Евгений Клюев

Как верёвочка вилась

© Клюев Е., текст, 2024

© Анна Журко, иллюстрации, обложка, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

Как верёвочка вилась

Это будет непросто – рассказать, как Верёвочка вилась: больно уж замысловато она вилась… Честно говоря, я и сам не видел никогда, чтобы та или иная верёвочка вилась так замысловато! Большинство верёвочек ведь как вьётся: виток вправо – остановка, виток влево – остановка, виток вокруг – остановка… и никаких тебе перемен. А эта Верёвочка вилась как бог на душу положит. И не признавала она ни вправо, ни влево, ни вокруг: начнёт, стало быть, виток вправо, а уйдёт влево – и поминай как звали! А уж об остановках и говорить нечего: не было никаких остановок.

– Так верёвочки не вьются, – строго замечал Дедушка, наблюдавший за тем, как Верёвочка вилась. Уж кто-кто, а Дедушка-то всё про верёвочки знал: он таких верёвочек на своём веку сотни, а может быть, и тысячи перевидал.

Потому-то Дедушке и верили: раз говорит, что верёвочки так не вьются, значит, не вьются!..

А Верёвочка – вилась! И возникало впечатление, что дедушкины слова для неё ничего не значат. И ещё возникало впечатление, что ей было всё равно, как верёвочки вьются…

– Дедушка, – говорили все вокруг, – да что ж у нас тут получается? Ты говоришь, верёвочки так не вьются, а она вьётся и вьётся!

В ответ на это Дедушка только пожимал плечами и бормотал себе под нос:

– Просто чепуха какая-то получается! А больше ничего не получается…

Сказать по совести, Верёвочка иногда на минутку останавливалась и говорила себе: «Скорее всего, это чистая правда, что так верёвочки не вьются. Скорее всего, мне давно пора перестать так виться, а то прямо даже и неловко…» И она уже было совсем начинала переставать, и она уже было почти переставала, но в конце концов забывала переставать – и опять вилась как бог на душу положит, потому что замечательное это было занятие – виться как бог на душу положит!..

– Простите, Вы где учились виться? – спросил вдруг у Верёвочки некто… некто в белом.

– С кем имею честь? – растерялась Верёвочка: она никак не могла разглядеть говорившего.

– Мотылёк, – представился крохотный собеседник. – Мотылёк из породы однодневок.

– Рада познакомиться, – сказала Верёвочка и тоже представилась: – Верёвочка. Верёвочка из породы… – Тут она хорошенько подумала и исправилась: – Беспородная. А виться… виться я нигде не училась: у меня оно как-то само – вьётся.

– А у меня как-то само не вьётся, – вздохнул Мотылёк. – Нет, конечно, у меня тоже как-то вьётся… но только не так здорово, как у Вас.

Тогда Верёвочка смутилась и сказала по секрету:

– Самой-то мне иногда кажется, что не так уж и здорово… Дедушка вон всё время недоволен: говорит, так верёвочки не вьются. Уж кто-кто, а Дедушка-то всё про верёвочки знает!

– Это точно, – согласился Мотылёк. – Дедушка знает.

– Он потому знает, что уже очень много лет на свете живёт, – подхватила Верёвочка, – и верёвочек таких на своём веку сотни, а может быть, и тысячи перевидал.

– А я вот ни одной не перевидал, – сознался Мотылёк. – И даже больше скажу: я, кроме Вас, ни одной верёвочки в жизни не встречал. – Он основательно вздохнул и вдруг с решительностью закончил: – Но вьётесь Вы всё равно здорово. Мне почему-то даже кажется, что Вы лучше всех на свете вьётесь. Вейтесь так, пожалуйста, всегда!

– Всегда она не сможет, – заметил случившийся поблизости Дедушка. – Потому что… потому что сколько верёвочке ни виться, а конец будет. – Нельзя сказать, что он произнёс это с радостью… но и огорчения особенного в его голосе тоже не было.

– Вот видите? – шепнула Верёвочка Мотыльку и с грустью повторила: – Конец будет. Уж кто-то, а Дедушка-то про верёвочки всё знает!

– Дедушка знает… – опять согласился Мотылёк, а потом опустился около Верёвочки и совсем тихо – так, чтобы Дедушка не слышал, – сказал: – Но для Дедушки Вы просто одна из верёвочек… из тех самых верёвочек, которых он на своём веку сотни, а может быть, и тысячи перевидал. Для меня же Вы единственная в мире верёвочка, первая и… и последняя. Вы вились, когда я появился на свет, и будете виться, когда я исчезну… а мне уже скоро исчезать: я же из породы однодневок! И вот что я Вам скажу: для меня Вы так и будете – виться и виться, и Вам никогда не будет конца. Для меня Вы вечная Верёвочка… даже не так: для меня Вы – вечность.

С этими словами он действительно исчез, а Верёвочка, горько вздохнув, продолжала виться. Она вилась под наблюдением Дедушки, который время от времени качал головой и строго повторял: «Так верёвочки не вьются». Впрочем, теперь уже Верёвочка и вовсе не слышала дедушкиных слов: она вилась, вилась, вилась – и всё не было и не было ей конца.

Пешеходная зебра, витавшая в облаках

«До чего же всё-таки глупо называть меня зеброй!» – размышляла Пешеходная Зебра.

У неё, правда, имелись ещё и другие названия… непонятно только было, как ими пользоваться.

«Вот тоже… назовут – не подумают! Разве по зебрам ходят? Зебра – это животное такое полосатое… сильно напоминающее осла, – при чём тут оно? Ну и что же, что – полоски… Разве у одной только зебры полоски? У тетради в линейку тоже полоски. И у пианино тоже полоски – нет чтоб назвать меня “пешеходное пианино”»!

А по ней всё шли и шли.

Денно и нощно.

Так оно, впрочем, и должно было быть… если ты Пешеходная Зебра. Смешно ведь мечтать о другой какой-нибудь судьбе – лёжа на асфальте, да ещё в самом центре города, да ещё самого главного города в стране! Тут уж не замечтаешься особенно – тут тебе каждую минуту напоминают, кто ты такая и для чего существуешь.

Ты Пешеходная Зебра.

И по тебе ходят.

Кто-то рождается для того, чтобы им украшали, кто-то – чтобы им освещали, кто-то – чтобы на нём играли. А кто-то рождается для того, чтобы по нему ходили… Вот и Пешеходная Зебра родилась для того, чтобы по ней ходили. Другой судьбы, значит, бог не дал. Хотя, конечно… «Вон тому без конца подмигивающему господину наверху повезло гораздо больше, чем мне: он называется “Светофор”, и у него есть три огонька – красный, жёлтый и зелёный, и он ими подмигивает всё время. А как его слушаются! Сменит огонёк – все замирают, ещё раз сменит – все суетиться начинают, а уж в третий раз сменит – все срываются с места, только их и видели…», – с горечью размышляла Пешеходная Зебра. И наконец осмелилась спросить:

– Господин Светофор, Вы довольны своей жизнью?

– Ещё бы! – воскликнул тот.

Доволен, значит. Оно и понятно…

«А вот если бы меня назвали “Пешеходное Пианино”…»

Ночью всё-таки можно было хоть немножко помечтать. Если бы её назвали «Пешеходное Пианино» – всё в её жизни было бы не так. Она проводила бы время в обществе композиторов, музыкантов, певцов, и на ней, может быть, играли бы вальсы… Или марши: наступят на белую полоску – тон, наступят на тёмную – полутон… И так, из тонов и полутонов, складывалась бы музыка.

Хотя… музыка-то, конечно, у неё едва ли получится, музыку ведь ногами не играют – её руками играют: музыка – штука нежная, даже и марши.

Пешеходная Зебра усмехнулась в темноте, представив себе топочущих по ней пешеходов в тяжёлых ботинках… Хороша музыка, нечего сказать! Танец слонов на водопое… Кто бежит, кто медлит, кто на месте стоит, а кто шаг вперёд сделает – и тут же назад! Нет, такой музыки никому, конечно, не надо. Мало ли что её полоски напоминают клавиши! Они только ей самой клавиши напоминают, а другие о таких вещах даже и не задумываются: просто ступают на Пешеходную Зебру – и вперёд! Само собой, если господин Светофор разрешает.

Правда, особенно бога гневить не стоит… у других судьба ещё хуже!

Взять, например, хоть во-о-он тот люк на мостовой. Лежит себе, бедный, посреди дороги – и какую-то непонятную дырку собою закрывает! Машины прямо по нему едут и не замечают: есть он, нет его – всё равно. То-то он иногда грохочет от возмущения – правда, негромко: бум-бум, бум-бум, бум-бум… обратите, значит, внимание! Да только, увы, никто внимания не обращает.

– А Вы, господин Люк, довольны ли своей судьбой?

– Доволен ли я? Да в общем доволен!

В общем доволен, значит. Ну и молодец…

Впрочем, какой с него спрос? Что он, несчастный, видел-то, пролежав свои сто лет на одном и том же месте! Наверное, и понятия не имеет, что в жизни есть музыка… Есть клавиши, по которым этак вот небрежно пробегает рука – и из-под руки возникают аккорды! Есть струны – едва их коснётся смычок, они начинают петь. Есть золотые трубы – они преобразуют воздух в божественные звуки: подуешь в такую трубу воздухом, а он по изгибам пойдёт, пойдёт, пойдёт – и рождается мелодия… Но люки о таких материях, конечно, не задумываются.

– Ещё как задумываются! – ответил Люк, и Пешеходная Зебра, опомнившись, поняла, что, кажется, давно размышляет вслух, а тихой ночной порой даже и мысли хорошо слышны.

– Но когда люки о таких материях задумываются, – продолжал Люк, – то понимают, что им, люкам, в сущности ничто не мешает быть барабанами! Поскольку музыка у каждого своя. Моя музыка – это бум-бум, бум-бум, бум-бум… Это только Вам, дорогая Пешеходная Зебра, почему-то кажется, что я так от возмущения грохочу!

– Разве нет? – растерявшись, прошептала Пешеходная Зебра.

Господин Люк улыбнулся.

– Ах, милая Пешеходная Зебра, – тихо произнёс он, – всё-то Вы витаете в облаках… и неведомо Вам, что ведь то, о чём Вы мечтаете, давным-давно сбылось! Что живёт рядом с Вами композитор Люк, который, между прочим, ничуть не хуже композитора Глюка. И что композитор Люк пишет и пишет для Вас свои барабанные партии: бум-бум, бум-бум, бум-бум! Денно и нощно. Ему, видите ли, кажется, что в той музыке, которую исполняете Вы, иногда сильно не хватает лёгкого барабанного боя…

– Разве я исполняю какую-то музыку? – пролепетала Пешеходная Зебра, окончательно теряясь.

– Все мы исполняем музыку, милая Пешеходная Зебра! И на всём белом свете нет никого, кто не исполнял бы какую-нибудь музыку… Каждому из нас это дано судьбой: исполнять ту или иную музыку. Да только вот даже и свою собственную музыку не всем дано услышать.

Пешеходная Зебра не знала, что думать.

Она тихонько перебрала в памяти свои полоски – все до единой: тёмные и белые… как клавиши.

– Господин Люк, – вдруг попросила она, решившись, – расскажите, пожалуйста, какая у меня музыка!

– Вальсы! – воскликнул господин Люк. – Вальсы и марши: наступят на белую полоску – тон, наступят на тёмную – полутон… И так, из тонов и полутонов, складывается музыка. Только вот… как я уже сказал, мне всё кажется, что в ней время от времени сильно не хватает лёгкого барабанного боя!

Жилетка, в которую плакались

Не знаю, как вам, а мне понятно, почему именно данную Жилетку чаще всего выбирали, чтобы в неё плакаться: загляденье она была, а не Жилетка! И потом… если ты однажды в эту жилетку поплакался, тебя уже калачом не заманишь в другие плакаться. Нету её под рукой – ты лучше предпочтёшь вообще не плакаться, чем куда попало плакаться.

Между прочим, понимание таких вещей со временем приходит: сначала нам всё равно куда плакаться, – просто лишь бы плакаться, но в конце концов – очень даже не всё равно куда… Я когда маленький был, вообще без жилетки обходился: плакался маме в подол, но теперь мне в подол стыдно – и я плачусь в жилетку, как все взрослые. Только я не в ту жилетку плачусь, про которую рассказываю, а в совсем другую, про которую сейчас рассказывать не хочу.

Что касается Жилетки, про которую я рассказываю, то она была, как уже говорилось, загляденье.

Во-первых, Жилетка была полосатая, а для жилетки это главное. Если жилетка не полосатая, плакаться в неё бесполезно: не поможет. К счастью, наша с Вами жилетка была именно что полосатая – и, более того, очень полосатая… на ней практически не было ничего, кроме полосок, – как на зебре. Убери с зебры полоски, что останется? Ничего не останется. Так и с этой жилеткой: пока есть полоски – есть жилетка. А нет полосок…

Но полоски, стало быть, имелись, причём одна белая – одна зелёная, одна белая – одна зелёная, одна белая – одна зелёная… Я бы ещё долго мог перечислять, но всех полосок никогда бы не перечислил: так много их было. Что касается пуговиц, то пуговицы я бы мог перечислить: их хоть и много имелось, но понятно сколько – двенадцать. И были они золотые! При этом от одной из них шла цепочка – тоже золотая… А если вы спросите меня, куда она шла, так я и это знаю: она шла в кармашек – и в кармашке заканчивалась карманными часами, круглыми такими и с крышечкой. Откроешь, например, крышечку в восемь часов двадцать пять минут, а там – восемь часов двадцать пять минут… Ну не красота ли?

В жилетку такую плакаться – это, понятное дело, сущее удовольствие. Плачься и плачься себе, а сам… полоски рассматривай, пуговицы пересчитывай, по цепочке взглядом скользи – приятные занятия!

Оттого, что в данную Жилетку так приятно и, я бы сказал, так интересно было плакаться, многие именно её и предпочитали: удивляться ли тому, что, как ни потрогаешь Жилетку – мокрым-мокра, хоть над раковиной выжимай! Некоторые, кстати, даже специально совсем рано плакаться приходили, например в полшестого утра, чтобы Жилетку сухой застать… Да только, увы, в полшестого утра Жилетка оказывалась такой же мокрой, как и в любое другое время!

– А что вы хотите, – говорил Хозяин Жилетки, – если в неё сегодня всю ночь Одна Девушка плакалась, не переставая?

И так каждое утро…

– Она у Вас хоть когда-нибудь сухая бывает? – то и дело недовольно спрашивали Хозяина Жилетки многие.

– Да практически никогда, – разводил руками тот. – Я даже купил её мокрой: передавая мне Жилетку, продавец начал плакаться в неё и тут же замочил. С тех пор я в мокрой и хожу…

– Не простужаетесь зимою-то? – заботливо спрашивали многие.

– Простужаюсь, – признавался Хозяин Жилетки, – да что ж теперь делать?

Многие недовольно качали головами, только всё равно плакались в его жилетку: уж больно она была хороша. И Жилетка намокала всё больше и больше.

Но как-то Один из Многих сказал Хозяину Жилетки:

– Я знаю, что делать! Просто Вас в этой Жилетке надо послать в дальние страны, где жарко и сухо. И держать в этих странах как можно дольше – пока жилетка не высохнет.

Так и поступили.

В дальних странах Хозяин Жилетки прожил тридцать лет: именно столько потребовалось для того, чтобы высушить Жилетку. Зато, когда он вернулся назад, Жилетка была действительно совсем сухая – и даже слегка шуршала от сухости.

Сходя с поезда, Хозяин Жилетки глубоко вздохнул и подумал, что сейчас Жилетку опять зальют слезами, и тогда ему придётся снова отправляться в дальние страны на тридцать лет. Он погладил Жилетку указательным пальцем по нескольким полоскам, и Жилетка улыбнулась ему – благодарно, но печально.

А Хозяин Жилетки, безнадёжно махнув рукой, зашагал в направлении дома.

Теперь вы, наверное, ждёте рассказа о том, как уже на другое утро Жилетка опять была мокрым-мокра. Да только ничего подобного: и на другое утро, и на третье, и на четвёртое Жилетка оставалась сухой! Вы, конечно, можете предположить, что Жилетку в дальних странах пропитали каким-нибудь водоотталкивающим составом – и она стала влагонепроницаемой… ан нет!

Разгадка совсем простая: за время отсутствия Хозяина Жилетки все люди в его стране стали такими счастливыми, что уже никто никогда никуда не плакался… разве только совсем маленькие дети, но на то они и совсем маленькие дети!

Впрочем, до жилеток они не доставали и потому дружно плакали в мамин подол – благо мам вокруг было предостаточно.

А Хозяин Жилетки теперь ходил повсюду и щеголял своей сухой Жилеткой. И даже иногда давал потрогать карманные часы, специально для этого открывая на них крышечку. Заглянешь под неё, например, в восемь часов двадцать пять минут, а там – восемь часов двадцать пять минут… Ну не красота ли?

Шкатулка с секретом

Теперь редко где встретишь шкатулку с секретом, это раньше они были чуть ли не в каждой семье. И стояли на почётном месте, и обязательно запирались на ключ, а отпирались очень редко – потому что, если узнавать секрет ежедневно, то какой же это тогда секрет? Вовсе никакой не секрет, скажете вы, и будете совершенно правы!

Одна такая шкатулка с секретом – старенькая и потому особенно загадочная – дожила до наших дней. Никто не знал, какой именно в ней секрет, потому что давным-давно потерялся ключик, а без ключиков секреты не открываются.

Но все про секрет по-разному говорили.

Бабушка, например, клялась и божилась, что помнит, как шкатулку открывали при ней. И появлялся оттуда пёстрый букет живых цветов, и они благоухали, как целый сад. И вились над букетом пчёлы и бабочки, собиравшие нектар.

– Бабушка, ты что-то путаешь! – протестовали в доме. – Ни благоухающих цветов, ни пчёл с бабочками не могло быть в шкатулке, они бы погибли там! Ну сама подумай, как бы им удалось выжить, если шкатулка почти всё время закрыта?

– В том-то и секрет! – сердилась Бабушка. – Не зря же говорят: шкатулка с секретом!

А послушать Соседей (Соседи ведь обычно всё лучше нас знают, о чём ни спроси!), так никакой в шкатулке не букет. Кто-то видел, дескать, как выпрыгивал оттуда маленький паяц и со страшным хохотом запрыгивал обратно под крышку. Этот маленький паяц, значит, и был тот самый секрет.

Имелся ещё один Часовых Дел Мастер, человек серьёзный и любитель разнообразных механизмов. По его словам, не букет и не паяц содержались в шкатулке, но хлопушка. Откроешь крышку – хлоп! – и вся комната завалена конфетти. И немножко пахнет порохом. А секрет, стало быть, в том состоял, что откуда-то всякий раз бралась в шкатулке новая хлопушка. Тут Часовых Дел Мастер лишь разводил руками и с уважением говорил:

– Умели люди мастерить в старину!

Только это, конечно, было никакое не объяснение.

Один Дедушка отмалчивался и сетовал, что память у него совсем плохая. И что не помнит он, какой в шкатулке секрет заперт. А сам почему-то улыбался, хотя ничего особенно весёлого в его сообщении не было. Тогда-то и возникали насчёт Дедушки всякие по-до-зре-ни-я.

– Дедушка, – умоляли его все, особенно толстощёкий Карапуз, вечно вымазанный вареньем, – вспомни! Ты ведь старше всех, ты не можешь не знать, что за секрет в этой шкатулке. Букет? Или паяц? Или хлопушка? Сосредоточься, Дедушка!

Но Дедушка всё не сосредоточивался, а только улыбался и приговаривал иногда:

– Букет, паяц, хлопушка… какие же это секреты! Секрет, Карапуз, дело серьёзное, на то он и секрет. И каждому секрету – своё время.

…Вот, значит, как проходила жизнь. И стояла на почётном месте молчаливая шкатулка с секретом, никому не выдавая секрета своего, и клялась и божилась Бабушка, и судачили Соседи, и разводил руками Часовых Дел Мастер, и чему-то улыбался Дедушка. А вечно вымазанный вареньем Карапуз рос. И когда он вырос достаточно, он прямо так и сказал:

– Я вырос достаточно. Пришло время узнать секрет.

– Надо бы ещё подождать, – возразил Дедушка. Он больше не улыбался, наоборот, стал серьёзным и даже каким-то торжественным. И добавил: – Это секрет не для карапузов.

– Я уже перестал быть карапузом, – возразил В-Прошлом-Карапуз. – Сегодня мне исполнилось семь лет.

И тогда Дедушка пообещал, что вечером откроет ему секрет шкатулки.

– Мы сломаем её? – спросил В-Прошлом-Карапуз.

– Секрет должен быть открыт, – твёрдо ответил Дедушка. – Открыт, но не взломан.

В-Прошлом-Карапузу ничего не оставалось, как дожидаться вечера. Но до вечера было долго, и, чтобы не терять времени, он принялся пред-вку-шать.

Может быть, в этой шкатулке Джинн, как в волшебной лампе Аладдина? Он вылетит и скажет: «Приказывай, о мой повелитель!» Или там карта, на которой точно указано, что в десяти тысячах миль отсюда на расстоянии восьми шагов к юго-востоку от старого дерева в форме буквы «У» зарыты несметные сокровища, награбленные пиратами…

Вечером, когда все в доме отправились спать, они с Дедушкой подошли к шкатулке с секретом. Дедушка снял с шеи тоненькую цепочку, на которой оказался крохотный совсем ключик.

– Что-то ты никогда не показывал мне этого ключика, – подозрительно заметил В-Прошлом-Карапуз.

– Не время было. Да и сейчас, боюсь, не время, – вздохнул Дедушка.

И вот наконец – щёлк!..

Ничего не оказалось внутри – только тихая музыка заиграла. Заиграла и стихла.

– Музыка? – разочарованно спросил В-Прошлом-Карапуз. – Музыка – и всё? Тоже мне секрет! Музыку я сто раз слышал!

– Музыка, – отозвался Дедушка. – Музыка, и всё. Поспешил я с секретом-то…

Совершенно разобиженный, В-Прошлом-Карапуз поплёлся спать. Ему снились волшебные лампы и пиратские сокровища.

А Дедушка всё сидел и сидел возле шкатулки – время от времени осторожно открывая и закрывая её. Уж он-то не сомневался в том, что в целом мире, до отказа полном всякой всячины, есть на самом деле лишь один настоящий секрет, и это – Музыка.

Дракон с китайского халата

На гвоздике в ванной висел халат. На халате сидел Дракон. Халат привезли из Китая, где драконов пруд пруди, так что Дракон в данном случае был вполне на месте. Уместный такой был Дракон… но всё равно страшноватый, даже несмотря на то, что это не живой дракон был, а вышитый. Шёлковыми нитками: оранжевыми, белыми, зелёными, жёлтыми и красными… Дракон весь блестел и переливался, частично скрываясь под складками, отчего, однако, не казался менее страшноватым.

Недаром Зелёная Муха, случайно залетевшая в ванную, сперва чуть не упала в обморок при виде этого Дракона. Она уселась на весьма почтительном расстоянии от него и как бы между прочим сказала:

– Сдаюсь.

И принялась ожидать нападения. Но нападения не последовало.

– Он не нападает, – послышался шёпот из-за полотенца. – Я битый час за ним наблюдаю…

Зелёная Муха осторожно забралась под полотенце и познакомилась там с Серой Мухой. Та поведала ей, что за всё это время Дракон шевельнулся только один раз: недоволен был, что дверь открыли. А так – сидит спокойно и миролюбиво.

– Просто не надо, наверное, его раздражать, – закончила Серая Муха.

– Я и не собираюсь, – пожала плечиками Зелёная. – Была охота…

Они ещё немного понаблюдали за Драконом из своего укрытия. Дракон оставался неподвижен.

– Может, он мёртвый… убитый, то есть? – шёпотом спросила Зелёная Муха.

– Тогда бы он так не блестел. И не переливался бы!

Что ж, вполне резонно, ничего не скажешь. Мёртвые действительно не блестят и не переливаются – так же, как и убитые: они какие-то тусклые все.

– А он вообще-то натуральный? – опять спросила Зелёная Муха.

– Тшшш! – зашипела Серая. – Разве можно задавать такие вопросы! Конечно натуральный… или как, по-Вашему?

– По-моему, тоже. – Зелёная Муха чуть-чуть выползла из-под полотенца. – Просто бывают ведь и искусственные драконы…

– Но у него же пламя изо рта! – напомнила Серая Муха.

Зелёная ещё чуть-чуть выползла из-под полотенца и задумчиво произнесла:

– Вот то-то и оно… Правда, немножко подозрительно, почему тогда халат не сгорает! А сам по себе Дракон, конечно, кошмарный. В том случае, конечно, если натуральный.

Зелёная Муха выползла из-под полотенца целиком и начала осторожно двигаться в сторону халата.

– Вы что, обезумели? – ужаснулась Серая.

А Зелёная Муха всё перемещалась и перемещалась… Внезапно она остановилась и поманила крылом Серую. Та с величайшей осторожностью подползла к ней.

– Видите, из него нитка болтается? Мне всё больше кажется, что это вышитый Дракон!

– Так правдоподобно вышитый? – уточнила рассудительная Серая Муха.

– А что? В искусстве шитья китайцы, как известно, достигли высокого мастерства…

И обе мухи аккуратно поползли по халату в направлении Дракона. Неожиданно Зелёная Муха наступила ему на хвост. Дракон не шелохнулся.

– Конечно, он искусственный! – рассмеялась Зелёная Муха. – Из ниток! И совсем не страшный.

– Ну не скажите, – возразила было Серая, но Зелёная уже ползала по Дракону вдоль и поперёк.

– Вот урод-то, прости господи! – приговаривала она. – Думает, все его очень боятся, а сам из ниток!

– Вы бы поосторожнее, – робко посоветовала Серая Муха.

Зелёная Муха фыркнула:

– Да чего ж тут осторожничать-то… И не Дракон это вовсе никакой, а так – пресмыкающееся! Разве уважающий себя Дракон позволит, чтобы две простые мухи ползали по нему туда-сюда? У него же чувство собственного достоинства! А у этого никакого достоинства: сидит себе на халате и пресмыкается.

Теперь обе мухи без опаски разгуливали по разноцветным шёлковым ниткам. Мухи ведь, я забыл сказать, существа и вообще-то глупые… кто ж кроме мух испугался бы вышитого на халате Дракона!

– Он не только не страшен, он смешон! – заключила Зелёная Муха. – Распустил гриву в разные стороны и глядит – дурак дураком. Давайте заползём к нему в ухо и скажем какую-нибудь гадость по секрету?

– Давайте, – не заставила себя упрашивать Серая Муха. – Я люблю гадости говорить.

– И я! – призналась Зелёная.

Тут они и заползли в ухо Дракону.

Не знаю, что уж такое они ему сказали, но внезапно, когда обе выползли уже из уха, раздалось громкое «щёлк!» – и мухи исчезли в вышитой пасти, не успев даже обменяться взглядами.

И этого давно следовало ожидать, потому что кто же не знает: с драконами шутки плохи… даже если это всего-навсего какой-нибудь дракон с китайского халата!

Глоток сока

– Там ещё что-нибудь осталось? – спросил Дедушка у Бабушки, кивнув на высокую бутылку с золотой наклейкой. По наклейке бежали дети, держа в руках виноградные грозди.

– Пустяки, глоток сока, – махнула рукой Бабушка и поставила бутылку на пол за холодильник.

Конечно же, Глоток Сока очень обиделся, что про него сказали «пустяки». Хорошенькие пустяки! Нужно было столько всего проделать, чтобы получить такой Глоток Сока: размять сразу несколько крупных жёлтых виноградин, процедить через марлю и даже добавить сахару… А Бабушка говорит «пустяки»!

За холодильником оказалось совершенно не с кем побеседовать. Раньше же Глоток Сока беседовал с другими глотками сока, заполнявшими бутылку до самого горлышка. Обычно они вспоминали о тех временах, когда были не глотками сока, а виноградинами, и висели на ветках, и просились в рот всем, кто шёл мимо, покачивал головой и произносил: «Ну и виноград в этом году… прекрасный виноград!» Тогда они не знали, что ждёт их дальше, и думали, что будут зреть и зреть, пока не превратятся в огромные золотистые шары, а там… – неизвестно, как именно представлялось им будущее, но будущее это казалось им прекрасным.

И будущее отнюдь не разочаровало их: виноград собрали в большие новые корзины, торжественно повезли на автомобилях, а потом виноградины очнулись уже в бутылках, глотками сока – прозрачными и ароматными. И была зима.

Как раз тогда Бабушка купила Дедушке бутылку виноградного сока, в которой был закупорен и наш с вами глоток. Дома она познакомила Дедушку с виноградным соком, сказав:

– Это виноградный сок.

И Дедушка сразу признался:

– Я ужасно его люблю.

И все глотки сока тоже вмиг полюбили Дедушку и захотели немедленно напоить его собой.

– До чего же вкусно! – восклицал Дедушка, понемножку отхлёбывая виноградный сок из тоненького стакана. – Сразу вспоминается лето и дальние страны. И южное солнце, и южное море… И белый кораблик на волнах, и молодость, молодость!

– Выпей сок сразу, а то забродит. Сок не может стоять долго, – предупредила Бабушка.

В который раз вспоминая обо всём этом, Глоток Сока даже всплакнул за холодильником. Никому-то он оказался не нужен: так и остался в бутылке!

– Стоять долго я не могу, – думал он. – Раз меня забыли – я заброжу. Это неизбежно.

И Глоток Сока действительно забродил…

Он забродил по кухне унылыми шагами – и Бабушка, позабыв о нём окончательно, спросила Дедушку:

– Кто это там бродит по кухне?

– Я не знаю, – отвечал Дедушка, – я сплю.

А Глоток Сока бродил. Когда ему надоело бродить по кухне, он вышел в прихожую, побродил там, потом отпер дверь ключом, который всегда торчал в скважине изнутри, и отправился бродить по лестнице.

– Кто это там бродит? – спрашивали друг друга соседи.

И отвечали друг другу:

– Мы не знаем, мы спим…

Между тем Глоток Сока вышел на улицу. Он бродил по снежной Москве – сначала по центру, потом по окраинам. Он уходил всё дальше и дальше, бродил по лугам и полям, по просёлочным дорогам… Куда он брёл? Ах, Глоток Сока и сам не знал: была зима, и от холода ему не хотелось думать.

Но вдруг в мире стало теплее – и Глоток Сока понял, что забрёл куда-то очень далеко. Он стал осматриваться и постепенно узнал местность, в которой вырос. И ему вспомнилось лето, и южное солнце, и южное море… И даже белый кораблик на волнах, и молодость, молодость!

Вокруг, как и в те времена, были виноградники: они тянулись до самого горизонта – без конца и края. Крупные зрелые виноградины с удивлением смотрели на путника, в котором, конечно, уже не могли узнать родственника, и переговаривались между собой:

– Откуда он бредёт, этот путник?

И тогда Глоток Сока обратился к ним.

– Дорогие мои, – сказал он тихо, – я бреду издалека. Я забродил в кухне, где обо мне забыли два хороших человека: они были очень немолоды, и у них была плохая память. Так что я забродил и бродил долго. И, пока я бродил, я понял, может быть, самое важное в жизни: никто не должен забывать ни о ком! Потому что, если кто-нибудь о ком-нибудь забудет, тот забродит, забродит, забродит… и забредёт далеко-далеко, и потеряется там.

Сказав это, Глоток Сока вздохнул и побрёл дальше, чтобы окончательно заблудиться и потеряться в мире, а виноградины не поняли, о чём говорил с ними путник. Они ведь думали, что так и будут зреть и зреть, пока не превратятся в огромные золотистые шары, а там… – неизвестно, как именно представлялось им будущее, но будущее это казалось им прекрасным.

А Глоток Сока остановился под южным солнцем, у берега южного моря, и скользнул в воду, чтобы раствориться в ней бесследно.

Но южное море, приняв в себя Глоток Сока, тоже забродило, забродило, забродило и – грозное, могучее – побрело по большой земле и зашумело на весь мир:

– Никто не должен забывать ни о ком!

Никто не должен забывать ни о ком!

Кому принадлежит облако

Облако и в самом деле было просто до невозможности красивым: белое, пушистое, с аппетитными розовыми бочка́ми – этакая сахарная вата. От него даже хотелось немножко отъесть. Но отъедать было нельзя: облака, понятное дело, не для этого предназначены.

С облаками, кстати, вообще сложно: они ни для чего не предназначены – они летают по небу как хотят. И это Облако летело. Оно очень медленно летело: ветра не было – и Облака, стало быть, никто не подгонял. Ну и летело бы себе свободно – так нет же… Кому-то внизу оно вдруг позарез понадобилось!

Но давайте обо всём по порядку.

– Это облако моё! Моё это облако! – ужасно громко, просто до неприличия громко выкрикнул Газетный Киоск. И было совершенно непонятно, чего он так раскричался.

– С какой же такой стати оно Ваше? – засуетилась Постоянно-Вздрагивающая-Занавеска в окне соседнего дома.

– Что значит – «с какой такой стати»? – оторопел Газетный Киоск. – Я первый его увидел, стало быть, оно моё – и всё. Ни с какой такой стати.

– А зачем Вам оно? – живо поинтересовался Продавец-Пирожков-с-Капустой, покосившись на Газетный Киоск.

– Затем, чтобы… – растерялся тот, – ну… пользоваться я им буду! Владеть! Владеть – это ведь каждому приятно.

– Да уж конечно, – согласился Продавец-Пирожков-с-Капустой. – А вот у меня ещё вопрос: как именно Вы собираетесь им владеть?

– Как, как… – проворчал Газетный Киоск. – Надену его на голову и стану носить. И будет у меня такая шляпа!

– Если это и шляпа, то женская, – вмешалась Вывеска-над-Трамвайной-Остановкой. – Потому что, если это и шляпа, то она воздушная и розовая. А мужчины воздушных и розовых шляп не носят, это Вам любая женщина скажет. Что же касается облака, то оно моё. Я буду носить его как шляпу.

– Вам такая шляпа не к лицу! – взвилась Постоянно-Вздрагивающая-Занавеска. – Потому что лицо у Вас некрасивое – всё в каких-то цифрах дурацких! И облако это – моё.

– Вам-то оно на что? – даже возмутился Продавец-Пирожков-с-Капустой. – Куда Вы его денете?

– Выйду за него замуж! – невпопад ответила Постоянно-Вздрагивающая-Занавеска. – Потому что я вся такая лёгкая и белая, что прямо не могу… По-моему, мы очень подходим друг другу.

– Вовсе не подходите! – возразил Продавец-Пирожков-с-Капустой. – Вы нервная и вздрагиваете постоянно, а оно величавое и ведёт себя спокойно. Ему с Вами не ужиться. А потом… мне с самого начала следовало Вам сказать, что облако это моё. Уж я-то знаю, что с ним делать. Положу его в авоську и буду носить по городу. И все прохожие станут с удивлением спрашивать: «Что это у Вас там, в авоське?» А я – отвечать как бы равнодушно: «Да так, облако одно». Ну и… потом продам его за тысячу рублей.

– Такое облако? Всего за тысячу рублей? – Стоявшая неподалёку Грузовая Машина завелась с пол-оборота. – Да что Вы понимаете в облаках! Лучше уж это облако моим будет. Я погружу его в кузов и начну возить по дорогам страны, а потом отвезу на склад и стану хранить там. У меня на складе много всякого добра хранится.

Между тем Облако всё летело по небу…

– Не обратиться ли нам непосредственно к облаку? – догадался вдруг Газетный Киоск, сильно запоздав догадаться, и тем не менее… – Пусть само скажет, чьё оно. А если ничьё, то пусть скажет, кому хочет принадлежать. Правда, скорее всего, оно уже кому-нибудь принадлежит. Ведь всё на свете кому-нибудь принадлежит.

– Эй, облако! – немедленно и невежливо начал действовать Продавец-Пирожков-с-Капустой. – Ты чьё?

Облако молчало и летело дальше, и Продавец-Пирожков-с-Капустой пустился в пространные рассуждения:

– За каждого из нас отвечает какая-либо организация. Например, за меня – Трест ресторанов и кафе, за Газетный Киоск – агентство «Союзпечать», за Вывеску-над-Трамвайной-Остановкой – Трамвайно-троллейбусное управление… Ну и так далее. За тебя какая организация отвечае-е-ет?

Последнее слово Продавцу-Пирожков-с-Капустой пришлось уже кричать изо всех сил: Облако к тому времени уплыло совсем далеко, так и не поняв, о чём там внизу идёт речь. На прощанье – прежде чем совсем исчезнуть из виду – оно помахало ручкой им всем: тем, кому не принадлежало – белое, пушистое, с аппетитными розовыми бочками. (Между нами говоря, Облако это летело в Южную Америку, на вершину одной из гор, куда его пригласили на ужин.)

– Э-э-эх, такое облако упустили! – горько покачал головой Продавец-Пирожков-с-Капустой, обращаясь к совсем поникшей и больше не вздрагивавшей Занавеске в окне ближайшего дома. И бедного Продавца-Пирожков-с-Капустой остаётся только пожалеть: пока он препирался с другими о том, кому достанется облако, пирожки с капустой зачерствели и никто уже не хотел покупать их.

– Ну и влетит же этому облаку от организации, которая за него отвечает! – подхватил Газетный Киоск злорадно.

Пожалеем и Газетный Киоск: пока он спорил, все новости в его газетах устарели, и ему даже пришлось закрыться.

– Она моя, моя! – услышали они вдруг душераздирающий крик Вывески-над-Трамвайной-Остановкой.

Все тут же взглянули на небо: там зажглась первая звезда.

Торопливая иголка

Когда случайно выпавшая из подушечки иголка увидела нитки, она сразу поняла: это как раз для неё! Тотчас же защемило сердце и невыносимо захотелось в-ы-ш-и-в-а-т-ь! А ниток было хоть отбавляй.

– Ах! – только и сказала Иголка, пропуская в ушко жёлтую нитку.

И от этого немножко закружилась голова.

Иголка не ведала пока, что именно она творила, но что-то уже тем не менее творилось – само собою. Таково уж это занятие – в-ы-ш-и-в-а-н-и-е. Никогда не знаешь, что в конце концов выйдет. Только совсем потом, когда вышивка почти готова, всплеснёшь руками да и скажешь: «Во-о-от оно, оказывается, как!»

Так всё обещало быть и в этом случае: Иголка была очень молода, очень талантлива, и ниток, как сказано, было хоть отбавляй.

Первый стежок, второй, третий… Теперь Иголке становилось всё понятнее и понятнее, что именно она вышивает. Она, скорее всего, вышивала цветок, а это было странно, потому что никогда в своей жизни не видела она цветов. И всё-таки… всё-таки определённо цветок! Иголка чувствовала, что уже любит этот цветок, может быть, как раз потому, что это был её первый цветок в жизни. И цветок имел л-е-п-е-с-т-к-и (ах, что за слово – «лепестки»!) – множество лепестков простой и правильной формы, и вместе они образовывали – трудно произнести! – с-о-ц-в-е-т-и-е…

– Соцветие! – изо всех сил постаравшись, произнесла-таки Иголка, а уж откуда ей известно было нежное это слово… какая разница, боже ты мой!

Сердце подсказывало, как поступать дальше, – и лепестки располагались немного небрежным, но совершенно изумительным в-е-н-ч-и-к-о-м: Иголка и сама удивилась, когда у неё наконец получилось не что-нибудь, а именно венчик!

Потом она по чистому наитию вышила какие-то точечки – и в сознании неизвестно почему всплыло смешное и милое слово – «т-ы-ч-и-н-к-и», а немного погодя – ещё одно смешное и милое слово: «п-е-с-т-и-к». Иголка тут же и вышила этот пестик – и пестик, надо сказать, тоже оказался на редкость хорош.

Она порхала над своим цветком взад-вперёд: нет, ну до чего же здорово всё получается! Подумать только, она умеет так вышивать: она, которую обычно доставали из подушечки лишь для того, чтобы пришить пуговицу или заштопать дыру… неважно где!

Впрочем, цветок был ещё не полностью цветок: ему много чего недоставало!

Сама не зная почему, Иголка продела в ушко зелёную нитку – и в голове у неё зазвенело. Это слово «с-т-е-б-е-л-ь» зазвенело у неё в голове, прекрасное такое тонкое слово с тремя волнистыми листками, расположенными неравномерно, но всё равно как-то очень точно и здорово! И вот уже на ткани пророс стебель – просто до рези в глазах зелёный. И очень свежий.

Тут Иголка замерла, потому что цветок стал готов. А ещё через мгновение она вздрогнула, потому что почувствовала а-р-о-м-а-т. Аромат был тем, чего она не вышивала: он возник без её ведома, сам собой – как следствие цветка. Аромат закружил её, и Иголка принялась тихонько раскачиваться, а в глазах почему-то защипало – и упали на ткань две крупные слезы, и цветок вдруг начал расти…

Смотреть на это одной было жалко – и Иголка огляделась вокруг.

Единственным живым существом, находившимся поблизости, был Старичок-в-Тонких-Очках. Сквозь тонкие свои очки читал он толстую газету – так старательно, что очки сползли на самый кончик носа: Старичок был ужасно увлечён чтением. Глаза его быстро пробегали по строчкам, как будто он вышивал что-то глазами.

– Глубокоуважаемый Старичок-в-Тонких-Очках! – с чрезвычайной вежливостью обратилась к нему Иголка и сделала маленький реверанс с помощью ещё оставшейся в ней зелёной нитки.

– Слушаю Вас, – отозвался Старичок-в-Тонких-Очках, не прекращая читать. Нельзя сказать, чтобы это последнее обстоятельство не смутило Иголку.

– Видите ли, – осторожно попробовала продолжить она и поняла, что продолжила плохо: Старичок-в-Тонких-Очках не мог видеть ничего, кроме строчек в газете. Но Иголка всё-таки позволила себе закончить фразу: – Я только что вышила цветок.

– Да, – последовал совсем короткий ответ.

Иголка помолчала, а через некоторое время очень тихо добавила:

– И он растёт!

– Да, – повторил Старичок-в-Тонких-Очках, всё ещё не отрываясь от газеты.

– Пожалуйста, взгляните на него! – взмолилась Иголка. – Это мой первый цветок в жизни, я так люблю его… вот он!

Старичок-в-Тонких-Очках читал. Не поднимая головы, он заметил в сердцах:

– Экая Вы торопливая Иголка!.. Просто покоя нет от Вас. А я, между прочим, очень занят: я читаю «Футбольное обозрение». Так что давайте поговорим о Вашем цветке потом.

– Но ведь он сейчас такой свежий! Я только что вышила его, а тут… тут больше нет никого, кто мог бы… Вот я и подумала…

Однако её уже не слышали. Страницы легонько шуршали от того, как быстро двигались по строчкам глаза Старичка-в-Тонких-Очках. И тогда Иголка принялась изо всех сил грустить, не отводя взгляда от жёлтого цветка на зелёном стебле.

…Цветок увял, прежде чем Старичок-в-Тонких-Очках до конца дочитал газету. А когда он наконец поднял глаза, за окном уже давно сменилось время года и стояла зима.

До второй октавы

Скрипичный Ключ был высоким господином с круглым брюшком. Он стоял у начала пяти дорожек в местечке под названием Первая Октава и иногда напоминал милиционера. Власти у него, во всяком случае, было никак не меньше: это он следил за движением нот и он определял, куда им двигаться, а куда нет.

– Можно мне перейти на первую дорожку? – спрашивала, например, нота Соль, всегда гулявшая по второй дорожке.

– Ни в коем случае! – сразу отвечал ей Скрипичный Ключ и выпячивал брюшко вперёд, чтобы насчёт дорожек не возникало никаких сомнений.

– Я только на минутку… постою на первой дорожке, поговорю с нотой Ми – и тут же обратно! – убеждала его нота Соль.

– Исключено! – отвечал Скрипичный Ключ. – Вы и так можете поговорить с нотой Ми.

– Но нас же разделяет пространство! – возражала нота Соль.

– Это пространство занято нотой Фа, – прекращал пустой разговор Скрипичный Ключ и, свёртываясь в калачик, засыпал, потому что начиналась ночь.

В одну из таких ночей – пока Скрипичный Ключ спал – нота До, у которой вообще не было никакой дорожки, поскольку она жила в области, находившейся где-то ещё до Нотного Стана, решила навестить наконец свою высокопоставленную родственницу. Родственница эта жила в далёкой местности под названием Вторая Октава.

Карабкаясь вверх к первой дорожке, нота До, конечно же, натолкнулась на почти уснувшую ноту Ре.

– Эко Вы тут разлеглись! – буркнула нота До. – Вас просто не объехать, не обойти… Освободите-ка мне дорогу: я иду навещать мою родственницу. Между прочим, это весьма и весьма высокопоставленная дама, она живёт в далёкой местности под названием Вторая Октава.

Нота Ре, почти ничего не поняв спросонок, поняла только, что мешает кому-то пройти к некоей знатной особе. Она страшно смутилась, соскочила со своего места и сказала:

– Проходите, пожалуйста… и извините, что я тут разлеглась!.. – Тут она немножко покраснела и вдруг пролепетала: – А вы не возьмёте меня с собой наверх? Я всегда мечтала прогуляться по Второй Октаве…

– Не знаю, разрешит ли вам прогуляться по Второй Октаве моя высокопоставленная родственница, – задумалась нота До, – но… идёмте. А там посмотрим!

И они вдвоём ступили на первую дорожку, чуть не растоптав задремавшую было ноту Ми.

– Прогоните её отсюда! – сказала нота До ноте Ре.

Нота Ре, не прогнавшая в своей жизни ещё ни одной ноты, растерялась и, осторожно тронув ноту Ми за плечо, сказала:

– Я прогоняю вас отсюда!..

– Почему? – с интересом спросила нота Ми.

– Вы мешаете мне… нам пройти, между тем как я… мы спешим к одной высокопоставленной особе во Второй Октаве.

Нота Ми, конечно же, сразу засмущалась и пробормотала:

– Проходите, пожалуйста… А можно… можно я тоже пойду с вами: я никогда не бывала во Второй Октаве и в жизни не видела ни одной высокопоставленной особы!

– Ну что ж, – подала голос нота До, – теперь вас две. Идёмте, ладно… в конце концов, вы сможете просто постоять у входа.

Нота Фа уже спала и видела третий сон в пространстве между первой и второй дорожками.

– Проснитесь! – закричала ей нота Ми. – Проснитесь и отойдите в сторону: мы очень спешим во Вторую Октаву, куда нас пригласила одна высокопоставленная особа!

Нужно ли говорить, что нота Фа подскочила как ужаленная, чтобы дать дорогу незваным гостям, но уже через минуту и она плелась в хвосте: ей тоже не терпелось побывать во Второй Октаве.

А нота Соль услышала препирательства внизу и сама уступила дорожку. Получив благосклонное разрешение ноты До сопровождать её до Второй Октавы, нота Соль поспешила присоединиться к остальным. Ноты Ля и Си она взяла на себя – растолкав их и объяснив, что они лежат на пути во Вторую Октаву. Оказывается, даже нота Си, жившая почти там, где начиналась Вторая Октава, никогда не решалась заглянуть туда – из боязни, что её общество не так уж привлекательно для тамошних обитателей.

И вот все они, всемером, оказались возле самой границы Второй Октавы. Граница эта была ничем не примечательна и очень сильно напоминала известные им дорожки. От удивления ноты загалдели, как птицы.

– Я всегда думала, что тут высокая стена, – сказала нота Ми.

– И я, – согласилась нота Ре. – Высокая стена с пушками. И ров.

– Глупые! – пожурила их нота До. – Обитателям Второй Октавы всего этого не нужно: вход сюда и так запрещён посторонним. Разумеется, кроме тех, у кого, как у меня, здесь есть родственницы.

Прочие ноты притихли – правда, поздно: Вторая Октава проснулась от их приближения.

– Добрый вечер, – сказала нота До первой же увиденной ею новой ноте. – Не Вы ли моя высокопоставленная родственница из Второй Октавы?

Нота взглянула на неё и переспросила:

– Из Второй Октавы?.. Так, пожалуй, нельзя сказать. Видите ли, я живу не в самой Второй Октаве, а немножко до Второй Октавы. Меня так и зовут – До Второй Октавы. Но я определённо Ваша родственница.

Нота До горделиво посмотрела на своих спутниц и сказала:

– Вы слышите? Это моя родственница. Сейчас я попрошу её разрешить вам подняться со мной во Вторую Октаву. Впрочем, не знаю, стоит ли! Вас так много – и вы такие шумные… Знаете что: возвращайтесь-ка назад. А я, пожалуй, остаюсь во Второй Октаве.

– Во Второй Октаве? – снова переспросила До Второй Октавы. – Нет, моя дорогая! Вы можете остаться только здесь, у меня, до Второй Октавы. – Она улыбнулась. – Но Ваши спутницы могут подняться и выше!

Тут из Второй Октавы раздались радостные голоса: сначала нота Ре Второй Октавы, а потом и все остальные – Ми Второй Октавы, Фа Второй Октавы, Соль Второй Октавы, Ля Второй Октавы, Си Второй Октавы – бросились встречать своих родственниц. И что за встреча это была! Всю ночь во Второй Октаве не смолкали смех и весёлые разговоры… А к утру надо было собираться домой: Скрипичный Ключ просыпался очень рано – и ему ни в коем случае не понравились бы такие перемещения.

Осторожно спускаясь вниз, ноты из Первой Октавы подобрали по пути и ноту До. Кстати, с этих пор нота До никогда уже не поминала свою высокопоставленную родственницу… впрочем, никто её особенно о ней и не спрашивал.

О том, как Бабочка сидела на цветке

Бабочка села на Цветок и сидела. А Цветку уже пришла пора увядать, потому что наступала осень. И все бабочки, которые сидели на других цветках, давно улетели, чтобы не мешать цветкам увядать. Только эта Бабочка как села, так и сидела.

«Мне пора увядать», – размышлял Цветок, но не увядал, потому что это довольно неприлично – увядать, когда на тебе сидят. И Цветок терпел как мог.

– А ты чего не увядаешь? – спрашивали его другие цветки.

– Да не хочется… – отвечал он, потому что это довольно неприлично – называть вещи своими именами, когда на тебе сидят.

– Хочется тебе или не хочется, а увядать надо, – вздохнул Цветок Справа. – Осень есть осень.

В общем-то, этого он мог бы и не говорить: и так ясно, что осень есть осень, а не весна или, скажем, лето. Но что ж поделаешь: многие обожают говорить то, что и так ясно.

А Бабочка всё это время сидела и молчала, как бы и не понимая, что мешает Цветку увядать. Впрочем, может быть, она в самом деле не понимала. Тогда ей следовало это объяснить!

– Видите ли, Бабочка, – попытался Осенний Ветер, – у меня возникает впечатление, что Вы немножко засиделись на этом Цветке. Кажется, Вам больше не стоит здесь задерживаться… другие бабочки давно улетели.

– Мне нет дела до других бабочек, – равнодушно ответила та. – У других бабочек крылья без полосок, а у меня с полосками, причём с красными. Это редко бывает. – И она с удовольствием предъявила полоски.

Цветку всего и оставалось, что тяжело вздохнуть: это был очень вежливый Цветок.

– Красивые полоски, – улыбнулся Осенний Ветер. – Правда, я не совсем понимаю, при чём они тут…

– Ну как же! – взбудоражилась Бабочка. – Как же «при чём», когда их ещё мало кто видел? А если я улечу, их и вовсе больше никто не увидит!

– Но осень есть осень, – напомнил Цветок Справа.

– Без Вас знаю, – сказала Бабочка. – Ко мне осень не относится: для всех осень, а для меня лето!

– Так не бывает, – упорствовал Цветок Справа. – Если осень, значит, для всех. И если лето – значит, тоже для всех.

– Только не для тех, у кого красные полоски! – И Бабочка сверкнула полосками под скудным осенним солнцем. – Я, между прочим, намерена просидеть тут целую зиму – это моё дело. Сколько хочу, столько и сижу!

Осенний Ветер ещё немножко покружился над лугом и улетел. А Цветок Справа осыпался: что ж, осень есть осень, как сам же он и говорил – и был, кстати, совершенно прав!

Между тем Бабочка оставалась на прежнем месте и улетать не собиралась.

– Дорогая Бабочка! – не выдержал наконец Цветок. – Извините меня, пожалуйста, но я очень устал. Может быть, мы встретимся с Вами будущей весной? Тогда я как следует отдохну и рад буду опять предоставить Вам свои лепестки.

– До чего Вы всё-таки невоспитанный цветок! – возмутилась Бабочка. – Не кажется ли Вам, что это совершенно неприлично – заявлять мне прямо в глаза, чтобы я убиралась отсюда?

Цветок вздрогнул и забормотал:

– Простите, простите меня, дорогая Бабочка! Это действительно совершенно неприлично, Вы правы…

– То-то! – усмехнулась Бабочка и приосанилась, чтобы ещё лучше стали видны её полоски. Хотя на них больше, кажется, и не смотрел никто: луг опустел.

– Как? – изумился Осенний Ветер, опять пролетая над лугом. – Вы всё ещё тут? Милая, да скоро уж снег выпадет, а Вы так и не удосужились улететь… Пожалейте Цветок, на нём лица нет!

– Зато на нём есть я! – возразила Бабочка. – Не каждому Цветку выпадает честь быть украшенным бабочкой, да ещё такой бабочкой.

– Но ведь Вас никто не видит! А Цветок страдает…

– Ничего, – прошептал совсем измученный Цветок. – Я чувствую себя хорошо.

– Оно и видно! – почти прогрохотал Осенний Ветер. – Вам осталось только дождаться мороза и погибнуть. И Вы никогда больше не увидите весны.

– Что же делать? – пролепетал Цветок, немножко испуганный.

– А вот что!..

Тут Осенний Ветер подхватил Бабочку с красными полосками и понёс её над лугом.

– Вы не имеете права! – кричала она. – У меня же красные полоски, не видите разве?!

Но Осенний Ветер и не смотрел на её полоски: он был по-настоящему рассержен.

А Цветок облегчённо вздохнул и с удовольствием увял, а потом сразу же и осыпался, чтобы, не дай бог, ещё какая-нибудь беспардонная бабочка не опустилась на него. И на лугу настала окончательная осень, потому что… осень есть осень, как говаривал Цветок Справа, – и это, хотим мы или не хотим, относится ко всем, независимо от цвета полосок.

Самолётик, который очень устал

Каждый может устать. Если долго-предолго делать что-нибудь, то в конце концов обязательно устанешь как миленький. Разумеется, лучше не подавать виду, что ты устал, но это не всегда получается. И тогда начинает хотеться глубоко вздохнуть и громко сказать:

– Ох, как же я устал, просто ужас!

Так Самолётик и сделал. Он глубоко вздохнул и громко сказал:

– Ох, как же я устал, просто ужас!

Причём сказал он это, будучи на небе, потому что самолёты и вообще-то чаще всего можно встретить на небе: они там работают. И наш Самолётик работал: он возил почту и был, значит, Самолётик-почтальон.

Случайно услышав это «Ох-как-же-я-устал-просто-ужас!» – Капелька Воды, сосредоточенно летевшая с неба на землю, даже перестала лететь. Она остановилась и спросила с огромным сомнением:

– Разве самолёты устают?

– Все устают, – вздохнул Самолётик и для убедительности добавил: – А самолёты входят в число всех.

– М-да… – задумалась Капелька Воды. – Что же теперь делать?

– Списывать меня, и как можно скорее! – охотно объяснил Самолётик, дальше, конечно, не летя по небу, а только разговаривая с Капелькой Воды.

Но Капелька Воды объяснений не поняла и испугалась:

– Как это «списывать»?

– Да не бойтесь Вы! – засмеялся Самолётик. – Списываться совсем не страшно. Списывать самолёт – это означает вычёркивать его из списка самолётов. А когда тебя вычеркнули из списка самолётов, ты можешь больше не летать.

– Интересно, – сказала Капелька Воды, – кем же Вы тогда станете? Предположим, Вас действительно вычеркнули из списка самолётов и Вы больше не самолёт… а кто?

– Не знаю, – честно ответил Самолётик. – Да и откуда мне знать? Меня же ещё никогда не списывали.

– А кем бы Вы хотели стать, после того как Вас спишут?

Самолётик задумался.

– Наверное, царём! Потому что цари ничего не делают, только управляют государствами – и всё. Это как раз для меня: я так устал, что вполне уже могу начать управлять каким-нибудь государством и ничего не делать.

– Тогда я сразу же вышла бы за Вас замуж и стала царицей, – призадумалась, в свою очередь, Капелька Воды. – Царицей быть ещё лучше: она только помогает царю управлять государством – и всё.

Самолётику её предложение ужасно понравилось. Капелька Воды была такая маленькая, такая прозрачная… как же тут не обрадоваться?

– Давайте тогда выходите за меня замуж прямо сейчас! – воскликнул он.

– Ещё рано, – строго сказала Капелька Воды. – Сначала станьте царём.

– Надо, чтобы сперва меня списали, – вздохнул Самолётик.

– Скорее бы уж! – сказала Капелька Воды. – Мне делается тяжело просто так висеть в пространстве. Давайте я быстро полечу на землю и попрошу там кого-нибудь, чтобы Вас прямо сейчас списали – и мы тогда сразу станем царём и царицей!

– Давайте! – согласился Самолётик. – А я тут повишу пока.

Капелька Воды изо всех сил полетела к земле, между тем как из кабины выглянул пилот и спросил:

– Почему это, Самолётик, Вы перестали лететь по назначенному маршруту?

– Потому, – ответил Самолётик, – что я очень устал. Сейчас на земле меня списывают – и я уже почти царь.

– А как же почта? Люди ведь ждут писем друг от друга! – обомлел Пилот, который больше всего на свете любил людей.

– Разве Вы не слышали, – удивился Самолётик, – что я уже почти царь? А цари, как известно, не доставляют писем. Они только управляют государствами – и всё.

Тут Пилот решил, что Самолётик сломался, раз говорит такие глупости, и стал его прямо посреди неба чинить. Только Самолётик и внимания не обращал, что его чинят: он продолжал висеть и ждать с земли Капельку Воды с радостной вестью.

Но Капельки Воды он не дождался – дождался какого-то Облачка Пара. Облачко Пара, вообще говоря, сосредоточенно летело вверх, но по дороге, словно что-то вспомнив, остановилось и сказало:

– Да, кстати… На земле, дорогой Самолётик, говорят, что у Вас не истёк срок годности и на Вас пока можно летать. И ещё говорят, что самолёты на небе не списывают – их на земле списывают, когда они уже вернулись из рейса. Узнав об этом, я испарилась от огорчения и теперь должна покинуть Вас.

Самолётик грустно посмотрел вслед Облачку Пара, недавно бывшему Капелькой Воды, и вдруг что-то случилось у него внутри: он заурчал, заурчал… и с новыми силами сорвался с места. Это Пилот прямо посреди неба заменил какую-то штуку у него в животе – и усталость как рукой сняло! Тогда Самолётик сразу же поспешил по назначенному маршруту, потому что потерял в небе много времени, а люди давным-давно ждали писем друг от друга.

– Лучше я женюсь на какой-нибудь птице, – размышлял Самолётик, летя по назначенному маршруту. – Потому что птицы не испаряются. Тем более что у меня ещё не истёк срок годности… а с птицей мы вполне можем вместе летать по небу, пока нас не спишут. И потом, царей всё равно рано или поздно свергают!

Камушек с круглой дырочкой

Говорят, найти камушек с круглой дырочкой – к счастью.

Вот Камушек-с-Круглой-Дырочкой и нашли. И сказали: «Это к счастью».

А Камушек-с-Круглой-Дырочкой испугался, потому что не знал, как делают счастье.

– Ой… – озаботился он вслух, – меня нашли. Надо теперь счастье скорее делать.

– Делай! – сразу начала торопить его Ниточка, на которую его повесили.

Ниточка была красная и крепкая: с такой не сорвёшься!

Камушек-с-Круглой-Дырочкой дёрнулся вправо, дёрнулся влево – в надежде, что Ниточка всё-таки лопнет – и он убежит. Но Ниточка не лопнула.

Ещё и сказала, совсем уже строго:

– Не дёргайся! Делай счастье!

И Камушек-с-Круглой-Дырочкой принялся висеть на Ниточке и думать…

Легко ей говорить: делай счастье! От неё самой, между прочим, ничего не требуется: её просунули в дырочку – и всё.

А ему что теперь, когда он уже привязан?

Привяжут, да ещё требуют: делай счастье… Он и отвязанным-то не знал – как!

Камушек-с-Круглой-Дырочкой носили на шее. На шее было тепло и спокойно. Можно было спрятаться под одежду и носа наружу не показывать. Так и жить себе поживать: снаружи ведь всё равно не видно, делает он там, под одеждой, счастье – или спит да сопит в свою дырочку!

Только вот Ниточка сперва никак покою не давала – нет-нет, да и скажет:

– Ты чего это просто так висишь? Тебя на меня не за этим повесили! Тебя повесили, чтобы ты счастье делал. Делай давай!

Впрочем, потом и Ниточка замолчала: тоже, небось, пригрелась на шее – и ни гу-гу. Благодать!

«Может, не каждый камушек с круглой дырочкой должен счастье делать? – спрашивал себя иногда Камушек-с-Круглой-Дырочкой. – Кстати, и вообще непонятно, кому и когда такое в голову пришло, что камушки с круглыми дырочками – к счастью! Кто это проверял, что они – к счастью? Да и как можно так уж совсем всерьёз полагаться на какой-то камушек… Камушек, он камушек и есть: что с него возьмёшь? И не отругаешь его, и не похвалишь: камушку всё равно! Лежит себе где-нибудь на бережку – или вот, как я, висит на ниточке… и взятки с него гладки».

Правда, иногда возникала в нём вдруг паника: что ж я всё вишу и вишу – и так долго уже вишу, а счастья не делаю! На меня ведь надеются… Хоть и не сказали точно, когда именно счастья ждут! Тоже, между прочим, неправильно – если вам надо, чтобы я счастье делал, скажите: счастье должно наступить тогда-то и тогда-то. Я бы к тому моменту приготовился… напрягся бы как-нибудь: авось, и получилось бы не одно, так другое! А если всё так неопределённо… сделаешь счастье, а и не заметит никто, потому что – не ждут. Доказывай потом: в такой-то вот день и в такой-то вот час я счастье сделал!.. Посмотрят на тебя с недоверием и спросят: это какое же такое было тогда счастье – что-то не припоминается! Зря, значит, старался.

Хоть Ниточка и казалась крепкой, а взяла как-то и лопнула – с лёгоньким таким взрывом: ах!..

Лопнула – и сказала Камушку-с-Круглой-Дырочкой:

– Извини… перетёрлась я!

– Об меня? – с ужасом спросил он.

– Да нет, – ответила Ниточка и, виновато улыбнувшись, сбежала вниз: – Об время.

А что уж она имела в виду – только она одна и знала.

Камушек-с-Круглой-Дырочкой почувствовал, что больше не привязан. Казалось бы, катись теперь куда хочешь: падай – и катись по дорожке… свобода!

Только как же тогда счастье – которого он, Камушек-с-Круглой-Дырочкой, так ещё и не сделал?

Новая Ниточка оказалась синтетической – такие не перетираются.

«Это навсегда», – с тоской подумал Камушек-с-Круглой-Дырочкой, а Синтетическая Ниточка спросила:

– Тебя зачем на меня повесили?

Значит, она не знает зачем! Значит, ей надо сказать: на память – а больше ничего не говорить. И новая эта ниточка никогда не станет упрекать его в том, что он не делает счастья! Можно висеть себе на шее и ни о чём не думать. Просто висеть, висеть, висеть на Синтетической Ниточке – вечно.

– Меня повесили… – начал было Камушек-с-Круглой-Дырочкой, а закончил совсем не так, как хотел: – Чтобы я счастье делал.

– Делаешь? – осведомилась Синтетическая Ниточка.

«Делаю! Скажи: делаю! – твердил ему внутренний голос. – Она синтетическая, что́ она понимает в счастье? Пусть думает, что ты не просто так висишь, а при деле… дескать, висишь – и от тебя происходит счастье! Тогда она будет уважать тебя, эта Синтетическая Ниточка, – и больше никогда даже и не произнесёт слова «счастье»!

– Не делаю, – ответил Камушек-с-Круглой-Дырочкой и, не дожидаясь следующего вопроса, признался: – Потому что не знаю, как его делать!

А Синтетическая Ниточка со вздохом ответила:

– М-да… никто не знает, как его делать, это счастье!

И вдруг улыбнулась – причём настолько кроткой улыбкой, что Камушек-с-Круглой-Дырочкой засомневался, вправду ли она синтетическая… Синтетические так вроде не улыбаются.

Новая Ниточка ни разу не упрекнула его в том, что он не делает счастья.

Она ни разу не напомнила ему, что он не делает счастья.

И даже самого этого слова – «счастье» – ни разу не произнесла.

Вот как странно…

Годы шли, а совесть мучила Камушек-с-Круглой-Дырочкой всё сильнее и сильнее. Синтетическая Ниточка не перетёрлась, но в один ужасный день развязалась: синтетические ниточки невозможно завязать накрепко – в этом их слабость!

Быстрой серебристой струйкой она скользнула вниз, успев шепнуть: «Я люблю тебя», – и навсегда исчезла.

А Камушек-с-Круглой-Дырочкой повесили на новую ниточку.

Потом – ещё на одну, и ещё на одну, и ещё…

Накануне какой-то следующей ниточки он сказал:

– Выбросьте меня. Я не умею делать счастье. Я просто так всю жизнь провисел на шее. Найдите себе другой камушек – настоящий! Который умеет делать счастье.

И услышал в ответ:

– Ты и есть самый настоящий. Спасибо тебе за такую счастливую жизнь.

И тогда Камушек-с-Круглой-Дырочкой удивился, как же это, оказывается, просто – делать счастье.

Самая нужная вещь

– Давай купим ещё и клей, – сказал Дедушка Внуку. – Клей – самая нужная вещь.

Так Тюбик-с-Клеем узнал, что он самая нужная вещь. А когда кто-нибудь узнаёт о себе такое, ужасно трудно не возгордиться.

И Тюбик-с-Клеем возгордился.

– Я – самая нужная вещь! – заявил он, едва появившись на письменном столе.

– Очень приятно, – послышалось в ответ. – А мы – Карандаши.

– А я Ластик, – отрекомендовался неказистый кусочек резины.

– Надеюсь, вы нужные вещи? – подозрительно посмотрел на соседей Тюбик-с-Клеем. – Чем вы занимаетесь?

– Мы пишем и рисуем, – хором ответили Карандаши.

– А я стираю написанное и нарисованное, – отозвался Ластик.

Тюбик-с-Клеем немножко подумал и заключил:

– Вы совершенно ненужные вещи. Если сначала что-то написать или нарисовать, а потом это взять и стереть, – что же получается? Пустое место получается. – И, отвернувшись от Карандашей с Ластиком, он перестал разговаривать с ними.

– Идите к нам! – крикнули ему с дальнего конца стола. – У нас весело!

– А вы – нужные вещи? – поинтересовался Тюбик-с-Клеем. – Каковы ваши занятия?

– Я даю свет! – не без гордости ответила Лампа-на-Одной-Ножке.

– А я выключаю свет! – отозвался её лучший друг, Чёрный Выключатель.

– М-да… – озадачился Тюбик-с-Клеем. – Сдаётся мне, что и вы совершенно ненужные вещи. Ведь если сначала включить свет, а потом его взять и выключить – что же остаётся? Пустое место остаётся. – И, сказав это, Тюбик-с-Клеем отвернулся от растерявшихся соседей.

Спустя некоторое время в комнате не осталось ни одного предмета, о котором Тюбик-с-Клеем не сообщил бы всем присутствовавшим: «Это совершенно ненужная вещь». И комната погрузилась в молчание, потому что каждый осознал полную свою ненадобность. А Тюбик-с-Клеем поглядывал на всех с высоты письменного стола, чувствуя себя единственной нужной вещью среди всего этого бесполезного хлама.

– Скоро вы узнаете, что такое по-настоящему нужная вещь, – пообещал Тюбик-с-Клеем. – Это когда я начну склеивать разные разности. Предположим, у книги, которую читает Дедушка, оторвётся обложка или у тапочки, которую носит Бабушка, оторвётся подошва, – вот тогда-то все в доме сразу же и обратятся ко мне. Я могу соединить всё, что распалось, – представляете, как это важно!

А ещё некоторое время спустя у книги, которую читал Дедушка, и в самом деле оторвалась обложка. Её смазали клеем – и обложка приклеилась. На другой день у тапочки, которую носила Бабушка, как назло, оторвалась подошва. Подошву быстро поставили на место – и опять с помощью клея. Конечно же, после этого все убедились, что Тюбик-с-Клеем – по-настоящему нужная вещь. Тогда к нему стали обращаться «Ваше Величество» и умолкать, когда Тюбик-с-Клеем начинал говорить.

Однажды через открытую форточку в комнату залетела Музыка. Она была такой прекрасной, что все заслушались и заулыбались. Только Музыка погостила совсем недолго – и скоро начала собираться в путь.

– Куда же Вы? Побудьте с нами, дорогая Музыка! – обратился к Музыке Дедушка. – Вы так прекрасны!

– Да, останьтесь, милая Музыка! – подхватила Бабушка.

Но Музыка только грустно улыбнулась и улетела в другое место, где у неё, наверное, тоже были важные дела. Больше она не прилетала, и как-то раз, сидя вечером в кресле, Бабушка пожаловалась Дедушке:

– С тех пор как улетела Музыка, всё в нашем доме расклеилось.

– Расклеилось, – согласился Дедушка.

– Пустяки! – воскликнул Тюбик-с-Клеем. – Сейчас я начну работать и склею всё, что расклеилось. Покажите, что именно склеивать!

Однако Дедушка с Бабушкой только развели руками и сказали:

– Ах, милый Тюбик, этого не склеишь… Если кто-то и мог бы это склеить, то только Музыка.

– Музыка? – удивился Тюбик-с-Клеем. – Разве я хуже Музыки?

Дедушка с Бабушкой ничего не ответили ему… да и объяснишь ли Тюбику-с-Клеем, что на самом-то деле людям нужна только Музыка – одна лишь Музыка и ничего больше?

Странно, но с этого вечера Карандаши, Ластик, Лампа-на-Одной-Ножке, Чёрный Выключатель и все остальные обитатели комнаты вдруг перестали называть Тюбик-с-Клеем «Ваше Величество» и – совсем уж непонятно почему – продолжали вести свои беседы даже тогда, когда он начинал говорить.

Узенькая полоска света

Что речь у нас пойдёт об Узенькой Полоске Света, вы уже и так поняли – даже если не поняли пока, какая это такая Узенькая Полоска Света… когда у света вроде и полосок-то нет. Ведь свет – он не тигр и не тельняшка!

Полосок-то, может быть, и нет, но вот одна полоска точно есть. Она появляется, если, например, входную дверь не закрыть, а только прикрыть: тогда-то и поселяется в щёлочке Узенькая Полоска Света, проникающая с улицы…

И скучные люди говорят: закройте, наконец, говорят они, эту проклятую дверь – сквозит! Или: закройте, наконец, эту проклятую дверь – свет прямо в глаза бьёт! Хотя тут, конечно, явное преувеличение: узенькие полоски света существуют не для того, чтобы сквозило или чтобы свет в глаза бил, а совсем наоборот: узенькие полоски света существуют для того, чтобы манить.

Только не все ещё, к сожалению, знают, что такое манить. А манить между тем – это притягивать и обещать…

– Вы, Узенькая Полоска Света, сами научились манить – или на курсы какие-нибудь ходили? – спрашивала Узенькую Полоску Света одна Форточка, которая манить не умела, а умела только помещение проветривать.

– Нет, я ни на курсы не ходила, ни сама не училась – у меня это просто так получается! Я возникаю в щёлочке – и маню.

– И куда же Вы маните? – подозрительно интересовался Плинтус, которому почему-то не нравилось само слово «манить»: слово это не вызывало в нем никаких полезных представлений.

– Ах, я не знаю… просто маню – и всё, – откликалась Узенькая Полоска Света, кротко улыбаясь.

– И… идут за Вами? – удивлялся Плинтус.

– Кто идёт, а кто нет, – честно отвечала Узенькая Полоска Света и – манила.

Плинтус не любил Узенькую Полоску Света: когда она появлялась в щёлочке, он просто весь выгибался от неприязни. Его и вообще-то раздражало, когда дверь не закрывали, потому что снаружи всегда неслась какая-нибудь пыль, которая обожала забираться под него и там находиться. Из-за этого пол начинали мыть – и потом Плинтусу приходилось лежать мокрому и сохнуть, что довольно противно! Ну и древесина, понятное дело, портилась: Плинтус даже треснул в одном месте. А всё потому, что Узенькой Полоске света угодно было поселяться в щёлочке и – манить!

– Вам не кажется, – обращался Плинтус к Порожку, – что это какое-то до ужаса глупое занятие – манить? Манить – и даже не знать куда!

– Нет, – откликался Порожек, который тоже умел манить, но не так хорошо, как Узенькая Полоска Света. – Если знать, куда манить, то это уже называется не манить… это уже называется приглашать, потому что приглашают всегда в определённое место. Странно было бы сказать: «Я приглашаю Вас» – и не добавить, куда именно! Если этого не добавить, то получится, что никуда и не пригласили. А манить можно просто так… Вы разве не слышали выражения «Меня манит неизвестное»?

– Не слышал! – огрызался Плинтус, хотя, конечно же, слышал, это он притворялся, что не слышал.

– Мне кажется… если бы я постаралась, я тоже могла бы начать манить, – признавалась Форточка. – И ещё мне кажется, что мне бы это нравилось – манить!

«Они тут сумасшедшие все! – злился про себя Плинтус. – Вот соберу чемодан… и уеду на север! Там двери всегда закрывают – и понимают: двери существуют для того, чтобы их закрывать. А тут, в этой дурацкой южной местности, все двери полуприкрыты! Вот на днях вошла в комнату какая-то совершенно посторонняя собака и нагадила на меня. Так потом пришлось даже бензином меня оттирать… до сих пор иногда чихаю! Нет, уеду. Уеду на север. Вот только чемодан соберу».

У Плинтуса, конечно, чемодана никакого не было: у плинтусов и вообще чемоданов не бывает, поскольку им в чемоданах хранить нечего! Про чемодан же Плинтус себе нарочно говорил – чтобы получалось, будто ему перед отъездом ещё кое-какие дела сделать надо. Говорил он себе это часто и в конце концов даже сам начал верить, что ему сначала чемодан собрать надо, а только потом – ехать.

В один особенно светлый летний вечер, когда дверь, как всегда, стояла полуприкрытой, Узенькая Полоска Света опять поселилась в щёлочке и принялась манить. Порожек, кстати, тоже ей помогал чем мог. А Форточка смотрела на них и тихонько завидовала: как она ни старалась манить, по-настоящему это у неё не получалось. Единственным, кого ей до сих пор худо-бедно удавалось манить, был толстый чёрный кот, который иногда с тоской смотрел в направлении форточки, как бы желая выскочить на улицу, но был такой ленивый, что всегда откладывал…

А вот Порожек и особенно, конечно, Узенькая Полоска Света – те манили как полагается! Причём настолько сильно манили, что дети давно уже выскользнули из своих кроваток и тихонько прокрались на улицу через щёлочку. Увидев это, мама и папа неслышно отправились за ними – через ту же щёлочку, а потом даже бабушка и дедушка не удержались: Узенькая Полоска Света, оказывается, манила и их!

Но если бы только их! Даже толстый чёрный кот не устоял – и Форточка, манившая его изо всех сил, разочарованно вздохнула, увидев, как ленивец с трудом выволакивает свою тяжёлую тушу за дверь… Сразу после кота решился выпорхнуть из своей клетки – тоже, наверное, обнаружив в дверце какую-нибудь щёлочку, – сине-зелёный попугай. А потом произошло и вовсе невероятное: выпрыгнув из аквариума, отправились на улицу рыбки – стройной колонной и крепко держась друг за друга плавниками! Промаршировали в направлении двери стулья – щёлочка становилась всё шире и шире, проковыляли столы, пару раз осторожно топнул и тоже отправился в путь диван, а за ним протиснулся в дверь, оставив её нараспашку, и сам платяной шкаф. Вот уже в дверном проёме видны были очертания ванны, раковины, газовой плиты…

Скоро в квартире не осталось никого и ничего, кроме пола и стен да усталой старинной картины, изображавшей битую дичь. Но даже битая дичь, подумав-подумав, тряхнула всё-таки молодостью – и унеслась в дверной проём, подхватив по пути тяжёлую золочёную раму.

– Я так и знал! – сам себе сказал Плинтус. – К этому всё шло. Когда манят – особенно неизвестно куда, – ничем хорошим дело не кончается.

Оглядев пустую квартиру, Плинтус вздохнул, выгнулся покруче – так, что все гвоздики повылетали, – и, даже не собирая чемодан, отправился на вокзал. Пора было уезжать отсюда на север, где всегда закрывают двери и где понимают: двери существуют для того, чтобы их закрывать. За-кры-вать.

История тропического растения

Одно из семечек в пакетике под названием «Семена» было совершенно непохоже на все остальные – те, из которых должны были произрасти астры. А вот что должно было произрасти из этого семечка, оставалось только гадать. Но уж, конечно, не астра. Было оно ярко-красного цвета, а по форме походило на пулю.

– По-видимому, из него произрастёт какой-нибудь тропический цветок, – сказали в саду и отвели под это семечко отдельную грядку.

Устроившись на отдельной грядке, оно тут же начало кашлять и чихать, жалуясь на плохую погоду:

– До чего же неблагоприятные условия для произрастания! Может быть, какие-нибудь астры это и устраивает, но только не меня. Я, конечно же, сейчас простужусь окончательно, я ведь растение тропическое!

– Простите, а какого Вы будете цвета? – осмелилось спросить самое бесстрашное из семечек будущих астр.

– Я пока не решило… Выберу себе что-нибудь поярче: скажем, красный с чёрным и жёлтым. И побольше золота: это всегда украшает.

– Ах, какое великолепие… – принялись шушукаться семена астр. – Наверное, в нашем саду никто ещё не видывал ничего подобного!

– Кстати, – некстати поинтересовалось Тропическое Растение, – а кто тут до меня был самый яркий?

– Ходят слухи, что один гладиолус, – наперебой затараторили семена. – У него такое имя, что никому ещё не удалось с первого раза выговорить! Правда, в его окраске нету как будто ничего золотого…

– Он беден? – с ужасом спросило Тропическое Растение.

– Пожалуй, да, – отвечали семена.

– Как это неприлично! – прочувствовало ситуацию Тропическое Растение. – Все мои родственники из жарких стран страшно, страшно богаты… Откуда же он, этот бедняга?

– Кажется, из Голландии…

– Из Гола-а-андии? – Тропическое Растение некоторое время помолчало и потом с горечью произнесло: – Голландия – это такая провинция, чтобы не сказать дыра! У меня на родине даже не слышали про Голландию.

Тем временем семена начали пускать ростки.

– Взгляните! – воскликнул один простодушный росток. – Какое приятное совпадение: росток нашего заморского гостя так напоминает нас! Выходит, что и тропические растения начинаются с того же, с чего и мы?

Тропическое Растение приосанилось и заявило:

– Дело не в том, с чего начинается растение, а в том, чем оно заканчивается.

И тут все ростки зашикали на простодушного соседа, который, между прочим, так и не понял почему.

…К концу лета каждый обычный росток увенчался хорошеньким цветком: один розовым, другой лиловым, третий жёлтым. И кто бы ни пришёл в сад, всякий восхищался:

– Что за астры! Просто чудо!

Астры страшно смущались от похвал: они-то знали, что настоящее чудо ещё впереди. То-то обомлеют гости, увидев Тропическое Растение! Жаль только, что оно так медленно растёт и до сих пор не зацвело…

– Извините меня, пожалуйста, – обратилась как-то к Тропическому Растению Сиреневая Астра – та самая, что получилась из простодушного ростка, – но я прямо умираю от любопытства, хоть и знаю, насколько оно предосудительно! Скоро ли мы, наконец, увидим Ваш цветок? Очень не хотелось бы увянуть прежде, чем это произойдёт!

– Вместо того чтобы торопить меня, – проворчало Тропическое Растение (в последнее время у него совсем испортился характер), – отодвинулись бы лучше от света. Вы мне полнеба загородили, а ещё и понукаете! Может быть, я в этом году вообще откажусь от идеи цветения.

Астры опять зашикали на простодушное сиреневое существо, которое и на сей раз не поняло, в чём дело: Тропическое Растение находилось так далеко в стороне, что было совершенно неясно, как кто-то из них мог бы загородить от него полнеба…

Между тем становилось прохладно. Астры начинали уже шмыгать носами, боясь расчихаться в присутствии Тропического Растения: если им холодно, то каково же ему, горемычному! Но Тропическое Растение и само жалело себя сильнее всех.

– Поместят в толпу уродов и идиотов, – то и дело доносилось с отдельной грядки, – а потом ждут чудес!

– Неужели мы так никогда и не увидим этого великолепия? – теряя надежду, шептались между собой сильно пожухшие теперь Астры.

А в середине сентября случилось самое страшное: хозяин сада подошёл к грядке с Тропическим Растением и вдруг расхохотался:

– И это – всё? – спросил он сквозь смех, разглядывая долговязый зелёный прут без листьев. – Надо же было мне не угадать в красном семечке такой роскошный сорняк!

Тропическое Растение немедленно увяло от злости, Астры же хором разрыдались: хозяин сада, конечно же, ошибся, и никакой это был не сорняк… Несколько дней оплакивали они кончину заморского цветка, потом устроили ему пышные похороны, возвели огромный памятник, а на памятнике золотыми буквами написали:

ТРОПИЧЕСКОЕ РАСТЕНИЕ.

И выстроились с двух сторон в почётном карауле.

Споры на шкафу

Три бенгальских огня лежали на шкафу. Все давным-давно забыли про них, а шкаф был высокий – и, уж конечно, с пола трудно было разглядеть, лежат там на шкафу три бенгальских огня или нет. Да и кто вообще знает, что у нас на шкафу лежит, чего не лежит. Может быть, там такое лежит… закачаешься!

А бенгальские огни – они ведь тоненькие совсем, незаметные. Их только раз в году и замечают по-настоящему: на новогоднем празднике, в самом конце декабря. Тогда они горят так ярко! Но… то ли слишком много бенгальских огней было куплено к давно минувшему празднику, то ли просто выпали эти три из коробки, когда коробка стояла на шкафу, – так или иначе, теперь они никому были не нужны.

– Это хорошо! – любил повторять Правый Бенгальский Огонь: именно он всегда начинал все разговоры, а так как он лежал справа, считалось, что он один и бывает прав. – Это очень хорошо. Мы остались живы. Все наши братья сгорели в новогоднюю ночь – и их история закончена. Нас же с вами, дорогие мои, ждёт блестящее будущее.

– А что хорошего в том, что мы не сгорели вместе с ними в новогоднюю ночь! – вздыхал обычно Левый Бенгальский Огонь: будучи левым, он, понятное дело, никогда не считался правым, что бы ни говорил. – Мы отсыреем здесь и уже ни на что не будем годны. Какое там блестящее будущее? Лучше бы у нас было блестящее прошлое!

И Левый Бенгальский Огонь сокрушённо вздыхал, а Правый в ответ на его слова всегда морщился, подозревая в словах этих большую опасность: опасность ведь чаще всего появляется слева.

Средний Бенгальский Огонь никогда не участвовал в разговорах на шкафу – он только и произносил, что «м-да» в ответ на заявления своих собратьев. Вот и сейчас сказал:

– М-да…

«М-да» – и ничего больше. Поэтому Правый Бенгальский Огонь подумал, что Средний согласился с ним, а Левый – что с ним, и, как всегда бывало, спор прекратился. Правый Бенгальский Огонь остался при своём мнении: прекрасно остаться живым, когда все погибли. Левый – при своём: ужасно остаться в живых, когда все погибли.

Но вот в один – прекрасный, как сказал бы Правый Бенгальский Огонь, или ужасный, как сказал бы Левый… а мы просто скажем: в один какой-то день залетел на шкаф, неизвестно откуда, Тонкий Солнечный Луч.

– Привет! – кивнул он, присаживаясь рядом с тремя бенгальскими огнями. – Лежим?

– Лежим! – весело откликнулся Правый Бенгальский Огонь.

– Лежим… – уныло откликнулся Левый.

– М-да, – по обыкновению сказал Средний.

– И долго лежим? – поинтересовался Тонкий Солнечный Луч.

– Всю жизнь, – с гордостью отчитался Правый Бенгальский Огонь и, в свою очередь, спросил: – А ты тоже бенгальский огонь?

– Пожалуй, – ответил Тонкий Солнечный Луч, осматриваясь по сторонам. – Однако пыльно у вас тут. – Он чихнул. – Да-а, занесло же меня… Вон, смотрите, мой брат бегает по хрусталикам люстры и зажигает их. А тот, маленький, ест варенье из чашки, видите? – Тонкий Солнечный Луч поёрзал по поверхности шкафа. – И чего это я сюда прилетел?

– Здесь ты сохранишься, – серьёзно возразил Правый Бенгальский Огонь. – А братья твои – погибнут: этот сорвётся с люстры и разобьётся, маленький же просто утонет в варенье, вот и всё. Но тебя ждёт блестящее будущее. Как, впрочем, и нас.

– Пропадёшь ты тут с нами, – не согласился Левый Бенгальский Огонь. – Ни по люстре не поскачешь, ни варенья не поешь – отсыреешь и погаснешь. Подумай: ведь у тебя, по крайней мере, могло бы быть блестящее прошлое.

– М-да… – сказал Средний Бенгальский Огонь.

– Интере-е-есный разговор! – рассмеялся Тонкий Солнечный Луч. – И часто вы его ведёте?

– Всю жизнь! – Ни Правый Бенгальский Огонь, ни Левый не поняли, что в этом смешного.

– Ну тогда ладно… Вы тогда решайте, что лучше, гореть или не гореть, а мне пора. – Тонкий Солнечный Луч ещё раз огляделся по сторонам и пробормотал: – Хм, блестящее прошлое, блестящее будущее… Их нет у того, у кого нет настоящего!

И, ещё раз чихнув на прощание, он соскользнул вниз: скакать по люстре и поедать варенье.

Трём бенгальским огням стало темно без него. И почему-то вдруг они тоже зачихали – один за другим. Начихавшись вдоволь, Правый Бенгальский Огонь сказал:

– Странный это был бенгальский огонь… Настоящее! Что такое настоящее? Всего-то навсего шаг в блестящее будущее.

– Всего-то навсего шаг из блестящего прошлого! – поправил Левый Бенгальский Огонь.

А Средний ничего на этот раз не сказал – даже своего обычного «м-да».

– Почему ты молчишь? – воззрились на него Правый и Левый.

– Я больше так не могу! – воскликнул тот. – Здесь пыльно, темно, душно…

И он вспыхнул – мгновенно, сам по себе! – и весело посыпались со шкафа ослепительные трескучие искры.

И тотчас же ещё два снопа золотых искр полетели вниз: это вспыхнули по вине Среднего Бенгальского Огня Правый и Левый – ах, какой начался фейерверк! И дети запрыгали, заплясали в лучах этого фейерверка, думая, что снова пришёл Новый год.

А три бенгальских огня сгорели за одну минуту, так и не успев сказать больше ничего умного, зато успев, может быть, понять, что же это всё-таки такое – настоящее.

Белокрылый ангел с Кокосовых островов

Возмущались все: и Ослепительно Хрустальная Пепельница, и Утончённый Стаканчик-с-Карандашами, и Простенькая Папка-с-Завязочками, и особенно – четыре тома «Толкового Словаря Живого Великорусского Языка» Владимира Ивановича Даля…

Правда, возмущались они не сказать чтобы справедливо, ведь это они сами вызвали Гусиное Перо на разговор! А с другой стороны – как было не вызвать? Оно и в самом деле выглядело таким смешным: порядком истрёпанное и несколько даже изгрызенное, Гусиное Перо постоянно несло какую-то чушь, над которой можно было хохотать до упаду, – и хохотали, конечно.

Началось же всё с пустяка.

– Хорошо бы сейчас махнуть куда-нибудь отсюда, – мечтательно произнёс Первый Том «Толкового Словаря Живого Великорусского Языка» Владимира Ивановича Даля, где под буквой «А» были, между прочим, помещены сведения об архипелагах и объяснялось такое замечательное слово, как «айда».

– Хорошо бы! – подхватило Гусиное Перо. – На Кокосовые Острова…

– Это на какие же такие Кокосовые острова? – подозрительно спросил Второй Том «Толкового Словаря Живого Великорусского Языка» Владимира Ивановича Даля, в котором ничего не было сказано про Кокосовые острова, хотя как будто содержались все слова на букву «К».

– Далёкие Кокосовые Острова, – вздохнуло Гусиное Перо. – Там живёт Ангел.

– Ангел нигде не живёт, – возразил Первый Том «Толкового Словаря Живого Великорусского Языка» Владимира Ивановича Даля, в котором среди слов на букву «А», разумеется, было и слово «ангел». – Потому что ангела в реальности не существует.

– Я ничего не знаю про реальность, – честно призналось Гусиное Перо, – но про Кокосовые Острова знаю много… Там живёт Ангел. Я его там видело.

Утончённый Стаканчик-с-Карандашами расхохотался:

– Насколько мне известное, любезнейшее, Вы вообще ничего не видели дальше птичьего двора. Вас, извините за подробность, вытащили из-под хвоста гуся, где Вам, собственно, и место. Что же касается Кокосовых островов, то это крохотный архипелаг в северо-западной части Индийского океана. Плотность населения там – от пятидесяти до ста человек на один квадратный километр. Заметьте: человек, а не ангелов! Это малайцы и чамы. Там преобладают влажные тропические леса и водятся широконосые обезьяны и летучие мыши-вампиры. Вампиры – а, опять же, не ангелы!

Дело в том, что Утончённый Стаканчик был полон карандашей, которыми только недавно раскрашивали контурную карту, благодаря чему он и располагал всеми необходимыми сведениями о Кокосовых островах.

Настольное общество дружно зааплодировало, а Гусиное Перо совсем растерялось от такого количества сведений и надолго умолкло.

Спустя несколько дней Ослепительно Хрустальная Пепельница, сверкнув острой гранью, спросила:

– Господин с птичьего двора, как там насчёт Кокосовых островов?

– Насчёт Кокосовых Островов… – смутилось Гусиное Перо. – Насчёт этого крохотного архипелага в северо-западной части Индийского океана – с плотностью населения от пятидесяти до ста малайцев и чамов на один квадратный километр, с влажнотропическими вечнозелёными лесами, где водятся широконосые обезьяны и вампиры… Там живёт Белокрылый Ангел…

Гусиное Перо не успело продолжить – Белокрылый Ангел был встречен хохотом и улюлюканьем. Хохотали и улюлюкали все: и Ослепительно Хрустальная Пепельница, и Утончённый Стаканчик-с-Карандашами, и Простенькая Папка-с-Завязочками, и особенно – все четыре тома «Толкового Словаря Живого Великорусского Языка» Владимира Ивановича Даля… И даже Носовой Платок, небрежно брошенный кем-то на письменный стол. Ах это глупое, глупое Гусиное Перо! Чего оно только не придумает…

А в один не совсем прекрасный день, когда Гусиное Перо в очередной раз завело песню про Белокрылого Ангела с Кокосовых Островов, Простенькая Папка-с-Завязочками не выдержала и сказала:

– Да хватит Вам с Вашим Белокрылым Ангелом! Не были Вы ни на каких Кокосовых островах, это ясно как день.

– Оно и вообще нигде не было, – поддержал Простенькую Папку-с-Завязочками Третий Том «Толкового Словаря Живого Великорусского Языка» Владимира Ивановича Даля, в котором под буквой «П» содержалось, между прочим, и слово «путешествие».

– Чучело! – неизвестно зачем сказал Четвёртый Том «Толкового Словаря Живого Великорусского Языка» Владимира Ивановича Даля Гусиному Перу: может быть, просто затем, чтобы как-то использовать свой словарный запас.

И почти месяц настольное общество издевалось над Гусиным Пером – причём страсти беспрерывно подогревались, потому что оно продолжало стоять на своём, еле слышно бормоча нелепые свои истории про Белокрылого Ангела с Кокосовых Островов. А это, конечно, раздражало всех: и Ослепительно Хрустальную Пепельницу, и Утончённый Стаканчик-с-Карандашами, и Простенькую Папку-с-Завязочками, и особенно все четыре тома «Толкового Словаря Живого Великорусского Языка» Владимира Ивановича Даля… И даже Носовой Платок, который так и забыли на письменном столе.

А потом в доме зашаркал Веник, заёрзала Тряпка, из кухни запахло пирогами с вареньем. Семья встречала Дедушку, возвращавшегося из дома отдыха. К его приезду хорошо подготовились и встретили его с любовью. После чая все разошлись спать, а Дедушка отправился к письменному столу, сунул в карман Носовой Платок и взял в руки Гусиное Перо. Он всегда писал Гусиным Пером – такая уж у него была причуда.

Обмакнув Гусиное Перо в Молчаливую Чернильницу и достав с полки наполовину исписанную тетрадь, Дедушка вздохнул и начал с нового абзаца:

«Итак, Белокрылый Ангел летал над Кокосовыми Островами…»

Он был страшный выдумщик, этот Дедушка!

Разговоры на ёлке

Можете не сомневаться: эта срубленная где-то далеко в лесу и немолодая уже Ель знала, что такое жизнь, и знала, что жизнь прекрасна. А потому ей нисколько не льстила роль избранницы, которой полагалось блистать на самом великолепном из праздников года. Она спокойно слушала перезвон стеклянных и перешёптывание картонных игрушек, висевших на её ветвях: их непрерывная похвальба не вызывала у неё ничего, кроме улыбки.

Огромный Сиреневый Шар медленно и церемонно поворачивался на шнурке – в нём отражались комната и дети, танцующие свой простой танец.

– Вот сколько во мне детей! – поминутно восклицал Сиреневый Шар. – В прошлом году их было не в пример меньше – и они, помнится, не были так красиво одеты, как теперь. В прошлом году вообще всё было гораздо хуже. Меня тогда довольно плохо укрепили на ветке, и я просто запретил себе вращаться: ужасно боялся упасть! Расстаться с такой жизнью, как у меня, было бы непростительной глупостью: поверьте, мне совсем не хочется походить на воздушные шары-однодневки! Они хоть и гораздо больше, и летать умеют, да всё равно лопаются каждую минуту… А я уже который год занимаю на ёлках самый высокий пост и должен беречь себя: без меня никакого праздника не будет!

– И без меня не будет! – подхватывала Картонная Хлопушка. – Во мне все семь цветов радуги – и я, конечно, очень украшаю праздник. Может быть, у моих родственниц, хлопушек с конфетти, более шумная жизнь, но век их так недолог! Бедняги: вот одна хлопнула, вот другая… бух, бух – и кончено. А потом дети выбрасывают пустые гильзы в мусорное ведро и забывают о том, как цветные кружочки осыпали гостей. Меня же вешают на ёлку каждый божий год – и я уже столько праздников на своём веку перевидала, что просто тошно!

Тут Картонная Хлопушка заплясала на шнурке: она была совсем пустая внутри и потому очень лёгкая.

– А я и вспомнить не могу, сколько их всего было – праздников этих! Меня с незапамятных времён вешают и вешают на ёлку. – Стеклянная Сосулька потупилась, как бы в смущении. – Вчера, когда меняли шнурочек, на меня просто не могли наглядеться: какая я тонкая, длинная и серебристая! Мне очень жаль настоящие сосульки на улице: они, конечно, покрупнее и висят на более видных местах… но они тают! Представляете себе, какой ужас! Растаешь – и никто о тебе не вспомнит… Всё-таки быть стеклянной гораздо, гораздо надёжнее.

– Конечно надёжнее! – откликнулась Слюдяная Бабочка. – Я хоть и не из стекла, а всего-навсего из слюды, но тоже не нарадуюсь, что мне не надо порхать с цветка на цветок в поисках пищи. Может быть, оно и увлекательно – порхать, но ведь сколько опасностей! Того и гляди поймают сачком… В прошлом году, когда меня повесили рядом со свечой, я и то чуть не умерла от страха: всё боялась вспыхнуть – а на лугу… там смотри в оба! И потом, настоящих бабочек, их на сколько хватает? На одно лето. Я же помню ещё те времена, когда родители, чьи дети сегодня отплясывают внизу, сами вовсю отплясывали… Слюда – тоже прочный материал.

Слушая эту стеклянную, картонную и слюдяную похвальбу, Ель только тихонько покачивала ветвями. Она-то знала, что такое жизнь, и знала, что жизнь прекрасна.

– Да-а-а, – с ленцой протянула Стеклянная Сосулька, ловя какой-то случайный отблеск свечи, – а вспомните, сколько ёлок было на нашем веку, друзья мои! И все осыпались, все исчезли, все пропали.

– Между прочим, – в никуда сказала Картонная Хлопушка, – давно уже изобрели нейлоновые ёлки, вот они служат долго! Каждый год такую ёлку разбирают и складывают в коробку. А к следующему празднику достают опять – и тогда она снова появляется в доме на самом почётном месте.

– Дорогая Ель! – участливо обратился к Ели Сиреневый Шар. – Скажите, Вы очень несчастны?

Ель сначала хотела только качнуть ветками, но неожиданно для себя произнесла:

– Почему же несчастна? Я счастлива!

Игрушки с недоумением переглянулись, а она продолжала:

– Видите ли, я знаю, что такое жизнь, и знаю, что жизнь прекрасна. Она прекрасна именно потому, что так хрупка, так недолговечна… Скоро, например, кончится этот праздник, самый великолепный из праздников года, а вместе с ним кончится и моя история. Но то, что моя история имеет конец, как раз и делает меня счастливой. И я говорю себе: запомни этот праздник, он единственный в твоей жизни – такого никогда прежде не было и никогда больше не будет. Запомни каждую мелочь: она неповторима…

Игрушки переглянулись снова: им всё-таки казалось, что Ель очень несчастна.

– А сейчас, – вздохнула она, – простите меня. Я, к сожалению, не могу больше разговаривать: дорога каждая секунда – я ни одной из них не хочу пропустить даже за приятной беседой. Желаю вам… желаю вам, чтобы с вами аккуратно обращались. – И Ель улыбнулась, расправив ветви.

Праздник между тем на сегодня заканчивался. Детей отправили спать, да и взрослые уже поклёвывали носами.

А ночью из большой комнаты, где стояла Ель, вдруг раздался лёгкий звон, которого не услышал никто из спящих. Это Сиреневый Шар, собрав все свои силы, прянул к потолку, но не долетел и, сорвавшись, с хохотом раскололся о паркет. Картонная Хлопушка, улыбаясь как дура, напыжилась и оглушительно хлопнула, оставив в воздухе еле ощутимый запах пороха. А Стеклянная Сосулька начала таять и истаяла вся, образовав внизу на паркете крохотную прозрачную лужицу.

Вот и Слюдяная Бабочка со счастливым смехом выпорхнула в открытую форточку – и её закружила и унесла куда-то пурга…

Кухонный кран

Кухонный Кран долго уже прожил на свете и много чего на своём веку перевидал. Были времена, когда мыли под ним прекрасные тонкие чашки – и у каждой внутри цвёл небольшой синий цветок на зелёном стебле, а на донышке с обратной стороны по-японски или по-китайски – одним словом, иероглифами – написано было такое, что у знатоков голова кружилась…

М-да, были времена.

Но времена проходили – и на глазах у Кухонного Крана прекрасные-тонкие-чашки-с-небольшим-синим-цветком-на-зелёном-стебле-внутри разбились одна за другой, выронив цветки свои кто в раковину, а кто просто на пол. И тогда под Кухонным Краном начали мыть менее прекрасные и менее тонкие чашки, у которых не было никаких цветков внутри, но была хотя бы золотая полоска – сияющий обруч. Впрочем, разбились и эти чашки – и обручи укатились, укатились, укатились… бог весть куда.

Следующие чашки оказались совсем простенькими – и внутри у них не было ничего. Но Кухонный Кран всё равно по привычке заглядывал внутрь, вздыхая о небольшом синем цветке на зелёном стебле или хотя бы о золотой полоске, – нет, пусто было внутри: иногда только к донышку прилипало две-три чаинки, да что ж на них смотреть!

Так и шла жизнь: менялись чашки, менялись тарелки, ножи, вилки, ложки и ложечки. Менялись люди. Нежная рука бабушки с ровными белыми ноготками уступила место нервной руке её дочки с длинными розовыми ногтями – и забылись бабушкины нежности. Рука дочери крепко бралась за вентиль и сильно поворачивала его влево – было не очень приятно, но всё-таки ещё терпимо… А вот плотная и очень беспокойная рука внучки, давно уже подросшей и даже вышедшей замуж, так дёргала, так крутила… Эх, да что говорить! Всё меняется в жизни, всё меняется.

Только одно оставалось на кухне неизменным – Маленькая Картина, в которую Кухонный Кран был влюблён настолько давно, что и вспомнить страшно. На Маленькой Картине стояла светлая вазочка – и в вазочке этой никогда не увядал букетик полевых цветов: ромашки, васильки, клевер…

Кухонный Кран, конечно, в жизни бы не посмел сказать Маленькой Картине, что влюблён в неё, да и посмел бы – что толку? Маленькая Картина висела так высоко и казалась такой недоступной! К чему ей был Кухонный Кран – хоть и новый сперва, хоть и ох какой бравый? Кухонный Кран! Выходец из унылой области сантехники… А теперь – когда Кухонный Кран потускнел, местами облез и стёрлись давно голубой и красный кружки, неброско украшавшие его: голубой кружок – холодная вода, красный – горячая, – теперь он ей и подавно был ни к чему. Да и хрипел он всё чаще, а иногда и подкашливал, причём кашель этот был смешон.

Любой на месте Кухонного Крана давно бы расплакался. Расплакался и он: сколько внучкина рука ни вертела его и ни дёргала, слёзы всё капали и капали в раковину, капали и капали: ах, жизнь, жизнь!..

– Пора бы наконец вызвать слесаря! – вдруг услышал он и сначала испугался, а потом сказал себе:

– Пусть…

Маленькая Картина всё равно висела так высоко на стене и казалась такой далёкой, такой недоступной!

Слесарь не шёл, а Кухонный Кран рыдал уже вовсю – и зарыдал в конце концов так громко, что в полную мощь хлынула из него вода – горячая почему-то. Вода постепенно затопляла кухню, слёзы поднимались выше и выше, ещё выше, ещё… И вот уже достигли они – нет, достиг он! – гордой чужой красавицы – Маленькой Картины со светлой вазочкой и никогда не увядавшим букетом полевых цветов: ромашки, васильки, клевер… В дверь квартиры стучали, но открыть было некому – хозяева ушли в гости.

Рыдал Кухонный Кран – и во всём мире не было никого, кто мог бы его утешить. Да и вернуть ли прекрасные-тонкие-чашки-с-небольшим-синим-цветком-на-зелёном-стебле-внутри, вернуть ли чашки-с-золотой-полоской… и бабушкины нежности!

Сильной волной слёз смыло со стены Маленькую Картину – и поплыла по горячему (горючему!) морю светлая вазочка с никогда не увядавшим букетом полевых цветов, поплыла, словно лёгкая лодка. Ромашки, васильки, клевер… Маленькая Картина качалась на волнах, прекрасная, вечная, неизменная – и, когда самая большая волна вынесла её в открытое море (кажется, Средиземное – какое же ещё!), Маленькая Картина обернулась и крикнула:

– Не плачьте, мой дорогой Кухонный Кран, я всегда любила Вас одного! Прощайте…

Крикнула и – уплыла, потому что в одном знаменитом венецианском музее давным-давно было приготовлено для неё почётное место в самом центре самой главной стены.

Тогда Кухонный Кран перестал плакать и совершенно некстати вспомнил вдруг: «Жизнь коротка, искусство – вечно».

Летающий дом

Летел себе Дом – хороший такой зелёный Дом с весёлой трубой, красной крышей и двумя очаровательными окошками – из которых, как крылья, развевались две занавесочки. Летел и улыбался во всю дверь.

Очень симпатичный Дом.

Этот Дом подыскивал себе Хозяина. Дело было серьёзное, потому что не каждый ведь может быть Хозяином: Хозяином-то быть трудно. А потом нужно, чтобы Дому Хозяин нравился. Вот Дом и смотрел по сторонам: не понравится ли ему кто-нибудь. Но, увы, никто ему особенно не нравился: один был неряха, другой разгильдяй, третий галстук носил голубой…

И Дом устал. А устав, решил: кого первого встречу – тот и будет Хозяином. Потому что без Хозяина Дом сирота! И потому что вообще… хватит!

Тут Дом и увидел какого-то Человека в толстом шарфе вокруг шеи и тонких очках на кончике носа. Дом подлетел к Человеку и, улыбнувшись ему ясной улыбкой, сказал:

– Здравствуйте, хотите во мне жить?

Человек очень подозрительно посмотрел на Летающий Дом и спросил:

– А Вы тёплый?

– Тёплый… – растерялся Летающий Дом и добавил: – Кажется…

– А Вы с удобствами? – опять спросил Человек.

– С удобствами, – ответил Летающий Дом и добавил: – Вроде бы…

Тогда Человек поразмыслил (так он всегда делал) и признался:

– Мне вот интересно знать, почему Вы летаете…

Летающий Дом пожал занавесочками:

– А что?

– Ничего. Просто это странно. Не бывает летающих домов!

– Бывают… – не очень уверенно возразил Летающий Дом.

Тогда Человек закрыл глаза и принялся думать, думать, думать (так он всегда делал)… Летающий Дом ждал очень долго, пока Человек что-нибудь придумает, потом не выдержал и поинтересовался:

– Вы, может быть, уже спите?

– Ничуть не бывало, – через некоторое время ответил Человек. – Я думаю.

– О чём, простите? – заинтересовался Летающий Дом.

– О многом, – сделал вступление Человек и тут же перешёл к основной части: – Например, о том, как вообще можно жить в доме, который летает. Ни у кого из моих знакомых нет такого дома. У всех дома нормальные: они стоят на одном месте. У них есть адрес. У них есть номер. Скажем: город такой-то, улица такая-то, дом номер такой-то… А если я начну жить в Вас – у меня, стало быть, и адреса никакого не будет?

– Стало быть, не будет, – загрустил Летающий Дом.

– Но у всех положительных людей должен быть адрес! – с отчаяньем воскликнул Человек. – Как же я, допустим, смогу пригласить друзей в летающий дом?

– Я так понимаю, что Ваши друзья не умеют летать? – совсем пригорюнился Летающий Дом.

Человек отрицательно и строго покачал головой.

– Стало быть, и Вы, скорее всего, не умеете летать, – заключил Летающий Дом и прикрыл дверь, которая у него было открылась от изумления.

– Конечно не умею, – ответил Человек, почему-то с гордостью.

А Летающий Дом укоризненно покачал трубой и мягко заметил:

– Каждый должен уметь летать. Хотя бы немножко.

– Из чего это следует? – придрался Человек.

– Как – «из чего»? Нет, Вы прямо какой-то… дикий, ей-богу! Если я, Дом, умею летать, значит, и любой другой сумеет. Я ведь как начал летать?..

– Да-да, как Вы начали летать? Это очень любопытно! – оживился Человек.

А Летающий Дом с охотой объяснил:

– Никто во мне, видите ли, не жил, я стоял себе, стоял у дороги… мимо меня ездили машины, ходили люди – и так было каждый день. Представляете, каждый день! Однажды мне от этого стало совсем не по себе, я захотел куда-нибудь улететь, но не знал, умею ли я. И тогда я, знаете, весь подобрался, набрал воздуху полную грудь, оттолкнулся от земли – и ка-а-ак полечу! С тех пор и летаю… – Тут Летающий Дом опять улыбнулся ясной улыбкой.

– Нет, – сказал Человек, подумав (так он всегда делал), – у меня не получится. И вообще, – вдруг добавил он, – если бы я был нормальный положительный дом, я бы не полетел.

– Это как сказать… – уклончиво ответил Летающий Дом.

– И потом… – замялся Человек, – у меня есть жена. И дети: мальчик и девочка. Они могут огорчиться, если их муж и отец внезапно полетит. А мои коллеги сочтут это глупым.

– Ничего, – утешил его Летающий Дом.

– Ну и наконец, – подвёл итог Человек (так он всегда делал), – у меня есть родители: мама и папа. Они часто пишут мне письма. Как же письма найдут меня в Летающем Доме?

– Найдут, – заверил его Летающий Дом. – Письма ведь умеют летать.

– М-да, пожалуй… – в первый раз согласился Человек.

– А где сейчас Ваши дети?

– Да вон – играют в песочнице.

Дети сразу понравились Летающему Дому: у них были светлые головы и зелёные глаза.

– Значит, так, дети… – сконфуженно произнёс Человек, подойдя к мальчику и девочке. – Этот дом предлагает нам в себе жить.

Дети сразу очень обрадовались и захлопали в ладоши: «Мы согласны, согласны!»

– А вас не удивляет, – осторожно спросил Человек, – что это летающий дом?

– Нет! Нет! – закричали дети. – Мы уже видели его, когда он пролетал над нами. Правда, мы думали, он чей-то – и только помахали ему рукой.

– Но как-то это странно с его стороны – летать, – не унимался Человек (так он всегда делал).

– Ничего странного! – воскликнули дети. – Вот смотри: надо так всему подобраться, потом набрать воздуху полную грудь, потом оттолкнуться от земли – и ка-а-ак полететь!

Дети подобрались, набрали воздуху полную грудь, оттолкнулись от земли – и ка-а-ак полетят!

– Подождите меня, – закричал Человек, который очень любил своих детей и боялся отпускать их одних. – Надо ведь ещё за мамой залететь!

И он весь подобрался, набрал воздуху полную грудь, оттолкнулся от земли (так он никогда не делал) – и ка-а-ак полетит!.. Ему было целых сорок два года, и потому он уже не мог летать очень быстро, но полетел как сумел – туда, где ждали его, вися в воздухе, Летающий Дом и Летающие Дети.

История одного рисунка

На листке бумаги была изображена… Впрочем, об этом, наверное, ещё рано: никогда не следует торопиться, особенно в сказках. Торопиться – последнее дело: сказки становятся совсем неинтересными, если сказочник торопится.

Стало быть, поговорим сначала не о самом рисунке, а о тех, без кого никакой рисунок просто невозможен: о Карандаше и Ластике. Вы ведь не станете спорить, что без них ровным счётом ничего не нарисуешь? А значит, Карандаш был прав, когда, полёживая себе на боку, вдруг заявил:

– Без меня никак не обойтись.

Впрочем, и Ластик был прав, когда, высоко подпрыгнув, ответил:

– И без меня никак не обойтись.

Тут бы им и улыбнуться друг другу! Тут бы им и начать рисовать дворцы с высоченными шпилями и прихотливыми балкончиками или сады с причудливыми фонтанами и ажурными беседками, а нет – так сердитых королей в коронах и горностаевых мантиях или капризных принцесс в золотых туфельках, печальных шутов в колпаках с бубенчиками или весёлых слуг в расписных ливреях…

Однако не улыбнулись друг другу Карандаш с Ластиком и не начали рисовать – совсем даже наоборот всё получилось!

Карандаш повёл острым своим носиком туда-сюда и воскликнул:

– Кто это тут говорит глупости?

Тогда Ластик, на сей раз не только высоко подпрыгнув, но ещё и перевернувшись в воздухе, тоже воскликнул:

– Уж если кто тут и говорит глупости, то, во всяком случае, не я!

При этом они очень грозно посмотрели друг на друга, словно были не Карандаш и Ластик, а, например, молоток и топор!

– Интересно, что бы Вы без меня запели, – хмыкнул Карандаш. – Вы только благодаря мне и существуете. Откажись я рисовать, Вам тут вообще делать было бы нечего.

– Это Вы существуете благодаря мне! – Ластик от возмущения не только высоко подпрыгнул и перевернулся в воздухе, но ещё и отскочил чуть ли не на метр… правда, потом сразу же и вернулся назад, чтобы продолжить: – Если бы я захотел, Вашего присутствия никто бы просто не заметил! Я могу стереть всё, что бы ни вышло у вас из-под носика.

– А я опять нарисую.

– А я опять сотру.

– А я опять нарисую!

Понятно, что из такого положения выйти уже довольно трудно.

– А Вы только попробуйте!

– И попробую…

Тут Карандаш вскочил и проворно заскользил по листу бумаги – получилась тонкая линия, линия горизонта. Кому ж непонятно, что почти все рисунки начинаются с линии горизонта? Но, не успев даже полюбоваться тонкой этой линией, Карандаш увидел, как Ластик, пыхтя, ползёт по ней. И линия горизонта – ис-че-за-ет…

– Ах вот Вы какой! – рассвирепел Карандаш. – Ну, держитесь тогда!

И он помчался наперерез Ластику, оставляя за собой острый зигзаг: это Карандаш молнию рисовал.

Едва лишь остриё молнии дотянулось до Ластика, тот пополз вверх и стёр молнию.

Карандаш круто повернул влево и сломался. Его сразу же заточили – и он опять понёсся навстречу Ластику, чертя нервным сколом грифеля две параллельные прямые – лыжню. А Ластик – вы только подумайте! – тут же улёгся на эту лыжню резиновым своим брюхом, поёрзал – и не стало лыжни.

– Вы вредитель! – крикнул Карандаш.

– А Вы пачкун! – крикнул Ластик.

Понятно, что выйти из такого положения было и вовсе уж невозможно.

Война продолжалась.

Вскоре от Ластика остался совсем тонкий резиновый лепесток, а от Карандаша – лишь коротенький огрызок. Однако – где наша не пропадала! – огрызок этот снова во весь опор понёсся по бумаге.

– Прекратите, вы с ума сошли! – лязгнули Ножницы, с омерзением глядя на грязное и бугристое поле боя.

– Пусть, пусть попробует нарисовать свой рисунок! – верещал Ластик.

– Это он пусть попробует стереть мой рисунок! – отвечал Карандаш.

– Как-то даже не очень понятно, о чём вы, – пожали серебряными плечиками Ножницы. – Ведь нет никакого рисунка… есть только листок бумаги, причём весь измусоленный.

Карандаш и Ластик испуганно осмотрелись, потом с ужасом взглянули друг на друга и – опомнились.

– Сейчас будет рисунок! – пообещали они Ножницам.

Но увы и ах… Карандаш успел поставить только точку и тут же сошёл на нет, а Ластику удалось лишь доползти до этой точки – двигаться дальше у него не было сил.

…Погибли, погибли дворцы с высоченными шпилями и прихотливыми балкончиками и сады с причудливыми фонтанами и ажурными беседками… Погибли, погибли сердитые короли в коронах и горностаевых мантиях и капризные принцессы в золотых туфельках… Погибли, погибли печальные шуты в колпаках с бубенчиками и весёлые слуги в расписных ливреях… Всё погибло – из-за нелепой ссоры тех, от кого всего-то и требовалось, что улыбнуться друг другу и начать рисовать!

Поведя серебряными своими плечиками, Ножницы долго смотрели на точку и потом огорчённо спросили:

– Это и есть ваш рисунок? Ну-ну…

* * *

– Это и есть Ваша «История рисунка»? – огорчённо спрашиваете вы меня и спустя некоторое время добавляете: – Ну-ну…

А мне вам, в общем-то, и ответить нечего. Ведь для того, чтобы написать «Историю рисунка», необходимо, чтобы был рисунок. Если же рисунка нет… откуда тогда взяться истории?

Драгоценная минута

– Не теряй драгоценных минут! – сказал кто-то кому-то, и одна из драгоценных минут, а именно данная, услышала это и страшно испугалась: она не предполагала, что её можно потерять!.. Оказывалось – можно.

Тогда Драгоценная Минута, не медля ни секунды, принялась размышлять о том, что будет, если её потеряют…

«Будет ужас!» – решила она. Во-первых, час тогда станет неполным: час без минуты – это не час. Стало быть, ему придётся занимать минуту у другого часа – и тот, следующий час тоже станет неполным – и будет вынужден занять минуту у очередного, следующего за ним часа… и так далее. Всё бы это, может, и не беда – но вот у кого будет занимать минуту Самый Последний Час? Тот, который называется «Двенадцать Часов Ночи»! Ему, вне всякого сомнения, придётся обращаться к новому дню и занимать минуту у него. А последнему дню (который называется иногда «Тридцатое», иногда «Тридцать Первое») – обращаться к новому месяцу, а последнему месяцу (он называется «Декабрь») – к новому году, а новому году – к новому веку, а новому веку – к новому тысячелетию… Что касается нового тысячелетия, то ему, стало быть, ничего не останется, как занять одну минуту у истории всего человечества… и будет тогда у нас ИСТОРИЯ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА БЕЗ ОДНОЙ МИНУТЫ, а уж это совсем никуда не годится!

И, кроме того, занять-то, конечно, легко… да вот чем потом отдавать?

И Драгоценная Минута решила сама внимательно следить за тем, чтобы её не потеряли. Да вот незадача… как только она это решила, у неё сразу же возникло впечатление, что её потеряли! Ибо место, в котором она оказалась, выглядело слишком уж подозрительно: оно напоминало свалку… Здесь лежали какой-то скомканный Обрывок Газеты, истёртая до неузнаваемости Монетка, Огрызок Карандаша и Старая-как-Мир-Конфета. Все они лежали, вообще говоря, молча… но как раз это и было самое подозрительное!

– Вы почему молчите, прошу прощения? – обратилась Драгоценная Минута ко всему обществу сразу.

– Мы в ссоре, – ответила Старая-как-Мир-Конфета.

– И… чего же вы не поделили – если не секрет? – спросила Драгоценная Минута.

– Мы не поделили территории, – буркнул Огрызок Карандаша.

– Разве тут так много территории? – удивилась Драгоценная Минута, оглядывая тесное пространство вокруг себя.

Огрызок Карандаша фыркнул:

– В том-то и дело, что мало! Потому и не поделили… Что ж Вы такая непонятливая!

– Так… всё равно ведь на всех не хватит: какой же смысл делить?

– А такой смысл, – зашумела вдруг Старая-как-Мир-Конфета, – чтобы ко мне не липли!

Это её заявление возмутило Обрывок Газеты.

– К Вам липнут, – отчётливо произнёс он, – только потому, что Вы липкая!

– Именно! – откликнулась Монетка.

Драгоценная Минута внимательно оглядела их и со вздохом сказала:

– Охота вам ссориться… когда всех нас так и так потеряли!

– Меня не могли потерять! – сказал Обрывок Газеты. – На мне важный телефон записан.

– Мною, между прочим, записан, – сказал Огрызок Карандаша, – так что меня тоже никто не терял.

– А меня ещё съесть можно с удовольствием, – сказала Старая-как-Мир-Конфета.

– Вас? – оторопела Монетка. – Да я бы ни в жизнь не стала!

– Конечно, – частично согласилась Старая-как-Мир-Конфета, – если на мне столько всего налипло…

– Значит, только меня одну потеряли… – совсем расстроилась Драгоценная Минута, но в это время сверху на неё что-то упало и принялось раскидывать её соседей в разные стороны. Через секунду крепкие пальцы вцепились в неё и принялись тащить на поверхность. Однако вслед за Драгоценной Минутой, уже успевшей прилипнуть к Старой-как-Мир-Конфете, на поверхность потянулись сама Старая-как-Мир-Конфета и прилипшие к ней Обрывок Газеты, Огрызок Карандаша и Монетка.

– Стоп-стоп-стоп, – сказали сверху, – не все сразу!

Отлепив Драгоценную Минуту от остального, её вынули из кармана.

Теперь она лежала на Широкой Тёплой Ладони – и Широкая Тёплая Ладонь была в краске.

– Вы почему в краске? – строго спросила Драгоценная Минута.

– Дом красила, – отчитались ей.

– А я Вам зачем… да ещё когда я в таком виде? – поинтересовалась Драгоценная Минута, чувствуя, что остатками Старой-как-Мир-Конфеты липнет к Широкой Тёплой Ладони…

– Чтобы наслаждаться! – без обиняков сказала Широкая Тёплая Ладонь. – Я, видите ли, Вас сберегла… если Вы понимаете, о чём я. Сберегла – и теперь буду Вами наслаждаться.

– А как Вы меня сберегли? – всё-таки не поняла Драгоценная Минута.

– Постаралась – и закончила работу на минуту раньше, – ответила Широкая Тёплая Ладонь.

Потом, чтобы не тратить времени на разговоры, налила из Вечно Недовольного Кофейника чашечку кофе и с удовольствием взялась за чуть обжигающую ручку. И тогда откуда-то совсем сверху начал опускаться вниз Вздох Наслаждения.

Драгоценная Минута не сумела проследить за этим вздохом, потому что тут же впала в размышления о том, что бывает, когда экономят минуту… Бывает прекрасно, решила она. Во-первых, час тогда становится длиннее на одну минуту. Стало быть, он может передать сэкономленную минуту другому часу – и тогда тот, следующий, час передаст эту минуту очередному, следующему за ним часу… и так далее. А Самый Последний Час – тот, который называется «Двенадцать Часов Ночи», – передаст эту минуту новому дню! Когда же закончится последний день месяца (который называется иногда «Тридцатое», иногда «Тридцать Первое») – он передаст минуту новому месяцу, потом последний месяц (он называется «Декабрь») передаст её новому году, новый год – новому веку, новый век – новому тысячелетию… Что касается нового тысячелетия, то оно, конечно же, добавит эту минуту к истории всего человечества… и будет тогда у нас ИСТОРИЯ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА длиннее на целую минуту, а ведь это же просто замечательно!

Тут Драгоценная Минута счастливо улыбнулась – от радости за всё человечество – и в сердце своём послала привет прежним соседям по карману: она поняла, что и их тоже, скорее всего, сберегли – причём для определённо великих целей!

Башмак, который писал стихи

Башмак родился в прекрасной семье Башмаков. Все они были тружениками, и каждая пара готова была к тому, чтобы честно отхаживать свои мили: милю за милей – топ-топ, топ-топ, топ-топ… Старый Башмачник дал им всё необходимое для этого: и толстую подошву, прошитую добротной смолёной дратвой, и крепкий надёжный каблук, и мягкую прочную кожу…

И наш Башмак был не хуже других: ярко-коричневого цвета, с замечательным тупым носом и красно-белым витым шнурком, продёрнутым в блестящие серебром колечки. Брата ему Старый Башмачник тоже подарил: такого же красивого, как и сам Башмак, и повторяющего его словно в зеркальном отражении. Это Старый Башмачник для того устроил, чтобы нашему Башмаку не было одиноко на дорогах его жизни. «Эх, так да не так, два башмака пара!» – любил повторять Старый Башмачник.

Эх, так да не так… То ли случилось у Старого Башмачника весёлое настроение, то ли день был особенно солнечным, только наш Башмак вышел из его рук не обычным Башмаком, а Башмаком необычным: он писал стихи. Вернее, не писал: про стихи это просто всегда так говорится «писал» – писать-то наш Башмак, конечно, не умел. И ни один Башмак не умеет. А вот сочинять сочинял! И, сочинив, немедленно читал собратьям. Собратьям стихи нравились – может быть, потому, что они прежде стихов вообще никогда не слышали. Так что, покидая дом Старого Башмачника, они долго ещё вспоминали талантливого своего родственника.

Но вот пришло и его время.

– Неплохие башмаки, – сказал тот, кто отныне должен был стать хозяином этой пары, и отсчитал деньги.

– Эх, так да не так, два башмака пара! – усмехнулся в усы Старый Башмачник и расстался с башмаками.

– Ты теперь стихов не пиши! – тихонько шепнул Башмаку брат. – Этим только в юности занимаются. А теперь, когда ты стал взрослым и тебя купили, о стихах надо забыть.

Башмак быстро кивнул в ответ: он не слышал слов брата. Он в этот самый момент стихи писал, а уж когда Башмак стихи писал, то ничего не слышал.

На следующее утро хозяин надел башмаки и отправился на работу. По дороге он раз пятнадцать на левую ногу споткнулся, и это его весьма озадачило. «И чего это я всё спотыкаюсь?» – недоумевал он, даже и не подозревая, что один из его башмаков всю дорогу стихи писал:

Топ-топ-топ, топ-топ, топ-топ-топ,

Топ-топ-топ, топ-топ, топ-топ-топ! —

Ну и так далее… Ритм, сами понимаете, странноватый: вот хозяин и спотыкался.

И вечером, когда с работы домой шёл, опять всё спотыкался. Хуже того: ни одной лужи не пропустил по дороге – в каждой побывал. Ноги так промочил, как… как никогда раньше не промачивал! Что за ерунда, в самом-то деле! Где уж ему было сообразить, что Башмак опять всю дорогу стихи писал:

Топ-топ, топ-топ,

Топ-топ, топ-топ,

Топ-топ, топ-топ, топ-топ! —

Ну и так далее…

Дома пришлось башмаки внимательно осмотреть: вроде бы всё в порядке. Хозяин поставил их сушиться, а сам сел ужинать.

– Ну что, понял теперь, к чему стихи приводят? – корил Башмака брат. – Брось ты это занятие, ты ведь башмак! Тебе на роду написано отхаживать свои мили. Представь себе, что было бы, если бы Шляпа захотела летать, а Пальто – танцевать!

– Прекрасно было бы! – весело откликнулся Башмак и – опять за стихи.

Ну и что вы думаете? Правильно: вместо того чтобы просохнуть как следует, он за ночь весь покоробился.

Понятно, что долго так продолжаться не могло – настал день, когда хозяин сказал, разглядывая башмаки:

– М-да, быстро же вот этот износился… Другой совсем как новенький, а этот – смотри-ка: уже и выбрасывать пора. Закажу я, пожалуй, себе новые… хотя зачем? Закажу один: второй-то мне ещё послужит!

Так оказался наш Башмак на помойке. Впрочем, он даже этого и не заметил: опять стихи писал. А когда опомнился да огляделся, то не увидел никого, кроме старой разорванной калоши, которая валялась рядом.

Госпожа Калоша, конечно, понимала башмачный язык – правда, не без труда. Она выслушала стихи Башмака с превеликой неохотой и потом сказала:

– Никак я не возьму в толк, Башмак, как ты мог всё променять на такую ерунду! По-моему, ты просто дурак. Брат твой до сих пор ещё топает и приносит пользу, а тебя уже выбросили. Добро бы кто-нибудь мог читать твои стихи… но ты, насколько я понимаю, так и умрёшь в безвестности? Иначе не оказался бы здесь! А кроме того, мало кому твой язык известен…

– Ничего, – улыбнулся ей Башмак, – и мой язык научатся когда-нибудь понимать. А тогда… кто знает, может быть, башмачный язык даже станет международным! И какие-нибудь милые туфельки будут распевать мои стихи по пути на бал, постукивая в такт каблучками. – Тут он вздохнул и добавил: – Что же касается моего брата… ах, Госпожа Калоша, следы ведь остаются не только на дорогах!

Старая Калоша глубоко задумалась – и вдруг ни с того ни с сего, как это часто бывает с калошами, сказала:

– Знаешь, Башмак… я люблю тебя.

Закон бутерброда

– Всё в жизни происходит по закону бутерброда, – сказал Дедушка и ушёл гулять с Собакой.

– Понятно? – строго спросил Бутерброд-с-Ветчиной и оглядел присутствовавших, прямо как прокурор.

И присутствовавшим сделалось сразу не по себе от этого взгляда, но… ничего не попишешь: раз Сам Дедушка, уходя гулять с Самой Собакой, так сказал, значит, именно так оно и есть. Стало быть, Бутерброд действительно важная персона – и надо ему подчиняться. (Хотя, между нами говоря, как-то оно глупо – подчиняться бутерброду… а тем более данному Бутерброду, потому что он толстый, этот Бутерброд, и с ветчиной, и неприятный на вид.)

– Получается, Вы среди нас главный? – осторожно спросила Плюшка, и этакий румянец залил её простоватое личико с изюминкой на щеке.

– Конечно главный, тут и говорить нечего! – ответил Бутерброд-с-Ветчиной, потом подумал как следует и добавил, словно невзначай: – Замечу, кстати, что я не только среди вас главный, но и среди всех остальных тоже. Я главный в мире. И всё, что происходит, происходит потому, что я так хочу.

– И утро поэтому наступает? – опешило Полмандарина.

– А как же? – поставил его в тупик Бутерброд-с-Ветчиной.

– Просто мне говорили, – сказало Полмандарина уже из тупика, – будто утро наступает потому, что Земля поворачивается к Солнцу…

Бутерброд-с-Ветчиной рассмеялся:

– Допустим! Но задумайтесь: а почему Земля поворачивается к Солнцу? Задумались?

– Задумалось, – не стало спорить Полмандарина. – Но задумалось напрасно… ничего на ум не приходит.

– Да потому, что на то существует Закон! Гм… Закон Бутерброда. – И Бутерброд-с-Ветчиной отвернулся от глупого Полмандарина, снова повернувшись к остальным.

– Закон Бутерброда… – заворожённо повторила Конфета по имени «Красная Пресня» и бестактно уточнила: – Бутерброда-с-Ветчиной?

– Не отвлекайтесь, – велел Бутерброд-с-Ветчиной и продолжил: – Законы, которые я учреждаю, скоро лягут в основу Законодательства. Оно будет называться «Законодательство Бутерброда».

После этого задумались просто все, потому как тут уж хочешь не хочешь – задумаешься! Даже сам Бутерброд-с-Ветчиной, и тот задумался…

Между прочим, когда бутерброды задумываются, можно чего угодно ожидать. Потому что совершенно невозможно предугадать, чем закончатся раздумья того или иного бутерброда.

Раздумья нашего с вами Бутерброда закончились вот чем. Он спрыгнул с тарелки, на которой всё это время спокойно полёживал, и, походив по столу, неуклюже забрался на спинку стула, чтобы произнести:

– Прямо с этой минуты вступает в силу Второй Закон Бутерброда. Он гласит: «Отныне не люди едят еду, а еда ест людей!»

Услышав такое, вся еда, которая была на столе, дружно и надолго остолбенела. Выйдя из этого состояния только через продолжительное время, Плюшка-с-Изюминкой-на-Щеке пролепетала:

– Простите, я не понимаю, что Вы имеете в виду. И как Вы это имеете в виду – тоже не поняла.

– Чего ж тут не понять? – ужасно удивился Бутерброд-с-Ветчиной. – Вот войдёт Дедушка, сядет за стол… тут-то мы на него и набросимся. Съедим – и дело с концом. И Собаку съедим… нет, пожалуй, Собаку я сам съем, пусть потом про меня говорят: «Он Собаку съел». А вы, после того как Дедушку съедите, приступайте к остальным. Когда здесь люди кончатся, мы отправимся на улицу – других есть.

Посреди всеобщей тишины Полмандарина сказало:

– Вы, конечно, как хотите, а я не стану набрасываться на Дедушку. Мне это не нравится и представляется глупым.

После такой речи Полмандарина смутилось и замерло, а все испуганно посмотрели сначала на него, а потом – на Бутерброд-с-Ветчиной. Тот, разумеется, пришёл в ярость. Он прямо-таки испепелил взглядом дерзкое Полмандарина и обратился к другим:

– Кто ещё отказывается подчиняться моим Законам?

– Я, – равнодушно сказал молчавший до сих пор Цветок-в-Вазе. – Я вообще Вас не знаю и знать не желаю!

– И я, и я… – раздалось со всех концов стола: никто не хотел есть Дедушку. Да и в самом деле ерунда это какая-то – Дедушку есть!

Тогда Бутерброд-с-Ветчиной крикнул:

– Бунт!..

Он так разнервничался, что неожиданно начал падать со спинки стула на пол. Правда, в ту же минуту вошёл Дедушка, подхватил его и сказал:

– Что я говорил? Бутерброд всегда падает маслом вниз. Даже когда он без масла.

– Это и есть Закон Бутерброда? – спросило Дедушку Полмандарина, и Дедушка кивнул, отдавая бутерброд своей симпатичной Собаке.

– А как насчёт других законов, – робко заговорила Плюшка-с-Изюминкой-на-Щеке, – их тоже он придумал?

– Да нет, он придумал пока только один Закон – закон падать маслом вниз, – засмеялся Дедушка. – А другие законы он теперь едва ли придумает, потому что съеден.

– И слава богу! – облегчённо вздохнули все: очень уж им не нравился этот бутерброд, потому что он был толстый, и с ветчиной, и неприятный на вид…

Турецкий ковёр

До чего же сложны были узоры на Турецком Ковре – просто запутаешься и не распутаешься никогда!

Толстая Моль, упавшая на этот ковёр с Плюшевой Занавески на окне, даже не знала, с какого конца подступиться: всё казалось одинаково соблазнительным и аппетитным, да вот…

Начать ли ей с этого зелёного стебелька, ведущего к такому небольшому овалу, который, в свою очередь, переходит в несколько завитков, обрамляющих каждый свою окружность?

Или лучше начать там, где очаровательное такое перекрестие – и из него в разные стороны расходятся узкие длинные листья, острыми концами поддерживающие эдакие розаны… розанчики?

А может быть, начать чуть подальше – в центре во-о-он того большого круга, где…

Нет, хитросплетения цветов и трав на Турецком Ковре причудливы настолько, что просто голова кружится!

И Толстая Моль начала есть там, где сидела.

Оказалось, что ворс здесь довольно вкусный, – Толстая Моль тяжело, но смело отправилась по намечавшемуся изгибу и тут же оказалась на развилке: изгиб превращался в пять тонких завихрений…

Толстая Моль растерялась: она терпеть не могла есть беспорядочно. С сожалением выплюнув последний пучок ворса, она вернулась туда, откуда приползла, и выбрала другой изгиб – увы, на сей раз уже через несколько мгновений оказавшись в тупике. Тупиком был круг…

– Какие безупречные узоры на этом Турецком Ковре, не правда ли? – внезапно услышала она сверху и подняла глаза. Золотой Ночной Мотылёк, сопровождаемый лёгким шлейфом сверкающей пыльцы, замер высоко над ней, любуясь узорами.

Толстая Моль саркастически расхохоталась в ответ:

– Безупречные!.. Что Вы имеете в виду, мой дорогой?

– Я… я имею в виду, – смутился Золотой Ночной Мотылёк, – что… что узоры так красиво чередуются и так красиво следуют друг за другом!

– Вот уж не заметила, – проворчала Толстая Моль. – По мне, так более беспорядочного… я бы даже сказала, более глупого ковра, где ничто не следует ни за чем, в жизни не найти! Я знаю, что говорю: я на своём веку не один ковёр съела! (Заметим в скобках, что это было явное преувеличение: век моли, вообще говоря, довольно короток.) И всегда можно было заранее очень точно рассчитать свой рацион: скажем, три крупных цветка в день, если узор растительный… или, например, если узор ге-о-мет-ри-че-ский, – два маленьких квадратика на завтрак, один большой – на обед и пару треугольников – на ужин. А тут такая путаница… вообще не поймёшь, что к чему: сколько есть, в какое время суток, где остановиться… – никаких просто ориентиров! Одни завихрения… Блуждай во всей этой пестроте, как дура!

– Вас… Вас кто-нибудь заставил этот ковёр есть, – осторожно поинтересовался Золотой Ночной Мотылёк, – или Вы его по доброй воле едите?

– Жизнь заставила, – огрызнулась Толстая Моль и сурово уточнила: – Жизнь и нужда.

– Да Вы только взлетите сюда ко мне, – воскликнул Золотой Ночной Мотылёк, – сами увидите, какое совершенство этот узор!

– Взлететь к Вам? – переспросила Толстая Моль и маленькими глазами измерила в миллиметрах расстояние от себя до Золотого Ночного Мотылька. – На такую высоту? С такой одышкой? – И Толстая Моль выразительно задышала – причём так отрывисто, что сверкающая пыльца с крыльев Золотого Ночного Мотылька посыпалась ей на голову. Отряхнув голову лапками, она повертела ею в разные стороны и сказала: – Мне и отсюда всё прекрасно видно. Никакого совершенства… сплошная неразбериха!

Золотой Ночной Мотылёк попорхал над Турецким Ковром и, вернувшись к Толстой Моли, ответил:

– Оттуда, где Вы сидите и… едите, видно только очень немногое. А вот отсюда, где я, Вы бы сразу разглядели, что в этих узорах нет ничего случайного. Завихрения, которыми Вы так недовольны, – это орнамент по краям лепестков очень больших цветов… Чем выше поднимаешься, тем лучше видно: это только внизу кажется, что всё в мире так запутанно и сложно!

Толстая Моль повозилась на месте, хотела было взлететь, но передумала и решительно спросила:

– Мне в какую сторону надо есть, чтобы добраться до середины ближайшего цветка?

– Не уверен, что Вам вообще надо есть в какую бы то ни было сторону, – мягко заметил Золотой Ночной Мотылёк.

– Вы не расслышали вопроса или Вы такой наглый? – поинтересовалась Толстая Моль.

Золотой Ночной Мотылёк вздохнул:

– Будем считать, что не расслышал!

Сказав так, он полетел любоваться узорами на Турецком Ковре, которые пока ещё не съела Толстая Моль. А Толстая Моль принялась беспорядочно проедать себе путь – теперь уже просто прямой путь к сытости. Правда, там, куда улетел Золотой Ночной Мотылёк, практически уже не было слышно скрежета её мощных челюстей.

Между прочим, кое-кто говорит, что в конце концов Толстая Моль съела-таки Турецкий Ковёр целиком… Впрочем, в это всё же трудно поверить, потому что даже самая толстая моль наедается гораздо быстрее, чем кончается любой турецкий ковёр!

Самая первая осень на свете

Эта история случилась тогда, когда настала самая первая на свете осень. А до того никакой осени никогда не было – и никто не знал, что должно происходить с деревьями осенью.

Вот почему все так удивились, увидев однажды утром не зелёный, а жёлтый… ну совершенно жёлтый Клён. Деревья прямо-таки обомлели – и долго в лесу было тихо. Потом Дуб спросил:

– Что это значит?

И вопрос прозвучал чрезвычайно сурово.

Юный Клён с ужасом оглядел себя и покачал ветками: он и сам никогда не видел ничего подобного.

– Ну что ж… – задумчиво проговорил Дуб спустя некоторое время. – Это даже интересно. Вот так живёшь с кем-нибудь бок о бок и вдруг узнаёшь в одно прекрасное утро, что он жёлтый. Оч-чень интересно.

Деревья, все как одно, закивали кронами: они тоже находили это интересным.

– А как же Вам удалось так долго скрывать от нас, что Вы жёлтый? – снова обратился к Юному Клёну Дуб.

– Я… не скрывал, я наоборот, – начал запутываться Юный Клён. – Я ведь раньше был зелёный, такой же, как и Вы, – не помните?

– Что касается меня, то я не помню, – твёрдо сказал Дуб. – Но, может быть, другие помнят?

Деревья, все как одно, замотали кронами: не помнил никто.

– И более того, – продолжал Дуб. – Мне кажется, эту склонность к некоторой… гм, желтизне я отмечал в Вас всегда.

– Да помилуйте! – взмолился Юный Клён. – Какая там желтизна – откуда? Никто ведь не знал, что такое случается… и я не знал!

– Ну уж и не знали! – тонко улыбнулся Ясень. – Видали мы таких…

– Каких? – не понял Юный Клён.

– Всяких… – уклончиво ответил Ясень.

– Но как же так? – трепетал Юный Клён. – Мы ведь росли вместе!

– Мы росли рядом, а не вместе, – холодно поправила Ольха. – Это разные вещи. Не надо их путать. И не надо так поспешно сбрасывать листья.

Юный Клён в недоумении проводил взглядом слетевший с него жёлтый листок и пробормотал:

– Я не нарочно… я сам не понимаю, что со мной.

– И всё-то Вы прекрасно понимаете, – опять поправила его Ольха.

Юный Клён всплеснул ветвями:

– А если и вы завтра утром проснётесь жёлтыми – тогда как?

– Едва ли, – коротко ответил Дуб.

– Я предлагаю, – сказала Осина осиным голосом, – дать ему ночь на размышление.

– На размышление о чём? – спросил Юный Клён.

– Обо всём, – откликнулся Ясень, мастер давать уклончивые ответы.

И Юному Клёну дали ночь на размышление.

Он размышлял обо всём, как и посоветовал ему Ясень. Но размышления обо всём обычно не приводят ни к чему. И наутро Юный Клён понял, что размышлял впустую, поскольку дело сделано: он жёлтый – и тут уж ничего не попишешь.

А когда наступило утро, Юный Клён не поверил своим глазам: спящие деревья были жёлтыми – все до одного! Откуда ж ему было знать, что в лесу попросту наступила осень? Ведь до этого никакой осени никогда не было – и никто не знал, что должно происходить с деревьями осенью.

Но у Юного Клёна всё равно отлегло от сердца.

– Теперь они оставят меня в покое! – сам себе сказал он и уснул.

…Юный Клён проспал почти до полудня и проснулся от зловещей тишины. Отовсюду на него смотрели в упор жёлтые деревья. «Что им теперь-то от меня нужно? – подумал он. – Ведь всё, вроде бы, разрешилось само собой…»

Деревья молчали долго. Первым заговорил Дуб.

– Ну что ж… – протянул он. – Это даже интересно. Вот так живёшь с кем-нибудь бок о бок и вдруг узнаёшь в одно прекрасное утро, что он красный. Оч-чень интересно.

Деревья, все как одно, закивали кронами: они тоже находили это интересным.

А Юный Клён, вздрогнув, опустил глаза. Листья на нём были красными: он пылал, словно костёр – один посреди огромного леса…

– И как же Вам удалось так долго скрывать от нас, что Вы красный?

Всё это было похоже на продолжение сна – и Юному Клёну ничего не оставалось, как только повторить вчерашние свои слова:

– Но я же раньше был… жёлтый, такой же, как и Вы, – не помните?

– Что касается меня, то я не помню, – твёрдо сказал Дуб.

Бирюльки

А ещё есть такое незначительное слово – «бирюльки».

И игра такая раньше была, тоже бирюльки называлась.

Только теперь её забыли – и не играют больше в бирюльки: больно уж эта игра трудная! Надо мешочек с бирюльками открыть, сами бирюльки на стол высыпать и крючком поддевать. Подцепил одну бирюльку, других не тронув, – твоя, значит. У кого больше бирюлек, тот и выиграл.

Подцепить же бирюльку крючком, чтобы остальных не тронуть, не так просто: тащишь, тащишь её, а она возьми да и ещё одну бирюльку за собой потяни! Ну и срываются твои бирюльки с крючка – срываются и опять в общую кучку падают! Тогда ты свой кон пропускаешь – и до-о-олго опять ждёшь, пока другие игроки из кучи-малы бирюльки вылавливают.

Сделаны бирюльки из дерева – крохотные такие причудливые вещички: корзиночка, жбанчик, бочонок, рюмочка… причём каждая по-особому выточена – специальным токарным станочком небольшим.

В общем, терпение нужно, чтобы в бирюльки играть.

А терпения нету ни у кого – вот и не играют больше в бирюльки: откуда ж терпение-то взять?

Правда, само слово ещё существует. То и дело приходится слышать:

– Да хватит тебе в бирюльки играть!

Пустяками, значит, заниматься, время зря тратить…

Ну и понятно, что к бирюлькам, стало быть, ни у кого уважения нету… впрочем, за что их уважать-то особенно? Пустяки, они пустяки и есть! Одним движением смести со стола в мешочек, а мешочек подальше куда спрятать – и дело с концом.

Так с бирюльками и поступили. Смели, то есть, со стола в мешочек, мешочек же спрятали – и забыли куда.

– Теперь уж нас ни за что не найдут, – вздохнула как-то Корзиночка (а уж до чего мастерски сделанная Корзиночка была: каждый прутик виден и ручка вся перевитая!).

– Нас и искать не будут! – заверил её Бочонок с маленьким ушком на одной стороне: это чтобы крючком удобнее цеплять было. – Кому мы нужны… пустяки такие! Дети уже подросли, а взрослые в бирюльки не играют.

– Конечно, не играют, – согласилась Рюмочка. – Взрослые – люди серьёзные. У взрослых есть дела поважнее, чем в бирюльки играть!

Некоторое время бирюльки полежали молча.

– Да и устарели мы, – сказал вдруг Жбанчик. – Это раньше в такие игры играли, когда других игр не было. Скоро, кстати, все вообще забудут, как в нас играть. Найдут потом случайно мешочек с бирюльками – заглянут внутрь: ой… тут какая-то мелочь ненужная! И выбросят нас на помойку.

– Именно на помойку? – с ужасом спросила Лопатка с колечком на ручке: её за это колечко подцеплять полагалось.

– Именно на помойку! – беспощадно подтвердил Жбанчик. – То, что отслужило свой срок, всегда на помойку выбрасывают.

– Я ещё не отслужила свой срок! – расплакалась Лопатка.

– Не плачьте, – сказал ей Бочонок. – Пустое это дело – плакать. И потом… кроме нас, никто Вас не услышит! Это значит, что Вы своим плачем только нам сердце надрываете, а зачем нам-то сердце надрывать, когда оно у нас и так надорвано?

– Я же не для того плачу, чтобы вам сердце надрывать! – всхлипнула Лопатка. – Я просто плачу – и всё: от горя!

– Ну если от горя… – не нашёлся сразу что сказать Бочонок, а потом всё-таки, в конце концов, нашёлся: – Если от горя, тогда плачьте, что ж с Вами делать!

– И я буду плакать, – присоединилась Корзиночка.

– И я тоже, – решила Рюмочка.

Бочонок и Жбанчик смотрели на плачущих и действительно не знали, что делать. А потом и сами расплакались, да как!..

Только осуждать ли их за это? Они же маленькие… Одно слово: бирюльки.

Некоторое время спустя к плачущим присоединились остальные: Напёрсток с искусными точечками на боках, Колечко, Кренделёк, Бидончик с крышечкой, Поварёшка, Часики, на которых даже стрелки были видны, Кружка, Чайная Чашечка с приделанным к ней Блюдечком, Топорик, Подковка, Колокольчик, Кофейник, Чайничек, Башмачок, шестиконечная Снежинка, похожая на звёздочку… чего только не навытачивали в старые времена!

Конечно, когда одна бирюлька плачет, её никто не услышит.

Но когда все бирюльки пускаются в плач…

– Что там за звуки такие… всхлипывающие из шкафа? – подозрительно спросил один Почти Совсем Малыш и вслушался. – Как будто маленькие плачут…

Тут все заметили, что Почти Совсем Малыш тоже кукситься начинает, а когда почти совсем малыши начинают кукситься – дело плохо!

Принялись искать, да только разве такую мелочь найдёшь в таком большом доме? Все просто с ног сбились!

Только когда Бабушка, надев свои круглые очки, за дело взялась, сдвинулось дело с мёртвой точки.

– Да вот же они где! – сказала Бабушка и достала из шкафа мешочек с бирюльками, голосившими на все лады.

– Разве мешочки плачут? – перестав кукситься, удивился Почти Совсем Малыш. – Я думал, что уж кто-кто, а мешочки никогда не плачут!

– Мешочки, может быть, и не плачут, а вот те, кто в мешочках, – плачут, – ответила Бабушка и, развязав мешочек, высыпала плачущие бирюльки на стол.

– Это бирюльки, – сказал Папа Почти Совсем Малышу. – Помню, я играл в них, когда был маленький. Но теперь в них больше никто не играет.

– А что такое «бирюльки»? – спросил Почти Совсем Малыш, во все глаза глядя на бирюлечную кучу-малу.

– Да, в общем, пустяки всякие, – сказал Папа и ушёл по своим взрослым делам.

А Почти Совсем Малыш стал осторожно подбирать со стола Корзиночку, Жбанчик, Лопатку, Бочонок, Рюмочку, Напёрсток, Колечко, Кренделёк, Бидончик, Поварёшку, Часики, Кружку, Чайную Чашечку, Топорик, Подковку, Колокольчик, Кофейник, Чайничек, Башмачок, Снежинку…

Бабушка же, вдруг рассердившись, проворчала:

– Никакие это не пустяки! Если бы это пустяки были, никто бы и возиться с ними не стал – из дерева вытачивать…

– И потом… пустяки – не плачут, – сказал Почти Совсем Малыш.

Тут он аккуратно сложил бирюльки в мешочек, а мешочек опустил в потайной карман куртки.

К самому сердцу.

Болтливый язычок пламени

В комнату внесли свежую сирень из сада и поставили на вечереющее окно.

На столе зажгли свечу.

Потом включили совсем тихую музыку.

И стало торжественно.

– Ах как стало торжественно! – воскликнул Язычок Пламени, прыгая над свечой, но никто ему не ответил.

Язычок Пламени огляделся вокруг.

Распространяемого им света хватало только на то, чтобы освещать стол. На столе же не было ничего, кроме шахматной доски с расставленными фигурами. С ними Язычок Пламени и решил поболтать.

– Очень торжественно стало, говорю, – повторил он, но ему опять никто не ответил.

Язычок Пламени немножко покачался взад-вперёд.

– Когда цветы, и свеча, и музыка, – сказал он, – всегда бывает торжественно! Вы любите торжественные моменты?

Он бросил взгляд вниз, на шахматную доску. Фигуры стояли молча и смотрели прямо перед собой.

«Какое скучное общество! – подумал Язычок Пламени. – Стоят как дураки – слова произнести не могут, чурки деревянные… Даже не замечают торжественности, в которую всё погрузилось! У них сердец, наверное, нету – одна древесина: снаружи и внутри».

Он опять покачался взад-вперёд.

– Я слышал, что королев и королей отличает тонкое понимание торжественных моментов. От какой-нибудь пешки я, конечно, такого понимания не ожидаю, но королевы и короли – уж они-то ко всяким торжествам привычны!

Тут Язычок Пламени пристально посмотрел на Королеву и Короля с одной стороны шахматной доски, потом на Королеву и Короля – с другой, дабы они понимали, что он не вообще о королевах и королях речь ведёт, а о присутствующих королевах и королях. Впрочем, сколько он ни пучил глаза, королевы и короли даже не удостоили его взглядом: они продолжали стоять как стояли – величественно и молчаливо.

Язычок Пламени пожал маленькими плечиками и перевёл глаза на четырёх офицеров.

– Господа офицеры! – обратился он сразу ко всем четырём. – Говорят, в вас течёт голубая кровь, и я это уважаю. Кстати, во мне самом течёт голубая кровь, если вы внимательно приглядитесь. И потому я полагаю, что нам с вами есть о чём поговорить. Не правда ли, господа офицеры, настоящий момент – один из самых торжественных в нашей с вами жизни?

Ни два офицера, одетые в чёрное, ни два офицера, одетые в белое, не шелохнулись. Они даже не кивнули Язычку Пламени: дескать, Вы правы, дорогой, именно сейчас мы и переживаем один из самых торжественных моментов в нашей жизни… или что-нибудь вроде этого.

Тут уж Язычок Пламени и совсем удивился: воспитанные ведь, похоже, люди, а не знают, получается, что невежливо не отвечать, когда тебе вопрос задают! Может, они не понимают, что я их на разговор вызываю?

Он ещё немножко поёрзал и с досадой произнёс:

– Ну, хорошо, господа офицеры, если вы такие невоспитанные, я тогда с вашими конями разговаривать буду: может быть, они повоспитаннее окажутся!

Правда, как разговаривают с конями, Язычок Пламени не знал – он даже не знал, как к коням обращаются.

И обратился к ним как смог.

– Сивки-бурки, вещие каурки! – крикнул он, ожидая, что в ответ раздастся весёлое конское ржание.

Только никакого – а уж тем более весёлого – конского ржания в ответ не раздалось: похоже, кони были под стать хозяевам! Ни один из четырёх даже головы в сторону Язычка Пламени не повернул.

– Та-а-ак… – разъярился тот, – кто там у вас ещё есть из более-менее приличных… А-а-а, ладьи! Хорошо-с, поговорим с ладьями. Вот смеху-то будет, если бессловесные ладьи окажутся разговорчивее людей!

И он обратился к ладьям, не особенно задумываясь о том, как к ним обращаются и обращаются ли вообще:

– Привет вам, быстрые ладьи! Вы-то хоть чувствуете торжественность обстановки? Тишина, полутьма, свеча, благоухание сирени, тихая музыка… настроение – бла-го-го-вей-ное… а? Ладьи?

Впрочем… если совсем честно, Язычок Пламени на ответ ладей не очень рассчитывал. Потому-то он и не слишком удивился, когда ни одна из них не издала ни звука. Между тем на шахматной доске оставались теперь только пешки. Разговаривать с пешками Язычку Пламени не то чтобы не хотелось – на худой конец можно бы и с ними, конечно, парой слов перекинуться… только неловко: он пешек, вроде как, с самого начала обидел.

Хотя – была не была!

– Я тут давеча сказал, не подумавши, будто пешкам якобы торжественные моменты понимать не дано, – с места в карьер начал Язычок Пламени. – Сказал, а сам засомневался: прав ли я? И тотчас же вспомнил, что простой люд иной раз проявляет бо́льшую чуткость к окружающей действительности, чем всякие высокопоставленные особы. Вы, пешки, небось, торжественность текущего момента получше многих ощущаете. Конечно, вы не можете выразить этого так умело, как, например, я… но вы не стесняйтесь! Расскажите о своих чувствах просто, немудрёными словами, идущими из самого сердца…

После такой речи и мёртвый бы заговорил, а пешки – ни гу-гу! Стоят что твои солдаты, плечо к плечу, – и хоть кол им на голове теши!

Язычок Пламени с тоской огляделся по сторонам, но – увы. Не было никого в поле его зрения – кроме этих вот шахматных фигур, в рот воды набравших… Значит, пройдёт торжественный момент – и никто слова путного не скажет. Решив хоть как-то помочь делу, он заговорил сам, обращаясь – получается – в пустоту.

– Дамы и господа! Сегодня мы с вами проживаем необыкновенно торжественный вечер. Он непохож на обычные вечера. От обычных вечеров его отличает особая торжественность. В такой торжественный вечер хочется забыть обо всех заботах и задуматься о чём-нибудь возвышенном. Как же это хорошо и прекрасно!

Язычок Пламени остался очень доволен собой. Он победоносно посмотрел на шахматную доску: знай, дескать, наших – без посторонней помощи справились! – и, назидательно вспыхнув последний раз, угаснул.

– Слава тебе господи! – тихонько сказала Белая Королева Чёрной. – Теперь уже никто не помешает нам наслаждаться этим тихим вечером.

И короли улыбнулись своим королевам.

И офицеры улыбнулись, и их кони улыбнулись.

И даже ладьи улыбнулись.

И шестнадцатью улыбками улыбнулись шестнадцать пешек.

Серьёзный договор между двумя шнурками

Серьёзный договор между двумя шнурками был заключён однажды ночью, то есть именно тогда, когда в мире происходят особенно важные вещи. Правда, мало кому известно, что это за вещи, но в том, что они важные, не сомневается никто.

Шнуркам, значит, было известно такое дело – вот они и выбрали ночное время, чтобы заключить между собой договор. Какой именно договор – этого они в тот момент ещё не решили, зато твёрдо знали: договор непременно должен быть серьёзным, иначе и заключать его не стоит.

А ночь, кстати сказать, выдалась совершенно безлунная – стало быть, смело можно было рассчитывать на то, что договор останется в тайне.

– По-моему, эта ночь очень подходит для заключения договора, – тихонько шепнул Правый Шнурок Левому.

– Согласен, – отозвался Левый Шнурок. – В такую ночь ничто и никто не мешает заключать договоры… Только вот какой, интересно, договор мы с Вами могли бы заключить?

– Любой! – со знанием дела заявил Правый Шнурок. – Какой нам нравится, такой и заключим: всё ведь от нас зависит.

Левый Шнурок от радости даже скрутился в спираль:

– Давайте же скорее заключать! Это, наверное, ужасно увлекательно!

И тогда Правый Шнурок неожиданно предложил:

– Пожалуй, лучше всего заключить договор о ненападении кого-нибудь на кого-нибудь: такие договоры всегда заключают очень серьёзно.

Левый Шнурок сначала опешил, но потом идея ему понравилась. Он только спросил:

– А о ненападении кого на кого?.. Давайте заключим договор о ненападении никого на никого! Чтобы уж сразу…

– Глупо! – сказал Правый Шнурок. – Подобный договор не будет иметь силы. Договор должен касаться не всех вообще, а только некоторых. – Он подумал как мог основательно и признался: – Меня, например, страшно беспокоит, что в Африке тигры нападают на антилоп. По-моему, этого нельзя больше терпеть.

– Нельзя! – воодушевился Левый Шнурок и смущённо добавил: – Правда, я не знаю, кто такие антилопы…

– Я тоже не знаю, но дело не в этом, – заверил его Правый. – Дело в том, что моё терпение лопнуло!

– И моё, разумеется, тоже лопнуло… уже сто лет назад! – поспешил присоединиться Левый Шнурок.

Тут и заключили договор о ненападении тигров на антилоп: Правый Шнурок подполз к Левому, и они благополучно скрепили договор узлом. А чтобы узел был покрепче, шнурки опять расползлись как можно дальше друг от друга и даже изо всех сил подёргались.

– Вот, – с удовлетворением произнёс Правый Шнурок. – Теперь наш договор нерушим.

– Значит, отныне тигры в Африке не будут нападать на антилоп? – Левый Шнурок выглядел очень возбуждённым.

– Не будут, – подтвердил Правый и торжественно добавил: – С этой ночи мы с Вами можем спать совершенно спокойно.

В ответ на его слова очень возбуждённый Левый Шнурок сразу взял себя в руки и совершенно спокойно уснул. Ему снились тигры, целующие антилоп в губы.

…Однако наутро надо было надевать ботинки. Сделать же это оказалось невозможно.

– Вас невозможно надеть! – так прямо и сказали в доме. И добавили: – Тут не обойтись без посторонней помощи.

Посторонняя Помощь не замедлила явиться. Ей было пять лет, и у неё было два белых банта во всю голову. Она посмотрела на ботинки и протянула:

– Та-а-ак…

А больше ничего не сказала и принялась развязывать узел. Шнурки лохматились, но не поддавались.

– Вы что, шнурки, с ума сошли? – поинтересовалась Посторонняя Помощь и пригрозила: – Я же вас разрежу сейчас! Ножницами.

– Это будет совершенно безрассудный шаг с Вашей стороны, – отозвался Левый Шнурок. – Потому что тогда бедным антилопам – конец.

– Кому конец? – опешила Посторонняя Помощь.

– Бедным антилопам, – вздохнули оба шнурка.

– А кто такой беднымантилопам? – Посторонняя Помощь подозрительно сморщила носик и достала из кармана немыслимо большой носовой платок.

– Мы не знаем, – ответили шнурки. – Но знаем, что антилопы живут в Африке и на них нападают тигры. И мы заключили серьёзный договор о ненападении тигров на антилоп, скрепив его узлом. Если Вы разрежете этот узел, наш договор будет расторгнут – и тогда тигры уничтожат всех антилоп в Африке.

– Насмерть уничтожат? – деловито уточнила Посторонняя Помощь, охотно поднося платок к сморщенному носику.

– Насмерть.

Тут-то и раздался оглушительный рёв Посторонней Помощи. На рёв сбежалась Вся Семья.

И Вся Семья постановила: данные ботинки больше не носить никогда, а срочно купить другие. И запретить кому бы то ни было прикасаться к шнуркам – иначе тигры в Африке насмерть уничтожат всех антилоп.

Посторонняя Помощь давно выросла, но ботинки так и стоят на почётном месте со связанными шнурками. Может быть, по этой причине тигры в Африке (если они там, конечно, есть) действительно давно уже не нападают на антилоп… но тут трудно сказать что-нибудь наверняка, потому что Африка находится ужасно далеко отсюда.

Кривая короткая улочка

– Если не можешь быть проспектом, лучше не будь вовсе! – сказал Широкий-Проспект-с-Красивым-Названием.

А Кривая Короткая Улочка и сама понимала, что быть проспектом – да ещё Широким-Проспектом-с-Красивым-Названием – сущее удовольствие! Простираешься себе на целый километр вперёд и в ус не дуешь… И едут по тебе, ничего не опасаясь, машины, и топают по тебе беспечные прохожие, и продают на тебе разные разности… да, и ещё деревья на тебе стоят по бокам – стройные и высокие. Это, конечно, совсем не то, что быть Кривой Короткой Улочкой: тут тебе никаких машин, конечно, потому что по тебе движение чуть ли не под страхом смертной казни запрещено. А уж если всё-таки заехал кто, ни за что не развернётся… так и застрянет навсегда. Прохожих тоже никаких – только жители, а жители и прохожие совсем разные вещи. Прохожие – они ходят, и ходят, и ходят… а жители – только живут, да и всё. То есть если живут на Кривой Короткой Улочке, то и ходят по ней. А если не живут, то и не ходят: их тогда на Кривую Короткую Улочку и калачом не заманишь. Что касается деревьев… Деревьев-то много, да бестолковые какие-то все: растут где попало и как попало. В основном в маленьких садиках возле домов – и из садиков на улицу их не пускают.

В общем, это сплошное несчастье – быть Короткой Кривой Улочкой. Только что ж теперь делать!..

Между прочим, те, кто жил на этой улочке, даже стеснялись свой адрес знакомым дать: не очень-то оно приятно – признаваться, что живёшь на Кривой Короткой Улочке. Другое дело – на Широком-Проспекте-с-Красивым-Названием… да ещё в доме, который издалека видно. Тут уж можно громко произносить свой адрес – и лениво так добавлять: знаете такой двадцатипятиэтажный дом в самой середине… там ещё Национальный банк внизу находится? Вот это адрес так адрес! А с Кривой Короткой Улочкой замучаешься объяснять: это, дескать, такая маленькая улочка в северо-восточном районе, добираться на двух автобусах с пересадкой на третий… где-то между большими улицами, которые ведут на проспект… а дом – дом на самом краю находится, на левой стороне, приблизительно метрах в ста от начала улочки… Какой улочки? Да Кривой Короткой Улочки, какой же ещё…

Одна радость: на Кривую Короткую Улочку внимания вообще не обращали. Жило на ней множество весёлых незаметных людей, и не было тут ни магазинов, ни тем более учреждений, ни даже киоска или ларька какого-нибудь – только маленькие домики да маленькие садики. А больше совсем ничего… стало быть, и говорить не о чем.

Вот и не говорили никогда. Многие вообще не знали даже, что есть в городе такая Кривая Короткая Улочка, и, если случайного прохожего, например, останавливали вопросом вроде «Скажите, пожалуйста, нет ли здесь в городе Кривой Короткой Улочки?» – случайный прохожий убеждённо отвечал:

– Нет, нет и нет! Никакой Кривой Короткой Улочки в городе никогда не наблюдалось и сейчас не наблюдается.

Так вот отвечал случайный прохожий.

И шли дни. Недели. Месяцы. Годы. Десятилетия. Века.

И настало будущее.

Сразу предупрежу: о будущем я не слишком много знаю. Только одно практически и знаю: что оно будет. Впрочем, этого достаточно: если это знаешь, то можешь, стало быть, вполне сносно рассказать о будущем.

Когда настало будущее, оно сразу начало разбираться с прошлым. А разобравшись, обнаружило, что прошлого и нет никакого. На месте Широкого-Проспекта-с-Красивым-Названием давно находилась Огромная-Площадь-со-Скучным-Названием, да и весь город с незапамятных времён был уже полностью перекроен: новые дома сменились ещё более новыми, деревья выросли, зачахли, и из их побегов выросли другие – такие же стройные и высокие. А прохожих и вовсе не стало: они превратились в проезжих и проезжали на такой скорости, что их практически не замечали. Тормозили же редко где – правда, местом обязательной остановки в центре разросшегося города была Кривая Короткая Улочка, местоположение которой знал каждый.

На ней стояли всё те же домики и росли хоть и новые, но столь же бестолковые деревья, которые по-прежнему из садиков наружу не пускали. Въезд на машинах сюда был запрещён под страхом смертной казни. А уж если кто заезжал, его тут же и останавливали навсегда: Кривая Короткая Улочка стала заповедной зоной. Сейчас здесь никто не жил, и только в большие праздники по улочке этой разрешали прохаживаться в течение двух часов – правда, предварительно полагалось купить входной билет. Тогда на Кривой Короткой Улочке открывались магазины и киоски – и чего только в них не было!..

Окрестные проспекты, бульвары и шоссе завидовали Кривой Короткой Улочке: жить даже просто по соседству с ней теперь считалось большой честью… Сама же Кривая Короткая Улочка лишь кротко улыбалась в ответ: она никак не могла понять, что уж такого привлекательного нашли в ней именно сегодня, когда она стала совсем молчаливой – по сравнению с теми прекрасными временами, когда она была весёлой и полной жителей! Теперь по ней ходили только прохожие, а жители и прохожие – совсем разные вещи. Жители – они живут, и живут, и живут… а прохожие – только ходят, да и всё!

Content

Евгений Клюев
Как верёвочка вилась

Как верёвочка вилась

Пешеходная зебра, витавшая в облаках

Жилетка, в которую плакались

Шкатулка с секретом

Дракон с китайского халата

Глоток сока

Кому принадлежит облако

Торопливая иголка

До второй октавы

О том, как Бабочка сидела на цветке

Самолётик, который очень устал

Камушек с круглой дырочкой

Самая нужная вещь

Узенькая полоска света

История тропического растения

Споры на шкафу

Белокрылый ангел с Кокосовых островов

Разговоры на ёлке

Кухонный кран

Летающий дом

История одного рисунка

Драгоценная минута

Башмак, который писал стихи

Закон бутерброда

Турецкий ковёр

Самая первая осень на свете

Бирюльки

Болтливый язычок пламени

Серьёзный договор между двумя шнурками

Кривая короткая улочка