметил совершенно кислую физиономию де Шоссюра, — …решил устроить парад и банкет для тысячи гостей, он пригласил известного во Франции шеф-повара Мари-Антуана Карема. Тогда впервые ему пришлось сервировать столы à la russe.

В этот, можно сказать, возвышенный, патриотический момент Радецкий заметил следователя.

— Ох, Пётр Васильевич, простите, наверное, вам надо по службе что-то объявить?

Слушатели, чуть ни подавились вкушаемыми под рассказ Германа Игнатьевича закусками и едва ни поперхнулись винами. Курекин своим появлением нарушил установившуюся гармонию, которой вовсе не мешало похрапывание Свешникова, даже напротив — оно вносило определенную уютную нотку.

— Это я прошу прощения, что перебил вас, Герман Игнатьевич! — сокрушенно всплеснул руками следователь. Полы его длинной хламиды взлетели и плавно опустились обратно к полу. — Но все устали, а я хотел бы продолжить беседовать с гостями. Вот, думал вашу супругу пригласить в гостиную. А вы продолжайте, продолжайте. Сам бы слушал, но долг превыше всего! Ольга Михайловна, не возражаете?

— Нет, конечно, пойдемте. Мне потом муж дорасскажет про сервировку à la russe.

— Ну-с, Герман Игнатьевич, говорите же дальше! — поторопил Каперс-Чуховской Радецкого. — Вы там еще что-то про соусы обещали и вот этот пирог.

— Шепардский, верно. Еда простого ирландца. Скорее, не пирог, а запеканка. Для большей тонкости вкуса я предложил шеф-повару клуба использовать не баранину, а курицу. Также добавить жареных грибов…

Для Курекина, которому страсть как захотелось пирога или запеканки, как ни назови, настала печальная минута. Ему пришлось выйти из столовой и закрыть за собой дверь.

— Вы же почти не едите! — Ольга Михайловна, видимо, уловила его вздох или услыхала звук проглатываемой слюны. — Погодите, Пётр Васильевич, я вам принесу закусок.

Она быстро вернулась в столовую, наполнила большую тарелку и попросила Фёдора принести им в гостиную бутылку коньяку с бокалами.

— Благодарю вас! — поклонился следователь, которому было неловко перед дамой, но страсть как хотелось поесть. — Еще раз прошу извинить!

— Не извиняйтесь! Лучше налейте нам коньяк. Французский. Весьма недурен! И я готова ответить на ваши вопросы.

Курекин подчинился, налил и задал первый — по традиции про знакомство с княгиней.

— Нас познакомила Генриетта, — Ольга Михайловна задумалась. — Примерно год назад. Наш журнал «Освобожденная Галатея» проводил благотворительный аукцион. Вера Килиани привезла несколько бутылок отличного грузинского вина. Она очень дружелюбная… была… Не могу взять в толк, кому она мешала. Милейшая женщина.

— Понимаете, Ольга Михайловна, про это у меня тоже есть вопрос. Какие враги были у княгини? Мне уже рассказали, что муж её сильно ревновал. За ней ухаживали, но он всех отбил. Это могло послужить причиной. — Курекин снова вспомнил фразу «Так не доставайся же ты никому».

— Ох, Пётр Васильевич, то ж не Шекспир, — Ольга Михайловна улыбнулась. — Да, Вера была удивительной красоты. Броской, южной. Говорят, у неё есть и русские корни. Наверное, такая жгучая смесь дала результат. Но княгиня весьма уважала своего мужа. Она бы ему не изменила, даже если бы князь не был ревнив. Понимаете, существуют порядочность, воспитание, собственные принципы, в конце концов.

— Безусловно! Я вовсе не эту сторону медали имел в виду, дражайшая Ольга Михайловна. — Следователю стало неловко. В его работе часто приходилось нарушать этикет, говорить прямо, без окольных, вежливых фраз, которые придают речи витиеватость, но не дают четкого понимания того, что он хочет сказать. — Я имел в виду не княгиню Килиани, а её ухажеров. Тех мужчин, которых она отвергла. Понимаете? Вдруг кто-то из них вознамерился её убить? Не простил?

Радецкая задумалась. Сделав глоток коньяка, она неуверенно начала говорить:

— Получается, по вашей, Пётр Васильевич, теории, которая признаю не лишена смысла, не так много у нас остается подозреваемых. Конечно, вы еще побеседуете с остальными, и могут всплыть весьма интересные факты, но пока лично я знаю троих мужчин, отвергнутых Верой. И не представляю ни одного из них в роли убийцы…

— О, вы повидали бы с мое… Такие на вид невинные люди порой совершают ужасные вещи. Впрочем, я вас перебил. Кого вы имеете в виду?

— Сиверс и Свешников ухаживали за княгиней еще в девичестве, в Тифлисе. Но это было так давно! Свешников не женат, но Сиверс уж дважды. Первая жена умерла родами. Ужасно! И мать, и младенец не выжили. Ну про Генриетту вы знаете. Они познакомились во время печально известного спиритического сеанса, когда Генриетту пытались убить. По-моему, Ефим Карлович тогда влюбился с первого взгляда. Свешникова, несмотря на холостой статус, я бы тоже не подозревала.

— Почему? — с интересом спросил Курекин.

— Видите ли, у него больно пылкая натура. Вот посмотрите, человеку надобно было всё тщательно продумать, подловить момент, когда подсыпать яду в бокал, как подсунуть его Вере. Далее сохранять присутствие духа. Скорее такой бы человек много не пил, чтобы не выдать себя. На Никифора Ивановича больше похоже вызвать в запале на дуэль мужа. Даму убить? Если вспоминать вашего Шекспира… — При этой фразе Курекин скривился: Шекспир был вовсе не его, а хламида раздражала всё сильнее. — то в пьесах у него убивают в порыве страсти, зарезав кинжалом или задушив.

— Ядом тоже травят, — добавил следователь, которому пришлось ознакомиться с одним из произведений великого англичанина.

— Травят, куда деваться. Я имею в виду в порыве страсти. Не продуманно, а под влиянием сильных чувств. Отравление ядом требует тщательной подготовки, согласитесь… Да, ну и третий кавалер княгини. Это Карл де Шоссюр.

Опять всплыл монегаск. В памяти Курекина нарисовался его облик: тридцатипятилетний мужчина низкого роста. Резок в движениях, довольно молчалив. Но если говорит, то отрывистыми фразами. Вечно хмурый, редко улыбается. Кожа загорелая, что неудивительно — живет на юге Франции. Темноволосый, кареглазый. Одет довольно вычурно; на пальцах перстни с драгоценными камнями. Бабушка, по его словам, русская. Состояние промотал, но чудом выиграл в казино крупную сумму, на которую теперь и живет. В России хочет вложить деньги в прибыльное предприятие. Пожалуй, всё.

— Его вы тоже не представляете в роли отравителя? — спросил Курекин, который только на герцога и грешил, хотя понимал, что это даже не догадки, а чистой воды беспочвенная неприязнь.

— У него единственного нужный склад характера, — подтвердила мысли следователя Ольга Михайловна, обладавшая цепким взглядом, характерным для журналистки. — Однако тоже не думаю, что он способен на убийство. Да, он летом ухаживал за Верой во Франции. Говорят, князь по каким-то причинам смотрел на это сквозь пальцы. Вроде, имел деловые намерения и старался с герцогом не ссориться. В любом случае, Вера не способна на измену. Пожалуй, там случился лёгкий флирт, не более. К тому же, де Шоссюр чуть ни единственный, кто в племяннике Килиани не узнал княгиню. Мне кажется, он искренне был возмущен, когда всплыла правда. Если вам интересно мое мнение, Пётр Васильевич, то искать надобно среди врагов «Хранителей истины». Отравление княгини легко встает в ряд уже совершенных убийств.

Только следователь хотел согласиться с мнением Ольги Михайловны и продолжить разговор в этом направлении, как дверь из столовой распахнулась.

— Очередное отравление, ваше благородие! — крикнул Фёдор.

— Как?! — Курекин вскочил с банкетки.

— Подсыпали цианиду треклятущего Герману Игнатьевичу!

Радецкая смертельно побледнела, но её муж уже появился в гостиной живёхонький.

— Что случилось? — хором спросили Ольга Михайловна и Пётр Васильевич.

— Фёдор несколько преувеличивает, — отмахнулся Радецкий. — Мне показалось, лишь показалось, что из моего бокала пахнет миндалем. Запах своеобразный, не винный. Да и не пахнет так шампанское.

Позади него возник Бобрыкин

— Герман Игнатьевич весьма интересно рассказывал о высокой кухне, и мы аж заслушались! Про соусы, разные рецепты. Решили наполнить бокалы. Вот графиня Сиверс правильно делает. Она свой бокал постоянно носит с собой. А мы как-то упустили, что убивец среди нас затесался. Хотя я никого не представляю в этой роли, кроме… — Банкир подошёл к Курекину совсем близко и понизил голос: — Кроме господина-француза или как там его.

— Вы имеете в виду герцога де Шоссюра? — спросил следователь.

— Его, — кивнул Бобрыкин. — Он один тут странный. Не наш человек.

— А где он был? Тоже слушал Германа Игнатьевича? И кто наливал шампанское? — Курекин старался говорить тихо.

— Передо мной все стояли, кроме графини Сиверс, — ответил Герман Игнатьевич. — Она сидела на оттоманке и мне её было видно плохо. Также сидел де Шоссюр. Их заслоняли стоявшие. Но честно, я за остальными не внимательно наблюдал. Прямо передо мной стояли Афанасий Никифорович и Севастьян Андреевич… Ах, да, Свешников спал на второй оттоманке. Я его не видел, зато прекрасно слышал, как он храпит. Надо спросить Фёдора. Он у дверей в библиотеку стоял. Наливали мы друг другу. Кто мне лил тоже не упомню.

— Эх, в такой ситуации непростительная невнимательность, Герман Игнатьевич, — с укоризной покачал головой следователь. — Федь, ты что скажешь?

— Всё, как господин Радецкий говорит, вашблагородь. Стояли, сидели, слушали его интересный рассказ про то, как еда простых людей попадает в рестораны для господ. Никогда о таком не задумывался. М-да… Так вот, ничего подозрительного. А потом господа столпились вокруг стола с напитками. Они, действительно, наливали друг другу и отходили в сторону. Кто налил Герману Игнатьевичу, каюсь, не упомню. Расслабились, заслушавшись.

— Давайте сюда бокал, — Курекин сердился: расслабились они. Тут труп в соседней комнате, а им хоть бы что.

Фёдор передал бокал, который всё это время сжимал в руке. На три четверти он был заполнен игристым напитком. Улавливался легкий, горьковатый миндальный аромат.

— Унюхал бы я? — с сомнением пробурчал себе под нос Курекин. — Не уверен даже. Едва уловимый запашок.

— Я запахи прекрасно чувствую. Любые, — объяснил Радецкий. — Понимаете, у шампанского есть ряд отличительных свойств. Игристость или пузырьки — лишь одно из них, — Герман Игнатьевич начал говорить громче, чем привлек из столовой других гостей.

— О, а почему вы без нас рассказываете? — с упреком спросила Генриетта. — Про шампанское очень интересно!

Курекин догадался, что о подозреваемом отравлении слышали не все. Видимо, только те, кто стоял близко к Радецкому. «Ну что ж, не будем сеять панику», — подумал он.

— Мы случайно заговорили на эту тему. Герман Игнатьевич, давайте уж для всех про благородный напиток. Я сейчас вернусь, а вы пока развлекайте друзей.

С бокалом в руках он направился к двери, пересек столовую и скрылся в библиотеке, откуда вышел уже без бокала. Герман Игнатьевич понял намек следователя и продолжил вещать про шампанское, поэтому никто на действия Курекина внимания не обратил. На обратном пути следователь принюхался к открытой бутылке, ничего не обнаружил, но от греха и её унес в библиотеку.

— …запах плохого напитка будет кислым, отдавать уксусом, — когда Курекин вернулся, Радецкий опять держал бокал с шампанским, и остальные тоже. Оставалось надеяться, что отравитель, кем бы он ни был, не сумел насыпать никому очередной порции яда. — Шампанское не должно быть насыщенного желтого или золотистого цвета. — Бывший шеф-повар поднял свой бокал. — Видите, цвет слегка угадывается. Он нежен и ненавязчив. — Слушатели тоже подняли бокалы и убедились в том, что у них цвет какой положено. — Наличие крупных пузырьков говорит о хорошем качестве шампанского и, напротив, их отсутствие говорит о выдохшемся напитке. — Все полюбовались на пузырьки. — Обычно запах у шампанского не такой сильный, как у красного вина. Похож, скорее, на белое. Может пахнуть фруктами, могут чувствоваться хлебные и дынные нотки. Какие фрукты мы можем уловить? Вишню, персик, мандарин и апельсин. Из цветочных ароматов — пион или фиалку. Для нас с вами важно, что миндальный запах вполне может присутствовать в шампанском. Но цианид, яд, обладает неприятным запахом, уходящим в горечь.

— Будем здоровы! — провозгласил Каперс-Чуховской.

Его тост поддержали нестройными голосами и чокнулись. Часть закусок успела перекочевать в гостиную, и следователю пришлось приложить немалые усилия, чтобы с извинениями выдворить гостей обратно в столовую. К герцогу де Шоссюру он приглядывался более пристально чем раньше. Свешников был прав, когда сравнивал де Шоссюра с Наполеоном. Он действительно чем-то неуловимо походил на французского императора. Голову герцог держал высоко, может, из-за низкого роста, а может из-за присущей ему надменности. Особо он ни с кем не общался, но от компании не отставал — где они там и он. Правда, присаживался или вставал всегда в углу, в отдалении от остальных. Преступник? Отравитель? Бог его знает.

Доказательств не существовало. Хоть на кого греши, а пусто — одни слова. Пока на листках, которые испещрял мелким почерком следователь, значились трое ухажеров княгини. Также он записал ни о чем не говорящую фразу: «враги общества ХИ». Но ведь Килиани не были его членами. Что-то здесь упорно не сходилось: мотив не нащупывался.

Наконец, Курекин опять остался вдвоем с Ольгой Михайловной.

— Наверное, вы переволновались. Стоит ли нам продолжать беседу? — спросил следователь, искренне переживавший за Радецкую.

— Ничего страшного, Пётр Васильевич. Всё обошлось, слава богу. На чем нас прервали, напомните, будьте добры.

— «Хранители истины». Вы говорили, что надо искать в этом направлении, что это очередное убийство в цепи. Но понимаете, ведь ни князь, ни княгиня Килиани не состояли в обществе. С теми убийствами, которые, кстати, тоже не доказано, что связаны друг с другом и с «Хранителями», сегодняшнее преступление имеет два общих момента. Первое, они происходят раз в неделю. Это номер шесть. Второе, уже три отравления цианидом. Преступник не ищет разнообразия. Если, конечно, он один и связан со всеми отравлениями.

— То есть, вы полагаете, что вовсе необязательно убийства связаны? — удивилась Ольга Михайловна.

— Я обязан учитывать любые варианты. Да, те пятеро убитых были членами «Хранителей истины». Это единственное, что их объединяло. Двоих отравили цианидом. Сегодня убили не члена вашего сообщества, зато отравили тем же. Убиты две женщины и четверо мужчин. Теперь о периодичности. Да, получается раз в неделю. Но, Ольга Михайловна, заметьте, не по пятницам убивают. По моему опыту, если преступник хочет установить некую периодичность, он делает это скрупулезно — день в день. Или бывает одно и то же число, одинаковое время. Здесь мы наблюдаем это очень примерно. В городе происходит много преступлений, к сожалению. Наше внимание привлекли убитые персоны. Не последние люди… И все во время суаре. К тому же граф Сиверс настаивал, что убивают членов общества «Хранители истины». Но не вижу я той связи между ними, которая дала бы нам ключ, мотив!

— Более того, сюда еще примешивается отравленное приглашение для господина Бобрыкина, — заметила Радецкая.

— Именно, Ольга Михайловна, именно! Мне начинает казаться, что кто-то специально подстраивает всё так, чтобы мы думали об этих преступлениях, как об одной цепи событий. Я не вижу мотива, а просто так убивают лишь маньяки. Очень надеюсь, что это не тот случай.

— Да уж! Не хотелось бы маньяков! — Ольга Михайловна замахала руками и сделал глоток шампанского, оставшегося на столике после лекции её мужа. — Запах вроде совершенно обычный, — прокомментировала она, — надо быть Германом Игнатьевичем, чтобы уловить какие-то нотки.

— О, ваш муж собаку съел в поварском деле! Иногда я жалею, что он его бросил.

— Многие жалеют, Пётр Васильевич. И он сам тоже. Но по статусу теперь не положено. Ничего, дома зато он отводит душу. Мне и нашим друзьям повезло. Иногда помогает советами знакомым шеф-поварам. Например, здесь, в Английском клубе консультирует. На сегодняшнем столе по его совету приготовлены шепардский пирог и несколько корзиночек.

— Интересно, что за аноним вас сюда пригласил. Управляющему придется раскрыть его личность, когда он сюда придет утром и узнает, что произошло. Если аноним как-то связан с отравлением, значит, он вполне может находиться среди нас. Подстроил и отравил.

Ольга Михайловна с сомнением покачала головой.

— Надо было заранее знать, что княгиня переоденется и придет сюда. А об этом знали мы с Генриеттой, Герман Игнатьевич и Ефим Карлович.

— Да, Свешников, Бобрыкин и Каперс-Чуховской догадались уже здесь. Один герцог де Шоссюр был не в курсе. И то ручаться за него я бы не стал. Получается, что либо убийца, простите, Ольга Михайловна, кто-то из вас четверых. Либо каким-то образом знал о маскараде заранее, но не признается. Либо хотел убить кого-то другого, а подвернулась княгиня. Либо… — Курекин нахмурился.

— Либо? — вопросительно посмотрела на него Ольга Михайловна.

— Либо возвращаемся к тому, что кто-то злонамеренно мутит воду, и убийства связаны. В таком случае вполне возможно преступнику было все равно кого убивать. Здесь все люди видные, известные персоны. Кого, простите, не убей — всё бы имело резонанс. Мотив, Ольга Михайловна, вот что мы ищем, как ни крути!

За окном в этот момент, перекрывая дождь, шарахнуло. Курекин вскочил, движением руки остановив порыв Радецкой встать вместе с ним. Он осторожно подошёл к портьере, но тут дверь в столовую в который раз распахнулась, и проснувшийся штабс-капитан Свешников заорал:

— У-р-ра!!! Фейерверк!

— Обещали, и правда! — Ольга Михайловна захлопала в ладоши и, проигнорировав жест следователя, подошла к окну. — Красота!

— Подождите-ка, — Курекин отодвинул портьеру и тоже увидел сверкающие фейерверки на фоне тёмного неба. — Хм, хотел позвать тех, кто нам это организует, но никого не вижу. Далековато от здания запускают, где-то в парке. Не разглядеть. Ваш аноним явно человек небедный. Вряд ли его нет среди нас. Хотел бы я верить, что убийства не являются частью сценария…

В гостиной и в столовой гости прилипли к окну, чтобы понаблюдать за эффектным зрелищем, но длилось оно недолго. Вскоре всё затихло и дождь продолжил одиноко отстукивать свою дробь.

— Спасибо, Ольга Михайловна, за беседу, — поблагодарил следователь Радецкую. — Пойду в столовую. Посмотрю, кого вызвать.

Несмотря на поздний час, гости, казалось позабыв о совершенном преступлении и запахе миндаля в бокале Радецкого, смеялись, шутили, рассказывали какие-то забавные истории. «Так в мыслях людей работают защитные механизмы, — философски заметил следователь. — Если долго о плохом думать, можно с ума сойти». Ему не хотелось портить настроение присутствовавшим, но список тех, кого он еще не опросил, уменьшился ненамного.

— Простите, что перебиваю, — Курекин подошёл к Герману Игнатьевичу, который беседовал с Бобрыкиным и Каперсом-Чуховским. К ним уже присоединилась Ольга Михайловна. Обсуждение, перешедшее с еды на шампанское, теперь крутилось вокруг крымского завода, где делали этот благородный напиток. Радецкий с супругой по личному приглашению самого князя Голицына в прошлом году посещали Новый Свет и сам завод, поэтому Герман Игнатьевич с удовольствием делился с друзьями воспоминаниями о поездке.

— Ничего, Пётр Васильевич, мы всё понимаем, — заверил следователя Герман Игнатьевич. — Наверное, теперь со мной желаете побеседовать?

— Угадали. Мы с вашей супругой многое обсудили. Ей бы у нас работать, — улыбнулся Курекин. — Но, к сожалению, мы не пришли ни к каким чётким выводам. По-прежнему, под подозрением все, кто находится в этой комнате. Как это ни прискорбно.

— Кто-то из актеров не мог отравить княгиню? Нельзя ведь их исключать, — вмешался Бобрыкин.

— За них я ручаюсь, — ответил Курекин. — Не было ни одного мгновения, когда бы я их выпустил из своего поля зрения. А управляющий ушел отсюда задолго до совершенного злодеяния. Так что остаёмся с чем были, как бы это меня ни печалило.

Глава 6

С Радецким следователь познакомился два года назад. С тех пор они изредка виделись — время от времени Герман Игнатьевич приглашал Курекина на различные дегустасьён, открытия новых ресторанов или на приёмы, для которых он помогал составлять меню. Обычно на них царила суета, и нормально пообщаться практически никогда не получалось. Вежливый кивок, вопрос «как поживаете» — не более. С Ольгой Михайловной Курекин общался чуть чаще. Иногда она приходила спросить про какое-нибудь громкое дело для написания заметки в «Освобожденной Галатее». Пётр Васильевич питал к этой паре необъяснимую симпатию, но отбросить в сторону подозрения он права не имел: Герман Игнатьевич мог с тем же успехом, как и все остальные, отравить несчастную княгиню.

— Ох, грехи мои тяжкие, — вздохнул следователь. — Присаживайтесь, пожалуйста. Сразу приступлю к делу. Мой первый вопрос касается знакомства с княгиней. Когда оно произошло, подскажите, пожалуйста.

— Отлично помню! — тут же отозвался Радецкий. — Я пришел на благотворительный аукцион, который проводил журнал «Освобожденная Галатея». Ольга Михайловна планировала передать все средства сиротскому приюту. В мою задачу входило не только присутствовать, но и устроить фуршетный стол: после окончания аукциона всех гостей приглашали перекусить. Так вот, княгиня Килиани там присутствовала и даже, по-моему, привезла вин для продажи. Помню сам аукцион плохо, так как хлопотал в соседней комнате по фуршету. Вот на нём нас и представили друг другу. Ольгу Михайловну познакомили чуть раньше. — Герман Игнатьевич задумался. — Год назад это случилось. А познакомила мою супругу с княгиней графиня Сиверс. Наверное, Ольга Михайловна уж об этом вам сама сказала.

— Угу. — Кивнул следователь и сделал пометки на листке. В общем, примерно так он и думал. Ничего нового. — Мы тут с вашей супругой беседовали о возможных врагах княгини. Сразу с вами не буду делиться нашими размышлениями. Тем более, что они особо-то ни к чему не привели. У вас есть идеи на этот счет? Кому могла мешать княгиня?

Германа и самого занимал данный вопрос.

— Ума не приложу! — покачал он головой. — Я ведь как рассуждаю, Пётр Васильевич. У каждого преступления должен быть мотив. Если объединить все совершенные убийства и покушения, то княгиня Килиани выбивается из общего списка. Она не член общества «Хранители истины». Если супостат вознамерился нас всех изничтожить, то или он не знал об этом нюансе, или дорогую Веру отравили по иным причинам. В таком случае приходится искать другой мотив.

— Верно. Герман Игнатьевич, — согласился Курекин. — Вот и я не пойму: объединять все преступления в единое целое или нет. Тут вот еще какая закавыка: преступник мог не знать точно, кто является членом сообщества. Он лишь предполагал, что Килиани, как и многие представители высшего общества, в него входили. Списки, насколько я понимаю, хранятся только у графа Сиверса, возглавляющего ложу.

— Да, я лично знаю каких-то членов общества, кого-то встречал на собраниях… Конечно, не о всех в курсе. Но у нас сегодня собрались только те, кто входит в сообщество. Кроме княгини. Получается, кто-то своих изничтожает? Странно. Да и женщины отправились в клуб довольно спонтанно, в последний момент. Им мужские костюмы едва успели пошить. Если честно, я склонен думать, что все преступления имеют разрозненный характер.

— Плохая новость, — усмехнулся Курекин. — Если вы правы, то искать нам надо аж восемь преступников. Причем, здесь, получается, присутствует не один, а двое!

— Почему же? — удивился Радецкий.

— А потому же, дорогой Герман Игнатьевич. Считайте сами. Пять убийств с периодичностью примерно раз в неделю на разных московских суаре. Потом попытка отравить господина Бобрыкина, что лично я считал делом рук того же человека или, упаси господи, организации. Затем отравление княгини Килиани и попытка отравить вас. Если всё это не звенья одной цепи, то тут у нас двое преступников. А если вас с княгиней травил один человек, то опять встает вопрос мотива.

Пётр Васильевич поднялся с банкетки и прошёлся по комнате. Ему создавшаяся ситуация не нравилась категорически. Следовало бы изловить отравителя или отравителей в течение ночи, чтобы с утра предъявить начальству. Иначе ему голову снесут, ведь получается, что они с Фёдором присутствовали и ничего не смогли сделать. Не предотвратили! И весь этот маскарад с переодеванием в официанта и призрака — Курекин раздраженно взмахнул хламидой — привел к нулевому результату. Что они упускают?

— Ладненько, давайте зайдем с другой стороны, — предложил Курекин, встав у камина, словно приготовился говорить монолог. — Откинем все предыдущие случаи. Кто теоретически мог подсыпать яду княгине и вам? Народу не так много. Попробуйте вспомнить, кто где был во время и после спектакля. Во время вашей лекции о еде. Попытайтесь вспомнить, у кого была такая возможность.

Герман Игнатьевич крепко задумался. В первую очередь ему не хотелось подставить невиновного — напраслину возводить. Не любил он тратить слова зря, рассуждать о том, чего толком не видел.

— Я бы сказал, кого могу исключить из списка подозреваемых, — решил он идти обходным путем. — Мою супругу и графиню Сиверс, а также Афанасия Никифоровича и Севастьяна Андреевича. Их во время спектакля я видел: дамы сидели возле меня, а господа чуть впереди от всех, поэтому постоянно были на виду. Другое дело, что после спектакля царила суета. Актеры собирались уходить, а зрители встали со своих мест. Вот тут уже ни за кого не поручусь. Когда мы были в столовой, я вам уже сказал, кого видел, а кого нет. Получается, передо мной совершенно точно стояли Афанасий Никифорович и Севастьян Андреевич. А супруга моя беседовала в гостиной с вами. Но вот когда разливали напитки вообще, как я говорил, ни за кого бы не поручился.

— Хорошо… То есть, хорошего-то мало. Фёдор тоже не мог наблюдать за всеми сразу. Я некоторое время прятался за портьерой, а когда вас травить пытались, находился здесь. Нет, личные наблюдения нам не помогут, — печально произнес Курекин. — Нужны крепкие доказательства, мотивы… Пройдусь, пожалуй, в библиотеку. Посмотрю внимательно, что там.

— Книг не касайтесь, Пётр Васильевич, — предостерег Радецкий, — бумаг всяческих. Не уверен, что стоит и до самой княгини Килиани дотрагиваться. Если вдруг опять страницы пропитаны ядом, она могла успеть и этим способом тоже отравиться. Больно мне не нравится фолиант, в котором граф признал тот, что охраняют «Хранители истины».

— Вот давно хотел спросить, — Курекин откашлялся и вернулся на свою банкетку, — а что за тайну хранит фолиант? Что за истину хранит само общество? В общих чертах слышал, ну а если поподробнее, Герман Игнатьевич? Сами-то читали-с?

— В книге описано совершенно отличное от наших представлений сотворение мира. Якобы всё случилось не так. Причём противоречит оно как тому, что нам говорит церковь, так и тому, как это представляют господа ученые, типа господина Дарвина, который считал, что люди произошли от, простите, обезьян.

Пётр Васильевич и Герман Игнатьевич засмеялись над полной нелепицей теории англичанина, хотя людьми верующими, вследствие полученного образования, полностью назвать себя не могли бы — скорее, соблюдали традиции.

— Давайте, по коньячку, — предложил Радецкий. — Выпьем за более благородное происхождение.

Следователь возражать не стал.

— Так вот, продолжу, — сделав глоток, сказал Герман Игнатьевич, — я лично фолиант не читал. Мне его дали на сохранение, я спрятал и дело с концом. Тем более, написан он на каком-то древнем языке. Но Ефим Карлович говорит, что многие теории разрушатся, не только Дарвиновская или божественная. Существует две основные группы людей, пытающиеся выкрасть, а то и уничтожить фолиант. Первые считают, что людям нельзя знать правду. Начнутся беспокойства, всяческие революции и помешательства умов. Когда-то фолиант хранили тамплиеры, которых изничтожали по этому же поводу. Существует книга в нескольких экземплярах. Разбросаны они по всему миру для пущей безопасности. Вторая группа, напротив, желает придать содержание фолианта гласности.

— Хм, а почему бы тогда его, действительно, не уничтожить? — спросил с непониманием в голосе Курекин. — Получается, вреден он. Да и общество просто его хранит, не раскрывая содержания. Каков смысл?

— Ох, вопросы вы задаёте, Пётр Васильевич! Это надобно Сиверса спрашивать. Как я понимаю, фолиант представляет собой историческую ценность. И когда-нибудь люди будут готовы узнать правду. Но могу ошибаться.

— Получается, теоретически, изничтожать хранителей могут представители обеих групп, охотящихся за фолиантом?

— Выходит так. Не зря же фолиант подложили в библиотеку. Хотят намекнуть об опасности.

— Какой там намекнуть! Прямым текстом сказать. Другое дело, что княгиня могла и случайно помереть от отравления рядом с ним. Её травили по одной причине, а фолиант — по другой… Однако вы правы. Прикасаться к нему крайне опасно. Впрочем, перчатки нам помогут. У вас они при себе, Герман Игнатьевич?

Пришлось Радецкому вторично одолжить следователю свои перчатки, на сей раз выходные — белоснежные, купленные намедни вместе с некоторыми аксессуарами для маскарада Ольги Михайловны. Объединяло их с первой парой то, что эти тоже отдавались безвозмездно и безвозвратно. Не то, чтобы Герману Игнатьевичу было жаль перчаток, но так ведь и не напасешься.

В итоге в столовую следователь вошел в еще более странном виде чем ранее: кроме серой хламиды, теперь на нем красовались белые, атласные перчатки, что придавало ему немного мертвецкий вид.

— Я в библиотеку по делам следствия, — предупреждая досужие вопросы, объявил он. — Федя, туда никого не пущать, как и доселе. Потом попросил бы мосье де Шоссюра в гостиную для беседы. Мне понадобится переводчик, господа. А то ж я во французском не силен, а герцог в русском. Подумайте пока, кто бы смог относительно бегло и точно переводить туда-сюда.

С этими словами, сопровождаемый удивленными взглядами гостей, Курекин прошествовал в библиотеку.

В тусклом свете настольной лампы комната выглядела куда более зловещей, чем раньше. Шкафы, заставленные книгами с пола до потолка, отбрасывали длинные тени, словно нависая над казавшейся маленькой фигурой следователя. Имен авторов и названий на корешках книг видно не было. Почему-то Курекин полагал, что здесь редко читают, и книги давно покрылись пылью, а бумага пожелтела. Так как камин в библиотеке был куда меньше, чем в других комнатах, холодный воздух пробрался под полы хламиды, и Курекин поёжился. Слева от него стояли столик и кресло, в котором покоилась мёртвая княгиня. Сейчас уже не оставалось никаких иллюзий: она выглядела, как и должно выглядеть трупу.

Следователь обошел библиотеку по периметру справа налево, в итоге встав возле Веры Килиани.

— Трогала ли она фолиант? — спросил вслух Курекин. — Открыт примерно на середине. Сомневаюсь, что княгиня знала этот древний язык… Картинок вроде нет. — Он аккуратно перевернул несколько страниц, а потом взял фолиант и потряс его в надежде, что из книги выпадет какая-нибудь важная улика. Однако в нем ничего не пряталось.

Пётр Васильевич положил фолиант обратно на столик и внимательно посмотрел на труп. Бабочка на шее болталась развязанная; рубашка была расстегнута на три верхние пуговицы, что подтверждало мысль следователя: скорее всего, княгине стало плохо. Не зная, что с ней происходит, она удалилась в библиотеку посидеть и прийти в себя. Задыхаясь, расслабила бабочку, расстегнула рубашку и фрак. До жилетки дело не дошло.

Осторожно Курекин расстегнул жилетку и рубашку до конца. Под ними, как он и предполагал, находился тугой корсет.

— Вполне могла подумать, что ей дурно из-за одежды, стягивавшей грудную клетку, — пробормотал следователь.

Он вытащил из кармашка фрака белоснежный платок с вензелем князя Килиани. Не обнаружив ничего важного, засунул его обратно и полез в карман жилетки — пусто. Презрев определенные неудобства, Курекин исследовал карманы брюк. И вот оттуда он выудил листок бумаги, сложенный вчетверо. Пока он не знал в чём его ценность, но чувствовал, что наконец наткнулся на важную улику, аж волосы на голове зашевелились. Письмо было написано на нормальном русском языке. Писала княгиня:

Севастьян Андреевич! Я знаю, что вы преследуете моего мужа по поводу его долгов вашему банку. Я бы их оплатила из своих средств, но князь всё вложил в своё предприятие, которое пока не дает дохода. Он просил вас, умолял дать отсрочку. Прибыль будет, и она покроет расходы с лихвой! Тем не менее, вы неумолимы! Я вынуждена использовать метод, противный моей натуре, а именно — шантаж! У меня просто нет иного выбора. В моих руках оказался документ, доказывающий ваши связи с масонами. Более того, финансирование ложи. Не спрашивайте, откуда он у меня. Но с учетом запрета их деятельности в Российской империи, уверена, разглашение этой информации вам совсем невыгодно. Прошу дать моему мужу отсрочку по оплате долгов, иначе мне придется дать этой бумаге ход.

— А вот и наш безвинный банкир Бобрыкин… Любопытно. — Курекин сложил письмо. На случай если оно отравлено, следователь спрятал послание между чистыми листками бумаги с вензелем клуба. — Итак, предположим Бобрыкин прочитал письмо. Чтобы себя обезопасить, отравил княгиню. Зачем тогда положил его обратно в карман, раз оно однозначно компрометирует? Мы ведь его обнаружили бы рано или поздно. Возьмем другой вариант. Бобрыкин знал откуда-то о документе, который раздобыла княгиня. А письмо она передать не успела, и он о нем не подозревал. Третье предположение. Кто-то травит княгиню. Письмо она передать не успевает. Бобрыкин не в курсе… М-да… Но мотивчик наконец появился. И серьезный мотивчик.

Принадлежность к масонской ложе, по большому счету, не являлась большим преступлением. После принятия в 1822 году императором Александром Первым указа о запрещении масонства много воды утекло. Нынче на те тайные сообщества, члены которых особо не шалили, смотрели сквозь пальцы. И по большому счету они тайными не были — об их деятельности знали, нарушений не находили. Вот когда обнаруживали, тогда уж принимали меры. Совсем другое дело — финансирование. Тут могли появиться реальные проблемы. Стоило лишь отправить анонимное послание куда следует.

Это мотив. Возможность, в принципе, у Бобрыкина существовала, ведь никто особо друг за другом не следил. Он по-джентельменски мог налить шампанского княгине и сыпануть яду. Также банкир постоянно крутился рядом с Радецким, что тот подтверждает своими показаниями. Зачем травить Германа Игнатьевича? Тем более, они довольно дружны? Мало ли. Вдруг подозревал, что тот мог что-то заметить. А может для отводу глаз.

Собравшись покинуть библиотеку, Курекин еще раз окинул ее взглядом. Хорошо бы книги умели говорить — сколько интересного рассказали бы, но их показания были безмолвными. Не услышать, не понять. Следователь посмотрел на пол. И в этой комнате тоже толстый ковёр заглушал шаги. Люди могли передвигаться совершенно беззвучно.

В дальнем углу что-то блеснуло. Пётр Васильевич подошел поближе. На ковре, возле самого шкафа валялась темная пуговица. Сразу её и не заметишь, но в определенном ракурсе свет от лампы падал так, что глаз улавливал еле заметный блеск. Курекин подобрал пуговицу и вернулся к княгине.

— Нет, точно не от её одежды. Тут все на месте. — Курекин еще раз сравнил пуговицы. — И не от фрака. От жилетки. Надо бы осмотреть, у кого не хватает. Но на жилетке не всегда увидишь. Не расстегивать же господ… и дам — они у нас тоже сегодня в мужском. Спросить в лоб? «Господа, у кого не хватает пуговицы?» Понятное дело, подчинятся. Ну и что это докажет? Зашел человек в библиотеку. По оторвавшейся пуговице не скажешь, когда. Да и травили княгиню, видимо, не в этой комнате.

Улику, которая по сути ничего не доказывала, Пётр Васильевич положил в сооруженный им кулёк из всё той же бумаги с вензелем. Теперь в библиотеке на одном столике перед телом княгини лежал фолиант. На другом стояли бокалы, из которых пили Вера и Герман Игнатьевич, открытые бутылки, письмо Бобрыкину и кулёк с пуговицей. Курекин снял перчатки и положил их рядом. Он очень сомневался, что страницы фолианта пропитаны ядом — на коже княгини уже были бы видны изменения. Насколько успел узнать следователь от врача, который сумел его вылечить, смерть человека вовсе не останавливает действие новоизобретенного яда. Поэтому, если хотят замаскировать способ убийства, заодно используют и этот.

Конечно, княгиня могла и не успеть дотронуться до страниц. Если существует два, а то и более, разрозненных убийств, не соотносящихся друг с другом, то при помощи фолианта хотели отравить одного человека, а цианидом совсем иного.

У Курекина голова пошла кругом. Ему отчаянно хотелось, чтобы все шесть преступлений и два покушения оказались связаны, и виновен был кто-нибудь один. Да, получится, что этот монстр находится в соседней комнате. Впрочем, так и ловить проще — вот он, здесь, голубчик!

На этой идеалистической мысли Пётр Васильевич покинул библиотеку. В столовой за время его отсутствия оживление спало — сказывалась усталость. Ольга Михайловна дремала на оттоманке. У нее в ногах с закрытыми глазами сидел Герман Игнатьевич. Иногда он их открывал, встряхивал головой и пытался заставить себя бодрствовать. Фёдор стоял на страже возле двери. Графиня Сиверс спала на второй оттоманке. Сам граф сидел на стуле у стола и медленно попивал коньяк. Бобрыкин на другом конце стола доедал селедку под каким-то горчичного цвета соусом. Каперс-Чуховской пристроился на стуле возле стены и клевал носом. Свешников, как и Сиверс, пил коньяк, закусывая засахаренными лимонными дольками. Он был бодр, видимо, от того, что уже успел поспать ранее. Герцог де Шоссюр, нахмурившись, стоял возле окна. Он слегка отодвинул портьеру и смотрел на стекавшие по стеклу капли — дождь не прекращался.

— Я ждать вас, — герцог заметил вошедшего в комнату следователя. — Дамы хотеть переводить, но спать.

— Не страшно, — отмахнулся Курекин. Какую бы неприязнь у него ни вызывал монегаск, сначала придется поговорить с Бобрыкиным, прервав его трапезу. — Покамест отдыхайте, ваша светлость.

Герцог, видимо считавший всё происходящее весьма раздражающим происшествием, громко вздохнул и отвернулся обратно к окну. Следователь хотел было попросить его отойти, вспомнив про выстрел, убивший в этом самом месте Золотилова, но сдержался. Окно закрыто, да и вряд ли кто-то смог бы при такой погоде попасть в цель…

— Господин Бобрыкин, прошу извинить, но я хотел бы поговорить с вами, — обратился Курекин к банкиру. — К тому же, переводить герцогу категорически некому.

— Я могу-с по-французски, — заплетающимся языком предложил свои услуги штабс-капитан, услышавший слова следователя. Однако Курекин не сомневался, что Свешников сейчас и на родном языке с трудом сформулирует мысли.

— Пойдемте, Пётр Васильевич. — Бобрыкин положил в рот еще один кусок селёдки, запрокинул туда же рюмку водки, вытер рот салфеткой. — Нас долг зовет, — пропел он на какой-то знакомый мотив и с кряхтением встал со стула, опершись о стол.

Банкир был пятидесятилетним мужчиной высокого роста, довольно грузный. Аккуратно подстриженная бородка и усы, очки в дорогой оправе и даже залысины, открывавшие высокий лоб, демонстрировали уверенного в себе, успешного человека. Одежду Бобрыкин заказывал в Лондоне, где держал собственного портного. Говорили, в том ателье не чураются делать заказы представители королевской семьи и другие английские аристократы. Не был Севастьян Андреевич чужд благотворительности: опекал Оренбургский театр и гимназию. Будучи родом из тех краев, видимо выказывал таким образом любовь к малой родине.

Вместе с Курекиным банкир прошел в гостиную и устроился в кресле, поставив возле оставленных с предыдущей беседы двух бокалов свой.

— Спрашивайте! — позволил он. — Вижу тут у вас коньячок. Прекрасно!

— Первый вопросец у меня, сами понимаете, про княгиню, царство ей небесное.

Севастьян Андреевич переложил бокал из правой руки в левую и перекрестился.

— И не говорите, кошмар!

— Вы с ней как познакомились? С ней, с её мужем? — спросил Курекин вкрадчивым голосом, решив начать издалека, а не прямо в лоб про долги и прочие недопонимания.

Глава 7

Той ночью лорду Реджинальду Монкрифу тоже пришлось бодрствовать. Послание из Лондона, в котором его просили ускорить опыты и перейти наконец к конкретным делам, заставило выйти на улицу. Дождь лил стеной. Стояла кромешная тьма — туман застилал тусклый свет фонарей. Найденный слугой экипаж подъехал к крыльцу дома, обдав брызгами от лужи. Монкриф чертыхнулся.

— Прости, барин! — извинился кучер, хотя по его заспанному лицу было видно, что он не сильно раскаивается.

Лорд залез в экипаж и замотал шарф посильнее. Ноябрьская погода его выматывала. Хотелось остаться дома у камина со стаканом доброго виски в руках. На столе бы лежала английская газета, стояли бы блюда с кусками бекона, пудингом, зрелым чеддером… На самом деле, в это время Монкриф попросту бы спал в теплой постели. И по большому счету он мог оставить дела до завтра. Но лишний раз появляться днем возле жилища Джона Батлера совсем не лучшая затея. После последнего визита в лабораторию ученого прошло всего четыре дня — слишком мало. На следующий день он к нему не ездил — следовало сделать перерыв подлиннее, да и повода не нашлось.

Монкрифа мучила мания преследования. Совсем недавно он вычитал в каком-то английском научном журнале статью об исследованиях Карла Людвига Кальбаумома. В них говорилось о паранойе — мании преследования, которую, изучив симптомы, с легкостью лорд обнаружил у самого себя. Однако в его ситуации сложно было бы избежать этого психического расстройства. Врагов и шпионов Реджинальд видел повсюду и старался путать следы.

На этот раз он остановил экипаж возле Английского клуба. Почти весь особняк был погружен во мрак и только в левом крыле горел свет.

— Опять собрались поэты, — проворчал Монкриф, зная, что именно данное место облюбовали какие-то московские мистики.

Он рассчитывал на то, что клуб будет открыт. Планировал посидеть там полчаса, потом просить подать экипаж. Реальность спутала ему карты. Центральный вход оказался закрыт, что было вполне предсказуемо, учитывая темные окна. Лорд посчитал несуразным стучаться в дверь левого крыла, да и с какой стати — он не был членом общества «Орден туманной музы», сочинительством не баловался и его вторжение на их собрание сочли бы невежливым.

Пришлось потоптаться у закрытых ворот, покрутить головой и, обнаружив ресторацию в соседнем доме, пойти туда. В ресторации барышни плясали варьете.

— Чего изволите? — спросили Монкрифа.

— Водка, закуска, — с жесточайшим акцентом заказал лорд, но его отлично поняли и накрыли стол. Следовало провести некоторое время здесь и ехать дальше.

В зале царил смрад, табачный дым, пот и запах не водки, а самогонки. Реджинальду подмигнула танцовщица и спустилась со сцены.

— Какие планы на вечер? — спросила она.

Лорд отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, опрокинул рюмку в рот, поморщился и закусил ненавистной квашеной капустой. Селедки ему не хотелось еще больше. Кое-как просидев около часу, Монкриф велел подать экипаж. Вскоре он сошел неподалеку от лаборатории Батлера. Не самое лучшее место для пеших прогулок посреди ночи под проливным дождем, но что делать.

За каждым углом Монкрифу мерещились преступники: убийцы-маньяки, грабители, разного рода жульё. Любой человек, попадавшийся ему навстречу, заставлял вздрагивать и быстро отходить в сторону. К счастью, через несколько минут лорд дошел до дома, где находилась лаборатория. Реджинальд застучал в дверь. Почему-то он был уверен, что Батлер работает над своими экспериментами, а не лежит в постели, видя сто первый сон.

Никто не открывал. Пришлось дергать за веревку. Громко зазвонил колокольчик. Как и предполагал Монкриф, его услышали, но не совсем тот, кто надо: из окна напротив послышалась брань:

— Кого там черти носят посреди ночи! Спать не дают ироды!

Шумно вздохнув, лорд собрался снова зазвонить, а потом уйти — видимо, он ошибся в своих предположениях, и ученого не было в лаборатории. Но именно в этот момент дверь открылась.

— Вы? — удивился Джон. Маска болталась на подбородке. Грязный халат был заляпан кровью и еще какими-то пятнами, о происхождении которых Монкриф старался не думать.

— Да. Позволь всё-таки пройти внутрь, — прошипел лорд. Ситуация его раздражала, и он успел пожалеть о своем необдуманном порыве. Приехал бы с утра, ничего бы не изменилось.

— Я снял здесь все комнаты и переехал. Поэтому, если хотите, можете пройти в гостиную, а не в лабораторию.

— С удовольствием, — искренне ответил Монкриф.

Батлер провел его по шаткой лестнице на второй этаж и толкнул скрипучую дверь.

— Проходите. Я сейчас вернусь.

В гостиной уютом и не пахло. Пахло сыростью, плесенью и еще чем-то не менее отвратительным. В камине давно погас огонь. На столе валялись остатки ужина: куриные кости, хлебная корка, недоеденная картофелина. Вокруг стола стояло три стула. В углу комнаты — продавленный диван с давно истершейся обивкой. Выбор был невелик. Не снимая перчаток, Монкриф пошатал стулья, чтобы найти наиболее прочный, и сел.

— Что-то случилось? — ученый вернулся в комнату. В его облике изменилось только одно: он снял маску и халат. Понурое, худое лицо, потрепанная одежда, странный, неприятный аптечный запах по-прежнему заставляли лорда держаться от Батлера на расстоянии.

— Нас торопят. Я решил узнать, как продвигаются твои исследования. Что мы можем сделать для того, чтобы начать широкое применение лоста? Яды, широко применявшиеся до сих пор, легко обнаруживаются. Кроме того, пропитывание бумаги куда легче в осуществлении и часто вообще непонятно, как в итоге умер человек.

Джон подошел к камину и зажег поленья. Затем вернулся к столу, но садиться не стал. Монкриф уже успел заметить, что оставаться неподвижным ученый не любил — постоянно двигался сам или передвигал предметы.

— Как видите, я работаю, — слегка раздраженно ответил Батлер. — Я снял целиком эту часть дома, и мне теперь вообще никто не мешает. По вашему, признаю, мудрому совету два дня назад я сумел привести сюда бездомного. Сначала дал ему водки, а потом попросил потрогать заранее заготовленные, пропитанные ядом листы бумаги. Мужик был так пьян, что даже не спрашивал зачем. В случаях с отравлением мышей, которые вдыхали пары яда, смерть наступала в течение двух часов, как и в случаях, когда они топтали лапками отравленные газеты. Бездомный мужик умер через восемь часов, весь покрывшись волдырями. Он непроизвольно касался руками лица, других частей тела. Вот итог.

— То есть, мы можем рассчитывать на восемь часов? Потом наступает смерть? — уточнил Монкриф: подобные нюансы всегда имели значение.

— Думаю, да, но один человек — это слишком мало. Вот бы узнать про вашего следователя… На самом деле, я провел два опыта. Второй был с проституткой. Видите ли, очень важно понять влияет ли пол на результаты. Есть исследования, касающиеся именно данного аспекта. Некоторые лекарства, например, действуют на мужчин и женщин по-разному. Испытаний проведено крайне мало! — возмущенно воскликнул Батлер и аж подскочил на месте.

— Вы поаккуратнее там с людьми, — нахмурился лорд, услышав новость о проститутке. — А то заметят, как вы сюда народ тащите и доложат в полицию. — Паранойя опять дала о себе знать в самом пренеприятном виде: струйки пота прокатились по спине, а руку пришлось сжать в кулак, чтобы унять дрожь.

— Я аккуратен, — припечатал Батлер. — Выхожу только поздно вечером или ночью. С бездомным мы мирно пришли, под ручку, словно близкие друзья. Разглядеть, кто это, в темноте было невозможно. Да и дожди сейчас проливные, туман. Проститутку увидел случайно в подворотне. Подумал: вот прекрасный случай проверить теорию разного воздействия ядов и лекарств. Она с радостью пошла за мной. Ей я добавил лост в вино. Оно мгновенно подернулось пленкой и, скорее всего, стало странным на вкус, потому что девка поморщилась. Но допила. Через два часа уже была мертва. Однако с этим я сильно ошибся.

— Почему?

— Ох, как же мне бывает с вами тяжело! Прислали бы кого-то, кто хоть чуть-чуть понимает в науке! — Джон быстро двинулся к буфету. Порыскав, выудил бутылку с джином. — Будете? — спросил и, не дождавшись ответа, вернулся с двумя рюмками и бутылкой. На тот же стол с объедками Джон поставил явно немытую тарелку с хлебом и кинул нарезанный на крупные куски кругляш колбасы. — Пейте! Советую. Все-таки мы дышим этими парами. Маска лишь затрудняет попадание отравленного воздуха в легкие. Но яд проникает в наш организм. Пейте!

Подавив брезгливость, Монкриф налил в рюмку джин и выпил залпом — слова Батлера возымели действие.

— Как вы избавляетесь от тел? — спросил он, с опаской глядя на хлеб с колбасой. Джин опалил внутренности и неимоверно захотелось закусить.

— Пока никак, — чуть ни радостно ответил Батлер, поедая колбасу. — Пока рано избавляться. Представьте, человек живет один. Слуги у него приходящие. Он отравлен. Лежит дома и постепенно умирает. Врача вызвать не в состоянии. Обнаруживают его через какое-то время. Представили? — Монкриф кивнул. — Отлично! В каком виде его обнаружат? И что обнаружат при вскрытии?

— Не знаю, — помотал лорд головой и наполнил вторую рюмку. Перед глазами вставали ужасные картины. Совсем не возникало желания представлять, что обнаружат на трупе и внутри него.

— Я тоже далеко не на сто процентов могу гарантировать, что там увидят. А хорошо бы знать точно! Именно с этой целью я и не избавляюсь от трупов. Подожду дней десять. Думаю, достаточный срок. Каждый день веду записи — фиксирую, что происходит с кожными покровами, с внутренними органами…

— Как с внутренними органами?! — лорд поперхнулся: он только начал пить джин.

— Не нервничайте вы так сильно! Кому эти людишки нужны! Отбросы общества. Я провожу вскрытие. И наблюдаю. В подвале оборудовал что-то типа морга. Погода способствует, — Джон усмехнулся. — Обкладываю тела льдом. В общем, надеюсь, продержать их как можно дольше. Потом избавлюсь как-нибудь. Забота в любом случае не ваша.

Батлер помолчал, явно раздумывая над чем-то важным. Через пару минут спохватился:

— Я же не сказал вам о своей ошибке! Для сравнения реакции на яд мужчин и женщин надо было их травить одинаковым способом. Понимаете? Он у меня дотронулся до бумаги, а проститутка выпила отравленное вино. Конечно, последствия будут разными! Но я продолжу, ничего страшного. Проституток на соседних улицах полно. Они ходят к фабрике в конце рабочего дня и прогуливаются допоздна — там полно дешевых питейных заведений.

— Не частите! Вас могут заметить! Пропажу одной проститутки можно отнести на случайность. Если пропадут несколько подряд, то и этот факт дойдет до полиции!

В голове у Реджинальда всплыло имя Джека Потрошителя, не так давно изводившего весь Лондон. Его так и не поймали. Ходили слухи, что он убил гораздо больше женщин, чем официально признавали, именно поэтому — они зарабатывали на жизнь проституцией. А кого интересует пропажа или убийство падшей женщины. Тем не менее, полиция занималась расследованием…

— Успокойтесь! — Батлер посмотрел на лорда с презрением. Оно читалось в его глазах, и в какой-то момент Монкрифу показалось, что ученый ради опытов спокойно убьет кого угодно. — Нам много людей не нужно. Не до такой степени, чтобы пропажей отребья заинтересовалась полиция. Опять-таки, проститутка проститутке рознь. Если бы она была содержанкой высокопоставленного лица, другой вопрос. Ну а этих не хватятся.

Монкриф не стал спорить, хотя ситуация, вопреки словам ученого, его тревожила сильно. Впрочем, дальнейший разговор напряг еще больше.

— С женщинами вопрос решен, — постановил Батлер. — Однако существует предположение, что низшие и высшие расы, бедные и богатые, простолюдины и аристократы также отличаются, как мужчины от женщин. Не думаю, что имеет смысл сравнивать воздействие лоста на среднюю часть населения. Например, на таких как я, — он неприятно засмеялся. — Тут, уверен, различия будут невелики. Стоит заполучить представителей высшего общества. Цианид, стрихнин… Вчерашний день! Очень печалит, что вместо банкира у вас умер обычный следователь. Тоже середина, которая для сравнения результатов не годится. Но лучше всего взять графа, князя, герцога. Я читал, что в Москву прибыл некий герцог де Шоссюр. Монегаск. Вот его бы раздобыть! — Батлер потер руки. Его мутные глаза заблестели.

— Мы именно для них и разрабатываем лост, — проворчал лорд. — Для аристократов, богатых людей. Тех, кто здесь заправляет… — поняв, что болтает лишнее, он замолчал. — Но тебе придется ограничиться опытами на простолюдинах. Исчезновение видного в обществе человека заметят сразу. Одно дело его отравить, совсем иное — пропажа. А уж с иными расами вообще подождем. Хотя данный вопрос интересует наших заказчиков. Но тут в Москве мы вряд ли сможем его решить. Да нас и не просят. Насколько я понимаю, опыты проводят в колониях. Вот и пусть проводят.

— Жаль! — искренне посетовал Батлер.

— Итак, сроки поджимают, — решил заканчивать визит Монкриф. — Даю тебе десять дней. Наблюдай за трупами, делай, что хочешь. Ты вроде еще кроликов просил. Закупил?

— Да, с кроликами порядок. Но люди важнее!

— Работай. Жду конкретные результаты. По жидкостям, так понимаю, их пока не будет. Остановимся на бумаге. Не трать зря время. Сосредоточься именно на этом варианте. Не надо ничего другого. Самое лучшее — письма, книги… Понял?

Ученого распоряжения лорда, не разбиравшегося в науке, коробили. Лост можно распространить на огромное количество предметов, веществ, жидкостей, поверхностей. Он замечтался. Но действительность не позволяла развернуться. Он мог бы сам, без этого напыщенного индюка, проводить эксперименты. Все упиралось в деньги — его щедро финансировали. И Московский университет бросать не хотелось. Надо отдать русским должное, профессора на кафедрах были весьма сильны в своих предметах.

— Я понял, — ответил Батлер сухо. — Как скажете.

— Приду дня через два, — сказал лорд, вставая. Они никогда не приходил, когда обещал, стараясь застать ученого врасплох. Но теперь он собирался навещать его чуть ни ежедневно.

Монкриф направился к двери. Батлер последовал вслед за ним. Они спустились вниз. Джон отпер замки, выпуская лорда на улицу. Дверь захлопнулась, и опять послышался звук запираемых засовов. «Молодец, это он правильно, — похвалил про себя ученого Реджинальд. — Чертова погода!» Подняв воротник пальто, он направился к улице с французским рестораном, надеясь, что заведение открыто.

В жарком, накуренном помещении сидело не так много народу. На сцене вяло изображали танец три девицы. Монкриф заказал водки, решив не слишком сильно смешивать напитки. На закуску ему подали пирожков с жутко солеными огурцами — совсем не на французский манер. Но было не до кулинарных тонкостей: лорду, по правде говоря, не терпелось выпить, чтобы на какое-то время стереть из памяти жуткого Батлера с его кошмарным домом.

Опустошив графин с водкой, Монкриф попросил найти ему экипаж. Он вышел на улицу, пошатываясь, и плюхнулся в подошедшую коляску. Клонило в сон. Но зная, что расслабляться ночью опасно — могут ограбить и выкинуть на улицу — он старался не терять бдительности. Вскоре справа Монкриф увидел знакомый особняк Английского клуба. Во всем здании по-прежнему было темно. И только в левом крыле за портьерами в свете люстр колыхались тени. Лорд позавидовал поэтам-мистикам, которые, как он был уверен, спокойно проводят время, наслаждаясь выпивкой и отличной кухней клуба.

— Ничего. Скоро закончим. И домой! — многократно прокляв свое согласие поехать в Россию, Реджинальд поклялся сразу по окончании своей миссии просить прислать замену. В памяти всплыло поместье в Шропшире, гончие, охота, размеренный образ жизни, в котором не было места неожиданностям. Ну жена умерла. Подумаешь! По сравнению с тем, что происходило с ним в Москве, это событие теперь казалось маленьким нюансом, не стоившем упоминания.

Глава 8

— Сначала я познакомился с князем… Эх, закусочки бы! — Бобрыкин хлопнул себя по колену и огляделся. На тарелках лежали остатки еды, которую приносили с собой предыдущие собеседники следователя. Севастьян Андреевич довольствовался оливкой и продолжил: — Когда ж это было? Погодите… Четыре года назад. Нас представили друг другу и попросили принять князя по деловому вопросу. С сожалением могу сказать, что я не рад тому знакомству.

— Отчего-с? — Курекин понимал, что они приближаются к интересующему его моменту.

— Не думаю, что это имеет какое-то отношение к несчастной княгине, но расскажу, извольте. Как вы знаете, князь из старинной грузинской семьи. Однако аристократический род далеко не всегда означает наличие денег. Вот я родом из купцов. Что бы ни происходило, у нас всегда были гроши за пазухой. Мой отец, мой дед и прадед торговали в Новгороде. Там у нас усадьба, где по сей день живет мой старший брат. Он унаследовал дом и дело отца.

Курекин тоже взял оливку, приготовившись терпеливо слушать историю Бобрыкинского рода. Но он довольно быстро вернулся обратно к более насущному вопросу:

— Я же пошел по другой стезе. Вложил деньги в открытие банка, считая дело перспективным. И не прогадал, Пётр Васильевич, не прогадал! Так вот, у князя всё вышло самым противоположным образом. Деньги в семье таяли, как тот снег по весне. Приложил к тому руку отец Килиани, проматывавший состояние на скачках и карточных играх. Более того, лет с пятьдесят примерно назад мать князя, его тетку и брата похитили. Имущество разграбили. А все почему? Потому что задолжал отец сильно какому-то могущественному горцу. Тот, не дождавшись денег, решился на такой скверный шаг. Дабы вернуть похищенных, пришлось отдать последнюю рубаху. Откуда я знаю подробности? Князь пришел ко мне за займом. Я всегда своих людишек прошу в таких случаях разузнать всё досконально. Вот мне докладец и подготовили. Честно скажу, в ситуации сродни князевой я в займе отказываю. К тому моменту в семье осталось два фамильных дома — один в Тифлисе, второй в Кахетии. Сам князь, по случаю женитьбы, на приданное купил дом в Москве. Насколько я понимаю, княгиня очень хотела переехать из родных мест. Здесь дом держали на широкую ногу, но, как я выяснил, пускали лишь пыль в глаза. Да, приемы устраивали пышные, а вот сами жили весьма скромно. Большая часть прислуги была приходящей. Питались без излишеств; наряды княгиня заказывала только по случаю приемов.

— И всё-таки заем дали? — прищурившись спросил следователь.

— Дал. В чем раскаиваюсь, но и на старуху бывает проруха, как говорят в народе. — Бобрыкин плеснул коньяку и сделал большой глоток. — Запудрил мне князь мозги! Что, доложу вам, непросто! И чем запудрил? Вином! На остатки средств он докупил землю рядом с домом, что в Кахетии. Село там есть… Как, бишь, называется… Бумаги-то у меня на него имеются… Ага, Цинандали. Такое название. Надумал наш князь там вино делать на европейский манер. Денег у меня просил на построение и оборудование завода.

— И что-с? — Курекин аж заслушался.

— Дал я ему заем, каюсь. Было предчувствие, что с винами дело пойдет хорошо. Довольно быстро построили завод. Наняли управляющего из самой Франции. Первые бутылки белого вина князь презентовал мне с гордостью. Но расходы росли, а он едва выплачивал проценты по займу и то постоянно сроки нарушал.

Оказалось, производство вина весьма хлопотное дело, требует расходов, и доход весь уходит на покрытие издержек.

— То виноград не уродится или как-то не так уродится, — продолжал рассказ Севастьян Андреевич. — Я в этом не совсем понимаю, но проблемы возникали одна за другой. Французский управляющий драл денег за свою работу неимоверно. А к тому же продавалось вино не ахти. Понимаете, Пётр Васильевич, запросто пить в гостях у князя и княгини каждый горазд. На аукционах благотворительных покупали. Однако в плане закупок ресторанами или магазинами дело шло вяло. Покупали, но не в том количестве, чтобы оправдать производство. Управляющий обещал наладить поставки во Францию и другие Европы, но тоже не получалось. А и чего им во Франции грузинское вино, когда своего полно. Короче говоря, князь перестал даже проценты гасить. А ведь пришел срок часть займа отдавать. Но куда там!

Ситуация вырисовывалась неприглядная, отчасти трагическая. Курекин не понаслышке знал, как люди ведут себя при подобных жизненных коллизиях: самоубийства, присвоение казенных денег, кража имущества и даже убийства. Не далее как с месяц назад, например, сын убил родного отца ради получения наследства. И так бывает.

— Как реагировала княгиня? Она с вами пыталась беседовать про отсрочку долга? — вкрадчиво спросил следователь, подбираясь к волновавшему его письму.

Бобрыкин явно удивился вопросу. Уж надо либо быть отличным актером, либо глаголить истину, но в первом Курекин сильно сомневался.

— Не-е-ет! Зачем даме лезть в такие дела? А вот князь первое время приходил постоянно. Каждый раз приносил в подарок бутылки с вином и просил отсрочек. Теперь запропал. Носу не кажет! — негодовал банкир. — Я ему с нарочным официальные послания отправлял. Сам я такое не пишу. На то есть соответствующие работники. Между нами, я потерял надежду на возврат средств. Оставалось одно: конфисковать заводик винный со всеми потрохами… Княгиня померла… Теперича придется обождать с судами. Мы ж люди — не звери какие-то. — Бобрыкин налил коньяк себе и следователю. — Помянем её безвинную душу! У кого рука поднялась…

— Вот и выясняем, — Курекин тост поддержал, но собирался поднять вопрос про письмо, хотя уже понимал, что Севастьян Андреевич о нем не знал. Тем не менее, порядок есть порядок. — Я обнаружил в кармане у княгини послание для вас, — он откашлялся. — Она там умоляет пойти на уступки мужу, не требовать сейчас с него денег. Мол, дело выгодное, прибыль будет, и князь всё отдаст.

Бобрыкин покачал головой.

— Несчастная женщина. Во всех смыслах. Надо же, как припекло!

— Да, но там есть один нюансец. Вера Килиани вас шантажирует. Мол, если не дадите отсрочку, то раскроет она ваше участие в масонской ложе. И не просто членство, а финансирование, — Курекин понизил голос.

— А, понял! Вы думаете, что я о письме знал и убил княгиню, чтобы скрыть свое участие? — Бобрыкин рассмеялся. — Нет-с. Во-первых, не знал. Во-вторых, я яды всякие не пользую. Образование у меня купеческое, то есть, я больше по финансам. Даже, признаюсь, пишу с ошибками, почему и держу помощников на этот счет. Чего уж говорить о ядах. Да и неуклюж я. Подсыпал бы не туда, не тому… — Он снова заулыбался. — Однако главное не в этом.

— А в чем? — полюбопытствовал Курекин.

— Я не только не финансирую масонов, но и не состою в ложе. Доказать это легко. В тайной полиции уже был на меня донос, и дело в итоге закрыли. Кто-то шалит из моих врагов, из конкурентов.

— Но вы с Германом Игнатьевичем как раз присутствовали в бане, когда там собирались масоны и убили графа де Мирнетюра. Тут я вижу два совпадения. Первое — что-то у нас много французов… Не то чтобы много, но вот есть убитый граф, есть управляющий и есть наш де Шоссюр…

— Все вот с энтим ихним «де», — съехидничал Севастьян Андреевич.

— Именно! Второе — вас обвиняют в связях с масонами, и вы идете в баню, где они секретно встречаются. Не люблю совпадения.

— Я вас, Пётр Васильевич, поверьте, от всей души понимаю! — Бобрыкин постучал ладонью по груди. — Касаемо французов ничего сказать не могу. В свое оправдание скажу следующее: да, общался с господами масонцами, особливо когда бывал во Франции. Зазывали меня активно. Вступать к ним не вступал, но на встречи ходил. В Москве у них обычно они имеют вид совершенно невинный. Ничего политического. Никаких заговоров. Куда там, ведь запрещены они официально.

Курекин видел, что банкир немного занервничал.

— В общем, знакомцев у меня среди масонов хватает. Люди видные, не последние в государстве нашем. Часто куда-то приглашают. Вот в баню пригласили. А, думаю, чего не сходить. А там такой пассаж. Впрочем, узнали-то мы об этом из газет. И сказать нечего. Пар сплошной. Ничего не видать. Мы с Германом Игнатьевичем приняли массаж, подремали и ушли.

За окном, перекрывая шум дождя, послышалось, как по мостовой проезжает экипаж. Курекин встал и отодвинул портьеру, но разобрать хоть что-то было невозможно. «Кто ж бродит по городу в этот час, — подумал следователь. — Проститутки самого низкого пошиба, воришки, бездомные, ищущие где бы найти укрытие от непогоды. В экипажах разъезжаются господа и дамы полусвета. Порядочные люди все по домам, спят. Кто-то, конечно, как мы — на затянувшемся суаре. Дай бог сегодня у остальных без трупов».

Вернувшись на свое место, Курекин посмотрел на исписанные бумажки. Вспомнил про второй вопрос.

— Как считаете, Севастьян Андреевич, кому понадобилось травить княгиню? Какие у нее могли быть враги?

Бобрыкин задумался. Из столовой доносились голоса гостей — видимо, те, кто спал, проснулись, и снова начались разговоры. Часы на камине тихо пробили два часа ночи. Несмотря на то, что отмечали они время не громким боем, а мягким перезвоном, оба — следователь и банкир — вздрогнули.

— Какая ночь, — пробормотал Севастьян Андреевич, — как у господина Гоголя. Мистическая. Даром что ли сидим там, где обычно поэты-мистики собираются… Да, так к вашему вопросу, Пётр Васильевич. Сам не могу понять, кто хотел отравить княгиню. Однако вы своими вопросами меня натолкнули на мысль. В долг князь мог брать не только у меня. И если вспомнить похищения членов семьи Килиани из-за долгов его отца, то вполне возможно, кто-то убил княгиню, чтобы заставить князя выплатить деньги. Когда дело касается крупных сумм, всякое случается. К сожалению, люди идут и на тяжкие преступления, вам ли не знать. А горячий горный народ способен на самые жестокие поступки.

— Хорошее предположение! Просто отличное! — Курекин потер руки, но тут же опомнился: — Один нюансец есть. С трудом дается мне ваша версия. А жаль! Красиво и логично!

— Что не так? — Бобрыкин откинулся в кресле и попивал коньяк. К нему явно вернулось благодушное настроение.

— Убийца — один из гостей. Горцев среди нас не имеется. Получается, что одного из присутствующих горцы попросили отравить княгиню? Кто ж согласится? Ради чего? Есть такие людишки, которых за немалые деньги нанимают совершить преступление. Но это определенная публика. Здесь подобных нет. Из личной мести? Тогда снова всплывает иной, личный мотив. То есть, чтобы вычислить этого человека, придется опять искать не в денежной сфере.

— Хм, — Бобрыкин хмыкнул. — А если этот самый мотив совпадает? Я имею в виду, что ссудить денег мог и не горец. Давайте признаем: жестокостью отличается не только горный, грузинский народ.

Дело начало выглядеть совершенно иначе. Рука следователя сама потянулась к коньяку, тем более, что в комнате стало прохладнее. Сделав глоток, он прошел к камину и подбросил поленьев. Огонь вспыхнул с новой силой. «Как любопытно. Часто былые обиды подхлестываются новыми, — пришла ему в голову мысль. — И если старая обида тлела, как угольки, почти угаснув, то новая придала силы, и загорелось пламя». К чему его приведет данное умозаключение, Курекин пока не знал, но мысль понравилась.

— А вы правы, Севастьян Андреевич, — признал следователь, усевшись обратно на банкетку. — Денежный мотив многое бы объяснил. Итак, некто одолжил князю огромную сумму денег, ожидая прибыли. В отличие от вас, у него не банк. Лишних сумм не водится, и ситуация складывается критическая. Князь долг отдавать отказывается, дарит вина и клянется, что дело выгорит. Даже обещает отдать с гораздо более высоким процентом, чем брал. Но ничего не получается, а время идет. Некто начинает угрожать князю, однако тот не боится. Например, в отличие от банка, у нашего «некто» нет бумаг, которые бы доказывали заем. Мол, дал по дружбе. Предположим. И тут некто решается на крайний шаг. Травит княгиню. Когда князь вернется в Москву в связи со смертью супруги, некто скажет: «Вот видите, а будет хуже! Лучше верните деньги!»

Курекину так понравилась собственная речь, что захотелось аплодировать. Он лихо накинул полу хламиды на руку и вообразил себя Александром Великим, выступающим перед своими воинами.

— Браво, Пётр Васильевич! — Бобрыкин поддержал боевой дух следователя. Версия, и правда, выглядела великолепно. — Как вы узнаете, кто этот некто?

Всё вернулось на круги своя. Версия хороша, но как вычислить убийцу?

— М-да… — проворчал Курекин. — Буду иметь этот вопрос в виду. Не хватает улик, скажу вам честно. У меня пока только письмо для вас и пуговица.

— Какая пуговица?

— Да валялась в библиотеке на полу. От жилетки. Что вообще ничего не доказывает, но я бы хотел, тем не менее, выяснить, чья она. Как говорится, на безрыбье…

— Скорее всего, Афанасия Никифоровича, — неожиданно сообщил Бобрыкин. — Он мне здесь жаловался, что растолстел, и надо заказывать новые жилетки. А то, смеялся, даже пуговица оторвалась на пузе. Еще сетовал, что она куда-то запропала, когда он был в библиотеке. Он не сразу заметил, а потом уж найти не смог. Впрочем, переживал не сильно — не велика потеря.

Курекин чиркнул на листке, чья пуговица, и нахмурился. Он, конечно, предполагал, что это ничего не даст, но надеялся на более интересный ход событий.

— Спасибо, Севастьян Андреевич, что просветили, — поблагодарил он. — Долго вас мучить не стану. Последнее осталось. Про череду убийств членов общества «Хранители истины». Да, Килиани в обществе не состояли. Но могли княгиню убить, не зная об этом, а предполагая её членство? Видите, вас пытались травить. До вас убили пять членов общества. Сегодня покушались на Германа Игнатьевича. Есть предположения?

— Нет. Не могу вас порадовать стройной теорией. Ефим Карлович нам всем сообщил о трагической череде смертей. Просил быть осмотрительнее. Но мне тут нечего сказать. Не вижу ни причин для произошедших преступлений, ни их связи с отравлением княгини. Понятно, что печальное происшествие сегодняшнего вечера может, действительно, быть связано с предыдущими. Но как вычислить преступника, если никто из собравшихся не заинтересован в этих злодеяниях? Если только де Шоссюр.

— Почему он? — насторожился Курекин.

— Не нравится он мне.

Следователю монегаск тоже не нравился, но это не являлось причиной для обвинения в убийстве. Придется поискать более существенные доводы, чем личная антипатия. Он поблагодарил Бобрыкина и отпустил на все четыре стороны. На самом деле, сторона была всего одна. Туда Бобрыкин и отправился — в столовую.

Тут же в гостиную ворвался шум: гости активно что-то обсуждали. Точно ничего относящегося к делу — голоса звучали непечально, скорее даже приподнято. Войдя в столовую, Курекин застал следующую картину: никто не спал, а штабс-капитан, пошатываясь, вещал о врагах родины. Очевидно, герцог де Шоссюр понимал многое из того, что говорил Свешников, а потому сидел по обыкновению в углу, насупившись, сложив руки на груди и закинув ногу на ногу. Хоть пиши с него портрет.

— О, Пётр Васильевич! — заметила следователя Ольга Михайловна. — Проходите, хоть посидите с нами чуть-чуть! А то ж совсем заработались.

— Такова моя планида, — сурово буркнул Курекин, но тем не менее прошел в комнату и взял тарелку, чтобы положить на нее закусок. — Еды-то сколько! Вроде постоянно едим, а она не заканчивается.

— Так вашблагородь, тут много оставили закусок. Велели постоянно подавать, как будут заканчиваться. Я и подаю, — откликнулся Фёдор.

На самом дальнем столе, в небольшой нише с буфетом, действительно, стояли подносы и блюда, накрытые салфетками, бутылки с винами. Отставив на время свою тарелку, Курекин подошел поближе. Его внимание привлекла солонка, которая почему-то укромно пряталась у стены, а не была выставлена на общий стол, как остальные. И ладно бы она выглядела просто и неказисто. Нет, солонка была сделана из муранского стекла с вкраплениями золота в изящный рисунок. Следователь аккуратно взял солонку в руки. Для пущей безопасности брал салфеткой. С одной стороны в центре нарисованного на солонке цветка блестел небольшой бриллиант. Скорее, её можно было назвать предметом искусства, а не частью сервировки. Почему же не поставили на стол для гостей?

Открыв крышечку солонки, Курекин принюхался — нос чётко почувствовал горьковатый запах миндаля. На вид цианид выглядел как белый порошок. От соли особо не отличишь. Более того, солонку сделали из цветного стекла, поэтому разглядеть, что точно в нее насыпали, было сложно. «И все равно странно, — подумал следователь, — если насыпали яд в солонку, то явно рассчитывали на то, что цианидом посыплют еду. Как тогда цианид попал в шампанское княгини?»

— Федя, подойди сюда, будь добр, — позвал он помощника.

Гости на них не обращали особого внимания, хотя Курекин и ловил на себе любопытствующие взгляды. Но до поры до времени он не хотел делиться своей находкой.

— Откуда здесь эта изысканная вещица? — спросил он Фёдора, когда тот подошел ближе. — Странно смотрится на столе для официантов. Почему ты ее не переставил?

Федя на минуту задумался.

— А солонки здесь не было, — медленно проговорил он. — Я бы заметил. Получается она здесь появилась… примерно между… — он посмотрел на часы, стоявшие на комоде, в котором хранились скатерти и салфетки, — часом и двумя. Я как раз час назад закуски новые отсюда брал. Гости проснулись и пожелали есть. Я решил: надо бы доставить блюд.

— Интересненько, — протянул Курекин. — Что ж у нас выходит? Опять недоглядели?

— Простите, ваше благородие! Начало клонить в сон. Энти вон спят, а я на посту.

— Не извиняйся, хотя начеку надо быть постоянно. Желание поспать — оно для господ. А мы с тобой на работе. У полиции как бывает — порой и две, и три ночи не спим. Но, боюсь, маленькую солонку незаметно поставить не стало проблемой. К тому же здесь дверь в две туалетные комнаты. Человека, который идет мимо этого стола, ни в чем не заподозришь. Он осторожно вынимает солонку из кармана и ставит на стол.

— Чего раньше не поставил?

— Причины разные. Например, сразу не сообразил, куда её деть. Думал отсюда уйти и не знал, что дверь-то заперли. На общий стол ставить — значит потравить всех подряд. Любой ведь мог взять и насыпать яду себе в еду. А избавиться надо. Вот замечу я, что у человека карман маленько оттопыривается. Спрошу: «Чего это у вас, милейший, такое в кармане?» А он: «Солонка с ядом, не извольте беспокоиться».

— Понял, — кивнул Федя.

— Более того, — продолжил Курекин, — сейчас все уже устали, даже ты. Одно время дремали. Вот супостат и воспользовался моментом. Однако мы вопросец зададим. Понимаешь, Федюнь, солонка необычная. Глянь на господский стол. Там стоят красивые, но обычные на взгляд. А эта дорогого венецианского стекла, да еще с бриллиантом. Я почему знаю-то? — подмигнул следователь помощнику.

— Почему? — эхом отозвался Фёдор.

— По прошлом годе проводили у нас итальянцы выставку. Понавезли добра. Мне начальство поручило охранять покой и порядок. А там постоянно рассказывали посетителям о выставленных предметах. Я уж назубок выучил про муранское стекло. Бриллианты стал опознавать несколько лет назад. Тогда у одной графини украли все её драгоценности. Пришлось обучиться. Вор подделки с них делал… Короче, разбираюсь, и странно мне видеть данную вещицу. Пошли, опросим.

В столовой продолжались громкие разговоры. Свешников горячился и выступал за «всех казнить, никого не миловать». Имелись в виду убийство Александра Второго в 1881 году и готовившееся в 1887 году покушение на Александра Третьего. Со штабс-капитаном спорили, особенно дамы, ратовавшие за всепрощение и более нежные методы наказания.

— Простите, господа! — перекрикивая шум, обратился к гостям следователь. — Нашли тут совершенно изысканную, дорогую вещицу. Никто не знает, что это за солонка? По мне так с бриллиантом. Я бы схоронил от греха подальше, а то потом с нас спросят, — валял дурака Курекин, не выдавая своих глубоких знаний о венецианском стекле.

Генриетта Сиверс громко охнула.

— Боже правый! Это же моя солонка! Откуда она здесь?!

— Вот и я о том, — спокойно ответил Курекин.

— Понимаете, Пётр Васильевич, я её ни с чем не спутаю, — продолжала, волнуясь, графиня. — Наследство моей бабушки. Они с дедушкой после свадьбы поехали в Италию и привезли много дорогих безделушек. Но я не пойму, как солонка оказалась в клубе! — Генриетта чуть ни плакала.

Граф Сиверс обнял жену за плечи.

— Дорогая, не расстраивайся. Все выяснится. Не бери в голову. Опросим слуг, наших и здешних. Все разъяснится.

— Видите ли, — продолжил Курекин, — подозреваю, что именно в этой солонке и находится цианид. Герман Игнатьевич, не откажите в любезности, с вашим-то нюхом. — И он протянул солонку Радецкому. — Возьмите с салфеткой, мало ли…

Герман послушно взял солонку и понюхал.

— Определенно пахнет не солью, — сразу заключил он. — Горький миндаль.

— Вот-с! Мало того, что у графини Сиверс украли из дома солонку, так еще и насыпали туда цианиду, — Курекин забрал солонку из рук Радецкого. — Что ж, к сожалению, у нас по-прежнему нет доказательств. Принадлежность солонки графине Сиверс ничего нам не доказывает. Пренеприятно указывает на графиню, простите, но слишком уж это бросающаяся в глаза вещь, чтобы сыпать в нее яд.

— Я не травила Веру! — воскликнула Генриетта, прижимая платок к глазам, из которых потоком лились слезы. Знавал следователь преступников, и понимал, что вряд ли графиня умело изображает невиновность. Явно чувства искренние. Хотя, кто знает. Дамы в актерстве больше преуспели, чем господа.

— Пётр Васильевич, при всем уважении! — вмешался Сиверс.

— Сожалею, — Курекин слегка наклонил голову. — Господа, а кто ходил в туалетную комнату в последний час-полтора? Извиняюсь стократно за очередной неуместный вопрос.

В туалетные комнаты в указанный промежуток времени успели сходить все, кроме Бобрыкина и де Шоссюра.

— Я посещал их трижды! Вяжите меня, вяжите! — возопил Свешников, вытягивая вперед руки. — Как цареуби йц на волю выпущать, так пожалуйста! А тут уж нельзя ни посолить, ни нужду справить! Прошу прощения, дамы! — он отвесил низкий поклон в сторону Генриетты и Ольги Михайловны, едва при этом пассаже не упав, но был поддержан Сиверсом, который стоял рядом.

— Боже мой, господа, никто вас не собирается наказывать за посещение туалетной комнаты, — Курекин потряс полами хламиды, которая постоянно запутывалась меж ног. — Просто хотел узнать, не видел ли кто этой солонки.

Все дружно помотали головами. А чего еще от господ ждать — что они будут разглядывать стол для официантов?

В который раз вздохнув, Курекин отправился в библиотеку. На стол с фолиантом, бутылками, бокалами, письмом и пуговицей он поставил солонку.

— Афанасий Никифорович, не сочтите за труд, пойдемте побеседуем, — обратился следователь к Каперсу-Чуховскому, вернувшись в столовую. — Тут пока поуляжется.

— Мы сможем забрать солонку? — пролепетала Генриетта. — Память о бабушке, да и дорогая она.

— Конечно, — Курекин обернулся. — Закончим расследование и заберете. Пока же в ней яд, которым, предположительно, отравили княгиню Килиани и пытались отравить Германа Игнатьевича. Важная улика!

Графиня Сиверс снова всхлипнула. Граф опять приобнял жену за плечи. Курекин, про себя чертыхнувшись, вновь извинился и поспешил ретироваться в гостиную.

Глава 9

В гостиной в кресло уже уселся Афанасий Никифорович Каперс-Чуховской. Он был самым старшим в компании: ему исполнилось пятьдесят пять лет. Он рано овдовел, так и не успев обзавестись потомством. Годы шли, и Афанасий Никифорович заделался холостяком, активно занимался благотворительностью, театром и рестораном, расположенными на территории его огромного поместья. Из-за большой любви к вкусной еде Каперс-Чуховской постоянно набирал вес, что доставляло ему определенные неудобства — человеком он был активным и подвижным, но одышка вынуждала двигаться всё меньше. Врач советовал диеты. Однако лишать себя вкусной пищи Афанасий Никифорович категорически отказывался.

Несчастная пуговица не выходила у Курекина из головы, поэтому он решил начать с нее:

— Простите великодушно, что я про такое. Но вот вопросец. Вы пуговицу сегодня потеряли с жилетки. И так как она валялась в библиотеке, я хотел вас спросить, не видали ли вы чего важного. А и неважного тоже.

Каперс-Чуховской закряхтел, расстегнул фрак и ткнул пальцем в выдающееся пузо.

— Поглядите, какой кошмар! Никак не могу похудеть. Привычка вкусно кушать, знаете ли, и не без помощи моего многоуважаемого Германа Игнатьевича. Мы с ним наметили сделать специальное меню. Вкусное, но с целью похудения. Но пока мучаюсь. Не то чтобы у меня не было денег заказать новые жилетки, однако надежда вспыхнула снова. Авось с новым меню получится уменьшить вес. Вот так у меня и оторвалась прямо после спектакля пуговица. Ел, каюсь. Много ел. Видимо, жилет не выдержал. Точнее, пуговица не выдержала.

Полностью подтверждая собственные слова, Афанасий Никифорович взял канапе с тарелки, которую принес из столовой, и целиком отправил в рот.

— Лосось вкуснейший. Рекомендую, если не успели попробовать, — прокомментировал он и запил канапе шампанским. — Люблю, знаете ли, эксперименты Германа Игнатьевича. Полюбился мне аперитив, шампанское с коньяком. Сейчас не аперитив, но и время странное. Согрешу. — И он плеснул в бокал коньяку.

— Да-да, — промямлил Курекин, размышляя, что сделать сначала: повторить вопрос про библиотеку или съесть канапе с лососем. Дело решилось в пользу канапе, но прожевав, он все же спросил: — Так в библиотеке не видели чего, Афанасий Никифорович?

— Ах, да… Печальное событие. Спектакль закончился, и я надумал зайти в библиотеку, посмотреть на книги и вообще, чего там. Для разнообразия, так сказать. Ну и перерыв в еде сделать. Опять же врач советует больше ходить. Ну я и пошел. Княгиня там сидела в кресле. Сказала, что у нее голова разболелась. Грешила на тугой корсет. Вот ведь дамы удумали, а! В мужчин рядиться!

— Значит, она была жива, когда вы с ней разговаривали? — уточнил следователь.

— Конечно! Иначе, как мне с ней говорить? Голова болела, а так вполне себе живая.

— Простите, что я уточняю. Просто получается, что вы её видели буквально за какие-то минуты до смерти. Во время спектакля Вера Килиани была живёхонька. А потом — раз, и отравлена.

— Да, помню, графиня Сиверс закричала. Сейчас я попытаюсь вспомнить, как точно всё происходило… — Каперс-Чуховской нахмурился и выпил шампанского с коньяком. — Примерно так. Я зашел в библиотеку. Увидел графиню. Она мне сказала про головную боль. А я, слушая её, подошел к книжным полкам. Тут у меня оторвалась пуговица — я потянулся за какой-то книжкой. Так и не взял, потому что нагнулся посмотреть, куда упала пуговица. Все это заняло буквально минуту. Пуговицы не увидел, подумал: бог с ней. Повернулся и вышел в столовую. Как в библиотеку заходила Генриетта не заметил. Только крик услышал.

— Получается следующим образом, и поправьте меня, если я не прав. — Курекин положил перед собой чистый лист и начал писать, медленно проговаривая вслух текст: — Сразу после спектакля княгиня идет в библиотеку. Вы идете практически сразу вслед за ней. Она вам говорит пару фраз, а вы смотрите на книги. Тут же выходите, оставляя ее одну. Но через пару мгновений туда заходит графиня Сиверс. Кричит. Княгиня уже мертва.

— Точно всё очень говорите, — кивнул Каперс-Чуховской. — Так оно и случилось.

— Выходит, графиню отравили не в библиотеке. Умерла она не мгновенно, как я и полагал. А в библиотеку пошла уже отравленная, почувствовав себя плохо, но отнесла это не на отравление. Ведь бокала с шампанским при ней не было?

— Вроде нет. Хотя я мог и не заметить. Но, Пётр Васильевич, бокал-то вроде нашли в столовой? С той отравой, которая пахнет миндалем?

— М-да, в столовой… — Курекин смотрел на свои записи. В его голове все это очень плохо соотносилось друг с другом. — Во время спектакля княгиня сидела позади всех, поэтому выйти могла, но её бы увидел Фёдор. Она ничего не пила. После спектакля, получается, княгиня быстро выпила шампанское и прошла в библиотеку. Вполне возможно. Но как ей незаметно в бокал подсыпали яд, до сих пор не могу взять в толк. Да и когда она успела выпить, тоже большой вопрос — слишком быстро княгиня оказалась в библиотеке, практически сразу после спектакля.

— Толпился народ, — философски заметил Каперс-Чуховской, — друг за другом не смотрели. Вот и Герману Игнатьевичу как-то подсыпали. А быстро выпить — не большая задачка.

— Не такая уж здесь толпа… К тому же, дамы не имеют привычки опрокидывать бокалы, как рюмки с водкой. Понимаете, если сыпали из найденной солонки, то она уж слишком бросается в глаза. Опять-таки шампанское не солят.

— Уверены? — после довольно долгого знакомства с Радецким Афанасий Никифорович был готов к любым экспериментам. — Впрочем, да, вряд ли…

— Ладненько. Перейдем к другому вопросу. Уж простите, порядок. Когда вы познакомились с княгиней? — Курекин вернулся к прежней линии допроса.

— Четыре года назад. Как сейчас помню: нас представил Севастьян Андреевич. Он в свою очередь познакомился сначала с князем Килиани, а потом тот пригласил его на суаре к себе в московский дом. Мы пошли вместе. Там полно было народу.

— Вы часто виделись?

— Нет. Князь постоянно уезжает в Грузию. У него там в селе налажено производство вина. Очень недурственное, доложу вам. А Вера устраивает… устраивала приемы только для дам. Да и не близко мы были знакомы. Вон, Севастьян Андреевич с князем по деловым вопросам часто виделся. Он вам небось рассказывал уже. К сожалению, с винцом дело плохо пошло. Я даже как-то закупал для своего имения. Но мне столько не выпить, — Каперс-Чуховской хохотнул над собственной шуткой и съел крохотный бутербродик с икрой.

— Кто ж мог хотеть её убить? Враги князя? Мужчины, которые за княгиней безуспешно ухаживали?

— Ой, не скажу, Пётр Васильевич. Про мужчин вообще не знаю. А враги? Ну предположим. Тогда встает вопрос, кто из нашенских враг князя. В смысле, из тех, кто сегодня сюда пришел. Грешу только на де Шоссюра. Не нравится мне этот француз или как его там.

Из всеобщей антипатии к герцогу Курекин смог сделать лишь один вывод: если и убивать кого, то именно де Шоссюра, а вовсе не Веру Килиани. Да, он тоже сидел позади всех во время спектакля. И всегда усаживался в дальний угол так, что его поступков особо никто не помнил. Что ж, после Каперса-Чуховского придется как-нибудь ухитриться поговорить с де Шоссюром.

— Еще у меня вопрос по обществу «Хранители истины», — продолжил Курекин. — Фолиант опять же ваш. Как думаете, кто и почему может желать смерти членам сообщества?

— Мы с Севастьян Андреевичем обсуждали сей факт. Однако я бы не стал связывать отравление княгини с преследованием членов общества.

— Кто-то нас хочет увести по ложному следу?

— Скорее всего. Княгиня и ее муж не входили в общество. Случайность? Убийца не знал об этом? Крайне сомневаюсь. Если все преступления связаны между собой, то поверьте, у супостата есть нужная информация. Более того, в таком случае действует цельная шайка! В общем, дурят нашего брата с фолиантом. Или случайно на столе оказался, или чтоб все сплести в один узел, а он в самом деле не один! — заключил Каперс-Чуховской.

— По правде сказать, я и сам так считаю. Когда произошли первые пять преступлений, думал всё это связано. Потом еще господина Бобрыкина пытались отравить. Но теперь картина разваливается на части. По-прежнему, не исключаю, что те, первые — дело рук одного человека или шайки, как вы верно заметили. Но вот сегодняшнее отравление княгини явно не вписывается.

Отпустив Афанасия Никифоровича, Курекин остался один и не стал сразу отправляться в столовую за герцогом. Он разложил перед собой все бумаги и по новой начал их просматривать.

— Итак, мотив. Начнем с него, — пробормотал он себе под нос. — Мотива у нас два: ревность и деньги. Обо достаточно сильные. Мужчина, не простивший княгине замужества, и мужчина, которому князь должен денег. Странно, конечно, через восемь лет решиться на убийство из-за давней истории. Хотя есть люди, которые не забывают старых обид. Что-то могло подхлестнуть былые чувства. С долгами тем более все понятно. Впрочем, и здесь есть нюансец. Кто из присутствующих обладает характером настоящего горца? Кто ради возвращения денег решится не на шантаж, не на угрозы, а на убийство жены князя? В преступном мире подобные методы вполне в ходу. У определенных народов, склонных к жестокости и насилию, тоже. Но здесь-то кто таков?

В который раз Курекин посмотрел на список гостей:

1. Радецкий — нет мотива по ревности. Деньги не суживал. Характер выдержанный. К подобным поступкам не склонен. Его самого пытались отравить.

2. Радецкая — нет мотивов.

3. Свешников — есть мотив по ревности. По займу денег уточнить. Характер взрывной. Для отравления подходит плохо, но мстить вполне может.

4. Генриетта Сиверс — мотивов нет. Обнаружила тело княгини. Солонка с цианидом принадлежит ей.

5. Бобрыкин — мотив есть: деньги. Характером не склонен, но мотив имеет важный. К тому же княгиня хотела его шантажировать. Дело по масонам закрыто, но явно нервничает по этому поводу.

6. Каперс-Чуховской — мотива нет. Характером не склонен. Находился в библиотеке либо сразу после отравления, либо во время, либо прямо перед ним. В любом случае, княгиня была еще в тот момент жива, а сразу после мертва.

7. Сиверс — еще не опрошен. Мотив по ревности (когда-то тоже ухаживал за княгиней). По деньгам уточнить. Характер выдержанный, но жесткий. Возглавляет ложу общества «Хранители истины» в России — связан с фолиантом, который почему-то оказался в библиотеке.

8. Карл де Шоссюр — есть мотив ревности (ухаживал за княгиней во Франции этим летом), про деньги узнать. Никому не нравится. Характер внешне выдержанный, но на самом деле взрывной.

— Теперь перейдем к возможности, — Курекин положил перед собой следующий лист. — С одной стороны, цианид найден в солонке графини Сиверс. С другой стороны, её могли подсунуть для отвода глаз, ведь у графини мотива для убийства нет, хотя есть возможность. С третьей стороны, ничем не доказано, что травили именно цианидом из солонки. Но это третье — так себе причина не рассматривать солонку. Кто-то мог ее запросто украсть из дома графини, заранее спланировав обставить таким образом отравление. Возможность подсыпать цианид была практически у всех. К чему мы пришли? — следователь глянул на коньяк и, осуждая самого себя, налил немного в бокал, сделал глоток. — Ладно, надо выяснить про мотивы герцога и Сиверса. У них есть мотив по ревности. Уточню по деньгам. Да и порасспрошу, какими чувствами они к ней пылали.

Сделав еще один глоток коньяка — не пьянства ради, а для прилива сил, следователь встал, чтобы идти в столовую. Однако же дверь распахнулась и на пороге возник растерянный Фёдор.

— Графа Сиверса отравили, но не до смерти! — доложил он.

«Оно, конечно, прекрасно, что не до смерти, — подумал Курекин, — но это уже второе покушение за ночь. Многовато, учитывая имеющийся труп».

— Опять не углядел? — укорил он помощника.

— Вот вообще не пойму, как это происходит! — сокрушенно ответил Фёдор, под чьим наблюдением находились гости. Хотелось сказать «неусыпным наблюдением», но это было бы, к сожалению, неверно.

— Ладно, пошли разбираться.

В столовой царила суматоха. Граф Сиверс сидел в кресле и ел десерт, возле него столпились остальные гости. Генриетта всхлипывала и ахала.

— Герман Игнатьевич, — Курекин подошёл к Радецкому, — что произошло?

— Да вот выпил Ефим Карлович шампанского и стало ему плохо, чуть ни до обморока. Мы подумали, что его тоже попытались отравить. Хотя никаким миндалем из бокала не пахнет. Я когда-то слышал, что если знать об отравлении цианидом и сразу дать человеку сладкого, можно избежать тяжелых последствий. Поэтому, несмотря на отсутствие запаха, я дал графу большой кусок торта. Он очень сладкий, весь в шоколаде.

— А с чего взяли про отраву-то? Может, ему просто поплохело? По естественным причинам: усталость, недосып, нервы?

— Вполне вероятно, — кивнул Герман Игнатьевич. — Я так же подумал. Но все грешили на отраву, так как княгиню отравили шампанским и меня пробовали умертвить схожим манером. А раз Ефиму Карловичу стало плохо после бокала шампанского, значит, решили все — отрава.

Курекин обернулся и посмотрел на графа. Никаких признаков отравления. Да, чуть более бледен чем обычно, однако даже торт ест с аппетитом.

— Господа, мы полагаем, что это не отравление, — объявил он громко. — Вы, Ефим Карлович, доедайте спокойно свое сладкое. От него еще никому хуже не становилось. Остальным могу посоветовать только одно: не пить. Ну или ходить всюду со своим бокалом, как предложила графиня Сиверс.

— А у меня есть другой совет! — вмешался штабс-капитан. Ничего толкового от него Курекин не ожидал, и был прав. — Предлагаю пить токмо водку. Не знаю ни одного случая отравления водкой, если только плохой самогонкой.

— В этом есть здравое зерно, — к удивлению следователя Радецкий поддержал идею Свешникова. — Дело в том, что крепкие напитки дезинфицируют организм и теоретически способны убить ядовитые вещества.

— А если, господа, вот как я, — вступил в разговор Каперс-Чуховской, — мешать на манер Германа Игнатьевича шампанское с коньяком? Что тогда выйдет? Если согласиться с мнением о том, что крепкие напитки убивают яд, то получается, коньяк выступит своеобразным противоядием, и его не можно, а даже нужно добавлять в вина.

— Абсент вовсе не помешал отравлению, — пробормотал Курекин, но его не услышали.

На некоторое время все позабыли про Сиверса, продолжив обсуждать полезные свойства напитков, перейдя на квас, сбитень и бог еще знает на что. Герман Игнатьевич, как всегда, блеснул знанием предмета, рассказав про пунш, грог и странную сангрию, про которую большинство слыхом не слыхивали. Когда Радецкий более подробно описал этот напиток, Свешников припечатал:

— То ж наш компот! Только с вином! Молодцы испанцы! Надо принять на вооружение!

В это же время Курекин забрал бокал Сиверса и отнес его в библиотеку, которая из хранилища книг постепенно превращалась в склад улик. Следователь все более становился уверен в том, что Ефима Карловича не травили, но бокал следовало сохранить. Опыт Петру Васильевичу подсказывал: лучше забрать лишнее, чем потом недостанет чего важного для расследования.

Вернувшись, он, как планировал, собрался вызывать в гостиную Карла де Шоссюра.

— Дамы и господа! — не впервой нарушил он установившуюся благостную атмосферу. — Кто-то мне поможет с переводом его светлости? Не хотелось бы неясностей ни в моих вопросах, ни в ответах.

Свешников попытался вновь убедить следователя, что лучшего знатока французского чем он, не найти. Однако, к великому облегчению Курекина вызвалась Ольга Михайловна. Ее поддержала Генриетта:

— Я бы и сама помогла, — промолвила она, — знаю французский как родной. Но, Пётр Васильевич, простите, не в силах. Боюсь уже и в русском не все бы поняла.

По её виду было понятно, что говорит она правду. Осунувшееся лицо, бескровные губы, усталый вид — эта ночь далась графине с трудом. А после неудавшегося отравления мужа, она совсем сникла. Скорее всего, его не травили, но Генриетта успела нанервничаться. Курекин был уверен, что она уже многократно пожалела о своем желании попасть в клуб в мужском обличии.

— Дорогая, вообще не беспокойся на этот счет, — заверила Ольга Михайловна подругу. — Я вполне справлюсь. Пётр Васильевич, я бегло говорю по-французски. Не сомневайтесь.

Для следователя Радецкая была лучшим выбором. Она обладала цепкой памятью, вниманием к деталям и редким для женщин спокойствием натуры. Любовь к авантюрам подстегивала желание Ольги Михайловны переводить.

— Тогда пригласите, пожалуйста, господина де Шоссюра пройти с нами, — попросил Курекин. — И объясните, с чем это связано. Мол, надобно записать показания. Мол, убийство. Ну вы сами знаете.

Заговорить Ольге Михайловне не дали: герцог поднялся со своего кресла и направился к следователю.

— Я понять. Давно ждать своя черёд. Мадам, — последнее слово относилось к Радецкой, которую с поклоном де Шоссюр пропустил в дверях гостиной вперед. Напоследок монегаск схватил со стола закрытую бутылку шампанского.

— Фьёдор, закуски! — скомандовал он помощнику следователя и гордо удалился из столовой, словно одержал победу в сражении.

В гостиной он открыл бутылку с громким хлопком и быстро протараторил что-то по-французски.

— Спрашивает, не возражаете ли вы, Пётр Васильевич, если мы втроем выпьем. Очень хвалит шампанское. Говорит, что все сюда ходят с бутылками и закусками. Считает это русской традицией — так проводить расследование. Поддерживает и не желает нарушать.

— Господь с ним! — махнул рукой Курекин. — Пущай поддерживает и не нарушает. Странна душа французова. Не будем вносить в неё сумятицу.

Из столовой послышалось громогласное:

— Федя, тащи пирожные! Раз они родимые помогают от цианиду, перейдем к десертам! — голос безусловно принадлежал штабс-капитану.

Глава 10

— У нас есть еще одна традиция, — начал Курекин, медленно произнося слова, чтобы Ольга Михайловна успевала переводить: не хотелось полагаться на понимание русской речи герцогом, — первым вопросом спрашивать о знакомстве с князем и княгиней Килиани. В свете новых обнаруженных обстоятельств интересуюсь обоими супругами.

— Понять! — подтвердил де Шоссюр и затараторил по-французски.

Из перевода Радецкой выяснилось, что лично познакомились они, действительно, этим летом на Лазурном берегу. Килиани снимали в Ницце небольшую виллу.

«У них ведь денег не было. Вот же народ! С голым задом, а по Франциям разъезжают, пыль в глаза пускают», — подумал Курекин.

Отчасти предположение следователя оказалось верным: князь планировал наладить во Франции связи с ресторанами и поставлять туда свои вина. Словно французам своих не хватало. Те, к кому князь обращался, активно дегустировали привезенные напитки, но заказывать не торопились.

— Герцог говорит, что лично знаком до этого с князем не был, зато не лично о нем имел представление, — продолжала Ольга Михайловна. — Именно его управляющего переманил к себе Килиани, пообещав платить куда больше денег и процент от продажи вин.

— Хороший мотивчик! — заметил Курекин, но мгновенно осознал, что из-за таких вещей всё-таки не убивают, тем более жён.

Герцог реплику следователя понял как-то по-своему, закивал и продолжил картаво изъяснять свои мысли.

— Герцога пригласили на прием, который устраивал князь на снимаемой вилле. Там он познакомился с княгиней. Вера ему очень понравилась. Из мести за управляющего герцог признается, что пытался увести княгиню от мужа или, хотя бы сделать её своей любовницей. Она весьма эффектная дама, поэтому де Шоссюра подобные цели вообще не смущали.

— И как? Получилось? — подмигнул, не удержавшись Курекин, заранее предугадывая ответ и приготовившись мысленно потереть руки. Но ответ его озадачил.

Ольга Михайловна сначала поджала губы, потом покачала головой. В её глазах мелькнуло неподдельное удивление.

— Герцог просит не предавать его слова огласке, — перевела она.

— Клянусь! — не очень искренне пообещал Курекин, понимая, что в интересах следствия, если придется, расскажет всё до единого слова.

— Говорит, никогда бы не стал рассказывать о любовной связи с дамой, но так как княгиню убили, вынужден быть откровенным.

— Правильно. Следствию надо помогать, — одобрил порыв Курекин.

— Когда он начал флиртовать с княгиней, она крепко держала оборону, хотя всегда вежливо ему улыбалась. Герцог чувствовал её холодность и уж думал бросить свою затею. Однако совершенно неожиданно в какой-то момент Вера стала отвечать на ухаживания.

— Как вы это поняли? — Курекин представил себе картину: княгиня резко отворачивается от де Шоссюра, а потом бросается ему на шею. Все эти любовные выкрутасы он понимал плохо. Наверное, поэтому оставался холостяком.

Улыбнувшись, Ольга Михайловна перевела вопрос.

— По взгляду, касанию рук… Ох, Пётр Васильевич, есть незримые посторонним знаки, определенные флюиды, — добавила она от себя. — Вот, еще говорит, она приняла его приглашение на морскую прогулку. Князь сразу отказался ехать с ними, но согласился отправить с герцогом жену, что, как ему кажется, удивило обоих. Зная ревнивый характер князя, я тоже удивлена. В иной ситуации, продолжает герцог, и сама Вера бы отказалась. Она не любила провоцировать супруга. А тут согласилась. Потом ездила с ним на скачки. Тоже без князя. В ресторан ходили. Он ей целовал руку. Позже перешел к более решительным действиям и поцеловал в губы. Как раз после ресторана. Он расположен на горе, откуда открывается потрясающий вид на Лазурный берег. Вера не сопротивлялась.

— Она в вас неожиданно влюбилась? — вмешался Курекин.

— Понять, — сказал герцог по-русски, — нет, не думать, что Вера любить. — И дальше снова затараторил на своем картавом.

— Говорит, что подозревал неладное, — продолжила переводить Радецкая. — Хорошо знает женскую натуру.

— Не сомневаюсь, — проворчал Курекин себе под нос.

— Не верил, что она так переменилась к нему. Но, кается, дошло и до более близких отношений. Один раз. Он пригласил Веру в свой дом в Монако. Её опять отпустили одну. Сначала герцог показал ей Монте-Карло. После поехали к нему. Там планировался обед. Но сначала герцог провел Веру по дому. Когда дошли до спальни, предпринял… manœuvre… как бы это сказать…

— Понял, манёвр предпринял. И я даже догадываюсь какой, — хмыкнул Курекин.

— Они, в результате манёвра, — не стала искать другого слова Ольга Михайловна, — оказались в постели. Правда, после Вера велела подавать автомобиль и сразу уехала, не отобедав.

— Значит князю вы за управляющего отомстили в итоге… своеобразным маневром?

— Дальше произошла запутанная история, но герцог постарается её изложить внятно, — переводила Радецкая. — Сначала он обрадовался. Ему нравилась княгиня, и он действительно был счастлив, таким оригинальным маневром, отомстить князю. Герцог мечтал о дальнейших свиданиях, планировал, куда повезет княгиню, пока она находится во Франции. Его не смутили странные поступки князя, который почему-то беспечно оставлял их наедине. Однако не успел герцог приступить к осуществлению своего плана, как князь пригласил его к себе. Герцог подумал, что речь пойдет о его связи с Верой, о которой муж каким-то образом узнал или догадался. Был готов услышать о вызове на дуэль. Поехал. Но ничего такого не случилось. Напротив, князь вёл себя весьма вежливо.

— Княгиня присутствовала? — спросил Курекин.

— Нет, князь сказал, что она уехала в гости. Провел в библиотеку, угостил коньяком и перешёл к делу. Короче говоря, выяснилось, что дело заключалось в займе. Князь просил у герцога в долг, причем огромную сумму.

— Большой деньги, — закивал де Шоссюр, — слышать о моем счастливый выигрыш.

— Князь откровенно сказал, что знает о том, как герцог выиграл в казино Монте-Карло. Обещал приумножить вложенные деньги. Они ему были нужны для новых вложений в завод по производству вина. Также сказал, что готов расстаться с Верой, если герцог сильно её полюбил. Готов оставить её во Франции. Главное, получить деньги.

— Каков подлец! — не удержался следователь.

— Да уж, — согласилась Ольга Михайловна, которая и сама пребывала в шоке от переводимой ею истории. — Герцог обещал подумать. А сам не спешил давать ответ, так как слышал о том, что дела у князя идут так себе. Но слухи слухами, а теперь он желал узнать подробности. Веру оставлять у себя он не хотел. Вкладываться недавно полученными деньгами тем более. Однако просто так отказывать считал невежливым. Особенно учитывая их с княгиней короткий лямур. Разузнать правду было несложно. Герцог поднял свои связи, а также связался с бывшим управляющим. Но пока письма шли туда-сюда, князь и княгиня Килиани уехали из Франции. Их поступок объяснился легко: закончились средства для оплаты дома и для устройства приемов. Видимо, и на достойную жизнь не хватало. Князь оставил для герцога послание, в котором, не упоминая финансовые сложности, писал, что едет по срочным делам в Грузию. Просил сообщить о принятом решении по поводу займа и оставлял адрес для переписки.

— И как вы поступили? Связан ли ваш приезд с тем делом?

— Связан. Герцог, выяснив все подробности, а управляющий их скрывать не стал, так как боялся, что завод вскорости прогорит совсем, и его выставят за дверь, начал размышлять. Конечно, одалживать деньги в такой критический для князя момент он не хотел. Ведь кроме управляющего информацию он получил и из других источников, в том числе о займе, который дал господин Бобрыкин. Севастьян Андреевич? — прервала собственный перевод Радецкая. — Одолжил князю? Он такой острожный! Как же проглядел?!

— Ольга Михайловна, это было несколько лет назад. Тогда он поверил заверениям князя. Ничего не предвещало во всех отношениях трагического финала, — объяснил Курекин. — Так что у нас там дальше?

— В общем, разузнав все подробности, герцог подумал, а не выкупить ли у князя за копейки практически разорившееся предприятие. Понимая, что придется расплачиваться с кредиторами, герцог не торопился. Он решил приехать сюда под правдивым предлогом: наладить связи и вложить деньги. Ну и попытаться получить наиболее выгодные условия по выплате долгов и покупке завода. Управляющий согласился остаться и помочь с производством. Он объяснял неудачи князя тем, что тот не имел деловой хватки и не разбирался в винах. То есть, в самих винах понимал толк, если их пить. А вот в выращивании винограда и прочих важных моментах нет.

— С князем успели переговорить?

— Нет, — помотал головой герцог.

— А как вас встретила княгиня?

— С ней герцог не искал встречи, — перевела Радецкая. — Не хотел в данной, пикантной ситуации возобновления отношений. Она сама вышла на связь и попросила взять с собой племянника, который оказался ею самой.

— Вы не догадывались? Не замечали ничего знакомого?

— Он не догадывался. Знакомые черты относил на счет родства племянника с тётей. Потому возмутился, узнав, кто прячется за мужским костюмом.

— У вас есть предположения, кто отравил княгиню? — спросил Курекин. — Враги князя, брошенные мужчины? Получается, вас вот обманули. Князь, заметив ваш интерес к жене, вам её… как бы повежливее сказать… подарил, одолжил… чтобы получить деньги в долг. Так ведь?

— Да, так! — Герцог вскочил на ноги и прошелся по комнате. На его лице отобразились смятение и гнев. Ольга Михайловна заговорила, переводя бурную, крайне эмоциональную речь монегаска:

— Когда князь попросил денег, герцог сразу понял, почему ревнивый муж так охотно отпускал с ним жену. Но он не представляет себе, как мужчина может решиться на убийство женщины из-за подобного пассажа. Вызвать мужа на дуэль? Вполне! Однако её стоит лишь пожалеть! — Радецкая тяжело вздохнула. — Бедная Вера! В каких стесненных обстоятельствах она оказалась, что согласилась таким ужасным, унизительным способом помочь мужу!

Курекину оставалось лишь согласиться, хотя он видал способы и похуже, но вслух об этом говорить не стал.

— Герцог считает, что отравить могли враги князя. Никак не те, кого отвергла княгиня. Говорит, из-за денег люди готовы на всё. И если у князя были кредиторы, способные на любой жестокий поступок, дабы получить деньги назад, то они вполне подобным образом могли оказать давление на князя.

— Я тоже размышляю в этом направлении, — кивнул Курекин. — Проблема в одном. Я никого из присутствующих не представляю в роли жестокого кредитора. Но попробую все же выяснить, кто еще, кроме Бобрыкина давал князю в долг. Последний вопрос, ваша светлость. По Москве прокатилась волна убийств. Все пятеро убитых являются членами общества «Хранители истины». Вы ведь тоже в нем состоите?

— Да. Герцогу дали письма для графа Сиверса и просили содействовать как раз члены французской ложи. В Монако своей нет. Монегаски принадлежат французской. Про убийства слышал. Говорит, врагов у общества много, поэтому не удивлен. Отравление княгини не считает связанным с «Хранителями». Во-первых, они с князем не были членами общества, во-вторых, все остальные гости, напротив, состоят в нем. Значит, если связь у предыдущих преступлений между собой и существует, то с этим они не имеют ничего общего.

Курекин поблагодарил де Шоссюра и Ольгу Михайловну. Информации прибавилось, но она пока не помогала в поиске убийцы.

— Что думаете, Пётр Васильевич? — спросила Радецкая, задержавшись в гостиной. — Я шокирована, если честно. Нет, я знаю, что всякое бывает в жизни. Но всегда кажется, что такое случается где-то далеко, не у твоих знакомых.

— Давайте выпьем шампанского. Оно и вправду отличное. — Курекин разлил напиток по бокалам и предложил Ольге Михайловне сесть. — Отчасти вы правы. Мы часто считаем, что всяческие напасти происходят где угодно, только не у нас самих и не в нашем окружении. Происходящее в чужих семьях остается за семью печатями. Вина, приемы, суаре и концерты… Красиво живут, думаем мы. А вот у людей нет ни гроша. Князь в долгах. Заметив интерес к жене, он готов за ссуду подарить её другому мужчине. Даже расстаться с ней навсегда.

— И кто же отравил Веру? Вот вопрос.

— Да уж. Мотивы множатся. И я не исключаю де Шоссюра. Однако мотивы нас не приводят к конкретному человеку. Итак, — сделав глоток шампанского, Курекин посмотрел на свои бумаги, — князю одалживал Бобрыкин. Огромный долг банку. Будет ли действовать банкир методами устрашения? Методами горцев? Сомневаюсь. Каперс-Чуховской в выдаче денег князю отказал. От него у нас только пуговица в библиотеке, которая оторвалась, когда там была княгиня Килиани. По словам Афанасия Никифоровича еще живая. Да, у него была возможность её отравить, но мотива ноль. У вас с Германом Игнатьевичем князь пытался просить денег?

— Насколько я знаю, нет. Обычно мне муж всё рассказывает. Да и с князем они практически не встречались. Впрочем, лучше спросить у него самого. Вдруг князь приходил, а я не в курсе.

— Спрошу в самом деле. Так, еще надо спросить Свешникова и Сиверса. Но с Ефимом Карловичем мне в любом случае беседовать. Он один остался неопрошенным.

Допив шампанское, Радецкая со следователем направились в столовую. Шум там поутих. Никто не спал, но силы явно покидали гостей. Курекин подошел к Герману Игнатьевичу, который стоял возле стола с закусками и объяснял принципы сервировки стола у разных народов мира пытавшемуся бодриться Фёдору.

— Герман Игнатьевич, можно на минутку, — устало улыбнулся Курекин. — Один вопросец. Федя, можешь не отходить. У вас князь не одалживал денег? Не приходил с такой просьбой?

— Нет, — покачал головой Радецкий. — Новые зацепки?

— Я бы сказал: новые мотивы. К сожалению, конкретных зацепок нет. Ладно, продолжайте вашу беседу. Пойду к нашему бравому штабс-капитану.

Свешников сидел, развалившись, в кресле и доедал огромный кусок торта «Наполеон». Следователь подвинул к нему банкетку и уселся рядом.

— «Наполеон»! — провозгласил Свешников. — Герман Игнатьевич нам тут рассказал две основные версии его придумки. Мне-с, знамо дело, больше нравится та, что про победу над французами. Французы с итальянцами может и сами до чего додумались, но есть на десерт самого императора куда-с приятнее. Во славу, так сказать, отечества-с.

— Согласен. А у меня вопросец к вам, Никифор Иванович.

— Задавайте! — позволил Свешников, вытирая усы салфеткой.

— Не просил ли у вас князь Килиани денег в долг?

— У меня-с?! Да что вы! Он меня когда-то на дуэль вызывал. Так бы в жизни не унизился.

— Ой ли? Люди в крайней ситуации еще не так унижаются. Да и дело то былое. Как говорится, кто былое помянет, тому глаз вон, — не согласился следователь.

— В любом случае, не просил-с. Видите ли, я сам нахожусь в весьма стесненных обстоятельствах, — Свешников заговорил громким шепотом, наклонившись поближе к Курекину. Следователя обдало запахом алкоголя. — Сильно проигрался пару месяцев назад. В карты-с, черт бы их побрал-с.

— У вас же стоит ограничение на проигрыш, — следователь вспомнил дело об убийстве барона фон Гольштейна, заколотого в доме Свешникова. — Как вышло проиграться?

— Эх! — штаб-капитан стукнул кулаком по подлокотнику кресла и поморщился от боли. Даже, казалось, чуть протрезвел. — Я потому и поставил такие условия для карточной игры в собственном доме. Грешен! Люблю играть. Один раз уже проигрывался несколько лет назад. Едва по миру не пошёл. С тех пор опасаюсь и сдерживаюсь. Но вот ведь дьявол опять попутал. Позвали в гости, а там играли. Приглашали присоединиться. Я, как дурак, сел за стол. Проигрался в пух! Сам не заметил, как. Вот-с. Задолжал сильно.

— Кому? — без задней мысли, автоматически спросил Курекин просто из привычки тянуть за все ниточки до конца.

Свешников замешкался.

— Да вот-с, тому самому барону фон Гольштейну.

— Удачно его убили, не правда ли? Не успели долг отдать? — предположил, ткнув пальцем в небо, Курекин.

— Не успел-с. Гора с плеч, признаю. Но такова жизнь. Иногда везет. — Свешников вдруг стал серьезным. — Но мне урок. Больше я не игрок. Даже у себя дома после того случая игр не провожу. Скажу честно, хочу переехать из Москвы. Может, послужу еще. Денег отдавать не надо, но их все равно не прибавилось. Продул-с. Всё продул-с!

Курекин подобрал полы хламиды и встал с банкетки. Даже если предположить, что князь просил у Свешникова денег, тот, выходит, дать их не мог.

Радецкий тоже не врёт. Его самого зачем-то пытались отравить. Странная история. Сиверс явно просто переволновался, а вот на Германа Игнатьевича вполне могли в самом деле покушаться. Бывший шеф-повар, сын военного, Радецкий обладал характером, в котором смешались многие достойные ингредиенты. Дисциплина, твердость, настойчивость — точно от отца. Радушие, любознательность, гостеприимство, искренность — видимо, от матери, и от собственных кулинарных устремлений. Именно его выбрали в обществе «Хранители истины» ответственным за хранение старинного фолианта. Видимо, понимали, что этот человек не предаст и сделает всё ради защиты книги.

Клубок никак не желал распутываться. Курекин оглядел комнату. Большая столовая имела вид вполне праздничный. Ярко горели две люстры, висевшие в разных концах: одна над столом для гостей, вторая освещала дальний угол, где стояли столы для официантов. Блестели фужеры; переливались, будто подмигивая, приборы. Если не открывать дверей в библиотеку, покажется, что никакой трагедии не случилось, и вечер идет своим чередом.

Курекин не любил подобных происшествий. Они ему напоминали плохую пьесу, а пьесы он считал дурными все до одной. Театр искажал действительность, придавая комизм тем ситуациям, которые в жизни никогда не выглядели смешными. Хотя очень хотелось вызвать привидение — пусть бы призрак княгини появился перед всеми и указал на убийцу. Прямо как у господина Шекспира. Вылетела бы и указала перстом: «Вяжите супостата, господин следователь».

Однако на призрак княгини полагаться не приходилось. Курекин мысленно положил информацию о проигрыше Свешникова в отдельную коробочку, как делал всегда с нераскрытыми делами — авось пригодится. Затем сосредоточился на последней беседе — с Сиверсом. Список гостей на нем заканчивался. Разрозненные детали картины никак не желали складываться в единое полотно. Мотивы и возможности ни у кого не совпадали, а у некоторых вообще отсутствовало и то и другое. Курекин понимал, что утром, когда их отопрут, ему придется держать отчет перед начальством. Слушать его не будут со всем этим перечнем собранной информации. Начальству нужно показать, вместо призрака, перстом — арестовываем вот этого. И предъявить доказательства. А с этим туго, ох туго!

— Господа, — обратился он к гостям, — мне осталось побеседовать только с графом Сиверсом. Я вас попрошу о любезности. Когда нас выпустят наконец отсюда, оставайтесь на время проведения следствия в городе. Мало ли чего понадобится уточнить… — Курекин откашлялся. — Мы не должны забывать о том, что убийца среди нас. При всем уважении.

Генриетта ахнула:

— И правда! Солонку нельзя как-нибудь забрать?

— Пока нет. Это улика. Попросил бы также соблюдать осторожность. Сейчас самое время светских увеселений. Постарайтесь оставаться дома, пока всё не выяснится. Трупов и так много. С избытком, я бы сказал. Не хватало нам заботы, прости господи. Пойдемте, Ефим Карлович. Если хотите захватить с собой напитки, закуски, берите. У нас там, как выразился герцог де Шоссюр, традиция такая. А ты, Федь, прибери заодно со стола в гостиной. А то уж пустое всё, надо заменить блюда.

Глава 11

Граф Ефим Карлович Сиверс обладал внешностью, которая совсем не предполагала волнений и нервных припадков, которые характерны для женщин и мужчин с более тонкой организацией. Тем не менее, богатый опыт Курекина подсказывал, что никто не лишён ничего человеческого, как бы персона ни выглядела. Если бы не пытались отравить Радецкого, может Сиверса не смутило бы собственное состояние. А так, да, понятно — убийства одно за другим, тут подумаешь чего угодно.

— Присаживайтесь, Ефим Карлович. Сожалею, но вопросы у меня чаще не соответствуют этикету, — извинился заранее следователь, которому рыться в чужом исподнем не доставляло ни малейшего удовольствия.

— Понимаю, Пётр Васильевич. В свете создавшегося положения возражений быть не может. Скажу всё, что смогу.

Перво-наперво, пришлось Курекину поднять тему давнишнего ухаживания Сиверса за княгиней.

— У нас не сильно много набралось мотивов, — объяснил он. — Точнее скажем, два. И вот первый как раз связан с мужчинами, которым она нравилась. Господин Свешников любезненько сообщил о том, что вы за княгиней когда-то ухаживали.

— Не отрицаю. Но то ж случилось уж лет, погодите… лет восемь назад. Вера как раз собиралась замуж. У нее было много кавалеров, но князь всех отбил. Тем не менее, признаю, она мне тогда очень понравилась, и я сделал отчаянную попытку Веру… чуть ни украсть. Да, готов был на любой поступок ради неё. Вера и сейчас хороша… была. А тогда вообще блистала. Грузинки рано расцветают. Ей всего, мне кажется, исполнилось лет семнадцать. Яркая внешность. Порхала, как бабочка. Смеялась постоянно. Казалось, что она со всеми флиртует, что тоже соблазняло мужчин и направляло их мысли в определенное русло. Потом-то Вера смеяться стала гораздо меньше. Уверен, её брак не был счастливым.

— Ваша жена знала о вашем увлечении княгиней? Она, насколько я помню, примерно тогда же познакомилась с Верой Килиани. — Курекин заглянул в записи. — Ага, восемнадцать лет было Вере, а вашей супруге — двадцать.

— Хм, не помню. Я с Генриеттой познакомился, сами знаете, два года назад. Возможно, я её встречал у Килиани в Москве. Но, видимо, во время многолюдных собраний. Не припомню… Да, о моем увлечении, как вы выразились, — не думаю, что Генриетта знала какие-то подробности. Как-то она уходила в гости к Вере, и я обмолвился: «Забавно, когда-то я ухаживал за юной Верой». Это было сказано вскользь. Зачем нервировать дам. Я по правде был сильно Верой увлечен. С годами это прошло. Хотя именно из-за нее я долго не женился.

— Князь знал о том, что вы ухаживаете за его невестой?

— Сложно сказать. Я приезжал в дом Веры, когда его там не было. Специально подгадывал. Её родители предпочли бы меня видеть в качестве зятя и устраивали наши встречи, надеясь до последнего момента, что получится нас свести.

— Почему им не нравился князь? И почему, если не нравился, согласились выдать за него дочь? — полюбопытствовал Курекин.

— Князь старше Веры примерно лет на двадцать-двадцать пять. Конечно, это не главная причина для неприязни. Всё же у него связи, титул, старинная семья. Но тут вмешивается финансовый вопрос. Семья князя давно потеряла основные средства, оставшись с весьма скромным состоянием. Как раз наоборот — князь хотел получить за Верой приданное. К тому же, он был в неё страстно влюблен. А ходили слухи о его дикой ревности. О том, что он чуть ли не самолично убил первую жену. В общем, репутация у князя была не лучшая. Более того, родители Веры и сама она мечтали о замужестве с русским и переезде либо в столицу, либо в Москву. Почему дали согласие князю? Он был крайне напорист и любил запугивать. Видимо, ему это удалось. Да и женихи, обивавшие порог их дома, не обладали большими деньгами и возможностями. А тут титул, пожалуйста. Князь пообещал купить в Москве дом и перевезти туда Веру. Что, кстати, исполнил. И тут появляюсь я. Тоже с титулом, хоть и не таким громким. С деньгами. В общем, дело закончилось грустно. Князь прознал о готовящейся за его спиной измене. Чем-то запугал отца Веры. Меня вызвал на дуэль. Но нас уговорили не драться. Вера написала записку о том, что все кончено, и она окончательно решилась выходить за князя.

— Потом не пытались возобновить отношения?

— Нет. Не хотел портить ей жизнь. Видел, что добром это не закончится. Князь истратил её приданое на дом в Москве, как обещал, и вложил остальное в винный завод, который расположен в его собственном селе, в Грузии.

— Как считаете, кто-то из бывших ухажеров Веры мог бы хотеть её убить? — задал вопрос Курекин.

— Не думаю. Зачем? — пожал плечами Сиверс. — Из присутствующих, насколько мне известно, за ней ухаживали только трое: я, Свешников и де Шоссюр. Не вижу для нас смысла травить бедную Веру. Я бы понял, если бы убили князя. И то мужчины действуют иными способами — стреляют, в конце концов, закалывают ножом. В народе бьют, простите, в морду. Яды — это какой-то дамский метод. Помните, как итальянка, французская королева Медичи? — усмехнулся граф. — Травила даже собственных детей. Ну или шпионы. Еще яды мне сразу их напоминают. Не дело для настоящих мужчин, так вам скажу. Не при сражении за даму.

В подобном направлении следователь вообще не думал. Мысль ему понравилась: и правда, способ, выбранный убийцей, вполне можно связать с его полом. Вот только это совсем не помогает в данном деле, ведь тогда остаются всего две подозреваемые — Ольга Михайловна и Генриетта. Каков мотив? С трудом найденные два, связанные с борьбой за даму сердца и с деньгами, сюда никак не подходят. Значит, либо третий мотив, а это совсем не радовало Курекина, либо все-таки мужчина, либо… шпион. Последнее вполне соотносилось с предыдущими убийствами, потому что враги родины могли, в понимании следователя, совершить любое преступление, даже совершенно бессмысленное, лишь бы насолить России-матушке.

— Спасибо, Ефим Карлович, очень интересные ваши рассуждения! — искренне поблагодарил Курекин. — Теперь вот спрошу вас про следующее: не просил ли князь одолжить ему денег? Вообще, вы в курсе его дел?

— Ох, да, наверное, вам господин Бобрыкин рассказал? Представьте, приходил князь ко мне. Года два назад. Тогда еще дело казалось выгодным. Сейчас бы уже, конечно, не дал ему в долг. Отчасти помог я князю из-за Веры. Она сильно страдала: приходилось уменьшать расходы, экономить. Князь уверял, что завод отлично работает, просто пока не дает прибыли. И управляющий… кстати, вам известно, что он работал у де Шоссюра? Тот тоже держит виноградники на эге Франции.

Курекин подтвердил, что в курсе истории с переманиванием управляющего князем.

— Да, мол, и управляющий отлично справляется. Дело за малым: поставить продажу вина на широкую ногу. Сначала я попросил время на раздумья. Но потом мне принесли записку от Веры. Она приглашала к себе. Я не смог отказать и поехал. Князь отсутствовал. Она провела меня в гостиную, смотрела как-то странно, печально. Казалось, кокетничает. Но без былых улыбок, словно искры потухли. Понимаете, о чем я?

Кивнув, Курекин вспомнил о рассказе де Шоссюра. Неужели князь не раз при помощи чар своей жены пытался получить с мужчин, которым она нравилась, деньги в долг? К Свешникову не пошел, видимо, зная о том, что у того и самого не очень дело обстоит — репутация штабс-капитана намного его опережала.

— Я видел, что Вере неловко. Разговор не клеился. Да и мне было неудобно. Я женат. Мне с замужней дамой наедине находиться долго не хотелось. Решил спросить напрямую: зачем она меня звала. Вера чуть ни расплакалась и призналась про их положение. На постройку и оборудование завода ушло огромное количество средств. Оплату управляющему князь положил щедрую, чтобы перебить его у француза. Сами виноградники, работники… Короче, ситуация выглядела критической. Но надежда оставалась. Первые бутылки вина уже ожидали покупателей. В общем, денег я дать согласился. Дал гораздо меньше, чем просил князь. Сказал, что остальное у меня вложено. Отчасти это правда.

— Просили платить по долгам?

— Просил. В этом году просил князя возвращать хотя бы обещанные проценты. Пришлось обращаться официально, потому что по-дружески не получалось. История некрасивая. Однако, Пётр Васильевич, разве долги князя имеют отношение к отравлению Веры? Были какие-то прошлые события в семье Килиани. Вроде отец князя тоже задолжал. Но то ж горный народ. Горячие люди. Среди нас таких не вижу. Опять-таки, для отравления нужен холодный нрав. С хитрецой. Не прямой и жесткий. Как я вам сказал: женский или шпионский.

— А как вы собираетесь решить дело с возвратом долга?

— Тут у меня нашлись товарищи по несчастью, — холодно улыбнулся граф, демонстрируя тем самым упомянутый нрав, так хорошо подходящий для ядов. — Мы с герцогом де Шоссюром думаем объединиться и выкупить винное дело у князя за бесценок. Скорее всего, и Бобрыкин будет не против. С ним мы еще не успели переговорить.

Курекин подумал о том, что сей факт герцог от него по каким-то причинам решил скрыть. Но пока бог с ним.

— А вот, с вашего позволения, перейдем к де Шоссюру. Тут многие его недолюбливают. А вам он как? Знаете о его близком знакомстве с Верой Килиани?

Услышав вопрос, Сиверс наконец решил налить себе коньяку.

— Я понимаю, почему герцогу здесь неуютно. Он не знает языка. Да, благодаря русской бабушке, он многое понимает, но не способен быстро отвечать, вступать в беседу. Герцог приехал с рекомендательными письмами — он член общества «Хранители истины» и специально заручился ими. Он давний знакомец Андрея Сергеевича де Мирнетюра, которого, к несчастью, не так давно убили в бане. Именно Андрей Сергеевич представлял де Шоссюра в московских кругах. Касаемо ухаживаний герцога за Верой, скажу кратко: князь негодяй. Вы, надеюсь, поняли, о чем я.

— Понял, — кивнул Курекин. Не изменяя коньяку, ради здоровой головы и ясной мысли, он налил себе именно его. — И вот Мирнетюра, тоже француза, убивают странным способом. Эти убийства членов вашего сообщества кажутся мне слишком связанными друг с другом и с Францией. Управляющий, Мирнетюр, де Шоссюр… Не многовато их понаехало?

Шпионский след подсказал сам Сиверс, поэтому Курекин, не тушуясь, гнул эту линию. Те убийства тоже предстоит тщательно расследовать. Почему бы не посидеть на двух стульях и не убить двух зайцев. Следователь был уверен: этой ночью ему клубок не распутать, но сведений собрать нужно побольше.

— Видите ли, Пётр Васильевич, — ответил Сиверс со вздохом, — ложа в Англии провалилась. То есть, скажем так: там в основном собрались те, кто хочет распространить содержание фолианта по всему миру. Рассказать правду.

— Почему вы так этому противитесь?

— Потому что люди не готовы. Слишком многое на кону. Как минимум три церкви кровно не заинтересованы в подобном развитии событий. А сколько у них последователей? Только представьте! У скольких людей рухнет до основания представление о нашем мире! Нет, так нельзя. Но англичане, которые совершенно спокойно в собственной стране меняли религии в зависимости от интересов их распутных королей… да и королев тоже, опять хотят расшатать лодку. Им это выгодно. В России тоже есть люди, поддерживающие подобные идеи. Скажем так, существует два основных лагеря: те, кто хочет раскрыть содержание книги, и те, кто хотят её уничтожить.

— Мне рассказывал Герман Игнатьевич именно так, — встрял Курекин, показывая свою осведомленность.

— Тем более! Вы понимаете, что ни то, ни другое делать нельзя. Фолиант — это истина. В какой-то момент, через многие годы, а то и столетия, люди будут готовы воспринять истинное знание. От этого не обрушится их мир. Правители не будут зависеть от старых религиозных воззрений. Фолиант будет лишь очередной книгой в библиотеке, хранящей сведения о давних событиях. Но сейчас мы не имеем права лишить людей опоры. Христиане верят в историю Христа. Написанную под диктовку заинтересованных лиц. Искаженную. Расхождения у разных конфессий невелики. То есть, не настолько большие, чтобы нарушить равновесие. Хотя, скажем честно, и эти расхождения вызывают споры. Из-за них сменяется власть, разрушаются церкви. Людей отправляют на казнь, сжигают. Нет, за прошедшие столетия «Хранители истины», а до них тамплиеры, убедились в том, что нельзя пока говорить правды. Если бы в свое время Библию написали правдиво, проблем бы не возникло. Но тогда несколько человек решили, что они имеют право исказить факты. Описать их иначе и представить за истину. Им поверили. И потом за эту истину люди шли в крестовые походы, погибали!

Ефим Карлович почти кричал. Его пыл пугал Курекина, не любившего всяческих лож, отличных от обыденных представлений истин, которые казались ему бесполезными. «Что есть правда? — думал он, слушая Сиверса. — Слова, сказанные одними людьми в противовес другим. Правда заключается в фактах, в конкретных доказательствах. Написать-то я могу любые слова и заявить, что вот так и было. Но было ли?»

— Хорошо, я понял. У «Хранителей истины» есть враги. Среди них англичане. А французам зачем защищать вашу истину? В чем у них интерес? — спросил он.

— Оттуда пошли «Хранители». Там много последователей. Ну и, наверное, сказывается давняя вражда с англичанами. Остальные страны выбирают, к кому примкнуть, из собственных соображений, интересов. Кроме того, существуют родственные связи, семейные традиции. Вы же знаете, что кровные узы дают человеку право стать членом общества. И оно не оспаривается.

— Вы полагаете, какие убийства связаны с обществом? Здесь присутствующие уверены, что отравление княгини не имеет к нему отношения, — Курекин пытался найти недостающие части общей картины.

— Я тоже считаю, что Верина смерть скорее относится к делам её мужа. Сложно среди нас представить убийцу, но именно поэтому уверен, что это сделал не враг хранителей. Фолиант подложили, чтобы нас запутать. Чтобы все посчитали — эти убийства связаны с обществом. Их членов убивают одного за другим. И пустили бы нас по ложному следу. Первым делом, как мы сможем выйти отсюда, Герман Игнатьевич пойдет проверять спрятанный фолиант. Только Радецкий знает, где он хранится. Таковы правила. И если фолиант на месте… значит книгу сюда подложили с целью пустить следствие по ложному следу. Если он украден, то следует его отсюда срочно забрать и выяснить, как он пропал.

— Логично, — Курекин не спорил с уже очевидным для него фактом. — Мне и так понятно, что смерть княгини нужно расследовать отдельно. Но, тем не менее, те убийства тоже нуждаются в нашем внимании. Игнорировать их нельзя. Над членами сообщества нависла угроза.

Сиверс молча, маленькими глотками, пил коньяк. Сначала он вдыхал его аромат, потом чуть отпивал из бокала. Курекин видел, что большего от собеседника сегодня не добиться. Он и так узнал много. Вот только как бы эти знания применить для поимки убийцы, следователь не мог взять в толк.

— Вы, кстати, на двух убийствах присутствовали, Ефим Карлович. Как и прежде никаких важных деталей не упомните?

— Да, при мне выстрелили в Золотилова прямо вот в этом помещении и отравили князя Бабичева. Тем же треклятым цианидом. Уже трижды его применяют. И вот сказать-то нечего. Кабы знать заранее… Сожалею. Сам заинтересован в исходе следствия, но помочь нечем.

— Тогда последний вопрос и не буду вас больше мучить. Для меня оказалось неожиданностью, что Александр Карлович фон Гольштейн ваш сводный брат. Вы мне не говорили, хотя его закололи у Свешникова. Почему вы скрывали родство?

— Не скрывал. Как-то вопрос не вставал. Не посчитал нужным. — Было заметно, что Сиверс юлит и не может найти оправданий. Наконец, он продолжил: — У нас не очень хорошие отношения. С детства. С возрастом враждовать в какой-то момент перестали. Но тут умер наш отец. Из-за наследства опять все началось сначала.

— У вас один отец, но фамилии разные? — уточнил Курекин.

— У меня фамилия маминого отца. Дело в том, что мой дед по её линии в своем завещании указал условие: его фамилия должна перейти наследнику мужского пола. Вместе с титулом. Пока я не родился, деньги вкладывал мамин опекун. Домами дед разрешил пользоваться, но продавать их было нельзя. После моего появления на свет всё по завещанию перешло мне, включая фамилию. А у сводного брата фамилия и титул нашего отца.

— Вам, получается, оказалась выгодна смерть брата?

— Да, можно и так сказать. У Александра есть сын. Но отец все оставил нам с братом, не указав дальнейший ход событий. Брат не успел получить свою долю наследства, поэтому формально передавать сыну из него нечего. Я пока не решил, что с этим делать. Наверное, сам передам племяннику какую-то часть. В любом случае он становится членом общества «Хранители истины». Скорее всего, ему перейдет фолиант, который хранился в Дании у Александра Карловича. Мне придется туда поехать. Брата убили совершенно неожиданно, и я не знаю, где он прятал книгу.

— Вот Никифор Иванович говорит, что задолжал ему в карты большую сумму. Странным образом, бывает, смерть человека крайне выгодна. В данном случае, вам и Свешникову, — Курекин отметил что-то на листке бумаги. — Перво-наперво ищи мотив. Вот тут аж два мотива, а толку от них мало. Вас вот вообще не было у штабс-капитана… Хотя убийца проник в комнату по потайной лестнице, и его никто не видел, так что это не дает вам алиби.

Сиверс криво улыбнулся. Разговор ему не нравился всё больше, и следователь это чувствовал. Понятно — когда тебя обвиняют, пусть и косвенно, в убийстве, приятного мало. И если в случае с княгиней мотива Курекин не усматривал, то с Александром Карловичем фон Гольштейном выходила совсем иная история. Граф Сиверс это осознавал. Про Веру он говорил искренне, не напрягаясь. А вот темы, касавшиеся хранителей, брата явно выводили его из себя.

— Спасибо, Ефим Карлович, не смею вас более задерживать, — не дождавшись ответа на свои реплики, Курекин решил завершить разговор.

Глотнув еще коньяка, граф встал и направился к двери. Возле неё он обернулся.

— Брата я не убивал. У меня есть алиби. Именно в тот день я был у княгини Килиани с визитом. Но она тоже мертва и подтвердить не сможет. Вот такие каверзы судьбы. — С этими словами он вышел и медленно прикрыл за собой двери.

«Хотел хлопнуть, но сдержался», — подумал Курекин, в очередной раз поразившись умению Сиверса сдерживать эмоции. Следователь подошел к окну. За его спиной часы тихонько пробили четыре утра. Но за окном, как и раньше, висела густая тьма. Шёл дождь, из ливня перешедший в противную морось. Курекин передернул плечами и закутался в хламиду — ему стало холодно. То ли от недосыпа, то ли от того, что в комнате опять начал гаснуть камин.

В его голове, в полном соответствии увиденной картине, царил мрак. Он перебирал мотив за мотивом, гостя за гостем. Никаких проблесков. Опрошены все. Зацепки, как на драной рубахе нитки, повисли бесполезно в воздухе. Потянешь, и рубаха лишь порвется сильнее. Курекин прекрасно знал, что в результате расследований только ленивый не откопает грязного белья. Но он также понимал, что от этого не всегда есть прок.

В дверь гостиной постучали. Вошёл Радецкий.

— Все устали. Ни спать не могут, ни есть, ни пить, ни мои байки слушать. Вы тоже, Пётр Васильевич, наверняка с ног валитесь, — сказал Герман Игнатьевич, хмурясь. — Есть хоть какие выводы?

— С выводами беда, — откликнулся Курекин, отходя от окна. — Нашел мотивы и даже возможности. А толку-то…

— Насколько я понял, признаюсь, Ольга Михайловна кое в чем просветила, основной мотив — запугать князя, чтобы вытрясти из него долги. А возможность точно была у Афанасия Никифоровича и Генриетты. Про остальных мы можем только догадываться, так как точный момент подсыпания яда нам неизвестен.

— Да, верно, Герман Игнатьевич, именно так. Но с мотивом всё же ясно не до конца. Тот, кто хотел таким макаром запугать князя, сильно рискует. Ведь денег у него в самом деле нет. Платить-то нечем. И тут всплывает желание де Шосююра и, как я только что выяснил, графа Сиверса, объединившегося с герцогом, выкупить винный завод за копейки. К тому же, я узнаю заодно о долгах Свешникова и наследстве Сиверса. А это уже связано с убийством фон Гольштейна.

— Всем надо бы отдохнуть. Утро вечера мудренее. В нашем случае, утро не мудро. Выспимся и станет всё на свои места, — предрек Радецкий. — Приходите сегодня к нам на ужин. А то знаем вашу холостяцкую привычку кое-как питаться.

Курекин принял приглашение и очень надеялся, что его рабочий день, начавшийся еще вчера и продолжавшийся всю ночь, закончится вовремя. Иначе не видать ему кулинарных изысков Германа Игнатьевича, а жевать в лучшем случае придется пирожки или хлеб с колбасой, и тот без масла…

Глава 12

— А когда нас отопрут, как вы думаете? — спросила Генриетта.

— Здесь завтраки подают поздно. Но думаю, управляющий, повара, дворецкий — вообще вся обслуга — приходят заранее, — ответил Герман Игнатьевич. — К девяти будут, а то и раньше. Подождать осталось недолго.

— Приеду домой и спать, — мечтательно произнес Свешников. — Простите дамы, даже не раздевшись.

Бобрыкин и Каперс-Чуховской похрапывали в креслах, устроившись в гостиной, где Курекин более не проводил своих бесед тет-а-тет. Сиверс, видимо под впечатлением воспоминаний о Вере Килиани, хмуро попивал коньяк, медленно доедая сыр. Радецкая записывала что-то на листках с вензелем клуба, которыми с ней щедро поделился следователь. Он знал, что Ольга Михайловна делает наброски будущей статьи для «Освобожденной Галатеи». Добро ей давать не хотелось, но лучше разрешить официально, чем потом получить заметку, подписанную псевдонимом, за которую начальство голову оторвет.

Герцог Карл де Шоссюр, по обыкновению принявший позу Наполеона, пил понравившееся ему крымское шампанское. С Сиверсом они перебросились парой фраз, но сил на серьезные обсуждения, очевидно, не осталось. Однако после бесед с Курекиным они более не скрывали своего делового знакомства. Скорее всего, и с Бобрыкиным бы поговорили, но тот спал в гостиной.

Фёдор сидел на стуле, прислонившись к дверям библиотеки. Чтобы туда проникнуть пришлось бы вместе со стулом двигать молодого и крепкого телом помощника следователя. Голова периодически падала Фёдору на грудь, он вздрагивал и, широко раскрыв глаза, окидывал взглядом комнату. Курекин на него не сердился: усталость давала о себе знать. Он надеялся, что с убийствами и покушениями на сегодня покончено, как минимум, в клубе. Сиверса травить не собирались. Его плохое самочувствие посреди ночи явно было связано с нервами. Поэтому Курекин уповал на то, что цианид находился только в солонке, которую он поставил в библиотеку, и запасов с собой у преступника нет.

— Как же страшно осознавать, что среди нас убийца. Вам не кажется, господа? — опять прозвучал голос Генриетты. — Не верится. Не могу представить. Пётр Васильевич, у вас ведь есть догадки на сей счет?

— Дорогая, успокойся, — не дал ответить Курекину Сиверс. — Сейчас сложно что-то сделать незаметно. По твоему же совету все ходят со своими бокалами. Да и почти не пьет никто. А догадки господин Курекин доложит своему начальству.

— Он мог бы намекнуть, предупредить, — не умолкала Генриетта, — чтобы мы по отношению к этому человеку соблюдали осторожность. Мало ли, на какие поступки он еще способен.

Курекин решил вмешаться:

— Сожалею, но у меня нет уверенности в своих предположениях. Я лишь догадываюсь, кто это. Поэтому не имею права с вами делиться догадками. А вдруг я не прав? Обвинить невинного? Нет, так не годится. За годы работы я понял, что интуиция часто меня не подводит. Однако я понял и другое: Интуиция не является доказательством, уликой. Для любого обвинения нужно иметь хоть какие-то причины. Кое-что у нас есть, конечно. Но я бы хотел, чтобы доказательства были не такими шаткими.

Лицо Генриетты побледнело. Сиверс непроизвольно окинул присутствовавших беспокойным взглядом. Даже Ольга Михайловна перестала писать свою статью. Де Шоссюр наклонился чуть вперед — видимо, чтобы лучше услышать и понять слова Курекина. Свешников застыл с рюмкой водки в руке, не донеся её до рта.

— Значит, доказательства все же есть, — не спросил, а утверждал Герман Игнатьевич. — Я так и думал! — почти радостно воскликнул он. — Тем более, Пётр Васильевич, ждем вас к ужину. Уж с нами-то поделитесь.

— А я бы всех пригласил к вам, уж простите за наглость. Та самая, необъяснимая интуиция подсказывает, что к вечеру будут новости. И за преступником не надо будет специально ехать.

В столовой повисло молчание. Курекин чувствовал, как под хламидой по спине побежали мурашки. Это означало одно: тот самый убивец-отравитель услышал его слова и понял, что новости ему ничего хорошего не принесут. На лицах гостей следователь прочитал ровно то, что ожидал. Оставалось проверить свою интуицию и не быть голословным.

Стараясь не разбудить спавших, Курекин вернулся в гостиную и сел в кресло, где обычно располагались его собеседники. Влезть в шкуру убийцы ему никогда не удавалось. Кража? Да, вора он понять мог. Но отнимать то, что даровал господь человеку? Какие бы ни были мотивы, такой метод душа Курекина отвергала. Когда-то он прочитал, что в основном убийства совершают из-за денег и любви. Позже, по собственному опыту следователь к этим двум прибавил еще и политические мотивы. И всё же политика стояла несколько отдельно, в стороне от остальных, бытовых преступлений. Вот снова — любовь и деньги. На сей раз вместе они переплелись в один тугой клубок.

* * *

За окном светало. Курекин раздвинул портьеры в гостиной, но люстру не выключил — солнце и не думало пробиваться сквозь тучи, будто пряталось от глаз людских или не желало смотреть на человеческие деяния. Дождь перешел в совсем мелкую морось, и лишь по лужам можно было понять, что с неба падают капли. Всю землю устлали желтые листья — в эту ночь ливень и ветер заставили деревья окончательно оголиться.

Курекина не радовали его выводы. Их следовало подкрепить, но уже сейчас он понимал, что прав. Частенько, когда все фрагменты картины наконец складывались, следователь чувствовал облегчение; настроение улучшалось; камень с души падал. Однако сегодня был не тот случай.

Раздумья прервал шум — кто-то начал отпирать двери. Курекин быстро направился к выходу, опережая остальных.

— Доброе утречко! — в дверях стоял с виноватым видом дворецкий. — Простите великодушно! — на Курекина он смотрел с явным удивлением. — Заперли вас по чистой случайности. Не ведаю, кто!

— Но мы разберемся, виновных накажем, — вслед за дворецким в дверном проеме показался управляющий Чарльз Маршев. Без всяких экивоков он отодвинул дворецкого в сторону. — Простите, а вы вроде актер? Почему не ушли с остальными?

— Я не актер, — тяжело вздохнув и взмахнув полами хламиды, которые опять запутались в ногах, ответил Курекин. — Судебный следователь, Пётр Васильевич Курекин. — Он продолжал стоять, не пропуская управляющего в гостиную. — Федя, поди сюда, будь добр! — позвал он своего помощника.

Дремавшие в гостиной Бобрыкин с Каперсом-Чуховским вздрогнули от громкого голоса Курекина и первыми поняли, что дверь на свободу открыта. Они потянулись и начали, кряхтя, подниматься со своих кресел. Фёдор подбежал к начальнику из столовой, откуда любопытствующие уже потянулись в гостиную.

— Я здесь, вашблагородь! — гаркнул помощник следователя.

— Беги, родной мой, в полицию. Зови сюда судебного медика и господ ученых, ну эту… научную полицию. Они нам сильно пригодятся. Ну и предупреди там, что княгиню везти надо будет… Ну ты понял…

Фёдор кивнул, отгоняя остатки дремоты, извинившись, чуть подвинул управляющего и побежал выполнять указание Курекина.

— Что случилось? — встревоженно спросил Чарльз Маршев.

— Убийство случилось. Поэтому, господин хороший, попрошу вас войти сюда и рассказать, как так получилось, что вы нас заперли?

Несмотря на приглашение, управляющий в гостиную заходить не стал.

— Не знаю, — чуть заикаясь ответил он на вопрос, продолжая стоять в дверях. — Будем выяснять. Кто-то из служащих, видимо, запер, забыв, что у вас там суаре. Или забыв, что вторая дверь, через которую отсюда всегда выходили, забита досками. Думаю, второе. Когда здесь поэты-мистики собираются, они завсегда там уходят, а теперь там нельзя, но забыли, да. Каюсь, виновных отыщем.

Курекин понял, что быстро уйти из клуба не получится. Придется ему поговорить с теми, кто здесь работает, а особенно с теми, у кого есть ключи от дверей.

— Пётр Васильевич, нам уходить можно? — раздался из-за спины голос Радецкого. — Дамы уже еле дышат. Больно устали.

— Да, Герман Игнатьевич, можете идти по домам. — Курекин обернулся и, прочистив горло, громко объявил: — Господа, напоминаю, что из города вам пока уезжать нельзя. А вечерком, к семи, Герман Игнатьевич?

— Пожалуй, — кивнул Радецкий.

— Так вот-с, к семи вечера пожалуйте к господину Радецкому.

— Вы, Герман Игнатьевич, ничего такого не готовьте. Не утруждайтесь. А то мы вам уж надоели со своими визитами, — сказал Сиверс. — Соберемся, послушаем господина следователя и разойдемся.

Курекин подумал, что подобную просьбу Радецкому высказывать совершенно бесполезно. Представить себе его гостей оставшимися без угощений тоже, что небо без солнца, луны и звезд — небывальщина.

Наконец, все засуетились и поспешили к выходу, создав у дверей небольшую сутолоку. Дам сразу пропустили вперед, а вот мужчины пытались протиснуться в распахнутые двери одновременно. Вежливость брала верх, и они отходили по очереди, теперь пытаясь пропустить друг друга. Слышалось: «Нет, вы, пожалуйста», «Проходите, будьте так любезны», «Что вы, только после вас». В конечном счете кое-как гости вышли, оставив Курекина наедине с трупом. Ему бы тоже хотелось поехать домой, но уходить было еще рано. Следовало переговорить с работниками клуба, дождаться медика и предпринять несколько других, важных шагов. Курекин вообще сомневался, что доберется до своей холостяцкой квартиры ранее чем после ужина у Радецких.

В столовую попытались пройти официанты из кухни, чтобы убраться, но Курекин их остановил.

— Вот всё здесь закончим по официальной части и придете. Не к спеху.

Сам он решил покамест позавтракать остатками пышной трапезы и уселся за стол. Однако, по известному закону подлости, не успел Курекин съесть и пары кусков ветчины, как услышал топот в гостиной и голос Фёдора:

— Сюда, сюда, проходите. Труп сидит в библиотеке.

Пришлось отложить завтрак на потом. Дожевывая, Курекин устало поднялся со стула навстречу судебному медику и научному эксперту по уликам. С ними также пришли два полицейских, в задачу которых входило увезти тело княгини.

— Ох, какой у вас интересный наряд! — Максим Ананьевич, врач в годах, с сединами на не потерявших густоты волосах, давно помогал в расследованиях убийств. Он всегда спокойно реагировал на мертвые тела, быстро умел определить причину смерти и к своей нелегкой работе относился сугубо философски. В свободное время он с удовольствием устраивал перед студентами медицинского факультета анатомический театр.

— Так вышло, — замешкался Курекин, — да, надобно бы переодеться. Но сначала пойдемте к телу.

Он направился в библиотеку, проклиная надоевшую хламиду на чем свет стоит. В библиотеке первым делом Максим Ананьевич подошел к мёртвой княгине. В комнате зажгли люстры, но плотные портьеры были закрыты, поэтому Курекину казалось, что ночь так и не заканчивалась.

— Старайтесь не трогать фолиант на столе, — предупредил он судебного медика. — Страницы могут быть отравлены. Ты, Федь, мешок захватил, как я тебя просил?

Фёдор кивнул и протянул Курекину большой, серый мешок.

— Не, ты держи его у края стола, а я в него спихну чем-нибудь фолиант.

Курекин оглянулся в поисках подходящего для этой цели предмета. Увидев, поленья, сложенные возле камина, решил одним из них и воспользоваться. Максим Ананьевич спокойно наблюдал за действиями следователя. Когда тот спихнул-таки тяжелый фолиант в мешок, он приступил к осмотру тела.

— Однозначно, её отравили цианидом, — быстро заключил врач. — Все признаки налицо. Даже не сомневайтесь. Тело можно уносить. Я, конечно, проведу вскрытие. Но уверяю вас, неожиданностей не будет. Это ж у нас уже третье отравление цианидом?

— Третье, — кивнул Курекин со вздохом. — Взяли моду супостаты. Но думается, данное отравление не связано с предыдущими.

— Связано не связано, а я бы студентиков привел полюбоваться. Те, другие тела мне тайная полиция не разрешила показывать. Жаль! Такие образцы пропадают почем зря! Хоть какой толк был бы от преступлений для развития науки. Знаете, я слыхал, в Англиях всяких запрещают подобные демонстрации. Тоже мне — страна прогресса! И чего русскому народу постоянно тыкают в морду их достижениями? Не пойму…

Курекина всегда поражало подобное отношение Максима Ананьевича к трупам. Понятно, профессия накладывает отпечаток. Он и сам не сильно горевал по убитым, кроме уж самых редких случаев проявления особой жестокости. Тем не менее, каждый раз, видя результат совершенного преступления, следователя охватывала страшная тоска. Она не была связана с конкретным человеком, а скорее с печалью относительно рода человеческого, представители которого не уставали убивать друг друга.

— Если разрешит начальство, то показывайте, — махнул он медику рукой.

— Молодая совсем женщина… — пробормотал тот. — Кому мешала? Да и красивая.

— Разбираемся. Мои выводы неутешительны. Прескверно всё выглядит. Давайте перейдем к другому столу. На него я составил возможные улики, предметы, непосредственно связанные с этим преступлением. Сначала я вам кратко расскажу о каждом из них. Итак, перво-наперво, бокал, из которого пила княгиня. Я полагаю, именно в нем и находился яд, смешавшийся с шампанским. Здесь же открытые бутылки, которые мы сюда составили на случай, если цианид подмешали не в бокал, а в бутылку.

Медик и эксперт по уликам по очереди покрутили бокал и бутылки в руках, облаченных в специальные перчатки. Принюхались, посмотрели на свет.

— В бокале точно находится цианид. Его запах я безошибочно определяю. Не сказал бы, что он похож на миндаль, но определенная горечь, не похожая на аромат, который должен чувствоваться в шампанском, присутствует, — прокомментировал Максим Ананьевич. — А вот в бутылках яда нет. Думается, наш отравитель все же не стал рисковать жизнью других людей. Добавил яд в бокал того, кого желал отправить на тот свет. В предыдущих случаях, если помните, случилось также. Некто наливает напиток, незаметно добавляет яд и с улыбкой подает бокал своему врагу. В истории известно много подобных случаев. Потому пробовать вино из бокала давали виночерпию. Потому чокались, чтобы вино переливаясь из бокала в бокал, перемешивалось. Сие осложняло жизнь отравителю, хотя, как нам известно, травили, несмотря ни на что, нещадно.

— Вот еще бокал, — показал Курекин на фужер, из которого едва не выпил Герман Игнатьевич. — Из него не пили, но возникло подозрение, что и в нем есть цианид.

Снова вердикт был однозначным:

— Да, шампанское отравлено. Повезло кому-то. Более точно мы скажем позже. Но я уверен, что небольшая доза цианида присутствует.

— Тут письмецо, но мы его кинем к фолианту. Пусть проверяют. Бумага может быть пропитана каким-то новейшим веществом. — Курекин положил послание, зажатое листками с вензелем клуба, в мешок.

— Тот, которым чуть вас не отравили? — спросил ученый. — Любопытная вещица. Те самые англичане, которые не дают резать трупы во благо науки, придумали. Исследуем ваши листики. Что еще смотреть?

— Пуговицу туда же, в мешок, — Курекин бросил кулек к фолианту и письму. — А вот этот бокал посмотрите.

— Боже мой! Да у вас тут не многовато цианиду? — покачал головой Максим Ананьевич. — Странное увлечение у людей.

Однако после исследования бокала, из которого пил граф Сиверс, стало очевидно, что никакого яда в нем нет.

— Так я и думал, — довольный собой, сообщил Курекин. — Волнения и ничего более. Понимаете, здесь уж все грешили на цианид. Уверен, если бы кашлять начал кто или хромота напала, тоже бы говорили, что яды виноваты.

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, как считал Козьма Прутков, — заключил врач. — Или не теряй бдительности, пусть излишней. Это лучше, чем огорчительное легкомыслие и беспечность! В нашем случае, лучше, чем быть отравленным и лежать хладным трупом.

— Согласен, бесспорно. Поэтому я сюда бокальчик и поставил. Для изучения и точных выводов. И вот, наконец, тут у нас солонка. Дорогой предмет, прошу поаккуратнее. — Курекин гордо протянул вещицу медику, словно она принадлежала его собственной бабушке. — В солонке цианид, а не что-нибудь.

— Вот это да! — Максим Ананьевич осторожно отвинтил крышечку. — Цианид-с! Он, голубчик и ничто иное! Полагаете, им и травили? Эка запаслись!

— Скорее всего. Других вариантов у нас нет, — ответил Курекин. — Видите ли, отсюда никто не выходил. То есть, преступник находился среди гостей и выкинуть яд ему было некуда. Я взял на себя смелость, отчасти даже проявил наглость, и незаметно осмотрел вещи, в которых могли бы пронести цианид. У дам при себе были сумочки. Заглянул. По карманам господ лазить не мог, но на вид они не предполагали наличие чего-то подозрительного: свертков, мешочков. Ведь куда-то цианид надо было предварительно насыпать. И лишь эта солонка, взявшаяся невесть откуда, содержит цианид. Странно, не правда ли?

— Весьма! И наполнена она наполовину. Вполне могли отсюда и сыпать. Исследуем, — снова пообещал врач.

Забрав все предметы с собой, судебный медик и эксперт покинули библиотеку.

— И мы можем идти домой? — с надеждой спросил Фёдор.

— Нет. Нам предстоит поговорить с теми, кто работает в клубе. Я пойду переоденусь. А ты веди их сюда. Всех, кто вчера вечером прислуживал. Потом поедем в участок. Дел, Федюня, невпроворот. Не до сна.

Опустевшие комнаты, казалось, вздохнули с облегчением. «Лучше уж поэты, чем эдакая шекспировщина», — подумал, оборачиваясь, Курекин. Однако вспомнив, как здесь же застрелили Золотилова, понял, что поэзия в плане преступлений ничем не лучше всего остального.

Часть 3. Испить чашу.

Глава 1

Наверное, на исчезновение одной молодой женщины легкого поведения с одной из московских улиц никто не обратил бы внимания. И неизвестно, когда бы всё раскрылось, если бы не доблестный городовой Тарас Григорьевич Голопупенко, который слыл человеком обязательным, старательно выполняющим свой долг. Совсем недавно, проявив бдительность, он заметил, как из турецких бань выносили тело господина де Мирнетюра. Убийство пока не раскрыли, зато Тарас Григорьевич получил небольшую прибавку к жалованью — неизвестно ведь, когда бы выяснились детали этого жестокого преступления, если бы не его зоркий глаз.

Началось-то с прихода в полицию пожилой женщины. Она заявила об исчезновении дочери. По обыкновению, искать обещали, но пойди отыщи иголку в стоге сена. Городовой случайно при беседе присутствовал и запомнил, где жили мать с пропавшей дочерью. Получалось, вход в бани для господ располагался на оживленной улице с ресторациями, а вот задняя дверь для работников выходила в совершенно другой мир. Тот район когда-то был вполне презентабелен, но после строительства фабрики ситуация изменилась самым противоположным образом. Теперь благопристойная публика там селиться категорически отказывалась. А вот пропавшая девица с матерью жили именно на той самой улице, куда выкинули тело несчастного Мирнетюра.

Тарас Григорьевич не роптал и нес службу, как полагается. Он знал, что проститутки начинают свою работу вечером, сразу после окончания рабочего дня, вылавливая одиноких, уставших рабочих, а лучше служивых, у которых жалованье повыше. Иногда на женщин устраивали облавы, но скорее за провинности более широкого масштаба, чем продажная любовь. Бродили женщины по улице всю ночь, почти до рассвета. А затем уставшие, не выспавшиеся расходились по домам. На памяти городового о пропаже девиц в том месте не заявляли никогда. О побоях бывало. Но чтоб пропадали они? Нет, тут вам не Англия какая, чтоб потрошить падших женщин — слыхал об этой истории Тарас Григорьевич от одного из сослуживцев и не очень в нее верил.

И вот из-за того заявления решил Тарас Григорьевич проявлять еще большую бдительность, чем обычно. Медленно прохаживался по улице, посматривая не видать ли чего подозрительного. Особливо по ночам.

— Понимаете, Герман Игнатьевич, — рассказывал историю о пропавшей проститутке и о её последствиях Курекин, который пришел вечером в гости к Радецким раньше других, — в нашем деле нюх или интуиция — дело первостепенное. Порой сам не понимаешь, почему взял след. Как собака на охоте. Наш бравый городовой действовал именно так: не особо задумываясь, надеясь на чутьё.

Светало. Тарас Григорьевич уж было собрался идти в другую сторону и закончить службу, как заметил весьма странного человека. Молодой мужчина не был похож на обычных клиентов падших женщин. Первое, что бросилось в глаза, — это его белый халат. На всякий случай городовой решил схорониться и себя сразу не выдавать. Крупная фигура и форма делали задачу сложной, но Тарас Григорьевич сумел, скрываясь в тени домов и пользуясь туманом, подобраться поближе и не раскрыться.

Вблизи городовой разглядел бурые пятна на халате молодого человека. Лицо его выглядело осунувшимся; сам он был страшно худым. Слипшиеся, явно давно не чесаные волосы падали на лоб, и мужчина их постоянно пытался откидывать назад.

— Пошли? — сказал он девице с какой-то непонятной интонацией.

«Иностранец? — подумал Тарас Григорьевич. — Или еще какие изъяны с речью?»

Проститутке, видимо, молодой человек тоже не понравился. Но клиентов уже не предвиделось, и она кивнула.

— Сколько платишь? — спросила она.

— Плачу, — чудно ответил мужчина, не назвав цифирь, и пошел вперед. Девица проследовала за ним. Тарас Григорьевич старался не отставать, не выдавая своего присутствия.

Шли они недолго. На соседней улице мужчина перешёл дорогу и остановился перед обшарпанным двухэтажным домом. Проститутка замешкалась. Она зримо чувствовала неладное. Городовой чуть ни крикнул ей не ходить в дом, но сдержался и остался стоять на другой стороне дороги, представив, как нелепо будет выглядеть, если все в порядке. Молодой человек походил на студента — мало ли, скопил немного денег и решил таким образом провести время, отвлечься от умственных занятий.

Наконец дверь открылась. Мужчина шагнул внутрь. Женщина нерешительно продолжала стоять на улице.

— Чего? — отрывисто спросил молодой человек, выглядывая наружу. — Входи, девка. — И он потянул её за руку.

Тут уж она совсем растерялась и даже попыталась сопротивляться, но мужчина втащил-таки её в дом. Ситуация не нравилась городовому всё больше, и он замыслил идти и проверить, что там происходит.

— Верно надумал, — заметил Курекин. — Лучше, как говорит наш медик, перебдеть. Если что, собирался извиниться и ретироваться.

Тарас Григорьевич громко застучал в дверь. Сначала ему не отпирали, и он принялся барабанить сильнее. Из окна дома напротив послышался грозный окрик: «Ироды! Честным людям поспать не дают! Полицию вызову!» — грозился мужской голос. В тот же момент дверь распахнулась.

— Чего вам?.. — молодой человек запнулся, увидев форму городового.

— Позвольте войти? Разыскиваем беглого преступника, — соврал Тарас Григорьевич. Его пропустили в темную прихожую. Из дальней комнаты струился свет. — Сколько комнат вы здесь занимаете? Кто еще живет?

— Один, — недовольно буркнул молодой человек. — Верх, низ. Хозяйка живет другой сторона дома.

— Хотел бы осмотреться, — не отставал городовой. — Знаете этих супостатов? Проникнут в дом, скрываясь от полиции, и никто не заметит. — И пошел в дальнюю комнату.

— Нельзя ходить! — закричали ему вслед. — Моя лаборатория! Опыты! Нельзя!

Голос звучал нервно, на высоких нотах. Последнее, что мелькнуло в голове у городового, было: «Сумасшедший!»

— А последнее, что он увидел, — продолжал вещать Курекин, — была жуткая комната с клетками, в которых бегали мыши и кролики. На стуле сидела проститутка с бокалом в руках. Еще Тарас Григорьевич успел унюхать чудовищный запах, стоявший в доме.

Ольга Михайловна быстро записывала себе в блокнот.

— Боже правый! — воскликнула она, оторвавшись от записей. — Статья получится изумительная! Ну а дальше, дальше что произошло! Почему последнее? Нешто бравого городового убили?!

— Оленька, ты Петру Васильевичу даже поесть не даешь! — вмешался Герман Игнатьевич, которому, по правде, и самому страсть как было интересно услышать продолжение.

Взяв себе два канапе, Курекин добавил к ним бутерброд с лососиной. Затем, прожевав, возобновил рассказ:

— Слава богу, не убили, хотя огрели по башке, простите, Ольга Михайловна, по голове, сильно. Сам Тарас Григорьевич относится к происшествию спокойно, говорит голова у него крепкая, когда служил, били и посильнее. Так вот-с, спасло нашего городового, если говорить серьезно, недовольство человека из дома напротив. Пока он ругался на шум, сумел разглядеть, что туда идет человек в форме. Из любопытства прислушался. Дождь стих, улочка узкая. Ему удалось услышать первые фразы городового про беглого преступника.

После этого мужчина увидел, как городовой скрылся за дверью. Свет продолжал гореть только в комнате первого этажа. Комната эта давно казалась любопытствующему странной. А теперь ему еще и показалось, что оттуда донесся женский крик. Городовой не выходил. Мужчина, рабочий фабрики, почуял неладное. Быстро оделся, стараясь не отходить далеко от окна и следить за входной дверью. Выйдя на улицу, он побежал к ближайшему полицейскому участку. Там он объяснил, что ему давно не нравился «студентик», живший напротив.

— Сам неряшливый, вечно снует прямо в своем заляпанном халате. Выбежит до булочной и обратно. Так-то особо и не выходит, — объяснял он. — Понятно, я днем на работе, Но вечером, допоздна у него горит свет в комнате. Я уж спать ложусь, а он по-прежнему там возится. Видел, как нес в дом кроликов. А недавно, привел бездомного. Потом пришел с девицей. Знаете, из тех, что стоят неподалеку от фабрики. Я их по наряду точно определяю. Удивился — чего-то гости пошли. До того видал одного хлыща. Весь расфуфыренный. Идет, будто брезгует. Явно ненашенский.

Полицейские не стали медлить: чего бы странного студентика не проверить. Кто-то вспомнил про заявление о пропавшей девушке, а еще Тарас Григорьевич после службы не зашел. Обычно городовой, закончив свою смену, заходил перекинуться парой слов. Так не он ли пошел в дом чего проверить.

— Бог знает, чем бы закончилось сие приключение для Тараса Григорьевича. Молодой человек, чье имя Джон Батлер, и приехал он к нам из Англии учиться в университет, проводил дома гнусные опыты, — излагал Курекин. — Представьте себе, с тем самым ядом, которым пропитали письмо для господина Бобрыкина. Вот уж мне повезло! Опять же благодарю нижайше Ольгу Михайловну. Спасительница. Вот этот Батлер оснастил там всё, любой ученый позавидует. Отчего не легче. Мышей с кроликами ему было мало. Постановил он над людьми опыты проводить. Потому сначала привел бездомного, а потом и девицу.

— Девица та самая, которую мамаша разыскивала? — предположил Герман Игнатьевич.

— Она родимая. Только её и бездомного уже не спасти. Померли. Бездомного Батлер заставлял трогать бумагу, пропитанную ядом. Он весь в волдырях. Девице повезло и того меньше. С ней супостат ставил эксперименты над жидкостями. То есть, она выпила вино с лостом — так называют сей яд. Доктора разводят руками: слишком сильное действие оказывает отрава. У страдалицы наверняка, считают они, были непереносимые боли в желудке, постоянная рвота, простите за подробности, и другие жуткие вещи. Я просил приехать в больницу вашего, Герман Игнатьевич, врача Алексея Фомича. Пусть изучит во благо науки.

Вторую девицу Батлер как следует отравить не успел. Когда пришли полицейские, она сидела привязанная к стулу, разбитый бокал с отравленным вином валялся на полу. А Тараса Григорьевича супостат перетащил в подвал, который превратил в настоящий морг! Повезло, что городовой — мужик крупного складу. Пока тщедушный англичашка его тащил, полиция уж принялась в дверь стучать. Потому отравление у девицы случилось не сильное — только надышалась ядовитыми парами. Не до нее ему было.

— А как он сам-то там жил, — опять оторвалась от записей Ольга Михайловна, — и не помер?

— Алексей Фомич считает, что организм привык и не реагировал на яд. Хотя видок у господина англичанина не ахти. Но не помирал. Как французовы короли — сказал Алексей Фомич. Они принимали по чуть-чуть яду, чтобы, когда их вправду начнут травить, не помереть. Вот тут случилось, видимо, похожее.

Очнувшись от удара, Тарас Григорьевич подумал, что попал в ад: холодно, рядом два трупа лежат в дьявольском, наводящем ужас виде. Решил, что помер после удара. А трупы все в волдырях и язвах — тут и без удара по голове страшно. Хорошо, городовой не стал до них дотрагиваться. Никакого, говорит, желания не возникало. А то бы тоже мог получить на тело яду.

В общем, когда он кое-как выбрался из подвала, полицейские уже ворвались в дом. Батлера арестовали, девицу и Тараса Григорьевича освободили и отправили в больницу. Все же надышались гадостью. Рабочего, поднявшего шум, поблагодарили и пообещали награду от полицейского начальства, не исключено, медаль дадут.

— С чего этот Батлер надумал проводить такие опасные эксперименты? — спросил Герман Игнатьевич. — С ума сошел на предмет науки?

— Не-е-т! Если бы! Нанят он был своими же англичанами для истребления… ох, сказать-то страшно… — Курекин замолчал и налил себе коньяку.

— Не томите, Пётр Васильевич, — зашептала Ольга Михайловна. — Мы никому ни слова. Видите, я даже не пишу ничего.

Выпив, следователь ответил:

— Самого государя-императора и его ближайшее окружение хотели изничтожить. Но действовали осторожно, знамо дело. Не сразу побежали во дворец. Оказывается, существует среди некоторых ученых мнение, что яды, лекарства по-разному влияют на женщин и мужчин, а также на людей различных сословий. Поэтому не торопились. Батлер также изучал, как быстро умирают от лоста и каков на вид труп. Его торопили. Вот он и начал водить домой людей. Мышей с кроликами ему мало было.

— М-да… — протянул Радецкий и тоже выпил коньяку. — Никак не успокоятся наши враги. Но выходит, предыдущие убийства не связаны с этим делом? Там-то не поймали пока убивцев?

— А вот, Герман Игнатьевич, связаны! Еще как связаны! Все, кроме убийства в доме Свешникова, отравления княгини Килиани и попытки отравить вас. А четыре преступления и покушение на господина Бобрыкина напрямую ведут к нашему молодому ученому, которого так удачно выследил Тарас Григорьевич. Но по порядку.

У лорда Монкрифа паранойя имела под собой самую что ни на есть твердую почву: за ним действительно следили. Дело в том, что в «Особом отряде наблюдательных агентов» при Московском Охранном отделении давно подозревали неладное. Доклады шпионов, работавших в Англии, как один твердили о желании англичан сменить в России власть на более для них угодную. К тому же, лодку планировалось раскачивать и с низов, планируя бунты и забастовки. Особое внимание привлек управляющий Английским клубом Чарльз Маршев и лорд Реджинальд Монкриф. У первого в клубе с завидным постоянством собирались англичане, второй также регулярно ездил со странными визитами к английскому студенту Джону Батлеру.

Если бы за самим Батлером сразу начали следить, до опытов над людьми дело бы не дошло. Но агенты считали, что всё планируется в высшем свете, а студентика Монкриф навещает из родственных побуждений — может он ему племянник или еще какой родственник. Тем более, что лорд частенько посещал собрания в клубе, за деятельностью которого усиленно наблюдал особый отряд. И вроде все ниточки сходились в том месте.

— Ведь опыты проводились скрытно, — делился Курекин. — О них в Москве знали лишь Монкриф и сам Батлер. Это легко объяснить. Лостом интересовались все, кому не лень. Немцы вообще начали активно готовить яд для военных целей. Поэтому англичане решили держать свои эксперименты в строгом секрете. Батлер не знал ни имени, ни адреса лорда. Все указания передавались Монкрифу в Английском клубе, а туда попадали из посольства.

— А заперли нас неслучайно? — спросил Герман Игнатьевич. — Что-то мне теперь в случайности не верится.

— Вы правы. И фолиант подложили не просто так. Жестокий план был таков: кто-нибудь точно дотронется до страниц, пропитанных ядом. А то и несколько человек. Про мое счастливое выздоровление и восстание из мертвых никто, кроме нас с вами, Герман Игнатьевич, да еще вашего врача, не знал. А уж про то, что Ольга Михайловна читала про лост, тем более. И это был бы первый демарш против людей из высшего света. Заперли, чтобы при плохом самочувствии выбраться гости из клуба не смогли как можно дольше. С течением времени яд действует всё сильнее, а вот следов найти всё сложнее. Тем более, что фолиант планировалось из библиотеки аккуратненько убрать. Его у вас не крали. Это умелая подделка, которую не жаль пустить в расход.

— Так княгиню все-таки убил фолиант? Она дотронулась до страниц? — Ольга Михайловна вздрогнула, представив все ужасные последствия подобного поступка.

— А вот и нет-с. Но про княгиню будет отдельная история. Я же сказал, что её отравление никак не связано с англичанами. Там цианид проклятущий. Не успела она полюбопытствовать насчет фолианта. Так вот-с, продолжим. Чтобы начать смуту, англичане решили убить несколько человек, заметных в высшем свете. Позже они планировали перейти к лосту. Цианид, кстати, использовали с определенной целью — хотели посмотреть, как он действует на мужчину и женщину, нет ли разницы. Вроде исторически уж сколько раз использовали этот яд, но из-за желания проверить теорию на практике, а также из любопытства смешать его с абсентом, отравили графиню Шунскую и князя Бабичева.

Следователя прервали: в гостиную зашли слуги и принесли еще закусок для аперитива — вскорости ждали остальных гостей. Когда они вышли, Курекин заговорил снова:

— Графов Золотилова и де Мирнетюра убили, тоже проверяя теории. В первом случае смотрели, как произведётся выстрел и как быстро сможет сбежать убийца. Во втором имели целью убрать представителя масонской ложи, для чего и наняли специального китайца.

— Как же это всё разузнали? — поразилась Ольга Михайловна.

— Так мы и помогли. Не без нашей помощи, — довольным голосом ответил Курекин. — Видите ли, я пообещал устроить допросец всем, кто работал в клубе и имел возможность нас запереть. А тут в клуб подъехали из охранного отделения. Что вышло-то? Арестовали Батлера. Он имени Монкрифа не знал, но за лордом ведь следили. Соотнесли адресочек, по которому он ездил, и стало понятно, что навещал он вовсе не племянничка. Поехали арестовывать. В это же время поехали в клуб. Я рассказал, как нас заперли и про фолиант. Тут-то связь и образовалась. Фолиант успели исследовать. Из всех предметов в мешке только он был пропитан лостом. А кто у нас за лост отвечает? Правильно, — потирая руки, ответил на собственный вопрос следователь: — Монкриф с Батлером! Вот круг и замкнулся. Начали допрашивать управляющего. Нашли в его кабинете кой-какие записки подозрительные. Но он не сразу стал откровенничать. А дворецкий сильно напугался и выложил, что знал. Убийц, окромя одного, к сожалению, не нашли. Однако заказчиков определили.

— В тюрьме им и место! — заключил Герман Игнатьевич.

— С тюрьмой не уверен. Уже из посольства идут негодующие послания. Думаю, Батлера засадить удастся — доказательств с избытком. А вот лорду грозит лишь выдворение из России. Он поданный британской короны. Лично никого не убивал, как и управляющий. Тем не менее, следствие только началось. Нас впереди ждут еще открытия. Самое же печальное касается убийства барона фон Гольштейна, княгини и покушения на вас, Герман Игнатьевич. Деньги и любовь. Никакой политики.

За окном с новой силой застучал дождь. Стемнело. Ольга Михайловна дописывала заметку. Герман Игнатьевич отдавал последние распоряжения по поводу ужина. Слова Курекина отдавались у него в голове эхом — деньги и любовь… Какое отношение имеют они к нему? Он никому не должен, любит свою жену и даже не смотрит на других женщин. Почему его пытались отравить? Сначала Радецкий думал, что, в отличие от княгини, он-то уж точно связан с предыдущими убийствами. Он тоже состоял в обществе «Хранители истины». Более того, являлся хранителем фолианта. А тут вот как поворачивается. И он с ними не связан, и они не связаны с обществом.

— Получается, — сказал Герман Игнатьевич вслух, — что с хранителями те преступления не связаны?

— Расслабляться рано, — не очень уверенно ответил Курекин. — Понимаете, выбор жертв вполне мог быть не случаен. Раз, по заверениям графа Сиверса, именно в Англии много врагов вашего сообщества, то во всех отношениях могли нацелиться на двух зайцев. Так сказать, одним выстрелом, одним ядом. Очень надеюсь, что высылка из России тех, кто здесь мутил воду, поможет на некоторое время восстановить порядок. Однако всех не вышлешь. Я бы прямо по британскому документику отправлял на родину. Британец? Марш домой.

— Как авгиевы конюшни? Слыхали, Пётр Васильевич, легенду про господина Геракла? Попросили его самолично вычистить грязнейшие конюшни. Он взял и повернул реку в другое русло. Ворвался поток воды и смыл всю грязь. Так и вы — взяли бы и всех согласно документикам отсюда выдворили.

— Хорошее сравнение, Герман Игнатьевич! Отличное! Смыть грязь… Как сказали! Но меня до таких дел не допустят. Не тонок я в них. Там другие люди будут решать. Дипломатично. А то ж как мы без англичан выживем? Я бы лично пережил их отсутствие. И даже полегчало бы. Одна от них польза: лаборатория осталась. Наши ученые в ней покопаются, поизучают лост проклятущий. Опять же, я бы спалил лабораторию. Противны подобные вещи человеческой натуре.

— Так другие доведут дело до конца, — заметила Ольга Михайловна. — Те же немцы и англичане. Жечь никак нельзя. Предупрежден значит уже почти вооружен… Ох, Пётр Васильевич, не рассказали про другие преступления. Скоро гости. Знаю я вас, при них нам не всё доложите.

— От вас не сбежать, Ольга Михайловна, — по-доброму усмехнулся Курекин. — Скажу лишь о Свешникове. Остальное приберегу. То отдельная история. А тут всё просто. Деньги. Никакой любви. В общем, граф Сиверс, не секрет, считал, что идет охота на членов «Хранителей истины». На полицию не уповая, втайне вёл собственное расследование. Желание найти убийц усиливало то, что один из убитых — его сводный брат, барон Александр Карлович фон Гольштейн. О чем мы не ведали, а граф не сообщал. Сиверсу и близко не удалось подобраться к англичанам. Он их, конечно, подозревал в преследовании хранителей, но нанятый им человек не обладал нужными связями и возможностями для расследования подобного уровня.

— Граф нанял частного сыщика? — удивился Радецкий.

— Да, именно. Первым делом граф просил расследовать смерть брата. Несмотря на давнюю неприязнь друг к другу, они сохраняли близкие отношения. Их объединяли интересы семьи и общества «Хранители истины», в котором они оба состояли. Более того, Александр Карлович отвечал за фолиант в Дании. Сыщик пошел простым путем. Начал именно с денег — кто был заинтересован в смерти барона. Нашлось два человека: сам Сиверс, который в случае смерти сводного брата получает всё наследство их отца. И задолжавший барону крупную сумму штабс-капитан Свешников.

Сыщик решил, что сам Сиверс вряд ли бы его нанимал, если был виновен. Поэтому следовало узнать побольше о Свешникове. Выяснилось, что проигрался он в пух и прах. Барон фон Гольштейн не прощал долгов. Характером они с братом пошли в отца — жесткие, не склонные к жалости люди. Без причины они не проявляли себя, но те, кто имел с ними дело, знали, что прощения у них вымаливать бесполезно. Равно как и просить о снисходительности. Получалось, Свешников был должен. Именно в его доме убили барона. Два совпадения. Обычно ни частные сыщики, ни следователи мимо подобного стечения обстоятельств не проходят.

— Неужели Свешников? — поразилась Радецкая. — Но ведь он присутствовал при том сеансе, во время которого убили барона!

— Да, конечно, преступление он совершил не своими руками. Дело в том, что именно вы, Ольга Михайловна, указали мне на крайне низкий рост официанта, который прислуживал на концерте у княгини Килиани. И вот в клубе, среди прочих официантов, я заметил такого, как вы описали, — весьма низенького. Я указал на него полицейским. Давно уже ходит описание некоего «циркача», преступника низкого роста, обладающего какими-то сверхъестественными способностями проникать повсюду и исчезать незамеченным. Вызвали официанта на допрос, хотя он и попытался бежать через окно. По описанию дам, присутствовавших на концерте у княгини, которых за это время успели опросить, точно поняли, что это он. В то же время сыщик, нанятый Сиверсом, вышел на Английский клуб. Туда, как раз перед убийством барона, вдруг начал часто захаживать Свешников. «Циркача» арестовали, хотя предстоит еще много сделать, чтобы доказать его причастность. При обыске у него в комнате нашли карточку Свешникова, а также нарисованный рукой штабс-капитана план дома, в котором он живет. С четким указанием, где расположена потайная лестница и выход на улицу. Улики косвенные, однако штабс-капитану завтра придется объясняться в полиции…

Глава 2

Едва Курекин закончил рассказывать о поимке «циркача», как к дому Радецких подъехали первые два экипажа. Вскоре в гостиной появились Бобрыкин и Каперс-Чуховской. Как выяснилось, они успели передохнуть и вместе отобедать в «Эрмитаже». Затем Бобрыкин поехал в банк по срочным делам, а Каперс-Чуховской вернулся домой, где подремал еще пару часов. Уже без десяти семь оба здоровались с хозяевами дома и со следователем.

— Как идет расследование? — бодро спросил Севастьян Андреевич. — Есть новости?

— Попозже, когда все соберутся, обязательно доложу, — пообещал Курекин. — Как у вас, господа? Отдохнули после бессонной ночи?

— Я вот только и делал, что отдыхал, — рассмеялся Афанасий Никифорович, — а вот Севастьян Андреевич после обеда по службе поехал. Деньги пересчитывал, небось.

— А как же! В банке токмо и делаем, что деньги считаем, — поддержал шутку Бобрыкин. — На самом деле, ко мне приезжали Сиверс с де Шоссюром. Обсудить покупку винного завода в селе… как бишь его… Цинандали. Затея неплохая. Лучше с князя завод получить, чем ничего. Что у нас тут сегодня, Герман Игнатьевич? — Бобрыкин подошел к столу с закусками.

В центре гостиной стоял овальный стол, на котором раположили мелкие тарелки. Он был накрыт скатертью лимонного оттенка с вышитыми по краю лепестками цвета фуксии. На каждой тарелке лежали салфетки из той же ткани. В середине стола — белый хлеб. Справа от тарелок лежали серебряные приборы, а перед ними — бокалы разной величины сообразно сортам вин, стаканы для воды, рюмки розового и зеленого стекла для более крепких напитков. Бутылки с шампанским и белым вином Ваня разместил в ведрах со льдом на квадратном столике в правом углу гостиной, а рядом поставил столик с остальными напитками. Длинный, прямоугольны стол с закусками был расположен в левом углу. Между столами стояли удобные стулья для тех, кто не пожелает проводить время до ужина на ногах.

На каждый стол Ольга Михайловна велела поставить вазоны со свежими цветами в тон скатертям и салфеткам.

— В этот раз у нас многообразие водок, — объявил Герман Игнатьевич. — Решил, бог бы с ней, с Англией. Достаточно вкусили. Так вот, водочки и настоечки, прошу любить и жаловать: померанцевые, мятная… миндальную доставать не стал — не те пока вызывает ассоциации, бальзамная, анисовая, лимонная, тминная, крымская и коньячок.

Бобрыкин потер руки.

— Вот это дело, Герман Игнатьевич! Не терпится отпробовать!

— О, вот вы еще закусите пирожками из рябчиков, — широким жестом Радцекий указал на длинный стол, заставленный всевозможными блюдами. — так же предлагаю копченую гусиную грудку, маринованную вишню вместо оливок. Думаю, объелись мы оливочками за ночь.

— И то верно, — согласился Каперс-Чуховской и поспешил взять тарелку.

— Соленые рыжики, — продолжал Герман Игнатьевич, — икра красная, а куда без нее родимой, паштеты из дичи, селёдочка на черном хлебе со свеклой, сардины, тартины из яиц с лососем. Господа, сейчас вам раздадут перечень блюд, так что остальное сможете прочесть. Ваня у нас весьма аккуратен, пишет разборчиво. Да вы, впрочем, знаете. К ужину пройдем в столовую. Там я отдельно представлю список блюд.

Забыв про всяческие цианиды, гости поспешили наполнить тарелки. Ваня с помощником открывали бутылки, наполняя бокалы и рюмки согласно высказанным пожеланиям.

Словно почувствовав кружащие голову ароматы, прибыли граф и графиня Сиверс, а прямо вслед за ними подъехал герцог Карл де Шоссюр. Так как Радецкие настоятельно просили прибыть помощника следователя, подошел и Фёдор, скромно встав возле дверей гостиной. Ольга Михайловна лично собрала ему тарелку и передала её вконец смутившемуся молодому человеку вместе с рюмкой лимонной водки. Ни одного человека она еще не знала, кому бы лимонная не подходила.

— Что ж, все в сборе, — оглядев гостей, произнес Курекин.

— Свешникова нету, — заметил Бобрыкин.

— Его сегодня не будет, — Курекин многозначительно посмотрел на Сиверса. — Приболел.

— Да уж, он столько выпил за ночь, что немудрено, — хмыкнула Генриетта.

— Все не без греха, — заступился за штабс-капитана Герман Игнатьевич, которому страшно хотелось, чтобы приключения «Ночи Гая Фокса» исчезли, словно не бывало.

— А когда вы с нами поделитесь вашими наблюдениями и выводами? — спросил несколько нервно Курекина граф Сиверс. — Недаром ведь просили нас сюда прийти.

— Начну, пожалуй, с того, кто вас пригласил в Анлицкий клуб. У нас впереди ужин. Времени хватит на все рассказы. Итак, наше доблестное охранное отделение давно следило за некоторыми англичанами, наводнившими столицу… — далее следователь поделился с гостями тем, что уже знали Радецкие.

— Вот же ироды, прости Господи! — возмутился Бобрыкин. — Чего им приспичило? Революции, видишь ли они готовят. У себя пусть хозяйничают. Мы в своем доме сами разберемся.

— Согласен с вами всецело, — кивнул Курекин. — Так вот-с, приглашения рассылал сам управляющий. Сличить почерки не составило труда. Кроме того, бумага для записей, лежавшая в библиотеке, сильно мне что-то напоминала. Потом понял: на такой же присылали письма с анонимными приглашениями. Только на тех не было вензеля — низ бумаги отрезали. А Фёдор сейчас доложил, что господин Маршев отпираться не стал и признал организацию derniererendez-vous. Название вполне подходящее. Если бы фолиант начали трогать все, кому ни лень, то результат был бы куда печальнее чем мы в итоге имеем. С посланием господину Бобрыкину ничего не вышло. Но враги земли русской ведь не знали, что Ольга Михайловна читала про их новый яд и вовремя меня предупредила. Слух о моей смерти распространили специально. Как видите, сработало. Англичашки не подозревали, что трогать мы фолиант не станем. Другое дело, что, как ни прискорбно говорить подобное, но отчасти нам помогла княгиня Килиани…

— Каким образом? — удивился Сиверс.

— Простым. Её отравили цианидом, но мы осторожности ради грешили на фолиант, который, опять же совершенно случайно, лежал перед ней. Цианид цианидом, но она могла трогать сию книгу. Мы и попросили никого к ней не прикасаться. А теперь представьте, что никакого трупа нет. Кто-то из вас заходит в библиотеку и от нечего делать, а то и из чистого любопытства листает фолиант.

Генриетта передёрнула плечами.

— Какой гранд кошмар! Да, в этом есть резон, — пробормотала она.

— Еще какой! С вашего позволения. — Курекин опрокинул рюмку с анисовой и поморщился: — Ядреная! — И отправил в рот крохотный кусочек хлеба с селедкой. — Доложу вам, Герман Игнатьевич, весьма удобные у вас закуски. Как говорится, на зубок. Ни резать, ни откусывать не надо.

— В том и суть, Пётр Васильевич, аперитивов и всяческих фуршетов! — с готовностью откликнулся Радецкий, смотревший на поедавших его яства гостей с нескрываемым обожанием.

— Ресторанчик бы нам открыть, я настаиваю, — встрял Бобрыкин. — Никто вас на кухне кашеварить не заставляет. Так, общее управление и составление меню, в чем вы мастак!

— И тем не менее, вернемся к нашему делу, — торопливо произнес Сиверс. — По англичанам понятно. Четыре преступления на них, а также покушение на Севастьяна Андреевича, а по большому счету и на всех нас в клубе. Про убийство моего сводного брата поговорим, Пётр Васильевич, тет-а-тет. То дело сугубо личный характер носит. Однако у нас остается смерть княгини и покушение на нас с Германом Игнатьевичем. Я себя все же не исключаю.

— Себя можете исключить, — Курекин утер бородку салфеткой. — В вашем бокале никакого цианиду не обнаружили. Сведения уже получены точные…

Разговор прервал слуга, доложивший, что в столовой накрыли к ужину.

— Прошу, дамы и господа, пройдемте, — пригласил Герман Игнатьевич. — Успеется получить ответы.

Гости составили тарелки на столы; кто сидел — повставали. Слуга распахнул смежные двери в большую столовую. Обслуга, как положено, выстроилась вдоль стены. Свет от люстры, висевшей прямо над столом, отражался в начищенных до первозданного блеска приборах. В камине уютно потрескивали дрова. По обыкновению, возле каждой тарелки стояли карточки с именами гостей. Про Свешникова Герман Игнатьевич не подозревал, но шустрый Ваня, услышав, что того не будет, заранее убрал карточку с именем штабс-капитана, лишние приборы, бокалы и сдвинул стулья. Прорехи как не бывало — никаких изъянов.

Когда гости расселись, всем раздали новые списки блюд.

— Как видите, перво-наперво, у нас выбор супов. Прошу: борщ с ушками. Начинены ушки грибами с обжаренным луком и говядиной. Суп-пюре из кур с гренками. И суп-пюре из раков. Хлеб белый и черный, гренки.

— Герман Игнатьевич, родимый, а если по половничку каждого отведать? — попросил Каперс-Чуховской, памятуя о совете докторов худеть. В ином бы случае просил бы по два.

Остальные не стали следовать его примеру, хотя Афанасий Никифорович был уверен, что в душе каждый желал бы отведать все три супа.

После супов со стола убрали суповые тарелки, и перед подачей горячего Курекин решил взять слово. Он встал и подошел к краю стола. Прямо напротив него сидел хозяин дома. Всех гостей теперь было хорошо видно. Бобрыкин дегустировал белое вино, Каперс-Чузовской вдыхал ароматы коньяка, дамы и герцог пили шампанское, Герман Игнатьевич и Фёдор пока свои бокалы не трогали, а Сиверс задумчиво смотрел на красное, барабаня длинными тонкими пальцами по хрустальному фужеру.

— Честно признаюсь, сначала я грешил на другого человека, — заговорил Курекин, и все взоры обратились на него. — Меня запутали собственные размышления. Я искал мотив и возможность. Мотивов нашлось два: любовь и деньги. В княгиню Килиани многие мужчины влюблялись, и среди гостей таковых было трое. Я никак не мог понять, зачем им убивать княгиню. Вспоминал знаменитое: «Так не доставайся же никому», но эта фраза не желала укладываться в голове касательно данного преступления. Тем не менее, мысль про ревнивого ухажера меня не отпускала. Вскорости, отыскался и денежный мотив. Вы уже знаете, что князь просил в долг. И тут у нас обнаружилось всего двое. С любовным мотивом это господа Свешников, Сиверс и де Шоссюр. С денежным — тот же граф Сиверс и господин Бобрыкин.

Де Шоссюр закивал и протянул свой бокал к Сиверсу, чтобы чокнуться. Видимо, понял соседство фамилий как-то иначе, чем имелось в виду.

— Так, вот-с, очевидно, что оба мотива совпадали лишь у Ефима Карловича. Что, по большому счету, ни о чем не говорит в плане улик и доказательств, но наталкивает на размышления. Совпадения в преступлениях никогда нельзя игнорировать.

Лицо графа исказила кривая усмешка, но он молчал, не спорил.

— До беседы с самим графом мне были непонятны две вещи, касающиеся обоих мотивов. Первое, граф ухаживал за княгиней давным-давно. Почему вдруг сейчас ему, простите, приспичило её травить. Этот же момент касался и штабс-капитана. Только у де Шоссюра была причина отомстить самой княгине за обман, не будем раскрывать подробности. Второе, деньги, одолженные князю. Да, мне говорили, что в его семье уже крали и убивали из-за долгов. Делали это горцы, народ весьма жестокий и мстительный. Представим господина Бобрыкина или графа Сиверса в роли злобных горцев. Не получается? Вот и у меня не получилось. Впрочем, один нюанс оставался. Княгиня писала Севастьяну Андреевичу письмо, в котором путем шантажа пыталась отсрочить платежи по ссудам. А вот это мотивчик посерьёзнее! И я подумал, а не писала ли она подобное графу? Вдруг и у него нашла грехи. Поехали мы сегодня к ней в дом. В любом случае надо было там побывать в связи с её смертью. Поискали в кабинете. Нашли. Но не само письмо графу, а послания самой княгине, в которых нанятый ею сыщик описывал компрометирующую графа ситуацию. Значит, подумал я, письмо с шантажом либо уже было написано, либо планировалось.

— Не получал, — помотал головой Сиверс. — Интересно, что там было…

— Я вам потом их покажу. Семейные дела, сор из избы выносить не будем. Сами решайте, что с ними делать. Так вот-с…

— Позвольте подать горячее, — встрял Герман Игнатьевич, которому только что шептал на ухо Ваня. — Остынет же.

Не позволить Курекин не мог: на него смотрела как минимум пара глаз, в которых, несмотря на количество съеденного и выпитого, читался откровенный голод.

— Дамы и господа, вас обойдут с блюдами, можно всякого попробовать, — объявил Радецкий. — Ростбиф из барашка с зеленью, угорь, котлеты из вепря с вишневым соусом, цветная капуста с пармезаном…

Герман Игнатьевич не договорил: слуги уже обносили блюдами гостей и те, не скромничая, кивали на каждое предложенное. Только Фёдор растерялся от подобных яств, побаиваясь есть некоторые из них. Заметив это, Ольга Михайловна, взявшая на себя труд присматривать за помощником следователя, кивнула Ване и тот клал Феде на тарелку всего понемножку.

— Продолжу, — Курекин, как и раньше, стоял во главе стола. — Не нравились мне мои мотивы. Толком объяснить не мог самому себе, зачем предпринимать такие крайние меры. И вот-с, сам Ефим Карлович мне подсказал. Беседовали мы с ним последним. Это и хорошо. Я успел многое обдумать, и его слова разрешили загадку. А сказал он примерно следующее: травят ядом либо женщины — он привел в пример королеву какую-то, вроде французскую, либо шпионы. Про шпионов вы уже слыхали. Так и есть. В тот момент я этого не знал, но сейчас предположение графа подтверждается. А вот про дам… Понимаете, сначала меня сбило с панталыку то, что если княгиню отравила дама, то у нас остается всего две подозреваемые.

— Да уж, нелепица какая! — фыркнула Генриетта.

— Оказалось, не такая уж нелепица. Понимаете, из любви и ревности может ведь убивать не только мужчина, а как заметил граф Сиверс, и женщина. Деньги? Тоже мотив, ведь дамы могут радеть за семейные средства, за невыплаченные долги мужу.

Курекин выдержал паузу. Он прекрасно видел Ольгу Михайловну и Генриетту Сиверс. И если Радецкая слушала внимательно, но совершенно беззаботно при этом поедала вкусности, приготовленные по рецептам её супруга, то Генриетта есть перестала и сидела напряженно, покусывая губы.

— Часто что еще бывает? — спросил и сам ответил Курекин: — Кто нашел труп, тот и убийца. У того нередко есть шанс совершить преступление прямо перед тем, как объявить о страшной находке. Я всё думал, кто смог подсыпать княгине цианид, и понял, что отличный шанс был у графини Сиверс. Остальные постоянно были на виду друг у друга, и только она некоторое время после господина Каперса-Чуховского оставалась в библиотеке с княгиней. От цианида можно мгновенно умереть — зависит от подсыпанного количества. Наш судебный медик считает, что подсыпали много, вполне достаточно для быстрой смерти. А потом нашлась и солонка с цианидом, которая принадлежит Генриетте. Понимаете, мы ведь узнали, что нас заперли как раз после обнаружения тела. Я уверен, графиня планировала спокойно солонку вынести из клуба, а тут такая напасть.

— Какую ерунду вы рассказываете, господин Курекин! Напридумывали! Я убила Веру! — вскрикнула Генриетта.

— К сожалению, я не придумал. Видите ли, я незаметно глянул в ваши с Ольгой Михайловной крохотные сумочки. И только в вашей на черном подкладе четко виднелись несколько белых крупиц. Вы не теряли сумочку?

— Теряла… — растерянно ответила графиня. — Когда уходили утром, обнаружила пропажу. Но там ничего важного не было. Не стала поднимать шум. Да и домой сильно хотелось.

— Вот-с, а сумочку забрал я. Цианид в ней, ваше сиятельство. Не соль, не сахар. Наверное, чуть высыпалось из солонки. Да, вам пришла мысль не оставлять солонку при себе, а поставить на стол для официантов. Забрал бы кто из обслуги, и ладно. Главное, избавиться от важной улики.

— Ну и зачем мне её убивать? — передёрнула плечами Генриетта. — Вот этот ваш мотив, в чем? Граф, как вы упомянули, ухаживал за ней давно. Деньги одолжил, но он собирается выкупить у князя завод за копейки. Да и не последние это сбережения. Мало ли почему цианид оказался в сумочке. Может, настоящий убийца подсыпал.

Курекин вздохнул.

— Понимаете, солонка, цианид в сумочке, то, что вы последней видели княгиню живой уже достаточные основания для веских подозрений. Однако я, конечно, занялся мотивами. Сначала поговорим о любви. Еще в клубе я подумал, как часто былые обиды подхлестываются новыми. И если старая обида тлеет, как угольки, почти гаснет, то новая распаляет огонь с небывалой силой. Сам граф Сиверс сказал, что княгиня приглашала его к себе в гости. Да, как и с герцогом де Шоссюром, она пыталась флиртовать, чтобы заставить его одолжить князю денег. А если об этом знала графиня Сиверс и сделала неправильные выводы, подумав, что прежняя любовь снова закружила мужу голову? А ведь граф раньше с Генриеттой встречался, но не замечал её. Вдруг он ей нравился еще тогда?

Неожиданно Генриетта Сиверс разразилась слезами. Всхлипывая, она начала говорить:

— Да, я влюбилась в него еще на том, первом балу, когда нас с первым мужем пригласили Килиани в свой новый дом в Москве. Я была замужем, поэтому старалась не думать о вспыхнувших чувствах. Тем более, что граф меня не замечал. Он смотрел влюбленными глазами на Веру… Позже я поняла, что Ефим Карлович вообще меня не запомнил, несмотря на несколько встреч. И только два года назад, в узком кругу, он обратил на меня внимание. Я решила, что раз он сделал мне предложение, значит та любовь к Вере забыта. Но недавно я случайно нашла записку от Веры, адресованную моему мужу. В ней она запросто приглашала его к себе в гости. Понимаете, не на суаре, не на прием какой. Тет-а-тет! А раз граф записку не порвал, не выбросил, значит чувства еще живы!

— Дорогая, ты всё поняла превратно, — перебил Генриетту граф. — Эта записка двухлетней давности. Мы только поженились. Да, я пошел к Вере, но она хотела меня видеть по поводу займа, ссуды для князя. Я быстро понял, что её попытка флиртовать является лишь печальными потугами разжалобить меня. Также я понял, что былой любви нет. И ушел быстрее от неё именно из-за тебя, Генриетта. Что ж ты наделала!

— Но кроме любви, точнее, ревности, — продолжил Курекин, — существовали и деньги. Обнаружив послания от сыщика в доме княгини, я отправил Фёдора в особняк Сиверсов. Просил, по возможности, тихо разузнать, не приходило ли послание для графа от княгини Килиани. Надо сказать, Федя с задачей справился. Дворецкому и в голову не пришло идти с таким пустяком к хозяину. Мой помощник сказал, что его послали в связи с расследованием. Дворецкий вспомнил совсем недавнее послание. Также вспомнил, что граф отсутствовал, и он передал его графине. Таким образом, раз граф Сиверс не в курсе, значит, её сиятельство ему письмо не передавала…

— Нет! — Генриетта стукнула кулаком по столу. — И я подумала, что это очередное доказательство их связи. Прочитав, поняла, что Вера еще и шантажирует мужа. Письмо было написано неофициально, как пишут близкие люди. То есть, граф мне с ней изменял, к тому же одалживал денег, а она не погнушалась его пугать разоблачениями.

— У меня остался один вопрос. Откуда вы взяли цианид, — понуро спросил Курекин: графиня выдала себя с головой.

— О, я же видела, кто подсыпал яд в бокал графини Шунской, — Генриетта начала нервно обмахиваться веером. — Тогда я еще не решила, воспользуюсь ли им, но записка уже была найдена. А смерть графини подсказала способ избавиться от Веры. Я последовала за официантом. Он был такого низенького роста, что я его легко проследила до черного хода. Там сказала, что видела, как он высыпал белый порошок в бокал Шунской. Официант ответил, что больше цианида с собой у него нет. Но назначил встречу и потребовал денег. Когда Ольга Михайловна предложила переодеться в мужчин и идти в клуб, я по случаю рассказала об этом Вере. Она тут же захотела к нам присоединиться. Яд я брала на всякий случай. Но Вере стало душно, и когда она отправилась одна в библиотеку, я поняла, что надо действовать. Насыпала цианид в бокал и предложила ей выпить. Вы правы, я много высыпала — у солонки чуть отвинтилась крышечка. Не сообразила, что из нее яд мог попасть и в сумочку.

Ужин у Германа Игнатьевича закончился печально. Генриетту Фёдор повез в полицию. Расстроенный и негодующий Сиверс отправился домой — настроения оставаться в гостях не было. Бобрыкин и Каперс-Чуховской молча доедали горячее, в душе надеясь на десерт. Герцог де Шоссюр тоже оценил кухню Радецкого и решил продолжить трапезу, тем более, заметив, что ушли не все. Куреикна заставили сесть и наверстать упущенное с горячим.

— Позвольте, Пётр Васильевич, — нарушил молчание Герман Игнатьевич, — одно у нас осталось неясным. Попытка отравить меня. Меня-то ей почто со свету сживать? Фёдору за наблюдательность огромная благодарность. Молодец, что предупредил. Но зачем? В суете всё забывал вас спросить.

Курекин покачал головой.

— Граф Сиверс догадался, что натворила его супруга. Может, даже заметил что-то неладное. Думаю, про женщин он во время беседы со мной проговорился неслучайно: думал про жену. Именно граф первым заметил солонку с цианидом. Сыпанул в первый попавшийся бокал. Хотел, чтобы грешили на врагов общества. Чтобы смерть княгини не выглядела отдельным от остальных преступлением.

— Невинный человек ведь мог умереть! — возмущенно сказала Ольга Михайловна.

— Мог. Однако репутация для некоторых людей превыше всего. К тому же, не исключаю любви графа к собственной жене. Потом, когда вы, якобы, обнаружили запах и не выпили отравленный напиток, уверен, граф очнулся и понял, что могло произойти. Потому перенервничал, но, когда ему стало дурно, опять попытался свалить всё на отравление. Не удалось.

Эпилог

Генриетту арестовали и отправили пожизненно в сибирское поселение.

Граф Сиверс уехал из России на родину и, по слухам, не собирался возвращаться. Улаживал дела семейные.

Джона Батлера удалось засадить в тюрьму, а потом и казнить. Впрочем, за него никто особо не вступался. Лорд Монкриф с удовольствием вернулся в Англию, в Шропшир. Поклялся более в Россию ни ногой. Туда же отправились и другие члены Английского клуба, замешанные в шпионаже и подготовке различных преступлений, направленных против заметных людей в Российской империи. Правда, Курекин не сомневался, что понаехали новые «англичашки».

Винный завод Бобрыкин выкупил вместе с Каперсом-Чуховским: Сиверс уехал, а неприязнь к де Шоссюру не позволяла Севастьяну Андреевичу с ним объединять усилия.

Германа Игнатьевича всё-таки уговорили открыть ресторан. А вскоре у них с Ольгой Михайловной родилась чудесная девчушка, что впрочем не мешало Радецкой писать статьи в «Освобожденную Галатею». Тем хватало. Кулинарную книгу она написала, правда, издала под именем и фамилией мужа. Считала, что это его рецепты и не хотела себе чужих лавров.

Ах, да — Свешников! «Циркач» признал, что штабс-капитан его нанял для убийства фон Гольштейна. Так как Никифор Иванович заранее просчитал сей ход событий, то сумел бежать из Москвы. Потом его вроде видели за карточными столами в Европах, но это не точно.

Примечания

1

à l'anglaise (фр) — на английский манер

2

derniere rendez-vous — последняя встреча

3

in fact — на самом деле

4

money does not stink — деньги не пахнут

5

Ma grand-mère était russe. Еlle m'a parlé en russe (фр) – Моя бабушка была русской. Она говорила со мной по-русски

6

Здесь и далее перевод «Макбета» М. Лозинского

7

Ce qui s'est passé? (фр) – Что произошло?

8

Что?.. Женщины? Это могло произойти только в России! Дамы в клубе для джентльменов!

9

Так называют его англичане

10

Его? А если это дама?

Content

Виктория Балашова
Фатальное прикосновение

Часть 1. Возмездие.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 2. Искупление.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть 3. Испить чашу.

Глава 1

Глава 2

Эпилог

Примечания