Эрнан Диаз

Вдали

Hernan Diaz

In the Distance

Перевод с английского Сергея Карпова

Дизайн обложки и иллюстрация Виктор Лукьянов

Руководитель по контенту Екатерина Панченко

Ведущий редактор Ольга Чеснокова

Литературный редактор Любовь Сумм

Корректоры Екатерина Назарова, Елена Комарова, Анна Быкова

Компьютерная верстка Александра Нескородьева

Продюсер аудиокниги Елизавета Никишина

Специалист по международным правам Наталия Полева

© 2017 Hernan Diaz

First published by Coffee House Press

Translation rights arranged by The Clegg Agency, Inc., USA.

© Эрнан Диаз, 2024

© Сергей Карпов, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2024

* * *

Посвящается Энн и Эльзе

Только дыра, ломаная звезда во льду нарушала белизну равнины, сливавшейся с белым небом. Ни ветра, ни жизни, ни звука.

Из воды показались руки, нашарили края угловатой проруби. Ищущие пальцы не сразу взобрались по толстым стенкам, напоминавшим утесы миниатюрного cañon[1], и нашли путь на поверхность. На кромке они впились в снег и напряглись. Вынырнула голова. Человек раскрыл глаза и взглянул на ровный простор без признаков горизонта. Его длинные белые волосы и бороду пронизывали пряди соломенного цвета. Ничто не выдавало в нем волнения. Если он и запыхался, пар его выдохов сливался с бесцветным фоном. Он оперся локтями и грудью на неглубокий снег и оглянулся.

С палубы шхуны, застрявшей во льду в нескольких сотнях метров, на него смотрели с дюжину обветренных бородатых мужиков в мехах и штормовках. Один что-то гаркнул, но донеслось только неразборчивое бормотание. Смех. Пловец сдул каплю с кончика носа. На фоне насыщенной, детальной действительности выдоха (и снега, хрустящего под локтями, и воды, лижущей край проруби) слабые отголоски со шхуны сочились словно из сна. Забыв о приглушенных возгласах экипажа и все еще не отпуская кромки, пловец отвернулся от корабля и вновь вгляделся в белую пустоту. Все, что он видел живого, — свои руки.

Он подтянулся из дыры, взял топор, которым прорубал лед, помедлил — обнаженный, щурясь на яркое небо без солнца. Он был словно старый сильный Христос.

Утерев лоб тыльной стороной ладони, он наклонился за ружьем. Только тогда проявился в полную меру его рост, до сих пор терявшийся на фоне голой бескрайности. Ружье в его руке казалось не больше игрушечного, и, хоть он держал его за ствол, приклад не касался земли. В сравнении с ружьем топор на плече был подлинной секирой. Обнаженный мужчина был огромен, насколько только возможно быть огромным, оставаясь человеком.

Он всмотрелся в следы на пути к ледяной ванне, и двинулся по ним к кораблю.

Неделей ранее, наперекор советам большей части экипажа и самых категоричных пассажиров, молодой и неопытный капитан «Безупречного» вошел в пролив, где корабль затерли неприкаянные глыбы льда, схватившиеся после метели и тяжелых заморозков. Уже наступил апрель, и метель лишь прервала оттепель, длившуюся несколько недель, а потому самыми страшными последствиями стали нормирование провизии, скучающая и вспыльчивая команда, ворчливые старатели, не находящий себе места от волнения торговец из компании по доставке льда «Сан-Франциско кулинг компани» и подмоченная репутация капитана Уистлера. Если бы корабль освободила весна, она бы подвергла риску и его задачу: шхуна шла в Аляску забрать лосося и мех, а затем, будучи зафрахтованной «Кулинг компани», — лед для Сан-Франциско, Сандвичевых островов и, быть может, даже Китая и Японии. Не считая команды, большинство людей на борту были старателями, которые отрабатывали свой проезд, отбивая и обтесывая глыбы от ледников, перевозя их на телегах и загружая в переложенный соломой трюм, укрывая шкурами и брезентом. Возвращение на юг в согревающихся водах сократило бы объем их груза. Кто-то заметил вслух, как необычно видеть заледеневший перевозчик льда. Никто не рассмеялся, и больше об этом не заговаривали.

Голый пловец был бы еще выше, если бы не его колченогость. Ступая только на внешние стороны ступней, словно по острым камням, сутулясь и покачивая плечами для равновесия, он медленно продвигался к кораблю с ружьем на спине и топором в левой руке и в три ловких движения вскарабкался на корпус, ухватился за поручень и перескочил на палубу.

Мужчины, притихнув, делали вид, что отвернулись, но сами не могли не коситься краем глаза. Хотя одеяло лежало все там же, где он его оставил, в нескольких шагах от него, он замер на месте, глядя за борт, поверх всех голов, как будто был совсем один и на его теле не замерзала вода. Он был единственным беловласым на корабле. Сухощавый, но мускулистый, он словно достиг некоего удивительно здорового истощения. Наконец пловец завернулся в домотканое одеяло, по-монашески накрыв голову, прошел к люку и скрылся под палубой.

— Так, значит, говорите, эта мокрая утка и есть Ястреб? — произнес один старатель, сплюнул за борт и рассмеялся.

Если первый смех, когда высокий пловец еще стоял на льду, был общим гоготом, то теперь — робким раскатом. Лишь несколько человек застенчиво хмыкнули, а большинство предпочло не слышать слов старателя, не видеть его плевок.

— Идем, Манро, — тянул его за руку, уговаривая, один из товарищей.

— Да он даже ходит, как утка, — не унимался Манро, стряхнув руку друга. — Кря-кря, желтопузая утка! Кря-кря, желтопузая утка! — распевал он, ковыляя по кругу и подражая походке пловца.

Теперь лишь двое его товарищей хихикнули себе под нос. Остальные держались от остряка как можно дальше. Некоторые старатели сгрудились возле умирающего костра, что пытались поддерживать на корме, — поначалу капитан Уистлер запрещал открытый огонь на борту, но, когда стало ясно, что их затерло надолго, униженному офицеру уже не хватало авторитета. Пассажиры постарше были из партии, возвращавшейся на рудники, которые им пришлось оставить в сентябре, когда земля превратилась в камень. Самому юному из них — единственному на борту без бороды — не исполнилось и пятнадцати. Он рассчитывал влиться в другую группу старателей, надеясь озолотиться на рудниках севернее. Аляска была совсем новой, слухи — дикими.

С другого конца корабля послышался шум перепалки. Манро одной рукой схватил плюгавого старателя за грудки, не выпуская из второй бутылку.

— Мистер Бартлетт любезно угощает всех на борту, — объявил он. Бартлетт корчился от боли. — Из своего погребка.

Манро щедро отхлебнул, освободил жертву и пустил бутылку по кругу.

— А это правда? — спросил паренек, поворачиваясь обратно к товарищам. — Истории. О Ястребе. Это правда?

— Какие? — спросил один из старателей. — Что он забил людей из братства насмерть? Или про черного медведя в Сьерре?

— Ты хотел сказать, про льва, — перебил его беззубый. — Горный лев. Убил его голыми руками.

Мужчина в драном двубортном пальто, прислушивавшийся к разговору в паре шагов позади, сказал:

— Он когда-то был вождем. В Нациях[2]. Вот откуда у него прозвище.

Понемногу разговор привлек и остальных на палубе, и вот уже большинство собрались вокруг первой компании на корме. И каждому было что прибавить.

— Союз[3] предложил ему собственную землю, как штат, со своими законами и прочим. Лишь бы его утихомирить.

— Он такой косолапый, потому что ему клеймили ступни.

— Его возвращения в краю cañons ждет целая армия скальных индейцев[4].

— Его предала собственная банда, и он их всех убил.

Истории множились, и скоро разговоры шли внахлест, росли в громкости вместе с наглостью и завиральностью перечисляемых поступков.

— Ложь! — рявкнул подошедший Манро. Он был пьян. — Все ложь! Вы сами на него гляньте! Или вы его не видели? Старый трус. Да я справлюсь с целой стаей ястребов одним махом. Как с голубями! Бах-бах-бах! — Он обстрелял небо из невидимого ружья. — Одним махом. Подавайте сюда этого, этого, этого, этого бандита, этого, этого, этого, этого вождя. Одним махом! Все ложь.

В палубе со скрипом открылся люк. Все притихли. Из него с трудом показался пловец и, словно хромой колосс, сделал несколько тяжелых шагов к людям. Теперь на нем были штаны из сыромятной кожи, заношенная блуза и обернутые вокруг тела неопознаваемые меха, накрытые шубой, сшитой из шкурок рысей и койотов, бобров и медведей, карибу и змей, лисиц и луговых собачек, коати и пум и прочих неведомых зверей. Тут и там болтались морда, лапа, хвост. На спине висела капюшоном пустая голова крупного горного льва. Разношерстность животных, пошедших на эту шубу, как и разное состояние лоскутов, намекали и на то, как долго ее делали, и на то, как далеко странствовал ее хозяин. В руках он держал по половине полена.

— Да, — сказал он, ни на кого не глядя. — Почти все это ложь.

Все быстро отступили от невидимой линии, пролегшей между Манро и человеком в меховой шубе. Рука Манро зависла над кобурой. Так он и стоял с ошалелой мрачностью, присущей очень пьяным и очень испуганным.

Великан вздохнул. Он выглядел невероятно уставшим.

Манро не шевелился. Пловец снова вздохнул и внезапно — никто и моргнуть не успел — с оглушительным грохотом ударил одним поленом о другое. Манро рухнул на палубу и свернулся клубком; остальные отшатнулись или вскинули руки к голове. Когда хлопок отгремел и развеялся по равнине, все принялись озираться. Манро так и лежал на палубе. Затем он опасливо поднял голову и встал на ноги. Пунцовый, не в силах оторвать взгляд от своих сапог, он скрылся за спинами товарищей и в люке корабля.

Титан так и держал поленья на весу, словно они еще дрожали, а потом прошел через расступающихся людей к измученному огню. Извлек из шубы каболку и просмоленную парусину. Побросал растопку на угли, следом — полено, а другим разворошил угли, после чего отдал пламени и его, взметнув в темнеющее небо вихрь искр. Когда сияющий смерч утих, великан стал греть над огнем руки. Зажмурившись, слегка склонился к нему. В медном свечении он выглядел моложе и словно удовлетворенно улыбался — хотя то могла быть и мина, которую вызывает на лице сильный жар. Люди начали рассасываться с обычным сочетанием почтения и страха.

— Останьтесь у огня, — тихо произнес он.

Он обратился к ним впервые. Люди, приросшие к месту, колебались, словно взвешивая равно пугающие возможности — подчиниться или нет.

— Почти все ложь, — повторил он. — Не все. Почти все. Мое имя, — сказал он и сел на бочонок. Опустил локти на колени, лоб — на ладони, сделал глубокий вдох, а потом расправил плечи — уставший, но царственный. Старатели и матросы оставались на своих местах, не поднимая глаз. Из толпы подкатил бочонок юнец. Дерзко поставил его поближе к верзиле и сел. Возможно, тот одобрительно кивнул, но до того мимолетно и почти незаметно, что мог и просто склонить голову.

— Håkan, — сказал он, глядя в огонь и произнося первую гласную как «у», немедленно перетекавшую в «о», а потом в «а», не последовательно, а в переливе или дуге, так что на миг все три звука были едины. — Håkan Söderström. Фамилия ни разу не пригодилась. Никогда не пользовался. И никто не может произнести имя. Когда я сюда прибыл, я не говорил по-английски. У меня спрашивали имя. Я отвечал: «Хокан». — При этом он положил ладонь на грудь. — Они переспрашивали: «Хоук кэн»? «Ястреб, может»? Что может ястреб? Что ты можешь? Пока я научился говорить и объяснять, уже стал Ястребом.

Казалось, Хокан говорит с огнем, но не возражает, чтобы слушали остальные. Сидел только юнец. Одни не сдвинулись с места; другие украдкой рассеялись в сторону носа или под палубу. Наконец около полудюжины человек приблизились к огню, рассевшись на подтащенных бочках, ящиках и тюках. Хокан замолк. Кто-то достал лепешку жевательного табака и карманный ножик, старательно отмерил кусок и, рассмотрев жвачку, будто самоцвет, заложил себе за щеку. Между тем кругом Хокана собирались слушатели, пристраивались на самом краю импровизированных сидений, готовые вскочить, как подурнеет настроение великана. Один предложил кислый хлеб и лосося; другой — картошку и рыбий жир. Еду пустили по кругу. Хокан отказался. Угощаясь, люди словно бы успокаивались. Никто не говорил. Небо по-прежнему не отличалось от земли, но оба теперь посерели. Наконец, пошерудив в огне, Хокан заговорил. С долгими паузами и иногда — едва слышно, он будет говорить до рассвета, обращаясь только к огню, словно его слова надо сжечь, стоит их промолвить. Впрочем, временами казалось, что обращается он к пареньку.

1

Хокан Сёдерстрём родился на ферме к северу от озера Тистнаден[5], в Швеции. Его семья возделывала истощенный клочок земли, принадлежащий одному богачу, которого они никогда не видели, — он регулярно забирал свою долю урожая через управляющего. Год за годом случался неурожай, и землевладелец сжал хватку, вынудив Сёдерстрёмов прозябать на грибах и ягодах, что они собирали в лесах, да угрях и щуках, что они ловили в озере (где Хокан с подачи отца и взял в привычку ледяное купание). В том краю такую жизнь вели многие семьи, и за годы, пока все больше соседей снималось с места, чтобы попытать счастья в Стокгольме или дальше на юге, Сёдерстрёмы отбивались от людей, пока не потеряли с ними всю связь — кроме управляющего, приезжавшего несколько раз в год с поборами. Младший и старший сыновья заболели и умерли, и остались только Хокан и его брат Лайнус, четырьмя годами старше.

Они жили бирюками. По многу дней в доме не произносили ни слова. Мальчишки как можно больше времени проводили в лесах или на заброшенных фермах, где Лайнус рассказывал Хокану сказку за сказкой — о приключениях, которые он якобы пережил, о похождениях, которые он якобы слышал из первых уст от их героических участников, о далеких краях, которые он будто отлично знал. Учитывая их обособленность — и то, что ребята не умели читать, — источником всех тех историй могло быть лишь одаренное воображение Лайнуса. И все же, как бы они ни были невероятны, Хокан ни разу не усомнился в словах брата. Быть может, он так доверял ему потому, что Лайнус всегда безоговорочно за него заступался и без колебаний принимал на себя обвинения и побои за любые мелкие проступки. Что там, без Лайнуса бы он наверняка умер — это брат всегда следил, чтобы ему было что поесть, поддерживал огонь в доме, когда уезжали родители, и развлекал младшего сказками, когда припасы и топливо подходили к концу.

Все изменилось, когда забрюхатела кобыла. В один из своих недолгих визитов управляющий велел Эрику, отцу Хокана, проследить, чтобы роды прошли как следует: от голода пало уже слишком много лошадей, и хозяин был бы доволен прибавлением к своему редеющему табуну. Время шло, кобыла необычайно раздалась. Эрик не удивился, когда она ожеребилась двойней. И тогда — быть может, первый раз в жизни — решился на ложь. Вместе с мальчишками он расчистил поляну в лесу и построил тайный загон, куда и перевел одного жеребенка, как только его отлучили от матери. Через несколько недель приехал управляющий и забрал его брата. Эрик скрывал жеребенка, растил его крепким и здоровым. Когда подошло время, продал его мельнику в далеком городе, где Эрика никто не знал. В вечер возвращения он объявил сыновьям, что через два дня они отбывают в Америку. Денег хватило только на два билета. Но он и не собирался сбегать, как преступник. Мать ничего не сказала.

Хокан и Лайнус, не видевшие город даже на картинке, поспешили в Гетеборг, надеясь там перебыть день-другой, но добрались только к самой отправке корабля в Портсмут. На борту они поделили между собой деньги на случай, если с кем-то из них что-нибудь случится. В дороге Лайнус рассказывал Хокану обо всех чудесах, что ждут их в Америке. На английском они не говорили, и потому название города, куда они направлялись, для них было умозрительным талисманом: Nujårk.

Они прибыли в Портсмут куда позже обещанного, и все поскорее расселись в шлюпки, доставлявшие на берег. Стоило Хокану и Лайнусу ступить на пристань, как их затянул поток людей, бурливший на главной дороге. Они шли бок о бок, чуть ли не вприпрыжку. Время от времени Лайнус объяснял брату разные странности вокруг. Оба старались не упустить из виду ни одной детали, пока искали свой следующий корабль, отбывавший в тот же день. Купцы, благовония, татуировки, фургоны, скрипачи, шпили, моряки, молоты, флаги, дым, попрошайки, тюрбаны, козы, мандолина, краны, жонглеры, корзины, мастера-парусники, рекламные щиты, шлюхи, трубы, свистки, орган, ткачи, кальяны, старьевщики, перец, куклы, кулачные бои, калеки, перья, колдун, обезьяны, солдаты, каштаны, шелк, плясуны, какаду, проповедники, окорока, аукционы, гармонист, игральные кости, акробаты, колокольни, ковры, фрукты, бельевые веревки. Хокан посмотрел направо — а брата уже не было.

Они только что миновали компанию китайских мореходов, рассевшихся за трапезой, и Лайнус рассказывал брату об их стране и традициях. Они шли дальше с распахнутыми ртами и глазами, разглядывая картины вокруг, а когда Хокан повернулся к Лайнусу, тот пропал. Хокан огляделся, вернулся, прошел от бордюра до стены, забежал вперед, а потом к месту их высадки. Шлюпка уже ушла. Он вернулся туда, где они разлучились. Залез на ящик, задыхаясь и дрожа, кричал имя брата и смотрел на поток людей. Соленая пена на языке быстро разошлась онемением и покалыванием по всему телу. Не в силах остановить дрожь в коленях, он бросился к ближайшему пирсу и спросил каких-то моряков в швертботе о Nujårk. Они не поняли. После многих попыток он попробовал сказать «Amerika». Это они поняли сразу, но покачали головами. Хокан шел от пирса к пирсу, спрашивая об «Amerika». Наконец, после нескольких неудач, кто-то ответил «Америка» и показал на шлюпку, а потом — на корабль, стоящий на приколе в трех кабельтовых от берега. Хокан заглянул в шлюпку. Лайнуса в ней не было. Может, он уже на борту. Моряк протянул Хокану руку, и он спустился.

Как только он причалил к судну, кто-то потребовал и забрал его деньги, потом провел в темный уголок под палубой, где меж коек, сундуков, бухт и бочек, под мотающимися на балках и рым-болтах фонарями шумные кучки эмигрантов пытались притулиться и занять на долгую поездку пятачок провонявшего капустой и стойлом помещения. Пробираясь мимо вопящих и спящих младенцев, смеющихся и изможденных женщин, крепких и рыдающих мужчин, он искал Лайнуса среди силуэтов, искаженных дрожащим светом. С возрастающим отчаянием он вырвался обратно на палубу, против колыхающейся толпы и деловито снующих матросов. С корабля уходили посетители. Трап убрали. Он выкрикнул имя брата. Поднялся якорь; корабль сдвинулся; заревела толпа.

Спустя несколько дней после отплытия его, голодного и в жару, нашла Айлин Бреннан и вместе с мужем Джеймсом, углекопом, выхаживала, как собственного ребенка, ласково заставляла есть и в конце концов подняла на ноги. Он отказывался говорить.

Через некоторое время Хокан наконец вышел из каюты, но сторонился любого общества и дни проводил, разглядывая горизонт.

Хотя они вышли из Англии весной, а теперь настала летняя пора, с каждым днем холодало. Шли недели, а Хокан так и не произносил ни слова. Вскоре после того, как Айлин подарила ему бесформенный плащ, сшитый из тряпья, они увидели землю.

Корабль вошел в необычно бурые воды и бросил якорь перед бледным низкорослым городком. Хокан смотрел на здания выцветших розовых и охровых оттенков в напрасных поисках ориентиров, о которых рассказывал Лайнус. Между кораблем и берегом цвета глины сновали шлюпки, груженные ящиками. Никто не высаживался. Заволновавшись, Хокан спросил слонявшегося без дела матроса, не Америка ли это. Это были его первые слова с тех пор, как он выкрикнул имя брата в Портсмуте. Моряк ответил, что да, это Америка. Сдерживая слезы, Хокан спросил, Нью-Йорк ли это. Моряк смотрел на губы Хокана, когда он вновь издал эту массу расплавленных звуков:

— Nujårk?

Досада Хокана росла, но наконец на лице матроса расплылась улыбка и переросла в хохот.

— Нью-Йорк? Нет! Не Нью-Йорк, — сказал он. — Буэнос-Айрес. — И снова рассмеялся, одной рукой хлопая по колену, а другой схватив Хокана за плечо.

Тем вечером они отплыли.

За ужином Хокан попытался выяснить у ирландской семьи, где они и долго ли еще до Нью-Йорка. Поняли они друг друга не сразу, но в конце концов сомнений не осталось. Благодаря жестам и кусочку графита, которым Айлин набросала грубую карту мира, Хокан осознал, что они в целой вечности от Нью-Йорка — и с каждым мгновением уходят все дальше. Он увидел, что они плывут на край света, чтобы обойти мыс Горн и направиться на север. Тогда он впервые услышал слово «Калифорния».

После бурных вод у мыса Горн погода смягчилась, пассажиры оживились. Строились планы, обсуждались перспективы, били по рукам новые партнеры и артели. Впервые прислушавшись к этим разговорам, Хокан понял, что у большинства пассажиров на уме одно: золото.

Наконец они бросили якорь в удивительно оживленном с виду порту-призраке: он был полон полузатопленных кораблей, разграбленных и брошенных командами, которые целиком дезертировали на золотые прииски. Но теперь обветшавшие суда заняли новые жильцы, даже превращали их в плавучие таверны и лавки, где торговали с новоприбывшими старателями, обдирая их как липку. Между этими импровизированными заведениями ходили ялики, баржи и плоты с покупателями и товарами. Ближе к берегу медленно врастали в мель суда покрупнее, застывшие в причудливых положениях, как их раскидали приливы. Здесь многие корабли намеренно и не очень сели на мель и теперь стали пристанищем для магазинов с пристроенными к ним подмостками, подсобками и лачугами, благодаря чему вытянулись на сушу, к городу. За мачтами между прокопченными деревянными домами стояли большие коричневые шатры — город то ли только что вырос, то ли только что рухнул.

Минули месяцы со времен их отправки, но к тому времени, как они пристали в Сан-Франциско, Хокан повзрослел на годы: долговязый мальчуган вымахал в высокого юнца с грубым лицом, дубленным солнцем и соленым ветром, морщинистым от постоянного прищура, преисполненного как сомнений, так и решимости. Он штудировал карту, которую нарисовала для него графитом ирландка Айлин. Невзирая на то, что ему бы пришлось преодолеть целый континент, он все же решил, что самый быстрый путь к воссоединению с братом — по суше.

2

Бреннаны уговаривали Хокана присоединиться к их золотоискательной экспедиции. Они все равно собираются вглубь континента, а им не помешают лишние руки — тащить снаряжение. Еще они надеялись, что он некоторое время поработает с ними, — ему понадобятся деньги, чтобы добраться до Нью-Йорка, а им понадобится помощь, когда они найдут золото и застолбят участок. У них хорошие шансы, уверяли они, ведь Джеймс раньше добывал уголь и был сведущ в рудах. Хокан согласился. Как бы он ни рвался отправиться в путь пораньше, он все же понимал, что ему не пересечь весь континент без лошадей и провианта. Он нисколько не сомневался, что брат уже добрался до Нью-Йорка: Лайнус был слишком умен, чтобы потеряться. И хотя они не предусмотрели такое положение дел, встретиться они могли только в Нью-Йорке — просто потому, что только это название во всей Америке и знали. Хокану оставалось туда добраться, а там уж его найдет Лайнус.

Стоило высадиться, как Бреннаны поняли, как мало стоили их сбережения. Сбруя в Калифорнии шла по цене коня в Ирландии; буханка хлеба — по цене бушеля пшеницы. Дома они распродали все свои пожитки, но здесь этого едва хватило на двух старых ослов, тачку, кое-какие припасы и кремневое ружье. Вскоре после высадки Джеймс — с полупустыми руками, ожесточенный — повел семью вглубь суши.

Без Хокана их небольшая партия не ушла бы далеко: один осел скоро распух и издох, после чего навьючили уже паренька. Он даже смастерил себе что-то вроде ярма — из кожи, бечевки и досок, — чтобы легче было тащить тачку в гору. В ней по очереди катились дети. Несколько раз в день Джеймс останавливался, читал землю и уходил прочь один, следуя одному ему видимым знакам. Затем он ковырял камень или промывал почву, изучал результат, бормоча под нос, и жестом приказывал двигаться дальше.

Америка не произвела на Хокана большого впечатления. Наслушавшись историй Лайнуса, он уже ожидал увидеть сказочное, неземное царство. Пусть он и не знал названий деревьев, не узнавал птичьи песни и дивился красным и синим оттенкам бесплодной земли, всё здесь (растения, животные, скалы) складывалось в действительность, хоть и незнакомую, но принадлежавшую к миру возможного.

Они молча шли через нескончаемую полынь, чье однообразие время от времени прерывалось сворами псов или деловитыми пугливыми грызунами. Джеймс так ни разу и не подстрелил зайца, но редко промахивался по тетереву. Дети носились вокруг тачки и осла, выискивали блестящие камешки, отдавая их на изучение отцу. В дороге они собирали хворост для костра, возле которого Айлин по вечерам хлопотала над руками и плечами Хокана, покрытыми жуткими мозолями от рукояток и сбруи тачки, и читала семье Библию на ночь. Это был тяжелый путь, испытывавший скорее терпение, чем смелость.

Миновав лес гигантских деревьев (вот единственное, что хоть как-то сходилось с завиральными американскими описаниями Лайнуса), они встретили немногословного косматого траппера в заляпанной охотничьей шубе, а несколько дней спустя — первые лагери старателей. Они проходили скромные поселения — скопления шатких брезентовых шалашей да кривых срубов, крытых мешковиной, под охраной враждебных старателей, ни разу не пригласивших посидеть у костра или напиться воды. Те мелочи, что просила семья (еду для детей, гвоздь для тачки), шли по заоблачным ценам, а расплатиться можно было только золотом.

Хокан с трудом понимал разрозненные обрывки тех разговоров — редкие слова и в лучшем случае общие намерения. Для него английский все еще оставался оползнем слякотных, сопливых звуков, не существовавших в его родном языке: r, th, sh и какие-то исключительно студенистые гласные. Frawder thur prueless rare shur per thurst. Mirtler freckling thow. Gold freys yawder far cration. Crewl fry rackler friend thur. No shemling keal rearand for fear under shall an frick. Folger rich shermane furl hearst when pearsh thurlow larshes your morse claws. Clushes ream glown roven thurm shalter shirt. Earen railing hole shawn churl neaven warver this merle at molten rate. Clewd other joshter thuck croshing licks lurd and press rilough lard. Hinder plural shud regrout crool ashter grein. Rashen thist loger an fash remur thow rackling potion weer shust roomer gold loth an shermour fleesh. Raw war sheldens fractur shell crawls an row per sher. Поначалу Бреннаны (особенно Айлин) еще пытались растолковывать свои планы, но в конце концов махнули рукой. Хокан шел за ними без вопросов. В основном они держали на восток — а большего ему было и не нужно.

Сторонясь остальных старателей, Джеймс отказался идти тонкой тропинкой в горы. Они попытались найти свою дорогу через долины и низкие холмы, но тачка оказалась слишком неуклюжей для этих мест. Их занесло в край, где не росла трава и почти не было воды. Кожа на руках и плечах Хокана (где лежали кожаные ремни, чтобы тянуть тачку) по большей части стерлась, и обнаженное мясо, бледно-розовое, поблескивало под вязким медово-желтым лаком скорого заражения. На одном крутом спуске повязки, которые Айлин наложила ему на руки, соскользнули, шероховатые рукоятки ожгли натруженные ладони, срывая мозоли, пронзили мясо десятками заноз, вынудив его разжать пальцы. Тачка понеслась вниз с растущей скоростью — сперва катилась, затем кувыркалась и, наконец, выделывала с удивительным изяществом сальто и пируэты, пока не разбилась вдребезги о валун. Хокан лежал на камнях почти без чувств от боли, но Бреннаны не спешили ему помочь, уставившись на тропу из разбросанных по склону пожитков, завороженные катастрофой. Наконец Джеймс пришел в себя, налетел на Хокана и пинал его в живот с криком — криком бессловесным, животным завыванием. Айлин каким-то чудом уняла мужа, и он повалился на песок, рыдая и пуская слюни.

— Ты не виноват, — повторяла Айлин Хокану снова и снова, помогая ему подняться и осматривая его ладони. — Ты не виноват.

Они собрали вещи, встали на привал у ближайшего ручья и попытались заснуть у хилого костра, отложив разговор о будущем на утро.

В нескольких днях пути от них находился город, но им не хотелось уходить, бросив все вещи. Послать Хокана за помощью было нельзя, а оставлять его с женой, детьми и имуществом Джеймс отказывался. Добрый ирландец, поднявшийся на борт в Портсмуте, исчез: с тех пор как они пристали в Сан-Франциско, он потемнел от разочарований и на глазах стал злобной и недоверчивой тенью прежнего себя.

Погрузившись в раздумья, Джеймс побрел с лотком к ручью — скорее по привычке, нежели на что-то надеясь, — и рассеянно погрузил его в воду, что-то бормоча себе под нос. Подняв лоток, он не мог отвести от него глаз, словно смотрел в зеркало, но не узнавал лица. И тут — второй раз за два дня — зарыдал.

Так Хокан впервые увидел золото, и крошечные самородки разочаровали его своей невзрачностью. Кварц и даже пластинки слюды на любом обычном камне и то смотрелись интереснее этих матовых мягких крошек. Но Джеймс был уверен. Для проверки он положил бледно-желтую горошину на валун и ударил камнем. Она была мягкой и не разбивалась. Вне всяких сомнений — золото.

Пройдя от места находки к горе, Джеймс врубился киркой в оползающий склон холма у речного берега. Семья наблюдала. Через какое-то время он остановился, поплевал на камень, потер кончиками пальцев. Внезапно спав с лица и задыхаясь, он поплелся на заплетающихся ногах, как бескрылая птица, к детям, подтащил их к склону и попытался объяснить, что нашел. С закрытыми глазами он показывал на небо, на землю и, наконец, себе на сердце, и стучал по нему, твердя одну и ту же фразу. Хокан разобрал только слово «отец». Детей перепугал восторг Джеймса, а когда он схватил младшего за плечи и довел до слез пылким монологом, пришлось вступиться Айлин. Джеймс не замечал, как на него смотрит семья. Так и не прерывал свою горячую речь, обращенную к камням, равнинам и небесам.

Следующие недели во многом напоминали жизнь Хокана в Швеции. По большей части он занимался собирательством и охотой, надолго уходя с детьми, как когда-то с братом. Было ясно, что Джеймс не хочет подпускать его к прииску. Он доверял Хокану только черную, грубую работу, чтобы держать подальше от процесса добычи: откатывать валуны, лопатить землю и, наконец, прорыть канал от ручья к прииску. Сам Джеймс в одиночку вкалывал с киркой, долотом и молотком, заползал в норы и горбился над камешками, плевал на них и протирал подолом рубахи. Он копал от заката до глубокой ночи, когда его глаза пересыхали и наливались кровью от долгого труда при слабом свете двух коптилок с плоскими фитилями. Закончив на день, он пропадал во тьме — видимо, припрятывал золото, — а потом возвращался в лагерь поужинать и упасть без сил у костра.

Жилось все хуже. Джеймс, погрузившись в работу, не отвлекался, даже чтобы соорудить укрытие для семьи; Хокан попытался возвести шаткую хижину, но она годилась разве что для детских игр. Они были открыты всем ветрам, их одежда изнашивалась, а раскрасневшуюся кожу под лохмотьями покрывали волдыри. У Айлин и детей, очень белокожих, даже пошли змеиной чешуей губы, ноздри и мочки ушей. Джеймс не хотел привлекать внимания к руднику выстрелами из ружья, поэтому пополнять тающую на глазах провизию оставалось только мелкой дичью — большей частью тетеревами, такими непугаными, что, как скоро выяснилось, дети могли просто подойти и размозжить им голову дубиной. Айлин тушила птицу в густом горько-сладком соусе из какой-то разновидности черники, которую Хокан больше не видел ни разу за свои странствия. Дети целыми днями гуляли с ним, ускользая от вялых попыток матери их обучать. Джеймс, работая без перерывов и почти без перекусов, превращался в отощавшего призрака, и глаза — одновременно рассеянные и сосредоточенные, словно видели мир через грязное окно и скорее смотрели на захватанное стекло, чем сквозь него, — выпучились на его изможденном угловатом лице. В считаные дни он потерял по меньшей мере три зуба.

Каждую ночь он ускользал к своему укрытию. Однажды Хокан оказался неподалеку и видел, как он сдвигает плоский камень над ямой и складывает в нее добычу дня. Затем какое-то время так и сидел, вглядываясь в яму. Потом он вернул камень на место, забросал песком и галькой, стащил штаны и опростался на него.

Откладывать вылазку в город уже было невозможно. Они нуждались в припасах первой необходимости и прежде всего — в новых инструментах: Джеймса главным образом заботили лампы, чтобы работать всю ночь напролет. После долгой тайной подготовки он решил, что пора идти. Скрупулезно наставил Айлин и детей, хотя все его наказы сводились к одному: не разводить костров. Он легко навьючил осла и приказал Хокану следовать за ним.

Путешествие прошло скучно. В дороге никто не встречался. Они редко нарушали тишину. Хилый осел еле волочил ноги. Джеймс редко отрывал руку от груди, где за пазухой рваной блузы висел на шнурке холщовый мешочек. На третье утро они пришли.

Весь город состоял из одного квартала: гостиница, магазин и полдесятка домишек с закрытыми окнами. Грубые кособокие постройки словно возвели только этим утром (в воздухе еще висел запах опилок, дегтя и краски) с единственной целью разобрать на закате. Этим новым, но шатким домам, словно со встроенным в них ветшанием, будто не терпелось развалиться. У улицы была только одна сторона — равнина начиналась сразу от порогов.

У коновязей вдоль улицы подергивались под роями мух истощенные лошади. Мужчинам же, прислонившимся к стенам и дверным косякам, насекомые словно не докучали — скорее всего, из-за дыма забористого табака, который тут курили все. Как и Джеймс с Хоканом, все носили лохмотья, а их обветренные лица под широкополыми шляпами были рисунками из коры и дубленой кожи. И все же за местных цеплялись слабые признаки цивилизации, совершенно стертые из обликов новоприбывших жизнью на природе.

Джеймс и Хокан шли под немыми взглядами курильщиков, эта тишина последовала за ними в магазин. Торговец прервал разговор со стариком в поблекшей форме драгуна. Джеймс кивнул им. Они кивнули в ответ. Он обошел помещение, собирая керосиновые лампы, инструменты, мешки муки и сахара, одеяла, вяленое мясо, порох и прочее, осведомляясь лаконичным бурканьем у торговца за стойкой. Затем торговец пересчитал товары, мягко тыкая в каждый указательным и средним пальцами, словно благословляя, и предоставил счет, написанный графитом. Джеймс на него почти и не взглянул. Он ушел в угол, кое-как скрывшись за бочонками, повернулся ко всем спиной, согнулся, словно делал что-то неприличное, пару раз бросил подозрительный взгляд через плечо и, наконец, вернулся к стойке, чтобы выложить несколько золотых самородков.

У продавца наверняка был наметан глаз, потому что он не торговался и не приглядывался к золоту, а проворно убрал, поблагодарив покупателя. Паренек возраста Хокана, но вдвое ниже его начал перетаскивать их покупки на улицу. Драгун ускользнул, не попрощавшись.

Навьючив осла, Джеймс и Хокан направились в таверну. К ним повернулись головы, буравя взглядами поверх увенчанных пеной кружек эля, сдающая рука застыла в воздухе, огонек задержался перед сигарой. Ирландец и швед тоже помедлили. Все смотрели на них. С первым их шагом к стойке посетители снова ожили.

Бармен кивнул им издали, и, когда они приблизились к стойке, их уже ждали две кружки эля и тарелка сушеного мяса. Хокан ни разу не пробовал спиртное и нашел теплый горький напиток отвратительным. Он постеснялся просить воды и совершил ошибку, попробовав мясо. Джеймс присосался к элю. На них никто не смотрел, и все же они явно были центром всеобщего внимания. Джеймс хлопал по груди, стараясь скрыть мешочек, то и дело проглядывавший в прорехах драной рубахи. Бармен продолжал ему подливать.

На втором этаже, напротив стойки, открылась дверь. Обернулись только Джеймс и Хокан. Хокан мельком заметил высокую женщину в пурпурном платье с серебристыми чешуйками. Ее грудь над корсетом тоже искрилась от блесток. Волосы ниспадали на плечи волнами густого янтаря, а губы были такими красными, что чуть ли не черными. Она склонила голову набок, всмотрелась в Хокана с силой, исходившей как будто более от губ, нежели от глаз, и скрылась за косяком. Как только она исчезла, из номера вышел обтрепанный драгун, а за ним — опрятный толстяк. Круглый франт протопал следом за драгуном по лестнице и направился прямиком к гостям. Даже пропитанный насквозь по́том, он был единственным чистым человеком в таверне — единственным без запекшейся грязи. Его окружала аура флердоранжа. Он утер лоб девственно-чистым платком, тщательно сложил его и вернул в нагрудный карман, пригладил волосы руками и прочистил горло. Все это делалось с величайшей торжественностью. Затем, словно кто-то стронул пружину, приводящую механизм в действие, он улыбнулся, чуть поклонился и довольно громко обратился к незнакомцам. Похоже, это была формальная речь. При этом толстяк описал рукой дугу, включая весь бар, а то и всю пустыню за его стенами, затем протянул другую руку, словно принимая или предлагая щедрый дар, блаженно закрыл глаза и произнес в заключение после торжественной паузы: «Добро пожаловать в Клэнгстон».

Джеймс кивнул, не отрывая глаз от пива.

С шумным и напускным дружелюбием, какое Хокан позже встречал у проповедников и уличных торговцев, надушенный мужчина задал очень длинный вопрос, а потом сделался объемнее, заложив большие пальцы в рукава жилета.

В ответ Джеймс буркнул то ли с дерзкой, то ли с испуганной сухостью.

Толстяк, не теряя невозмутимой улыбки, сочувственно кивнул, словно имел дело с больным дитем или безобидным дурачком.

Драгун, уползший в самый темный угол, зажал одну ноздрю и выстрелил соплю. Толстяк вздохнул, взмахнул в его сторону дряблой рукой и извинился усталым, даже материнским тоном. Затем повернулся обратно и задал новый вопрос — с вечной улыбкой, вечной вежливостью. Джеймс таращился в кружку эля. Толстяк повторил вопрос. Лишь немногие игроки и выпивохи могли притвориться, будто ведут свои разговоры. Джеймс несколько раз обмахнул грязную стойку ребром ладони. С наигранным терпением толстяк показал на магазин, где они только что закупались припасами, и что-то снисходительно объяснил. Договорив, он пожал плечами и посмотрел на Джеймса, и тот после долгой паузы ответил: «Нет». Толстяк снова пожал плечами, оттопырил нижнюю губу, хлопнул себе по бедрам, подняв мощную волну флёрдоранжа, и покачал головой, словно отказывался принимать какой-то невероятный вымысел за неопровержимую истину. Он постоял еще с задумчивым видом, затем изогнул брови и кивнул, притворяясь, что наконец понял ответ Джеймса и примирился с ним. Драгун высморкал вторую ноздрю. Ничего не вылетело.

Бармен уж было собирался подлить Джеймсу снова, когда в таверну заглянул паренек из магазина и объявил, что осел готов. Джеймс достал из кармана штанов несколько монет, но толстяк, разыгрывая смертельную обиду, воскликнул: «Нет-нет-нет-нет-нет-нет!», — и вклинил накрахмаленный рукав между Джеймсом и барменом. Коротко и церемонно что-то заявив, он сделал глубокий вдох и, наконец, повторил, пока его пальцы заползали меж пуговиц жилета: «Добро пожаловать в Клэнгстон».

Хокан и Джеймс вышли и проверили веревки и ремни вьюков на осле. Джеймс медленно пустился в путь, не оборачиваясь, но Хокан задержался у коновязи. Он огляделся, убедившись, что его никто не видит, и жадно напился из лохани, черпая бурую воду пригоршнями, бок о бок с лошадьми, осаждаемыми мухами. В баре загоготали. Хокан повернулся, испуганный и сконфуженный, но дверной проем был просто черной дырой в залитом солнцем фасаде. Потом он вспомнил женщину и поднял глаза. Окно поблескивало непроницаемо. Хокан нагнал Джеймса, и они вместе покинули единственную улицу Клэнгстона.

Возвращались они как можно быстрее, останавливаясь с наступлением темноты и снимаясь до первых лучей. Временами Джеймс говорил Хокану следовать за ним задом наперед, обметая землю, чтобы скрыть и запутать следы. Иной раз Джеймс неожиданно останавливался и всматривался в пустоту, приложив к губам указательный палец, к уху — ладонь, выслушивая погоню. Они перекусывали вяленым мясом и галетами (Джеймсу и то и другое приходилось отмачивать в воде) и ни разу не развели костер.

Хотя в Клэнгстоне они провели всего ничего — и то короткую обшарпанную улицу сложно было назвать городом, а его немногих чумазых обитателей практически разъели стихии, — по возвращении Хокана все равно поразил примитивный прииск Джеймса у ручья. Весь лагерь — кучка веток, пара досок от разбитой тачки да хлам, имевший какую-то ценность только в глуши, и все — вразброс вокруг кострища. Айлин и дети, скакавшие от радости при их появлении, были истерзанными, одутловатыми, гнойными существами. Не только одежда, но и сама их кожа пришла в негодность и висела на костях, как сношенная марля. Истощенные, но распухшие на солнце; серо-голубые глазки сияли на фоне лиц таким лихорадочным огнем, что на их радость было страшно смотреть. Хокан вспомнил проклятых лесных созданий из сказок брата.

Вместо того чтобы сделать их положение лучше, новые припасы только углубили пропасть между Бреннанами и миром. Развесив лампы, Джеймс мог работать круглые сутки. Он превратился в одержимый скелет, вкалывал день и ночь, прерываясь, только чтобы ускользнуть во мрак и спрятать добычу. Айлин с детьми не теряли жизнерадостности, но старались сторониться Джеймса, уже неспособного сдерживать припадки гнева. Хокан, когда не рыл канал и не таскал валуны, проводил время с детьми, учившими его английскому, хотя те слова не выходили за пределы их окружения или скромных требований их игр.

Шли дни. Сколько, того Хокан не знал — он даже не знал, как давно высадился в Сан-Франциско. В Швеции, на ферме, у них не водилось ни календарей, ни часов, лишь труд делил дни на отмеренные интервалы, группировал в неизменные циклы. Но на руднике время то ли застыло, то ли без конца ускользало — и не отличишь. Джеймс неустанно работал. Айлин придумывала себе занятия. Дети слонялись по округе. Один день напоминал другой, их жизнь не менялась, пока на горизонте не показалась точка.

Когда Айлин предупредила Джеймса, точка уже разрослась в повисшую вдали охровую кляксу, а когда Джеймс притащил ружье, стала облаком, обволакивающим шестерых всадников и экипаж. Джеймс не отрывал глаз от процессии, заряжая ружье через ствол и хлопоча с пороховницей. Жена засыпала его нервными вопросами. Он, не обращая внимания, взвел курок. Дети сгрудились возле отца, уставившись на горизонт. Джеймс, все еще глядя перед собой, отодвинул их в сторону. Лошади приближались неторопливо. Постепенно донесся хруст гальки под стальными ободьями, чириканье рессор и несмазанных осей, позвякивание удил, пряжек и шпор. Все взоры приковала к себе карета. Это был пурпурный экипаж, местами бликовавший на полуденном солнце. Четыре лошади в плюмажах шли с таким видом, словно их оскорбляла жара. По краям крыши болталась нервная бахрома. С приближением кареты блики оказались золочеными волютами, цветами, кружевами и венками, обрамлявшими яркие картины страдавших от жесточайших пыток мужчин и невыразимым образом мучимых женщин, горящих деревень и куч гниющего скота, порок и колосажаний, обезглавливаний и сожжений на кострах, колодок и виселиц, перекошенных лиц и вспоротых животов. А во главе отряда Хокан увидел опрятного толстяка и драгуна.

Они остановились на почтительном расстоянии, но так, чтобы обращаться к Джеймсу без необходимости кричать. Никто не спешился. У всех на ремнях висели пистолеты, а один вел двух ослов. Джеймс стоял как истукан. Дети обхватили Айлин. Дверь и окна экипажа не открывались. Тяжелые занавески из черного бархата набухали и опадали — медленно, размеренно, словно карета дышала.

Толстяк любовно похлопал свою сияюще-серую кобылу и прильнул к ее шее, что-то ей шепнул. Затем прочистил горло; тайная пружина включила его механическую улыбку; и — не забыв приподнять шляпу для Айлин, застенчиво сделавшей книксен в ответ, — приступил к очередной долгой самодовольной речи. По большей части он обращался к Айлин, но хватало у него ханжеских улыбочек и укоряющих покачиваний пальцем и для детей. Вдруг он сделал вид, что только сейчас заметил прииск и канал и весьма ими впечатлен. Последовала воодушевленная проповедь. Завершив снисходительный панегирик, он изобразил, как ему трудно унять восторг, но, наконец взяв себя в руки, поправил бумажные манжеты, потер ладони и перешел к делу. После продолжительной преамбулы он с трудом снял седельную сумку и широко ее раскрыл. Ее до краев переполняли бумажные деньги. Он сделал драматичную паузу, подчеркнуто разгладив жилет. Джеймс не сводил с него глаз. Толстяк утер лоб платком и промолвил с напыщенностью жреца еще несколько слов. Снова указал на рудник. На сей раз он говорил о нем с некоторым пренебрежением, а в завершение снова показал на деньги — с превеликим удовлетворением.

— Нет, — решительно ответил Джеймс.

Толстяк стоически вздохнул, словно врач, которого отказывается слушать суеверный пациент, потом повернулся к Айлин и с прежним снисходительным тоном напевно сказал что-то о детях.

Джеймс, дрожа от ярости, заорал. Он приказал семье отступить и кричал на отряд, потрясая старым мушкетом. Толстяк притворно вознегодовал от подобного афронта. Джеймс обратил свой гнев на экипаж. Хокан не понимал ни слова, но и так было ясно, что он спрашивает, кто там сидит, и требует показаться. Наконец он слишком резко взмахнул рукой, и мужчины выхватили оружие. Джеймс побледнел. Драгун медленно пустил лошадь по дуге, остановив ее прямо перед Айлин и детьми. Вмешался толстяк, примирительно прочистив горло, словно он здесь единственный взрослый. Вновь смиренно заговорил о детях Джеймса. В этот раз он был немногословен. Воцарилось молчание, после чего толстяк щелкнул пальцами — и к Джеймсу подвели ослов. Толстяк бросил ему сумку с деньгами и пояснил, что ослы — для Айлин и детей.

— Идите, — закончил он с внезапной резкостью. — Живо.

Джеймс попытался было ответить.

— Живо, — повторил толстяк.

Джеймс с дрожащими губами обернулся к прииску. У него было выражение заискивающего пса, которому отдали команду, а он ее не понимал. Он скрал взгляд в сторону тайника с золотом. Айлин посадила детей на осла и подошла к ошеломленному мужу. Хокан начал собирать припасы под рукой.

— Нет. Не ты, — сказал драгун, кивнув в его сторону. У него оказался удивительно сладкозвучный голос. — Как зовут?

— Хокан.

— Что?

— Хокан.

— Хоук?

— Хокан.

— Что может Хоук?

— Хокан.

— Что ты можешь?

Хокан промолчал.

— В карету, Хоук.

Хокан озадаченно завертел головой. Бреннаны были слишком заняты и опустошены, чтобы обращать на него внимание. Он нерешительно подошел к экипажу и открыл дверцу. Ослепленному солнцем внутри тот показался просторнее ночного неба. Пахнуло благовониями и жженым сахаром. Он неловко пристроился на протертой бархатной подушке, и в тенях напротив постепенно проступил зыбкий, но поблескивающий силуэт женщины с толстыми губами и янтарными волосами.

— Ты не говоришь по-английски. Ты не понимаешь. Не беда, — потекли слова из ее толстых губ. Больше женщина не произнесла ничего за всю четырехдневную поездку в Клэнгстон.

Ел и спал Хокан с мужчинами, но ехал с женщиной в темном удушающем экипаже. На середине пути она потребовала — как жестами, так и решительно потянув его к себе, — чтобы он положил голову ей на колени. Следующие два дня она играла с его волосами и гладила затылок.

3

Двое провели Хокана через пустой бар наверх, в номер по соседству с номером женщины. Кровать, зарешеченное окно, ведро воды, пахнущей сосной. Ему приказали раздеваться и мыться. Когда его реакцию сочли слишком робкой, один мужик взял щетку и стал энергично его оттирать. Второй вышел и вернулся с двумя охапками: на кровать кинул чистую одежду, а на пол — тряпки, чтобы стереть мыльную воду. Оба вышли, заперев дверь на засов.

Хокан лег в постель — его кожа горела от холода, щетки и соснового масла. Под этой болью чувствовалось, как на сердце давит простор равнин. Но еще в незнакомом для себя закоулке он, к своему удивлению, нашел мир и покой. Было приятно лежать в постели, в боли, одному. И приятно погрузиться в самую глубокую печаль со времен утраты Лайнуса. Скорбь была неотличима от легкости — обе одинаковые на ощупь и по температуре. Это чувство уюта и угрюмости, понял он, принесли в паре холодная вода и аромат сосновой смолы. Он не знал такого покалывания кожи со времен ледяных купаний в озере еще в Швеции. И этот запах. Хокан и Лайнус, повторяя за отцом, взламывали лед в безопасном месте (где лед достаточно тонкий для топора и достаточно толстый, чтобы выдержать их вес), окунались в свинцовую воду, зависали неподвижно, только ногами описывая ровные полукруги, задерживали дыхание как можно дольше, а потом вылезали из проруби, подражая расслабленному безразличию отца к морозу и подавляя порыв бежать к берегу, где из-за булыжников размером с голяшки приходилось идти, размахивая руками, как канатоходцам, до сосны, сберегавшей их одежду от снегопада своими сетями из вечнозеленых игл.

Грубые простыни приятно терлись о кожу. Он задумался, проводил ли его брат эти месяцы в постели. Попытался представить расстояние до Нью-Йорка, где, знал он, его дожидается Лайнус, но смог представить эту бесконечную величину только в категориях времени — сколько несметных дней, времен года потребуется, чтобы пересечь континент. Впервые Хокан почти что обрадовался, что ему пришлось отправиться в это путешествие: после долгого странствия и всех невообразимых приключений он прибудет уже взрослым и хоть раз сможет удивить брата собственными рассказами.

Снизу донеслось позвякивание стаканов и столовых приборов, спокойные голоса трех-четырех мужчин. Хокан встал и рассмотрел свежую одежду. Всю жизнь он носил латаные-перелатаные обноски от Лайнуса, кому они достались от отца, а тому — неведомо откуда, и потому сейчас он развернул новенькие штаны и рубашку с почтением. Несмотря на крахмальную жесткость, ткань казалась мягкой и пушистой. Он приложил рубашку без воротника к носу. Такой запах он еще не встречал — его он мог назвать только «новым». Хокан оделся. Голубые штаны не доставали до лодыжек, а белые рукава кончались сантиметрах в пяти от запястий, но в остальном — сшито как на него. Этот наряд помог ему так, как еще не удалось равнинам, прочувствовать, что он в Америке.

Он приложил ладонь к окну. На стекле вибрировала выжженная пустыня. Шум внизу стал громче. Бар наполнялся. Отдельные голоса уже не выделялись в постоянном мужском рокоте, время от времени перемежавшемся хохотом или стуком кулака по столу. Солнце заходило незаметно — и не понять было, когда его последнее тусклое эхо сменилось тщетными потугами луны. Внизу, похоже, двое затеяли шутливый спор — весь салун то одобрительно восклицал, то освистывал, а закончилось все дружным смехом. Хокан вернулся в постель. Кто-то заиграл на инструменте, которого он еще не слышал: щекочущие лапки веселого жука. Завсегдатаи топали в ритм, и, не будь они мужчинами, Хокан был бы готов поклясться, что слышал шарканье крутящихся парочек. Тени в номере понемногу перемещались вместе с луной. Он задремал.

Его разбудил крик под окном. Пьяница хлестал лошадь и с каждым ударом издавал горестный вопль, словно били не кобылу, а его. Она, коротко фыркая с каждым ударом, сияла от крови и явно мучилась, но принимала побои с выставленным напоказ достоинством. Наконец пьяница рухнул в рыданиях, и друзья забрали и его, и лошадь.

Людей в баре осталось всего ничего. Говорили тихо, порывами. Возможно, играли в карты. Луна перекатилась на другую сторону единственной улицы Клэнгстона и скрылась из виду. Хокан бесшумно помочился в ведро с водой, пахнущей сосной. Четверо-пятеро мужчин ушли, их приглушенный разговор прекратился. Кто-то начал подметать, убирать стаканы. Затем кто-то закашлялся — и больше из бара не слышалось ничего. Хокан тихо сидел на постели, боясь шуршания собственной новой одежды.

Ничто не прерывало минеральную тишину пустыни. Мир в полной неподвижности казался застывшим, словно сделанным из единого сухого блока.

По лестнице поднялись чьи-то шаги, направились к комнате Хокана. Он встал — больше из вежливости, чем от страха. Дверь открылась. Он узнал двоих из отряда. Ему велели следовать за ними по коридору, на порог темной комнаты. Они впустили Хокана и тихо прикрыли за ним дверь.

Воздух наполнялся дурманящим ароматом благовоний, увядших цветов и клокочущего сахара. У окна сидела толстогубая женщина. Она повернула ручку тусклой лампы, и ее лицо и номер озарило дрожащее свечение. Она смочила глянцевые губы, медленно потерла ими друг о друга и устроилась поудобнее в своем маленьком кресле с юбкой. Она была накрашена сильнее прежнего, на скулах и груди появилось больше блесток. Янтарные волосы, оплетая гладкую шею, изливались на грудь и собирались в ажурном корсете. Все еще глядя на Хокана, она склонила голову набок — и ее левый глаз скрылся под волной волос.

Весь номер заволакивали украшения и тяжелые парчовые гардины. Куда ни глянь, всюду Хокан видел статуэтку из слоновой кости или старинную миниатюру, выцветший гобелен или еще какую вещицу. Из тьмы дрожали золотые блики и намеки на алый оттенок, размытые волнами газа и ситца. Каждое окно душили слои штор, драпировки и бахромы. Были здесь зеркала в серебряных рамах, безделушки и золоченые фолианты с латунными застежками на столиках с деревянной мозаикой и тонкими ножками, и фарфоровые фигурки, музыкальные шкатулки и бронзовые бюсты на мраморных подставках. Диптихи, камео, инкрустированные драгоценными камнями эмалевые яйца и всякая всячина на тусклом обозрении за фацетированным стеклом резных шкафов. Почетное место занимала витрина с зеленеющей саблей, пыльными эполетами, лентами с медалями, письмами с сургучовыми печатями, растрепанными аксельбантами и табакеркой с тисненой крышкой.

Женщина закрыла глаза и мягко, но серьезно кивнула, обозначая, что Хокан должен приблизиться. Он стоял перед ней, смущаясь заметной эрекции. Когда он попытался прикрыть пах, она ласково взяла его руки в свои — в кольцах, холодные, непривычные к труду. Подняла с маленького бокового столика манжеты и с мастерской аккуратностью закрепила у него на рукавах золотыми запонками с рубинами. Хокан, пунцовея, опустил глаза, делая вид, что невосприимчив к женскому касанию. Закончив, она перешла к накрахмаленному воротнику. Показала Хокану на пол, подняв подбородок. Хокан подогнул ноги. Она повторила жест. Он преклонил колени. Нахмурив лоб и поджав губы, она пристегнула воротник к рубашке. Ее руки коснулись его шеи под затылком — и он устыдился пробежавших мурашек. Робко отшатнулся, но она крепко удерживала его голову близко к своей груди, заглядывая ему за плечо. После воротника она принялась за шелковый крават. Хокан слышал ее дыхание, когда она повязывала галстук и пронзала золотой булавкой, увенчанной красным камнем. Затем мягко, но решительно оттолкнула юношу, смерила взглядом с ног до головы и сняла с вешалки для костюмов бархатный пиджак. Склонилась и медленно, церемонно надела его на Хокана, внимательно наблюдая, как его тело постепенно наполняет ткань. И вновь рукава оказались коротковаты, но грудь и плечи легли как влитые. Она касалась его рук, боков, спины, словно подтверждая для себя, что пиджак и в самом деле полон до отказа, затем выпрямилась. Хокан остался на коленях. Она пригладила его волосы и притянула к себе, обхватив затылок, показывая, чтобы он положил голову ей на живот. Его руки свисали вдоль боков. Она сделала шажок назад, не отпуская его головы, вынуждая соскользнуть ее на колени. Аромат увядших цветов, теперь проникнутый по́том, усилился. Так они сидели еще долго, слушая и чувствуя дыхание друг друга. Лицо Хокана увлажнилось от сырого жара его выдохов, запертых в ажуре и бархате. Наконец она его отпустила. В комнате холодало. Его челка прилипла ко лбу. Она взяла его за руки и кивком велела подняться. Они перешли к дивану на краю круга света от лампы, и она знаком попросила прилечь. Расстегнула ему штаны, подобрала свое платье и оседлала его. Поднималось солнце. Хокан чувствовал, будто куда-то воспаряет, в новый, одинокий край. Женщина посмотрела на него сверху вниз и, пока рассвет штриховал комнату пыльными лучами, закрыла глаза, улыбнулась и раскрыла губы, обнажая черные, поблескивающие, беззубые десны со вспученными венами гноя, и вместе со стоном излила на него свое дыхание, тяжелое от аромата горелого сахара.

По утрам, между первым светом и зарей, Хокана вели к нему в номер после встречи с женщиной. Встречи эти всегда проходили в тишине (она сообщала свои пожелания мягкими, но убедительными жестами либо лепила и направляла его тело руками) и без исключения вращались вокруг одежды: она его одевала, раздевала и одевала вновь в униформы, блузы, фраки, кушаки, бриджи, перчатки, панталоны, рейтузы и жилеты, увешивала множеством украшений. Примерки занимали большую часть времени. Она скрупулезно облачала Хокана, лично провожая каждую конечность в каждое отверстие, а затем, как в первую ночь, сжимала рукава, щупала грудь, охватывала ноги, проводила руками по спине, убеждаясь, что ткань, только что призрачно вялая, теперь отвердела от живой плоти. Затем бралась за долгую череду деталей — запонок, заколок, гетр, колец и какого-либо венчающего элемента: небольшую драгоценность, неизменно бравшуюся из стеклянной витрины с превеликой бережностью. Закончив, она отступала и изучала дело своих рук, никогда не глядя Хокану в лицо, после чего устанавливала его в какую-либо обыденную, но точную позу (обычно посреди комнаты, так, чтобы он смотрел прямо перед собой, подбородок — параллельно полу, ноги — на ширине плеч, руки — на выверенном расстоянии от бедер) и просила не двигаться долгое время, пока не давала знак опуститься на колени и положить голову ей на бедра. Так они встречали рассвет. На диван затем она его уводила не всегда, но обычно требовала так или иначе удовлетворить ее перед тем, как отпускала.

У себя Хокан умывался водой с сосновым маслом, остававшейся после ежевечернего оттирания, и старался отскоблить ощущение жженого сахара. Оно проникало под лоб и в глаза, размазывалось по нёбу, сгущалось на стенках горла. Ему просто передавался запах — или уже гнили его собственные десны, избавляясь от зубов и испуская этот зловонный аромат? Он постукивал по резцам и покачивал моляры, чтобы убедиться, что они прочно сидят на месте. Знай он слово, попросил бы зеркало.

Дни Хокан коротал, глядя в пустыню и надеясь, что Лайнус почувствует его взгляд из-за костяной бездны. Он смотрел на равнину, пока та не становилась вертикальной — чтобы по ней лазить, а не ездить, — и гадал, что найдет на другой стороне, если взберется на верхушку и оседлает эту сепийную стену, уходящую в истощенное тусклое небо. Как ни вглядывался он в горизонт, видел только рябящие миражи и фосфоресцирующие пятнышки, вызванные из пустоты его утомленными глазами. Он представлял себя там — бегущим, как насекомое, вдали. Даже если удастся удрать и обогнать своих конных преследователей, как преодолеть в одиночку этот огромный голый простор? Он только знал, что Нью-Йорк на востоке, а значит, надо идти на рассвет. Но без помощи и припасов это казалось невозможным. Он уже давно перестал и пытаться вырвать прутья из оконной рамы.

В его номере были три книги. В одной он узнал Библию и набожно положил ее под подушку. Раньше ему еще ни разу не выпадало случая тщательно ее изучить. Две другие он несколько раз на дню пролистывал от корки до корки, разглядывая непонятные символы. Теснящиеся, но упорядоченные значки навевали покой после долгого взгляда в голый простор пустыни. Он выбирал наугад букву и пальцем прослеживал узор, что складывали на странице ее повторы.

Номер дрожал от жара, как под ударами солнца. Хокан часто терял сознание и иногда, не зная, сколько пролежал, пробуждался от пощечин. Дважды в день его водили в надворный туалет, вскоре после трапезы в номере. Перед сумерками ему приносили чистую воду и одежду. Обычно первые посетители собирались в баре, когда он заканчивал мыться. И часто, когда уходил последний, стражник отпирал засов двери и вел его к женщине. Изредка, непредсказуемо, его оставляли в покое, и наконец он понял, что его не поведут к женщине, если рассвет придет раньше стражника. Только эти события кое-как и выстраивали его существование, протекавшее в эластичном настоящем, что растягивалось и растягивалось без единой прорехи и не грозя порваться.

4

Лето подошло к концу. Драных одеял, что ему выдавали, больше не хватало, но он был привычен к холоду. Ландшафт оставался неуязвим к ледяной температуре. Ничего не менялось. Глядя в окно, Хокан воображал, будто холод стоит только в его номере, а высунь он руку, ее обожжет на солнцепеке, прямо как в день прибытия.

Становилось все труднее влезть в одежду. Его ноги висели над краем кровати. Кое-кто из охранников начал поглядывать на него с опаской.

Думать Хокан мог только о Лайнусе. Временами воображал его неопределенное, но незаурядное процветание; воображал, что тот работает на каких-нибудь должностях, настроенный преуспеть и занять видное положение — не из амбиций или жадности, а только чтобы его было проще найти, когда наконец приедет младший брат. Триумф станет его маяком. Хокан приедет в Нью-Йорк — а имя Лайнуса Сёдерстрёма будет у всех на устах. К его порогу направит первый встречный. В других случаях фантазии были сдержаннее, и он видел перед мысленным взором, что брат трудится в поте лица, пробавляется на злых улицах гигантского города (по-прежнему видевшегося через причудливые описания Лайнуса), но каждый вечер после рабочего дня возвращается в порт, чтобы спросить у новоприбывших пассажиров и мореходов о брате. Так или иначе, Хокан верил, что Лайнус его обязательно найдет.

Вернулась теплая погода, и Хокану показалось, будто он попал назад во времени на один год.

В первое действительно жаркое утро нового лета, вскоре после рассвета, в номер Хокана вошел один из охранников, чтобы вручить мальвовый костюм, который тот вспомнил по вечеру несколькими неделями ранее, башмаки с несоразмерными пряжками и низкий цилиндр — незнакомый. Одежду впервые подали днем. Ему велели одеться без промедления. Хокан с удивлением поймал себя на том, что разглаживает рубашку, поправляет лацканы, отряхивает рукава и проверяет прочие мелочи точно так же, как его осматривала она после того, как одеть. Охранник, дожидавшийся с нетерпением, повел его в бар, затем — на улицу через заднюю дверь. Там за драгуном и опрятным толстяком собралось полдюжины вооруженных конников. А рядом с ними, в единственной тени, стоял экипаж, запряженный высокомерными лошадьми в плюмажах. Его провели внутрь. Он словно нырнул в чан черного сиропа. Когда он сел, женщина напротив не удостоила его вниманием. Дверцу закрыли; воцарилась тьма. Экипаж тронулся в неизвестном направлении, покачиваясь на скрипучих ремнях и рессорах, и бархатные занавески выпирали то наружу, то внутрь, словно мембраны.

В густом спертом воздухе почти не дышалось. Обливаясь по́том под бархатным пиджаком, Хокан дрожал от духоты. Даже в кромешной тьме он чувствовал, что женщина старательно не смотрит на него. Его укачало.

Разбудила уже тишина. Они остановились. Дверца открылась, и, когда глаза привыкли к режущему, как бритва, свету, он увидел, что его приглашают выйти. Они ехали не меньше половины дня, но, суди он по окружению, не сдвинулись ни на дюйм — все та же непрерывно ровная земля, все то же гнетущее однообразие. Кучер спешился напоить лошадей, взмыленных от жары. Остальные выстроились в ряд и облегчались, не считая толстяка, заглянувшего в экипаж, по всей видимости, предложить свои услуги женщине. Мужики уплетали содовые крекеры с кровяной колбасой, даже не присев. Женщина не показывалась на глаза. С набитыми ртами всадники вернулись на коней, а кучер — на свое место. Хокан вошел обратно, надеясь, что они направляются на восток. Больше для него ничего не имело значения.

Холодало. Наверное, садилось солнце. Внезапно по стенкам застучали ветки. Неизменная степь все-таки закончилась. После долгой мучительной поездки по ухабистой дороге экипаж остановился. И вновь Хокана попросили выйти. В этот раз женщина спустилась за ним, задернув черную вуаль, прятавшую ее глаза и касавшуюся подбородка.

Бледный вечерний свет струился сквозь конические вершины елей и пихт, просеивался через перистые листья можжевельника и бело-зеленые ветви тополей, оседая наконец дымкой на лисохвост, мхи и лишайники. Это были первые растения, что Хокан увидел за очень долгое время, не считая вездесущей полыни. На поляне у подножия холма находилась деревенька в шесть-семь домов, каждый из которых по-своему представлял собой угловатую версию окружающего леса: самый прочный — бревенчатая хижина; другие — хлипкие хижины с глинистым раствором между досками; третьи, словно кубические плоты, сочетали в себе грубые кривые доски и брезент, стянутые пеньковой веревкой. Посередине деревни высилась куча деревец и веток с кудрями сухих листьев. Она бы выглядела горой хвороста для костра, но ее подпирали столбы и доски. Под этим жалким укрытием на пеньках сидели дети с грифельными досками и учебниками, уставившись на гостей. Рядом с самодельной школой одна женщина взбивала масло, другая — утирала руки о фартук, только что сняв с огня жаровню, а третья, позади, медленно и механически красила пряжу. Взоры всех трех приковались к прибывшему отряду. Несмотря на хлипкий вид, это была, насколько понял Хокан, гармоничная и процветающая колония. Аккуратно развешенные на просушку шкуры вокруг небольшой дубильни, обретающие вид на прядильном станке узоры, мягко клубящийся через кроны дым из глиняной трубы, здоровые белые свиньи в загоне, полные зерна мешки — все говорило о трудолюбии и целеустремленном порядке поселенцев. Женщины и дети излучали спокойное чувство собственного достоинства. Хокану стало стыдно за свой костюм.

Толстяк, как обычно, завел внутренний механизм (рубашка приглажена, галстук поправлен, волосы зачесаны, горло прочищено), вызвав у себя улыбку, которая могла лишь подчеркнуть то нетерпение, что должна была скрывать, и приступил к очередной своей напыщенной речи. Не успел он произнести и пары торжественных слов, которые словно пришпиливал к воздуху сложенными большим и указательным пальцами, как женщина в вуали ступила вперед и подняла ладонь, даже не глядя на него.

— Калеб, — повелительно произнесла она, едва разомкнув губы и обжигая колонистов взглядом из-за вуали.

Хокан осознал, что целую вечность не слышал птиц. Теперь же, в напряженном ожидании после ее единственного слова, роща распухла от неведомых песен.

Красильщица вышла вперед, вытирая голубые руки, и сказала, что Калеба нет.

— Тогда я его позову, — ответила женщина и шепнула что-то толстяку, который, в свою очередь, отдал короткий приказ драгуну.

Старый солдат скрылся за экипажем и тут же вернулся с колыхающимся кожаным мешком. Женщина показала на самую дальнюю от школы постройку из дерева и брезента. Драгун неспешно приблизился к ней, откупорил мешок, облил жидкостью стены, запалил спичку и бросил в одну из лужиц. По воздуху пробежала рябь и стала голубыми волнами, а голубые волны — желтым пламенем. Селянки бросились к детям и увели из древесной школы, теперь — не более чем растопки, что занялась бы от малейшей искры. По приказу женщины в вуали драгун запер поселенок и детей в бревенчатую хижину, подальше от огня, и поставил у дверей двух часовых. Горящая лачуга тем временем стала гладкой огненной сферой, словно вращавшейся вокруг своей оси, пламя изгибалось внутрь, поджигая самое себя снизу в усиливающемся круговороте. Хокан метался туда-сюда с отчаянными глазами в поисках воды. Нашел лохань, где отмачивалась одежда, и потащил к пожару, но тут его задержал один из отряда и привел обратно к женщине. Та улыбнулась, словно тронутая отчаянием и добротой Хокана, и погладила его по щеке. Пожар свистел. Над огненным шаром свивался шар из дыма, словно черное зеркальное отражение. Порыв ветра превратил свист в рев и развеял дым, который сперва свернулся, а потом вытянулся и пошел кольцами, растворяясь наконец мрачными завитками в темнеющем небе.

По склону холма скатился галопом отряд всадников, скрытый пожаром. Их предводитель яростно натянул удила и остановил коня прямо перед женщиной. И скакун, и наездник тяжело дышали. Указательным пальцем он велел своим товарищам распределиться. Затем опустил взгляд на женщину.

— Ты пришел, — сказала она с улыбкой сродни той, какой только что одарила Хокана.

Калеб, словно задыхаясь с каждым вдохом, кратко спросил о детях. Женщина кивнула на бревенчатую хижину. Он спешился и ходил маленькими кругами с лицом, обезображенным отчаянными размышлениями, и наконец остановился, гневно воззрившись на женщину. Через ее вуаль сочилось что-то вроде нежности. Наморщив губы и лоб, Калеб заставил себя успокоиться и — голосом разумным и рассудительным, хоть это потребовало всех его сил, — начал объясняться. Женщина хранила молчание все с той же ласковой улыбкой, не соответствовавшей искренней мольбе Калеба, словно она смотрела мимо него, куда-то в другое время. С огромным усилием Калеб сменил тон. Пытаясь подстроить голос под ее выражение, он, похоже, призывал приятные воспоминания или сулил светлое будущее. Даже сам выдавил улыбку. Затем она откуда ни возьмись достала маленький и изысканный карманный пистолет. Калеб уставился на него, как человек, кому показали гигантское насекомое. Затем перевел взгляд на вуаль, и женщина выстрелила ему между глаз. Его голову отбросило, за ней последовало все тело.

Из бревенчатой хижины раздались крики женщин и детей. Драгун с отрядом быстро окружили и обезоружили людей Калеба. Хокан не мог отвести взгляда от лица убитого, уже выбеленного смертью. Его оглушила внезапность, с которой тот прекратил существовать. Все случилось как по волшебству.

Женщина в вуали рядом с Хоканом дышала мелко, словно могла вобрать только обрывки воздуха. Смотрела она лишь на того, кого уничтожила. Подняла дрожащую руку к губам, и скоро едва слышимые стоны переросли в плач — долгие стенания, прерывавшиеся лишь вдохами тех мелко нарубленных кусков воздуха, которые скорбь перестраивала внутри так, чтобы наружу они выходили уже нескончаемой песнью отчаяния. Дети всё плакали. Поселенки всё кричали. Начали колотить в дверь. После долгих неустанных завываний плач женщины в вуали стал рваным, как ее дыхание: за каждым кратким вдохом следовал равно краткий вскрик. Наконец, словно внезапно приняв решение, она прекратила. Все еще глядя на Калеба, она сказала пару слов одному из отряда, тот, в свою очередь, дал знак двум товарищам. Вместе они унесли тело. Понурив голову и зажав глаза ладонями, женщина вновь овладела собой и положением. Распрямилась — выше, чем раньше, — и медленно подняла вуаль, приколов ее к шляпке, и открыла глаза, горящие от гнева.

— Ты! — проревела она, показав на толстяка. — Иди сюда.

Тот подошел и покаянно остановился в нескольких шагах. Они молча смотрели друг на друга. Те, кто унес тело, теперь собирали костер из сухих веток со школьной крыши. Не выдержав молчания, толстяк пригладил волосы, прочистил горло и заговорил. Но после первого же слова женщина обрушила на него самую свирепую атаку, что Хокан когда-либо видел.

Ее прогнивший рот плевался студенистыми словами ненависти. Забыты все предосторожности, с какими она скрывала десны. Напротив, прогнившая черная дыра словно стала абсолютным оскорблением и угрозой, страшнее рокочущих, мокрых, безобразных слов, хлеставших вместе со слюной. Она все еще держала пистолет, тыкая им то в тело, то в толстяка. На этой связи строилась ее гневная речь. Она словно не замечала, что указкой ей служило оружие, отчего то становилось еще грознее — словно, стоит женщине вспомнить его истинную природу, она будет обязана восстановить и его истинную функцию. Поселенки в хижине голосили с удвоенными усилиями и таранили дверь чем-то тяжелым. Дети всё плакали. Шагнув вперед и нависнув над лицом толстяка, женщина плевала в него оскорблениями пополам со слюной. Хокан понял последние слова, подчеркнутые стволом, ткнувшим в круглую грудь в жилете: «Ты виноват». Она чавкала черными деснами и шипела. Казалось, шипение исходит не от нее, а от пары блестящих слизняков у нее во рту.

Тело Калеба возложили на неопрятный костер рядом с развалинами школы.

— Нежнее, — приказала женщина и опустила вуаль. Затем кивком отправила охранников проследить, чтобы женщины прекратили греметь. Дети всё плакали. Очередным движением подбородка она приказала драгуну зажечь костер. Все мужчины — и нападавшие, и их жертвы — сняли шляпы. Пламя занялось быстро. Ветки затрещали, и тело вдруг провалилось в пламя, распространяя вонь зловещего жаркого.

После мгновения молчания женщина, целиком вернув себе обычное хладнокровие, снова повернулась к толстяку и бросила короткий приказ. Тот с дрожащими губами попытался возразить, но не успело слово сорваться с губ, как он решил, что лучше будет подчиниться. Снял пиджак, жилет, манишку и рубашку. Все смотрели на него. Вечер кровоточил — в темнеющей синеве проглядывала пара звезд. Вот на земле оказались туфли толстяка, затем — брюки. Женщина не скрывала нетерпения. Он нехотя снял нижнее белье и так стоял, обрюзгший и молочный, в одних носках и подвязках. Кто-то рассмеялся. Едва заметный ее жест — и одежда отправилась в угли догорающего дома. Еще один короткий кивок — и поселенок с детьми выпустили. Мужья бросились к ним, но одна осталась наедине с ребенком. Она с непониманием озиралась, а затем, увидев костер, упала на колени и разрыдалась. Женщина в вуали разглядывала ее с большим интересом. Клэнгстонский отряд в полном составе оседлал коней — кроме толстяка, брошенного с поселенцами, пока драгун уводил его серую кобылу. На губах толстяка пузырились сбивчивые мольбы. Хокану велели следовать за женщиной в экипаж. Они уехали вместе с конвоем. Стоны и всхлипы брошенного скоро затихли вдали.

На второй вечер после возвращения Хокана привели к ней. Она сидела за маленьким столиком и показала на кресло напротив. Он сел, обратив внимание на кожаную скрутку с инструментами. Как порой у нее было заведено, она аккуратно и подчеркнуто не обращала на него внимания с нетерпеливым видом, словно его присутствие — которого сама же и требовала — откладывало приход кого-то еще. Наконец, после долгого молчания, она развернула скрутку на столе. Внутри оказались отделения с ножницами, щипчиками, ножиками и прочими инструментами, которые Хокан не признал. Она постучала пальцем по столу. Хокан не понял. Она раздраженно показала, чтобы он положил руки на стол, что он и сделал. Она прижала его левое запястье к столешнице с силой, не заслуженной его покорностью, взяла самые большие ножницы и приступила к его ногтям. За время плена его руки стали мягче, но ногти оставались грубыми и угловатыми — одни росли, пока не сломаются, другие он подравнивал зубами либо ножом, выдававшимся для еды. Закончив со стрижкой, она принялась их подтачивать, затем срезала заусенцы плоским острым инструментом, при чьем виде Хокан нахмурился и машинально отдернулся. Тогда она сжала запястье крепче и ткнула инструментом в руку. Кровь не пустила, но своей суровостью дала понять, что в ответ на дальнейшее сопротивление готова пришпилить ладонь к столу. Вслед за этим покрыла ногти лаком. Вылила из одной склянки маслянистую мазь с запахом роз и втерла в его ладони. Возможно, от этой непривычной ласки Хокан и решился заговорить с ней в первый раз.

— Я должен идти, — сказал он.

Она подняла взгляд от его рук с выражением, выдавшим, что, хотя это явление из ряда вон, она не удивлена. Женщина улыбнулась.

— Я не могу, — ответила она. — Я не могу тебя отпустить.

Она погасила свет и сделала то, чего еще ни разу не делала: сама опустилась на пол и положила Хокану голову на колени, прямо как раньше просила его, затем взяла его вялую ухоженную руку и гладила себя по волосам, словно играла с тряпичной куклой.

После всех этих событий жизнь вновь пошла своим чередом. Хоть и непривычный к насилию, Хокан ломал голову над планом побега с помощью тупого ножа, выдававшегося для еды. Уверенности придавали его собственные габариты, пугавшие многих тюремщиков. Однако несколько дней спустя произошло то, что избавило Хокана от воплощения непродуманных замыслов.

Был тихий час между закрытием бара и временем, когда два охранника водили его к женщине, когда Хокан услышал, как кто-то украдкой сдвинул засов его двери. Уже эта осторожная медлительность была необычна, но еще примечательнее то, что он не слышал перед этим, как обычно, грохот двух пар сапог на лестнице. Всю ночь в Клэнгстоне свистел ветер, и теперь окна и стены тряслись и скрипели под его нарастающим натиском. Засов замедлился — очевидно, чтобы не щелкнуть в конце пути. Тишина. Хокан взял книгу — чтобы держаться хоть за что-то твердое.

Дверь открылась, а стоял за ней израненный, исцарапанный и все еще нагой толстяк. Его левая скула распухла и сомкнулась с воспаленной бровью, пряча глаз в пышно-пурпурной коже. Порезы, ожоги и синяки по всему телу, ноги изуродованы раскаленной пустыней. Он уставился на Хокана единственным глазом и улыбнулся, обнажив недавно обломанные зубы. Затем, приложив указательный палец к растресканным губам, отошел от двери и показал на лестницу.

— Иди, — шепнул он.

Хокан недоуменно уставился в ответ.

— Иди, — повторил он. — Иди живо. Иди. Быстро.

Хокан забрал ботинки, прошел мимо толстяка, чья злорадная улыбка переросла в безобразный немой смех, спустился на цыпочках по ступенькам, прошел через бар и за дверь, помешкав на пороге, и, как только ступил на равнину, побежал.

5

Рассвет был лишь догадкой, верной, но еще не воплотившейся, и Хокан бежал ему навстречу, приковав взгляд к далекой точке, которая, не сомневался он, скоро покраснеет, указав ему прямую дорогу к брату. Крепкий ветер в спину — добрый знак: ободряющая рука, толкающая вперед и при этом заметающая следы.

Если повезет, та дама не вызовет его этой ночью, его не хватятся до позднего утра, а то и полудня. Но если она его захочет, скоро охранники поднимутся к его комнате. Через некоторое время Хокан оглянулся на слабые огни города. К его удивлению, Клэнгстон пропал. И теперь, когда ветер ударил ему в лицо, Хокан понял, что тот полон песка. Сперва поле зрения свелось к ночной ауре валунов и кустарников, заметных только с одного-двух шагов, а потом не стало и того. Скоро песчаный вихрь скрыл саму ночь. Сила ветра и жалящая пыль стали новой стихией — чем-то, несмотря на свою шершавость и сухость, сродни более воде, нежели земле и воздуху. Хокану пришлось отвернуться, чтобы дышать. Он все бежал, чувствуя себя укрытым бурей, заткнувшей его уши ревом. Его лицо сжалось, как кулак, — даже позволь то ветер, открывать глаза в двойной тьме не было никакого проку. Он запинался чуть ли не через шаг, но радовался каждому падению из-за передышки от свирепого потока. И все-таки скоро он поднимался на ноги и продолжал гонку вслепую, пыхтя сквозь стиснутые губы.

Утро так и не наступило. Просто побледнела тьма.

Хокан, игрушка на ветру, уже не понимал, в каком направлении движется. Оставалось лишь надеяться, что он не заложил широкий круг обратно в Клэнгстон.

Когда буря утихла, над головой Хокана засияло полуденное солнце, раскрыв пейзаж, схожий с пустыней за его окном. Он неуверенно продолжал путь. Однако вскоре перед ним вытянулась тень, и он следил, чтобы она всегда предшествовала ему, твердо уверенный, что тень направит его на восток. После такой бури его следы не нашел бы ни один следопыт, но Хокан все еще тревожился. Далеко ли он забрался? Оставил ли Клэнгстон в прошлом? Ушел ли от тех, кто его держал в плену, или возвращается к ним? Он не сомневался, что женщина потребует вернуть его любой ценой и что она снарядила погоню, как только позволила погода. Как проводятся поиски, он не знал, но, даже если разослать преследователей во все стороны, женщине не хватит людей, чтобы прочесать равнины, думал он. Он надеялся, его путь проляжет между двумя радиусами, расходящимися от коновязей у бара. Впрочем, он гадал, сколько еще продержится без еды и воды. И повезет ли ему найти подмогу, не все ли поселения в пешей доступности от Клэнгстона находятся под влиянием женщины?

Опустилась ночь, и, не умея ориентироваться в темноте, Хокан остановился. Лег на теплый песок, между двумя кустами полыни. Пустыня, столь тихая днем, теперь бурлила от деятельности — животные ревели, сношались, ели, съедались. Хокана это не заботило. До того он видел только грызунов, рептилий и мелких псов и верил, что напугает их своими размерами. Бояться змей он еще не научился.

Проснулся он задолго до рассвета, отчасти по привычке (он всегда вставал посреди ночи в ожидании стражников), но еще и потому, что земля остыла. Ночное небо изменилось. Хокан дивился слаженному движению звезд и жалел, что не спросил брата, как эти яркие точки умеют странствовать по небесам вместе, всегда сохраняя расстояние друг между другом. Лайнус растолковывал разные чудеса природы. К примеру, что у каждого дня свое солнце. В пути по небу яркий диск выгорает, тонет и расплавляется на горизонте, стекая с края земли, как воск. И, точно свечной мастер, Бог ловит капли и за ночь лепит новое солнце. Ночь длится столько, сколько Бог трудится над новым солнцем, что он зажигает и выпускает каждое утро. Но звезды и их движение — этого Лайнус объяснить не потрудился.

Как только предпроблеск на горизонте указал путь, он двинулся на восток.

Если бы не тетерева, сгинуть бы ему за считаные дни. Он забивал дубинами и камнями пару птиц каждый день и пил их кровь. Пить от этого хотелось еще больше, но зато он не терял сил. Поначалу его рвало, стоило выдавить в рот теплый сироп, но скоро он научился подавлять рефлекс. На подбородке и одежде, изорванной в лохмотья в песчаной буре, запеклись сгустившиеся капли. Наконец Хокан заметил, что бурая твердая кровь защищает от солнца, и начал щедро размазывать ее по рукам, груди, шее и лицу. От пота слой становился текучей жижей, приходилось то и дело останавливаться и подновлять его. К тому времени Хокан уже перестал чуять безумную вонь.

Он потерял счет времени. Казалось, он шел уже целую вечность, когда его одолел горячечный бред. Ему мерещились голоса и стук копыт, приходилось то и дело оглядываться, чтобы отмахнуться от воображаемых звуков. Иногда он бросался на землю в уверенности, что его нагоняет перезвон черного экипажа. Чтобы приглушить галлюцинации, он начал разговаривать вслух, в основном — с Лайнусом. Иногда Лайнус отвечал. Понемногу тело Хокана становилось легким и непослушным. Ходьба превратилась в постоянное чудо. Самым трудным в каждом шаге стало опускать ногу. Он смотрел на ботинок, поражаясь его виду в воздухе, гадая, как он туда попал и как сможет приземлиться. Затем на следующем шаге смотрел со схожим непониманием на вторую ногу. И всякий раз удивление было свежим, будто он видел подвешенную ногу впервые. Походка стала странным упражнением в эквилибристике: он поднимал ноги все выше и задерживал в воздухе все дольше, слегка вытянув руки, будто оцепенелое чудище. Единообразие ландшафта лишь подпитывало безумие. Он то и дело приходил в себя на полушаге и видел, что идет по землям, ничем не отличавшимся от того, что он видел до транса. И никак не подсчитать, сколько прошло времени или как далеко он зашел. Порой казалось, будто он шагает на месте.

Однажды утром он проснулся, весь дрожа и сжимая дохлого пса. Он не помнил, как его поймал и свернул ему шею.

Так он шел, но тут нога вдруг не встретилась с землей — все падала, медленно опускалась в бездну под расступившимся песком. Последнее, что он помнил, — как смотрел на стопу, оставшуюся на поверхности.

6

Костер, согревающий лицо. Звезды над пламенем. Сырая ткань на губах. Солнце, пропущенное через парусиновый полог. Привкус горячки. Устрашающий шум колес кареты. Сумерки или рассвет. Голоса. Вкус меда. Очки. Улыбка Лайнуса. Ржание лошади. Запах овсянки и кофе. Его крики. Пеньковая веревка на руках и ногах. Лайнус, рассказывающий сказку. Костер, согревающий лицо. Голоса. Сырая ткань на губах. Очки. Вкус меда.

Его разбудили мозоли на запястьях, но он только порадовался жжению под веревкой — подтверждению, что наконец воссоединился с телом. Он лежал в крытом фургоне. Солнце — горячее пятно на парусине. На козлах тихо переговаривались два силуэта. Он слышал и других людей на конях или ослах. Время ласково текло через него. Зрелища, звуки и текстуры вновь слились в единой реальности.

Когда восприятие прояснилось, он заметил, что по бокам слышится разнообразный перезвон — от быстрых пронзительных «динь» до медленных низких «дон». Он повернул голову и увидел теснящиеся банки, висящие на каждой стойке и болте и привязанные ко дну фургона. В них в желтоватой жидкости плавали ящерицы, крысы, белки, кошки, пауки, лисы, змеи и другие существа. В других банках хранились нерожденные животные, кишки, конечности и головы. Он зашевелился, но обнаружил, что крепко связан. Подняв голову, он увидел клетки, трепыхавшиеся от птиц, корзины, кишащие насекомыми, плетеные сундуки с шипящими змеями. Тогда Хокан решил, что его пробуждение — лишь иллюзия и он все еще не выбрался из кошмара. И издал звук, отчего один из людей впереди обернулся. Хокан видел только его очертания на фоне яркого неба. Тот залез в фургон и склонился, раскрыв то самое лицо в очках, что зависало над Хоканом во время его мучений. Человек улыбнулся.

— Ты вернулся, — сказал он.

Хокан попытался сесть, но веревки не пустили.

— Прости, — сказал человек, ужаснувшись, когда вспомнил о путах Хокана, и поспешил его освободить.

Возясь с веревками, он говорил успокаивающим голосом. Когда он закончил с лодыжками, его речь тоже подошла к концу. Хокан только таращился в ответ. Человек о чем-то спросил. Молчание. Он снял очки и попробовал задать еще вопрос. Хокан смотрел в его серые глаза — любознательные без пытливости, сострадательные без снисходительности. Небритый — как и все, кого Хокан встречал в глуши, но, в отличие от остальных, он ухаживал за насыщенно-рыжей бородой, доходившей до верхней пуговицы рубашки. Волосы прилизаны и приручены песком, и было легко представить, что чем они чище, тем встопорщенней. Этому человеку равнины пошли на пользу. Когда его правый глаз сдвинулся в сторону, он снова надел очки.

— Ты не говоришь по-английски? — спросил он.

— Мало, — ответил Хокан.

Человек задал еще вопрос. Эти слова уже не напоминали английский. Он попробовал снова — гортанным, грубым языком. Хокан только смотрел на него, потирая ободранные запястья. Заметив это, мужчина снова извинился и изобразил мечущегося в горячке человека, пинавшего и бившего воздух. Потом показал на Хокана, коснулся указательным пальцем его бицепса и тут же отдернул, будто мышцы раскалены докрасна.

— Ты сильный! — сказал он и рассмеялся.

Пока он осматривал волдыри Хокана, они молчали.

— Откуда ты? — спросил он, поправив очки, когда закончил.

— Швеция.

Ответ одновременно и удовлетворил, и озаботил того человека. Дергая себя за бороду и щурясь, он словно потянулся куда-то в прошлое и наконец произнес что-то весьма похожее на «Меня зовут Джон Лоример» на шведском. Хокан просиял. Лоример заговорил на этой фантастической версии родного языка Хокана — и шведского, и нет, иной раз знакомого, но потом вдруг неразборчивого, напоминавшего о доме, только чтобы сразу же напомнить, как далеки от него эти чужеродные звуки. Позже Лоример объяснит, что это помесь немецкого и голландского, подлатанная английским.

С трудом Лоример поведал на своем жаргоне из разных языков, что когда Хокана заметили — еле бредущим с вытянутыми руками, — кое-кто в партии принял его за дьявола. Приблизившись и разглядев его темную кожу, другие решили, что он индеец. Увидев вплотную, что он покрыт запекшейся кровью, все уверились, что он смертельно ранен. Хокан их будто не замечал, но, когда его попытались отвести в фургон, чтобы обработать раны, дал яростный отпор, и понадобилось три человека, чтобы с ним совладать. Скоро после этого он потерял сознание и не выходил из горячечного бреда шесть дней. Смыв засохшую кровь, Лоример оказался в тупике, не обнаружив тяжелых ран.

На шведском, инкрустированном английским, Хокан кратко пересказал свои злоключения, начиная с клэнгстонской дамы. Он просил Лоримера держаться подальше от ее людей и сказал, что покинет караван наутро, ведь его преследователи не побоятся убить всех, чтобы добраться до него. Ему нужны только еда и вода, если они могут поделиться. Лоример и слушать ничего не желал. Хокан останется под их защитой, пока полностью не оправится и не окажется вне досягаемости той женщины. Их караван в любом случае шел на восток — по крайней мере, пока не достигнет ближайшей цели, великого соленого озера Саладильо, где Лоример со своими людьми повернет на юг. Тем временем, сказал Лоример, ему бы хотелось поучиться шведскому. К тому же ему не помешает ассистент. Хокан с заметным испугом покосился на головы в банках. Лоример рассмеялся, просил не переживать и объяснил, что ловит животных во благо человечества.

С приличной едой, питьем и отдыхом Хокан в два счета встал на ноги. Уже скоро он ехал с пятью спутниками Лоримера, помогавшими ему в работе и сопровождавшими его для защиты. Хокан, кому поручили лишних лошадей и ослов, старался как можно чаще ехать бок о бок с Лоримером, и они учили друг друга языкам. Лоример учился быстро, и его желание практиковать шведский шло во вред английскому Хокана, но тот, столько времени пробарахтавшись в скользкой слякоти иностранных звуков, только радовался твердым словам родного языка.

Выходец с юго-востока Шотландии, Джон Лоример прибыл в Америку с семьей в возрасте одиннадцати лет. Они завели ферму в нехоженых землях, чье название Хокан не смог сохранить в памяти. Мистер Лоример хотел, чтобы Джон пошел в священники, заставлял учить наизусть Библию, и готовить, и читать семье каждое воскресенье перед рассветом биографические проповеди. Но Джон с его любовью ко всему дикому предпочитал небесному земное. В близлежащих кустах мальчишка соорудил целый город (рвы, валы, улицы, денники) и населил его жуками, лягушками и ящерицами. Каждый вечер он накрывал постройки, окруженные стенами, а каждое утро проверял, отмечая, какие обитатели пропали или погибли, какие переместились из одного отделения в другое, кого страшатся остальные и так далее. Он неустанно трудился над своим звериным городом, но отец, что-то заподозрив из-за его долгих отсутствий, проследил за ним до кустарника, разметал постройки, растоптал обитателей и высек его прутом с ближайшего дерева. Им оказалась — он запомнил ветку очень отчетливо и позже узнал ее название — желтая береза. Хлеща, отец шептал, что сыну придется искупить свою кощунственную гордыню: один лишь Господь имеет власть сотворить мир; любые другие попытки — самодовольное оскорбление Его труда. Несколько лет спустя Джона отослали в университет изучать теологию, но скоро божественные науки сменились на ботанику и зоологию (эти дисциплины сперва озадачили Хокана). Вскоре после этого Джон отправился в Голландию, чтобы поступить на учебу к одному из ведущих ботаников Европы — Карлу Людвигу Блюме, чье имя Хокан запомнит надолго, так забавно оно подходило к его профессии[6]. Закончив обучение, Джон вернулся в Америку с целью классифицировать виды Запада, еще не описанные и не названные. В ходе исследований Лоример вывел теорию, за которую, сказал он, отец, уже давно покойный, не просто бы высек березовыми розгами, а расплющил бы дубовым бревном. В следующие недели Лоример на ломаном шведском и при помощи образчиков в банках, новых животных, пойманных по пути, и древних созданий, затвердевших в камнях, терпеливо преподавал эту теорию своему в основном молчащему, но, очевидно, изумленному новому другу. Его цель, говорил он, — вернуться назад во времени и раскрыть происхождение человека.

Зная, что у Хокана есть опыт с тетеревами, Лоример предложил начать с них. Он попросил убить одного, свернув шею, и ощипать. Сидя в узкой тени фургона, Лоример разрезал птицу маленьким острым кинжалом и раскрыл, словно книгу. Он показал Хокану переломленный хребет и объяснил, почему убивает именно этот перелом (в отличие от перелома крыла или ноги). Далее они поднялись по позвоночному столбу к мозгу, и Лоример поведал, что всем, что мы делаем, от дыхания до ходьбы, от мышления до опрастывания, руководит этот канат в верхней половине нашего тела. Хокана это откровение тронуло до глубины души: он узнал в нем истину в последней инстанции. Он не смог бы сказать, почему верна эта совершенно новая мысль об органах, чьи названия он услышал впервые, но, глядя в раскрытую на земле птицу, не сомневался. Хокан еще ни разу не смотрел на зверей с такой стороны. Это выглядело до того чисто, просто и упорядоченно, что его невежество в законах, управляющих гармоничным организмом, не имело значения. Он забрасывал Лоримера вопросами и выдвигал собственные теории.

Лоример высоко оценил пыл нового ученика, и за первым уроком в дальнейшие недели последовало множество новых — в основном на английском, ведь ни тот ни другой не знали анатомических терминов на шведском. Скоро Хокан препарировал самых разных животных самостоятельно. В его больших аккуратных руках скальпель деликатно обходил маленькие, похожие на самоцветы органы, и вдобавок он проявил удивительное чутье касательно их функций и взаимоотношений. После десятков вскрытий он освоил азы механики костей, понял работу мышечных волокон и пружин, подступился к архитектуре сердца, составил карты основных кровеносных сосудов и мог опознать каналы и мешочки пищеварительного тракта. Безупречное владение хирургическими инструментами и восприятие внутренней организации тела с первого взгляда помогли ему раскрыть (с незаметной помощью Лоримера) поразительный факт: вся животная жизнь в сущности своей одинакова. И раз за разом Лоример завершал демонстрацию этой истины, обращая внимание Хокана на позвоночник и мозг.

Их небольшой караван шел, оставляя за собой след из распотрошенных птиц, псов, рептилий и грызунов.

На уроках Лоример часто напоминал своему ученику, что выдающийся талант работы со скальпелем ничего не значит, если не вложить нож в любящую руку под руководством правдоискательского ока. Исследование природы — занятие пустое, если камни, растения и животные застывают под увеличительным стеклом, говорил Лоример. Натуралисту должно смотреть на мир с теплой приязнью, а то и горячей любовью. Жизнь, которую обрывает скальпель, нужно почтить заботливым и преданным вниманием к неповторимости существа и к тому, что в то же время, как бы странно это ни звучало, одна эта жизнь символизирует собой все царство природы. Изученный пристально, препарированный заяц объяснит части и свойства всех остальных животных, а следовательно, и их окружения. Заяц — как травинка или кусочек угля — это не просто маленькая частичка целого, он вмещает целое в себе. Все мы едины. Хотя бы потому, что сделаны из одного и того же. Наша плоть есть обломки мертвых звезд, и то же относится к яблоку и дереву, с которого оно упало, к каждой волосинке на паучьих лапках, к камню, ржавеющему на планете Марс. От каждого крошечного существа отходят спицы ко всему творению. Те капли дождя, что орошали картофель на твоей ферме в Швеции, когда-то побывали в мочевом пузыре тигра. По одному живому созданию можно предсказать свойства любого другого. Приглядись к любой частичке — и, пройдя по цепи, связывающей вместе все сущее, мы придем к вселенной: соотношения есть, нужен только наметанный глаз, чтобы их разглядеть. Кишки анатомированного зайца верно отображают картину всего мира. А поскольку заяц есть все, он есть и мы. Осознав и испытав эту чудесную гармонию, человек уже не посмотрит на окружение как лишь на поверхность с чужеродными предметами и существами, имеющими к нему отношение только ввиду своей полезности. Плотник, который видит только стулья, прогуливаясь по лесу; поэт, который помнит лишь свои несчастья, глядя на снегопад; натуралист, который лишь накалывает ярлык на каждый листок и каждое насекомое — на булавку, — все они опошляют природу, обращая ее в мастерскую, в символ или факт. Знать природу, часто приговаривал Лоример, значит учиться жить. А для этого надо слушать нескончаемую проповедь всего сущего. Наша высшая задача — разобрать ее слова, чтобы полнее приобщиться к экстазу существования.

Он обратил Хокана.

Пейзаж, казавшийся Хокану столь безликим, теперь сталь ширящейся энигмой, которую он хотел раскрыть, хоть на это оставалось немного времени после стараний остаться живым. Когда они не пополняли запасы воды и хвороста, не выходили на охоту или на разведку потенциальных опасностей, Лоример собирал и организовывал образцы. По вечерам он сидел у костра со всеми и писал в блокноте, пока они курили и травили байки (и тогда всегда цеплял тонкую добрую улыбку — но беседы ли людей ее вызывали или собственные его тексты, того Хокан так и не понял). В редкие свободные мгновения, допущенные занято́й жизнью на равнинах, Лоример пытался учить своего друга читать, но Хокану было практически непосильно понять, какие буквы смотрят вперед, а какие — назад, символы в слове часто как будто передвигались по своей воле. Зато его прикладные познания росли с каждым днем, и уже скоро Лоример признал его достойным услышать теорию во всей полноте. Для этого, говорил он, требуется как знание основ анатомии, так и непредвзятость. Он верил, что Хокан обрел и то и другое.

— Ты уже видел, как вся жизнь взаимосвязана, как все есть во всем и каждое лучится к целому, — сказал Лоример. — Все сущее объединено друг с другом. Но то же верно и во времени. Любое природное явление проистекает от другого, оно — от третьего и так далее: это сеть притоков, ручьев и рек, бегущих от источника. Следовательно, каждое живое существо хранит в себе следы и хроники всех своих предков. Впрочем, со временем вносятся небольшие изменения, мелкие поправки и дополнения. Где и когда закончится сей процесс — неведомо никому, ведь ничто в природе не конечно: все концы эфемерны, поскольку несут в себе новые начала. Но на один вопрос мы можем найти ответ: каким был первоисточник? В чем принцип жизни? Откуда мы?

Лоример оставил Хокана без ответа на несколько дней, предоставив юному ученику обдумать это самостоятельно.

До Саладильо было рукой подать. Пустыня стала еще суше. Пропали все растения и видимая животная жизнь. Земля стала твердой как камень, а отсутствие песка придавало округе финальную неподвижность. В этой всеобщей плоскости было что-то угловатое и острое.

Они всегда устраивали привал перед самым закатом, чтобы не терять солнечный свет. Место не имело значения. Они просто спешивались и садились. Их следопыт всегда разворачивал седло вперед, чтобы иметь под рукой ориентир, когда проснется в пустом просторе. Еда, вода и топливо расходовались экономно. Они закутывались в домотканые одеяла и шкуры, чтобы пережить ночь без огня, оставленного умирать после ужина. В одну из таких беспросветных ночей, лежа в мехах и глядя на звезды, Лоример и представил Хокану свое открытие.

Бог создал не человека. Бог создал то, что стало человеком. Могли бы мы вернуться назад во времени, на миллион веков, увидели бы, как наши предки теряют человеческие черты. Мало-помалу они бы все меньше напоминали людей и все больше — зверей. А дойдя до начала времен, мы бы обнаружили, что породившее нас всех существо не схоже даже ни с одним животным, что мы видели. Мы бы увидели, что Адам, пращур наших пращуров, — пассивный прозрачный студень, кусок костного мозга, болтающийся в безжизненном океане.

Историю преображения вязкой губки в человека, сказал Лоример, можно прочесть в позвоночнике. Напомнив Хокану о некоторых ископаемых, врезанных в желтый камень, он объяснил, что в далекие времена позвоночник был гибким каналом, сделанным из хрящей. Лишь с веками веков эта гуттаперчевая трубка вокруг мозга закостенела, затвердела и стала тем хребтом, что мы знаем сегодня. Но тот хрящ — не просто проводник или панцирь костного мозга. Он и сам по себе окаменелый костный мозг. А костный мозг, в свою очередь, проекция головного. Головной, костный, спинной — все суть одно вещество на разных этапах развития. А если все наши конечности тянутся от хребта и ему подчиняются, из этого следует, что и все наше тело есть проекция мозга. Мозг явился первым. И, цитируя южноамериканского натуралиста, чье имя Хокан не смог сохранить в памяти, Лоример намекнул, что тот же принцип можно перенести на всю естественную историю. Все виды в их неисчерпаемом многообразии произошли из одного источника — простого головного ганглия. Все существа — лишь расширение этого органа, этой первобытной разумной материи, содержавшей в себе все возможности будущих форм жизни. Свойства каждого вида предопределяются тем, как долго они создавались или когда именно в потоке времени откололись от первоисточника. Мы развились из бесформенного разумного существа — нашего далекого, но прямого предка. Бестелесного мозга. За многие миллионы лет этот мыслящий ганглий построил себе материальные структуры, что стали его каркасом и его инструментами, — другими словами, мозг породил себе тело. Почти будто церебрум мог мыслить и воплотил всю анатомию в реальность силой воли. Тут Лоример напомнил Хокану, как по эмбрионам на разных стадиях развития, что он ему показывал, можно вывести, что и сам череп проходит несколько этапов — от мембраны к хрящу, от хряща к кости. Череп, следовательно, — первое твердое образование. Он развился как вместилище мозга, чтобы защищать его от враждебного окружения. Позвоночник произошел из черепа (воспроизводя его структуру в грубом виде каждым позвонком), а от этой центральной колонны отросли конкретные побеги, что позже станут членами, необходимыми для выживания мозга. Отсюда следует самое важное откровение. Поскольку человек есть наивысшее разумное существо, он, бесспорно, — самая первая форма жизни, появившаяся и развившаяся из той первоначальной мыслящей субстанции, древнейшее существо на планете, непрерывно растущее на протяжении всех минувших веков из первейшего из семян. Неизбежный и ошеломительный вывод: человеческий разум в том или ином виде предшествовал всей органической материи на Земле.

Вот что за великое открытие совершил Лоример, путешествуя по равнинам и собирая образцы, и теперь он мечтал найти последнее доказательство. Все признаки указывали на то, что разумный протоорганизм, чьими прямыми потомками являются люди, зародился в воде (а именно — в соленой), где и разрастался, как мыслящий моллюск без ракушки. Исследовать дно океана на предмет доказательств, конечно, не представлялось возможным. Но, к счастью, иногда по дну моря можно пройти. И одно такое дно — большое соленое озеро Саладильо. Некогда бывшее морем посреди суши, Саладильо пересохло миллионы лет назад, и, учитывая недоступность и тяжелые условия солончака, Лоример предполагал, что там еще не ступала нога человека. Если где-то и можно найти подтверждение бытия этого первого существа, этого бестелесного мозга, то только в Саладильо.

После его лекции наступила тишина. То, что сейчас услышал Хокан, казалось далеким, как звезды над головой, — настолько далеким от всего, чему его прежде учили, настолько далеким от всего, что он мог бы придумать сам, что посрамило бы и воображение его брата. Даже самые завиральные сказки Лайнуса бледнели в сравнении с повестью Лоримера, и все в разуме Хокана восстало против услышанного. Собственное скудное знание Библии, здравый смысл и, прежде всего, человечность запрещали ему верить, будто его предки, пусть даже давние, были животными. Да верно ли он понял рудиментарный шведский Лоримера? Еще возмутительней и оскорбительней эта мысль о первозданных соплях. Разве он сотворен не по образу и подобию Господа? Что же тогда есть Бог? И если этот процесс, как утверждал Лоример, еще не закончен, чем же станут люди в далеком будущем? Не увидят ли потомки в его костях остов примитивного зверя?

Однако вопреки всем глубоким сомнениям Хокан чувствовал, что его прошлое (и все, что он вроде бы знал из редких твердых слов отца, безусловной доктрины священника и даже чарующих сказок брата) растворяется в ночи и тает пред лицом этой внушительной и устрашающей истории.

7

Свет удушал. Они захлебывались, давились, переполнялись белизной. Сквозь слезы и трепещущие веки едва ли можно было разглядеть равнину — гладкую и ослепительную, как замерзшее озеро. Несмотря на гнетущую жару, первым позывом Хокана было посмотреть под ноги и убедиться, что лед под ними не провалится. На замерзших равнинах во всех направлениях простирался, сколько видел глаз, узор улья, где каждая ячейка была около метра в самом широком месте. Рисунок оказался удивительно упорядоченным, и линии соли, торчащие на несколько сантиметров, с хрустом осыпались под колесами фургона, но часто выдерживали их поступь. Горизонт удушал петлей.

Лоример заводил отряд все глубже в ослепительный простор. Как Джеймс Бреннан мешкал на каждом шагу и переворачивал камень либо промывал песок в поисках золота, так он постоянно медлил, собирая крупицы соли, внимательно их осматривая и наконец отбрасывая, мрачнея с каждым отвергнутым образцом. Он так часто спешивался, что в конце концов решил продолжать путь пешим ходом, и так часто припадал на колени, что в итоге просто полз на четвереньках. Его люди, все еще в седлах, поглядывали на него с недоумением. Никто не говорил. Хотя они не задерживались на отдых, к тому времени, как они наконец встали лагерем на ночь, продвинулись, по ворчливым словам их следопыта, не более чем на десять километров. Лоример, насупившись после первого неудачного дня, отказался от ужина и ушел работать в фургон. Той ночью партия сгрудилась у слабого костерка (топливо было в недостатке), а натуралист остался на краю круга света — одинокий силуэт. Хокан не понимал слов, шептавшихся над жестяными кружками, но ожесточение было налицо. Когда костер погас, все согласились, что выставлять дозор в этой пустоши — излишняя предосторожность.

Следующие дни ничем не отличались. Отряд продвигался по соленым равнинам со скоростью улитки, а Лоример в хвосте присаживался с увеличительным стеклом над каждой крупинкой и проползал мили соли в поисках следов своего первозданного существа. Небо выглядело таким же твердым и запустелым, как земля. Люди закутывались, оставляя только щелку для глаз, — а подчас, изнуренные белизной, не оставляли и того и, зная, что препятствий на многие мили вокруг нет, следовали за расплывающимися призраками сотоварищей, различимыми сквозь ткань. Говорили редко. От пыли солончака заскорузли и растрескались губы, кровоточили носы. Большая часть припасов (печенье, вяленое мясо) были солеными, и Хокану казалось, будто с каждым укусом его самого поедает пустыня. Вода была на исходе.

Однажды утром, до первых лучей, они проснулись и обнаружили, что Лоример пропал. Они искали в сумраке, прикладывая ладони козырьками ко лбу, словно это помогало пронзить взглядом темноту. Вдруг кто-то споткнулся о веревку, туго натянутую в сторону горизонта. Они пошли по ней. Через пару сотен метров они нашли в конце веревки Лоримера, который присел и продолжал взглядом сквозь соль ее прямую линию. Не обращая на них внимания, он прохаживался туда-сюда с наполовину заполненной чем-то банкой, останавливался тут и там и горизонтально клал ее на веревку, разглядывая содержимое. В конце концов он поднял глаза, улыбнувшись впервые за многие дни, и объявил, чтобы они готовились мчать сколько возможно быстро, не загнав коней. Они зайдут в соленое поле еще глубже. После недолгой тишины подал голос следопыт. Никто не знает, как широко Саладильо, сказал он, и неизвестно, доберутся ли они на ту сторону раньше, чем истощат запасы и скакунов. Нужно немедленно идти назад, они и так уже почти достигли точки невозврата. После следопыта и остальные, обычно скромные и уважавшие авторитет Лоримера, признались в своих опасениях и пригрозили, что иначе просто повернут и бросят нанимателя. Лоример строгим голосом, какого Хокан еще от него не слышал, напомнил об их обязательствах, которые они должны выполнить, если хотят, чтобы им заплатили сполна. Еще он сказал, что без припасов в фургоне им далеко не уйти, а значит, им придется украсть его вместе с лошадьми и ослами. Наказание за это преступление, как им хорошо известно, смерть через повешение. Воцарилось молчание. Затем Лоример уже спокойнее попросил довериться ему и успокоил, что не ведет на смерть. Он знает, как добыть воду, чтобы пересечь Саладильо. Вскоре партия нехотя выдвинулась.

Лоример ехал бок о бок с Хоканом и признался ему на их особом жаргоне, что с самого начала неправильно подходил к экспедиции. В подобных суровых условиях да с ограниченным научным снаряжением невозможно найти те миниатюрные крупицы доказательств, что он ищет. Остатки тканей в соленой пустыне на солнцепеке? Невозможно. Вода. Нужна вода. Следы примитивной формы жизни могли сохраниться лишь в жидкой среде.

— Заметил ли ты, что мы идем под уклон? — спросил он.

Хокан заерзал в седле и растерянно оглядел белые пустоши.

— Уклон, конечно, слабый. Но он есть, — сказал Лоример. — Я подозревал, что мы на пологом склоне, и подтвердил этим утром с веревкой, когда вы меня нашли. Я привязал ее к палке в одном футе над землей и ушел, натягивая ее. Через семьдесят шагов я привязал веревку к другой палке, подлиннее. Я подтвердил, что веревка прямая, с помощью уровня, сделанного из банки. И только представь: тот конец веревки оказался на семь сантиметров выше. В такой пустоте уклон незаметен, но он есть. И я уверен, что уклон указывает на водоем. Убежден, что если мы продолжим спуск, то достигнем самой нижней точки и найдем воду в засоренном стоке посреди этой белой пустыни.

Они все подвигались вперед. Из-за непрерывного ячеистого узора на соли равнина угнетала еще больше. Несмотря на весь его ужас, единообразный простор мог и успокаивать. Хокан хорошо это узнал на себе — он частенько забывался и становился такой же пустотой, как бездна вокруг, и те мгновения забвения были единственным милосердием пустыни. Но размеренные ячейки словно удушали. Невозможно удержаться от их пересчета, от высматривания узоров внутри узоров, от сравнения толщины линий, от поиска самой маленькой или большой ячейки на виду, от поиска самой ровной, от гадания, сколько еще идти до какой-либо ячейки, от подсчетов, сколько их до горизонта. Сплошные линии, вынуждавшие разум к отупляющим играм, были извращенным напоминанием о безграничности, которой они бросили вызов. Как же Хокана утешало бесконечное ночное небо после тех долгих клетчатых дней! Этот свод раскидывался еще шире пустыни, но хотя бы не дразнил линиями и ячейками с их несбыточным посулом завершения. Предлагала ночь и отдохновение от неизменной белизны — цвета их жажды, а жажда стала всем. После первой вспышки насилия запасы воды пришлось постоянно стеречь с оружием. Со временем, хоть жара не спадала, Хокан заметил, что никто больше не потеет. Его моча порыжела, облегчаться стало больно. Двое уже страдали от галлюцинаций. Теперь Хокан знал человеческий организм достаточно хорошо, чтобы понимать: они умрут через считаные дни.

Точка на горизонте не была миражом, потому что ее видели все. Один из людей следопыта издал хриплый вопль. Другой рассмеялся. Точка стала фургоном. Без животных. Фургон стал развалиной. Вокруг выцветших останков — выбеленные кости волов. На дне фургона — скелеты трех детей и их родителей. Один из мужчин разрыдался. Он все завывал, скривив лицо в мину скорби, но слезы не шли. Он схватил берцовую кость и пытался прибить Лоримера. Заступился только Хокан. Остальные метали глазами молнии, но были слишком измождены для слаженного бунта. Оправившись от шока после неудавшегося покушения, Лоример принялся разбирать старую телегу. Он еле слышно велел собрать как можно больше досок. Никто не шелохнулся.

— Хотите воды? Собирайте доски! — взревел Лоример.

Они раскурочили брошенный фургон, не трогая тел. Сняв покрышку со своего, чтобы освободить место для длинных досок, они погрузили дерево и приготовились отправляться.

— Как ни печально, — шепнул Лоример Хокану, когда они снова тронулись в путь, — по-моему, эти тела — добрый знак.

И он оказался прав. Вскоре после этого они увидели облака у земли. Это напоминало конец света — будто равнины внезапно обрывались и дальше шло только небо во всех направлениях, даже вниз.

— Вода, — сказал следопыт.

Обезумевшие люди помчались к отражению неба. Напрасно Лоример пытался их остановить. Они с Хоканом шли трусцой. Когда они добрались до водоема, мужчины задыхались на берегу рядом с лужицами своей рвоты. Один встал, и его вырвало. Лоример попытался что-то проговорить, но голос ему отказал. Он попытался снова.

— Соленые озера, — сказал он.

— Ты обещал воду, — прошептал следопыт.

— Да, — ответил Лоример. — Разведите костер из досок.

Мужчины на выжженной земле уставились на него так, будто не понимали слов, но, преодолев изумление, взялись за дело. Белые равнины светились ярче костра, сводя его не более чем к судороге в воздухе. Пока спутники трудились, Лоример налил рассол на дно их самого большого котла и поставил в него котелок поменьше, прижав камнем. Затем накрыл большой котел вощеным хлопком, привязал ткань по краю и положил посередине камень, так получив вогнутый конус. Все это сооружение установили на огонь. Скоро рассол закипел. Лоример поправил вощеную ткань. Мужчины таращились на невидимое пламя. Когда клокот сменился дребезжанием, Лоример попросил Хокана помочь снять котел. Они убрали ткань, и, ко всеобщему удивлению, котелок в середине — бывший пустым, когда его накрывали, — теперь оказался полон.

— Питьевая вода, — объявил Лоример, пополняя один из опустевших бочонков. Следопыт недоверчиво сделал глоток. Посмотрел на товарищей и кивнул. Все воззрились на натуралиста в благоговении.

Повторяя процедуру, он объяснил Хокану ее общий принцип — испарение, вес соли, конденсация. Объяснил он и как погибшая семья показала ему, что соленое озеро уже недалеко: вполне очевидно, они скончались примерно в одно время, скорее всего — по одной причине. Он предположил, что все они напились соленой воды, а когда и без того обезвоженных путников стошнило, у них не осталось ни шанса.

Солнце садилось. Ночью они продолжали кипятить воду и восполнили запасы. Полыхающее пламя давало дополнительный повод для радости. Они были почти что счастливы.

Наутро Лоример бродил по колено в озере. Отравленная жижа в низине казалась дистиллятом равнин и небес вокруг — бесцветных и бесстрастно враждебных к жизни. У натуралиста была метровая трубка со стеклянным дном и ручками на открытом верху. Погружая в озеро конец цилиндра с окошком, он мог видеть под водой. Чем и занимался весь день. Иногда он вылавливал камешки. Большинство тут же бросал обратно в воду, но время от времени находил что-то достойное дальнейшего изучения и складывал на берегу. К середине утра там выстроилась вереница одинаковых (по крайней мере, на глаз Хокана) белых камешков. Люди тем временем возвели из шестов и брезента укрытия от солнца и прятались там вместе с лошадьми и ослами. Поначалу они наблюдали за Лоримером с любопытством, но, уловив, сколь однообразна его работа, надвинули шляпы на нос и задремали. Хокан вызвался было помочь, но Лоример, пребывая мыслями где-то далеко, ответил, что у него нет времени объяснять, что ему нужно. К полудню вода, соль и солнце выжгли и освежевали Лоримера до неузнавания. Его дрожащие губы чудовищно распухли. Ему было все трудней сдерживать тремор, рябь вокруг его смотровой трубы превратилась в мелкие волны.

Той ночью, дрожа в мехах, он слезно умолял Хокана не дать его увезти.

— Это пройдет. Это просто солнце, — сказал он, сотрясаясь. — Прошу. Со мной ничего не случится. Если мы уйдем. Я больше никогда сюда не вернусь. В жизни. Обещай. Это. Ерунда. Всего лишь солнечный удар. Скажи им. Деньги. Это. Ерунда. Прошу. Прошу.

Заснул он в слезах.

По-настоящему он уже не проснулся. На рассвете, когда из его снов началось сочиться бормотание, горячка уже сделала из него свою безвольную куклу. Хокан не стал противиться приказу следопыта уложить Лоримера в фургон и уезжать.

8

Новая тяжесть запустения легла на этот и так несчастный край. Безжизненная равнина со множащимися ячейками не менялась. Солнце, как всегда, оставалось пронизывающим и вездесущим, острым и тупым. Лишь одно изменилось в этой неизбывной монотонности — одиночество Хокана, то единственное, что имело глубину в этом плоском и плющащем мире. Лоример угасал среди своих ящиков и банок, и Хокан чувствовал внутри себя дыру едва ли не столь же бездонную, как пустота, поглотившая его во время путешествия через Атлантический океан. По Лоримеру он скучал с тем же чувством (хоть и не с той же силой), что по Лайнусу. Оба его защищали, считали заслуживающим их внимания и даже видели в нем достойные воспитания черты. Но главная добродетель и брата, и натуралиста — их умение наделять мир смыслом. Звезды, времена года, леса — у Лайнуса обо всем находились истории, а через их призму жизнь становилась тем, что можно рассмотреть и понять. Как разбух океан, когда рядом не стало Лайнуса, чтобы оградить огромность словами, так теперь из-за недуга Лоримера пустыня жестоко расширилась до бесконечного ничто. Без теорий друга крошечность Хокана стала такой же безмерной, как простор впереди.

Следопыт уводил их той же дорогой, что они пришли. Он подозревал, что можно и срезать, но у них почти вышла провизия и они не могли себе позволить потеряться. Паек на завтрак и на ужин уре́зали до половины чашки кукурузной каши и печенья. Через несколько дней один спутник залез в фургон, где Хокан выхаживал Лоримера. Он направился прямо к плетеным клеткам с птицами, забрал две и развернулся, чтобы уйти. Хокан схватил его за руку и жестом велел поставить клетки на место. Тот подчинился, но освободившейся рукой достал одноствольный пистолет и приставил Хокану к груди. Его реакцией (позже, по размышлении, поразившей его самого) было не отпустить запястье, а сжать еще крепче. Тот взвел курок. Хокан отпустил. Тем вечером жарили птиц. Хокан ел кукурузную кашу. В дальнейшем они тушили змей Лоримера и варили его кошек. Собак пощадили.

Болезнь так истощила Лоримера, что было почти не разглядеть движения его груди. Глаза угасли глубоко в орбитах; усохшие губы обнажили зубы; кожа на челюстях и скулах натянулась. Лицо превращалось в череп. Вспоминая, как лечили его самого, Хокан выхаживал Лоримера водой с медом, пытался кормить его размягченной кашей, но та оставалась на языке и стекала на подбородок. В тот же день, когда на солончаке запестрела земля, Лоример взглянул на Хокана — не в бреду, куда-то насквозь и вдаль, а глазами, полными, несмотря на неестественно расширенные зрачки, смысла.

— Мы ушли? — с трудом спросил он.

— Прости, — ответил Хокан.

Лоример закрыл глаза и, наконец набравшись сил, снова открыл и попытался улыбнуться. Хокан напоил его с помощью мокрой тряпки. Его друг благодарно кивнул и снова провалился в сон.

В один из редких периодов просветления Лоример дал пару простых указаний по своему лечению. Он просил почаще давать ему воду, даже насильно, когда он без сознания. Под его руководством Хокан изготовил из уксуса, агавы, сушеных шпанских мушек и лавандового масла мазь и обработал волдыри и гнойники. Еще Лоример попросил добавить в медовую воду немного соли и пару капель какого-то препарата. В случае бреда и горячки ему следовало дать три капли тинктуры опия и других успокоительных — Лоримеру ни в коем случае нельзя было волноваться и потеть.

Когда белую землю пронизали прожилки красной глины, Хокан обнаружил, что ему труднее идти. Он вырос из клэнгстонских башмаков, они невыносимо жали. Он срезал мыски скальпелем Лоримера. Пальцы, отделенные от ног, торчали из ботинок, будто слепые черви-альбиносы. Мало-помалу солончак свелся к одной лишь кристаллической ряби на земле. На горизонте показались выжженные кустарники. Абстрактность снова становилась пейзажем. Первый замеченный тетерев взволновал Хокана, словно летающая игрушка.

Лоример все еще оставался бессильным, но просветления благодаря лечению от рук Хокана наступали все чаще, пока он не пришел в себя окончательно. Хокана больше всего тяготила мысль о животных. Ему хотелось признаться, что он не смог их защитить, раньше, чем друг сам заметит пропажу. Запинаясь от страха, он рассказал, что произошло. Натуралист слабо посмеялся через нос.

— Съели. Хорошо. Хорошо. — Он вновь рассмеялся. — Конец гораздо достойнее, чем они бы встретили со мной.

Лоример посовещался со следопытом, просившим освободить его и остальных от обязанностей, когда они в целости доставят его в Форт-Сквиб, в неделе-двух пути к востоку. Эта крепость стала процветающим торговым постом трапперов и переселенцев, и Лоример нашел бы там покой, провиант, свежих лошадей, а то и новую партию, если потребуется. На том и порешили.

Равнины понемногу возвращали свои бурые, красные и лиловые оттенки. Хокана бы не удивило, если бы они вдруг натолкнулись на золотой прииск Джеймса Бреннана у Клэнгстона. Мало-помалу Лоример начал выходить из фургона и в конце концов сидел в седле до конца дня. После одной поездки Хокан помог ему спешиться, и они оказались лицом к лицу. Натуралист в недоумении воззрился на друга.

— Ты меня перерос? — спросил он. — Неужели за последние недели ты стал выше меня? Подойди-ка.

Он измерил всего Хокана, недоверчиво качая головой.

— Сколько, говоришь, тебе лет?

— Не знаю.

— Приблизительно.

— Не знаю.

Лоример, все еще качая головой, записал мерку его черепа, длину позвоночника, длину и обхват конечностей. После разочарования в Саладильо и болезни его склонность дивиться и восхищаться на каждом шагу несколько притупилась, он уже не воспарял к высотам страстного красноречия. Но теперь, когда он поднял глаза на молодого друга, часть того прежнего пыла вернулась. Сверившись с заметками и произведя несколько подсчетов, он сообщил Хокану, что в жизни не видел и даже не встречал в литературе ничего подобного. Его темп роста не знает равных. Лоример напомнил, что вся жизнь — это борьба с тягой гравитации: жизнь есть восходящая сила, что поднимает всякое растение и животное прочь от земли (то же можно сказать и о нравственной эволюции, благодаря которой мы стремимся от первобытных инстинктов к высокому). Любой червяк, ползущий из непроглядной лужицы небытия вверх по тысячелетней спирали мутаций, есть будущее вертикальное разумное существо. Неужели Хокан, дотянувшийся выше всех нас, — пример того, чем могут стать люди?

Процессия шла по скучным равнинам. Выходив Лоримера и ознакомившись с его препаратами, Хокан начал различать слабый медицинский аромат в медно-зеленой полыни. В остальном пустыня — как всегда, неизменная — словно бы опровергала мысль, что они ее когда-то покидали. Лоример большую часть дня писал, часто — прислоняя блокнот к луке седла. Следопыт и остальные люди сопровождали его с холодной формальностью, на расстоянии.

Однажды днем они заприметили прорезавший небо столб дыма. Двое — скорее от скуки, нежели смелости, — вызвались выехать вперед на разведку. Оставшиеся проверили пороховые рожки и зарядили ружья. Никто не говорил, но было ясно — по тому, как они ласкали оружие и ерзали в седлах с нахальным видом неиспытанной отваги, — что они рвутся в бой. Когда двое разведчиков, ускакавших галопом, вернулись вальяжной поступью, следопыт и его люди не скрывали разочарования.

— Просто индейцы, — бросил один разведчик и отпил воды.

— Помирают, — добавил другой, потянувшись за флягой товарища.

Хокан понял, что у индейцев есть шкуры и старые лошади, которые несложно отнять и обменять в Форт-Сквибе. Остальные одобрили план. На лице Лоримера проявилась встревоженная суровость — хоть он не сказал ни слова, он явно возражал против их намерений. Натуралист старался ехать во главе процессии и явно торопился первым добраться до индейцев. На подступе к лагерю они обнаружили, что несколько хижин, подвергшихся огню, сгорели до черных костей. На бесформенных постройках и воткнутых в землю поломанных кольях в безветрии висели рваные шкуры и кожи. Вокруг — ни души. Среди развалин валялись вразброс куски сушеного мяса, тыквы, крашеные шкуры, разнообразные инструменты и прочие вещи, изуродованные до неузнаваемости. Несколько истощенных пони таращились в землю. К незнакомцам, навострив уши, пригляделись несколько собак. Огонь, почти целиком пожравший самый большой шатер и жилье вокруг него, задыхался под тяжестью собственного дыма. Клокочущий черный ручей заливал половину лагеря, а потом выгибался вверх волной, чей гребень развеивался в небе. Собаки вышли навстречу всадникам: одни — с рычанием, другие — с приветственным тявканьем, большинство — с прохладным любопытством.

— Они же были здесь, — озадаченно произнес один из разведчиков.

Следопыт и остальные встали на краю разоренного поселения с оружием на изготовку, без толку выискивая укрытия в голой пустоши. Лоример въехал прямо в дым. Хокан — за ним. В самой гуще они прикрыли лица рубашками. Лоример шепотом велел другу остановиться и поднял руку, требуя тишины. Их то и дело окутывало густое зернистое завихрение. Пепел можно было брать пригоршнями прямо из воздуха. Мир заканчивался за ушами их лошадей. Они спешились, и Хокан последовал за натуралистом в самое сердце дымной тучи. Снизу раздался сдавленный кашель. Оба опустили взгляд, но не увидели и собственных ног. Лоример остановился, наклонился и поднял какой-то сверток. Это был ребенок — с лицом, обернутым сырой тряпицей, как у маленькой мумии. Хокан присел и обнаружил, что дым колышется в полуметре над землей. В грязи, почти придавленные низким черным потолком, лежали с дюжину тел. Дым словно опирался на их спины. Лица скрывались за тряпицами. Хокан подскочил, когда его слабо схватили за лодыжку.

— Сперва дети, — сказал Лоример.

Одного за другим они перетащили всех на свежий воздух. Все были тяжело ранены и не в себе. Один выхватил нож, но вот поднять его сил уже не хватало. Когда Лоример приступил к осмотру ран, подъехали следопыт и еще двое, обойдя тучу кругом.

— Вот же хитрые подлецы, — сказал следопыт. — Заползли под дым и спрятались. Я уж думал, пропали по какому-то индейскому волшебству.

Лоример даже не поднял головы. Он был занят ранеными.

— Мы грузим фургон шкурами. Пони поделим, — добавил следопыт.

— Фургон и пони остаются. Забирайте остальное и уезжайте.

Это повергло следопыта в изумление. Лоример остается? Последовала словесная перепалка из-за пони. Скоро они оба сорвались на крик. Хокан не разбирал слов, но все пререкания прекратились, когда Лоример достал из седельной сумки несколько золотых монет и отослал спутников прочь. Взбешенный следопыт забрал деньги и велел своим людям собирать добычу, но оставить пони. Перед тем как вернуться к пострадавшим, Лоример обратился к Хокану.

— Без моей помощи почти все здесь умрут, — сказал он. — Я остаюсь. Форт-Сквиб всего в нескольких днях пути отсюда. Ступай с ними.

— Я остаюсь.

— Ступай.

— Я помогу.

Лоример кивнул и попросил наложить шину на ногу индейца. Как люди с такими тяжелыми ранами ухитрились спрятаться под дымом — загадка. Размозженные черепа, сломанные кости, разорванные пулями груди и конечности, кишки, с трудом удерживавшиеся трясущимися руками. Как ни странно, многие дети были в сознании и почти не надышались дымом. Когда туча копоти развеялась, немногие сравнительно целые взрослые стали оглядываться, словно очнулись в новом, неведомом краю.

Все были худыми. Одеты — кто во что горазд: кожаные накидки, пончо, штаны, набедренные повязки, блузы, сандалии, башмаки, босые ноги, головные повязки, шляпы, платки. Под кровью они были удивительно чистыми, в отличие от всех белых мужчин и женщин, кого Хокан видел с самого прибытия в Калифорнию. Вплоть до этого времени лица, что он встречал в пустыне, были истерзаны стихиями — огрубевшая кожа, плоть под ней поблескивала, словно отвратительный плод, что со временем неизбежно приобретет структуру и цвет гнилой древесины. Но на этих лицах не виднелось признаков борьбы со средой. Хокану подумалось, что и лицо Лоримера стремится стать таким же.

Он осознал, что всегда представлял эти обширные территории пустыми, — верил, будто они обитаемы только в то короткое время, когда через них едут путники, а за ними следом смыкается, словно океан за кормой корабля, одиночество. Еще он понял, что все эти путники, включая его самого, на самом деле захватчики.

Мужчина с ножом снова попытался напасть на Лоримера, но его повалила боль. Его левая нога была вывернута задом наперед — пятка на месте пальцев, кожа скручена в черную спираль, рваную на лодыжке, где обнажались кость и жилы. В ужасе Хокана оставалось место для изумления и любопытства. Лоример приподнял голову свирепого индейца и утер его покрытый испариной лоб.

— Мы друзья, — сказал он.

Мужчина уставился на него, все еще в ярости. Лоример достал из кобуры пистолет, показал ему, взявши за ствол большим и указательным пальцами, словно грязного зверька, и отбросил прочь.

— Друзья, — повторил он.

Гнев сменился замешательством, но вроде бы индеец понял, что эти двое не желают ему зла. Лоример попросил Хокана принести из фургона инструменты, лекарства и мази. Первым делом они дали успокоительный настой тем, кто страдал от мучительной боли или нуждался в операции. В числе тех, кто оправился быстро, был старик с короткими и очень опрятно подстриженными белыми волосами — исключение среди его длинноволосых соплеменников. Без его помощи Лоример бы не справился. Никто не смел перечить советам или приказам старика. Коротковолосый был если не вождем, то признанным авторитетом, и самые крайние меры, такие как ампутации, не получилось бы осуществить без его поддержки. Он же оказался превосходным лекарем с тонким пониманием человеческого организма, а еще ему удалось спасти от разграбления бесценные припасы — местное обезболивающее из толченых трав и грибов, порошки с чудесными целебными свойствами, прочие снимающие боль мази и припарки. Они с Лоримером обсуждали каждый случай на языке жестов. Хокан смотрел и учился.

Вдобавок к зельям и медицинскому таланту коротковолосый внес два вклада, изменивших отношение Лоримера к хирургическим процедурам и сильно повлиявших на будущее Хокана. Когда натуралист приступил было к первой операции, коротковолосый перехватил его руку раньше, чем скальпель пустил кровь. Он мягко подвел Лоримера к котлу с водой, кипящему на костре. Там лежали его инструменты. Знаками он попросил опустить скальпель в кипяток. Лоример недоумевал, но сделал как велено. Пока инструменты кипятились, коротковолосый мычал мелодию себе под нос. Потом он выловил их деревянными щипцами, стараясь не дотрагиваться до тех частей, что коснутся пациента. Второе — он вымыл руки. Для этого он воспользовался крепким спиртным напитком, уцелевшим после нападения. В отдельных случаях той же жидкостью он промывал раны. Две эти процедуры — кипячение инструментов и мытье рук — повторялись перед каждой операцией. Со временем удивленный Лоример пришел к выводу, что ритуалы знахаря как-то связаны с невероятно низким числом заражений.

— Наши ученые мужи под сводами академий не поняли того, что этот мудрец узнал, наблюдая за природой: гниение, процветающее в ране, и болезни, проникающие в открытые травмы, можно пресечь на корню. Само семя недугов можно сварить и стереть раньше, чем оно пустит корни в плоти.

Память Хокана о том, что следовало за первой операцией, замазали кляксы крови, но образы за красно-черными завихрениями обладали хирургической точностью картины, написанной кистью с одним волоском. Они до рассвета добывали дробь, засевшую в глубочайших волокнах ткани, прилаживали друг к другу зазубренные края сломанных костей, возвращали на место внутренности и латали животы, прижигали раны раскаленным добела железом, отпиливали руки и ноги, сшивали висящую на мышцах и жире кожу в округлые культи. Погрузившись в дело, Хокан обнаружил совершенно незнакомую ему бесстрастную скрупулезность. Это отстранение, чувствовал он, — единственно верный метод лечения. Что угодно другое, начиная с сочувствия и сострадания, лишь принизит боль, приравняв к воображенным мучениям. Узнал он и то, что жалость неутолима — ложная добродетель, что всегда жаждет больше страданий, лишь бы показать себя во всей безграничности и красе. Ощущение ответственности разоблачило его основополагающее несогласие с доктринами Лоримера. Натуралист заявлял, что вся жизнь-де одинакова и в конечном счете едина. Мы происходим от других тел и обречены стать другими телами. Во вселенной, сделанной из вселенных, часто говаривал он, иерархия теряет смысл. Но теперь Хокан почувствовал святость человеческого тела и считал даже мимолетный взгляд под кожу кощунством. Это не тетерева.

Когда стемнело и проводить операции стало невозможно, Лоример подошел с ружьем к ослу, спокойно прицелился ему в голову и застрелил на месте. Двое легко раненных помогли разделать животное. Слабым дали выпить теплой крови. Те, что поздоровее, сами отбирали себе куски: вынув и съев язык, печень и поджелудочную железу, они переламывали бедренные кости и сосали мозг. Поджарив ребра и посолив оставшиеся съедобные куски, Лоример сварил голову осла и потом накормил бульоном самых немощных. Две женщины испекли некий змеистый хлеб. Для этого они скатали из теста длинную веревку и закрутили спиралью на палке, установив ее над костром под углом, на перекрестье из двух других палок. Палку регулярно поворачивали и наконец сняли с огня. Закрученный хлеб пустили по кругу, и каждый отламывал себе со спирали виток, обугленный снаружи и сдобный внутри.

Той ночью, когда пациенты после лекарств заснули, коротковолосый и Лоример разделили калюмет. По предложению натуралиста, не желавшего оскорблять их хозяина, Хокан тоже сделал пару затяжек. Малина, моча и мокрый пух. Он тайком прокашлялся через нос и почувствовал, будто живот давит на небный язычок.

Лоример пытался узнать, не белые ли напали на поселение. Он передал вопрос пантомимой и рисунками углем. Коротковолосый, сосредоточившись на ворошении табака в трубке, не обращал внимания. Лоример разыграл нападение, задействовав Хокана и бесстрастного старика как актеров. После все более горячих и абстрактных попыток коротковолосый встал, приложил пальцы к щеке Лоримера и произнес: «Вусте». Потом подошел к Хокану и, обведя рукой все его тело, повторил то же слово: «Вусте». Показал на них обоих и в третий раз сказал: «Вусте». Наконец он взял руку Лоримера, как винтовку, прицелился в раненого, лежащего в тенях, и выстрелил. «Вусте».

Шли дни, и те немногие, кто перенес легкие ранения, начали прибирать и восстанавливать поселение. Иглами из костей и нитями из кишок они превращали лохмотья в лоскутные одеяла, а одеяла — в шатры. Дети трудились над собственным лагерем — меньшей копией настоящего, из обрывков кожи и ткани. Возможно, оттого, что миниатюра подчеркивала безграничность вокруг, она казалась плотнее, нагруженнее действительностью, чем настоящий лагерь. Несколько раз на дню дети просили Хокана обойти игрушечные шатры, и все, включая взрослых, бесконечно веселились от того, как здоровяк увеличивается на их фоне еще больше.

В конце концов стало понятно, что каждый третий раненый умрет. Их раны радужно переливались от гангрен, а мозг пожирали инфекция и жар. Коротковолосый готовил их к уходу, тщательно обмывая, расчесывая волосы и нанося масло с запахом сирени. Если раны позволяли, облачал соплеменников в те немногие ценности, что бросили грабители: раскрашенные камешки, перья и резные кости (то, что осталось именно это, лишний раз подтвердило, что напали белые — вусте). Тем, кому хватало сил стоять, по сменам молились за умирающих. Они напевали что-то вроде колыбельной почти неслышным мычанием. Удивительная песня — не только своей красотой (ее мягкость была больше связана с осязанием, покалывающим воздухом, чем слухом), но и во многом — длиной и композицией. У нее не было припева. Ни одна часть мелодии (или, насколько мог уловить Хокан, слов) не повторялась. Она все струилась изменчивым ручейком. И пели ее днями напролет в группах по трое или четверо, хором, не упуская ни ноты, ни паузы, ни слова. Когда заканчивалась одна смена, другая подхватывала без малейшего перерыва или перехода. И всякий раз, кто бы ни пел, соблюдалась поразительная точность — без единого зримого сигнала для перемен, будто их ртами управлял единый разум (Хокану вспоминались стаи, когда сотни птиц или рыб резко сменяли направление, вспархивая и всплывая ровно в одно и то же время безо всякого предупреждения). Если песня и шла по кругу, то изгиб был таким длинным и незаметным, что повторы не цепляли слух. Но будь то бесконечная песня или мелодия, выдуманная неизмеримо долгими хорами, Хокан с трудом представлял себе, как возможен такой подвиг памяти. Ему приходило в голову, что певцы сочиняют на ходу, обмениваясь каким-то кодом, — к примеру, за определенным звуком определенной длины могла следовать лишь определенная нота определенной продолжительности (и то же относилось к словам), так что мелодия и стихи целиком заключались в семени первых нот и слов. Но эта система не объясняла богатство и сложность колыбельной, а если и объясняла, свод правил было бы запомнить не проще, чем бесконечную песню.

Умер первый пациент. Его все больше корежила инфекция, пока не задушило насмерть острое воспаление шеи и головы. Опустив ему веки, натуралист посмотрел на лагерь и на своего подопечного с заметным опасением.

— Надеюсь, они понимают, что мы старались как могли, — пробормотал он.

Отклик племени на смерть этого молодого человека удивил: его друзей и родных не разгневал такой итог лечения. Ни злости, ни жалобного плача, ни даже слез. Хокан поразился, насколько их траур походил на то, как скорбят в Швеции. Он отчетливо помнил смерть младшего брата. Родители и немногие далекие родственники демонстрировали на похоронах ту же скудную печаль, что и эти люди, теперь ходившие вокруг покойника с таким видом, будто его не замечают. Их суровые лица словно намекали, что скорбь попросту превосходит мир известных чувств и, следовательно, в знакомых выражениях боли нет нужды. Их глаза не туманились от слез, а непокорно ожесточились, тихий гнев не давал смотреть друг на друга. Коротковолосый раздел труп. Те, кто случился поблизости, разделили его вещи, которые им подходили. Тело переложили на полотняные носилки и унесли в закат. Никакой похоронной процессии — только коротковолосый и его товарищ с носилками. Оставшиеся как будто позабыли покойника, стоило ему скрыться из глаз. Вернулись к своим делам, переговариваясь как ни в чем не бывало. Их взгляды смягчились.

Убедившись, что пациентов можно ненадолго оставить без присмотра, Лоример последовал на почтительном расстоянии за носильщиками. Хокан присоединился. Они прошли километров пять по упрямой пустыне. Пыль. Полынь. Небо. Время от времени — намек на разговор носильщиков. Солнце садилось без фанфар — просто вдруг стемнело. Оловянный лунный свет был не больше чем ароматом в ночи. Вдруг — на месте, ничем не отличавшемся от любого другого, — носильщики остановились, сняли тело, сложили носилки и безо всякой церемонии развернулись и ушли. Остановились рядом с Лоримером и Хоканом и предложили им сушеное мясо и глянцевую мякоть кактуса — первая сладость в их рту за многие месяцы. Сжевав наконец неподатливое угощение, они переглянулись, словно надеялись, что кто-то заведет разговор. Коротковолосый взглянул на убывающую луну. Взглянули и Хокан с Лоримером. Человек с носилками — нет. Коротковолосый что-то сказал, что Хокан перевел для себя как «ну ладно», и направился с товарищем обратно к поселению. Лоример кивнул Хокану, и они подошли к телу. Он еще не видел ничего настолько мертвого, как изувеченный труп, брошенный между ночью и пустыней. Гниющий, забытый, уже почти ничто.

— «И будут трупы твои пищею всем птицам небесным и зверям, и не будет отгоняющего их»[7] — подумать только, и это одно из самых страшных проклятий Бога. Но задумайся. Ни могилы. Ни сожжения. Ни обрядов. Мясо для чужих клыков, — произнес Лоример с отголоском былой страсти. — Можешь себе представить? Можешь себе представить облегчение? Сумеем ли и мы хотя бы посмертно увидеть тело без толики суеверий, голым, какое оно и есть? Материя и больше ничего. Увлекшись дальнейшим существованием ушедших душ, мы и забыли, что бессмертными нас, напротив, делают кости и плоть. Практически уверен, что его не стали хоронить, чтобы облегчить переход в птиц и зверей. К чему памятники, мощи, мавзолеи и прочие тщеславные спасения от тлена и забвения? Есть ли дар величественнее, чем накормить собой соседей по миру? Есть ли монумент благороднее, чем живая гробница койота или парящая урна падальщика? Что сохранит тебя надежнее? Что воскресит буквальнее? Вот истинная религия — знание, что меж всем живым есть связь. Стоит это осознать, как уже не о чем скорбеть, ведь, хоть ничего не вернуть, ничего на самом деле и не утрачено. Можешь себе представить? — спросил Лоример вновь. — Облегчение. Свобода.

В следующие дни скончались еще четверо, и каждого унесли в пустыню в сумерках.

Выжившие исцелились. Нескончаемая колыбельная прекратилась. Пускай изувеченные и искалеченные, но все пришли в сознание, а если их и мучила боль, то им хватало сил ее скрывать. Среди калек был и тот, что пытался зарезать Лоримера. Заражение прокралось от его лодыжки — этого смерча костей, жил и мяса — вверх по икре, и ногу пришлось отнять ниже колена. Восстановив силы, он сразу призвал Лоримера к себе. Сел с великим усилием и гримасой боли. Переведя дух, он произнес серьезную речь — краткую, но прочувствованную. Договорив, он высыпал содержимое кожаной торбы. На его ладонях лежали две дюжины зубов, целые и с корнем, одни — посеревшие, другие — пожелтевшие, все — матовые и огромные. Один занимал всю его ладонь.

— Ужасные ящеры, — сказал Лоример с рассеянным восхищением. — Вымершие рептилии. Подобные драконам существа, сгинувшие, стертые с лица земли вскоре после зари времен.

Некоторые зубы были поломаны или сколоты, но калека показал несколько больших в превосходном состоянии. Он посмотрел на Лоримера и протянул свои сокровища, присовокупив торжественное слово. Лоример отказался. Калека с жаром настаивал. Это повторилось несколько раз, пока натуралист не понял, что отказ от подарка — не только большое оскорбление, но и вреден для здоровья пациента: спор выпил из него почти все силы. Лоример принял зубы, и индеец откинулся на спину с физическим и духовным облегчением. Лоримера подозвала индианка по соседству и сама достала кошель. У нее зубов было меньше, и всего один, продемонстрированный с большой гордостью, безукоризненный. И снова Лоримера, исцелившего ее пулевое ранение в живот, просили принять сокровища. Один за другим пациенты подзывали его и с короткой церемониальной речью вручали россыпи драконьих зубов. Никто не был так богат (ни по качеству, ни по количеству), как первый с ампутированной ногой. На пути через импровизированную палату Лоримеру пришлось собирать подношения в шляпу. Скоро горка беловатых осколков напоминала уже не зубы, а какого-то неизвестного науке моллюска или патроны для еще не изобретенного оружия.

— Есть ли валюта лучше? — рассуждал вслух Лоример по дороге обратно к фургону. — Ведь их нельзя выпускать (те существа давно вымерли), и их количество строго ограничено, а значит, зубы никогда не потеряют свою ценность. Тот же принцип у золота или бриллиантов. Но это намного ценнее. И напоминает нам, что все живое, как и товары, имеет ценность ровно потому, что взаимозаменяемо. — Он окинул взглядом кости-кинжалы. — Идеальный стандарт.

Жизнь в поселении постепенно пошла своим чередом. Раненые были вне опасности, шатры и хижины — восстановлены. Уважение к Лоримеру и Хокану рассеялось, и в конце концов на чужаков перестали обращать внимание. Единственным исключением во всеобщем равнодушии был Антим, одноногий воин, — чудесным образом восстановивший силы и теперь даже ездивший на коне. Он сделался фанатически предан Лоримеру и помогал ему во всем, в чем только возможно. Они много времени проводили вместе, и натуралист с привычной легкостью быстро усвоил азы языка Антима.

Дни напролет Хокана снедало желание отправиться на восток. Казалось, будто с каждым днем расстояние, отделяющее его от Лайнуса, увеличивается. К тому же после того, как он начал помогать Лоримеру с ранеными, возникла новая причина торопиться. Вплоть до этого его тоска по брату переплеталась и часто сливалась со страхом: ему не хватало Лайнуса, да, но не хватало и его защиты. Теперь же Хокан страшился не за себя, а за брата. Томило гнетущее ощущение, что это он нужен Лайнусу, это он должен прийти старшему брату на помощь (это волнение, заметил Хокан, росло вместе с его медицинскими навыками). Но знал он и пустыню, достаточно, чтобы понимать, что не сможет двинуться в путь один без провизии и вьючных животных. Оставалось только надеяться, что вскоре решит уйти и его друг — и что направится он на восток. Наконец однажды днем Лоример объявил, что пора трогаться.

— Я возвращаюсь в Саладильо. Антим предложил помощь.

Хокан почувствовал, как у него стынет кровь. Он сделал вдох, окинул взглядом равнины в поисках, за что ухватиться. Лоример положил ему руку на плечо.

— Не волнуйся, мой дорогой друг, — сказал он. — Ты отправишься в Нью-Йорк на коне со всеми припасами. Антим чувствует себя обязанным и перед тобой, он отдаст одного пони, а я снабжу тебя всем необходимым.

— Пожалуйста, не возвращайся на озеро.

— Я должен. Я знаю, ты понимаешь.

Хокан мог только опустить глаза.

— Покинув Саладильо, я думал, что единственный шанс найти первобытное создание утрачен навсегда. Как бы я еще вернулся в тот запустелый край? А теперь Антим говорит, что может меня отвести, может доставить к щелочному озеру. Как отказаться? Я должен найти это создание — единственное в мире, достойное имени «создание», ведь это единственный поистине созданный организм. Все остальные — лишь всё более исковерканные репродукции того основоположника. Ты понимаешь, что будет значить такое открытие. Как можно отказаться?

Хокан получил пони и одного из ослов Лоримера со всем необходимым. Натуралист посоветовал сделать крюк перед тем, как повернуть на восток. Пройдя около двух недель на север, Хокан выйдет к реке (в чем как раз будет срочно нуждаться), а спустя еще несколько дней — на крупную тропу поселенцев: даже если сбиться с курса, пропустить эту линию, растянутую от побережья до побережья, попросту невозможно. И тогда остается только двинуться против потока колонистов, а там через несколько месяцев Хокан достигнет Атлантического океана. Даже если выйдут все припасы и заболеют животные, поселенцы его выручат, а закончись у него деньги, можно недолго у них поработать (хотя тогда его отнесет на запад, но те караваны ходят медленно) и затем продолжить путь. Благодаря постоянному притоку первопроходцев это самый безопасный маршрут. И, добавил Лоример с улыбкой, из-за бурного ручья поселенцев, двигающихся в противоположном направлении с фургонами, волами, мебелью, лошадьми, скарбом, женщинами и скотом, даже покажется, будто это мир движется, а Хокан стоит на месте.

В утро прощания натуралист подарил другу немного золота, пачку банкнот разных номиналов и лакированный жестяной футляр.

— Орудия твоего ремесла, — сказал Лоример, когда Хокан открыл футляр. В нем лежали склянки, бутыльки, скальпели, иглы, нить для швов, зажимы, пилы, ножницы и прочие хирургические инструменты. — Ах да, и чуть не забыл, — добавил Лоример, пошарив в карманах. — Из тебя безнадежный навигатор. Есть ли у тебя другие таланты? Безусловно. Но куда там отличить право от лева — я потрясен, что ты отличаешь верх от низа! А потому — вот, — сказал он, вручая Хокану серебряный компас. — Его подарил мне мой учитель Блюме, а теперь он твой.

Их последние совместные мгновения прошли над стрелкой — Лоример объяснял своему другу, как найти север.

9

Верхом на пони рядом с маленьким осликом Хокан смотрелся великаном. Его одеяние только прибавляло эксцентричности. Ко времени, когда он покинул поселение, обнаружилось, что он шагу не может сделать без того, чтобы не порвать что-нибудь из своей тесной одежды. На прощание женщины залатали и перешили ему рубашку и штаны, сохранив первоначальную ткань и фасон, но добавив новые материалы — отрезки от шатров, обрывки от старых одеял, лоскутки, которые они ткали, когда не хватало обрывков. В итоге вышел несколько бесформенный, но прохладный и удобный наряд, чье происхождение было невозможно определить: европейский крестьянин, калифорнийский траппер и кочевой индеец в одном флаконе. Коротковолосый, оказавшийся опытным сапожником, починил и взрезанные башмаки, удлинив подошвы на пять сантиметров и заменив верхние части мягчайшей оленьей кожей: получилось что-то вроде странных мокасин с каблуками. Наконец, дети украсили его фетровую шляпу красочной лентой с переливающимся черным пером.

Странствовать через гудящую пустыню было все равно что погрузиться в состояние транса, непосредственно предшествующее сну, когда сознание призывает все оставшиеся силы, только чтобы заметить мгновение собственного растворения. Слышалось лишь, как копыта толкут тонкий слой почвы — камень, и без того измельченный годами, кости, перемолотые стихиями, прах, развеянный шепотом по равнинам. Скоро и этот звук слился с тишиной. Хокан почаще прочищал горло, чтобы убедиться, что не оглох. Поверх твердой мели пустыни — недобрые небеса и крошечное солнце, эта плотная четкая точка.

И все же, несмотря на свое неподатливое единообразие, теперь пустыня предстала в глазах Хокана совсем другой. От компаса, греющегося в его кармане, во все стороны света раскинулись невидимые лучи. Равнины уже были не голыми, а разлинованными чертами определенности, твердыми и несомненными, не хуже улиц и проездов. Знание, куда он движется, уверенность, что там, за окоемом, его встретит вереница поселенцев, что он сможет сложить костер и приготовить приличное кушанье, звук, с каким во флягах плещет вода с каждым шагом осла, вес полного кошелька в кармане, чувство, что пустыня уже не столь чужеродна, — все это превращало равнины в территорию, которую можно преодолеть и покинуть, вместо прежней удушающей пустоты, осушенной от всего, включая само пространство.

Впрочем, по важности ничто не могло сравниться с собственной лошадью. На этой лошади — его собственной — он поднялся выше большинства людей: ни у кого в Швеции, даже у самого могущественного человека на его памяти — управляющего, собиравшего подати с его отца, — лошади не было. То, что Пинго — а именно так, по словам Антима, звали лошадь — лишь отощалый пони, которого не удосужились забрать грабители, и что у него нет ни седла, ни уздечки (вместо них ему на челюсть надели жгут из шкур), отступало в тень. Хокан стал больше и свободнее. Почувствовал — возможно, впервые в жизни — гордость. И неважно, что в пустыне никто не увидит, как он облагородился. Это удовлетворение не требовало зрителей. Впрочем, одной пары глаз ему все же недоставало. Если б его только видел Лайнус — как он восседает на гнедо-чалом скакуне, да еще с ослом на поводу! Хокан баловал Пинго как только мог в своих стесненных обстоятельствах. Всегда следил, чтобы тот отдыхал, и несколько раз на дню обмахивал куском грубой холстины. Он бы сам недопивал, если бы чувствовал, что Пинго страдает от жажды. А тот взамен редко причинял хлопоты. Это было послушное животное, хоть и бессильное перед своим прожорством. Стоило грузному пони заприметить куст позеленее, как он направлялся прямиком к нему, как бы ни тянул Хокан за поводья, и замечал веревку, только объев все нижние листья, что поменьше и нежнее. Чтобы проверить, что собрал все до крошки, он фыркал на песок, упирался и искал остатки на ощупь губами. Убедившись, что больше глодать нечего, он поднимал голову и возвращал Хокану власть над их курсом. В конце концов, наблюдая, какое удовольствие приносят Пинго пиршества (и всегда стараясь угодить ему), Хокан стал уступать каждый раз.

Через несколько дней после отъезда на Пинго напал понос. Заподозрив причину болезни в листьях, Хокан старался не подпускать его к ним. Но, как бы он ни тянул его голову прочь от кустарников, Пинго все равно всасывал ползучую листву с песка. Пони стало хуже. Надеясь воспроизвести те же симптомы у себя, Хокан сорвал пригоршню листьев с нижней части куста и съел. Они были горькие и жевкие, как маленькие дохлые языки. Он ждал. Ничего не случилось. Прошло три-четыре дня, и Пинго заметно схуднул. Круп торчал из истощенной туши. Изменилось и его поведение. Он вытягивался так, словно хотел помочиться, и долго стоял на месте, затем бил копытом в землю и, наконец, ложился и катался, не заботясь о наезднике, который приучился — после того, как его пару раз едва-едва не раздавили, — спешиваться в прыжке при первом признаке припадка. В конце концов Пинго стал слишком болен, чтобы нести человека, и Хокан вел его на поводу, когда тот вообще мог двигаться. Состояние пони ставило Хокана в тупик. Он то и дело ощупывал ему брюхо, но не находил ничего странного. И все же было ясно, что Пинго умирает. И вот однажды утром, поддавшись отчаянию после бесплодного осмотра, Хокан приложил голову к боку пони скорее на любящий, чем клинический манер. И услышал шорох, баюканье накатывающих на песчаный берег волн. Он прижался ухом ниже. Мирный берег. Шуршащий шепот песка в прибое. Безмятежное побережье в кишках лошади. Он надавил кулаком на живот и снова приложил ухо к боку. Ропот песка усилился. Хокан опустошил один кожаный мешок и остаток дня шел за пони. Под вечер Пинго наконец опростался, и Хокан поймал образец в мешок. Пристально изучив навоз и не придя ни к какому выводу, он наполовину наполнил мешок водой, завязал, потряс и дал содержимому осесть. Немного погодя сунул руку, стараясь не взбаламутить жидкость, и достал до дна. Толстый слой песка. На следующий день Хокан несколько раз повторял осмотр, и всегда — с одним результатом. Он пришел к заключению, что пони, выкапывая нежные листья из-под кустарников, поедал непривычное количество песка. К этому времени Пинго уже мучился от острой рези. Хокан не видел другого выхода, кроме как вскрыть животному брюхо, сделать надрез на большой кишке, вымыть песок и зашить обратно. Такая операция без посторонней помощи и с ограниченным инструментарием, знал он, чревата опасностью, и шансы Пинго на выживание после подобной рудиментарной процедуры чрезвычайно малы. Но знал Хокан и то, что, если не делать ничего, колики вскоре прикончат пони.

На заре (он не хотел упускать ни единой секунды света) он дал Пинго с мешком мягких листьев несколько капель успокоительной тинктуры Лоримера. Скоро глаза пони сузились и почернели. Он словно щурился вглубь себя. Затем оскалился пустыне. Хоть его задние ноги подламывались, Пинго тронулся с места. Его было невозможно остановить — он не чувствовал натяжения веревки и даже волок за собой Хокана, повисшего у него на шее и взрывавшего пятками песок. Пинго безрадостно заржал, словно старая курица или уставшая ведьма. Киа, киа, киа, киа. Хокан пыхтел от натуги. Ослик смотрел на них, спокойно удивляясь утрате приличий. Пинго сел, близоруко вперившись в пустоту. Хокан пытался поднять его на ноги ласковыми словами. Внезапно, словно его хлестнул невидимый кнут, пони вскочил и продолжил исступленный марш. Киа, киа, киа, киа. И вновь Хокан вцепился ему в шею. Казалось, сила пони растет с его замешательством. Ослик стал пятнышком на горизонте. Это они ушли так далеко или ослик двигался в противоположном направлении? Хокан сумел дать Пинго еще пару капель препарата. Студенистые ноги растаяли окончательно, пони повалился на бок. На всякий случай Хокан его стреножил и побежал обратно к ослу. Тот не двигался с места.

Вернувшись к пони с ослом и инструментами, Хокан расстелил вощеный брезент, вскипятил инструменты в мутной воде (мыча под нос, как коротковолосый индеец), вымыл руки, как мог, и полностью разделся. Проделав длинный надрез на животе пони, он без труда нашел большую кишку. На самом деле она оказалась намного больше, чем он мог себе вообразить, — толще человеческой ляжки. Он запустил руку по плечо в брюхо пони, чтобы подцепить кишку и поднять, но она оказалась слишком тяжелой и скользкой. Вдобавок стало ясно, что потроха чрезвычайно деликатны и порвутся при грубом обращении. Скоро он весь покрылся потом, кровью и еще чем-то вязким. В этой бережной борьбе с исполинской змеей он смог вытянуть из брюха самую податливую часть большой кишки. Она свесилась из туши и вывалилась на парусину. Он сделал надрез длиной с ладонь и разглядел содержимое. Пинго наглотался ужасно много песка. Хокан промыл кишку, чуть не израсходовав весь запас воды. Затем зашил кишку и вернул на место. Теперь, без песка, она была куда легче, и вернуть орган на место не составило труда.

В качестве предосторожности первые два дня Хокан не давал стреноженному пони подняться с земли и продолжал поить успокоительным в небольших дозах. Когда Пинго пришло время подняться, он оказался сильнее, чем ожидалось. И все же Хокан понимал, что только через несколько недель конь сможет проходить те дальние расстояния, что они покрывали каждый день. И у них вышла почти вся вода. По словам Лоримера, они должны были прийти к реке, и, учитывая, сколько они уже прошли, она не могла быть далеко. Хокан оставил Пинго еду и воду в бочонке, зарытом по край, чтобы тот ненароком ее не разлил, привязал к прочному кустарнику на длинную веревку и, на случай если это подведет, стреножил короткой веревкой. И все равно перед уходом Хокан колебался и то и дело оглядывался на неподвижный силуэт, пока его не размыли и не стерли далекие волны разогретого воздуха.

Река — бурая линия медленной мутной воды — оказалась в каких-то двух днях пути. Хотя растительность на берегу демонстрировала ту же суровость, что пустыня требовала от всего живого, Хокана она порадовала своей зеленью — а ослик даже нашел траву, которую можно было нарвать для Пинго. В низких, переплетенных ветками деревьях — единственном убежище на мили вокруг — прятались птичьи гнезда, полные яйцами, по большей части — бледно-оранжевыми с охровыми пятнами. Хокан пару съел, а около двух дюжин разных размеров и цветов завернул в тряпку с собой. Он вернулся на берег и пытался удить с помощью хирургической нити и изогнутой иглы, но после долгого ожидания выловил только мелкую и зловонную донную рыбешку. От каждого шага по берегу разносился громкий хруст. Хокан поворошил песок мыском башмака и обнаружил, что берег весь покрыт ракушками, моллюсками, поселившимися на мели, в паре сантиметров под поверхностью. Он разжал одну и осмотрел слизняка внутри. Тот больше напоминал единый орган, чем тело из разных частей. Хокан выковырял моллюска из раковины и опустил себе в рот, стараясь не жевать и не чувствовать вкуса. Без особого труда он нарыл еще множество таких же и побросал в лохани, уже пополненные взбаламученной водой. Мешки он набил травой и яйцами и скоро отбыл с ослом в обратный путь.

Верный безропотный Пинго ждал у кустарника там, где его и оставили. Ему хотелось пить, но в остальном он выглядел поздоровее. Швы заживали, но, хоть он и стал игривей, ходить ему было по-прежнему очень больно.

Так их бивак понемногу стал постоянным лагерем. Хокан расчистил поляну посреди широкого кустарника и натянул над ней парусину, соорудив низкое тенистое укрытие, где большую часть времени и лежал, одурев от жары. Каждые дня три он возвращался с ослом к реке и привозил воду, моллюсков, яйца и траву, поэтому, несмотря на долгую задержку, их собственная провизия по большей части оставалась нетронутой. Состояние Пинго тем временем ухудшалось. Ужасно зудели швы. Он разодрал себе грудь и бока из-за множества попыток почесать шрам зубами, и часто приходилось завязывать ему пасть. Эти припадки только усиливались, а швы распухали и краснели, словно изнутри давила какая-то твердая и в то же время хрупкая сила. У Пинго выпучились глаза. Если Хокан не обрабатывал рану, то умасливал пони попить воды или закрывал его от солнца. Чуть ли не весь день он проводил, положив щеку на шею пони, чувствуя, как под шкурой подергивается плоть. Наконец у Пинго не выдержали ноги, и он лег. От дыхания остался изломанный шорох — словно в проржавевшей трахее перекатывались жухлые листья. Глаза чуть ли не лезли из орбит. Рана жила собственной жизнью — теплая и мальвовая, натянутая и пульсирующая.

Личинка показалась из-под шва в тот же день, когда у Пинго начались галлюцинации. Хокан вытянул ее и увидел, что в ране кипит целое гнездо червей. Позже в тот день уши Пинго затрепетали, словно кишели изнутри насекомыми. Потом он тряс головой и хлестал хвостом по крупу, отгоняя невидимых слепней. Потом попытался встать, но не смог. Потом закричал. Ничего подобного Хокан еще не слышал. Два скрежещущих друг о друга чудовищных лезвия. Пинго кричал, пока не надорвал легкие. Потом закричал еще. И еще, и еще. Хокан обнял за шею пони, чьи горячечные глаза высасывал из глазниц горизонт. Пинго все кричал, на его горле дыбились вены и связки. Хокан стискивал его сильнее и плакал. Крики прекратились только после большой дозы успокоительного. Когда Пинго потерял сознание, Хокан перерезал ему полую вену и каротидную артерию, скатал свою парусину и ушел.

10

Он не видел собственного лица с самого Клэнгстона. Лишь осколки отражения на лезвиях, мутные пятна на крышках, дрожащие образы на воде или выпуклые карикатуры на стакане — но не полную истинную картину своих черт. А теперь оно лежало в пустыне. Его лицо.

Шагая рядом с ослом, он пересек мелкую речушку и еще несколько дней двигался на север без происшествий. Хокан уже привык к тем иллюзиям, что пустыня сотворяла из песка. Не раз видел, как вдали возникают озера и развеиваются, стоит подойти; не раз дарующие надежду или внушающие страх силуэты на горизонте оказывались не более чем туманными призраками марева. Но вот этот ослепительный свет от земли не походил ни на что, и его странность подтверждала его действительность. Не просто блик, а словно застывшая вспышка, приостановленный в кульминации взрыв. От яркой белизны резало глаза. Приближаясь к немой нескончаемой детонации в песке, Хокан, хоть смотреть на нее прямо было больно, все же понял, что она чуть приподнята от земли. Уже скоро он достиг полыхания. Это было зеркало на открытой дверце большого гардероба. Шкаф валялся на задней стенке, распотрошенный, а открытая дверь свешивалась на петлях под углом. Хокана впечатлило изящество гардероба — чувственные спирали и завитки, правдоподобные лапы и когти, пухлые херувимчики и цветы. Это была самая мягкая поверхность, что он касался за долгий путь по ноздреватой, подобной пемзе пустыне. Несмотря на глубоко интимную — даже супружескую — ассоциацию, шкаф напоминал и о людном мире, светской утонченности, какую Хокан мог только воображать. Вообще-то этот шкаф был самым материальным воплощением удобств цивилизации, которые ему никогда не выпадал случай пощупать и рассмотреть. Когда он наклонился провести пальцами по черному дереву, его положение по отношению к зеркалу изменилось. Солнце уже не падало на стекло, и он наконец смог в него заглянуть. Не сразу он смирился с тем, что видит свое лицо. Многие старые черты ушли, пролегли новые, и ему пришлось еще поискать себя в этом образе у ног. Над губой нависла рыжая тень усов, подбородок и впавшие щеки пестрели робким обещанием бороды. При виде истощения и выступающих костей он вспомнил о зубах. С немалой тревогой раскрыл он потрескавшиеся белые губы. Только рот, влажный и красный, и не тронула во всем его организме засушливая пустошь. С облегчением найдя зубы здоровыми как никогда, он вернулся к странному лицу, что недоумевающе смотрело в ответ. Он весь усох и сморщился — солнце выжгло в коже глубокие складки. Глаза вечно щурились, но не в намеренной угрюмости. Теперь это его лицо: изборожденное постоянным прищуром человека, стоящего перед ослепительным светом или неразрешимой задачей. А глаза, почти невидимые в узком овраге под насупленным лбом, смотрели больше не пугливо или любопытно, а бесстрастно голодно. Почему — того не знал он сам.

Прежде чем пойти дальше, он почувствовал искушение разбить зеркало и прихватить осколок с собой, но величие гардероба остановило его. Подумал он и о том, что когда-нибудь за мебелью обязательно вернутся хозяева. Хокан бросил взгляд на прощание и ушел.

С каждым днем продвижения на север трава становилась все обильней, а земля наконец пожелтела. Вода попадалась чаще, но пил он по-прежнему с почтением. Мушки и москиты гнали его с ослом вперед — они так лютовали вне защиты дымящего костра, что однажды осел сорвался с места вскачь через равнины. Впрочем, деревья и густые кусты скудели, и скоро у Хокана кончилось топливо. Теперь он перешел на сушеное мясо и сырые грибы. Псы, грызуны и птицы стали привычным зрелищем в этом травяном просторе, тягавшимся с самим небом, и Хокан ощутил радость оттого, что снова был живым среди живых.

Спустя пару дней, когда пустыня уступила прерии, Хокан наткнулся на кресло-качалку, скрипевшую посреди глуши под рукою ветра. Долгое время, приближаясь, он не мог понять смысл кресла, словно это не предмет, а слово на странице, сложенное из тех символов, что навсегда останутся для него шифром. Хокан не сводил с него глаз. Что значит кресло? Он подошел и коснулся его. Сел. Обширные равнины отступили. Он почувствовал себя вне своей стихии, и в этом сквозило что-то волнующее и комичное. Но в то же время почувствовал он себя как никогда одиноким — меньше, хрупче.

Хокан не вел счет времени, но верил, что, согласно указаниям Лоримера, уже скоро выйдет на дорогу. И в самом деле, через три-четыре дня после встречи с креслом-качалкой Хокан наконец наткнулся на тропинку. Он ничего не мог понять. Если поселенческие обозы — целые странствующие города, то эта колея словно знала только пеших путешественников и была глубиной всего в ладонь. Ее никак не могли протоптать волы и фургоны, и все же из-за своей прямоты она могла быть только искусственной. Он шел по ней несколько миль на север, как вдруг впервые увидел за кустами на небольшом пригорке бизонов. Они шли один за другим по тропинке, гуськом, медленно и очень целеустремленно. Степь позади этой величественной процессии, сколько видел глаз, темнела от бизонов, что паслись или барахтались в мутных водоемах. Хокану показалось, будто эти звери неумело слеплены из двух разных туш. Круп и задние ноги явно принадлежали лошадям — стройные и поджарые, — но вот от последнего ребра начиналось преображение и, словно природа передумала на полпути, животное колоссально, чудовищно раздувалось, становилось вдруг мощнее и выше. Хребет поднимался круто и обрывисто, удерживая голову столь массивную (может ли вмещаться мозг или хотя бы мягкая ткань в этом твердом, непрошибаемом, как наковальня, валуне из кости, с виду непроницаемом даже для звука?), что, в сравнении с маленьким задом, ее как будто прифантазировали на этой туше. Под парой острых рогов по бокам черепа пробурилась пара черных глаз. Если хоть какое-то животное из виденных Хоканом в Америке и напоминало завиральные выдумки его брата, то это бизон.

Он продолжил путь. Со временем стали чаще встречаться черепа бизонов, некоторые — выбеленные стихиями и чешуйчатые от лишайника. Хокан решил, что этих бестий изводят на охоте первопроходцы, а разбросанные предметы, найденные в следующие дни, — сундук с фарфором, остов кровати, прялка, буфеты, несколько чугунных плит, большой ковер, что он раскатал на траве, — вроде бы подтверждали близость тропы. Иной раз шел дождь — и всегда казался чудом.

Однажды вечером, после очередного короткого ливня, Хокан услышал церковную музыку. Ее нес ветер, обрывками и лохмотьями, словно рваный флаг. Но, хоть текстура и привкус действительно наводили на мысли о церковной музыке, Хокан еще никогда не слышал ничего подобного — печального и непостижимого.

Взяв путь на прерывистое звучание органа, Хокан вышел к трем индейским шатрам. Он неподвижно остановился в паре сотен метров, чтобы его заметили, и, когда убедился, что его приближение не примут за подкрадывание, подошел к шатрам. Верхние клапаны среднего шатра выпускали клубы дыма. Там жарили мясо. Приблизившись, он увидел четверых-пятерых людей, лежащих на земле. Рядом с ними сидел мужчина и играл на гармошке. Он был высок, гибок и дотошно опрятен. Его волосы стягивались узлом на затылке, на шее висел нагрудник, сплетенный из монет разных размеров. Под этим украшением грудь была голой, но на плечи он накинул выбеленную шкуру бизона. Левой рукой он качал меха инструмента, а пальцами правой медленно проходил впроброс по клавишам, наигрывая случайную мелодию. Время от времени он останавливался, чтобы отпить из фляги, иногда задевая клавиши и сотрясая воздух нестройными россыпями звука. Он был пьян, и, очевидно, скоро присоединится к бесчувственным товарищам в грязи. Хокана он заметил, но тут же выкинул из головы. Кругом шатров — драных шкур бизонов на рамах из шестов — сушилось на веревках из шерсти и кожаных шнурках мясо. Обойдя шатры, Хокан увидел женщин на коленях, отскабливавших острым кремнем шерсть с недавно снятых шкур и втиравших в кожу бизоньи мозги — видимо, ради ее размягчения. Заметив его, они не удивились. Его пригласили в шатер и накормили жареным мясом с ребер, висевших на веревке над огнем. Женщины сидели и смотрели, как он ест. Когда огонь начал затухать, кто-то бросил на угли бизоний жир. Бешено полыхнуло, осветив все предметы в шатре до единого: каменный молот, серебряные приборы, портрет дамы в корсете, ворохи шкур и одежд, графин с многогранной пробкой, стрелы, заблудившуюся люстру, луки, чучело совы под стеклянным колпаком, ступку, запеленатого малыша, швейную машинку, расписанные птицами и бизонами щиты, пустые бутылки и кувшины. Музыка гармони прекратилась. Хокан завершил трапезу, и женщины вывели его наружу. Пьяницы распластались кляксами на темной земле. Хокан в благодарность поделился с женщинами мукой и ушел в ночь.

Однажды утром он проснулся, обнаружив, что заночевал в двух шагах от маленького кладбища. На надгробиях — трех досках, воткнутых в землю, — были выжжены железом слова. Хоть прочитать их Хокан не мог, все же видел в нетвердых линиях отчаяние. Две могилы принадлежали, должно быть, совсем маленьким детям. Землю на всех трех взрыли и расцарапали голодные лапы. Хокана до глубины души опечалило противопоставление импровизированного, преходящего вида могил и окончательного, неизменного состояния упокоенных в них. За следующие дни он привык к виду разбросанных по равнине неглубоких могил, из которых немногие избежали надругательства диких зверей, и куч нескладных и непрактичных предметов. Потом пошли запахи. После столь долгого времени в пустыне, которая ничем не пахла (а он давно перестал замечать немногие и привычные ароматы своего тела, своих животных, своих костров), он врезался в вонь цивилизации не как в пары, а как в твердую массу — запах одновременно скользкий и колючий, пронзительный и густой. И все же, несмотря на тлен и разложение, те миазмы вернули и ощущение жизни. Протухшее мясо, экскременты, прокисшее молоко, пот, овсянка, уксус, гнилые зубы, бекон, дрожжи, порченые овощи, моча, клокочущий лярд, кофе, болезнь, плесень, воск, кровь, суп. Два дня Хокан шел против нарастающего смрада, пока не увидел прочерченную по краю прерии долгую ползущую линию.

11

Начало и конец обоза загибались за горизонт, и потому издали он казался неподвижным. Только вблизи Хокан разобрал тяжело ступающих животных, тянущих громоздкие фургоны, и бредущее подле них множество мужчин, женщин, детей и псов. Верхом ехали немногие. Почти все седла — пусты; большинство козел — свободны. Топая рядом со своими тягловым скотом, погонщики щелкали (а то и нещадно хлестали) длинными кнутами и понукали или оскорбляли запряженных животных. Все были молоды, но выглядели старыми. Большинство увлеклось всепоглощающим делом движения: подгоняли волов, поправляли сбруи, подтягивали гужи, сменяли колеса, натягивали ободья, смазывали оси, направляли животных, приструнивали детей. Кое-кто умудрялся разделять на ползущих фургонах семейные мгновения: трапезничать, молиться, играть музыку и даже давать уроки. От партии к партии переходили люди, торговались и менялись. И повсюду — псы. Одни лениво плелись под фургонами, прячась от солнца, но большинство бежали сворами, гарцевали меж ног тяглового скота, клацали зубами и тявкали, докучали волам, вынюхивали съестное, влезали в драки и получали по ребрам нетерпеливым башмаком. На бровке колеи стояли у сломанного фургона несколько поселенцев, слаживая из бревна новую ось. Настолько далеко от тропы, насколько позволял здравый смысл, встали в кружок женщины, все — лицом наружу, подобрав юбки и так сложив круглую ситцевую ширму. Когда выходила, поправляя платье, одна, сразу заходила другая. Порой издали доносился никем не замечаемый выстрел ружья. Караван то и дело покидали и нагоняли разведчики. Когда Хокан проходил мимо фургонов, люди умолкали и буравили его из-под шляп и чепцов невидимыми в тени глазами. В эти короткие затишья он слышал только скрип железных ободьев, дребезжание сбруи, сухой стук дерева по дереву и непослушное хлопанье непромокаемых покрышек.

Обочины колеи расплылись сплошной сточной канавой, куда мужчины и женщины без конца плескали отходы из ведер. Тут и там, будто неравномерные веховые камни, из грязи высились горки сгнившего бекона и потрохов. Скукоживались под солнцем дохлые коровы и лошади, многие — уже освежеванные. Хокан шел против течения. Немыслимо, чтобы у этой многолюдной процессии был конец. Лоример был прав, когда назвал ее огромным городом, растянутым в одну тонкую ползущую вереницу.

Кое-кто подталкивал друг друга локтями, прыская при виде наряда Хокана. Но по большей части на него поглядывали с немым любопытством. Никто его не приветствовал. Он заметил юную пару — ненамного старше его, решил он, — и, обуреваемый застенчивостью, сменил направление и пошел рядом с ними по другую сторону склизкого ручья. Они украдкой бросали на него взгляды, обмениваясь встревоженными шепотками. Наконец он нашел в себе смелость и обратился к ним. Представился. Они вежливо сделали вид, что поняли его имя, а он — что понял их. Последовало долгое молчание. Мужчина подгонял упряжку. Хокан спросил, не будет ли у них лошади на продажу. У них лишних не было, но они отослали его к человеку в нескольких фургонах впереди, с табуном больше, чем у всех в их партии. Хокан поблагодарил пару и нагнал того человека. После короткого и неудачного приветствия Хокан объяснил свое дело. Мужчина назвал огромную сумму, пред которой бледнел весь капитал Хокана, до сих пор казавшийся весьма внушительным.

Остаток дня Хокан бродил взад-вперед вдоль процессии, выспрашивая лошадь на продажу. Продавцы заламывали невозможные и не имевшие друг к другу отношения цены: один просил чуть ли не в сто раз больше другого, тоже ломившего заоблачную сумму. Вся торговля, какую видел Хокан с самой высадки в Сан-Франциско, проходила на необыкновенных условиях, всегда продиктованных обстоятельствами. Фунт бекона, за который старатели в пустыне платили золотом, сегодня гнил на обочине тропы переселенцев. Обычная деревяшка, на какую траппер и не взглянет, сейчас, в равнинах со скудной растительностью, шла за теленка, лишь бы заменить сломанную ось. И только лошади освобождались от этих перепадов цен. Их было попросту не купить. Куда там: ими толком и не торговали. Люди не хотели расставаться с лошадьми, сколько им ни предложи, а если и были вынуждены их продать, всегда чувствовали себя обманутыми, даже если получали баснословные деньги, — видимо, потому, что знали, что им все равно не заменить отданное. От этого осознания утрата Пинго, и без того болезненная, становилась и вовсе невыносима. Каждый день Хокан вспоминал тот душевный подъем, что испытывал на собственной лошади, — ощущение столь яркое (его прямо-таки распирало от гордости), что оно пускало во времени из прошлого рябь, лизавшую настоящее.

Путь до Нью-Йорка пешком, быть может, и не идеален, но не так уж невозможен, подумал он. Достаточно часто шел дождь, припасы легко находились вдоль обочины. Он уже смирился с этим планом, когда к нему приблизился вооруженный всадник и остановился на благоразумном расстоянии.

— Добрый вечер, — сказал мужчина, чья борода еще не нагнала усы — видимо, ей предшествовавшие. В этой бурной поросли светилась спокойная, но яркая улыбка, а под густыми бровями — дальними отпрысками тех усов — искрились зелено-голубые глаза, которые, хоть и уставились на Хокана, по-мышиному подергивались из стороны в сторону. Было в его лике что-то солнечное и даже мелодичное. Он казался самым счастливым человеком, кого Хокан видел со времени прибытия в Америку — а то и в жизни. Хокан поздоровался в ответ, и мужчина начал, по всей видимости, приветственную речь, из которой Хокан не понял практически ничего. И все же заметил, что интонация и ритм голоса противоречат выражению лица: черты естественным образом передавали что-то вроде жизнерадостности, но не отражали внутреннего состояния. После неудавшейся попытки общения мужчина понял, что у пришельца ограниченный английский, и тогда заговорил медленно и — как часто делают, обращаясь к иностранцам, — громко. Хокан отвечал как умел, а мужчина кивал, словно мог глубокими взмахами подбородка вырыть из воздуха слова, каких не хватало шведу. Они представились друг другу (Ястреб? Ястреб может? Что может ястреб?), и Джарвис пригласил Хокана на ужин со своей семьей.

В пути стало ясно, что в этом обозе царят распри и существует по меньшей мере две группы: те, кто тепло приветствовал Джарвиса, и те, кто, враждебно насупившись, не подавал ему руки.

— Слышал, ты ищешь лошадь, — сказал Джарвис.

— Да.

— Хочешь одну из моих?

— Сколько?

— Ты, наверное, голодный.

Измотанная и вечно закутанная в шерстяное клетчатое одеяло, Эбигейл, жена Джарвиса, была лишена всей той радости и веселья, какими лучилось — пусть даже, вероятно, вопреки себе — лицо ее мужа. Это была сухощавая мать семейства, обезображенная усталостью и ожесточением. Ей докучали дети. Ей докучала погода. Ей докучал супруг. Ей докучал скот. Ей докучал Хокан.

Солнце готовилось зайти. Словно по всеобщему согласию, по каравану разнеслись возгласы и выкрики, процессия встала. С трудом, но и с большой слаженностью погонщики выбрались из колеи и разошлись от тропы. Равнины огласились пересвистом и теми немногими словечками, что как будто понимали волы: «Пошел! Йа! Пошел! Но!» Постепенно и (несмотря на изнурительные неповоротливые маневры) повозки были с удивительным изяществом составлены в широкие круги, задние валы скованы дышлами. Волов распрягли и оставили свободно бродить с большей частью стад внутри этих импровизированных загонов, а оставшийся скот и лошадей стреножили и пустили пастись в свое удовольствие. На земле расстелили каучуковые подстилки, зазвенела домашняя утварь. Пока мужчины ставили снаружи круга шаткие палатки, женщины вынимали из мешков и ящиков твердые бурые диски, добавляли к растопке и поджигали. Хокан заглянул в костер и спросил Эбигейл, что это за лепешки. Она пропустила вопрос мимо ушей. Он достал одну из сумки и принюхался. Навоз. Джарвис увидел, как он изучает лепешку, и растолковал: как наверняка уже заметил Хокан, на равнинах хвороста не хватало, оставалось полагаться только на сушеный бизоний навоз. Горел он ровно и не давал дыма, ярче светясь там, где на него капал жир с жарящегося на вертелах мяса бизонов. Их мясо, а также бекон и кукурузная мука, жаренные в бизоньем лярде, и служили здесь, как узнает Хокан, ежедневным рационом. Остатки этих яств, копившиеся день за днем в посуде, которую никто толком не чистил, затвердевали коркой на дне каждого котла, сковороды и миски, пропитывая все, что в них ни положи (в том числе редкие соленья или сушеные яблоки, замоченные в теплом бренди, по праздникам), одним и тем же вкусом.

За ужином Джарвис расспрашивал Хокана о нем и его приключениях. Они плохо понимали друг друга, но Джарвис, умело пользуясь своей внешностью, настаивал с шутливым упорством. Особенно его заинтересовала клэнгстонская дама и ее банда (Сколько человек? Что за оружие? Где именно город?). А еще он снова и снова возвращался к пункту назначения следопыта Лоримера. Ответы его самого, в свою очередь, звучали расплывчато, а от всего касавшегося его напрямую он вяло отмахивался. Позади них, где-то за огнем от костров, пороли ребенка. Когда Хокан уже в третий или четвертый раз попытался объяснить местонахождение Клэнгстона — обреченный ограниченным лексиконом и хронической дезориентацией, — его прервал подошедший крепкий фермер, снявший шляпу и нервно мявший ее в руках.

— Мистер Пикетт, сэр, — пролепетал здоровяк, с трудом справляясь с застенчивостью.

— Джарвис, — поправил тот, снова полагаясь на свой светлый лик. — И брось уже «мистера». Я же просил — просто Джарвис, — дружески укорил он.

— Мистер Джарвис, сэр, — пробормотал детина, протягивая мешочек. — От моей супруги, сэр. С наилучшими пожеланиями.

Он чуть ли не сделал книксен, подогнув колени и отдавая гостинец Джарвису, который, не вставая с брезента, церемонно его принял.

Из сумрака раздался свист розги и приглушенный вскрик.

— Эдвард, — произнес Джарвис с торжественной признательностью. — Благодарю. Покорнейше благодарю.

Эдвард смотрел только на свою задушенную шляпу. Джарвис раскрыл мешочек и высыпал горсть глазированных пеканов. Попробовал один на вкус. Пышный светлый ус приплясывал под каждый хруст. Эдвард все смотрел на руки, стискивающие шляпу. Свист и вскрик.

— Золотые самородки. Вот что это такое. И когда я их едал в последний раз? Много лет назад?

— От супруги, сэр.

— Что ж, прошу… прошу… отблагодари ее от меня. — Джарвис уже хотел положить в рот новый орешек, но словно опомнился. — Прошу прощения. — Он протянул мешочек. — Прошу.

— Спасибо, не надо, сэр.

Хокан тоже отказался. Джарвис пожал плечами, съел еще пекан и положил кулек рядом с собой. Эдвард пожелал им спокойной ночи, попятился, развернулся и ушел.

На протяжении вечера сцена повторялась, но с другими посетителями и другими подношениями, пока Джарвис снова и снова выспрашивал у Хокана одно и то же («Но где они? Значит, ружья и пистолеты, а? И сколько, говоришь, их всего было?»). К Джарвису подобострастно подбирались робкие мужчины и женщины с гостинцами — чай, меласса, карманный ножик, сушеные тыквы, табак, серебро. И каждый раз он вел себя скромно, но так, словно этого заслуживает.

— Итак, лошадь, — произнес Джарвис, приняв в дар одеяло от девушки с малышкой, которая могла быть как ее сестрой, так и дочерью. — У меня найдется одна.

— Сколько?

— О, право, — сказал Джарвис, разыгрывая обиду.

Последовала пауза. Наверное, он ожидал, что Хокан ее нарушит новой просьбой назвать цену.

— Умеешь обращаться с пистолетом? — спросил Джарвис, когда пауза неловко затянулась.

Хокан не понял.

— Пистолет, — повторил Джарвис, изобразив большим и указательным пальцами, как стреляет.

Хокан покачал головой.

— Слушай, — сказал Джарвис. — Здесь меня многие любят. Да ты и сам видел. Вот. — Он показал на подарки и пожал плечами. — Но есть и такие, кто… Слушай. Это трудолюбивый народ. И здесь все, что у них есть. Кое-кто переживает. И, боюсь, кое-кто жаден до моей жизни.

Хокан опустил глаза.

— Ты крупный малый. Путешествуешь один. Без имущества. Без семьи. Мне бы не помешала твоя помощь. Просто поезжай со мной. Мы прибудем через несколько недель. И тогда получишь свою лошадь. С ней ты легко наверстаешь упущенное время. Что скажешь?

— Не знаю.

Хокан не знал, где они находятся (ближе к Тихоокеанскому побережью или же к Нью-Йорку?), и не мог оценить, стоит ли следовать за Джарвисом и потом наверстать на лошади или проще выдвигаться пешком немедленно. Вдобавок сам вопрос предложенной работы и вытекающих из нее рисков. Недовольство, клубившееся в партии, было налицо, враждебность многих к Джарвису бросалась в глаза. Но, в отличие от угрюмых старателей, встречавшихся по пути, или клэнгстонской банды, или следопыта Лоримера с его отрядом, все это семейные люди. Они тяжело трудились, растили детей и читали Библию. Каким бы ни было их возмущение, Хокан не мог и вообразить, чтобы они кого-то хладнокровно застрелили. К тому же многим Джарвис нравился — тому доказательством те же подношения. Что бы ни распаляло его противников, Хокан не представлял, что такого мог совершить Джарвис, что обосновывало бы его страхи перед местью. Хокан вспомнил о Лайнусе и задумался, как бы поступил он, не подверженный и минутным колебаниям. Принял бы брат составляющие этой задачки — оружие, лошади, мятеж, прерии — как совершенно ожидаемые обстоятельства и имел бы ответ наготове? Сам Хокан только знал, что, возможно, это его единственный шанс заполучить лошадь.

— Вот что я тебе скажу. Прокатись с нами пару дней. Пораскинь мозгами. А я в придачу добавлю седло.

Ко времени, когда умер костер, на брезенте Джарвиса уже образовалась солидная куча вещей. Он завернул все в подаренное одеяло, пожелал Хокану доброй ночи и удалился в свой фургон. Порка в темноте, ненадолго прекращавшаяся, возобновилась вновь.

— Встаем! Встаем! Встаем! — С первыми лучами воздух наполнился криками. А с ними заревели ослы, вырывая даже из самого крепкого сна: выходить и приниматься за работу. Скатывались палатки; шкворчали в лярде кукурузная мука и оладьи на воде; волов тянули на веревках обратно под ярмо; запрягались повозки; на стойки фургонов натягивали брезентовые покрышки. Все это делалось под надзором псов, бродивших по быстро испарявшемуся лагерю.

— Вперед! Вперед! Вперед! — отдавалось теперь по равнинам эхо, когда фургоны вернулись на тропу и продолжили свой неторопливый путь.

Позже тем днем Джарвис, с лопатой и сломанным колесом на седле, позвал Хокана с собой. Они направились на юг, прочь от тропы, и остановились, когда караван пропал у них за спинами. Спешившись, Джарвис попросил помочь врыть колесо в землю и подпереть камнями. Установив его, они отошли на пятнадцать шагов, и Джарвис извлек из-за пазухи самый странный пистолет, что видел Хокан. В рукоятке или курке ничего особенного не было, но остальное выглядело чудовищным наростом, словно пистолет перекосило от какой-то смертельной болезни. На его центральной оси был круг из шести тяжелых стволов. Спереди шесть дул напоминали серый цветок. От него пахло смазкой и серой.

— То-то, — сказал Джарвис, глядя на пистолет и мечтательно улыбаясь. — Спорим, ты еще не видел «перечницу».

Он взвел незаряженное оружие и несколько раз сжал спусковой крючок. После каждого щелчка ударник поднимался, и стволы проворачивались, подставляя под боек новый цилиндр.

— Видишь? И не надо каждый раз перезаряжать. Это тебе не кремневый хлам. Он тебя только прикончит. Дважды! — Джарвис хохотнул. — Тебя успеют убить дважды, пока ты возишься с этим старьем. — И все это время он тянул спусковой крючок, стволы вертелись, а курок тюкал по пустым каморам. — Нет-нет. Это тебе не кремневый хлам. Просто кладешь это сюда, — объяснял он, заряжая капсюли в каждое дуло. — И готово дело. Не один, не два, а целых шесть выстрелов, — сказал он, вложив стальные шарики. — Гляди.

Джарвис прицелился и выстрелил в колесо несколько раз подряд. Резкость выстрелов слегка приглушалась округлой махиной пистолета.

Колесо осталось невредимым.

— Что ж, целиться непросто, ведь оружие тяжелое. Из него полагается стрелять, опираясь на луку.

Он снова начал зарядку.

— И это требует времени. Зато потом будет шесть выстрелов. — Долгая пауза. — Шесть. — Долгая пауза. — Даже не почувствуют шариков в своих потрохах.

Хокан сел на землю. На него уставились лошади.

— Подойдем-ка поближе, — сказал Джарвис, закончив.

Они приблизились к колесу на шесть-восемь шагов. Джарвис прицелился и выстрелил. На сей раз он делал перед каждым из шести выстрелов паузу. Колесо, однако, осталось нетронутым.

— Может, пули летят между спицами? — задумался вслух Джарвис.

Он вернулся к лошади, снял скатку за седлом, вернулся к врытому колесу, накинул на него одеяло и вновь приступил к долгому процессу перезарядки.

— За меня голосовали, знаешь ли. Меня избрали. Капитаном партии. — Джарвис не отрывал глаз от пистолета. — К нам пришли из других отрядов. Видишь ли, у меня есть кое-какие знакомства на той стороне. Важные люди. Я могу гарантировать триста двадцать акров по прибытии. По меньшей мере — триста двадцать. И я знаю тропу. Ходил на запад пару лет назад, а потом вернулся за женой и детьми. Три раза туда-сюда. И вот что мы имеем: человек, который знает дорогу и может кое-что предложить в ее конце. И все равно. Распри, разногласия, недоверие. Зависть? Не знаю.

Он подошел на пару шагов, оставив между стволом и колесом всего метр-другой, и расстрелял его в упор. Одеяло плясало на ободе, как обезумевшее привидение. На пятой пуле колесо опрокинулось. Джарвис подошел и последним выстрелом добил мишень.

Изнурительный марш, ежевечерняя установка фургонов в круг для охраны скота, короткие перекусы, торопливые утренние приготовления повторялись изо дня в день без изменений. По просьбе Джарвиса Хокан всегда был при оружии, всегда держал револьвер на виду. По большей части они не разлучались, и люди обходили их стороной. Когда Джарвис его отпускал, он ездил вдоль обоза. Со временем он стал замечать, что в этих прогулках встречает то же обхождение, что и Джарвис, когда они впервые проезжали мимо фургонов вместе: кто-то выказывал излишнее подобострастие (парочка даже оголяла головы), но остальные поглядывали с хмурой миной (порой казалось, он слышал, как за его спиной плюют). Эбигейл не расставалась со своим сморщенным ожесточением, а Джарвис сиял как никогда. Каждый вечер он с торжественной благодарностью принимал подношения, что выкладывали у его ног.

Развлечений было немного, гипнотизирующее однообразие путешествия высасывало смысл из их дней. Каждый шаг по неизменному пейзажу напоминал предыдущий; каждый поступок был бездумным повтором; каждым человеком двигал какой-то забытый, но еще действующий механизм. А между ними и недостижимым горизонтом — песок; всегда песок. Он жег глаза, закупоривал ноздри, высушивал рты. Как ни прикрывай лицо платком, все чувствовали, что им разъедает горло и скукоживает легкие. Само солнце, красное и неопределенное, задыхалось за неподвижным облаком. Несколько раз на дню, даже в спокойную погоду, из фургона не было видно волов. В такие времена — особенно когда вокруг завивался ветер, превращая песок в дробь и вынуждая накрепко зажмуриваться, — ощущение неподвижности и неизменности становилось совершенным, а пространство и время как будто отменялись. Дождь был благословением, стоящим всей той слякотной суеты, что он порой приносил. Он прибивал пыль, смывал вонь (хоть та возвращалась с новой силой, когда промокшую одежду, скот и провизию начинало припекать солнце) и давал питьевую воду, для разнообразия не кишевшую мелкими гадами.

Последний большой ливень затянулся на несколько дней. Косой дождь без передышки хлестал их по лицам, морщил ладони и ноги. Одежда стала холодной и тяжелой. Не в силах разжечь костры, не могли они готовить и бизонье мясо, служившее их главным пропитанием. Глубокая грязь; липкая грязь; скользкая грязь. Тропа превратилась в непроходимую трясину, и за ревущей бурей без конца слышалось, как копыта и башмаки с хлюпаньем вырываются из глины, словно кровососные банки. Хотя покорные мощные животные — почерневшие и похудевшие от дождя — не сбавляли шаг, продвигались они не быстрей улитки.

Тропа больше не могла впитывать воду и разлилась мелким ручьем. Животные и фургоны намертво вязли в заболоченной колее. Подчас телеги тонули по самые оси. И каждый день, а то и по много раз на дню мужчины по колено в грязи разгружали фургоны, чтобы вытянуть их из слякоти, загрузить обратно, подхлестнуть волов и продолжать путь в надежде, что не придется увязнуть через несколько шагов и повторить все вновь. Холодным утром, когда проливной дождь ненадолго сменился снежной крупой, фургон перед Джарвисом угодил в особенно глубокую яму. Мужчины (среди них и Хокан с Джарвисом) молча помогли облегчить поклажу, подняли колеса с земли и толкали фургон, а кто-то подложил под одно колесо доску. Скользящие копыта, вопли, хлещущие кнуты. Как всегда, под ногами мешались дети, старались помочь, пыхтели с важным видом на каждом толчке. После нескольких попыток фургон наконец стронулся и, вздрогнув, покатился. От неожиданности Хокан и несколько мужчин завалились ничком в грязь. Все радостно воскликнули. Поднявшись, он увидел сквозь жижу и воду в глазах маленькую ручку и потянулся, чтобы помочь мальчику подняться. Легкость руки ужаснула. Тревожные крики поднялись одновременно с пониманием того, что произошло. В нескольких шагах поодаль неподвижно лежало тело мальчишки, чью руку держал Хокан.

Беспамятного ребенка унесли в фургон, а Хокан бросился за своими медицинскими инструментами. Только рядом с ослом он осознал, что прихватил руку с собой. Он помчался назад и, вернув отцу конечность его сына, попытался залезть в фургон.

— Уходи, — сказал мужчина. — Нам тут ни к чему сторожевой пес мистера Пикетта.

— Я могу помочь, — ответил Хокан.

Мужчина задернул брезент у него перед носом.

— Я могу помочь, — повторил он.

Нет ответа. Вокруг стали собираться зеваки. Хокан отдернул клапан и наткнулся на отчаянный и разъяренный взгляд отца. По фургону в бестолковом исступлении металась девушка — слишком молодая, чтобы приходиться мальчику матерью.

— Я могу помочь.

Хокан раскрыл свой жестяной ящик и показал инструменты. В грязной неразберихе они поблескивали, обещая чистоту и порядок. Даже Хокану они мнились талисманами из будущего. Отец впустил его.

— Огонь, — сказал Хокан, накладывая шину на остаток руки мальчика. — Живо!

— Что? Дождь. Как?

— Огонь, живо! Здесь. Огонь. Кипяток.

Решительность и точность, с которыми Хокан обрабатывал увечье, должно быть, произвели на мужчину впечатление, потому что он не усомнился в странном приказе, а тут же бросился его выполнять. Он расколотил кувалдой стул для дойки и ящик, побросал щепки в большой котел. Древесина отсырела. В поисках растопки, руками он неистово шарил по карманам, а глазами — по фургону. Все слишком большое или мокрое. Хокан вскинул тревожный взгляд, оторвавшись на миг от мальчика. Мужчина, запыхавшись, переворачивал фургон, пока вдруг не замер в озарении. Он достал шкатулку из шкатулки. Девушка вскрикнула и зажала рот обеими руками. Из внутренней шкатулки он извлек сверток, где в тепле и сухости хранилась семейная Библия. Отец без колебаний вырвал несколько таких тонких страниц, что они затрещали в руках еще до того, как вспыхнуть. Бумага горела с призрачно-синим сиянием под щепками в котле, и скоро древесина занялась.

— Кипятите дождевую воду. Немного, — сказал Хокан.

Мужчина принес одно из ведер, висящих позади фургона, влил воды на два-три пальца в котелок поменьше и поставил его на решетку, прежде уложенную поверх котла с костром. Скоро вода закипела, и Хокан погрузил в нее инструменты, тихо напевая про себя.

— Спирт? — наконец попросил он, не отрываясь от кипящей воды.

Мужчина уставился на него.

— Спирт, — повторил Хокан, подняв глаза и изобразив, как отпивает из воображаемого стакана.

Мужчина достал из корзины бутылку, и Хокан растер ладони прозрачной жидкостью: она крепко пахла почти полностью спиртом, за исключением слабой примеси воска и плесени. Отец с дочерью наблюдали с лицами, перекошенными потрясением от случившегося и недоумением от приказов и действий Хокана. Тот достал из кипящей воды инструменты, дал им остыть и приступил к делу.

Он помогал с ампутациями Лоримеру и коротковолосому индейцу, но ни разу не видел такого тяжелого случая. В паре дюймов над местом, где раньше был локоть, колесо фургона смяло мясо в темный фарш и вдребезги раздавило кость. Он с чрезвычайной бережностью промыл рану алкоголем и подрезал бахрому плоти и нервов на культе. Затем нашел главные вену и артерию и перетянул швом, после чего сделал четыре вертикальных надреза на здоровой части руки — через мышцы до самой кости — и получил два лоскута кожи. Надавил на бицепсы — и с ними приподнялась плоть, позволив пропилить кость над самым переломом. Девушка всхлипнула от этого звука. Подровняв и подшлифовав плечевую кость, Хокан сдвинул мясо назад, пришил мышцы поверх кости и лоскуты — поверх мышц, промокнул культю одной из мазей коротковолосого.

Дождь барабанил в брезент и звенел в ведрах. То и дело — раскат грома. Ласково, чистой тряпицей, девушка протерла бледное чело мальчика и затем принялась смывать грязь с его тела. На миг Хокан забылся при виде этой сцены. Его никогда так не касались, о нем никогда так не заботились. Он вернул самообладание и сосредоточился на том, чтобы очистить и убрать инструменты. Огонь в котле угас. Отец дрожащей рукой взял бутылку со спиртным, хлебнул и протянул Хокану, но тот отказался. Затем он погладил девушку по волосам, поцеловал мальчика в лоб и обхватил Хокана за плечи.

— Благослови тебя Бог, — сказал он, глядя ему прямо в глаза.

— Не знаю, — ответил Хокан, посмотрев на мальчика и тут же вперив глаза в пол.

— Я понимаю. Но вдруг. Благодаря тебе.

Они сели.

— Зря я назвал тебя псом.

Хокан мягко отмахнулся, удивленно заметив, что перенял жест от Джарвиса. Тут же устыдился и отвернулся.

Девушка нежно укладывала брата поудобнее. Хокан подумал, что сам руку бы отдал, лишь бы она утерла ему лоб, поправила подушку, поцеловала в губы. Девушка оглянулась, и он тут же спрятал глаза. Мужчина без конца извинялся за свою грубость. Он как разума лишился, увидев своего мальчика. К тому же положение с Джарвисом и правда дошло до предела. Хокан поднял недоуменный взгляд. А зачем еще, спросил отец, Джарвису понадобился большой детина с большой пушкой? Хокан не сразу понял, что речь о нем.

— Сперва мы боролись промеж собой. Но увидев, что он задумал недоброе, многие стали бороться с ним.

У Хокана задрожали губы в попытке задать вопрос, но он не знал, с чего начать.

— Так ты ничего не знаешь, — сказал мужчина.

Вскоре после отправки много месяцев назад разошелся слух, что кто-то уже побывал на западе и теперь раздает там земли. Сперва Джарвис Пикетт со смехом отнекивался, говорил, что это все сплетни. Затем через несколько дней кое-кому признался, что есть, мол, у него клочок земли, но там только песок да камни, кому это надо. Потом он доверил всего паре человек, что это плодородная долина, с какой может потягаться только Эдемский сад, и что он намерен создать там колонию вместе с немногими избранными. Затем извлек карты и купчие и начал раздавать участки самым преданным. Он никогда не брал с них деньги, заявляя, что все они равные партнеры — братья-колонисты, говорил он. Его выбрали капитаном. Если кто переходил ему дорогу, Джарвис вычеркивал имя из купчей. И тогда расходились слухи о вакансии, и полные надежд просители задабривали Джарвиса подарками. Он стравливал людей между собой, вынуждал состязаться гостинцами и одолжениями за самые лакомые участки. Спустя несколько недель друзей в партии уже не осталось. Но у некоторых зародились подозрения насчет карт и купчих. Джарвис неизменно отвечал, что если бы хотел их обокрасть, то просто брал бы деньги за купчие — но до сих пор он не просил ни гроша. И все же их конвой как будто бы двигался медленней других. Они дольше стояли у рек, делали неоправданные остановки и не могли догнать тех, кто их то и дело обходил. Многие уверились, что капитан ставит палки в колеса и затягивает путешествие, чтобы подольше снимать сливки. На это Джарвис отвечал, что ни у кого ничего не просил. Но к тому времени большинство в его кругу уже отдали ему слишком много — добровольно, вопреки всем своим подозрениям. Им почти не с чем было завести новую жизнь по прибытии, и единственной надеждой стал обещанный участок земли. Ближайшие соратники, пожертвовавшие ему больше всего, и доверяли ему меньше всех — как раз потому, что их зависимость стала безусловной. Перед самой бурей страсти накалились до предела, в воздухе запахло мятежом. Джарвис перестал доверять людям. Некоторые бедолаги еще пытались задобрить его новыми подарками, оттесняя самых разочарованных и нескрываемо враждебных соперников. Тут-то и появился Хокан.

На следующий день солнце вновь заняло свое законное место в небе и скоро прожарило тропу под ногами до корки. Через два-три дня после происшествия с мальчиком, когда их партия готовилась после остановки вернуться на тропу, Джарвис залез на пару ящиков и призвал к вниманию. Он дождался, когда все утихнут; затем его оживленные усы издали шутку. Кое-кто посмеялся. Джарвис посуровел — при этом каким-то чудом не теряя веселого выражения — и сообщил партии, что у него есть важное объявление.

— Друзья, — начал он. — Все мы видели, что случилось несколько дней назад. Наше будущее не может ждать. Наши дети не могут ждать. Каждый шаг важен.

Роптание.

— Наши дети не могут ждать, — повторил он. — Мы можем и дальше двигаться по этой долгой тропе — а можем свернуть здесь. Я знаю короткий путь.

Радостные и оскорбительные выкрики.

— Да, короткий путь. — Джарвис никого не пытался уговаривать — просто делился добрыми вестями. — Следуйте по тропе, коль вам так угодно. Или следуйте за мной.

Его последние слова захлестнуло растущей волной голосов. На миг в полную силу проявился раскол между враждующими лагерями — до сих пор живший только в полунамеках. Сторонники Джарвиса благодарили его и поздравляли друг друга с неслыханной удачей, а противники угрюмо таращились в землю и небо. Однако большинство, к какому бы лагерю ни принадлежали, сошли с колеи и последовали за перстом Джарвиса, указующим на юг. Впрочем, три-четыре фургона остались на тропе. Чему удивились все, кроме Джарвиса, делавшего вид, что не замечает дезертиров.

Тем вечером, когда фургоны составили в круг, перед костром Джарвиса выстроилась долгая очередь скромных подносителей. Кое-кто даже привел лошадей.

12

Опустив взмыленные морды, волы словно не тянули фургоны, а вращали целую планету, упираясь копытами в землю. Ехать через нехоженую равнину было как двигаться через удивительно густое вещество. Вдобавок к валунам и ямам, что прятались в траве и постоянно грозили сломать (и часто ломали) оси и ободья, сопротивлялась сама земля, не утрамбованная колесами или копытами. Они двигались со скоростью вполовину меньшей против прежней — по чьим-то подсчетам, проделывая десять, а то и восемь километров в день. Джарвис не терял солнечного расположения духа. По его словам, один километр на коротком пути стоил двадцати на тропе с теми упрямыми босяками.

Хоть и ослабев от потери крови, изувеченный мальчик быстро приходил в себя. Несколько дней Хокан давал ему успокоительное, считая постоянный небольшой жар добрым признаком того, что организм выжигает болезнь. Время от времени мальчик во сне исступленно скребыхал по простыне там, где не хватало его конечности. Хокан навещал его чаще необходимого. После осмотра швов девушка часто угощала его едой или чашкой молока, чтобы он задержался подольше. Ел или пил он в стеснительном молчании. Набираясь смелости поднять взгляд, он иногда видел, что она смотрит на него — как ему хотелось верить, с восхищением.

День ото дня ее волосы казались то медными, то золотыми, а с волосами и цвет глаз менялся от зеленого к серому. Веснушки то множились, то пропадали, то возвращались и перемещались, будто созвездия. Никогда еще Хокан не присматривался к человеку так близко, гадая, действительно ли происходят эти превращения, или все дело в его обостренном внимании. Ночами он почти не спал, воображая, какой она предстанет на другой день.

Если бы все зависело от Хокана, он так бы и не узнал ее имя. Она словно поняла, что он слишком стесняется или робеет вступать в разговор и что от любых поощрений только глубже уйдет в себя. Но все же сумела показать свою открытость небольшими жестами. В том же духе Хелен сама назвала свое имя, не спросив его. После недолгих колебаний он пояснил, что его зовут не Ястреб, а Хокан. Хелен — одна из немногих в Америке — в самом деле пыталась это произнести. Она смеялась, когда искала нужную форму странных гласных, но, хоть Хокан и смеялся с ней, он впал в хмурый транс, глядя, как ее губы складывают его имя. В тот день она даже его записала, не зная, как будет правильно, и Хокан хранил тот клочок бумаги еще долгие годы, думая каждый раз, как на него смотрел, что он здесь — в этих бледнеющих линиях на пожелтевшем обрывке обертки, где невозвратимое прошлое умудрялось цепляться за настоящее, — он здесь даже ощутимее, чем в собственном теле. Однажды он принес семье сушеные фрукты и цукаты. Они не посмели к ним даже притронуться.

При каждом посещении Хокан старался избегать отца мальчика. Он поверил в мошенничество Джарвиса, но все еще носил на ремне большую пушку — и от этого брататься было сложнее. Хокан с радостью бы порвал с нанимателем, но тревожился также и о том, что, если вернет пистолет, Джарвис просто отдаст его другому — скорее всего, тому, у кого руки чешутся спустить крючок. Хокан рассуждал так: пока пистолет у него, одним пистолетом для волнений меньше. Боялся он не за себя: он уже давно решил оставить партию Джарвиса. Короткий это путь или нет, он мешал планам самого Хокана. Уже было ясно, что лошади скоро ждать не приходится и лучше вернуться на тропу и идти пешком против течения до самого Нью-Йорка. А значит, пистолет не имел отношения к его безопасности. Волновался Хокан за раненого мальчика и его сестру. Что станется с ними? Кто заступится за Хелен? Впервые он разрывался между верностью брату и обязательством перед другим человеком.

Скромную лощину, которой они ехали, окружали низкие холмы, но она едва ли заслуживала громкого звания долины. Первой всадников за грядой заметила Хелен. Они появлялись гуськом один за другим, и вот уже на каждой стороне долины, в полукилометре впереди, ехало по шесть человек. Хокан обернулся и увидел похожий отряд в нескольких сотнях шагов от хвоста их партии. Он чувствовал их настороженный враждебный взгляд. Если бы всадники помчались галопом по склону, они бы легко разрезали партию. Обоз встал. Из-за холмов показались новые всадники.

— В круг! В круг! — воскликнул Джарвис.

С неповоротливостью, противоречившей звенящей в воздухе панике, фургоны поставили в круг. Непонятно, кто отдал приказ, но люди баррикадировали проемы между фургонами ящиками, столами, бочками, мешками с зерном и мукой, а женщины заряжали оружие — по большей части однозарядные пистолеты и мушкеты — и доставали дубины, ножи и даже мечи, выкованные из плугов. Почти никто не говорил. Всадники неторопливо надвигались на баррикады вдоль подножий холмов. Из отряда на северном фланге раздался крик. На юге им ответили. Всадники стекались со всех четырех сторон.

— Индейцы! — воскликнул кто-то, когда они приблизились.

У мужчин в бизоньих шкурах были раскрашенные лица и перья в волосах. Они окружили процессию. Из-под кожаных балахонов показались длинные ружья, мушкеты и мушкетоны.

— Ложитесь! — закричала женщина.

Еще один боевой клич — и всадники разом открыли огонь.

Когда выстрелы отгремели, через последовавшее затишье пробился хриплый стон. Хокан оглянулся и увидел, как вол припал на колени и рухнул на бок. Мигом сбежались псы — лакать растекавшуюся лужицу крови.

— Здесь же дети! — воскликнул мужчина.

— Огонь! — гаркнул Джарвис.

Поселенцы дали ответный залп. Воздух застлало пороховым дымом. Никто не попал.

Всадники приступили к долгому процессу перезарядки — как и женщины, поджидавшие с шомполами и мешочками дроби, пока мужчины укрепляли баррикады. С заряженным оружием они вернулись по местам.

После тишины — клич, за которым последовал огонь.

Поселенцы дали ответный залп.

Ничего. Не считая дырок в покрышках нескольких фургонов, с тем же успехом обе стороны могли бы палить холостыми.

Осаждающие нарушили строй и собрались на совещание.

— Им нас не взять, — громко зашептал Джарвис партии. — Они не могут подобраться. Не могут.

— Но сколько можем держаться мы? — спросила поселенка.

— О, хоть неделями, — пренебрежительно отмахнулся Джарвис. — Но они на недели не останутся. Не стоит того.

В нескольких фургонах справа муж тихо и горячо ругался с женой, которая, как понял Хокан, уговорила его расстаться с безопасностью тропы.

Внезапно и без оглядки всадники сорвались к холмам, поднялись по склону и скрылись за грядой. Кое-кто возликовал. Джарвис призвал к тишине.

— Это еще не конец, — сказал он.

Мужчины стояли на страже. Женщины готовили обед, мешая в котлах шомполами. Все молчали. Люди как никогда остро осознавали происходящее вокруг. За трапезой Хокану казалось, будто он с чем-то прощается.

Вернулось около половины индейцев. И снова они окружили кольцо повозок. После паузы и боевого клича они открыли огонь. Поселенцы ответили. Никто не попал. Все перезарядились — новый залп. Свистели и стонали пули, далеко минуя свои цели. Последовало еще три-четыре громких и безобидных обмена выстрелами.

И вдруг по склону сошел лавой отряд белых — с криками, ревом, потрясая винтовками. По кружку индейцев пробежало рябью замешательство и ужас. Застигнутые между огнем из фургонов и новоприбывшими спасителями, что рассыпались широким кольцом, индейцы принялись улюлюкать и кричать и поскакали на юг из долины. Кое-кто из новоприбывших погнался было следом, но остановился, как только индейцы повернули направо и перевалили за западные холмы.

Внутри баррикад начались объятия, слезы и молитвы. Кое-кто поздравлял Джарвиса. Хокан нашел Хелен с мальчиком. Ребенок, не потревоженный переполохом, спал в удивительно чистой постели. Хокан приложил ладонь к его лбу. Все еще небольшой жар. Хелен положила свою руку на ладонь Хокана. Нежность, удивление, страсть вытеснили все — мир, его самого. Она положила голову ему на плечо. Он приласкал ее ладонь большим пальцем, надеясь, что этим не обидит. Она прижалась к нему. Они соприкоснулись бедрами. Сели, глядя на мальчика и не обращая внимания на шум раздвигающихся фургонов.

— Ястреб!

Его требовал Джарвис. Хокан собрал всю смелость в кулак и посмотрел на Хелен. Ее взгляд все еще был прикован к мальчику, но улыбка на лице предназначалась ему.

Он вышел из фургона. Джарвис махал ему из проема, проделанного в круге, чтобы пропустить спасителей.

— Они идут. Я хочу, чтобы ты был при мне.

Сгрудившись семьями, поселенцы выстроились в выжидающую линию. Солнце жгло, как открытая рана. Две сношавшиеся собаки смотрели в небо набожно и обреченно. Мальчик выстрелил в холмы из палки-ружья. Над дохлым волом кружили птицы.

— Спасибо, друзья! Милости прошу! Спасибо! — воскликнул Джарвис от лица партии, когда отряд въехал в разомкнутый круг.

Женщины разглаживали фартуки. Мужчины поправляли шляпы. Всадники молчали.

— Спасибо, — повторил Джарвис, солнечный как никогда. — Прошу. Чем мы можем отплатить?

— Хлеб. Мы не ели хлеба целую вечность, — ответил предводитель — мужчина в шляпе с выгнутой тульей, незаметными жестами направляя товарищей на конкретные места.

— Кто-нибудь! Хлеба! — прикрикнул Джарвис.

Недолгое колебание. Наконец две женщины, подобрав юбки, короткими шажками засеменили к фургонам. Один всадник встал у проема в кольце, рядом с Хоканом. Никто не говорил ни слова. У ноги Хокана был муравейник. Он посмотрел на насекомых, потом на небо и, наконец, на всадника. На его лице расплылись желтые, красные и синие пятна, как бывает сразу после того, как посмотришь в ослепительное небо. Хокан моргнул. Пляшущие пятна поблекли. Он моргнул еще. Пляшущие пятна пропали. Но желтые, красные и синие пятна на лице всадника остались. Пятна краски. Хокан словно стал невесомым. Колени подогнулись. Он пошатнулся и наступил на муравейник. Мальчик выстрелил из палки-ружья. Вернулись короткими шажками, подобрав юбки, женщины с круглыми караваями хлеба. Хелен выглянула из фургона и улыбнулась Хокану. Всадник проследил ее взгляд, опустил глаза на Хокана и понял, что тот увидел его желтые, красные и синие пятна от краски. Обоих парализовал миг взаимного узнавания. Всадник смазал краску с лица и посмотрел на пальцы. Предводитель на другом конце круга, разламывая краюху напополам, застал последнюю часть этой сцены. Его глаза превратились в щелочки. Он уронил хлеб и вскинул ружье.

— Вперед, за Ииуя! — воскликнул он.

Они стреляли во всех, кто попадется: вооруженных и безоружных, мужчин и женщин, взрослых и детей. Всадник рядом с Хоканом стоял как завороженный. Кожу Хокана покалывало от страха, когда он достал пистолет и выстрелил ему в сердце. Затем, задыхаясь, охваченный ужасом, он укрылся за мешками с зерном. Дым. Звон в ушах. Ползущие силуэты. Ржание. Перепуганные псы и жадные псы. Вскрики. Гул его собственной крови. Ощущение невесомости.

Из-за холмов справа вернулись фальшивые индейцы, присоединились к всадникам и открыли огонь по поселенцам. Кто мог, стрелял в ответ. Рядом с Хоканом упал один из индейцев, раненный в грудь. Он еще был жив, но захлебывался кровью. Хокан подполз. Он слышал, как в грудной клетке без толку хлопает обмякающее легкое. Хокан смотрел в его голубые глаза, когда тот испустил дух.

Выстрелы редели. Времени перезаряжать не было. Вместо ружей в ход пошли клинки, дубины и кулаки. Отец изувеченного мальчика лежал мертвым в нескольких шагах от своей упряжки волов. Хокан видел, как трое залезли в фургон с Хелен и ее братом. Он вскочил и схватил шкворень от фургона. Его перехватил один из индейцев. У того был нож. Хокан впервые в жизни почувствовал — плотью, костями, всеми конечностями — свой размер и силу. Он замахнулся, обрушил шкворень и вышиб нападавшему мозги. Подобрав нож, он заглянул в фургон. Мальчику перерезали горло. Двое, голые ниже пояса, согнулись над Хелен. Третий держал нож у ее шеи. Никто не заметил Хокана. Он заколол того, кто трудился над Хелен. Человек с ножом от удивления перерезал ей горло. Хокан выхватил пистолет и застрелил обоих.

Его вытянула из фургона воронка насилия, еще кружившая в лагере. Сражаясь с разбойниками, он кричал и плакал, как дитя. Он видел перед собой только тела тех, кого нужно уничтожить, по одному за раз. Что он делал, расплывалось в памяти, но ощущения остались надолго. Он помнил, как представлял свое лицо, безобразное и красное от криков, когда он не потратил впустую ни единого из трех оставшихся зарядов. Помнил, как возникла и сгинула новая частичка его сознания, когда он размозжил кому-то голову рукояткой пистолета. Остро запомнилось, как он удалился из себя, когда проткнул кому-то печень. Он знал, что убил и покалечил несколько человек, но ярче всего осталось ощущение скорби и бессмысленности от каждого поступка: те, кого стоило защищать, уже мертвы, и с каждым убийством становилось все труднее оправдать его собственную борьбу за самосохранение.

Они напились. То и дело возвращалась одна песня, прерывая бурные разговоры. Хокан не мог разобрать слов, но на ум почему-то пришла свадьба. Ему на голову возложили венок, назвав его короной. «За Ястреба!» — восклицали они в каждом тосте. Джарвис звал его праздновать, и отделаться Хокан смог, лишь приложив мерзкую бутылку к губам и сделав притворный глоток. «За Ястреба!» Хокан таращился в костер так, словно пламя горело только от его взгляда.

Почва была твердой и каменистой, и тела захоронили в неглубоких могилах. Родители и овдовевшие супруги не сводили глаз со своих холмиков. Хокан уложил Хелен рядом с ее семьей, в стороне от остальных. Хотелось прикоснуться губами к ее лбу, но тут ему стало противно от открытия, что теперь, когда она мертва, поцеловать ее проще.

Врагов бросили гнить. Большинство погибло от руки Хокана. Джарвис сказал, грабители отступили, как только увидели, что у них нет ни шанса в рукопашной. И все благодаря Хокану. Это из-за него они так дорого поплатились. Или что-то в этом духе. Хокан не вник. «За Ястреба!»

Единственного выжившего допросили. Хокан понял почти все, что сказал умирающий: он говорил медленно, подолгу переводя дыхание.

— Воинство Ииуя. Ангелы Гнева. Нас еще много, — дерзил он.

— Где? — спросил Джарвис.

— Ополчение пророка. Мы еще столкнем вас с края. Вас. И остальных проклятых неверных. Даже вашего президента. С края. Братство.

— Где? Где остальное братство? — не унимался Джарвис.

Мужчина улыбнулся.

— Зачем нападать на нас? У нас ничего нет. Мы бедные, — сказал один из поселенцев.

— Как говорит пророк, есть три вида бедных. — Хоть и истощенный болью, раненый явно смаковал слова, которые еще мог произнести. Он перхал и хрипел. — Пророк говорит: есть три вида бедных. Бедные Господа, бедные Дьявола и бедные дьяволы. — Он рассмеялся и закашлялся.

— Он может тебя вылечить, — сказал Джарвис, показывая на Хокана. — Говори.

— С края.

Раненый приглушенно закашлялся, поднял глаза к ночному небу, харкнул густой черной кровью и умер.

На востоке зависло сияние без лучей. Было что-то зловещее в зрелище тел поселенцев, разбросанных по лагерю, когда они отсыпались после выпивки у бледнеющих углей. Некоторые женщины уже приступили к работе. Коней убитых бандитов стреножили и собрали пастись вместе. Хокан нашел гнедого, принадлежавшего первому человеку, кого он убил. Поправил под себя стремена и подвел коня к своему навьюченному ослу. Рядом лежал Джарвис. Хокан оставил пистолет ему. Женщины бросили работу и наблюдали за Хоканом из черных дыр под чепцами. Он сел в седло и медленно уехал.

13

Сможет ли он признаться Лайнусу в том, что сделал? Хокан вспоминал хвастливые истории брата, полные героических подвигов и отваги, и его опечалила сама мысль, что Лайнуса может впечатлить учиненная резня. Испытав насилие вблизи, теперь Хокан понял, что все те детские байки выдуманы. Никто не может охотно совершать или наблюдать подобное варварство. И он предпочел верить, что это ложь, нежели хотя бы на миг допустить, что кровопролитие доставляло брату легкомысленную радость. Так или иначе, эта ложь или это удовольствие впервые омрачили образ Лайнуса. Но прошло так много времени, Лайнус наверняка немало пережил. Не может быть, чтобы он не стал другим человеком. И что этот новый человек подумает о младшем брате и его грехах? А Хокан верил, что согрешил. Не против Бога, о чьем бледнеющем в уме лике уже и не задумывался, а против святости человеческого тела, в которую его совсем недавно посвятили, только чтобы какие-то месяцы спустя он ее осквернил. И не может быть ни исключений, ни оправданий, ни смягчающих обстоятельств — нет даже Хелен, кого он не смог спасти. Во что его превратят эти убийства? Чем он станет?

Он не желал видеть людей и решил ехать на восток параллельно тропе, в нескольких днях к югу от нее, и свернуть, только когда истощатся припасы. Но он недолго держался курса. Он уходил в свои мысли, и по большей части случайное направление задавал конь. Часто все трое — осел, конь, всадник — просто торчали посреди равнин. Не считая редкого вздоха или вялой попытки отогнать мошку, они вместе неподвижно стояли, глядя в пустоту. Бурые равнины, голубая стена. Хокан словно научился таращиться в пространство у своих животных, с их безмятежно печальными глазами навыкате. От себя он к этому отсутствующему выражению прибавил отвалившуюся челюсть. Они просто стояли, совершенно погруженные в ничто. Время сливалось с небом. Пейзаж и зрители почти ничем не отличались друг от друга. Просто одно неразумное в другом. И внезапно Хокан выходил из долгого ступора, сверялся с компасом и снова трогался, только чтобы уйти в пустые мысли мгновение спустя и снова передать управление гнедому. Он почти не ел — кусок сушеного мяса, галета.

По ночам разжигал мелкие костры. Сон не шел. Он потерял счет времени и не представлял, где находится. И все же верил, что благодаря удаче и стараниям достигнет Нью-Йорка через несколько недель. Но не рвался туда. Мысли слабели, пока не стали лишь летаргическими судорогами в густом тумане, помрачившем его сознание. Рассудок понемногу затихал до бормотания и наконец замолчал.

Хокана подмяла ненасытная всепоглощающая пустота — снедающая тень, стирающая мир на своем пути, неподвижность, не имевшая ничего общего с покоем, хищная тишина, жаждущая полного запустения, заразное ничто, колонизирующее все. В беззвучном бесплодье, где она прошла, осталась лишь почти незаметная вибрация. Но без всего остального и этот слабый гул был невыносим. Хокану недоставало ни воли, чтобы его прекратить (хватило бы, наверное, какой-либо простой задачи — держать курс или готовить еду), ни сил его терпеть. Собрав в кучку последние ошметки сознания, он нашел более-менее гостеприимное местечко с водой, окруженное приличным пастбищем. Оставил коня и осла на длинной привязи, открыл жестяной футляр и принял несколько капель успокоительного средства Лоримера.

Несколько мгновений — таких мимолетных — он не имел значения, и это не имело значения. Было небо. Было тело. И планета под ним. И все было замечательно. И не имело значения. Он еще никогда не был счастлив.

И это не имело значения.

Рядом, подобно сфинксу, вытянулся осел. Он подумал, что это сон, потому что никогда не видел осла лежащим. Они смотрели друг на друга. На горизонте гудел рассвет, но сколько ночей ему предшествовало, Хокан не знал. Пронзительный жар добрался до костей. Очертания, определявшие предметы вокруг — куст, животные, ноги, — казались хрупкими. Покалывающее тело — полым. Он подошел к пруду и напился мутной жирной воды. Проследив, что у животных есть все, что нужно, перекусил мясом и куском сахара. Из одеяла, седла и пары сумок соорудил простое убежище от солнца. Заполз в него и принял еще успокоительного.

Но на сей раз не испытал блаженства незначимости. Он просто угас. Глаза закатились, но он с удивлением обнаружил, что все еще видит в темноте. Глаза уставились внутрь его черепа, на его мозг. Частичкой восприятия, не занятой зрением, он понял, что мозг получает изображения самого себя от привязанных к нему глаз. Мозг не сразу осмыслил, как это необычайно.

«Какой еще мозг видел сам себя?» — подумал мозг.

Еще он думал, что его извилины, цвет и текстура уникальны и совершенно не похожи на все другие мозги, изученные в прошлом. На миг вертиго от изображения себя в себе взволновало и даже увеселило. Потом мозг подумал, что ему бы стоило присмотреться и учиться. И тогда его поверхность из серой стала бурой. Жемчужные волны, не меняя формы, превратились в щетинистые холмы, а студенистая поверхность огрубела от песка и полыни. Из-за глаз вышло стадо бизонов и побрело через холмы.

Теперь Хокан понял, что видит сон, и потерял интерес. Отдался аннигиляции.

Шаткое убежище рухнуло, одеяло обернулось вокруг туловища. Грудь и шею жалил ползучий пот. Был день. Какой-то день. Пруд съежился до лужицы солоноватой воды. Безо всяких на то причин привычный клочок земли, где он провел много времени, теперь опротивел. Не хотелось оставаться, но и не хватало силы воли уйти. Единственный выход из апатии, думал Хокан, — углубить ее еще больше, вновь угаснув с парой капель средства. Впрочем, из-за отсутствия воды для животных снова устраниться надолго было невозможно. Слабыми неверными руками он навьючил осла, оседлал коня и двинулся в путь, зудя от солнца, пота и укусов насекомых. Расчесывая лицо, он заметил, что борода уже пышная и густая.

На следующее утро земля затвердела от заморозков. Небо опустилось, солнце потеряло решительность. Хокан знал, что поселенцы предпочитают для путешествия теплое время года, а значит, тропа скоро обезлюдеет. Пора было поворачивать на север и восполнить запасы до конца поездки, пока не настала зима. Он не торопился, надеясь по пути восстановить силы и ясность ума. Холодный воздух прорезал голову насквозь. Каждый вечер он как следует ужинал, старался держаться в тепле и хорошенько высыпаться. Отправлялся на заре, всегда — неспешным шагом, щадя животных. Когда он ожидал их меньше всего, его с ошеломительной яркостью накрывали, словно бесшумные взрывы, картины резни, истирая материальную действительность вокруг, — он часто ловил себя на том, что повторяет события того дня (то он просто едет на коне, а то внезапно потрясает невидимым ножом, или закрывает глаза тыльной стороной ладони, или вскрикивает, или пригибается). Хотя гул, постоянная вибрация, не оставляющие его со времен расставания с караваном, никуда не делись, теперь это хотя бы не мешало мыслить и слышать самого себя.

Неизвестно, как долго он пробыл в одиночестве: долгие периоды отсутствия, дни под воздействием снадобья и общее безразличие к окружению делали любые подсчеты напрасными. Но воздух остыл, а дни укоротились, и потому он решил, что блуждает уже несколько недель. Он ускорил шаг, чтобы не упустить на тропе последних отстающих, пока заморозки не ударили по-настоящему, и уже через несколько дней разглядел прерывистую линию куцего каравана. Он медленно приблизился и какое-то время ехал вдоль фургонов, держась на расстоянии в несколько сотен шагов. Обоз был не так населен, и, в отличие от прежних, месяцы назад, между партиями хватало промежутков. Дав поселенцам время разглядеть, что он один и безобиден, Хокан повернул к тропе. Он уже привык к тому, как себя ведут при виде незнакомца на равнинах. Знал и о впечатлении, производимом его нарядом, а прежде всего — ростом. Впрочем, на сей раз что-то изменилось. Обычное изумление пронизывалось узнаванием. Они смотрели на него с тем особым прищуром, с которым стараются разглядеть прошлое, словно находили его смутно знакомым, но не могли вспомнить откуда. Между тем одни кучковались с лопатами и топорами. Другие брали ружья. Женщины собирали детей. Вооруженные поселенцы сели на коней и выехали навстречу Хокану. При их приближении он поднял руки и сделал на гнедом круг, чтобы показать, что он безоружен. Они остановились на почтительном расстоянии друг от друга.

— Ты Ястреб? — спросил один.

И после этой пары слов мир перевернулся. Как это возможно? Откуда эти люди в глуши знают его имя? Разряд удивления защекотал кожу изнутри и пропал, уступив место ужасному осознанию. Быть может, история о его делах дошла от партии Джарвиса до тропы, а там передавалась от фургона к фургону. Правда страшна сама по себе, но кто знает, как ее вдобавок исковеркали в пути? Он не знал, как отвечать. Лгать проку не было — слишком уж примечательна его внешность.

— Хокан, — ответил он. — Я Хокан.

— Точно, Ястреб, — заявил кто-то. — Это ты их всех убил.

Хокан опустил глаза. Впервые со времен резни он почувствовал что-то кроме боли и вины. Стыд. Он бы променял свою му́ку на стыд чуть ли не с облегчением, если бы унижение не жгло так больно. Пристыженный, опозоренный, грязный. Замаранный в чужих глазах.

— Нам не нужны неприятности, — сказал один дрожащим голосом.

— О чем ты? Он же герой! — отозвался кто-то уверенней. — Там могли быть наши дочери!

Последовал горячий, но тихий спор. Хокан уставился в землю. Голый и грязный. Не смея поднять глаз, он развернул коня, коснулся его и, с ослом на привязи, тронулся кентером прочь. Немного погодя его нагнал небольшой отряд. Все остановились. Горящее лицо Хокана так и не поднималось. Они оставили возле его коня несколько мешков с припасами, поблагодарили за то, что избавил от злодеев, пожелали удачи и вернулись к своим семьям.

14

Он научился укладывать коня и осла. Начинал словно с объятий, щекой к шее животного. Затем подгибал его передние колени своей ногой, одновременно надавив всем весом. Сперва было сопротивление, но со временем животные поняли, что после объятий и легкого давления должны лечь на бок и ждать, пока Хокан не встанет. Так он проделывал каждый раз, когда замечал кого-нибудь на окоеме. Если бы Хокана с животными и увидели, далекие путники приняли бы исчезнувшие силуэты за мираж. Но путников не было — подвижные тени, что почти каждый день виделись вдали, и сами оказывались иллюзиями. Имея целью удалиться от тропы и холода, он многие дни шел на юг. Не видел ни поселений, ни троп, нигде не было признаков трапперов, старателей или индейцев. Неделями единственным признаком человека в поле зрения оставались его же конечности и его же тень. Плоские равнины не допускали засад или сюрпризов. Казалось, в ледяном воздухе звуки разносятся дальше, и если что-то ускользало от его глаз, то быстро достигало ушей. Его одиночество на безбрежных прериях было абсолютным. И все же он чувствовал себя загнанным в угол. Малейшее движение на горизонте, слабейший шорох в кустах обрушивали его с животными вповалку. Они притихали, с ушами у земли и песком в ноздрях. Хокан отмерял время по пульсу артерии под живой кожей на шее коня. Только по меньшей мере через сотню ударов (вдвое больше, если угроза представлялась серьезной) он приподнимался, и затем они втроем вставали и продолжали шествие.

Так велик был страх встретиться с теми, кто знает о нем и его деяниях, что вдобавок к иллюзорным теням, отправлявшим его с животными на землю, он стал замечать на каждом шагу признаки человека. Сломанные сучья (а в полынной степи хватало сломанных сучьев) указывали ему на то, что здесь проезжал конный; уложенные в особом порядке камни (а он видел особый порядок во всем) обозначали кострище, чей пепел разнес ветер; бледная прогалина на земле (а прогалины полосовали равнины во всех направлениях) принималась за тропинку; протоптанный круг в траве (а природа рисовала круги на каждом шагу) говорил, что здесь, внутри кольца, фургонов пасся скот. Несколько раз на дню он спешивался и собирал сухой навоз, чтобы убедиться, что тот не лошадиный — а если лошадиный, то насколько давний. Он искал в падали и побелевших костях признаки того, что убийство совершено человеком. Каких только человеческих ароматов не навевал воздух, прежде казавшийся лишенным запаха: от кукурузного хлеба до пороха. Целые армии либо только что вышли из его круга действительности, либо готовились в него вторгнуться. С наступлением холодов земля твердела, и вместо мшистой приглушенной поступи, к которой привык Хокан, цокот приобрел деревянный резонанс. Он сделал из брезента восемь мешков, набил сухой травой и старой ветошью, обул копыта коня и осла и привязал горловины к их лодыжкам. Эти башмаки делали шаги неслышными, придавая странствию невесомость невоплощенной идеи. Сам Хокан по большей части ехал боком, ухом вперед, выслушивая других странников в беззвучном просторе. Когда-то равнины казались непостижимыми в своем голом единообразии, затем — кладезем знания, а теперь — зашифрованной поверхностью, полнящейся тайными посланиями, которые указывали лишь на одно: присутствие других — людей, что увидят насквозь его больное, гнойное нутро. Они вечно были у самой кромки горизонта. Как и зима.

Избегая дальнейших встреч с последними отстающими на тропе и в поисках погоды потеплее, Хокан двинулся на юг — всегда с легким уклоном на восток. Зима была огромной волной — нарастала вдали, поднималась над равнинами, готовая обрушиться и смыть крошечного всадника в вихре тьмы и льда. Его уже нагнала тень этой массивной волны. Дни становились короче. Солнце растеряло прежнюю власть. Бурая трава хрустела от инея. Хворост не давался огниву. Под стеклянной паутиной плескала вода. Скудела дичь. Пришлось экономить припасы. Он перепробовал разные растения, мучаясь животом, пока наконец не нашел сочный стебель, который толок рукояткой ножа в горько-сладкую, солоноватую мякоть, напоминавшую лакрицу, что мать с великой важностью дарила ему трижды в жизни — а он делал вид, что ему нравится. Недолгое время он питался сверчками, но с заморозками и они поредели в числе, а после пропали окончательно.

У него было всего несколько одеял, чтобы закутаться поверх сшитого индейцами наряда, и вскоре шкуры стали не менее ценными, чем мясо. Большая часть зверей мигрировала на юг или впала в спячку, но по округе еще бродили кое-какие собаки, грызуны и кошки с глазами, выпуклыми от голода и отчаяния. Так он поймал в западню своих первых барсуков и крыс. Раздавленных тяжелым камнем в мешанину шерсти и мяса зверей поменьше — основную часть его улова — было трудно свежевать и невозможно есть. Однажды, выбросив особенно пострадавшего кролика, он вспомнил об отцовском клее. Несколько раз в году отец собирал дохлятину (большей частью мышей и зайцев, наловленных в силки вокруг дома, хотя однажды нашел в лесу гниющую тушу оленя), скоблил их шкуры и пару дней варил эту стружку вместе с костями, хвостами и связками, вливая как можно меньше воды, пока не получал вязкий сироп, напоминавший резину. Затем он вылавливал оттуда кости и пользовался этой пастой для мелкой починки. Однажды, особенно довольный результатом, он на спор предложил Лайнусу разделить две склеенные его варевом доски. Лайнус — гордый, что с ним обращаются как со взрослым, а главное, рвавшийся показать силу, — схватил доски и без видимых усилий разодрал. Да так быстро, что не успел даже выдохнуть воздух, набранный полной грудью. Опомнившись, Лайнус гордо улыбнулся, но тут увидел лицо отца. Тот велел мальчикам прибраться, развернулся и ушел. Может, клей не годился для дерева, но Хокан решил ловить на него мелкую дичь. Главным препятствием для создания пасты было то, что все это время придется поддерживать огонь, — и препятствием не столько из-за скудных запасов хвороста и сильного ветра, сколько из-за растущих шансов быть замеченным. Собрав за следующие дни топливо, он сообразил ширму из одеял и брезента, скрывавших свечение в ночи и заодно защищавших огонь от ветра. Проварив ошметки и огрызки измельченной добычи почти два дня, он вылил клей на промасленную ткань, а в качестве приманки положил галету. Первая жертва — суслик — сумела спастись. Второй суслик тоже вырвался из липкой ловушки, но Хокан успел раскроить ему голову одним ударом. Большинство зверей, хотя и застигнутые врасплох внезапной вязкостью под ногами, все-таки скрывались с галетой. Хоть и разочарованный, с каждым поражением Хокан чувствовал себя ближе к отцу. Впрочем, со временем благодаря западням с тяжелым камнем и клею (остывая, он превращался в янтарный монолит, который можно было растопить и применять вновь и вновь) он наловил прилично луговых собачек, хорьков, ласок, барсуков, крыс, зайцев и даже небольших псов.

Он решил шить шубу из шкур. Благодаря множеству препарирований под началом Лоримера из него вышел настоящий скорняк. Всего несколько надрезов — и мех чуть ли не сам соскальзывал с остова, словно был подбит шелком, а плоть сделана из воска. Иногда пустая шкурка получалась почти нетронутой, создавая впечатление, будто тушка внутри нее просто растаяла и испарилась. Свежуя добычу, он отскабливал шкуры от остатков мяса и жира и растягивал для просушки на седельных сумках коня и крупе осла. Вспомнив индианок, дубивших бизоньи шкуры, пока их мужья напивались в лежку, Хокан втирал в жесткие меха мозги свежепойманных животных, чтобы их размягчить. Многие мозги были мелкими, так что он толок их с водой. В засуху обнаружилось, что моча дает еще лучший результат.

Сухие связки зверей покрупнее, если их отбить, распадались на волокна — их Хокан разделял и использовал вместо нити, хирургическими иглами сшивая разрозненные лоскуты дубленой кожи. Дело шло медленно (охота, дубление, изготовление нитей, шитье), и уж выпал первый снег. Без ружья он не мог и надеяться добыть последних редких медведей или больших кошек, хоть порой и видел их вдали над оставшейся после него падалью. Однажды он обмазался кровью и залег, прикинувшись раненым, надеясь зарезать идущую по следу рысь. Она так и не пришла. Впрочем, немного погодя подвернулось кое-что получше.

Из-за легких снежинок, таявших раньше, чем касались земли, раздался плач младенца. Как всегда, первым побуждением Хокана было завалить коня и осла наземь. Рыдания в тумане продолжались. Мелкие легкие капли стояли над его лицом холодным нимбом, непохожим на теплое свечение от подрагивавших под щекой конских мышц. Ни голосов. Ни перезвона сбруи или поскрипывания рессор. Ни рокота фургонов, ни топота скакунов. Лишь одинокий плач. Конь Хокана заволновался, но он надавил ему на шею и не дал подняться. Шло время. Плач не прекращался, доносясь из одной точки в белой мгле. Не считая плача — полная тишина. Перестало снежить. Туман сгустился. Затекший и промокший Хокан поднялся, оседлал коня и углубился в ползучие тучи. С каждым шагом крик становился все громче. Равнины отдались туману почти без сопротивления. Хокан вынул нож. По мере продвижения земля впереди воплощалась из белизны в действительность. Затем в небольшой низине под кустарником проступил горный лев. Он лежал в луже собственной крови, просветлевшей от снегопада. Рядом хныкал слепой котенок. Он уже охрип. Хокан спешился и тут же увидел, что эта самка умерла во время родов второго детеныша, показавшегося только наполовину. Хокан перевернул мать и приложил плачущего львенка к ее титьке. Если измерять от вытянутых задних ног до головы, то львица была выше Хокана. Львенок жадно присосался. Но скоро, осознав, что ничего не идет, снова замяучил. Хокан сам попытался подоить самку. Затем перебрал свои припасы и предлагал львенку все, что имел, — сладкую воду, сушеное мясо других зверей, овес, бекон, смоченные галеты. Теперь в отчаянном плаче уже слышался гнев. Он сделал надрез на руке и приложил его мордочку к крови, но львенок не желал пробовать. Хокан заглянул ему в раззявленную пасть и увидел сводчатое нёбо, острые зубки и белые чешуйки на розовом язычке. Почувствовал чистое дыхание из пустого желудка. Затем посмотрел в слезящиеся глаза и свернул ему шею. Мать и детеныш были освежеваны.

Животные выбились из сил и недоедали, но Хокан знал: их единственной надеждой было обогнать северные холода. Он оставил все попытки, пусть и слабые, двигаться на восток. От налетающих постоянно порывов казалось, что он скорее падает, чем идет. Лицо обветрилось; руки заскорузли; ступни обмерзли. Конь шел, подвернув морду чуть ли не в грудь. Время от времени приходилось останавливаться и отдыхать от неустанного, оглушительного, безумного воя, не оставлявшего в голове места ни на единую мысль. Хокан никак не мог разжечь огонь, поэтому спал, завернувшись в львиную шкуру. Когда и этого было мало, заваливал коня и прижимался к нему. Однажды ночью, когда конь ни в какую не ложился, Хокан узнал, что осел только рад спать с ним у груди, и так они согревали друг друга на протяжении нескольких бурь. В эти дни облегчение приносила лишь мысль, как мала вероятность кого-то повстречать в этом истребительном вопле. Его одиночество не знало равных, и впервые за месяцы, несмотря на рев и порывы ветра, он обрел покой.

На горизонте проступил скромный горный кряж. После многих месяцев и лиг пустыни и ровной травы зазубренные волны, поднимавшиеся в небо, смотрелись чем-то из другого мира. Отдельные вершины даже терялись в низких облаках. Невероятно, но склоны зеленели. Быть может, там он найдет укрытие, а ветер по ту сторону может оказаться слабее. Через два дня он преодолел половину склона самой пологой горы. Передышка от нескончаемой плоскости степей приносила радость. И деревья. Вечнозеленые деревья. Вертикальные деревья. В лесном пологе чирикали и трудились над гнездами дружелюбные птицы (не отчаянные исступленные падальщики, порой мелькавшие над равнинами). Пепельный свет солнца, нарезанный и вскрытый ветками и иголками, возвращал отчасти свое сияние, рассыпаясь тонкими разрозненными лучами на покрытые лишайником камни. В подлеске кипела жизнь — бурундуки, червяки, лисицы, насекомые. Под елью Хокан нашел какие-то маслянистые грибы, напомнившие ему желтые лисички, что он когда-то собирал с Лайнусом. В Швеции они не считались зимними, но Хокан сорвал один и узнал этот свежий и в то же время перезрелый запах, после чего опасливо надкусил. Тотчас прослезился и подавил всхлип. К закату он нашел узкую пещеру, где зажарил грибы в лярде и ел с закрытыми глазами. На следующий день он отдыхал. Очнувшись от долгого мшистого сна, он расставил западни и приступил к работе над шубой.

Неизбежно шуба собиралась вокруг шкуры горной львицы. Хокан постарался снять ее, делая как можно меньше надрезов, чтобы сохранить форму. Благодаря пришитым или приклеенным с изнанки, чтобы не бросались в глаза, заплатам из кожи на важных местах (уши, лоб, рыло, челюсть), львиная голова, от которой осталась просто тряпка, сохранила часть своего благородства. Она висела на спине носителя, но могла превратиться и в зловещий капюшон. Наброшенные на шею передние лапы задумывались как шарф, державшийся весом лап, набитых песком и камешками. Спина львицы ниспадала по спине Хокана, поэтому хвост выглядел продолжением его хребта. Из этого пока что безрукавного балахона Хокан надеялся сделать приличную шубу, нашивая мелкие шкурки, которые дубил по пути в пустыне. Во время стоянки в пещере он поймал лисицу, пошедшую на рукав, — хватило почти ее одной. Поскольку шкура львицы покрывала почти все его тело, а дичи в горном леске было в избытке, теперь он мог смастерить из лишней кожи небольшую складную палатку.

Не будь так скудно пастбище, он бы провел там всю зиму: мирно шил, охотился и ел грибное рагу в той землянке — месте, что за время его странствий больше всего походило на дом.

Спустившись с южной стороны горы, он порадовался тому, что не остался. Здесь ветер был добрее, трава — нежнее, а солнце — не таким далеким. Время от времени по-прежнему снежило, а ночи были долгими и морозными, но, по его расчетам, зима уже перевалила за половину, и если это ее пик, то он выживет. По-прежнему продвигаясь на юг, он придал курсу легкий восточный уклон. Горы никак было не назвать непреодолимыми, но Хокану все же отчего-то было легче знать, что теперь они высятся между ним и тропой. Он по-прежнему выглядывал на равнинах признаки людей, но ему не попадалось ни следа от костра, орудий или скота.

Хокан уже поездил свое по нехоженым равнинам, но в этот раз что-то было не так. Он. Ему не было места в этих краях. Он задавался вопросом, когда эти поля в последний раз входили в чье-то сознание. Чувствовал, как они смотрят на него в ответ, знают о его появлении, пытаются вспомнить, каково это — когда на них смотрят так.

— Gräs[8], — сказал Хокан вслух, чувствуя, какое это чудо и в то же время преуменьшение — впервые объединять отдельные травинки, что качались на краю земли, под властью одного слова.

Он боялся заката и часто весь день тратил на переживания о ночи. Из-за нехватки хвороста и свирепости порывов ветра порой не получалось разжечь костер. Он этого ожидал и еще в своей пещере в горах соорудил маленькую палатку. Она, слаженная из гибких шестов, кож и одеял, представляла собой вытянутый изогнутый треугольник с двумя выпуклыми сторонами — словно перевернутый нос маленькой лодки (или голова некоторых рыб, или клюв некоторых птиц). Он ставил его против ветра и заползал, придавливая своим весом, чтобы ее не унесло. Палатка накрывала только верхнюю часть его тела, но ее острый нос резал ветер, вечно стремящийся раздавить хрупкий корпус перевернутого судна, как будто двигался на головокружительной скорости, будучи при этом совершенно неподвижным. Если Хокану и удавалось выспаться в те бешеные ночи без костров, то только благодаря этому убежищу.

От зари дотемна он двигался вперед — ни разу не спешиваясь для перекуса, задерживаясь только у ручьев или стоячей воды, чтобы напоить коня и осла. Заодно ставил западни. Пока его несло на юг по этому неведомому краю, внутри росло беспокойство. Его первоисточник был абстрактным — словно какой-то таинственный гумор, поднимающийся из кишок, становился плотнее, преодолевая пищевод, и, наконец, сгущался в комок над солнечным сплетением, прямо между ключиц. От этого полутвердого комка было тошно. Хотя Хокан уже успел напробоваться испорченного мяса и ядовитых трав, он отчего-то знал, что мутит не от них. Причина хвори находилась вне его. Равнины. Постоянное движение через пустоту. Возможно, тошноту усугубляла нехватка хорошего питания и отдыха, но вызывал дурноту сам волнистый простор. Уже от одного взгляда на него комок становился плотнее, а в движении по степи делался все тверже, душил все сильнее. Бурость, кочки, ропот, свет, песок, копыта, горизонт, трава, руки, небо, ветер, мысли, свет, копыта, песок, кочки, руки, горизонт, бурость, ропот, небо, ветер, трава воротили с души. Иной раз он и пытался сблевать, но только чувствовал, как от натуги выступают и грозят лопнуть вены на лбу. Тошнотворное однообразие прерывали мелкие события — бизон, радуга, — но стоило им пропасть, как недуг возвращался с новыми силами.

Хокан держался курса на юг несколько недель. Воздух согревался, и жить стало проще. И все же он с удивлением наблюдал, что, несмотря на ласковую погоду, растительность редела. Жесткая острая трава росла только клоками. Кусты стали колючими и враждебными. Чешуйчатые животные скоро превзошли числом пушистых. Бурую пустыню превозмогала красная. По мере продвижения земля приобретала знакомые черты: алая пыль, переходящая в пурпурную у зазубренного горизонта, пышущая жаром белая дыра в небосводе, общее безразличие к жизни. Он был здесь раньше? Ему вспомнилась часть пути, пройденного с Бреннанами. Или в этих пустошах Лоример и его отряд нашли разграбленных индейцев? Хокана ошеломило, что он не видит отличий, и его это напугало. Неужели его угораздило заблудиться несмотря на то, что он регулярно сверялся с компасом? Неужели он вернулся туда, где уже побывал? Сколько может быть пустынь в одной стране? Лоример учил, что, как бы ни разуверяли органы чувств, земля на самом деле круглая. Он ее уже обошел? Его путь на юг (и слегка на восток) завел обратно на северо-запад, откуда он начал? Если сравнить по времени путешествие по степям и рейс на корабле, что доставил его в Америку, на север от мыса Горн, все сходилось. Хокан расплакался. Он объехал весь мир зря? Ужаснула еще более страшная мысль. Неужели его оставляет рассудок? Неужели его мозг болен?

Ни растительности, ни топлива, ни воды. Он не знал, куда попал. Он не знал, в своем ли уме. Оставалось только развернуться кругом, поспешить обратно в страну травы, а потом любой ценой следовать прямиком на восток.

15

Пчела. Покружила у ушей коня, пожужжала у шеи Хокана, потом сопровождала их какое-то время, опасливо осматривая седельные сумки и поклажу осла. Первой мыслью было, что наконец пришла весна. Потом Хокан сразу вспомнил, как давно не видел пчел. Больше того: это первая с тех пор, как он покинул Швецию. Покамест американская природа с ее обилием животных, процветающих в чрезвычайно разнящихся условиях, не могла родить пчелу. Хокан пережил все времена года в разных климатах. И вот эти прерии — все те же, по которым он едет целую вечность; по самой меньшей мере с первой встречи с поселенцами на тропе. Так с чего же теперь вдруг — пчела? Фермы. Другого объяснения он не знал. За все время со своей высадки в Сан-Франциско он не видел, чтобы кто-то возделывал землю. Ни вспашки, не посева, ни сбора урожая; ни заборов, ни стогов, ни мельниц. Ни пчелиных ульев. Значит, рядом должны быть фермы. Раз все остальное, начиная с земли и стихий, остается прежним, только так и могло объясняться неожиданное появление медоносной пчелы.

Он все еще опасался людей, но надеялся, что за все время, утекшее после резни, его забыли. А порой, приходя в наилучшее расположение духа, даже верил, что прошел долгий путь и здесь не могли знать о произошедшем. Вести не докатились бы до столь удаленных от тропы краев. А если и докатились — если рассказы о его позорных поступках преодолели сезоны и равнины, — он верил, что сам достаточно окреп и готов столкнуться с правдой лицом к лицу. Когда эти доводы не помогали, он говорил себе, что сошел либо с ума, либо с пути, затерялся в великих степях между тропой и пустыней, и если он еще хочет увидеть Лайнуса, то рано или поздно придется повернуть на восток, и тогда, пускай даже в пути не повстречаются другие люди, его неизбежно ждут великие множества в городе Нью-Йорке.

Однако сейчас, если эта пчела — и другие, последовавшие за ней, — была предвестницей цивилизации, ни ферм, ни деревень на виду не попадалось, и Хокан ехал на юг свободно. А пчелы, хоть и подразумевали угрозу, принесли огромную радость. Через несколько дней после встречи с первой он увидел густой от целого роя воздух над бревном. Пчелы жужжали у дупла, где оказался их улей. С превеликой осторожностью, но не избежав укусов, Хокан полез за диким медом. Руки горели от вспучившихся желтых волдырей, когда он положил каплю на язык. Он с трудом узнал во вкусе мед. И дело не столько во вкусе, сколько в осязании, обонянии и зрении. Эта восковая шелковистая паста сразу ударила в нос, им Хокан увидел тысячу цветов.

Скинув меховую шубу, он заодно разул коня с ослом. От тягот зимы остались одни воспоминания — ряд ярких, но все же неполных картин. Он знал, что ему было холодно, но не мог вспомнить холод костями; знал, что было ветрено, но не мог заново пережить, как ветер пронизывал насквозь. Точно так же он знал, что жил в вечном страхе перед встречей с людьми, помнил, как снедали нескончаемые предосторожности, но сам этот страх вызвать уже не умел. Все это — леденящий холод, вгрызающиеся в кожу злые шквалы, неизбывный и невыразимый ужас — можно было представить словами или картинами, но не переживаниями. И потому он поверил, что теперь, с наступлением весны, готов встретиться с собратьями.

Пройдя на север, покуда с зеленеющих равнин не пропали последние красные прогалины пустыни, Хокан резко свернул на восток. Каждый раз, сверяясь с серебристым компасом, он замечал частичное отражение лица в туманной крышке, захватанной его пальцами. Первым делом он всегда смотрел на зубы. Своей незапятнанной белизной они единственные во всем теле напоминали, каким он был. Стоило закрыть рот, как эти пережитки пропадали за желто-рыжей мешаниной бороды. Его всегда обескураживал вид этой свирепой штуки на лице. Глаза съежились от постоянного прищура и едва виднелись на дне расщелин между выступающими скулами и не по годам морщинистым лбом. Когда он смотрелся в тусклую крышку компаса, его черты открывались только по одной. Отодвинешь, чтобы разглядеть все лицо разом, — и отражение пропадает. Он гадал, что люди подумают о его лице. Что с ним сделала природа? Написаны ли на нем убийства? Хотя признаков поселенцев или путешественников не было по-прежнему, Хокан предвидел, что уже скоро получит ответ на все эти вопросы.

Когда солнце приподнялось над собственным красным свечением, Хокан заметил четыре аккуратных столба дыма на равном расстоянии друг от друга. Он сам бы не объяснил почему, но их плотность, текстура и цвет говорили об очагах и плитах. То были огни уютные, а не заполошные. Он в нерешительности остановился, затем продолжил путь к узким вертикальным тучам. Скоро показался сад. За деревьями проступил церковный шпиль. Словно далекая рука приколачивала что-то к небу, над головой отдался стук молотка — первый человеческий звук за целую вечность. Он не понимал, где разлит этот запах хлеба, цветущих яблонь, собак и джема — в воздухе или в его воображении. Слышит ли он женский смех? Понимая, что пешим покажется менее опасным, он слез с седла и повел коня к деревне. Деревья кивали и качали головами. Он разглядел несколько домов. Они были по-шведски раскрашены в красный цвет.

Хокан остановился, почувствовав, что дальше его увидят. На бельевой веревке колыхалось белье. Одна его заскорузлая, огрубевшая рука почесала вторую. За теми красными стенами стояли кровати — кровати, что застелют бельем с веревки. Давно он не бывал в комнате. Может, сушатся здесь и скатерти. За теми красными стенами стоят и столы. И стулья. Может быть там и диван. Кувшины с молоком, глиняные горшки. Кто-то там может мести полы. В постели могут быть дети. Как он заговорит? Что расскажет о себе? Одинокий грешник в равнинах. Как он объяснит свое состояние? Сможет ли солгать? Он опустил глаза на свои перевязанные мокасины. От одной мысли о разговоре — и от знания, что он не сможет осуществить обман, — сердце заколотилось в ушах и кровь бросилась в лицо.

В саду что-то сдвинулось. Застучал второй молоток. Солнце побелело и скисло. Хокан сел на коня, развернулся кругом и впервые в жизни перешел на галоп.

От быстрого сухого ветра заслезились глаза. Он обнаружил, что из него плохой наездник, но страх падения с коня бледнел в сравнении с теми ужасами, от которых он бежал. Конь словно что-то вспомнил о себе и был счастлив.

Равнины приняли их обратно.

К тому времени, как конь решил остановиться, с дыхания сбился не он, а Хокан. Ему так часто говорили жалеть лошадей, что он ни разу не позволял себе роскошь мчаться быстрее кентера. Ощущение скорости, которого он не испытывал никогда, со скачкой не прекратилось. Задыхаясь, он еще чувствовал горизонтальное падение. Возможно, смеялся. Мало-помалу, отдышавшись, он понял, что мир остановился, и вот тогда-то его нагнало горе. Он никогда не сможет смотреть в глаза людям. Это стало ясно как день теперь, когда он вновь стоял в одиночестве, в пустоте. Но как же тогда миновать все городки, что наверняка лежат между ним и Нью-Йорком? И как пройти через толпы, запрудившие гигантский город, чтобы найти Лайнуса? А если он и пройдет — если и выдержит все до единой из сотен, тысяч и миллионов встреч, — ему так и так придется предстать перед братом.

Вдруг он осознал, что забыл осла позади. Вернуться было немыслимо. Он ждал, готовый бросить осла со всей поклажей, лишь бы не идти на окраину деревни. Спустя мгновения осел появился, шагая к товарищам со смиренным и исполненным достоинства видом.

Снова запад. Трава, горизонт. Тирания стихий. В разуме проплывали смутные образы, редко складываясь в мысли. Командование он отдал коню. Почти не ел. Прочищал горло, чтобы напоминать себе о себе. Обгорел. Время от времени чувствовал запах своего тела. Расплывчатый и отсутствующий интерес к цветам и насекомым. Дождя хватало. Ни следов, ни угроз. Порой под пальцами плясало пламя. Вечное присутствие осла и коня. Что-нибудь делающие руки. Ехал. Каким-то образом дышал. Оцепенел, но не находил покоя от густеющего чувства одиночества. Каждую ночь его промокало звездное небо.

Пришло лето. Без четкого направления или цели не было причин и плестись по одуряющей жаре. Когда конь привел к водоему, Хокан разбил лагерь — развесил на низких кустах брезент, клеенки и шкуры, заполз под них и лежал большую часть дня, не в силах сесть. Теперь, когда Лайнус вне досягаемости, он не видел причин, почему бы не закончить свои дни прямо здесь, под кустом. Пройдут годы. Умрут его животные. И тогда ни одно живое существо (не считая, может, какой-нибудь забитой совы или пойманного грызуна) больше не посмотрит ему в глаза. Его одолеет старость. Сморщит внутренности болезнь. Когда звери и черви расправятся с его плотью, его кости пролежат вразброс по равнине дольше, чем он жил. Затем он будет стерт.

Ему до смерти надоело солнце, и, чтобы глаза его не видели, он часто лежал на животе, в полудреме и чуть ли не горячке из-за душного стоячего воздуха под низко висящими шкурами и полотнами. Но оно все же проникало в его убежище и бурилось в череп, разжигая все прошлые солнца, что выслеживали и унижали его и всех, кого он повстречал на пути: коварное солнце в Портсмуте, неумолимое — над прииском Бреннана, бездушное — за окном в Клэнгстоне, вопящее — над соленым озером, прирученное — за покрышкой фургона, избыточное, когда не нужно, и далекое от своих созданий, когда требовалось больше всего. Чтобы отвлечься, он всматривался в переплетенный беспорядок сучьев. В самых сумрачных закоулках этих лабиринтов вырыли свои дома многие насекомые. Сперва, сам того не замечая, Хокан начал изучать дневные повадки букашек, рассеянно запоминая их маршруты. По прошествии дней его интерес понемногу рос, и вдруг он поймал себя за коллекционированием жуков. Он ловил их под купол ладони, поднимал к глазам для исследования. Что бы с ними ни делали, они пребывали в одинаковом исступлении, пока не пронзались хирургической иглой. Хокан считал, что белая жидкость, сочившаяся из отверстия, — это некий жидкий орган. Но и то была мимолетная мысль. Не научного любопытства ради он собирал негибкие тельца, а потому только, что они радовали глаз. Раскладывая переливающиеся панцири в разных узорах, но всегда — по цвету и размеру, Хокан ощутил совершенно новое для себя удовольствие. Еще никогда ему не приносил радость цвет. Как каждый оттенок вибрирует со своим резонансом; как отдельные переливы словно излучают свет, а другие — его поглощают; что соседние краски вызывают одна в другой — все это были новые для него чудеса. И его удивила радость от самого распределения жуков. Его поглотила работа над узорами, труд без всякой цели, разве только чтобы пощекотать себе зрение. Порой он просыпался и обнаруживал, что ветер разметал его коллекцию или нарушил порядок, но чуть ли не с благодарностью начинал сызнова. Вскоре он начал обходить свой лагерь в поисках новых образчиков. Сам того не замечая, часто мог потратить на это целый день, каждый раз заходя все дальше. Восстановил часть прежних сил. Продолжал ставить капканы и стал лучше питаться. Дубил новые шкуры — и вернулся к работе над шубой.

Но желание идти дальше так и не возникло. Он не принял решение остаться в кустарнике. Но не принял решение и продолжать путь. От одной мысли о других людях сердце уходило в пятки. И он по-прежнему не имел представления, где находится. Пустыня, где он шел на юг, та же, где он шел на север? Если так, то нет и проку идти в любом направлении — он просто обойдет мир, от травы до песка и обратно (встретив посередине тропу поселенцев). Удалившись на запад, он наткнется на старателей и гомстедеров, а то и на Сан-Франциско.

Во время охоты на жуков Хокана ужалила змея. Хотя ужалила она в правую пятку, отдалось это сперва слева сверху в десне. Он подскочил — и ему повезло приземлиться на змею второй ногой, прижать ее к земле и зарубить. Он слышал, что поверх укуса нужно вырезать крест и промыть яд из раны, что и сделал. Вернувшись в лагерь, он освежевал змею, думая, что она немало приукрасит шубу. Из мяса сварил рагу. После ужина он попытался встать и увидел, что нога посинела и распухла. Он похолодел. Подволакивая онемевшую ногу, он накормил костер и прилег рядом. Змеиное мясо, похоже, не пошло ему на пользу. Желудок казался центром спирали, и вокруг него вращалось все тело. Он вызвал рвоту, и после нескольких попыток опустошил желудок. Это не помогло, и теперь от усилий его покрыла испарина, хотя в то же время ему было холодно как никогда. Разум знобило, но в короткий период затишья между волнами дрожи Хокан понял, что змеиное мясо тут ни при чем. Перетягивать ногу над раной уже было поздно. Оставалось только ждать и надеяться, что яд не смертельный. Смотреть на костер. Стараться выискивать в пламени дружелюбные лица. Вздрогнув, он осознал, что забыл дышать. Хватая ртом воздух, свернулся калачиком и пытался сосредоточиться на огне. Но тело не дышало. Наполнить легкие удавалось лишь колоссальным напряжением воли. Легкие стали чем-то неподвижным, чужим — внешними устройствами, мехами, на которые приходилось навалиться. Он боялся, что умрет, если не сделает следующий вдох. Костров стало два, за ними равнодушно паслись два осла и два коня. Язык, зловонный и иссушенный, тщетно заталкивал слюну в осыпающееся горло. Его била мелкая дрожь, но он через силу пополз к озерцу. Берег был всего в паре шагов, но путь казался дольше, чем все путешествие через Америку. Он думал (если ту темную рябь по разуму можно назвать мыслями), что скоро яд вопьется в сердце и убьет его, либо он замерзнет насмерть, либо он потеряет сознание и утонет на мели озерца, либо его сожрут дикие звери. Заберет тьма над головой. Он всегда ощущал страх слухом — стоило тому пустить корни, как Хокан глох от шума крови и воздуха в теле. Но теперь ужас впервые завис в немой бездне. Между каждым мигом, каждым натужным вдохом Хокан с трудом чувствовал собственное сердцебиение. Время от времени он слышал, как его животные хрустят травой, как их зубы звучат, будто галька в воде. И было в этом тихом ужасе что-то почти умиротворяющее. Затем — внезапный хлебок воздуха, и он вцеплялся в пук травы, подтягивался и снова лежал бездыханный. Немногие остатки сознания целиком отдались дыханию и панике; и все же он узнал одно: он боится смерти.

Солнце, прожигая шею, разбудило его из кошмара об обезглавливании. Был полдень. Он так и не добрался до воды. Нога выглядела не так страшно, дышалось как обычно. Он напился и оглядел лагерь. Месяцами он влачил ползучее существование в кустах, надеясь, что, оставаясь здесь и ничего не решая, вернется по неподвижной тропе к покою неживого состояния. И все же когда ему преподнесли дар смерти, он оттолкнул его всеми своими отравленными мышцами. Оставаться в таком жалком состоянии после этой мысли было уже невозможно.

Когда закончилось лето, он пустился на восток.

16

Осень перешла в зиму. Хокан продвигался медленно, пользуясь последними умеренными днями, чтобы собраться с духом перед неизбежной встречей с путниками и поселенцами. Он порадовался, что ко времени, когда показались первые признаки цивилизации, из-за холода пришлось надеть шубу. В ней он чувствовал себя уверенней. С каждым его движением лев, будто сказочное существо, сливался с лисицей, зайцем или сусликом. Вокруг шеи и по груди бежала серебристая полоска змеи.

На горизонте всплыли и погрузились обратно коровы.

Так он впервые увидел скот на равнинах вдали от тропы. Но через какое-то время стадо повернуло в его сторону. Хокан остановился. Мычание и колокольчики. Пока он думал, как быть, стадо снова сменило направление и поплелось по окоему. Немного погодя показались, колыхаясь в далеком мареве, всадники — первые люди, кого Хокан видел за многие месяцы. Он знал, что и пастухи заметили его. Возможно, помедлили, но не остановились и скоро скрылись из виду.

Несколько дней спустя Хокан увидел город.

Он не понял, когда под ним появилась дорога. Пыльная полоса, рассекая равнины, перечеркивала мысль, что те бесконечны. Теперь была эта сторона дороги — и другая. А в ее конце стоял город.

В обоих направлениях мимо него проходили всадники, фургоны и даже дилижансы. Он не поднимал головы и не отзывался на приветствия. Даже приковав глаза к земле, чувствовал поворачивающиеся головы и прожигающие взгляды. В теле пеной, разъедающей органы, рос ужас. Всякий раз, когда он уже был готов развернуться и ускакать, Хокан заставлял себя вспомнить убогое убежище в кустарнике и тамошнюю звериную жизнь. Если не идти вперед, другого выбора не будет.

Пряча глаза, он вошел в город и двинулся по главной улице. Он видел, что уже через несколько кварталов городок снова растворялся в равнинах. Украдкой поглядывая исподлобья, заметил, что здания не слишком отличаются от клэнгстонских: простые деревянные коробки до трех этажей, большинство — белые или некрашеные; но здесь многие здания выглядели старше местных жителей. Пара зданий повеличественней были сложены из кирпича. Хокан осознал, что это первые кирпичные постройки, какие он видел за все свои годы в Америке. Еще одним поводом для удивления стало необъяснимое изобилие флагов, стягов, вымпелов и лент всех видов и размеров. Только позже он узнает, что белые звезды на синем поле и красно-белые чередующие полосы — это символ Соединенных Штатов Америки.

В паре кварталов что-то изменилось. До этого люди останавливались поглазеть на него, а теперь при его виде спешили прочь, прячась в лавках и тавернах. Но Хокан все равно чувствовал их взгляды из-за темных окон. Причина в том, какой он грозный и дикий? В львиной шубе? Или они видели убийцу? К его удивлению, страх внутри мгновенно сменился равнодушием. Он не собирался здесь задерживаться. Городок — лишь препятствие на пути на восток, возможность испытать себя в обществе, и затем он в считаные мгновения навсегда скроется позади.

Взгляд зацепился за шорницкую. Он так часто шил и дубил, что заинтересовался кожей и хотел узнать, чего можно добиться с материалами и инструментами получше. В витрине стояла пара сапог. Хокан жил практически босым — перерос мокасины, уже не спасавшие от онемения и обморожения зимой, и сменил их на хлипкие портянки из брезента и кожи. К тому же Нью-Йорк мог оказаться ближе, чем он думал, и ему не улыбалось въехать в большой город и встретить брата без обуви. С трудом уговаривая самого себя, он привязал животных и зашел в магазин, надеясь, что ему хватит денег Лоримера. Его напугал деликатный колокольчик на двери. Стоило переступить порог и почувствовать благоухание воска, как он понял, что не сможет остаться. Его угнетали красиво выставленные товары, лакированные изгибы стойки, лоск кожи, общее ощущение порядка. Он ни разу в жизни не закупался в магазине. С чего же он взял, что для первого человеческого общения после столь продолжительного одиночества лучше всего войти в магазин и совершить покупку на деньги, которых он не знал (и не мог прочитать)? Только он хотел уйти, как открылась дверь и показался продавец, остолбеневший при виде невероятной высоты посетителя. Улыбка, которую он вынес из подсобки, не совпадала с изумлением, округлившим глаза. Хокан уже разворачивался, как вдруг увидел на стене свое изображение. Неужели это его лицо? Под жирными буквами и цифрами был как будто его портрет. Портрет грубоватый, и он давно не видел своего лица, но все основное присутствовало. Конечно же, это совпадение — это должен быть кто-то другой. Потрясенный таким сходством, Хокан развернулся и вышел.

Теперь улица опустела, не считая троих мужчин, целившихся в него из ружей.

— Оружие.

Говоривший протянул руку. Его запавшие щеки были изъедены оспой, а голова будто просто лежала на плечах, как шар на полке. Никакой шеи. На узкой груди светилась серебряная звезда. Его голос напомнил Хокану, как Лайнус пискляво разговаривал за воображаемый лесной народ, ведьм и кукол из веток.

— Нет оружия, — сказал Хокан, удивляясь, что у него получается говорить.

— Ну да. А льва как достал?

— Достал.

— Достал?

— Да.

— Без оружия?

— Да.

— Голыми руками?

— Да.

Человек раздраженно вздохнул и кивком послал помощника обыскать Хокана. Тот было тронулся, но остановился в заметном испуге. Человек со звездой, разозлившись пуще прежнего, ощупал Хокана сам.

— Как звать?

— Ястреб.

— И правда он, — сказал он помощникам.

Вначале их пугал сам рост Хокана, но теперь, услышав его имя, они еще больше не хотели к нему приближаться. Человек со звездой отступил и вдруг ударил Хокана в живот прикладом. Он упал в грязь, его пинали, пока он не перестал двигаться.

Очнулся он, сжимая в кулаке землю, и подумал, что все еще на улице, но лежал он на деревянном полу и наконец узнал в узком пространстве тюремную камеру. Поверх запаха лампадного масла несло табаком, луком и собаками. Его руки были привязаны к металлическому пруту, соединенному цепью со стеной. Ноги скованы железом. За решеткой топали сапоги. Когда он попытался поднять взгляд, боль уронила голову обратно на пол. Он боялся, что внутри него что-то сломали, порвали, проткнули. После избиения прошло немало времени: кровь на коже и одежде успела запечься мелкими пейзажами пустыни. Медленно, одна за другой, он испытал свои конечности. Все болело, но казалось целым.

— Зашевелился, шериф, — сказал кто-то.

Вошли новые сапоги, и все выстроились перед камерой Хокана. Звяканье ключей, скрежет замка, кто-то встал прямо перед лицом. Хокан знал, что это бесшеий. В плечо потыкали стволом ружья.

— Ястреб, — произнес писклявый голос. — Знаменитый ужасный Ястреб.

Затем добавил что-то, чего Хокан не понял. Кто-то рассмеялся.

— Значит, правду говорят, — продолжил шериф. — Ты плохо говоришь по-английски. Или у тебя мозги размякли? Эй? Эй? Эй? Эй?

Смешки.

— Отвечай. За что ты их всех убил?

Хокана засосала безвоздушная бездна. Они знали. Все знали. Может, даже Лайнус уже знает.

— Нет. Погоди, — выпалил шериф, перебивая сам себя. — Не тот вопрос. Как. Как ты их всех убил? Братство, тех поселенцев, женщин, мальчиков, девочек?

Хокан слушал где-то в глубине себя. Он и не знал, что внутри может быть так просторно и одиноко.

— Ты даже их попользовал. И все равно сумел вырезать всех и сбежать невредимым. Видимо, только великану такое под силу, да?

Фырканье.

— И чего я еще не понимаю. Зачем ты ушел с территории? Там бы тебя никто не достал. Братство, конечно, пыталось. Но где начать? Да и закона там нет. Нет закона — нет и преступления. А вот здесь. Здесь законы есть. Законы Соединенных Штатов. Они в конституции. И ты нарушил почти все. Не говоря уже о божественных законах. Ты будешь казнен и проклят. Заявился в Штаты. Ха! Видать, и правда мозги размякли. Тебя повесят. Вот тебе крест, лично бы тебя казнил и сжег твои безбожные кости. Но тебя требует братство. За живого больше дают. Только поэтому я не попортил тебе личико. Чтобы тебя узнали. У меня даже есть жестяная коробка, чтобы доказать, что ты доктор, как и говорят. Доктор! Великан, убийца и доктор! Клянусь проклятьем Каина.

Прысканье.

— Убил добрых божьих людей, — произнес внезапно помрачневший шериф. — Одно дело — честный убийца. Но это? Братство разносит благую весть. — Он помолчал, взвешивая в уме тяжесть преступления. — Тебя разыскивают в Иллинойсе. Добрые божьи люди.

Хокан наконец смог повернуться и посмотреть на голову, лежащую на плечах. Она глядела с презрением.

— Эй? Эй? Эй? Эй? — закаркал вдруг шериф.

Смех.

Хокан наливался пространством. Он уже стал неозаренной вселенной. Как он мог считать мир большим? Да мир ничто в сравнении с этой ширящейся пустотой. То, что в другое время его бы озаботило, сгинуло в бездне. Шериф сказал, что он в новой стране? А где он тогда был раньше? Кто сочинил эту байку о злодействах, которые он не совершал? Что это за братство? Все вопросы блекли за ликом Хелен. Однажды она коснулась его руки. Издали на него смотрел Лайнус. Но эти образы измочалились в туманные обрывки и пропали в черноте.

— Итак, жестяная коробка. Что у нас здесь? Щипчики, ножики, скляночки. Странные иголки. Нитка. Ты вылечил столько людей. Может, теперь я тебя вылечу. Ведь ты больной. У тебя больное сердце. У тебя больное сердце, и я его вылечу.

Хокана перевернули на спину. Он понял, что видит только одним глазом. За жидкой завесой он разглядел, как шериф вдевает нить в иголку.

— Я не врач, но вылечу твою гнилое сердце, — продолжил шериф, продев нить. — Из твоего сердца пропал Иисус. Вот почему ты болен. Но я еще пришью Его на место. Держи его, ребята.

Шериф присел и вонзил иголку Хокану в грудь, прямо над сердцем. На миг боль затмила сознание, стыд и печаль. Но все вернулось с его воем. Игла вынырнула, и он почувствовал, как жжет нить, пробегая под кожей.

— Знаю, знаю, — пропищал голос. — Но тебе станет лучше.

Еще один шов, еще один крик.

— Ты вылечишься. Очистишься от шелухи греха. Исцелишься.

Еще один шов, еще один крик.

— Черт! Это было ребро, да? Скажика, док, мне шить над ним или под? Посмотрим. Проклятье! Нет. Придется тогда сверху. Надеюсь, сойдет. Раз. — Шов. — Два. — Шов. — И. — Шов. — Готово. А теперь — поперек.

Задыхаясь, Хокан уставился на пятно в потолке, напоминавшее облако, что напоминало тролля. Потрясающая боль. Иглу держал шериф, но боль была только его. Как тело может так поступать само с собой?

— Джозайя, полей-ка воды. Ни черта не вижу под кровью. Так. Теперь шовчик сюда.

Целую вечность — эта боль, это «сейчас» без чего угодно позади, чего угодно впереди.

— Вот. Любого можно спасти. Просто впусти Иисуса обратно в сердце.

Прежде чем потерять сознание, Хокан сумел поднять голову и увидеть грубый кривой крест, вышитый на груди, прямо над сердцем.

Посреди ночи его разбудила прохладная успокаивающая тряпка на лбу. Один из тюремщиков аккуратно промокнул ему лицо. Приложил палец к губам Хокана и шикнул. Они посмотрели друг другу в глаза. Взгляд тюремщика словно и умолял, и в то же время что-то давал. Он утер Хокану лицо, грудь. Хоть и ниже Хокана, он все равно был высок и, судя по тому, как уверенно его приподнял, силен. Четкие черты лица внушали уверенность, словно это упорядоченное и пропорциональное лицо тщательно сотворено разумом по своему образу и подобию.

— Я принес твой ящик, — прошептал он. — Можешь вылечить себя?

Хокан показал на мазь и жестами велел нанести ее на швы. Потом попросил снадобье.

— Две капли, — пробормотал Хокан, открыв рот.

Уже сама горечь принесла облегчение.

— Я их убил, — сумел выдавить он.

— Тише, — мягко ответил тюремщик.

— Но не девушку. Не друзей. Только их. Больше никого.

— Знаю.

— Но их я убил.

Хокан заснул на руках у этого человека.

Разбудили его одновременно и лязг, и боль в груди. Шериф колотил по прутьям решетки дубиной. Все тело покалывало от лекарства, словно реальность — затекшая конечность.

— Встать! Встать! Встать! Встать! Цирк приехал! Встать! Встать! Встать! Встать!

Один из тюремщиков, Джозайя, захихикал. Второй, благодетель Хокана, смотрел из темного угла. Шериф зашел в камеру и расковал Хокана, пока хихикающий держал его голову на прицеле.

— Надевай-ка свой наряд. — Шериф бросил шубу Хокану на лицо. — Господь Всемогущий, ну и вонь, — прибавил он, вытирая руки о спину Джозайи.

Они поставили Хокана на ноги.

— Аса! — воскликнул шериф. — Какого дьявола ты там делаешь? Поди сюда! Этот недоумок — великан, если ты не забыл.

Аса вышел из темного угла и помог Хокану подняться. Они стянули ему руки веревкой, повели, запинающегося, вниз по лестнице и вытолкнули в оглушительный утренний свет.

Гнилые овощи и яйца обрушились на него раньше криков. Единственным глазом он видел горластую толпу, стоявшую на почтительном расстоянии, но все же достаточно близко, чтобы забрасывать его всяким мусором, который принесли как будто специально для этого.

— Вот именно! — провозгласил шериф, вставая на ящик. — Это он! Грешник-великан! Как я и говорил, сам его поймал! Убийца-великан!

Оскорбления, шипение, освистывание. Кто-то бросил камень. Прикрывая голову, шериф соскочил с ящика и встал между Хоканом и толпой.

— Лицо, ребятки! Не дайте попасть ему в лицо, — сказал он помощникам, пригнувшим Хокана. — Без камней, дамы и господа. Только мусор. Помните, все мы не без греха. Так что без камней.

Доброй и твердой рукой Аса держал Хокана пригнувшимся сколько возможно.

— Вот именно, — продолжил шериф, вскинув голову Хокана за волосы. — Убийца святых братьев! Зверь! Сами взгляните! Разве не истый зверь?

Шериф натянул на макушку Хокана, как мешок, голову львицы, висевшую прежде на спине. Его лицо скрылось в темноте.

Вскрики и внезапная тишина.

— Вот именно. Подходите, дамы и господа! Посмотрите! Тот самый зверь, что рыскал по нашим полям и убивал наших братьев. — Пауза. — Причащавшихся Богу. — Он скорбно посмотрел на небо, а потом с новыми силами ткнул пальцем в Хокана. — Но это зверь из преисподней! Узрите хищного льва, что губил наше стадо! Он не преступник. Он животное! Этот висельник и говорить не умеет. Смотрите на него!

Толпа стояла в благоговейном молчании.

— И это я приручил этого аморея, что ростом, как видите, может потягаться с кедрами, а силой, уж поверьте, — с дубами. А теперь я, поймав злочинника, передам его братству в Иллинойсе, где он познает страшное величие закона.

Кое-где послышалось одобрительное бормотание.

— Там это отродье Велиала будут судить и казнят через повешение. А вот это ведро — для пожертвований братству на виселицу. Кто хочет поспособствовать? Взносы? Это ястреб, что охотился на наших горлиц. Свернем же ему шею. Пожертвования братству на эшафот? Помогите бросить его во тьму внешнюю, где будет плач и скрежет зубов[9]. Не стесняйтесь!

Один за другим батраки, строители, лавочники, школьники и прочие горожане подходили к ведру и клали деньги — не бросали, а аккуратно опускали на дно, будто те могли разбиться. Кое-кто — в основном женщины — мешкали и украдкой разглядывали Хокана, но большинство, оставив пожертвование, ускоряли шаг, не смея и взглянуть на пленника.

— Благодарю. Благодарю вас всех, — сказал шериф, когда толпа начала рассасываться. — Благодарю от имени братства.

Он вынул деньги из ведра, пересчитал и спрятал в карман.

Своего осла Хокан не видел с тех пор, как попался, но посадили его на его же коня. Оказалось, жеребец, которого он забрал, был дорог родным одной из жертв, и за него причиталась дополнительная награда: мертвый, живой, с конем — одно дороже другого.

— За коня поделите между собой, — сказал шериф помощникам, уговаривая их этапировать пленника через границу штата.

Поскольку его руки привязали к луке седла и он был на грани обморока, за ним почти не приглядывали. На бесконечном просторе бежать некуда, и по большей части Хокана, заведомо слишком ослабшего и измученного, чтобы на что-то отважиться, оставляли в покое. Порой — редко — в черноте внутри него пульсировало что-то наподобие мысли. Главным образом он надеялся — если эту глухую дрожь во тьме можно считать надеждой, — что Лайнус решит, будто после их расставания Хокан вернулся в Швецию. Или считает его погибшим. Не считая этих расплывчатых иллюзий, он лишь отдаленно осознавал боль в груди и то, что вновь вернулся на выпуклые равнины. Но провал в бесчувствие объяснялся не только искалеченным рассудком и избитым телом. Каждый вечер, с большим риском для них обоих, Аса давал ему пару капель снадобья. Еще никогда в жизни ему не оказывали подобной милости.

Внутри него время застыло, но мир снаружи словно бы на огромной скорости двигался, рвался и развеивался в ничто, будто мчащиеся облака. Лишь хрупкая связь оставалась между его внутренним вакуумом и периодически хлопавшими вокруг обрывками реальности — проблесками понимания (это — его тело, это — не его, эта рука могла коснуться той, эта рука не могла коснуться солнца).

О большей части того, что происходило в те дни, он услышал потом.

Они достигли города. Хокана провели по главной улице всем напоказ.

— Внимание-внимание! — объявил шериф. — Убийца братьев! Спешите видеть зверя! Изловил собственноручно! Словно отважный Ванея, сразивший великана и льва. Подходите, дамы и господа! Только взгляните! Да в нем не меньше пяти локтей, прямо как в египетском великане. И свиреп, аки лев в снежном рве[10].

Они остановились перед таверной. Шериф достал тот самый плакат, что Хокан видел в шорницкой.

— Вот именно! Заприметил его у Уинтропс-Крика. Подкрался. Гремели выстрелы. Мы разрядили все ружья. У него был нож, но я метнул ему в глаза песок и обезоружил его. А затем одолел в рукопашной схватке. Взгляните! Воистину зверь! Я чуть было не погиб, но если он велик, то я — хитер. Как царь Израиля супротив великана-филистимлянина! Но я, в отличие от Давида, не отрубил Голиафу голову, потому что ее требуют братья. Да, мы везем его в Иллинойс, где его предадут честному суду и повесят. А вот это ведро — пожертвования братству на виселицу. Кто хочет поучаствовать? Помогите отправить грешника в озеро, огненное и серное[11]. Пожертвования? Скормим его червю, что не умирает[12]. Проследим, чтобы это чудовище больше не творило насилия на земле, где мы ходим, в воздухе, которым мы дышим, пред ликом небес, что нас укрывают. Братству на эшафот? Подходи, не стесняйся!

Он забрал деньги, свернул плакат и увел помощников и пленника из города.

В прерии почти не говорили. Когда Хокан отказался есть, шериф сказал, что будет проклят, если станет переводить еду на зверя, который все равно наверняка питается объедками да мусором. Хокан просто сидел, отрешенный, с пустыми глазами, а после каждой трапезы ему на колени валили остатки, к неутомимому веселью Джозайи.

После нескольких дней пути, когда на горизонте замаячил очередной городок, шериф велел отряду спешиться и держать Хокана покрепче — излишняя предосторожность, учитывая его рыхлую неподвижность. Он взвесил в руке несколько камней и наконец нашел тот, что смог плотно обхватить кулаком. Потом сплюнул, взглянул на Хокана и замахнулся что есть мочи. Скула лопнула, как слива. Кровь в ране помедлила, но потом хлынула.

— Но что? Эй! — Вот и все, что смог вымолвить Аса, отшатнувшись от удивления и отвращения.

— А что? — ледяным тоном спросил шериф.

Они снова сели на коней и въехали в город, где шериф снова выставлял Хокана напоказ и похвалялся, что собственноручно поймал коварнейшего из нефилимов, хотя демон кинулся на него, как лев, алчущий добычи и рыкающий[13]. На сей раз в подтверждение его доблести и силы у Хокана был свежий шрам. Шериф напоминал о нем, выпрашивая пожертвования.

Перед уходом, в последнем квартале короткой улицы, шериф заметил небольшую лавку. В витрине поблескивали самоцветы всех цветов и жемчуг всех размеров в золотых и серебряных ожерельях, часах, кольцах, брошках, кулонах, карманных пистолетах, заколках для галстуков, ремешках и портсигарах. Такая маленькая, лавка и сама напоминала шкатулку с драгоценностями — сияющий мирок, каким можно только любоваться, но войти в него — никогда. И все-таки шериф скомандовал остановиться, спешился, поправил одежду, тайком оглядываясь, нет ли поблизости прохожих, и зашел в ювелирный магазин.

Его люди долго ждали на солнце.

Наконец он вышел с самодовольной улыбкой и золотой цепочкой для часов, болтавшейся из петлицы в жилете и нырявшей в кармашек.

На равнине он достал деньги из кошеля, спрятанного глубокого за пазухой, и кликнул помощников.

— Вот, ребятки. Закуска перед настоящей наградой.

Джозайя взял деньги с робкой жадностью, рассыпаясь в благодарностях. Аса отказался вежливым, но почти невидимым жестом, и отвернулся раньше, чем шериф успел высвободить гнев, собиравшийся у него на лице. После этого Аса и шериф не разговаривали. Джозайя и его начальник тем временем сближались — первый простирался в самом низком и раболепном подобострастии перед вторым.

Они продолжали путь через равнины. Хокан по-прежнему отказывался есть, соглашаясь, несмотря на мягкие уговоры Асы, только на воду. Через несколько дней, в очередном городке, шериф снова выставил Хокана рядом с плакатом и подробно расписал его поимку. Теперь он при своем невероятном героизме сумел одолеть не только Бегемота, но и несколько законов природы в придачу. Народ щедро жертвовал.

Хокана, слишком ослабевшего, чтобы держаться в седле, пришлось привязать к коню. Он не ел. Его даже перестали дразнить объедками. Если бы шериф не делал крюки в два последних городка, они бы уже прибыли к братству в Иллинойс. Когда шериф объявил, что они направляются в город, лежавший в противоположном направлении, Аса наконец подал голос.

— Это грех — казнить такую тварь без назидания остальным, — объяснил шериф. — Прежде чем его сбыть, я хочу просветить всех в городах от нас до братства.

— И заодно нагреться.

— Следи за языком, мерзавец.

— Он умрет.

— Конечно.

— Раньше, чем мы его доставим.

— Я его охраняю.

— Нет. От голода.

— Ха!

— Он не дотянет. Сам посмотри.

Шериф был не из тех, кто терпит чужие приказы, поэтому к кулю, лежащему на земле, он повернулся вопреки себе. И, опять-таки вопреки себе, внял словам Асы. Он усадил Хокана и сунул ему в лицо ложку с остатками кукурузной каши.

— Вставай, вонючий мешок грехов! Жри! — визжал он, раскрывая Хокану рот и впихивая кашу, что так и оставалась лежать непроглоченной. — Жри, смрадное дьявольское отродье!

Хокан, запачканный едой, будто не чувствовал, как его хлещут по лицу.

— Хватит, — вмешался Аса.

Шериф не соизволил ответить. Просто твердо ткнул пальцем Асе в грудь и сурово полыхнул глазами. Джозайя ошарашенно отступил на пару шагов и наблюдал со стороны. Бормоча себе под нос, шериф подошел к коню, пошарил в седельной сумке и вернулся с жестяным ящиком Хокана, достал оттуда скальпель. Наклонился с ложкой в одной руке и скальпелем — в другой.

— Буду резать за каждую несъеденную ложку.

И снова Хокана пытались накормить; и снова каша лишь стекала по подбородку на грудь. Шериф задрал ему рукав и проделал в руке глубокий порез.

— Раз.

Миг виднелась бледная белизна жира и кости, но скоро рана налилась кровью.

— Сейчас будет два, — пропищал шериф, сунув ложку Хокану в рот.

— Шериф! — воскликнул Джозайя.

Тот обернулся и обнаружил, что Аса целится ему в голову — она в таком положении как никогда напоминала бесформенный шар на пеньке. Они молча воззрились друг на друга.

— Аса-Аса. Тебя повесят.

— Назад, шериф.

— Ох, Аса-Аса, — сказал тот с внешним спокойствием и гневом твердым, как он сам.

— Я его забираю.

— Ох, Аса. Вот погоди, узнают об этом в братстве.

— Да, узнают. И узнают от меня. Я отведу его сразу к ним и расскажу, как ты наживался на их имени. Расскажу своему дяде. Старейшины ко мне прислушаются.

— Вот мои деньги. Все. Пожалуйста, забирай, — сказал Джозайя. Пораженный страхом, он бросил деньги на землю, будто они мигом обернулись змеей или пауком.

— Да ты выжил из ума, — прошипел шериф, буравя Асу прищуренными глазами.

— Знает бог, многие видели, как ты берешь деньги, — продолжил Аса, не обращая внимания на вскрик шерифа. — Они же их и давали. Ты скажешь, что брал на благое дело, от имени старейшин. Тут-то я и отправлю их к этому твоему часовщику.

— Решил прибрать всю награду себе, да? Завистливая презренная псина.

— Ближайший город — Платтсвилл. Дней пять пешим ходом? Когда доберешься, старейшины уже узнают все.

— Я тебя расчленю, скормлю по кускам свиньям и помочусь на навоз.

— Нет. Ты сбежишь. Они придут за тобой. Ты спрячешься.

На миг лицо шерифа, перекосившись от гнева, выдало: он знает, что Аса прав.

Аса надел шерифу и его помощнику мешки на голову, потом помог Хокану забраться в седло. Из-под мешковины нечленораздельные мольбы Джозайи слились в мягкое влажное бормотание. Шериф, прорезая голосом ткань, велел ему заткнуться. Наконец Аса тронулся бок о бок с Хоканом и двумя лошадьми на привязи. Шериф сорвал мешок и швырял им вслед оскорбления, но они уже были так далеко, что истошная божба словно предназначалась самим прериям. Когда они скрылись из виду, Джозайя так и сидел с мешком на голове.

17

Синева и холод были едины. Хокан чувствовал чистое синее небо на коже и глазах. И это согласие зрения и осязания подсказало: он вернулся в сознание. Затекшие руки и ноги говорили, что отсутствовал он долго. Он по очереди проверил остальные чувства (шелест травы, запах кострища и навоза, кислота во рту со сна); подтвердил твердость земли под телом (совсем не та вязкая яма, куда он медленно сползал много дней); призвал несколько воспоминаний (дружелюбные картины, что можно вызвать и развеять по желанию, а не те призраки, что преследовали его в кошмарах); мысленно попробовал говорить (jag är här därför att jag kan tänka att jag är här)[14]. В небе, когда он всмотрелся, загорались и пропадали точки ярких, но непонятных цветов. Он все еще на равнинах.

— Тебе больно?

Аса вышел из-за спины и сел рядом. До вопроса боли не было. Теперь же в его груди разгорелся огонь, порез на руке запульсировал своей жизнью.

— Да.

— Если можешь потерпеть, нужно прекратить капли. Я уж думал, что теряю тебя.

— Да.

— Дай знать.

— Да.

Хокан посмотрел на руку, не зная, как поранился, но отметил, что рану примитивно, однако умело прочистили и перевязали. Аса поднес к его губам размоченный крекер. Хокан съел с аппетитом. Затем Аса накормил его рагу с ложки. Кто-то готовит для него, успел подумать Хокан перед тем, как задремать.

Когда он проснулся, на горизонте умирало последнее свечение. Горел костер, поблизости спал Аса. На краю, в углях, грелся котелок. Жалкие крошки после долгого поста возбудили в Хокане аппетит. Он закашлялся и было подумал, что у него лопнет грудь. Проснулся Аса.

— Вид уже лучше. Хочешь есть?

— Да.

Аса привалил его к седлу и подал чашку рагу. Они молча поели. Хокан только смутно помнил события после того, как его зашили в тюремной камере, но не забыл, что его везли в Иллинойс, чтобы отдать братству на повешенье. Где шериф? Или ему приснилась эта рябая от оспы писклявая голова? Почему руки уже не связаны? Осмеется ли он спросить?

— Где мы? — наконец произнес он. Прозвучало это как извинение.

— Снова на территории.

Хокан не понял.

— Запад. Мы покинули Штаты, — пояснил Аса.

— Иллинойс?

— Не Иллинойс.

— Шериф?

— Нет шерифа.

Аса рассказал, что произошло.

— Я тебе верю, — закончил он, подкладывая Хокану добавки. — Многие догадались, что случилось с поселенцами на тропе. Ангелы Гнева. Они рыщут здесь многие годы, воюют с неверными. Ополчение братства. Сейчас это просто банда. Их поддерживают некоторые старейшины, но большинство не желает иметь с ними ничего общего. Мой дядя — старейшина. Он не желает иметь ничего общего с Воинством Ииуя. О тебе и о твоих делах ходили слухи. Но потом я увидел тебя и понял, что это никак не может быть правдой. Впрочем, тебя все равно разыскивают за убийство братьев. Но нас никогда не найдут.

В горле Хокана запутались волнение и облегчение. Он не мог вздохнуть. Искупление невозможно, но хоть кто-то знал, что он не убивал Хелен и прочих невинных. Глаза затуманились, он попытался сглотнуть, чтобы впустить воздух.

— Я все равно собирался на запад, — добавил после паузы Аса.

Вечер углубился в ночь, и теперь его лицо было едва различимо в свете тускнеющих углей. Он поворошил костер, вскинув к небу синее пламя в снопах искр.

— Расскажешь свою историю? — застенчиво спросил он, словно ответ на этот вопрос раскроет что-то о нем самом, а не о Хокане.

Хокан наконец сумел сглотнуть и утер глаза.

— Я из Швеции. Я потерял брата. Я еду в Нью-Йорк его найти. Люди на тропе. Я их встретил. Они. После.

Ком в горле затвердел. Он закашлялся и почувствовал себя так, словно легкие вот-вот вырвутся из раны. Боль освободила слезы.

— Давай помогу, — сказал Аса, приподняв Хокана за плечи и подложив ему под спину сложенное одеяло.

— Я устал, — сказал он с тихим стоном, с искаженным слезами лицом.

Аса сжал его крепче.

— Я устал.

Он, всхлипывая, положил голову на плечо Асы.

— Так устал.

Аса охватил его грудь другой рукой.

— Так устал.

Это были первые объятья Хокана.

Они отправились на запад почти в полном молчании. Впрочем, время от времени они переглядывались и мимолетно улыбались. Еще никто не улыбался Хокану вот так, без причин. Это было приятно. Скоро и он научился улыбаться в ответ. Каждый вечер, когда они устраивали привал, разжигали костер и стряпали ужин, он почитал едва ли не за чудо находиться в чьих-то глазах, в чьем-то мозге, в чьем-то сознании. Влияло присутствие Асы и на равнины — уже не ту гнетущую махину, так долго вверявшуюся лишь одинокому взгляду Хокана.

Еще не восстановив силы, он все-таки потребовал снять швы с груди как можно раньше — его преследовали воспоминания о кишащих личинками швах Пинго. Это вызвался сделать Аса, но Хокан хотел провести процедуру сам, пусть это и значило, что он не сможет принять болеутоляющее. Пока он дергал стежок за стежком щипчиками и срезал скальпелем, Аса глядел во все глаза и ронял разрозненные слова ободрения, только давившие на Хокана. Но когда он закончил и боль ушла, он все же понял, как сильно ему помогло присутствие Асы.

Аса любил еду. Это ставило Хокана в тупик. Конечно, он и сам предпочитал одну еду другой (клубнику с молоком — обугленной луговой собачке) и ел со смаком, если доставалось любимое угощение. Но он никогда не гнался за этим наслаждением и даже не испытывал особого желания. Едят, чтобы выжить. И его удивила забота, с какой Аса каждый раз стряпал. Он отбирал ингредиенты на протяжении дня, то и дело останавливался собрать травы, цветы, грибы и яйца. В котел попадала только лучшая добыча Хокана, и Аса вечно экспериментировал с разными методами приготовления — жарил на костре и в дыму, закапывал, коптил. Аса научил его смотреть на еду так же, как Лоример показал ему тела: раскрыл глубину и смысл там, где их не было прежде (хотя Хокан знал, что не имеет тех же дара и склонностей к кулинарии, какие выказывал к анатомии). И, как было и с Лоримером, благодаря страсти Асы Хокан раскрывал чудеса в доселе однообразной пустоши. В этой голи его спутник умудрялся раздобыть множество самых разнообразных ингредиентов. Не имея трав и соусов, он научился приправлять цветами. Он не только умел различать нюансы разных видов и семейств, но и в точности знал, на что применять каждую часть цветка: редко он клал цветок в блюдо целиком, предпочитая лепестки одного да тычинки другого, посыпая лишь пыльцой третьего. Если специй не хватало, то уж сладостей, когда они миновали последних пчел, не осталось и вовсе. В течение всего путешествия Аса выискивал некое карликовое дерево и буравил его узлистые ветви ради сока. В голове не укладывалось, как такой кособокий куст с толстыми ветками дает столь сладкий сок. Аса делал с ним пироги и конфеты, а из остатка вываривал сахар. Это чудо из чудес — лакомиться конфетами на равнинах: на миг это словно перечеркнуло огромность пространства. Но ради чего Аса — в остальном дисциплинированный путешественник — готов был отклониться, так это ради птицы, напоминавшей перепелку. В отличие от большинства птиц, такие почти не давались в руки. Они даже взяли в привычку дразнить преследователей, дожидаясь до последнего момента, чтобы вспорхнуть по удивительно вертикальной траектории, будто их выпустили из рогатки. Стоило Асе заметить такую птицу, как он спешивался и носился, будто умалишенный, набрасывая на нее одеяло, и ругался под нос всякий раз, как она ускользала. Верная своей насмешливой натуре, перепелка отлетала недалеко, подогревая его надежды. Но результат стоил такого унижения. Эти нежнейшие птицы были на вкус как каштаны, взбитые сливки и, по словам Асы, самые небеса вокруг. Его любимым рецептом был перепел с грибным рагу. Хокана восхищала его кулинарная точность и прежде всего уверенность, с которой он применял ингредиенты, стоившие столько времени и усилий.

Готовя, Аса слишком погружался в стряпню, чтобы разговаривать, но непосредственно за едой они вели короткие беседы — обычно о маршруте и ближайших планах. Прибравшись, снова впадали в дружелюбное молчание. Однажды ночью, когда костер уже давно погас, Аса пришел к Хокану и лег рядом. Сперва близость его тела напугала. Не смея шелохнуться, Хокан смотрел на звезды, гадая, бодрствует ли Аса, обнявший его сзади. Сам не зная почему, Хокан стал дышать с ним в лад. Они дышали вместе. Постепенно он заснул, чувствуя безопасность, тепло и радость. Впредь глухими ночами, когда угли уже давно бледнели под пеплом, Аса приходил и ложился рядом.

Вставали они всегда затемно, заметали все следы и выдвигались спорым шагом. К этому времени братство уже наверняка собрало слухи и сложило воедино историю о поимке Хокана, мошенничестве шерифа и их побеге. Наверняка их разыскивали. Аса планировал уйти на дальний запад и спрятаться там. Затем, через год-другой, можно было бы продолжить путь и попытать счастья в Калифорнии. Он знал там кое-кого, кто поможет начать — найти работу, накопить денег и сделать себе состояние. Как доставить туда Хокана незаметно, Аса не знал. Но знал, что так или иначе, а они доберутся туда вдвоем.

Путешествие с тем, кто знает окрестности и имеет глаз следопыта, меняло восприятие равнин. Где однажды Хокан замечал угрозы и множащиеся признаки врага, Аса не видел ничего — разве что, быть может, какое-нибудь благоуханное дерево, отменное для копчения мяса, редкий корнеплод или похожий на кусок мыла камень, которые он собирал для костров. И наоборот, Хокан часто удивлялся, когда Аса останавливался как будто посреди пустоты — не отличавшейся ничем от любого другого клочка земли в любом направлении, — спешивался, озирался, выбирал новое направление и торопил прочь от слабого, но для него красноречивого признака всадников. И хоть из-за внезапных остановок и разворотов они выделывали запутанные змеящиеся виражи, Аса и без компаса безошибочно правил путь на запад. Но еще сильнее умения читать равнины и идеального чувства направления впечатляли его знания территории, обретенные во множестве поездок и позволявшие предугадывать каждый этап путешествия. До сих пор Хокан странствовал из прошлого, но не в будущее. Он оставался в вечном настоящем, минуя пейзажи и людей, но не двигаясь в более-менее определенном предвиденном направлении. Нью-Йорк — единственная его цель — был таким же умозрительным и фантастическим, как город на далекой луне, никогда — четкой целью перед мысленным взором. Покамест он странствовал лишь от одного «сейчас» к другому. Джеймс Бреннан ходил по следам золота в земле, Джон Лоример был в этих краях новичком ничуть не лучше Хокана, а Джарвис Пикетт показал свою ненадежность. И только Аса раз за разом мог предсказать будущий мир. Завтра мы выйдем к реке. Через три дня найдем много хвороста. Поедем в ту сторону — еще до заката увидим город. Когда Хокан узнал, что земля круглая, как мяч, его представление о мире и о путешествиях по нему изменились так, как он и не мыслил возможным, — и до сих пор, задумываясь об этом, чувствовал, как его разум всякий раз изгибается, чтобы вместить в себя такую новую мысль. Способность Асы предсказывать будущее оказала схожее воздействие. Действительность уже не заканчивалась на горизонте.

До того как угодить в руки шерифу, Хокан боялся, что ненароком обогнул планету, пропустив Нью-Йорк, и оказался в вечной ловушке между равнинами и пустыней. Поскольку все это время он следовал компасу, в голову приходило только одно объяснение — он сходит с ума. Несколько дней он формулировал вопрос и набирался смелости его задать.

— Мир круглый, — произнес он. Это прозвучало одновременно и утверждением, и вопросом.

Аса опустил голову — то ли кивнул, то ли ждал, когда Хокан продолжит.

— После корабля мы шли. Потом я был в пустыне. Долго. Сперва она была красная. Потом — белая. Потом — опять красная. Я долго был в пустыне. Один. Потом — на равнинах, тоже очень долго. Потом опять увидел пустыню. — Ему казалось, он должен все растолковать. — До тебя и шерифа я опять видел пустыню, но развернулся.

Он думал, что говорит непонятно, и уже жалел, что начал. Долгое молчание.

— Я обошел мир?

Аса вскинул голову, словно его потянули сзади за волосы, и уставился на Хокана. Тот зарделся, сгорая от стыда. Он не сумасшедший; он всего лишь глупец. Аса улыбнулся.

— Нет. Ты не обошел мир. Просто это большая страна.

Сгущались тени зимы, и скоро они бы вдвоем погрузились в долгую пронизывающую ночь. У Хокана осталась шуба, потому что шериф выставлял его в ней, но Аса, собиравшийся только для недолгой поездки, дрожал под парой затасканных одеял, норовивших соскользнуть с плеч. Хокан убедил его, что их главная задача — охота: он начал шить шубу для Асы, но на ходу это давалось сложно. Они резко свернули на юг, к теплым землям, богатым добычей. Крюк отдалял их от цели, но и запутал бы преследователей.

Достигнув бурого непроходимого леса, они встали лагерем где-то на неделю. Аса оказался превосходным охотником, дело спорилось, о чем Хокан слегка жалел: так приятно было отдохнуть и почувствовать себя в каком-то смысле как дома. В те дни ему грело душу видеть, как впечатляют Асу его навыки: свежевание, разделка, дубление, шитье. После Лайнуса Хокан не трудился никого удивлять. Даже Хелен. А теперь, к своему изумлению, понял, что хочет покрасоваться перед Асой. И у него получилось. Частенько он делал вид, будто не знает, что за ним наблюдают во время аккуратных надрезов и стягивания шкуры с такой легкостью, будто мертвое животное само с благодарностью избавлялось от меха, но время от времени, после особенно выразительного взмаха скальпелем, не мог не подсмотреть, не следят ли за его движениями с придыханием, а встретив взгляд круглых глаз Асы, улыбался, краснел и потуплял свои. Когда удавалось преодолеть застенчивость, он показывал разные органы и объяснял их анатомические функции. Он понимал, что поразил Асу до глубины души, если тот отступал и изумленно качал головой. Ничто так не радовало Хокана, как та голова, качавшаяся в отрицании.

Однажды вечером, воодушевленный уважением Асы к своим знаниям, Хокан решил поделиться идеями Лоримера. Он уже несколько дней мысленно репетировал речь. Лучший момент настал бы под конец ужина, когда Аса отвлекался от готовки или смакования и просто наслаждался остатками, отчего всегда впадал в особенно безмятежное расположение духа. На костях и органах, прибереженных для этой цели, Хокан описал основные тезисы натуралиста. Аса слушал внимательно, но было неясно, на чем он сосредоточен больше — на словах или на еде. Оказалось не так-то просто объяснить натуру того разумного вещества, как оно эволюционировало и отрастило сперва защитную корку, а затем и тело с конечностями, чтобы продлевать свою жизнь. Хокан дошел до самой трудной части лекции, где требовалось усомниться, что это Бог создал человека. Он помолчал. Они слышали, как шипит смола, когда угли проваливаются меж поленьев. Хокан продолжил. Временами он заикался и сбивался, но все же верил, что говорил ясно и не отклоняясь от системы Лоримера. Когда стало понятно, что он закончил, Аса отставил тарелку, облизал зубы и медленно начал смеяться. В том смехе не было ни злобы, ни издевки, ни презрения. Он просто смеялся, невинно и душевно, словно Хокан рассказал шутку. У Хокана пересох язык и покалывало в руках. По телу прошло новое ощущение, словно из пор лезли острые перья. Прежде он не знал негодования. Уставившись в угли, он поразился тому, как вдруг отдалился Аса. Еще Хокан разочаровался в себе, раз не смог донести важность открытия. Горячие возражения и даже высмеивание и то были бы лучше, чем этот искренний хохот. Лишь одно радовало: это не пошатнуло его веры в истину Лоримера.

Теперь шкур хватало в избытке. Некоторые будут сушиться по многу дней, а значит, Хокан закончит шубу в дороге. Готовясь к зимним шквалам, он прихватил лишние меха и гибкие ветки, чтобы сладить новое переносное убежище на двоих. Во время стоянки Аса закоптил побольше освежеванных туш и насушил мяса. Еще он собрал и засушил грибы, заготовил большой мешок горьких маслянистых орехов из леса.

По мере продвижения на запад трава становилась суше и острее. Они чаще сменяли лошадей и то и дело сворачивали, чтобы их напоить и накормить. Аса теперь щеголял в меховом жилете. Хокан трудился над рукавами и палаткой, закончив ее всего за несколько дней до первой метели. Первую ночь они провели в заметенном снегом убежище, прижавшись друг к другу ради согрева. Ветер вопил и сотрясал кожаную раму. Хокану пришло в голову, что они впервые спят под одной крышей. Он знал, что Аса позади него — не спящий, спокойный — думает о том же.

— Зачем ты это сделал? — спросил он.

— Что?

Он почувствовал тихое дыхание Асы, сперва на шее, потом — в носу. Пахло теплой сырой почвой.

— Это.

— Что? — тихо рассмеялся Аса.

— Это. Помог. От шерифа. А потом сбежал со мной. Бросил все. И теперь ты здесь. Почему?

— Из-за тебя.

— Но почему?

— Потому что увидел тебя и понял.

18

Всю зиму они шли на север вдоль могучего горного кряжа в поисках перевала, а затем — обратно на юг, до первоначального положения, но по ту сторону гор. После перехода они планировали сразу направиться на запад, но дорога была оживленной — и кое-кто узнавал Хокана. Скоро трапперы, старатели и гомстедеры только о нем и говорили. Великан, задушивший семерых священников. Убийца львов. Чудовище, погубившее множество беззащитных женщин и детей. Ходили слухи об огромном вознаграждении. Хокан и Аса немедленно снялись с места и ехали сквозь ночь, надеясь, что южнее, вдали от троп и странников, возобновят путь на запад в одиночестве. Несмотря на громкие речи и грозные взгляды, за ними никто не последовал.

С прибытием весны Аса решился на последний рывок на запад, чтобы там придумать, как бы доставить Хокана в Калифорнию. Однако препятствий хватало. Хоть Аса и доверял своему чутью, но другой стороны гор он не знал. Хуже того, встреча с путниками на перевале показала, что репутация Хокана переросла в миф. Даже если снять львиную шубу, с его внушительным размером невозможно остаться незамеченным. Только вопрос времени, когда слухи об их местонахождении достигнут братства — и охотников за головами, готовых на риск. Пока они искали решение этих задачек, стряслась новая беда.

Аса вскарабкался на утес, чтобы окинуть взглядом окрестности и найти короткий путь через один особенно труднопроходимый участок. Спускаясь, он поскользнулся и скатился по утесу. Кувыркаясь и отскакивая от гор, он больше напоминал вещь, чем человека. Хокан увидел это издали и почувствовал, как от мира отливает тяжесть действительности. Позже он устыдится, вспоминая, что первой его мыслью было, что он снова останется совершенно один. Превозмогая потрясение, он бросился к основанию утеса, где лежал Аса, помятый и кровоточащий, но в сознании. Его большая берцовая кость треснула зигзагом.

— Я могу помочь, — выдавил запыхавшийся Хокан, обхватив его голову руками.

Аса не ответил. Боль вытеснила все, что делает глаза человеческими. Они исступленно метались, смотрели в ничто. Тяжело ходила грудь. Он задыхался, как рыба без воды.

Хокан сорвал с Асы штаны. Кость едва не пронзила кожу. Он подумал, что может ее вправить, но переживал из-за жара и гниения, часто сопровождавших подобные увечья. Асу затрясло. Застучали зубы. Лошади не могли к ним подняться. Хокану предстояло спустить его. Сладить носилки. Но прежде всего — кость. Требовалось успокоительное. Он крепко прижал голову Асы к своей груди и очень мягко опустил на землю. Глаза Асы еще подрагивали, глядя куда-то за небо. Хокан отступил. Он не мог оставить его одного. Даже на миг. Он жалел, что не может спросить у Асы, как быть.

— Я вернусь, — сказал он и раньше, чем сомнения успели парализовать его вновь, повернулся и помчался по склону к лошадям.

Он нашел свой ящик, одеяла и веревку и побежал обратно.

Теперь лицо Асы свело в зловещей ухмылке, словно он показывал зубы для осмотра далекому созданию. Он выглядел потерянным. Аса никогда не выглядел потерянным. Его тело сотрясалось. Хокан смог влить в уголок рта пару капель тинктуры. Дрожь унялась. Хокан дотронулся до кожи над переломом. Натянутая, как на полном мочевом пузыре. Впервые он боялся тела — боялся поранить его, боялся власти, что имела хрупкость. Он бережно перенес Асу на одеяло, подтащил к дереву, усадил к нему спиной и, положив второе одеяло на грудь, подоткнув под мышки, привязал его к стволу. Изучил перелом, потом посмотрел на горы, на небо, на землю. Закрыл глаза и поднял к лицу руки. Крикнул ястреб; ответил другой. Он опустил руки. Словно проснувшись, открыл глаза и присел у ног Асы. Взял лодыжку, чуть подвигал вверх-вниз и из стороны в сторону и вдруг с резкой свирепостью рванул. Кости сдвинулись в плоти с таким звуком, будто кони жуют кукурузу. Он все тянул и вращал лодыжку, затаив дыхание, ослепленный по́том. С глубоким стоном отпустил. Кость встала на место, но под кожей наливалась кровь. Оставалось лишь надеяться, что важные сосуды целы. Из веток, одеял и веревки он сделал кое-как носилки и потащил Асу к лагерю. Склон был усыпан острыми камнями. Спускались медленно. Солнце уже давно зашло, когда они вернулись к коням. Хокан развел костер.

На следующее утро Асу охватил жар. Он бредил и то и дело порывался починить лестницу. Это была важная лестница. Ее нужно починить. Как им быть без лестницы? Хокан пустил ланцетом медленную синюю кровь из ноги, страшась увидеть гной. Большая часть дня ушла на походы к ближайшему ручью, чтобы остужать компрессы, которые он прикладывал ко лбу, губам и запястьям Асы.

Недолго пососедствовав, луна одолела солнце. Хокан соорудил костер, но не готовил. Почти всю ночь Аса боролся с собой, но, когда наконец успокоился и заснул, на его лице воцарилось спокойное и строгое выражение со сквозившей безмятежной силой, напомнившей Хокану королей. Вплоть до этого времени при слове «король», как и многих других, он ничего не представлял — он никогда не видел королей, даже на портретах, но теперь, при виде того, как спит Аса, этот набор звуков навечно слился с его лицом. Он наложил мазь на ожоги Асы от веревок и лег рядом, положив ему голову на грудь. Сердце Асы билось медленно. Даже без сознания он умел утешить Хокана. Из ночи, между ударами сердца, в памяти проступило лицо Лайнуса. Образ брата, защищавшего его от голода, холода и боли, всегда воплощал для Хокана безопасность. До сих пор. Теперь, когда проступили черты Лайнуса, он увидел нечто совершенно иное — ребенка. Лайнус, которого он любил и потерял, был ребенком. Действительно, он заботился о Хокане и защищал его, но Хокан никогда еще не задумывался, как молод и невинен был тогда его брат. Его сказки, его похвальбы, его познания, его безграничная самоуверенность — тщеславные построения мальчишки. От этого осознания он расплакался. Он перерос старшего брата. Больше никогда его лицо не принесет прежних утешения и безопасности. Он слушал спокойное сердцебиение Асы и чувствовал пульсацию у виска. Аса не был ребенком. Хокан мимолетно задумался, что бы сказал о нем брат. Что бы сказал о них? Хотя он по-прежнему любил Лайнуса всем сердцем, сейчас обнаружил, что этот вопрос его нисколько не заботит.

На следующее утро Аса проснулся голодный и без жара. У Хокана чуть не подломились колени от облегчения.

— Ты выживешь, — сказал он, отвернувшись, когда на глаза навернулись слезы.

После завтрака Аса попросил готовиться в путь. Хокан отказался. Они не могли рисковать — велика была вероятность осложнений и горячки. Аса не слушал. Братство, Ангелы Гнева, охотники за головами, закон скоро настигнут. Единственная надежда, верил он, — добраться до cañons. Если они сами там не потеряются, преследователи потеряют их обязательно. Спор закончился, когда Аса попытался ехать. Хокан с огромным трудом подсадил его в седло. Боль исказила его лицо, а когда на ходу раненая нога стала стучаться о бок лошади, он весь побелел. Хокан помог спешиться, пока Аса не лишился сознания. Они перепробовали разные шины и перевязи, но в седле его все равно одолевала боль. Сокрушенный, Аса нашел уединенный уголок в горах, где можно было осесть на несколько недель.

Время шло медленно. Сперва Хокан думал, им придется по душе отдых в этой благодати — с проточной водой под боком, в окружении изобильных деревьев и кустов, на тропе легкой дичи, — но в первые дни Аса так досадовал на свое здоровье, что не говорил ни слова. Хокан уходил в короткие экспедиции на поиски ингредиентов, которые любил Аса. По большей части они гнили у кострища. Постепенно раздражение Асы переросло в страх. Он не пускал Хокана за узкую территорию вокруг их утеса. За ними идут, говорил он. В том нет сомнений. Кто-то идет. Только вопрос времени. Хокан верил, как всегда. В конце концов, он был обязан ему не только жизнью, но и миром, утраченным после резни. Все еще не в силах забыть отнятые жизни, Хокан чувствовал себя оскверненным и падшим. От стыда, что почти в любых глазах он убийца, убийца женщин — убийца Хелен, — хотелось навечно покинуть человеческое общество. Но вот мир вернулся. Вернул его Аса — вернул переполненным смыслом и целями.

Несмотря на постоянные переживания и мрачное настроение, Аса не прекращал восхищенных и благодарных излияний о медицинских способностях Хокана. Слишком уж многие гибли на его глазах в похожих обстоятельствах — падение, перелом, кровотечение, гангрена, ампутация, делирий, смерть, — чтобы не принимать талант Хокана всерьез. Его завораживала история, как тот вправил ногу, и, сколько бы ее ни слышал («Расскажи про ногу, что ты сделал», — просил он снова и снова, как малое дитя), выслушивал всегда с горячим благоговением. Каждую припарку и мазь, каждое кровопускание, каждый шов принимал с торжественным придыханием.

Если Хокан не искал еду и не ухаживал за его ранами, то трудился над новыми костылями и разнообразными шинами — строгал, шил и слаживал разные материалы. В конце концов Аса снова начал стряпать. Им надо было заготовить копченое мясо и припасы для похода в бесплодные cañons.

— Cañons — наша единственная надежда, — твердил Аса каждый вечер. — Слишком много дней потеряно зря. Теперь нам никого не обогнать. Но, может, удастся сбить со следа.

Однажды вечером, после многих колебаний и чувствуя себя дураком из-за того, сколько тянул, Хокан спросил:

— Что такое cañon?

— Сам я там никогда не бывал, — ответил Аса. — Говорят, эти края не похожи ни на что. Как кошмар. Красные норы, прорытые давно пересохшими реками. Как старые шрамы в земле. Очень глубокие. Тянутся на лиги и лиги. Немногие заходят. Еще меньше — возвращаются.

В ту ночь, когда они уже давно легли, Хокан проснулся. Он чувствовал, как рядом думает Аса — мысли его и разбудили. Еще он чувствовал, что Аса знает о его пробуждении.

— Сейчас нам нельзя в Калифорнию, — сказал он наконец. И после долгой паузы: — Тебя будут искать. Тебе не дойти. Мы уйдем в cañons. Переждем там. — Какое-то время он молчал, словно эта тишина — образчик того ожидания. — И тогда — Сан-Франциско. Не знаю как, но мы дойдем. — Снова пауза. — Там я разыщу своих друзей. Нас посадят на корабль. — Снова молчание. — Мы доплывем до Нью-Йорка. Там никто не будет искать. Там ты будешь в безопасности. Все будет хорошо. — Пауза. — И мы найдем твоего брата.

В Хокане что-то растаяло. Только сейчас, когда тот размягчался и испарялся, он осознал, что годами жил с замерзшим комом в груди. Только сейчас, зная наверняка, что еще увидит Лайнуса — ведь нет никаких сомнений, что с помощью Асы он его увидит, — он почувствовал, какую боль причиняла эта ледяная шрапнель. И понял, что вплоть до этого мгновения не имел ни малейшего шанса отыскать брата. Добраться до Нью-Йорка? Найти его в этом бесконечном городе? Как это возможно? Им двигали любовь и тоска, но теперь, с Асой на его стороне, он понял, сколь безнадежны были его поиски, обреченные без помощи друга.

Как тут ответить на слова Асы? Они изменили мир, просто сорвавшись с уст, словно магическое заклинание.

19

Наконец пришел день отъезда. Нога Асы зажила, и он мог перемещаться на костылях, вырезанных Хоканом. Еще Хокан сладил из костей, дерева, кожи и брезента шарнирную поддержку, позволявшую Асе легче подниматься в седло и притуплявшую стук ноги о лошадь, чтобы не сдвинулась кость. Двух других лошадей они навьючили водой и провиантом, заготовленными за прошедшие недели.

Становилось теплее, краснее, суше. Горная цепь свелась к кривым столбам. Леса вымерли, и на пути встречались лишь серые колючки. Птицы больше не летали стаями — разве что одна тут, а потом, если повезет, другая — там. Сам воздух казался напряженным, будто небо вдохнуло и отодвинулось, задержав дыхание. И солнце — всегда солнце. Маленькое в небе, огромное на земле.

Аса рассчитывал пройти по cañons сотню лиг с остановкой на полпути, после чего они бы вышли к лесу. Главным образом его заботили лошади. В этом краю не хватало водопоев и почти не было корма. К счастью, животные и сами быстро находили съедобную пустынную поросль и мясистую, почти безобидную разновидность опунции. Кормились они и разнотравьем, приучились обгладывать уродливые сосны piñon[15] и чахлую юкку. Если не встречалось ничего, облизывали соленые камни и ели песок. Проступили их ребра, в глазах навыкате светилось исступление, но они продолжали путь. У одного коня — принадлежавшего шерифу — обнаружилось великое умение находить подземные воды. Он вставал, фыркал и копал передними ногами. Хокан помогал. Конь никогда не ошибался.

Это случилось внезапно. Каким-то образом, не карабкаясь вверх, они вдруг смотрели вниз. Глаза не сразу привыкли ко тьме под ногами. Из глубин дохнуло прохладой. Так приятно, что Хокану пришлось отступить на шаг, когда он представил, как прыгает в эту тенистую расщелину. Глубокое ущелье, разветвляющееся на угловатые потоки, напоминало черную горизонтальную молнию.

Они прошли по краю и на каждом ломаном перекрестке искали спуск, но для коней уклон всегда был крутоват. Никогда еще Хокан не встречал опустошения такого масштаба. На фоне этого ландшафта пройденные пустыни казались живыми. То были голые земли, факт, но такими они созданы — и, быть может, их пустота служила лишь первой стадией долгого пути к пышному будущему. Идеальные чистые страницы. Полные обещаний. Но cañon — это конец. Некая великая сила раз уже попыталась: разломила землю, как краюху хлеба, влила в эти овраги воду, даже расположила приятным узором русла и ручьи. А потом почему-то все бросила и удалилась. Реки пересохли. Почва затвердела, пожелтела, поалела. Осталась лишь величественная безнадежность.

Солнце садилось, а они так и не нашли спуск в cañon.

Больше рассерженные жаждой, чем ослабевшие, кони отказались идти. Они устроили привал на краю пропасти, перекусили сушеным мясом и легли спать. Но на следующее утро удача повернулась к ним лицом. Еще до полудня они отыскали более-менее отлогий каменистый уклон, и, как только спустились на дно, конь шерифа метнулся за поворот, где их поджидал небольшой ручей. Аса счастливо рассмеялся. Он признался, что, ложась этой ночью, думал, что они, верно, умрут через несколько дней. Пока напивались лошади и мылся Хокан, Аса прошел по ущелью. Скоро он вернулся, обрадованный без меры. Выше по течению нашлись кусты и деревца, где могли бы прокормиться лошади. Оставалось только выбрать убежище поближе к ручью и кустарникам. К ночи они отыскали изогнутый проход, заводящий в этакий зал, частично накрытый гладким рыжим куполом. Слишком величественное для человеческих рук, слишком уютное, чтобы быть природного происхождения, это было жутковатое, но располагающее место. Ни целиком закрытое, ни целиком открытое. Свод, нависающий над тремя четвертями зала, принял и спрятал их с лошадьми, а противоположный конец убежища выходил в ущелье, обеспечивая вид на него сверху, и, значит, к ним не могли бы подобраться незамеченными. Они замаскировали вход в пещеру камнями, которые легко могли убрать, буде потребуется. Аса сказал, о лучшем укрытии нечего и мечтать.

Шли дни и недели. Аса решил, что если дать срок, то преследователи, увидев, как враждебны к человеку здешние условия, отвернут и направятся на запад вперед них — а нет ничего безопаснее, говорил он, чем быть позади своих преследователей.

В этой аскетичной жизни под куполом Хокан обрел блаженство. Они пробавлялись тем немногим, что заготовили в горах, и проводили дни в почти полнейшей тишине. Аса велел шуметь как можно меньше, ведь в cañons звук разносился быстро, громко и далеко. Хокан не возражал. Рыжий свод с прожилками розового и пурпурного сохранял прохладу на протяжении дня и тепло — ночью. Ему нравилось все утро лежать рядом с Асой, разглядывая купол, и шепотом отмечать лица, зверей и всяческие фантастические сцены, возникавшие в изощренных завихрениях. Изучая разноцветные слои на стене, Хокан находил удивительные ископаемые (многоногие панцири, спиральные ракушки, шипастые рыбы), но их Асе никогда не показывал.

Раз в день, под вечер, когда на дне оврага пролегала тень (а значит, сверху его становилось труднее разглядеть), они вели коней на пастбище и наносили воды с ручья. Поскольку валуны, закрывавшие и прятавшие проход, можно было убрать только изнутри, они занимались этим по очереди. Сперва Аса не пускал Хокана. Это, говорил он, единственный момент, когда их могут найти и убить. Но тот настаивал: риск следует делить пополам. В конце концов Аса с великой неохотой уступил. Хоть Хокан и скучал без Асы, он наслаждался и этим ежедневным часом одиночества, когда либо шел по ущелью с лошадьми, глядя на землю снизу, либо оставался под куполом и прогуливался, тихо напевая — опасаясь, что Аса услышит его от ручья, — и слушая, как голос отражается из самых неожиданных уголков.

В один такой день, когда Аса ушел с лошадьми, Хокан, напевая про себя, вдруг услышал переполох. Галоп. Множество коней. Клич Асы. Выстрел. Другой. Улюлюканье Асы. Галоп. Хокан подполз к открытому концу убежища, откуда, оставаясь незаметным в тенях, увидел вход. Топот копыт, крики и выстрелы становились громче, одно эхо перекрывало другое, и было невозможно понять, откуда доносятся звуки и в каком порядке — причина и следствие, прошлое и будущее перевернулись и перепутались в отзвуках. В завихрении звуков Хокан уже было решил, что Асу застрелили, хоть его крики еще висят в воздухе. Но когда волна отголосков надвинулась, Аса вынырнул на всем скаку из-за угла. Он приподнялся на стременах, вытянувшись вперед и касаясь шеи коня. Когда не подхлестывал его веревкой, держал ее перед глазами животного, чтобы тому передалась паника наездника. Он пронесся мимо тайного прохода и повернулся к темному карнизу, откуда наблюдал Хокан. Аса никак не мог его видеть, но его взгляд и улыбка украдкой, на миг добрая и спокойная (миг, в который застыли погоня, шум и мир), сказали, что он знал, где Хокан. Мгновение спустя Аса скрылся из виду. За ним тут же промчались три всадника. Пропали и они. Крики и выстрелы продолжились. Потом прекратились.

Тишина измочалила и разметала Хокана. В ней не было места ни для него, ни для чего.

Кто-то рассмеялся. Не Аса.

Слишком много воздуха, слишком много света.

Вдали отдался цокот. Шли шагом. Все ближе. Затем по ущелью вольготно проскакали три всадника. Перешучиваясь. Посмеиваясь. С конем Асы на привязи. С привязанным к нему телом Асы. Прямо под Хоканом. Голова Асы блестела от крови.

Хокан не двигался с места, даже когда зашло солнце, высыпали звезды, а потом забрезжило утро. Трижды.

20

Он сам не знал, сколько лет минуло с тех пор, как он оставил cañons. Несколько зим назад в волосах появились первые серые пряди. Теперь он покряхтывал под грузом бревен и валунов, которые раньше поднимал без труда. Однажды его голос, который он слышал, только когда кашлял (или в редких случаях, когда мычал песенку или говорил себе пару слов), показался старческим. Возможно, старше, чем у его отца.

Он редко покидал свое убежище. Давным-давно, только осев в этих краях, он решил врыться в землю. Думал, так жилье будет меньше бросаться в глаза. Несколько месяцев ушло на основную канаву, упиравшуюся в приблизительно квадратную камеру. Как только смог поместиться в эту нору, он влез в нее и с тех пор жил там, расширяя и достраивая. Удлинялась канава — удлинялась и ее скатная крыша. Хотя она почти сливалась с землей, в первые дни он переживал из-за такой заметной постройки, но, как он скоро обнаружил, тот лишний метр необходим для стока. В первый сезон дождей пришлось замостить полы и облицевать стены камнями и бревнами, чтобы их не размыло и не обрушило. У него обнаружился особый талант к мозаике, и ему даже доставляло удовольствие выдумывать разные узоры — и, пожалуй, это одна из причин, почему он на протяжении лет не прекращал увеличивать жилье. В любое время года у него одновременно горело несколько костров — по крайней мере, в какой-то период, — подсушивая стены и пол. В трудах проходила большая часть каждого дня, но его это не смущало. Так ему было чем заняться. Облицовка и ежедневные костры делали туннели и комнату пригодными для житья, а воздух — не таким смрадным. Он даже изобрел дымоход с кожаной воронкой и в дальнейшем прорыл по всей длине норы несколько таких вытяжек.

Сколько он там жил, столько копал. Хоть он и знал, что чем больше землянка, тем проще ее заметить, необъяснимое ощущение безопасности, идущее от умножения ветвящихся развилок, превозмогало здравый смысл. Закончив и отделав главный проход и квадратную камеру (пол, стены, дымоходы, примитивная постель, пни и валуны взамен столов и стульев), он приступил к новому коридору, в другой стене. Он работал поэтапно, начиная с противоположного конца новой траншеи и только в завершение объединяя ее с существующей землянкой, чтобы его жилье во время стройки оставалось чистым.

Это место он выбрал, когда узнал, что под твердой коркой поверхности пролегает мягкая глина. Чтобы пробиваться через верхний слой, он сделал из длинного сука и тяжелого острого камня нечто вроде тарана. Несколькими ударами дробил комья гальки, корней и сухой почвы, затем выгребал выдолбленными древесными стволами разного размера. Добравшись до пласта грязи, часто он большим и плоским треугольным камнем одновременно прорезал глину и поддевал тяжелые камни, чтобы не приходилось копать понемногу. Для этого он вонзал самую острую кромку треугольника — большой и гладкий наконечник стрелы — в землю под небольшим углом, затем с опорой на два шеста вставал на него и скакал на краю, пока тот не зароется целиком и не выкорчует крупный шмат почвы. Хокан неустанно трудился, копал и подпирал, теряя счет времени и себя. Пока он трудился в потемках, незаметно наставала ночь. В постели он часто находил на себе раны, незамеченные днем.

Подчиняясь порыву, он начинал несколько проходов одновременно — и уже в несколько месяцев получил запутанную сеть туннелей. Одни — взаимосвязаны; другие — обособленны; многие вели в квадратную пещеру. Часто туннели сводились к узким канавам — не больше чем наброски амбициозных начинаний. Однако удержать такой большой лабиринт от обрушения было невозможно. Не хватало валунов и балок, чтобы предотвратить лавины, не доходили руки разжечь все костры, необходимые для просушки глины. Стихии одолевали. Дальние коридоры ветшали и рушились после пары наводнений и оползней — со временем эта участь ждала многие окраины. В конце концов Хокан отступил к первому квадрату и поддерживал лишь несколько вспомогательных проходов. Месяцами зарывал заброшенные траншеи обратно.

После смерти Асы Хокан жил под куполом до зимы. Почти не ел, выходил считаное число раз, только чтобы набрать воды. Мир свелся к оранжевым фигурам на сводах. Каждый миг был тюрьмой, закрытой и от прошлого, и от будущего. Здесь-и-сейчас, здесь-и-сейчас, стучало в его ушах сердце. Безразличие к себе и своей участи достигло абсолюта. Боль, хотя сильная и оглушающая, доходила отдаленным эхом чужого крика.

Впоследствии, оглядываясь на эти месяцы, он видел себя ископаемым, замурованным в скале.

Однажды ночью он чуть не окоченел от холода. Рыжий купол давно залила чернота. Вместо причудливых образов, всплывающих в каменных завихрениях и тонущих обратно, он видел знакомых. Родителей, управляющего, соседских фермеров. Видел животных. Жеребенка, которого отец продал мельнику. Неподвижного грифа, пачкавшего небо пустыни. Даму, державшую его в плену, ее гвардию, толстяка. Джарвиса Пикетта и коротковолосого индейца. Белую свинью. Женщину, взбивавшую масло рядом со школьниками. Школьников. Коня, забранного у братства. Лоримера, Антима, матроса, сказавшего, что коричневый город на берегу — не Нью-Йорк, следопыта, семейство Бреннанов, шерифа, Лайнуса. Китайских моряков за обедом в Портсмуте. В тот самый момент, когда Хокан таращился во тьму, большинство из них, скорее всего, были еще живы. В тот самый момент большинство что-то делало: школьники, уже молодые люди, пахали и доили; Лайнус шел по оживленной улице; мужчины и женщины спали; кто-то болел; все видели в мозгу какую-то картинку; многие разговаривали; кто-то пил стакан холодной воды. Но Аса умер. Ознобленное и дрожащее тело Хокана вдруг расслабилось, и он почувствовал, как сознание ускользает, будто гаснет в пепле тускло-красный уголек. Почему он боролся с этим славным освобождением, того он не знал и сам. Но на следующее утро он вышел в путь.

Убийцы Асы забрали лошадей, и идти пришлось налегке. С помощью кожаных ремней и брезента он навьючил одеяла, провизию, оружие и инструменты себе на спину, поверх меховой шубы. Покинул cañon и направился на северо-запад, где, по словам Асы, были деревья и реки. Как и раньше, сторонился трактов и всех признаков человеческой жизни, но теперь движимый не страхом, а усталостью. Вопросы, обвинения, угрозы, вердикты. Разговоры. Хватит с него разговоров. Без определенного направления и какой-либо цели, кроме одиночества, избегать людей оказалось проще. Пешим он мог идти дикими и иначе недоступными тропами.

Он пересекал пустыни и переправлялся через реки, поднимался в горы и преодолевал равнины. Жил на рыбе и луговых собачках, спал на мхе и песке, свежевал карибу и игуан. Его лицо морщили многие лета и бороздили многие зимы. Его руки, год за годом обгоравшие и обмораживавшиеся, исполосовались линиями и складками. Однажды он завидел океан, но развернулся, решив, что вдоль побережья будут поселения. Останавливался только в нежилых местах — ни разу на лугу, у воды или в обильных угодьях, — почти не разбивал лагеря, редко жег костры. В разуме — мертвая тишина. Редко думал о чем-нибудь, чего не держал в руках. Под невесомым настоящим исчезали годы.

Через бесчисленные заморозки и оттепели он ходил кругами шире стран.

А потом остановился.

Годы походов практически босым сделали из ног что-то темное и узлистое. Мозоли, занозы и язвы меняли походку, и теперь он шел, опираясь на внешние края ступней. Колченогость повредила колени, и теперь ноги были не такими гибкими, как прежде. Даже если со временем он и научился обходиться почти ничем, на спине он всегда носил много припасов и теперь страдал от вечного нытья в хребте и шее. И все же, пусть помятый и изнуренный, остановился он не поэтому. Остановился он потому, что пришло время остановиться. Он никуда не прибыл. Просто больше не осталось шагов. И тогда он скинул поклажу и стал рыть.

Не считая податливости почвы, ничего примечательного в округе не было, за что он ее и выбрал. Пригорки вокруг уверили, что путешественники не пойдут этим курсом, когда рядом вдосталь беспрепятственных равнин. Недалеко была вода, но не так близко, чтобы ненароком столкнуться с пришедшими на водопой. Дичь, ягоды, орехи и грибы находились без труда, но и не в таком изобилии, чтобы кто-то свернул ради них. Погода не враждебная, но и заманчивой ее не назвать. Пролетали весны, переходя в знойные лета, в считаные дни выжигавшие с веток зелень. В холодное время года холмы, сорняки и немногие деревья превращались в ржавую сталь. Несколько недель в году почва была что сплошной непробиваемый камень.

Счет времени затуманили молчание и одиночество. В монотонной жизни год шел за миг. Сезоны проходили и возвращались, а занятия Хокана не менялись. Закопать заброшенный проход. Наварить больше клея. Обвалилась траншея. Нужно продлить старый коридор. Ставить капканы. Разлился сток. Выпала плитка. Требуется питьевая вода. Починить шубу. Крыша могла бы протекать и поменьше. Завялить мясо, пока не испортилось. Прогнил кожаный дымоход. Собрать хворост. Сделать новый инструмент. Расшатались камни в полу. Не успевал он закончить одно, как уже звало другое, и так он всегда был занят делами, которые со временем образовали круг или, вернее, закономерность — невидимую для него, но, в чем он не сомневался, равномерно повторявшуюся. Из-за периодических дел один день напоминал предыдущий, а в течение дня от заката до рассвета не хватало вех, чтобы делить время. Он даже не питался регулярно. На самом деле весь рацион свелся к абсолютному минимуму для поддержания жизни. После смерти Асы ему претила еда. Он наспех перекусывал — чем богата почва, сушеным мясом, чуть прожаренными на вертеле птицей или грызуном, — и то когда уже кружилась голова и необъяснимо прорывался гнев. Вокруг норы изобиловали перепелки Асы, лишний раз показывая свою насмешливую натуру. Сперва птицы злили — само их присутствие. Со временем он перестал обращать на них внимание. Ни разу не пытался их поймать. Зато ловил в капканы других животных. Опасаясь, что из-за отсутствия дичи придется удалиться от землянки, он всегда коптил мясо и сушил на солнце. Тут и там, у входов в туннели и у дальних костров, на крестах и рамках висели полосы буреющей плоти или целые туши. Сушеное мясо хранилось бережно. Но голода он никогда не испытывал — лишь головокружение и раздражение, кричавшие о скором отказе тела. Порой его самого удивляла крепость его здоровья. У него не выпал ни один зуб — а ведь он ни разу не встречал взрослого с полным ртом зубов. Это могло объясняться только другим фактом, ставившим в тупик не меньше: хоть он не знал, сколько ему лет, было ясно, что он уже достиг возраста, когда человеческий организм созревает и начинает стареть. Но он так и не перестал расти. Он заметил новый рост, когда стали жать башмаки. Их делать было трудно, а ему вечно приходились чинить старые или мастерить новые. Поскольку теперь он почти не выходил из землянки, мог обойтись, обернув ноги кожей, парусиной и мехами. Но в редкие вылазки за ручей требовалось защищать ноги, и обуви хватало всего на несколько раз, после чего ее приходилось перешивать или заменять вовсе. Свою одежду — сумбур из лоскутов и шкур — он бы никогда не перерос, но рукава меховой шубы все же приходилось несколько раз удлинять. Впрочем, лучшим мерилом служила сама землянка. Не то чтобы он вдруг не влезал в комнату или коридор — скорее отдельные места, ранее уютные, начинали угнетать и в конце концов казались такими тесными, что приходилось рыть вниз, чтобы распрямиться во весь рост, или вбок, чтобы расширить пространство. Некоторые дополнительные проходы родились из одного этого чувства замкнутости. Нечто в этом роде происходило и с его редкой мебелью. Однажды вечером колени на каменном стуле вдруг задирались слишком высоко. Однажды утром пятки вдруг упирались в изножье кровати. Он уже годами не видел ни единой живой души, поэтому не мог соизмерить себя с другими, но знал, что будет выделяться — лишний повод жить особняком. Но все это только мимолетные мысли. Он редко задумывался о теле или своих условиях — да и о чем угодно, коли на то пошло. Все время занимала работа бытия.

Давно его оставили все мысли о поиске Лайнуса, о путешествии в Нью-Йорк. Практические преграды — что его разыскивают; что его узнает любой; что у него нет ни денег, ни возможностей их добыть; что у него нет лошади, — не имели к этому отношения. Просто больше не осталось целей и направлений. Не осталось даже желания умереть, находившего на него после самых сокрушительных трагедий в жизни. Он просто был чем-то, что продолжает быть. Не потому, что хочет, а потому, что так устроен. Продолжать с самой малостью — предел наименьшего сопротивления. Это давалось естественно, а следовательно, непроизвольно. Все остальное уже требовало сознательного решения. А самым последним его решением было вырыть нору. Если теперь он продолжал ее бесконечно, то только потому, что не хватало сил на решение остановиться.

За долгие годы мимо не проходило ни души. Поначалу он высматривал всадников и даже построил небольшую платформу, чтобы было удобней держать дозор на дереве, откуда открывался вид на окрестности. Почти не разжигал костры и почти весь день слушал, не принесет ли ветер шум копыт и фургонов, смотрел, нет ли на горизонте дыма или стад. Но время шло, и становилось ясно, что его медвежий угол удален от всех маршрутов и троп и никто не придет на эту практически бесплодную серую землю с целью ее застолбить.

Мало-помалу страхи развеялись, он ушел в лабиринт и уже редко его покидал. А если и покидал, его мир не простирался дальше ручья. Он всегда ходил туда новой дорогой, чтобы не протоптать тропинку. Кроме того, он бродил по окрестностям, чтобы ставить западни и стирать любые следы своего присутствия. Но большей частью старался не вылезать из норы лишний раз. Проведя всю жизнь на природе, в пути, он полюбил сидеть внутри. Не то чтобы он боялся просторов. Скорее относился к открытым пространствам так же, как к дождю: лучше не сталкиваться. Впрочем, жизнь в землянке не означала неподвижность. Хокан весь день обходил крытые окопы, чинил плитку, копал, раздувал костры, нюхая запах смолы от сосновых потолков. Позже он думал: быть может, он, сам того не зная, выбрал такое жилище для того, чтобы и дальше оставаться на ходу, не покидая стен дома. Ночь заставала его за работой, и, хоть тело гудело от усталости, сон приходил только после долгого транса, когда он таращился в затухающее пламя, что погружалось в угли, те — в пепел, а пепел — во тьму. Его разум был пуст, но эта бездна требовала всего внимания. Пустота, выяснил он, хочет заполучить все — и достаточно доли атома (или проблеска мысли), чтобы положить конец вселенской бездне. Изнуренный вакуумом, он часто вставал, разводил новый костер где-нибудь в другом месте и трудился над мозаикой, добавляя гальку вокруг булыжников и плит в стенах. Это не особенно помогало удержать глину, зато доставляло ему некое удовольствие. Заранее продуманных узоров не было. Ему просто нравилось ставить камушки как можно ближе друг к другу, а потом отходить и смотреть, что за узор создал случай. Находить, отбирать и вставлять камни приходилось долго, а поскольку обычно хватало дел срочнее, он закончил лишь несколько мест в отдельных туннелях и главной камере.

В монотонной жизни год равен мигу. Сезоны проходили и возвращались, а занятия Хокана не менялись. Разлился сток. Выпала плитка. Завялить мясо, пока не испортилось. Закопать заброшенный проход. Требуется питьевая вода. Обвалилась траншея. Расшатались камни в полу. Нужно продлить старый коридор. Наварить больше клея. Крыша могла бы протекать и поменьше. Ставить западни. Сделать новый инструмент. Починить шубу. Прогнил кожаный дымоход. Собрать хворост. Не успевал он закончить одно, как уже звало другое, и так он всегда был занят делами, которые со временем образовали круг или, вернее, закономерность — невидимую для него, но, в чем он не сомневался, равномерно повторявшуюся. Из-за периодических дел один день напоминал предыдущий, а в течение дня от заката до рассвета не хватало вех, чтобы делить время. Он даже не питался регулярно. После смерти Асы ему претила пища. Поначалу, еще в пути, он видел ложку Асы — и почти акустическая сила ее присутствия выжимала из него слезы. Клочок бумаги, где Хелен написала его имя, все еще хранился в аптечке. Даже правильно, что он не может прочесть эти знаки, думал Хокан, ведь ни того, кто их вывел, ни того, к кому они относились, уже не осталось на свете. Со временем он перестал представлять лица Хелен и Асы — и они ушли еще глубже в забравшую их тьму, хоть время от времени и возвращались проблесками, которым Хокан всегда радовался. Их явления были недолгими, но такими яркими, что могли потягаться с окружающей действительностью. Порой преследовали и другие лица. Во снах на него смотрели те, кого он убил. Иной раз вокруг очков материализовывалось лицо Лоримера — сперва всегда очки, потом борода вокруг улыбки, а уже следом его добрая дикая фигура, — но это привидение не походило на отголоски мертвых, что резонируют, как настоящий звон, когда в ритме с ними вибрирует окружающее пространство и предметы. Натуралист возвращался скорее как вопрос. Хокан верил, что Лоример жив, — только не знал, где он. Время шло, эти явления происходили все спорадичнее, а теперь воспоминания и вовсе по большей части растворились в разуме. Прошлое навещало редко. Постепенно брало верх настоящее, и каждое мгновение становилось абсолютным и неделимым.

Поскольку камни, уложенные в землю, становились ровнее и суше в зависимости от того, как часто по ним ходили, первая часть норы была и самой удобной. Глина на стенах запеклась от бесчисленных костров и напоминала керамику. Здесь звуки казались маленькими твердыми предметами. Никакого эха. Жизнь существовала лишь шепотом. Все громкое приглушалось, уступало шороху брезента и скрипу кожи. Иногда волосы на руках вставали дыбом от удовольствия при стуке дерева по дереву или звяканья камня по камню. Костер слышался в мельчайших подробностях: хруст растопки, шуршание листьев, треск искр, шипение смолы, хлопки шишек, крошение поленьев, выдох углей. Когда Хокан кашлял или произносил слово вслух, голос звучал чудовищно, будто у нескладного великана, чужого в собственном доме. Какое облегчение, что неловкое бурчание немедля всасывали глиняные стены, не оставляя и следа. В подземной тиши его движения стали четче и мягче. Все требовало больше времени, в процессе возникало полное осознание каждого действия — словно расширяя настоящее, в котором он был заточен. Жестяная чашка не просто ставилась на стол, а помещалась на него с наивысшей осторожностью, чтобы продлить мгновение, когда соприкасались жесть и древесина, ради легкого ощущения чуда и впечатления мимолетной, но роковой встречи разных миров. Он не любил колоть дрова внутри, слыша в громком треске что-то непочтительное и даже безвкусное. Когда варил рагу или клей, старался размешивать, не звеня по стенкам котла. Даже, сперва того не замечая, часто почесывал бороду просто потому, что его радовал звук.

Если глиняные стены, грозя оползти, осыпаться или даже обрушиться широкой лавиной, требовали постоянного внимания (облицовка, перелицовка, укрепление, подпорка), то скатная крыша, пожалуй, требовала труда еще больше. Большей частью он крыл канавы сосновыми ветками — научившись их плести, когда они еще зеленые и гибкие, — по необходимости перемежая кожей. В результате кровля выходила достаточно плотной, чтобы полы в проходах оставались более-менее сухими, но редко действительно водонепроницаемой. В каком бы коридоре или камере Хокан ни ночевал, всегда прежде укреплял крышу вощеным брезентом и клеенкой. Еще он, связывая сучья кишками, мастерил прямоугольные рамы и растягивал на них шкуры, получая переносные ширмы, и иногда даже вешал их на петли. Ветки, ткань и кожаные панели в разных сочетаниях закреплялись на балках, врытых наискосок по обе стороны коридора и на стыке привязанных к коньку веревкой из плетеной кожи. Клей, доведенный за годы до совершенства, закрывал щели между разными частями. Постройки выходили довольно шаткие, и многие из тех редких событий, что за годы прерывали одинаковость существования, происходили именно из-за крыши. Она могла провалиться под весом дождя или снега, либо просто из-за прогнившей древесины. Однажды на него во сне рухнуло все сооружение — балки, брусья и прочее. В ногу впился большой сук. Он мог разглядеть под желтым жиром берцовую кость. Сперва рана зарастала скверно. Он опасался за ногу и подумывал о разных способах ампутации. Потом он испугался за свою жизнь. Несмотря на жар и отупляющую боль, он смог промыть и прочистить рану, зашить, перевязать и в конце концов спастись. С тех пор все постели накрывал прочный полог.

Однако через несколько лет произошло то, от чего никакой полог не спас бы. В крышу одного из боковых проходов ударила молния. Чтобы не дать пожару распространиться, он снес прилегающие части. Отрезанная прямая линия огня полыхала, пока налетевшая буря не прошла, и недолго, когда сгущались сумерки и гасло пламя, казалось, будто горизонта — два и каждый светится своим закатом.

Менее масштабным, но более трогательным был другой феномен, связанный с крышей и продлившийся какое-то время. Хокан работал в дальнем туннеле, копал глубокий подвал для дубленых шкур, требующих водонепроницаемой кровли. Закрепив на балках кожу и брезент, он спустился в яму оценить результат. К полнейшему своему недоумению, на стене он увидел изображение солнца, заходящего за лесные кроны, — причем вверх ногами. Идеальная картина мира вне норы. В ярких красках. И она двигалась. Качались деревья; пролетали птицы; солнце продолжало свой спуск — вверх. Словно чья-то чужая галлюцинация; словно кто-то далеко-далеко видел во сне это место (перевернутым) — и Хокана. Стряхнув изумление, он снял одну кожаную панель, чтобы посмотреть, не творится ли что странное снаружи. Внутрь хлынул свет, картина на стене пропала. Он выглянул из ямы. Все тот же пепельный пейзаж. Ничего из ряда вон. Он нырнул обратно и вернул панель. В подвале потемнело — и изображение вернулось. Когда он к нему наклонился, его тень выявила отверстие в коже, в которое сочился свет, превращаясь на стене в перевернутую картину. В его разуме не было места суеверию или колдовству. Как бы ни поражала картина, он знал, что это естественное явление. Только не мог постичь его причины. Картина появлялась на стене еще много дней, когда солнце начинало заходить, пропадая раньше, чем оно скрывалось полностью. Хоть он и знал этот клочок земли как свои пять пальцев, ему никогда не надоедало наблюдать слегка водянистый перевертыш на стене. И вот однажды вечером тот не появился. Хокан перепробовал все, но так и не вернул картину.

Эти события составляли для него расплывчатый календарь: до и после молнии, до и после двигающейся картины. Случались и другие происшествия, делившие монотонный быт на эпохи. Медведь, одной осенью составлявший компанию на расстоянии. Звездный дождь. Лисица ощенилась в туннеле. Времена, когда луна окрашивалась в красный. У птиц примерзали к земле ноги. Сильные грозы. Впрочем, со временем и их порядок путался. Оглядываясь назад, Хокан видел свою жизнь в лабиринте совершенно единообразным периодом. Немногие незаурядные мгновения попадали в отдельный класс, отдельный от господствовавшей в эти годы одинаковости. Времена года проходили и возвращались, а занятия Хокана не менялись. Крыша могла бы протекать и поменьше. Ставить капканы. Разлился сток. Выпала плитка. Закопать заброшенный проход. Починить шубу. Обвалилась траншея. Собрать хворост. Нужно продлить старый коридор. Требуется питьевая вода. Сделать новый инструмент. Завялить мясо, пока не испортилось. Расшатались камни в полу. Прогнил кожаный дымоход. Наварить больше клея. Не успевал он закончить одно, как уже звало другое, и так он всегда был занят делами, которые со временем образовали круг или, вернее, закономерность — невидимую для него, но, в чем он не сомневался, равномерно повторявшуюся. Из-за периодических дел один день напоминал предыдущий, а в течение дня от заката до рассвета не хватало вех, чтобы делить время. Он даже не питался регулярно. На самом деле весь рацион свелся к абсолютному минимуму для поддержания жизни. Порой его самого удивляла крепость его здоровья. У него не выпал ни один зуб — а ведь он ни разу не встречал взрослого с полным ртом зубов. Это могло объясняться только другим фактом, ставившим его в тупик не меньше: хоть он не знал, сколько ему лет, было ясно, что он достиг возраста, когда человеческий организм созревает и начинает стареть. Но он так и не перестал расти. Он уже годами не видел ни живой души, поэтому не мог соизмерить себя с другими, но знал, что будет выделяться — лишний повод жить особняком. Но все это только мимолетные мысли. Он редко задумывался о теле или условиях своей жизни — да и о чем угодно, коли на то пошло. Все время занимала работа бытия.

21

Эти трепещущие руки, торчащие из вертикального ствола. Эти ноги как нелепые ножницы. Эти смотрящие вперед глаза на этом плоском лице с этой простой дырой вместо рта — ни клюва, ни рыла. И жесты. Руки, лоб, нос, губы. Столько жестов. Эти исковерканные и перепутанные черты и их избыточные, неприличные движения. Ему казалось, ничего не может быть гротескней. Следующей мыслью было, что он сам в точности такой же. И тогда он побежал за оружием.

Он утратил способность думать наперед и потому больше не беспокоился о том, что делать, если к норе кто-нибудь придет. А теперь, когда приближались пятеро, это казалось очевидней всего на свете. Ну конечно, рано или поздно кто-то да пришел бы. С появлением людей вдруг вернулось, наперекор его органам чувств, забытое измерение действительности. Мир стал новым, сложным и пугающим. Его руки тряслись, когда он заряжал пистолет.

Он отодвинул кожаную панель крыши и выглянул. Мужчины ехали прогулочным шагом, разглядывая норы и показывая друг другу на то или другое. Они были настороже и в то же время расслаблены, словно знали, не только то, что здесь кто-то живет, но и что их больше. За ним следили? Откуда? Как он мог не заметить? Все в их приближении — громкие голоса, смех, медленная поступь и повисшие поводья, небрежное положение ружей — указывало, что они не сомневаются: он один. Они держали себя с наглостью завоевателя, знающего, что ему достаточно только прийти.

Трое были солдатами, но вроде бы из двух разных армий. Двое — в мешковатой серой форме и одинаковых фуражках, а третий — в синем и в армейской фетровой шляпе с полем, заколотым сбоку каким-то украшением. Его левый рукав был пуст и закатан до локтя. На правом рукаве — три желтые полосы. Вся форма, вне зависимости от цвета и звания, была рваной и поношенной. Двое оставшихся выглядели как многие, кого Хокан видел за свои путешествия: штаны из оленьей кожи, фланелевые рубахи, широкополые шляпы. Штатские ехали на обычных гнедых, но солдаты — на могучих и высоких тяжеловозах: крепких, мускулистых, почти без шеи, надкопытье и копыта заросли густым волосом с налипшим репьем и чертополохом. Хокан ничего не знал об этой породе, но видел, что эти животные предназначены для хомута, а не седла.

— Друг! — крикнул синий солдат. — Эй, друг! Мы друзья!

Хокан вдруг заметил, что задыхается. Откуда ни возьмись перед глазами поплыли, лопались, пропадали и возвращались маленькие разноцветные точки, целой колонией. Все тело отяжелело. Если бы он и хотел ответить, язык приклеился к горлу и стал слишком сухим и неповоротливым, чтобы вымолвить хоть слово.

Солдат в сером что-то пробормотал, остальные рассмеялись. Они проехали мимо мяса, что вялилось на рамах. Второй серый взял кусочек, попробовал и сплюнул. Вытер язык рукавом, ругаясь и издавая уродливые звуки. Снова смех.

Хокану казалось, он чует их запах. Человеческую вонь. Что за зверства его ждут? Ведь это дикие и недобрые люди. Это он видел по шрамам, смешкам, а прежде всего — спокойствию: спокойствию тех, кто знает, что всегда может положиться на абсолютное насилие. Он посмотрел на пистолет в своей руке так, словно его подсунули, пока он отвлекся. Снова забирать жизни.

Люди остановились в пятнадцати шагах от него. Заметили? Посовещавшись — больше знаками, чем словами, — они выбрали одного из штатских, и тот сунул ружье в седельную кобуру, спешился и сделал несколько шагов в сторону Хокана.

— Мы не причиним зла, мистер. Ничего такого. Всего пара слов.

Оставалось только показаться безоружным. Быть может, их отпугнет размер. Быть может, из-за размера его застрелят на месте. Он давно смирился с мыслью о смерти, но не хотел разделить столь уникальный и окончательный опыт с этими мерзавцами. Положив пистолет и направившись к одному из выходов, он мельком мысленно заметил, что впервые в жизни боится людей моложе себя.

На изножье кровати висела львиная шуба. Было не холодно, но он оделся. Сняв часть крыши, он поднялся на стол и выбрался.

Сперва он показался из траншеи на четвереньках, поэтому его рост обнаружился не сразу, но, распрямившись, он увидел, как их лица постепенно охватывает изумление. Хокан удивился и сам. Прошло много лет с тех пор, как он стоял рядом с другим человеком или чем-либо более-менее постоянного размера — чем-то не природным или не сделанным его руками. Мужчины были как дети. Лошади выглядели странно. Хокан и люди уставились друг на друга во все глаза; он — вспоминая, что такое человек; они — узнавая, каким человек может быть.

Один штатский взвел ружье. Солдат в синем поднял единственную руку, не отводя глаз от Хокана.

— Это ты, — сказал он.

Хокан уставился на свои босые ноги. За столько лет они стали предметами, обособленными от него самого. И больше того: мозолистые, потерявшие чувствительность, они больше не посредничали между миром и его сознанием. Просто еще одна повседневная мелочь.

— Это ты, — повторил однорукий в синем. — Видите? — воскликнул он, повернувшись к товарищам. — Это он! — И, наконец, снова повернувшись к Хокану: — Это Ястреб.

Позор, вина, страх хлынули обратно, стирая все годы, проведенные в затворничестве. Он вернулся к тому, с чего начал.

Возможно, от стыда, но на миг он забыл, как узнаваем, и решил, что если синий солдат его знает, то это значит, они когда-то встречались. В долю мгновения перед глазами промелькнули все лица, что он помнил. Никто не напоминал синего солдата. Быть может, он ребенок из обоза поселенцев. Возможно, он из мальчишек, что швырялись в него гнилыми овощами, когда его выставлял напоказ шериф. Но Хокан хорошо знал выражение на его лице. Взгляд тех, кто о нем слышал, но никогда его не видел. Ненадолго он задумался, не значит ли униформа, что эти пришельцы — люди закона.

— Убийца братьев, с этой своей львиной шкурой.

Объяснение синего солдата было излишним. Благоговейные, застывшие выражения остальных четверых показывали, что они и сами поняли, кто такой Хокан.

— Он жив? — спросил один из штатских в пустоту.

— Более чем, — сказал синий солдат, обводя Хокана рукой с ног до головы.

Хокан огляделся, задерживая взгляд на разных частях норы. Зная, что скоро покинет ее навсегда, он впервые осознал ее размах.

Синий солдат вернулся к остальным, они затеяли тихий разговор. Время от времени они оглядывались и все так же завороженно смотрели на Хокана.

— У тебя есть оружие? — спросил кто-то.

— Внутри.

— Ну у тебя тут и местечко, — сказал серый солдат. — Ну и местечко.

— Как тебе это удалось? — спросил синий солдат, пропустив мимо ушей замечание друга.

— Я копал, — ответил Хокан.

— Нет-нет. Как тебе это удалось? Столько всего. Ну знаешь — братство, побег от закона. Исчезновение на столько лет.

— Я шел, — сказал он, отвечая только на последнюю часть вопроса.

Все рассмеялись.

— Шел он, — повторил кто-то и захихикал, как дурачок.

— Сколько ты здесь?

— Не знаю.

— Ты легенда, чтоб ты знал.

Снова — ноги.

Один штатский отхлебнул из фляги и предложил Хокану, он покачал головой.

— Ну и местечко, — повторил серый солдат.

Они спешились, сопроводили Хокана в его камеру и, забрав оружие, какое нашли, обходили нору, разглядывая и выбирая себе места.

Пришла ночь. После долгого разговора у костра, разведенного вне комнаты Хокана, они позвали его к себе. За них говорил однорукий солдат в синем.

— У нас к тебе дельце. Предложеньице. — Он помолчал, вглядываясь в глаза Хокана. — Мы все восхищаемся твоими делами. Как я уже сказал, ты легенда. Показал этим поселенцам. А потом этим безбожникам — братству. А потом. — Он заранее хохотнул. — А потом ушел на коне шерифа! Что тут скажешь. Черт возьми!

Разговоры. Вот от чего бежал Хокан. От комплиментов лучше не становилось. Ему надоели разговоры.

— У всех нас свои истории, с войны. Но ни в какое сравнение с твоими. Не суть. С тех пор как воцарился мир, — сказал он, с усмешкой глянув на серых солдат, — мы слоняемся по округе, пробавляемся чем можем. Сам понимаешь. Возможностей куча.

Кто-то то и дело плевал в костер. Каждый раз угли шипели.

— И мы тут подумали. Подумали, ты бы нам пригодился. Делать ничего не надо. Если, конечно, сам не захочешь. Надо только быть. Быть в твоей львиной шкуре. Мы заходим. В магазин, таверну, банк, не суть. Потом заходишь ты. Тебя видят. Обмирают. Дальше мы уже сами. Мы даже будем твоей бандой. Банда Ястреба, или Ястребы, как скажешь. Забирай всю славу. Но с твоим именем, и репутацией, и… И… Ну, — не найдя слов, он просто показал на Хокана. — С тобой. С тобой нас никто не остановит.

Хокан посмотрел ему прямо в глаза.

— Нет.

В молчании, последовавшем за ответом, Хокан чувствовал, как в людях взводится какой-то внутренний механизм — они взвели не курки, а себя.

— Так, ладно, — сказал синий солдат, не теряя самообладания. — Я не договорил. Как я уже сказал, ты можешь пойти с нами нашим… Как это назвать-то? Вожаком. Можешь пойти вожаком — или мы можем тебя увезти. За твою голову все еще назначена награда, чтобы ты знал. Власть денег. Не так много, как мы бы заработали с тобой, но все-таки сумма круглая. Как я уже сказал, ты легенда.

Даже глядя в огонь, Хокан знал, что они готовы вскочить и нанести удар по малейшему сигналу.

— Ну, слушай, — сказал наконец синий солдат. — Нам тут нравится. Мы устали. Перебудем пару деньков у тебя. И потом сам скажешь, в каком направлении мы выдвинемся.

На следующий день они отдыхали, поили коней и пили спиртное, но кто-нибудь всегда приглядывал за Хоканом. Он обходил окружающие леса и поля, стараясь не теряться из глаз сторожей, чтобы развеять любые подозрения. Сначала он собирал грибы, орехи, травы, кое-какие цветы. Затем начал гоняться с одеялом за перепелкой. Птицы всегда взлетали в последнюю секунду, только чтобы приземлиться в нескольких шагах и уставиться на него, дерзко склонив голову набок. Пришельцы смотрели и хохотали, хлопая по ногам и хватаясь за животы. Делали вид, что сочувствуют, восклицали каждый раз, как он промахивался, а потом высмеивали его снисходительными словами поддержки, в основном касаясь разницы в размерах между охотником и жертвой.

Когда он собрал все ингредиенты, солнце уже заходило. Он сложил костер на кострище предыдущего. Ощипывая перепелку, вспоминал порядок готовки. Для рагу порядок — это все, говаривал Аса. Хокана удивило, как хорошо он помнит каждую деталь и как ярок образ Асы в памяти, руководящий каждым шагом. Ощипав птицу, перебрав цветы, почистив орехи, принеся лярд и нарезав грибы, он направился в свою камеру, стараясь не пропадать из виду. Даже показал одному из штатских пальцем на коридор, чтобы тот знал, что Хокан задумал. Тот, увлеченный своей фляжкой, не повел и бровью.

В квадратной комнате он достал из ямы, спрятанной под кучей хвороста, ящик. Рядом с ним лежала ложка Асы. Хокан помедлил. Потом открыл ящик. Там среди медицинских инструментов стоял флакончик с тинктурой. После стольких лет ее остатки испарились. Осталось лишь карамельное облако, туманящее стенки флакона, и налипший на дно кристаллизованный осадок. Он забрал ложку Асы и спрятал флакончик в рукаве. Крякнув погромче, чтобы к нему кто-нибудь повернулся, он вылез из траншеи, помахал сторожу ложкой и поставил котелок на огонь.

Это было его первое блюдо с кончины Асы. Грибы, жаренные в лярде. Аромат трав и цветов. Буреющая перепелка. Кое-кто подходил к котлу и совал в него нос. Штатские уже перепились. Наконец он плеснул воды. Все головы повернулись к благоухающему пару. Когда жидкость выкипела и стала вязкой, Хокан подбросил в котелок флакон, спрятав его на дне.

Подошли штатские со своей жестяной посудой. Хокан наложил еду. Они расселись у костра, тяжелые и одуревшие от выпивки. Их веселье превратилось в сосредоточенное замешательство: лоб нахмурен, глаза решительны, движения аккуратно просчитаны, но совершенно бестолковы. Они ели со смаком и запивали каждый укус.

— Дадли! Мужики! А великан умеет стряпать!

Хокан навсегда запомнил это имя, хоть так и не узнал, кому оно принадлежит.

— Ах. Здорово, — сказал один и повалился без сознания, и вскоре за ним последовал второй, тихо прикрыв глаза.

Трое солдат подошли к костру и рассмеялись. Синий перекрестил лежащих.

— С надеждой на славное воскресение, — сказал он с насмешливой торжественностью.

— Дня через два, — добавил один серый солдат.

Снова смех.

— А пахнет и правда что надо. Ну-ка, наваливай, — приказал синий солдат Хокану.

— Мне не надо, — сказал серый солдат. — Я уже пробовал его сушеную говядину. Мне хватило.

Смешки.

— Но это-то отменно. Прямо как дома, — сказал его серый товарищ.

Хокан предложил ложку.

— Не слышал, что ли? Мне не надо.

— Ну, — пробормотал синий с набитым ртом, — нам же больше достанется.

Отказавшийся есть сплюнул через плечо. Двое других налегли на перепелку.

— Давайте выпьем, — сказал синий солдат и встал за фляжкой штатских.

Он пошатнулся, и одной руки не хватило, чтобы остановить падение. Серый солдат рядом с ним попытался встать, но не смог. Последний тут же все понял и потянулся за пистолетом. Но раньше Хокан огрел его котелком по голове. Он не проверял, умер тот или без сознания, предпочитая жить с незнанием, нежели со знанием о том, что убил еще одного человека.

22

После многих лет неприкаянных скитаний и многих лет в застойном тумане появилась цель и превратила его в одержимого. Если в норе он жил в безвыходном настоящем, то теперь существовал только для будущего. Воевал с каждым мгновением. Законченный день — одной преградой меньше. Он почти не спал. У него был план.

Он намеревался вернуться на запад и найти спрятанное золото Джеймса Бреннана. Для этого сперва предстояло найти Клэнгстон, откуда он легко бы дошел до прииска, а там — и до тайной ямы Бреннана. Прошла целая вечность с тех пор, как прииск захватила клэнгстонская дама и ее люди, и Хокан надеялся, что тот уже исчерпан и забыт. А если там и кипит работа, его бывшие враги уже состарились или мертвы. Так или иначе, тайник Бреннана находился вдалеке от карьера и наверняка оставался все эти годы нетронутым. С золотом Хокан найдет дорогу в Сан-Франциско — первой мыслью было нанять крытый фургон с кучером. Там он сядет на корабль, купит молчание капитана и уплывет.

Чтобы оторваться от преследователей, он забрал всех пятерых лошадей. Через несколько дней, успокоившись, четырех он отпустил, оставив только самого большого тяжеловоза. Тот был желто-рыжий, такой грузный, словно вышел из сна, где все знакомое становится неудивительно чужим. Его тушу словно сделали из материала, презревшего разделение между живым и неодушевленным. Каждый мускул, такой четкий под шкурой, словно его уже освежевали, на ощупь напоминал мешок, туго набитый песком и не поддающийся под пальцами. В повадках сквозило смирение, а поступь противоречила невероятной силе и размеру. Вместе Хокан и конь представляли впечатляющее, но по-своему заурядное зрелище. Они словно приглушали друг друга. На нем Хокан почти не бросался в глаза.

Зная, что шкуры и тряпье привлекают слишком много внимания, он забрал почти всю одежду штатских. Каждый вечер он трудился над штанами и рубашкой, расширяя их заплатами тут и там. Одна из широкополых шляп, которую он тоже перешил побольше, затенила его лицо. А львиную шубу он скатал и привязал к седлу.

Наверное Хокан знал одно: Клэнгстон — к востоку от Сан-Франциско. Теперь он жалел, что не обращал внимания на окрестности в пути с Бреннанами. Но после стольких лет скитаний по стране догадался, что, следуя на восток, они могли отклониться севернее — ведь глубоко в пустыню они ни разу не зашли. А следовательно, зная, что сам находится к югу от Сан-Франциско, он думал найти море и далее держать на северо-восток змеящейся диагональю, что рано или поздно и выведет к Клэнгстону.

Это путешествие напоминало любое другое. Он уже слишком привык к лишениям, чтобы их чувствовать. Редкие чудеса в пути казались виденными и надоевшими. Природа уже не пыталась убить его или удивить. Но даже проведя большую часть жизни в этих прериях, пустынях и горах, он до сих пор не мог назвать их своими. После тысяч ночей под теми же звездами он просыпался во столько же тысяч утр под тем же солнцем и плелся столько же тысяч дней под тем же небом, но всегда чувствовал себя не на месте. Эта земля, ее флора и фауна кормили его так долго, что, строго говоря, стали частью его тела. Коль Лоример прав, теперь эта огромность вокруг — его плоть. И все же ничто — ни несметные шаги или приобретенные знания, ни побежденные враги или найденные друзья, ни пережитая любовь или пролитая кровь — не сделало эту землю его землей. Он ни о чем не скучал из своего шведского детства, кроме брата, но подчас казалось, что тот короткий период (настолько короткий в сравнении с долгими и насыщенными годами после, что Хокан впадал в иллюзию, будто помнит каждый день на ферме с момента, когда осознал свое окружение) — дырочка в бесконечном пространстве, и все — равнины, горы, cañons, солончак, леса — утекает через нее. Как бы ни были они велики, эти территории не принимали его никогда — даже когда он вгрызался в них и нашел приют за пазухой земли. Все, кого он встречал, включая детей, в его глазах имели больше прав на эту страну, чем он. Ничто не было его; ничто не хотело его. Он зашел в глушь с намерением выйти на другом конце. То, что у него не получилось, не значило, что теперь это его дом.

Первые недели он держался своей привычки сторониться людей. Немногие дома и деревеньки, замеченные издалека, он избегал без труда, а на трактах, где, предположительно, изобиловали разбойники и вандалы, его — скромного путника, едущего своей дорогой, — никогда не трогали. Зато в тех краях встречались причудливые следы человеческого присутствия. Однажды утром он обнаружил, что смотрит на череду высоких шестов. Они стояли в двадцати шагах друг от друга, стянутые на самой верхушке проводом. На этой черной веревке сидели птицы. Линия тянулась так далеко, что изгибалась в обоих направлениях, следуя окружности земли, съеживалась и пропадала. Проезжая под проводом, он чувствовал необъяснимые опасения, словно переходил границу в невообразимую страну.

Севернее разбросанные деревеньки уже перерастали в соседние, а то и в города. Объезжать их было не так уж сложно, но труднее стало уклоняться от пастухов со стадами, фермеров с урожаем и торговцев с товарами. Обычно хватало завидеть краешек шляпы. Но в дальнейшем все-таки пришлось столкнуться с незнакомцами лицом к лицу из-за нового препятствия: заборы. Раньше он их в Америке встречал редко, и то вокруг домов. Теперь же они резали равнины во всех направлениях. Некоторые ограды делили надвое самый горизонт. Не раз он искал обход несколько дней. Долго ли, коротко ли, но объезд неминуемо вел к разговору с каким-нибудь батраком, прислонившимся к деревянному столбу. В первый раз Хокан с трудом вымолвил и слово. Ничего не слышал за внутренним рокотом страха, лицо отказывалось делать что положено. Но зато в тот день он совершил великое открытие: это неважно. Большинство здесь так же лаконично, а остальные слишком рвутся рассказывать о себе, чтобы слушать кого-то еще. А отвечал Хокан или нет — даже слушал ли, — они почти и не замечали. Но все-таки он никогда не спешивался, уверенный, что на земле заметят его рост. В остальном от него требовалась сущая ерунда. Приветствуют — приветствуй в ответ; заговорили — опусти голову; на большинство вопросов неопределенно буркни. В последующие дни он спрашивал многих пастухов о Клэнгстоне. Первые о нем слыхом не слышали, но чем дальше на север, чем чаще ему отвечали. Шахтерский городок, говорили они. Он правильно едет, говорили они.

После встречи с пятью людьми у норы Хокан удивлялся, что на западе почти все молоды. Возможно, так было всегда, а он не замечал, будучи молод сам. Но теперь он редко видел людей своего возраста. Полные жизни мужчины словно признавали его возраст уважительным кивком. Пользуясь этим, Хокан скрючился и ссутулился на седле, пытаясь казаться старше, слабее и меньше. Иногда, когда к нему обращались, делал вид, будто не слышит. Оттачивал роль с каждым выступлением. Начал щуриться из-под расчетливо нахмуренного лба, едва заметным за длинными космами, которыми аккуратно укрывал лицо. Голос стал дрожащим и дребезжащим бормотанием. Он знал, что это только мерещится, но буланой тяжеловоз будто подыгрывал, понурив голову и обреченно вздыхая на каждой остановке. Рыжая грива даже ниспадала на лоб челкой — как у Хокана, — когда конь с удрученной апатией тянулся за травинкой. Чем больше Хокан вживался в роль немощного, тем больше она ему нравилась. Не только тем, что сморщенный и съеженный вид придавал ощущение безопасности, но и тем, что уже сам обман принес ему огромное и неожиданное удовольствие. Ложь была чем-то новеньким. В те дни он понял, что, не считая случая с тинктурой и рагу, прежде никогда не лгал и не предавал доверия. Не из-за какой-то незаурядной добродетели. Просто так вышло.

На севере черная почва перешла в бледную пыль, ограды пропали, и страна вернулась в прежнюю колею — к порядку, который Хокан никогда не понимал, но всегда уважал. Он спал в переносной кожаной палатке и ел только пару кусочков сушеного мяса в день. Подавить порыв ставить западни, свежевать и дубить оказалось почти невозможно. Все это много лет определяло его жизнь, и он не знал, чем заняться без ежедневного контакта с маленькими тельцами и без удивления от их анатомии, освобожденной от меха. И все же он воздерживался. Хотелось оставаться чистым, не выглядеть и не пахнуть, как траппер с вонючими трофеями на седле. Просто-напросто бедный старый гомстедер на рабочей лошадке.

Однажды днем, поднявшись на холм, он увидел вдали прочерченную дорогу. Всадников и фургоны в клубах пыли. Даже дилижансы. По словам последнего, с кем он говорил, эта дорога и вела в Клэнгстон. Хокан обернулся и посмотрел на пустыню. Больше он ее не увидит.

23

Он въехал в Клэнгстон в сумерках, пуще прежнего притворяясь дряхлее и меньше ростом. До сих пор Гетеборг, Портсмут, Сан-Франциско и городок шерифа были единственными крупными поселениями, куда ступала его нога. Не задерживаясь в них надолго, он плохо представлял их размеры, но Клэнгстон выглядел бесконечно оживленнее их всех. Какое-то время Хокан, ошеломленный, просто сидел на коне посреди суеты и шума. Затем шагом въехал в город. Мимо гремели фургоны и телеги, груженные звенящей посудой, кучера натягивали удила, чертыхались и поносили как лошадей, так и рассеянных пешеходов. Швырялись в него оскорблениями за то, что он едет так медленно и непредсказуемо, а один даже хлестнул его по плечу. По улицам спешили люди всех мастей. Рабочие с лопатами и кирками, дамы в наипрекраснейших платьях, мальчишки на побегушках, юнцы верхом на норовистых жеребцах, бригады китайских шахтеров, господа в пиджаках сиятельней, чем платья дам, мужики с голодными глазами и в изношенных башмаках, официанты с подносами, полными снеди и питья, плотно сбившиеся отряды строго одетых и тяжеловооруженных курьеров с ящиками и чемоданами. И каждая нога — в выделанной коже или грубой оленьей, на тончайшей подошве или на высочайших каблуках, в тряпье и веревках или в шнурках и пряжках — ступала по черной, бурой и красной жиже, покрывшей улицу от порога до порога, будто стоячая река грязи, экскрементов и гниющей еды. Но месиво никому не мешало. Даже многочисленные пьяницы и попрошайки как будто куда-то спешили, то ковыляя с одной стороны улицы на другую с бессмысленной решительностью, то клянча деньги и еду с деловитой расторопностью. В сумрачных питейных выпивка служила не для досуга, а либо поводом всяческих торговых сделок, либо занятием, требовавшим от человека чрезвычайной энергии и преданности. За зелеными столами бодро сдавали, получали и разыгрывали карты. Бешеные мелодии невидимых инструментов, чье звучание Хокан не узнавал, сталкивались друг с другом, словно одновременные споры на разных языках. За окном брили розовые лица. Взрослые мужчины с мальчишескими голыми щеками. Усы, усики, бороды всех форм, волосы такие гладкие, словно их укладывали с медом. Женщины болтались под шпилями кудрей и локонов. Эти рассеянные и презрительные дамы обращали не больше внимания на рюши подолов, зависшие над самой слякотью, чем на постоянные свары вокруг. На пороге, у фургона, под козырьком, за стойкой кого-то да охаивали, пихали, били или пинали. Одни драки разнимались; другие подбадривались редкими кружками зевак. Мимо проезжали роскошные экипажи, запряженные четверками и даже шестерками. Резные кареты, плывущие на невидимых пружинах и рессорах, не иначе как покачивались в безмятежных водах, а не пробирались через грязь — по крайней мере, до ближайшего угла, где на повороте неизменно попадался встречный фургон или экипаж, и тогда поднимался переполох нервного ржания и пыхтения лошадей, пока кучера кричали и щелкали в воздухе кнутами. Внутри карет смотрели прямо перед собой со взвешенным безразличием дамы. Жива ли еще та, кто держала Хокана в плену? Где ее гостиница? Он вертел головой налево и направо, пытаясь найти единственный квартал без соседнего тротуара, начало Клэнгстона, но теперь видел так много зданий и так много улиц. И все постройки — от конюшен до салунов — выглядели как новенькие, но притом и стесанные постоянной деятельностью. Изрядно было красивых домов, и многие напоминали тот резной гардероб, что встретился много лет назад в пустыне. Почти во всех зданиях находилось какое-нибудь заведение. В одних продавали товары, в других просто стояли ряд за рядом столы, где лощеные клерки в жакетах трудились над широкими страницами. Несмотря на царящее спокойствие, в глаза так и бросалось, что нервозность и напряжение писцов, согбенных над книгами, превзойдут нервозность и напряжение любого, кто орет во все горло или дерется на углу. Во всех лавках шла бойкая торговля. Покупатели в ярких суматошных помещениях инспектировали товары наметанным глазом, мрачно сравнивали разные вещи от продавцов в фартуках, торговались, покупали дюжинами. Из кладовок выносились мешки, бочки и ящики и ставились на полки и стойки. Сворачивалась в мягкие колонны ткань. Скручивались в тяжелые бухты разнообразные тросы и веревки. Свертки разворачивались, их содержимое демонстрировалось, изучалось и заворачивалось обратно. В стеклянных куполах и витринах поблескивали сласти и фрукты. В коричневую бумагу запаковывали десятки за десятками покупок, перевязывая сизалевыми шнурками. Деньги сменяли хозяев. Золото всех видов — монеты, самородки, слитки, песок. Были и бумажные банкноты. Коммерческое исступление перехлестывало из магазинов на улицы в виде лотков и стоек со всем, что душе угодно. А за этими хлипкими постройками процветал и другой вид торговли, помельче. Истошными и охриплыми голосами расхваливали свои товары лоточники и коробейники с ящиками, привязанными к груди. Те, что без ящиков, были проповедниками, и было их великое множество.

Заметив, что солнце зашло, но на улицах не стемнело, Хокан впервые осознал, что они освещаются лампами, чьи сине-желтые огоньки искажаются и множатся в волнистых стеклышках. Вместе со свечением, проливавшимся из магазинов, баров и контор, фонари создавали постоянные сумерки. Хокана тревожила эта безночность. А еще он устал и не знал, где ему заночевать. Мужчины и женщины в лохмотьях лежали вповалку в вонючих подворотнях, но если смрад и близость чужих тел его не пугали, то оставить коня без присмотра он не мог. Существовал и риск, что его узнают и схватят во сне. Впрочем, повернуть назад было немыслимо, и Хокан решил пройти город насквозь и устроить привал по ту сторону. Под уличным фонарем раскладывал свой лоток человек с тачкой (напомнившей Хокану ту, что он сладил и тащил для Бреннанов). Торговец вывесил на тачку тряпку с какими-то вышитыми словами и расставил ряды банок и склянок.

— Дамы и господа, дамы и господа! — заголосил он. — Лекарство от любой болезни, снадобье от любого недуга. На каждую хворь найдется свое средство, дамы и господа. И все они у меня здесь. Прыщи, парша, папулы? Эта мазь успокоит кожу, устранит самую въедливую сыпь. Катар, кашель, кровохарканье? Этот сироп прочистит ваши дыхательные пути от любой помехи. Жалуетесь на желудок? Кал или кишечник? Водянка, вздутие, ветры? Прошу прощения, дамы. Уж простите за выражения, но плоть мерзка. Галантнее выражаясь, расстроено пищеварение? Вы не поверите, на какие чудеса способны всего две-три капли этого поразительного патентованного препарата. Мгновенное излечение! Слабость, сонливость, скудокровие? Вам уже невмоготу. С вас хватит. Насилу просыпаетесь. Малейший пустяк — тот еще требовательный титанический труд. Любое удовольствие в тягость. Вот. Вот лекарство. В этом флаконе. Омолодитель! Единственный и неповторимый. Кордиал из трав, собранных индейским знахарем, в сочетании с новейшими открытиями европейских химиков. Содержит полезные элементы и важные вещества, передающие свой восстановительный принцип всем гуморам. Жизнь! Почувствуйте, как она возвращается! Сила, стойкость, страсть! А ежели вы и здоровы, милости прошу попробовать мой особый рецепт для дополнительной искры, игривости, идеала!

У тачки собралась небольшая группка. Хокана заворожило. Он годами гадал, как далеко ушла медицинская наука. Открыты ли в анатомии и физиологии новые отношения между органами и их функциями? Доказаны ли теории Лоримера, разошлись ли они по миру? Превзошли ли их новые достижения?

— Костоправы, дамы и господа, уходят в прошлое. Затекшие суставы? Боретесь с болью в бедрах? Чувствуете погоду телом? Магнетизм, — прошептал торговец, извлекая металлический стержень длиной с ладонь. — Один француз придумал, как применять сей оживляющий магнитный цилиндр, чтобы менять направление энергии и превращать боль в благополучие, а упадок — в укрепление. И сделан он из железа — главного и уникального источника всех оздоровляющих веществ.

Это был третий человек науки в жизни Хокана. Истина Лоримера предстала непосредственным ясным ощущением. Рассудок подтверждал ее уже потом, но первым шел чуть ли не физического свойства опыт — как пробуждение от яркого сна. Вторая встреча с наукой произошла благодаря коротковолосому индейцу. И снова доказательство его таланта не оставляло пространства для сомнений. Его понимание человеческого организма и методов его лечения, его надежные зелья и мази, его почти непогрешимый метод пресечения заражений и даже мягкое и заботливое касание придавали ему авторитет, с каким могла потягаться только сила природы. Но этот человек у тачки, со всеми его тониками и магнитами, — глупец и лжец. Это Хокану было ясно так же, как гений двух других.

— Но к чему говорить о железе, когда можно говорить о золоте? Да, золото, дамы и господа. Его хотят все. Все. Но когда мы его найдем (а вы обязательно найдете, да-да, сэр, как есть), как понять, что это и в самом деле золото? А? Не все, что блестит, дамы и господа. Золото дураков повсюду. Чума! Панацея? Вот эта определяющая жидкость. Смотрите, как мифическая многосоставная микстура реагирует на фальшивки.

Хокан развернулся и уехал.

Магазины закрывались, теперь люди собирались в тавернах и гостиницах. Толпы были такими большими — почти не разглядишь, что творится внутри. Музыка оживилась. Кое-где подпевали посетители. У двери салуна или отеля толпы расступались, чтобы проглотить или изрыгнуть напудренных женщин в переливающихся платьях и их сопровождающих в смокингах и цилиндрах. Аромату незнакомых блюд порой удавалось перебить вонь от грязи.

Пока его тяжеловоз волочил мохнатые копыта в трясине, свет тускнел, а вот драки разгорались громче. В этой части города экипажи не проезжали. Наконец пропали уличные фонари, сменившись редкими кострами на обочине. Дома и таверны уже не сияли от люстр — их можно было заметить только по коричневатому проблеску висящих тут и там керосинок. В трепещущей тьме пили, играли, пели и ругались. На не столь далекий грохот выстрелов никто не вел бровью. Никого словно не заботило, что творится за их узким кругом света. Пока Хокан двигался по улице, в освещенных пятнах открывались отдельные сцены: шахтеры с разоренными пылью и поражениями лицами; китайские рабочие курят длинные сладкие трубки; павшие женщины, жалкие в своем соблазне; черные пытаются не попадаться на глаза, наслаждаясь своими скромными удовольствиями; мальчишка согнулся над ящиком, дуя на игральные кости в ладонях; пьяницы превращались в кучи на крыльце, под фургоном, в грязи. В обманчивом сумраке глаз не видел дальше пары метров, но ухо словно пронизывало город до самых далеких слоев смеха и свар. Одна драка показалась такой лютой, что Хокана потянуло в ее направлении. Он слышал крики женщин. Такое он слышал лишь однажды. Кто им поможет? Наконец он добрался до многолюдной толпы вокруг происшествия и посмотрел поверх голов.

Много лет назад, когда он боялся, что объехал весь мир и уже никогда не выберется с огромных равнин, окруженных двумя равно огромными пустынями, ему казалось, что он сходит с ума — помешанный, блуждающий в своей болезни. Головокружительный ужас того времени бледнел в сравнении с тем, что он чувствовал сейчас. Безумие было бы еще хорошим оправданием. Смерть. Вот единственное объяснение, что он мог найти увиденному. Он решил, что когда-то уже умер. И теперь смотрит с другой стороны жизни. Другого ответа он поначалу не знал.

За плоскими тульями, широкими полями, чепцами и высокими прическами Хокан видел у костра гиганта в львиной шкуре, с невидимым под головой зверя лицом, с пистолетом и окровавленным ножом в руках.

У его ног лежали две убитые женщины в залитых кровью платьях. Убийца был выше даже Хокана. Он тяжело дышал. Все наблюдали. Никто не вмешивался. Великан стоял, глядя на них, все еще в напряженном оцепенении после приступа насилия. Лицо терялось в тени капюшона, но на нем наверняка было свирепое выражение. Вдруг появились шериф и два помощника. Загремели выстрелы. Ни в кого не попали. Шериф с помощниками каким-то образом одержали верх. Великана в львиной шкуре поймали и утащили во тьму.

Откуда ни возьмись двое выкатили две ширмы и спрятали женщин из виду. Следом за ними вышел мужчина в ярко-красном костюме и, стоя перед ширмами, обратился к зрителям:

— Мы вернемся в мгновение ока, друзья мои. Не расходитесь. Будем готовы — оглянуться не успеете. Как же Ястреб спасется из такого положения? Предупреждение: зрелище не для слабонервных. Оставайтесь на местах, скоро следующий акт. А пока — обход для пожертвований.

Хокан съежился в седле и мягко коснулся коня. Проезжая за ширмами, он увидел, как женщины, хихикая, переодевают окровавленные платья. Юнец устанавливал высокий деревянный кактус из угловатых досок, окрашенных в зеленый, который на самом деле был синим. Великан сидел на ящике и попивал из фляги. Его львиная шкура — уродливая подделка из крысиных шкур и ваты. Сам он — на ходулях.

Хокан не понимал, что он видел. Но понимал, что он куда известнее, чем даже воображал, и что время не сгладило его историю, а усилило. Единственное утешение — несмотря на непрошенную дурную славу, его никто не узнавал. Он был в безопасности в своем постаревшем теле.

Насколько он помнил, до прииска оставалось не больше трех дней. Золото, Сан-Франциско и море ждали.

Наутро Хокан обнаружил, что на самом деле Клэнгстон не кончается. Здания стояли реже, по дороге шло меньше людей, но магазины с сушеными продуктами, бары и прочие таинственные заведения попадались по-прежнему, а движение не иссякало. Ночью Хокан свернул с дороги и разбил лагерь в уединенном уголке у слабого костра.

Как не кончался Клэнгстон, так не начинался прииск. Хокан заметил, что почти во всех телегах битком сидят бледные рабочие, опираясь на кирки и лопаты. Земля зудела от рокота далеких взрывов. Охровую монотонность почвы прерывали трещины и ямы, многие — с деревянными проемами и балками. Местами из земли откуда ни возьмись поднимались тяжелые железные инструменты, чтобы тут же нырнуть обратно. За каждым ударом по скале следовало короткое сухое эхо. Дорога свернула вдоль узкой реки. Хокан не помнил ее во времена Бреннанов. Скоро выяснилось, что это рукотворный канал, — он тек неизменно прямо, а местами его облицевали плитами и валунами. Каждую сотню шагов встречались открытые шлюзы под вооруженной охраной. По ту сторону ручья шли две параллельные линии деревянных балок, уложенные на толстые доски. Хокан ломал голову, какой цели служит это сооружение, когда мимо пронесся вагон-платформа: четыре колеса с резьбой идеально подходили к деревянным рельсам, а в движение он приводился усилиями двух рабочих, двигавших рукоятку вверх-вниз, будто это качели или помпа. Вскоре после полудня Хокан увидел конец дороги, ручья и рельсов.

Огромный, неистовый, запутанный, многоуровневый, ревущий, извивающийся — карьер был безумным городом неведомых существ. По этому лабиринту разбегались дороги, где несчастного вида животные тащили тачки с породой. Те тележки на деревянных рельсах сновали в туннели и обратно — с камнями, инструментами и людьми. Воздух наполнялся звуками ударов металла о камень, словно твердым дождем. Тут и там распускались тучки дыма, за ними раскатывался взрыв. Пыльные люди ходили под злым солнцем по узким карнизам, спускались и поднимались по лестницам, заползали в пещеры и выползали обратно, тягали на себе инструменты и валуны. Кто-то размахивал руками и выкрикивал приказы, но голоса терялись за грохотом. Всюду — вооруженная охрана. Почти каждую минуту где-нибудь маленькие шахтеры бросались врассыпную от небольших оползней. И это бесчеловечное место с грязными ямами, отвесными стенами и многоэтажными плато, уходящими в надломленную землю, словно великанские лестницы, простиралось дальше, чем видел глаз. Где бы ни был клад Бреннана, его смело, как пыль.

24

Что осталось в глуши, того не вернуть. Каждая встреча — последняя. Никто не возвращался из-за горизонта. Невозможно вернуться куда-то или к кому-то. Пропавшее из глаз пропадало навсегда.

Первоначальное разочарование разлилось отчаянием, но скоро отхлынуло, оставляя за собой облегчение. У Хокана никогда не было ничего своего. Пинго — единственный конь, по праву принадлежащий ему, — сдох вскоре после того, как его подарили. Жестяной ящик с медицинскими инструментами, компас да львиная шкура — вот и все его имущество. Да что бы он делал с золотом? Как им вообще пользуются? Сколько давать и сколько его ждут? Он держал в руках деньги всего несколько раз в жизни и совершал скромные покупки целую вечность назад, еще на тропе. Сердце заходилось от одной только мысли о запутанных взаимодействиях, которых требовал его план. Куда лучше, подумал он, закончить путешествие так же, как оно началось: ни с чем.

Он продолжал путь на запад, к морю, через степь, в лес, через горы, через долины, через поля, сторонясь дорог, обходя путников и пастухов, держась подальше от множества растущих всюду городов, ставя капканы, когда мог, питаясь тем, что найдет, и чувствуя себя в какой-никакой безопасности, ссутулившись и съежившись на большом коне.

В следующие недели им овладела усталость, словно тело тоже вживалось в роль старика. Он мог задремать в седле и проснуться, не зная, сколько прошло времени. Подчас он открывал глаза и видел, что направляется к амбару или дому, и тогда приходилось резко поворачивать. Куда чаще конь просто останавливался — и тогда будила тишина. Однажды он, вздрогнув, очнулся и обнаружил, что конь стоит перед двумя линиями на досках, как он видел на прииске. Но эти линии были уже сделаны из металла и уходили за горизонт. Он подождал, когда проедет тележка. Ничего. Перед тем как их перейти, Хокан подумал, что линии напоминают беспомощный щербатый мост.

Он миновал желтую церковь — первую увиденную за многие годы. Она была обветшавшей — может, даже заброшенной, — но лепнина, резьба и статуи выдавали ее прежнее устремление к величию. Невдалеке от церкви, у подножия холма, он наткнулся на странный сад. То, что сперва показалось низкими деревцами, оказалось маленькими, но строгого вида кустами, чьи ветки изломанно извивались вокруг шестов, к которым были привязаны нитками. В тени листьев на чахлых кустах висели гроздья мясистой ягоды, какой Хокан еще никогда не видел. И такие кусты росли с равномерными промежутками сотнями, в прямых линиях на одинаковом расстоянии. В этом методе чувствовалось что-то карательное и злобное. Дальше, где, предположительно, заканчивались ряды, виднелся большой дом с башенками. Его окружали строения поменьше. Так Хокан представлял себе замок. Неподалеку он заметил работников, трудившихся над кустами. Он уже хотел повернуть, как поворачивал всегда, стоило завидеть людей, как услышал детский плач. Первой мыслью — лишь проблеском мысли — было, что на самом деле это детеныш львицы. Еще один котенок, подумал он. Здравый смысл тут же исправил первое впечатление, и он поискал глазами ребенка. Нашел через несколько рядов — грязного от земли и соплей, отрешенно завывающего, уставившись на нитку собственной слюны. Когда ребенок увидел рыжего коня и наездника, плач унялся, уступив место любопытству. Хокан не мог понять, девочка это или мальчик.

— Ты потерялась?

Ребенок уставился на него, икая от плача. Хокан огляделся. Работники его не видели — или не обращали внимания.

— Ты живешь в том большом доме?

Хокану показалось, ребенок кивнул. Так или иначе, замок с прилегающими постройками был единственным жильем на всю округу. Возможно, стоит оставить девочку (он, сам не зная почему, решил, что это девочка) с работниками и идти своей дорогой. Он спешился, очень аккуратно поднял ребенка и посадил в седло. Чтобы отвлечь, дал ей лисью лапку, и девочка увлеклась ей без меры. Медленно повел коня к дому. Когда он приблизился, работники бросили все дела и уставились на него, коня и ребенка. Теперь Хокан увидел, что это индейцы. На них была только белая одежда, у каждого — безупречно чистая несмотря на то, что они работали лопатами, ножницами и мотыгами, с этими темными ягодами. Он встретился взглядами с одной девушкой. Остановил коня, кивнул на ребенка и на дом. Та кивнула в ответ. Хокан жестом показал, что отдаст девочку ей. Она отшатнулась и потупила глаза. Тогда он повернулся к остальным работникам, но и те опустили головы. Девочка игралась с лисьей лапкой. Он оставит ее в безопасности поближе к дому, где ее обязательно заметят, и повернет раньше, чем придется общаться с его обитателями.

Когда он вошел в сад, полный незнакомых красочных цветов и живых изгородей, подстриженных в прямые стены, из дома выбежала женщина в лавандовом платье, что-то восклицая на языке, которого Хокан не узнал. Она бросилась к девочке, сняла с седла, мягко отругала, утерла ей личико платком, вынутым из рукава, и осыпала поцелуями. Заметив в ее руках лисью лапку, что-то спросила у девочки. Та показала на Хокана.

— О боже. Прошу прощения, — произнесла женщина с сильным акцентом. — Прилив чувств. Это вы ее нашли, да?

Хокан кивнул.

— Благодарю, сэр. Вечно она так. Только отвернешься — и пуф, нет ее. Все время. Особенно ужасно по ночам. Ай-ай-ай-ай! — сказала она, ущипнув девочку за щеку и снова поцеловав.

Хокан опустил голову и поднял руку, обозначая, что уходит.

— Нет-нет-нет-нет, — укорила она. — Мы обязаны вас отблагодарить. Прошу.

— Нет, спасибо.

— Но у вас такой усталый вид.

— Нет, спасибо.

— Да, сэр. Накормим и напоим.

И тут из дверей вышел мужчина величавого вида — в смокинге, с идеально подстриженной белой бородой, напоминавшей сад вокруг, — спустился по ступеням и направился к ним. Хокану вдруг стало странно оттого, что они с ним, вероятно, одного возраста. Не успел тот еще дойти, как женщина уже объяснила ему произошедшее на своем языке, показывая то на девочку, то на поля, то на Хокана. Подошел мужчина, уже протягивая руку.

— Тысяча благодарностей, сэр, за то, что нашли и вернули мою дочурку-авантюристку.

Он тоже заметил лисью лапку, забрал у дочери, оглядел, пока девочка хныкала, и снова отдал.

— Это вы сделали?

— Да.

— Любите вино?

— Не знаю.

— Что ж, сэр, сейчас узнаете. Эдит, пожалуйста, проследи, чтобы господину подали бокал кларета, — сказал он женщине, уже отворачиваясь к дому.

— Да, капитан.

— И мяса, — деловито добавил он на ходу.

— Благодарю. Я ухожу, — сказал Хокан. — Я должен идти.

Капитан остановился, помедлил, словно что-то вспоминая, и повернулся.

— Откуда вы? — спросил он.

Хокан помялся. Известно ли, что Ястреб из Швеции? Даже если известно, он бы не смог соврать. Он ничего не знал о других странах.

— Швеция.

— Ха! — капитан с довольным видом хлопнул себя по лбу и вернулся к Хокану. — Jo men visst! Självklart![16] — воскликнул он, тепло обхватив его за плечи. — Ert å lät så utomordentligt svenskt, förstår ni: I must gå[17]. Ingen här, i Amerika, kan uttala gå just på det viset. Kapten Altenbaum. En ära[18].

— Håkan, — он помолчал. — Söderström.

— Får jag visa herr Söderström runt på godset? Och jag skulle bli väldigt glad om jag fick bjuda på ett glas vin[19].

Капитан Альтенбаум был родом из Финляндии, но, как и большинство богатых людей в той стране, с детства говорил на шведском. Он отдал указания Эдит и велел индейцу накормить коня. Пока его не увели, Хокан забрал с седла мешок со своими вещами.

— Можете оставить. Ничего не тронут.

Хокан опустил глаза и сжал скатку из львиной шкуры со своими немногими пожитками. Капитан кивнул и повел его к зданию в нескольких сотнях шагов от особняка.

Ничего подобного землям вокруг замка он еще не видел. Полный триумф человека над природой. Все до единого растения загнаны в искусственную форму; все до единого животные одомашнены; все до единого водоемы ограничены и перенаправлены. А индейцы в белом следили, чтобы каждая травинка оставалась на положенном месте. Капитан Альтенбаум рассказывал о каждой подробности. Говорил он по-шведски и часто сыпал незнакомыми Хокану словами. С тех пор как потерял Лайнуса, Хокан слышал шведский только у себя в голове, будучи единственным его носителем и выправляя сообразно своим мыслям, и теперь у него не получалось соотнести эти слова с голосом капитана и поверить, что они что-то значат для кого угодно, кроме него самого. Еще больше удивило, что Хокан не почувствовал себя увереннее или безопаснее, пользуясь родной речью. Теперь-то он увидел, что его застенчивость, колебания, склонность к тишине связаны не с языком. Он не менялся и на шведском. Он просто был — или стал — этим тихим робким существом.

Поодаль от особняка зелень еще не растеряла всю дикость, и постепенно округа стала напоминать заурядную ферму. Но животных виднелось мало (видимо, не больше, чем нужно для домохозяйства), а почти весь труд касался длинных рядов измученных кустарников.

— Мои лозы, — сказал капитан, обводя поля ладонью. — Но об этом позже. Сперва — вы. Расскажите, пожалуйста, мистер Сёдерстрём, что завело вас так далеко от дома? Золото?

Хокан покачал головой. Долгая пауза. Он никогда не рассказывал свою историю на шведском.

— Я собирался в Нью-Йорк. Ошибся кораблем. Потерял брата. С тех пор, — Хокан закончил фразу, показав на мир вокруг. — Я. Был. Я. Был.

В возникшем молчании, задумавшись над немногими словами Хокана и сдержанным отчаянием, что просочилось в тишину между ними, капитан нахмурился, тронутый горем своего гостя.

— Я должен уйти, — наконец сказал Хокан.

— Но вы только прибыли.

— Нет. Эта страна. Я должен уйти.

— Что ж, мистер Сёдерстрём, с этим я смогу помочь. Но не стану, если опять откажетесь от моего кларета.

Они вошли в самое неказистое здание на ферме. Это оказался лишь предбанник с длинной лестницей вниз. С каждым шагом убывали и температура со светом. Коридор в конце лестницы привел их в обширный темный подвал — самое большое помещение, что видел Хокан. Здесь на деревянных подставках лежали бочки — аккуратными рядами, уходящими во тьму. Стены скрывались за бутылками с этикетками. Они сели за столом в углу. Капитан Альтенбаум откупорил одну бочку и большой пипеткой вытянул из нее черное содержимое, разлив его затем по двум бокалам на ножках.

— Значит, это ваш первый бокал вина.

Хокан кивнул.

— Для меня честь, что это будет мое вино и что наливаю его я. Надеюсь, вам понравится.

Они заглянули в бокалы. Черная жидкость блекла у поверхности до светло-алой. Хокан сделал глоточек. Язык тут же пересох и стал шершавым, как у кошки. На вкус вино было как незнакомые фрукты, соль, дерево и тепло.

— Что скажете?

Хокан кивнул.

— О, чудесно. Я рад.

Капитан взболтал вино в воронку, сунул нос в бокал, закрыл глаза и вдохнул полной грудью — и только потом сделал глоток, подержал во рту, подвигал, словно кусочек горячей еды, и проглотил. Затем открыл глаза, и лицо, расслабленное от удовольствия, наморщилось в задумчивом выражении.

— Сколько вы уже в Америке?

— Не знаю.

Хокан взглянул исподлобья на бочки и снова опустил глаза. Хотелось посмотреть на потолок. Но взгляд упал на руки, которые больше напоминали вещи, забытые кем-то на столе. Он убрал их на колени, с глаз долой. Теперь, попробовав вино, он чуял его приторное присутствие во всем подвале.

— Давно? — аккуратно вытягивал из него капитан.

— Почти всю жизнь. Я уехал мальчиком.

— Вы потеряли брата. У вас есть здесь другие родственники? Друзья?

Хокан покачал головой.

— Где в Америке вы жили?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Я приплыл в Сан-Франциско. Был в Клэнгстоне. Два раза. Потом в другом городе. Но только на несколько дней. Все эти годы я ехал. Пустыня, горы, равнины. Не знаю, как они называются.

— Как жили? Кем работали?

— Я. Ехал на восток, чтобы искать брата. Не смог. Потом перестал.

Капитан снова покрутил бокал, принюхался, отпил.

— Неприятности?

Хокан кивнул.

Капитан кивнул.

— Что ж, что бы ни случилось, все наверняка осталось в далеком прошлом. Все-таки мы оба уже не молоды.

Оба посмотрели на стол.

— Теперь я произвожу вино. Лучшее в Америке. — Капитан Альтенбаум больше обращался к вину в бокале, чем к Хокану. — Но раньше я торговал мехами. На них я все это и купил. На меха. — После паузы капитан поднял глаза. — Та лапка, что вы подарили Саре. Удивительно. Я видел ее только мельком, но заметил, что вы ее растягивали, чтобы продубить. Превосходная работа, между прочим. Кожа мягкая, но в то же время как живая. Интересно, как у вас получилось. Большая редкость. Потом набили ее и зашили. Жилами! Увидит лишь опытный глаз. Великолепно. Великолепная работа.

Хокан смотрел в стол.

— Я бы нашел вам работу с такими талантами. Тихую. Можете даже жить здесь, если хотите. Будем соседями.

Надеясь, что капитан смотрит в бокал, Хокан поднял взгляд, но, встретив добрые глаза, снова опустил.

— Позвольте взглянуть на ваши меха? — попросил капитан.

Хокан посмотрел на скатку рядом со стулом, но не сдвинулся с места.

— Прошу. Я заметил, как много шкур вы использовали. Очень необычно. Уж удовлетворите любопытство товарища по ремеслу. Прошу.

Хокан медленно встал со стула, присел, развязал пару кожаных ремешков, убрал из скатки жестяной ящик и другие вещи, а затем понемногу расправил шубу, расстался с сутулостью и распрямился в полный рост.

Капитан поднялся, не отрывая пальцев от стола, словно малейший контакт со знакомым предметом приковывал его к действительности, и уставился перед собой в изумлении. Его взгляд дрожал, пробегая по шубе и остановившись на лице Хокана.

Они стояли в молчании.

Наконец капитан Альтенбаум сел и налил себе еще. Бокал Хокана остался нетронутым после первого глотка.

— Вижу, вы многому научились за годы. Стали мастером. И столько животных. Отовсюду. Всех видов. Даже рептилии. — Короткая пауза. — И тот лев.

От того, что Хокан увидел в глазах капитана на последних словах, он скатал шубу и бросил взгляд на лестницу.

— Прошу, садитесь. Прошу.

Хокан нехотя опустился на край стула. Тянуло съежиться обратно в старческую позу, но он удержался.

— Это ваши инструменты?

Хокан кивнул.

— Позвольте?

Он подвинул ящик через стол, и капитан аккуратно, с большим уважением открыл его и оглядел, ничего не трогая.

— Невероятно. — Он помолчал, вернул ящик и выпил — на сей раз без церемоний. Вздохнул, и на время его словно заворожило пятно на столе, которое он ковырял ногтем. — У меня ребенок, — сказал он наконец. Голосом серьезным, но очень спокойным, даже ласковым.

Хокан поднялся.

— Погодите. Прошу. Что бы вы ни пережили. — Капитан не мог подобрать слов. — Что бы вы ни сделали, я вижу, что жизнь и без того обошлась с вами сурово. Я наслушался разных историй, но не знаю, в чем правда. Возможно, когда-то вы и были злодеем. Не знаю. Но сейчас я вижу перед собой уставшего старика, что скитался без передышки и должен закончить путь с миром.

Хокан не мог на него взглянуть.

— Как я уже сказал, — продолжил капитан, взяв себя в руки. — Я торговал мехом. Сейчас у моей судоходной компании большой флот. Вы никогда не слышали об Аляске?

Хокан не ответил.

— Это новая территория. Не для меня — там я и заработал свое состояние. Но это новая территория для Союза. Вам там понравится. Никого нет. Богатые охотничьи угодья. Похоже на Швецию. Я могу вас туда переправить.

Позже, в особняке, капитан показал Аляску на глобусе. Он отмечал разные станции и форпосты компании на побережье и рассказывал об их преимуществах.

— У меня есть торговые посты здесь, — капитан показал три-четыре места на побережье. — Солеварни и консервные фабрики — здесь и здесь. Тут — небольшие прииски. А отсюда и отсюда мы вывозим лед. Что бы вы ни выбрали, можете не сомневаться: вас никто не тронет. А дичи будет в достатке.

Затем капитан мимоходом отметил, что Аляска близко к России, что их разделяет узкий пролив, и провел пальцем линию через ту огромную страну прямиком в Финляндию и затем — Швецию.

— Самое место для вас, — сказал капитан Альтенбаум, возвращая палец к Аляске.

Хокан, в жизни не видевший глобус, обошел его, пытаясь проложить маршрут своего долгого путешествия, и увидел, как все земли сходятся в круге.

* * *

Слабое свечение смывало звезды. Черное небо и белое поле помешкали, а затем слились в одно безграничное серое пространство. Время от времени масштаб тишины подчеркивался стоном закованного в лед корпуса, хлопком провисшего паруса или треском льдины.

Они поддерживали костер почти всю ночь, но вот уже какое-то время назад топливо кончилось. И все равно никто из оставшихся у тускнеющих угольков не сдвинулся с места. Края их круга захламлялись маслянистыми консервами, объедками, прогоревшим табаком и пустыми бутылками. Никто не поднимал глаз, кроме паренька, не сводившего взгляда с лица Хокана.

Всю долгую ночь напролет, теперь подходившую к концу, Хокан говорил тихим колеблющимся голосом. Никто не перебивал; никто не задавал вопросы. Часто он надолго замолкал. Иногда казалось, что он задремал. В эти продолжительные паузы мужчины недоуменно переглядывались, гадая, не закончился ли рассказ. Кое-кто из старателей и матросов даже встал и ушел. Но с каким бы отсутствующим видом Хокан ни сидел в эти паузы — и как бы длинны они ни были, — открыв глаза и огладив бороду, он продолжал, с запинками, но так, будто и не останавливался. Впрочем, теперь, поведав, как он прибыл с помощью капитана Альтенбаума в Сан-Франциско и попал на «Безупречный» — один из множества кораблей его флота, — Хокан встал. Слушатели сделали вид, будто поправляют шубы или что-нибудь под рукой. Паренек все так и смотрел на него.

На палубе и под ней зашевелились. На другом конце корабля выкрикивали короткие приказы; матросы суетились с баграми, кувалдами, кирками, крючьями и бухтами веревки. Когда стало ясно, что они собираются сойти с шхуны, несколько пассажиров и остальной экипаж сгрудились на правом борту посмотреть.

Чуть ли не на цыпочках, словно от этого сделаются легче, пять человек вышли со снаряжением на лед. Снег впитывал все звуки. Они словно брели через сон. В пятидесяти метрах от корабля под матросом треснул лед — и человек скрылся в переполохе черно-белой воды. Крики привлекли к поручням еще зевак. Бездыханное тело выловили из проруби и подняли на борт на веревках.

Скоро зазвенел колокол. У фок-мачты стоял с рупором капитан Уистлер в окружении офицеров. Рупор усиливал как его голос, так и нерешительность. Он объявил, что лед вскрывается и скоро они продолжат путь. Ускорить освобождение можно, взорвав самую прочную часть в сотне метров от носа. Он вызвал добровольцев. В наступившей тишине капитан смотрел на небо и теребил свои часы. От людей оторвался Хокан и сделал пару шагов к фок-мачте. За ним последовал мальчишка. Затем офицеры и, наконец, сам капитан.

К этой короткой экспедиции готовились почти весь день. После предыдущего несчастного случая капитан Уистлер принял всевозможные меры предосторожности. Он снабдил отряд спасательными куртками, досками и тросами, чтобы делать через равные расстояния небольшие посты, и подготовил лебедку на палубе, чтобы вытянуть всех разом, если провалится лед. Одну кормовую шлюпку спустили наполовину.

Во второй половине дня небольшая партия отправилась ставить заряды. Люди были привязаны друг к другу и все вместе — к лебедке на корабле. Вел Хокан. Издали они напоминали ватагу ребятишек на прогулке с отцом.

Скоро они принялись за дело. Все слушались Хокана — где можно стоять, где лучше подействует взрывчатка, как спланировать возвращение. Пробурили отверстия для зарядов, один офицер приготовил фитиль. Сами взрывы были лишь кашлем в бездне. Но каждый рассылал трещины во льду, и возвращаться на борт пришлось, скача со льдины на льдину.

На борту Уистлер объявил — необычно твердым голосом, — что экспедиция завершилась успехом. Обещать он не мог, но теперь у них есть шансы пробиться через пласты льда и отбыть, как только поднимется попутный ветер.

На «Безупречном» воцарилось праздничное настроение. Перебирая снаряжение и думая уже скоро пустить его в ход, старатели делились друг с другом планами и надеждами. Капитан и его люди смеялись на мостике над своими дымящимися кру́жками. Агент из «Сан-Франциско кулинг компани» впервые снизошел до общения с трапперами и обычными матросами. Под завершение дня, перед самым ранним закатом, развиднелось.

На полдня паренек, наслаждаясь своим новым положением, заслуженным за добровольное участие в экспедиции, забылся в атмосфере веселья и историях о скорых славе и богатстве. Внезапно вспомнив о Хокане, он не смог его найти. Сперва решил, что тот снова окунается в прорубь, и долго оглядывал новые трещины и полыньи во льду перед кораблем. В конце концов нашел его в закоулке под палубой, над его скудными пожитками. Казалось, он, как и все остальные, готовился к высадке. Заметив, что за ним наблюдают, он распрямился.

— Можно с тобой? — спросил паренек. — Когда пристанем к Аляске, можно с тобой?

— Я не на Аляску, — ответил Хокан, выходя мимо паренька на палубу.

Солнце было низким и красным. Сейчас, в отличие от предыдущего вечера, сушу и небо рассек горизонт. Мужчины уже пили. Собравшись в круг, играли в кости, присев у фишек и монет. Затишья предвкушения сменялись громким ликованием. За кружком стояли офицеры и с улыбками наблюдали.

Хокан направился на шканцы, подальше от игроков. Паренек нагнал его. Они остались одни. Хокан почувствовал его присутствие за спиной, помедлил, бросил взгляд через плечо, но все же дошел до последней утки по левому борту. Там он сбросил свой мешок за борт.

— Погоди! — воскликнул паренек. — Куда ты?

— На запад, — сказал Хокан.

Паренек недоумевал.

— Какой запад?

— Сейчас можно перейти море. Иначе — следующей зимой. И там — прямо на запад. В Швецию.

Озадаченный мальчишка посмотрел на одинокий простор. Горизонтальная обширность сбивала с толку — неопределенная и голая, будто второе небо под небом. Когда он повернулся назад, Хокан уже перелезал через заледеневший поручень. Паренек приблизился, хотел что-то сказать. Не мешкая и не оглядываясь, Хокан начал спуск.

Мгновение спустя паренек, перегнувшись за борт, увидел, как исполин подобрал мешок и вгляделся в ледяной простор перед собой. Горизонт смазывала морская пена. Хотя ветер еще не налетел, Хокан надел на голову львиный капюшон. Небо полиловело за клубами снега, поднявшегося с земли. Он посмотрел на ноги, снова перед собой — и тронулся в белизну, навстречу тонущему солнцу.

Конец

Примечания

1

Cañon (исп.) — каньон. — Здесь и далее прим. пер.

2

Пять наций, или Пять цивилизованных племен, — союз пяти индейских народов, установивших к началу XIX века хорошие отношения с поселенцами. Существуют до сих пор на Индейской территории, ныне — востоке штата Оклахома.

3

Союз — название федерации 24 северных штатов в период Гражданской войны в США (1861–1865).

4

Скальные индейцы — обитатели поселений-пуэбло, высеченных в утесах на юге Соединенных Штатов и в Мексике.

5

Tystnaden (шв.) — букв. «Молчание». Озера с таким названием не существует.

6

Блюме (Blume) по-английски звучит как bloom — «цветок». Карл Людвиг Блюме (1796–1862) — ученый-биолог немецкого происхождения, учился и значительную часть жизни провел в Голландии.

7

Второзаконие. Глава 28, стих 26.

8

Gräs (шв.) — трава.

9

Евангелие от Матфея. Глава 22, стих 13.

10

2-я книга Царств. Глава 23, стих 20.

11

Откровение Иоанна Богослова. Глава 20, стих 10.

12

Евангелие от Марка. Глава 9, стих 48.

13

Псалтирь. Глава 21, стих 14.

14

Я здесь, потому что могу думать, что я здесь (шв.).

15

Piñon pine (исп.) — однохвойные сосны.

16

Да, конечно! Очевидно! (шв.)

17

Я должен идти (искаж. англ.).

18

Ваше «å» прозвучало так необычно по-шведски: «I must gå». Здесь, в Америке, так не произносит никто. Капитан Альтенбаум. Честь имею (шв.).

19

Могу я показать мистеру Сёдерстрёму поместье? И я был бы очень рад, если бы мог предложить вам бокал вина (шв.).

Content

Эрнан Диаз
Вдали

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Примечания