Андрес Неуман

Странник века

Andrés Neuman

El viajero del siglo

На авантитуле: Андрес Неуман, фото © Rafa Martín

© Andrés Neuman, 2009

All rights reserved

© О. М. Кулагина, перевод, 2022

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2024

© Издательство Ивана Лимбаха, 2024

* * *

Моей матери,

которая напоминает и напоминает о себе

Моим отцу и брату,

которые слышат ее вместе со мной

Чудной старик, не должно ль мне

С тобой остаться?

Чтоб ты сопровождал мой голос

Звучанием своей шарманки?

Вильгельм Мюллер/Франц Шуберт

Европа! Тащась в своих лохмотьях,

Придешь ли ты когда-нибудь?

Настанет ли тот день?

Адольфо Касаис Монтейро

У вегетативных есть корни;

А людям даны ноги.

Дж. Стейнер

ВАНДЕРНБУРГ: движущийся город, расположенный где-то между старинными государствами Саксония и Пруссия. Столица княжества с таким же названием. Широту и долготу определить невозможно из-за его постоянного перемещения <…> Гидрографические данные: несудоходная река Нульте. Направления экономической деятельности: земледелие и текстильная промышленность <…> Несмотря на свидетельства хроникеров и путешественников, точное местоположение города определить не удалось.

I. Свет дня здесь стар

О-зяб-ли? крикнул кучер прерывающимся от тряски голосом. Спа-си-бо, мне хо-ро-шо! отозвался Ханс, стуча зубами.

Фонари раскачивались в такт галопу. Колеса сплевывали грязь. Готовые треснуть оси прогибались на каждой выбоине. Кони раздували щеки и выдыхали облака. По линии горизонта катилась тусклая луна.

С некоторых пор где-то вдалеке, к югу от дороги, начал вырисовываться Вандернбург. Но, подумал Ханс, как это обычно бывает в конце утомительного путешествия, город словно перемещался вместе с ними. Над экипажем нависало тяжелое небо. При каждом ударе кнута холод наглел и жестче обжимал контуры предметов. Дале-ко еще? крикнул Ханс, высовываясь в окно. Ему пришлось повторить вопрос дважды, прежде чем кучер вышел наконец из своей погруженной в грохот сосредоточенности и прокричал в ответ, указывая кнутовищем: Сами изво-о-лите ви-и-деть! Ханс не понял, что кучер имеет в виду: что ехать осталось самую малость или что заранее никогда не угадаешь. Поскольку Ханс остался в карете последним и разговаривать было не с кем, он закрыл глаза.

Открыв их снова, он увидел перед собой каменную стену со сводчатыми воротами. По мере того как стена приближалась, Ханс все сильнее ощущал ее аномальную непроницаемость: она словно предупреждала, что выбраться за ее пределы будет гораздо труднее, чем пробраться внутрь. В слабом свете фонарей проступили силуэты первых домов, чешуйки крыш, заостренные башни и архитектурные украшения, похожие на вереницу позвонков. Казалось, они въехали в недавно покинутый город — слишком гулким эхом отдавался стук копыт и прыгающих по брусчатке колес. Все было так неподвижно, словно кто-то, затаив дыхание, непрерывно за ними следил. Экипаж свернул за угол, галоп стал глуше: дорога здесь была грунтовой. Они ехали по улице Старого Котелка: Ханс разглядел качавшуюся на ветру железную вывеску. Он подал кучеру знак остановиться.

Кучер спрыгнул с козел и, едва очутившись на земле, сразу как-то сник. Пройдя пару шагов, он посмотрел на свои ноги и смущенно улыбнулся. Погладил по спине коренную, что-то благодарно прошептал ей в ухо, и животное ответило храпом. Ханс помог кучеру развязать веревки, крепившие багаж, поднять влажный брезент и достать из-под него чемодан и большой сундук с двумя ручками по бокам. Что у вас тут? Мертвец? проворчал кучер, роняя сундук на землю и отряхивая руки. Не мертвец, улыбнулся Ханс, а несколько мертвецов. Кучер хохотнул, но по лицу его пробежала тень тревоги. Вы тоже здесь заночуете? спросил Ханс. Нет, ответил кучер, я сейчас в Виттенберг, там меня ждет славное местечко для ночевки и одно семейство, которому нужно в Лейпциг. Покосившись на скрипучую вывеску, он добавил: Вы уверены, что не хотите проехать со мной дальше? Нет, спасибо, ответил Ханс, тут хорошо, да пора уже отдохнуть. Воля ваша, сударь, воля ваша, кивнул кучер и пару раз откашлялся. Ханс отдал ему причитающуюся плату, не стал брать нескольких монет сдачи, и они простились. За спиной Ханса щелкнул кнут, по деревянной обшивке кареты пробежала дрожь, зацокали, удаляясь, копыта.

Только теперь, оставшись один на один со своим багажом у дверей постоялого двора, Ханс наконец почувствовал, что спина у него затекла, мышцы свело, а в ушах стоит гул. Его не покидало ощущение тряски, по-прежнему мигали огни, зыбко колыхались камни мостовой. Он протер глаза. Заглянуть в окно постоялого двора не позволяли занавески. Он постучался в дверь, все еще украшенную рождественским венком. На стук никто не вышел. Он потянул холодную, как лед, ручку. Дверь с трудом поддалась. За ней был коридор, освещенный висевшими на крюках масляными лампами. Тело Ханса обволокло благодатным теплом. Где-то в глубине коридора бормотал, потрескивая, огонь. Ханс с трудом втащил в дом чемодан и сундук. Остановившись под одной из ламп, он силился согреться. Но вдруг подскочил от неожиданности: из-за конторки его разглядывал господин Цайт. Я как раз шел вам открывать, сказал хозяин. Он зашевелился так медленно, словно его прижало конторкой к стене. Живот господина Цайта напоминал барабан. А сам он источал запах лежалой ткани. Откуда изволили прибыть? поинтересовался хозяин. В этот раз — из Берлина, ответил Ханс, впрочем, это не важно. Для меня, сударь, важно, да еще как, перебил его господин Цайт, не догадавшись, что Ханс имел в виду совсем другое, и сколько думаете тут пробыть? Видимо, эту ночь, ответил Ханс, но пока не уверен. Как только определитесь, сказал хозяин, будьте добры, сообщите мне, я должен знать, сколькими комнатами располагаю.

Господин Цайт прихватил с собой канделябр. Он повел постояльца сначала по коридору, потом по какой-то лестнице. Ханс смотрел на тучное тело хозяина, штурмом бравшее каждую ступеньку. Ему было страшновато, что в любой момент оно может рухнуть на него сверху. В доме стоял за-пах горелого масла, серных фитилей, мыла и пота. Они прошли второй этаж и стали подниматься выше. Как ни странно, все комнаты казались пустыми. На третьем этаже хозяин подошел к двери с нацарапанной на ней мелом цифрой семь. Он отдышался и гордо объявил: седьмая у нас самая лучшая. Затем вынул из кармана ободранное кольцо с ключами и после нескольких попыток и сдержанных проклятий сумел открыть дверь.

Держа канделябр перед собой, хозяин вспорол темноту до самого окна. Задвижки отворились, и ставни исполнили аккорд на пыльной древесине. Уличный свет был так слаб, что не столько освещал комнату, сколько смешивался с ее тьмой, словно некое газообразное вещество. По утрам здесь довольно солнечно, пояснил господин Цайт, комната выходит на восток. Ханс сощурился и напряг зрение. Ему удалось разглядеть стол и два стула. Узкую кровать под полотняным покрывалом. Латунную лохань, ржавый ночной горшок, треногу с рукомойником, кувшин. Очаг из кирпича и камней с маленьким карнизом, на который, казалось, ничего нельзя поставить (очаг есть только в третьем и седьмом номере, пояснил господин Цайт), и кое-какую домашнюю утварь по углам: кочергу, совок, почерневшие щипцы, почти истершуюся щетку. В печи лежали опаленные поленья. На другой стене, примерно между столом и лоханью, Ханс заметил небольшую, акварельную, как ему показалось, картинку, но разглядеть ее он не смог. И вот еще что, торжественно закончил свои разъяснения господин Цайт, осветив стол и оглаживая его поверхность ладонью, это дуб. Ханс с удовольствием погладил стол. Внимательно оглядел канделябр с сальными свечами, позеленевшую керосиновую лампу. Я остаюсь, сказал он. И тут же господин Цайт бросился стаскивать с него сюртук с намерением повесить на один из придверных гвоздей, служивших вешалкой.

Жена! заорал хозяин так, словно вдруг наступил рассвет, жена, иди сюда! Постоялец! На лестнице сразу же зазвучали шаги. В комнату вошла крепко сбитая женщина в хлопчатобумажной робе и фартуке с гигантским карманом на груди. В отличие от мужа, госпожа Цайт двигалась резко и энергично. Она мгновенно сдернула с кровати постельное белье, поменяла его на другое, не такое пожелтевшее, быстро подмела пол и сбегала вниз, чтобы наполнить кувшин водой. Как только она его принесла, Ханс принялся пить и пил долго, почти не переводя дыхания. Поднимешь его багаж? обратился к жене господин Цайт. Хозяйка вздохнула. Муж воспринял ее вздох как знак согласия, кивком попрощался с Хансом и растворился в темноте.

Лежа на спине, Ханс провел ступнями по грубой простыне. Когда он почти смежил веки, ему показалось, что под полом кто-то скребется. Погружаясь в сон и постепенно теряя интерес ко всему, он подумал: завтра соберусь и поеду в другой город. Если бы он поднял к потолку свечу, то увидел бы между балок густые паутины. Сидевшее в самой гуще паутин насекомое нить за нитью ассистировало его сну.

Он проснулся поздно, с пустотой в желудке. Теплое солнце растеклось по столу и, как сироп, капало на стулья. Ханс ополоснул лицо, открыл чемодан и оделся. Подойдя к висевшей на стене картине, он убедился в том, что это действительно акварель. Рамка показалась ему слишком вычурной. Ханс снял картинку с гвоздя, чтобы получше ее рассмотреть, и обнаружил на обратной стороне маленькое зеркальце. Он снова повесил картинку на место, но развернув зеркалом к себе. Затем вылил в умывальник оставшуюся в кувшине воду, отрезал кусок мыла, нашел кисточку, бритву, ароматную эссенцию. Он брился и насвистывал, не задумываясь над мотивом.

Спускаясь по лестнице, Ханс встретил господина Цайта — держа в руке тетрадь, тот поднимался по ступенькам так, словно каждой из них вел учет. Он попросил Ханса расплатиться за номер до завтрака. Так уж у нас заведено, прокомментировал он. Ханс вернулся к себе, принес нужную сумму, щедрые чаевые и вручил хозяину с ироничной улыбкой. На нижнем этаже он осмотрелся. В конце коридора была видна большая гостиная, котелок на очаге. Перед очагом предавался праздности диван, умевший, как позже выяснил Ханс, утопить всякого, кто на него садился. По другую сторону коридора была еще одна дверь, видимо, в комнаты Цайтов, рядом стояла маленькая рождественская елка в неуместно пышных украшениях. Ханс нашел задний двор, туалеты и колодец. Посетив туалет, он сразу повеселел. Его внимание привлек запах еды. Он прибавил шагу и вскоре увидел госпожу Цайт, шинковавшую на кухне свеклу. Подобно неподвижным стражам, свисали с потолочных балок окорока, свиные и кровяные колбасы, полоски сала. На огне кипел чугунный горшок. Вереницы сковородок, половников, котелков и кастрюль радиусами преломляли утро. Поздновато вы, сударь, что ж, садитесь, приказала госпожа Цайт, не отрывая глаз от ножа. Ханс послушно сел. Обычно мы подаем завтрак в гостиной, продолжала хозяйка, но в такой час ешьте лучше здесь, я не могу оставить очаг без присмотра. Весь разделочный стол был завален овощами, отмокавшим в воде мясом, кудрявыми картофельными очистками. Кран звонко капал на внушительную стопку посуды. Внизу громоздились корзины с дровами, каменным и древесным углем. В глубине, между бидонами и кувшинами, стояли мешки с фасолью, рисом, мукой и манной крупой. Госпожа Цайт вытерла руки о фартук. Одним движением она отсекла кусок хлеба от буханки и намазала его фруктовым повидлом. Поставила перед Хансом чашку, плеснула в нее овечьего молока, а сверху добавила кофе, чуть не перебрав через край. Яичницу подавать? спросила она.

Вспоминая вчерашнее безлюдье, Ханс дивился уличному оживлению, если не сказать толчее. Впрочем, во всей этой суете чувствовалась определенная сдержанность. Пришлось признать, что город обитаем. Ханс бесцельно бродил по улицам. Несколько раз ему казалось, что он заблудился в этих кривых закоулках и периодически возвращается к одному и тому же месту. Он довольно быстро усвоил, что вандернбургские извозчики не любят тормозить, стараясь не рвать губы лошадям, и оставляют пешеходу не более секунды на спасительный прыжок в сторону. Еще он заметил, что на протяжении всего его пути в окнах шевелились занавески. Ханс попытался вежливо улыбнуться в некоторые из этих окон, но тени за стеклом мгновенно исчезали. Легкий снег хотел выбелить воздух, но был проглочен туманом. Даже голуби, пролетая над головой Ханса, оборачивались на него поглазеть. Одурев от бесконечных поворотов, намяв подошвы на булыжной мостовой, Ханс остановился передохнуть на Рыночной площади.

Эта площадь была той центральной точкой, куда сходились все дороги Вандернбурга, главной точкой города. На одном конце площади возвышалось здание городского магистрата с красной крышей и ощетинившимся фасадом. На другом — Ветряная башня. Разглядывая башню с мостовой, Ханс сразу же обратил внимание на квадратные часы, ронявшие на площадь капли точного времени. Но, подняв глаза к шпилю, он понял, что самым примечательным в башне был дрожащий, скрипучий, неугомонный флюгер.

Торговля шла не только с лотков, на которых жители города покупали продукты, но и с приехавших на площадь крестьянских телег. Кто-то пытался искать здесь поденную работу. По непонятной Хансу причине продавцы предлагали свой товар еле слышно, а сделки заключались чуть ли не шепотом, чуть ли не на ухо. На одном из лотков Ханс купил себе немного фруктов. Побродив еще какое-то время, он забавы ради стал считать, сколько занавесок пошевелилось за время его пути. Когда он снова взглянул на часы Ветряной башни, то понял, что дневной почтовый экипаж уже пропустил. Смирившись с этим фактом, он нарезал еще три-четыре круга и наконец выбрался на улицу Старого Котелка. Ночь прихлопнула город, как каменная плита.

Ханс шел по улицам вечернего Вандернбурга мимо позеленевших арок и редких фонарей, и к нему возвращались вчерашние ощущения. Горожане спешили, если не сказать панически разбегались по домам. Людей потихоньку вытесняли собаки и кошки — они вольготно носились где хотели, устраивали потасовки и подбирали уличные объедки. Входя на постоялый двор, Ханс заметил, что рождественский венок исчез с двери и что вооруженный пикой и фонарем ночной сторож уже сворачивает за угол, затягивая свой ночной псалом:

Все по домам, до завтрашнего дня!

Часы на церкви пробили шесть раз,

Ложитесь спать, не жгите зря огня,

И да хранит Господь всех нас!

Господин Цайт встретил постояльца так удивленно, словно ожидал, что тот исчезнет, не предупредив. В доме опять все вымерло, хотя, проходя мимо кухни, Ханс заметил шесть грязных тарелок, из чего сделал вывод, что есть еще четверо постояльцев. Однако его вывод оказался не совсем верным: пока он шел к лестнице, возле двери Цайтов появилась какая-то тонкая фигурка с рождественской елкой и коробкой свечей в руках. Познакомьтесь, это моя дочь Лиза, скороговоркой произнесла госпожа Цайт, проносясь по коридору. Втиснутый между конторкой и стеной господин Цайт прислушался к наступившей тишине и крикнул: Лиза, поздоровайся с господином! Лиза бросила на Ханса игривый взгляд, слегка пожала плечами и исчезла за дверью, не сказав ни слова.

Всего у Цайтов было семеро детей. Трое уже обзавелись семьями, двое умерли от кори. С родителями оставались жить Лиза, старшая из двоих, и Томас, невыносимый ребенок, не преминувший влететь в гостиную, как только Ханс приступил к макаронам и хлебу с маслом. Ты кто такой? спросил он Ханса. Ханс, ответил Ханс, на что Томас воскликнул: Тогда я тебя не знаю. В следующий миг он схватил с тарелки Ханса макаронину, крутнулся волчком и исчез в глубине коридора.

Заметив, что Ханс успел подняться на несколько ступенек, хозяин с трудом высвободил из-за конторки брюхо и пошел выяснять, не уедет ли гость завтра. Ханс твердо решил уехать, но назойливость господина Цайта вызывала такое ощущение, будто его выживают, и он назло хозяину ответил, что пока еще не определился. Казалось, такой ответ невероятно обрадовал господина Цайта, он даже проявил неожиданную любезность, спросив, не нуждается ли гость в чем-нибудь еще. Ханс поблагодарил и ответил, что не нуждается. Глядя на неподвижно стоявшего господина Цайта, он из вежливости добавил, что, если не считать Рыночной площади, улицы Вандернбурга выглядят довольно темными, и упомянул газовое освещение Берлина и Лондона. Нам здесь столько света ни к чему, отрезал господин Цайт и подтянул штаны, зрение у нас хорошее, привычки неспешные. Мы выходим из дома днем, а по ночам спим. Рано ложимся, рано встаем. Зачем нам газ?

Растянувшись на спине и зевая от усталости и недоумения, Ханс дал себе торжественную клятву завтра же собраться и уехать.

Ночь лаяла и мяукала.

На вершине Ветряной башни флюгер вспарывал туман и, казалось, пытался сорваться со своего штыря.

Во время новой прогулки по свежей изморози у Ханса возникло абсурдное ощущение, что, пока все спали, город поменял планировку. Разве мог он так ошибаться? Это невозможно было объяснить: таверна, в которой он вчера обедал, оказалась на противоположном углу, кузница, которой следовало вынырнуть из-за поворота справа, напугала его, загрохотав слева, знакомый склон, прежде, без сомнения, нырявший вниз, сегодня вдруг вздыбился, а многократно пройденный накануне переулок, выходивший, как он помнил, на широкую улицу, нынче упирался в глухой забор. Уязвленный в своем самолюбии бывалого путешественника, Ханс сперва договорился о месте в ближайшем экипаже до Дессау, а затем продолжил разбираться в этом лабиринте. Пару раз он угадывал правильное направление и уже торжествовал победу, но тут же падал духом, понимая, что снова заблудился. Единственным неизменно досягаемым местом оставалась Рыночная площадь, и Ханс без конца на нее возвращался, чтобы снова плясать от печки. Здесь он и стоял, коротая время до отхода экипажа, стараясь зафиксировать в памяти основные ориентиры и словно превратившись в солнечные часы, длинной пикой бросавшие тень на булыжную мостовую, когда на площади появился шарманщик.

Седобородый, передвигавшийся натужно, но изящно, словно пританцовывая, пусть даже и на ватных ногах, шарманщик выкатил на площадь шарманку, оставив след на девственном снегу. Его сопровождала черная собака, благодаря природному чувству ритма четко соблюдавшая дистанцию, несмотря на все задержки, пошатывания и синкопы старика. Шарманщик был одет, если это можно назвать одеждой, в бурый плащ и ветхую накидку. Он остановился на краю площади. С церемонным видом, словно репетируя предстоящее действо, расставил свои пожитки. Удобно расположившись, он отвязал потрепанный зонт, который во-зил прикрученным к ручке тележки. Осторожно раскрыл его и закрепил над шарманкой так, чтобы редкий снежок не падал на инструмент. Эта мелочь растрогала Ханса, и он решил дождаться, когда старик заиграет.

Но старик не спешил, а, может, просто наслаждался паузой. В глубине его бороды угадывалась лукавая улыбка, предназначенная собаке, которая смотрела на хозяина, чутко навострив треугольные уши. Шарманка была небольшая: даже установленная на тележку, она едва доставала старику до пояса, и, чтобы вращать ручку, ему приходилось к ней наклоняться. Тележка была выкрашена в зеленый и оранжевый цвет. Деревянные колеса — в красный. Эти колеса, стянутые обручами, благодаря которым им удавалось не развалиться, имели не круглую, а какую-то иную, замысловатую форму, поскольку пережили не меньше ударов судьбы, чем те времена, в которые им довелось странствовать по дорогам. Переднюю панель инструмента украшал по-детски безупречный пейзаж, изображавший реку и деревья.

Когда шарманщик начал играть, что-то неведомое коснулось каких-то неведомых пределов. Ханс не печалился о прожитом, предпочитая думать о будущем путешествии. Но по мере того как он слушал шарманку, ее металлическую повесть, ему все больше казалось, что это не он, а кто-то другой, какая-то прежняя его ипостась, вибрирует в лад музыке. Следуя за мелодией, как читают трепещущую на ветру страницу, он пережил диковинное состояние: он словно со стороны воспринимал собственные чувства, со стороны наблюдал за тем, как в нем нарастает волнение. Слух внимал шарманке, поскольку она звучала, шарманка звучала, поскольку слух ей внимал. Казалось, что старик не столько играет, сколько предается воспоминаниям. Бесплотной рукой, продрогшими пальцами он вращал ручку шарманки, и собачий хвост, площадь, флюгер, солнечный свет, полдень непрерывно вращались, потому что, едва мелодия касалась своего края, ювелирно точная рука шарманщика проделывала даже не паузу, не остановку, а лишь легкую прореху в музыкальной ткани и сразу же снова приходила в движение, и музыка снова звучала, и все снова кружилось, и холод отступал.

Очнувшись, Ханс изумился, почему никто, кроме него, не слушает шарманщика. Пешеходы шли мимо, не глядя: либо привыкли к его присутствию, либо просто спешили по своим делам. Наконец какой-то мальчик все-таки остановился. Шарманщик поприветствовал его улыбкой, и мальчик застенчиво улыбнулся в ответ. Два огромных башмака замерли позади болтавшихся шнурков парнишки, и чей-то голос прозвучал, приближаясь к его уху: Не глазей на этого господина, разве ты не видишь, как он одет, не мешай ему, пошли, пошли. Перед стариком стояла металлическая тарелка, в которую время от времени кто-то бросал медяки. Ханс заметил, что даже те, кто проявлял щедрость, не задерживались ни на минуту, чтобы послушать, просто роняли в тарелку подачку. Однако шарманщик не терял сосредоточенности и размеренности движений.

Сначала Ханс просто наблюдал за стариком. Но вдруг спохватился и понял, что и сам составляет часть картины. Он тихонько подошел ближе, стараясь всем своим видом выразить шарманщику безмерное почтение, наклонился и положил в тарелку вдвое больше монет, чем на ней лежало. Впервые с тех пор, как пришел на площадь, шарманщик поднял голову. Посмотрев на Ханса открытым, спокойным, приветливым взглядом, он продолжал играть, не меняясь в лице. Старик не перестал играть, подумал Ханс, потому что заметил, какое наслаждение доставляет мне его музыка. Однако пес шарманщика, обладавший, по всей видимости, более практичным складом ума, счел уместным соблюсти все правила этикета: он прищурил глаза, словно посмотрел на солнце, растянул в улыбке пасть и высунул длинный розовый язык.

Когда шарманщик сделал перерыв, Ханс решился с ним заговорить. Не сходя с места и потихоньку отсыревая под мелким снежком, они немного поболтали. Обсудили холод, расцветку листвы вандернбургских деревьев, различия между мазуркой и краковяком. Ханса очаровали сдержанные манеры шарманщика, а старику пришелся по душе глубокий голос собеседника. Сверившись с часами на Ветряной башне и прикинув, что у него есть еще час до тех пор, когда пора будет возвращаться на постоялый двор за вещами и идти к экипажу, Ханс предложил шарманщику выпить в соседней таверне. Шарманщик с поклоном согласился, но сказал: В таком случае я должен вас познакомить. Он спросил у Ханса его имя и обратился к собаке: Франц, я хочу представить тебя господину Хансу, господин Ханс, познакомьтесь: мой пес Франц.

Хансу казалось, что шарманщик вел себя так, словно ждал этой встречи с самого утра. По дороге старик остановился поздороваться с какими-то нищими. Из его отрывистых фраз стало ясно, что они хорошо знакомы, шарманщик оставил им половину собранных денег, а затем без долгих прощаний поспешил за Хансом. Вы всегда так делаете? спросил Ханс, кивая на нищих. Как? не понял сначала шарманщик, я про деньги, а! нет, я не могу себе этого позволить, сегодня я оставил им ваши деньги, чтобы вы знали: приглашение я принял не из корысти, а только потому, что вы мне симпатичны.

У дверей таверны «Центральная» старик приказал Францу ждать. Они оставили инструмент на попечении собаки и вошли, Ханс впереди, шарманщик за ним. Заведение ломилось от народа. Жар печей и плит, табачный дым, все сплеталось в раскаленную ткань, в которой вязли голоса, дыхание и запахи. Табачный дым, как зверь, выгибал хребет и пожирал посетителей. Ханс недовольно скривил лицо. С большим трудом, стараясь не толкать шарманщика, он отвоевал им место возле барной стойки. Старик все время рассеянно улыбался. А Ханс чувствовал себя крайне скованно, как гость на чужом пиру. Они заказали пшеничного пива, чокнулись, не отлепляя локтей от боков, и продолжили общаться. Ханс заметил старику, что накануне он его не видел. Тот объяснил, что зимой приходит на Рыночную площадь только по утрам, а не после обеда, когда на улице холодает. Ханса не покидало ощущение, что они обошли какой-то главный разговор и разговаривают так, словно уже сказали все, чего на самом деле не говорили. Они выпили еще по кружке, потом еще. Отличное пиво, похвалил старик, не утирая пену с бороды. Улыбка Ханса за стеклом кружки изогнулась дугой.

Приходил возница, спрашивал о вас, подождал немного и ушел в большой досаде, сообщил господин Цайт. А затем глубокомысленно, словно речь шла о непростом умозаключении, воскликнул: Сегодня уже вторник! Чтобы что-то сказать в ответ, Ханс согласился: Точно, вторник. Господин Цайт, казалось, был очень доволен и спросил Ханса, останется ли он еще на какое-то время. Ханс засомневался, на этот раз искренне, но ответил: Вряд ли, мне нужно в Дессау. Однако поскольку он вернулся в добродушном настроении, то решил добавить: Хотя заранее никогда не знаешь.

Утонувшая в диване и окрашенная отблесками печного огня в оранжевый цвет, госпожа Цайт штопала огромные носки, и Ханс подумал: интересно, это ее носки или мужа? Увидев постояльца, хозяйка встала. Она сообщила, что ужин готов, и попросила его не шуметь, потому что дети легли спать. Почти в ту же секунду ее слова опроверг Томас, вихрем ворвавшись в дверь с пригоршней зажатых в кулаке оловянных солдатиков. Он со всего разбегу врезался в мать, затормозил, подержал на весу дрожащую, бледную, худенькую ногу. И с той же скоростью, с которой влетел, вылетел обратно. Где-то в комнатах Цайтов хлопнула дверь. И тотчас же пронзительный девичий голос выкрикнул имя мальчишки и запричитал, но слов было не разобрать. Нечистая сила! процедила хозяйка сквозь зубы.

Лежа в кровати с приоткрытым ртом, словно в ожидании капли с потолка, Ханс прислушивался к своим мыслям: завтра, самое позднее послезавтра, соберусь и обязательно уеду. Когда он уже засыпал, ему показалось, что чьи-то легкие шаги приблизились и замерли у его двери. Он даже как будто расслышал чье-то взволнованное дыхание. Но утверждать бы не стал. Скорее всего, это дышал он сам, дышал он сам, дышал все глубже, все глубже, все.

Ханс отправился на Рыночную площадь проведать шарманщика. Он нашел его на том же углу, играющим все в той же позе. Заметив молодого человека, старик подал собаке знак, и Франц побежал навстречу гостю, размахивая хвостом, словно маятником метронома. Ханс и шарманщик пообедали, поев горячего супа, овечьего сыра и хлеба с печеночным паштетом и запив все это несколькими кружками пива.

Рабочий день шарманщика закончился, и они двину-лись по Речной аллее к Высоким воротам, отделявшим Вандернбург от его пригородов. После протестов по поводу оплаченного обеда старик уговорил Ханса перекусить у него в гостях.

Они шли, по очереди дожидаясь друг друга каждый раз, когда шарманщик делал остановку, чтобы отдышаться, когда Ханс из любопытства сворачивал в какой-нибудь закоулок или когда Франц в очередной раз задирал заднюю лапу. За разговорами я так и не спросил, вспомнил Ханс, как вас зовут? Видишь ли, ответил шарманщик, перейдя на «ты», имя у меня некрасивое, и поскольку я никогда его не произношу, то почти уже забыл. Пусть я буду просто «шарманщик», для меня это самое лучшее имя. А тебя как зовут? (Ханс, ответил Ханс), это я знаю, но как твое имя? (Ханс, повторил с улыбкой Ханс), ну что ж, какая разница, верно? эй, пес! будь любезен не писать на каждый встречный камень! у нас сегодня гость, веди себя прилично, уже темнеет, а мы еще не добрались до места, вот молодец! так-то лучше.

Они миновали Высокие ворота. За небольшим участком ухабистой грунтовой дороги им открылись сельские поля, приглаженные и безупречно выбеленные. Ханс впервые видел эту бескрайнюю равнину, буквой «U» обнявшую Вандернбург с юга и востока. Вдали виднелись изгороди, окоченевшие пастбища, озимые поля в ледяном оцепенении. В конце дороги он различил деревянный мост, ленту реки, а за ней сосновую рощу и каменистые холмы. И только сейчас, заметив, что не видит впереди никакого жилья, Ханс спросил себя, куда же его ведут. Угадав мысли гостя и лишь добавляя ему сомнений, шарманщик на секунду отпустил ручку тележки, взял Ханса за локоть и сказал: Мы почти уже пришли.

Ханс прикинул, что от Рыночной площади до этого места примерно километра три. Если бы он взошел на каменистый холм позади сосновой рощи, то смог бы окинуть взглядом всю равнину и весь город. Он увидел бы главную дорогу, подходившую к городу с востока, ту, по которой приехал сюда ночью и по которой несколько дилижансов спешили на север, направляясь в Берлин, и несколько — на юг, в сторону Лейпцига. С противоположной, западной стороны от полей, вокруг текстильной фабрики, пачкавшей небо своей кирпичной трубой, месили воздух ветряки. На огороженных полях похожие на разбросанные точки крестьяне готовили землю к вспашке, медленно перемещаясь с места на место. Молчаливым свидетелем струилась мимо них река Нульте. Анемичная, непригодная для судоходства. Ее течение казалось вялым и покорным. Под эскортом двух шеренг тополей Нульте продиралась сквозь равнину, словно взывая о помощи. Сверху, с холмов, она напоминала взбитый ветром завиток воды. Не река, а скорее воспоминание о реке. Вандернбургская река.

Они перешли Нульте по деревянному мостику. Сосновая роща и каменистые холмы — это все, что было перед ними. Ханс не решался задавать вопросов, отчасти из вежливости, отчасти потому, что, куда б они ни шли, окрестности города были ему в равной мере интересны. Они пересекли сосновую рощу почти по прямой. Ветер гудел в ветвях, шарманщик отвечал ветру свистом, Франц отвечал свисту лаем. Когда они вышли к подножию скал, Ханс подумал, что единственный возможный путь теперь — через камни.

К его удивлению, туда они и пошли.

Шарманщик остановился возле какой-то пещеры и начал разгружать тележку. Франц бросился внутрь и появился с куском селедки в зубах. Сначала Ханс подумал, что это безумие. Потом, оглядевшись, решил, что чудо. Давно никто не удивлял его так, как этот старик, с улыбкой обернувшийся к гостю. Прошу, сказал шарманщик, гостеприимно простирая руку. Ханс с такой же театральной церемонностью отступил на несколько шагов назад, чтобы лучше оценить устройство пещеры. Приглядевшись, можно было заметить, что эта пещера, хоть и непохожая на человеческое жилье, имела удачное расположение. Ее окружали сосны, достаточно густые, чтобы создать некоторую преграду ветру и дождю, но не заслонявшие при этом входа. Рядом текла Нульте, так что воды было в достатке. И в отличие от других склонов того же холма, лишенных растительности и покрытых глиной, вход в пещеру обрамляла густая растительность. Словно подкрепляя выводы Ханса, шарманщик сказал: Из всех гротов и пещер эта — самая уютная. Ханс пригнулся, чтобы войти внутрь, и заметил, что там теплее, чем он ожидал, хотя и очень влажно. При помощи трута старик зажег несколько больших сальных свечей. Пещера осветилась, шарманщик повел гостя по всем закоулкам, словно показывал дворец. Большое преимущество в том, что здесь нет дверей, пояснял он, это позволяет нам с Францем наслаждаться пейзажем даже в постели. Как ты заметил, стены не очень гладкие, но эти выступы оживляют, создают интересную игру света, и какую игру! (старик стремительно повернулся вокруг своей оси, свеча в его руке очертила по стенам бледный круг, попыталась погаснуть, но не погасла), а кроме того, они образуют много, так сказать, закутков, где можно укрыться от посторонних глаз и поспать в полной безопасности. Посторонние глаза я упомянул потому (прошептал, подмигнув Хансу, старик), что Франц любит совать свой нос в чужие дела и всегда хочет знать, чем я занят, порой мне кажется, что хозяин в доме он, а не я. Но я тебе ничего не говорил, пошли дальше! Внутренность пещеры, как видишь, очень проста, хотя, обрати внимание, сколько здесь покоя, какая тишина, только лес шумит. Кстати! Что касается акустики, смею тебя заверить, что эхо в ней впечатляющее, и если играть на шарманке в пещере, то чувствуешь себя так, словно только что осушил целую бутылку.

Ханс слушал его с волнением. Хотя сырость, сумрак и грязь он не любил, но подумал, что было бы замечательно провести здесь день, а может быть, и ночь. Старик развел костер из кустиков дрока, остатков сена и газет. Франц бегал к реке, чтобы напиться, и вернулся весь в ледышках, с вздыбленной шерстью и немного побледневшими пятнами на лапах. Увидев костер, он бросился к нему так прытко, что чуть не опалил себе хвост. Ханс засмеялся. Шарманщик предложил гостю вина из оплетенной бутыли, стоявшей в одном из углов пещеры. Только теперь, в отсветах зажженного костра, Ханс разглядел все пространство до потолка, всю странную обстановку пещеры. Возле входа от стены к стене тянулась веревка с развешанной на ней одеждой. Под веревкой торчал воткнутый в землю зонт. Рядом красовались две пары башмаков, одни — совершенно изношенные, набитые скомканной газетой. Расставленные в ряд по размеру, опирались о стену керамические горшки, тарелки, пустые бутыли с затычками, латунные кружки. В одном углу лежал соломенный тюфяк, заваленный простынями и потрепанными шерстяными пледами. Вокруг тюфяка, словно на неприбранном туалетном столике, валялись миски, ножницы, деревянные шкатулки, куски мыла. Между двумя выступами скалы торчала связка газет. В глубине пещеры громоздились обувные коробки с гвоздями, винтами, многочисленными запасными деталями, приспособлениями и инструментами для ремонта шарманки. Посреди пещеры лежал не имевший ни единого изъяна, восхитительно неуместный здесь ковер, на который ее обычно ставили. Хансу не попалось на глаза ни одной книги.

Тепла хватало только на часть пещеры. В радиусе метра от костра воздух прогрелся и ласкал кожу. Но уже на сантиметр дальше стоял холод и выстуживал все, что в него попадало. Франц, похоже, успел уснуть или сосредоточился на том, чтобы согреться. Ханс потер ладони, подул между ними. Натянул поглубже берет, еще пару раз обмотал вокруг шеи платок, поднял лацканы сюртука. Он поглядел на изношенный, ветхий плащ шарманщика с выщербленными пуговицами. Послушайте, сказал Ханс, вам не холодно в этом плаще? Ну, он, конечно, уже не тот, что был прежде, ответил старик. Но у меня с ним связаны хорошие воспоминания, а это тоже греет, правда?

Костер потихоньку гас.

Еще несколько дней после знакомства с шарманщиком Ханс время от времени порывался уехать. Но, сам не понимая почему, продолжал откладывать отъезд. Помимо манеры игры, Ханса привлекало в шарманщике его отношение к собаке. У Франца, широколобого ховаварта, была внимательная морда и беспокойный, пушистый хвост. Лай он экономил, как деньги. За пределами города старик всегда поручал ему выбирать дорогу, вел с ним беседы, а на сон грядущий насвистывал ему мелодии своей шарманки. Франц, судя по всему, обладал незаурядной музыкальной памятью, потому что, если мелодия обрывалась не вовремя, он тут же начинал протестовать. Иногда хозяин и собака обменивались многозначительными взглядами, как будто вслушиваясь в какие-то недоступные для других звуки.

Не особенно вдаваясь в подробности, Ханс объяснил старику, что путешествует, ездит по свету и останавливается там, где хочет посмотреть что-то новое. И не покидает этого места до тех пор, пока не станет скучно или не захочется уехать и заняться чем-нибудь другим в других краях. Как-то раз он предложил шарманщику отправиться вместе с ним в Дессау. Шарманщик, никогда не задававший Хансу вопросов, на которые тот, скорее всего, не захотел бы отвечать, попросил его остаться еще на неделю и не лишать его своей компании.

Ханс вставал поздно, по крайней мере, позже, чем те немногочисленные постояльцы, которые, судя по объедкам, шагам на лестнице и хлопанью дверей, проживали на постоялом дворе. Завтракал он под присмотром госпожи Цайт, чье яростно-виртуозное владение кухонными ножами будило его рано или поздно каждый день, или ходил перекусить в «Центральную». Потом он некоторое время читал, выпивал чашку кофе, вернее, две и шел на площадь к шарманщику. Слушал музыку, смотрел, как старик вращает рукоятку, и предавался всяческим воспоминаниям. В такт оборотам валика он думал о тех многочисленных местах, в которых побывал, о путешествиях, которые ему еще предстояло совершить, о людях, которых не всегда хотелось вспоминать. Иной раз, когда часы на Ветряной башне давали знать, что шарманщику пора домой, Ханс провожал его до пещеры. Выбравшись из центра города, они шли по Речной аллее до Высоких ворот, по проселочной дороге до моста, через мост над журчащей Нульте и, миновав сосновую рощу, оказывались у подножия скалистых холмов. Бывало, что Ханс приходил в пещеру ближе к вечеру, и шарманщик встречал его бутылью вина и горящим костром. Они коротали время за вином и беседой и слушали реку. После нескольких таких вечеров Ханс перестал бояться сельской дороги и возвращался к себе на постоялый двор пешком. Его провожал Франц и оставлял одного, только когда впереди начинали маячить фонари Высоких ворот. Поднятый с постели, с отпечатками подушки на толстых брылах, ворча, чертыхаясь сквозь зубы и всхрапывая на ходу, двери ему открывал господин Цайт. Ханс шел наверх спать, спрашивая себя по дороге, сколько еще будет терпеть свою скрипучую койку.

Цайты вставали ни свет ни заря, к этому времени Ханс едва успевал поспать несколько часов. Отец семейства собирал всех домочадцев, читал отрывок из Библии, и они вчетвером завтракали на хозяйской половине. Потом каждый шел по своим делам. Господин Цайт устраивался за конторкой и, разложив газету на обширном пюпитре своего живота, проводил в этой позе несколько часов, а затем, почти уже в полдень, шел разбираться с платежами и счетами. По дороге домой он заходил пропустить пару кружек пива и послушать сплетни о соседях — он утверждал, что в этом состояла часть его работы. Что касается госпожи Цайт, то она приступала к бесконечной веренице дел: готовке, перетаскиванию дров, глажке, уборке, завершавшейся после ужина последними стежками штопки у очага. Только после этого она позволяла себе разгладить чело, сменить фартук на легкое одеяние из фланели, которое упорно величала «кимоно», и, покачиваясь, удалиться в нем в спальню, понуро, но все же грациозно.

Лиза водила Томаса в школу. Помимо привычки непрерывно скакать и не делать вовремя уроки, этот ребенок имел еще один порок, приводивший в ярость его сестру: он выпускал газы всякий раз, когда ему того хотелось. И всякий раз, когда он это делал, Лиза выбегала из их общей комнаты и бросалась к матери, требуя воздаяния. Пока разъяренная госпожа Цайт надрывала горло, угрожая сыну всяческими карами, мальчишка снова брался за свое. И так, хохоча и пукая, пукая и хохоча, заканчивал одеваться. На обед он возвращался домой, потом снова шел в школу, а еще два раза в неделю посещал уроки катехизиса. Лиза школу не посещала, хотя была гораздо усерднее брата во всем, чему ее учили. Проводив Томаса, Лиза помогала матери, ходила за покупками на Рыночную площадь и стирала белье в Нульте, что было особенно тяжело зимой, когда приходилось искать промоины во льду. Для своего возраста Лиза была высокой и довольно худой, хотя в последний год начала утрачивать худобу, радуясь этому факту, но и слегка из-за него тревожась. У нее была очень нежная кожа, покрытая легким пушком везде, кроме кистей рук: по контрасту с бархатистыми плечами и шеей ее руки выглядели непривлекательно. Покрасневшие суставы, ободранная кожа на пальцах, опаленные ледяной водой запястья. Как-то утром Ханс объявил, что хотел бы принять горячую ванну. Лиза взялась наполнять лохань, таская снизу черпаки с кипятком. Когда Ханс нечаянно задержал взгляд на ее руках, она смутилась и спрятала их за спину. Чтобы загладить неловкость, Ханс постарался отвлечь ее разговором. Лиза как будто бы благосклонно приняла его маневр и впервые перекинулась с ним парой слов. Ханса удивила непринужденность и сметливость девочки, которую раньше он считал тихоней. Когда ванна была наполнена, он повернулся к ней спиной, чтобы открыть чемодан, и ему показалось, что Лиза медлит у двери. Когда дверь за ней закрылась, он устыдился собственных мыслей.

Обеспокоенный аскетизмом шарманщика, питавшегося только вареной картошкой, вымоченной селедкой, сардинами и вареными яйцами, Ханс стал приносить в пещеру мясо, хороший овечий сыр и приготовленные госпожой Цайт колбаски. Шарманщик принимал все эти яства, но, когда Ханс уходил, скармливал их Францу. Уловка была замечена, и тогда старик объяснил, что безмерно благодарен Хансу за его щедрость, но много лет назад дал себе клятву жить только на заработанное шарманкой, ведь на то он и шарманщик. В конце концов Хансу удалось уговорить его ужинать вместе. Однажды вечером, когда они делили у костра порцию шпигованной телятины и риса с овощами, Ханс спросил, не одиноко ли ему в пещере. Как мне может быть одиноко, ответил шарманщик, не прекращая жевать, если за мной всегда присматривает Франц, верно, мошенник? (Франц подошел лизнуть хозяину руку, а заодно прихватить кусок мяса), кроме того, меня навещают друзья (кто? спросил Ханс), у тебя еще будет случай с ними познакомиться (старик подлил себе вина), не сегодня, так завтра они непременно придут.

И действительно, спустя пару дней Ханс застал в пещере двух гостей: Рейхардта и Ламберга. Никто не знал, сколько Рейхардту лет, но он явно был вдвое старше Ламберга. Рейхардт зарабатывал поденно: полол, пахал, косил и выполнял любые сезонные работы. Вместе с остальными поденщиками он жил на церковных землях, в двадцати минутах ходьбы от пещеры. Рейхардт был из тех пожилых людей, кто физически неплохо сохранился, но кажется даже старше своих лет, потому что остатки молодости в жилистом теле откровеннее обнажают нанесенный временем ущерб. Его суставы уже плохо ему подчинялись, безволосая кожа растрескалась и выглядела так, словно обгорела на солнце. К тому же во рту у него не хватало половины зубов. Рейхардт обожал сквернословить и получал от брани больше удовольствия, чем от темы разговора. Увидев в тот вечер Ханса, он приветствовал его словами: Значит, ты, черт подери, и есть тот самый тип, что явился незнамо откуда. Чрезвычайно польщен знакомством, ответил Ханс. Твою мать! загоготал Рейхардт, шарманщик, ядрена вошь! да этот парень недотрога еще почище, чем ты мне рассказывал!

Ламберг обычно слушал и молчал. В отличие от Рейхардта, частого гостя в пещере, он приходил либо по субботам, либо в воскресенье вечером, если бывал свободен. С двенадцати лет он работал на текстильной фабрике Вандернбурга. Жил в рабочем поселке, в общей комнате, плату за которую хозяева удерживали из его жалованья. Его задеревеневшее тело всегда выглядело так, как будто его свело судорогой. Из-за ядовитых фабричных испарений глаза постоянно воспалялись. Все, на что он смотрел, словно меняло цвет и раскалялось. На разговоры Ламберг был скуп. Голоса никогда не повышал. Возражал очень редко. Обычно ограничивался тем, что, как штыри, втыкал в собеседника свои красные глаза.

Франц по-разному относился к гостям: игриво фамильярничая с Рейхардтом, то и дело облизывая ему руки и заставляя чесать себе живот, он лишь изредка настороженно обнюхивал ноги Ламберга, словно никак не мог привыкнуть к его запаху. Пока вино ходило по кругу, Ханс сидел напротив двух гостей и наблюдал, как по-разному они пьянеют. Рейхардт пил умело: много размахивал стаканом, но редко подносил его к губам. Захмелев, не терял головы, как игрок, дожидающийся, чтобы соперник вконец опьянел. И наоборот, в жадной жажде Ламберга чувствовалось юноше-ское безрассудство. Впрочем, думал Ханс, возможно, Ламберг хочет поскорее забыться и поэтому пьет так, словно глотает не только алкоголь, но и слова, которые никогда не произносит.

Сначала Хансу захотелось остаться с шарманщиком вдвоем, чтобы спокойно поговорить, как это бывало обычно. Однако через пару часов он заметил, что Рейхардт обзывает его уже поласковей, а Ламберг мягче хлопает по спине. Тогда с гордой отстраненности Ханс переключился на оживленную говорливость. Рассказал несколько историй о своих путешествиях: одни были невероятными, но правдивыми, другие — правдоподобными, но выдуманными. Потом рассказал о постоялом дворе, о том, как госпожа Цайт режет рыбу, как Томас портит воздух, а Лиза при этом визжит. Когда он заковылял вразвалку, изображая господина Цайта, Ламберг впервые засмеялся, но тут же смутился и шумно, как лапшу, втянул в себя смех обратно.

Через табачный дым и марево печей к нему приближался муниципальный советник. Ханс был удивлен вдвойне: во-первых, он никогда не видел этого человека, а во-вторых, было уже довольно поздно. Осклабившись с приторной любезностью, советник прижал Ханса к барной стойке. Ханс наклонился к своей кружке и отхлебнул пива. Но советник не уходил: он явился явно не для приветствий.

После нескольких цветистых фраз, украшенных фальшивыми оборотами вроде «милостивый государь, дорогой гость, уважаемый господин», советник зыркнул на Ханса совсем другим взглядом, словно вдруг сфокусировал линзу, и Ханс понял, что сейчас он скажет то, ради чего пришел. Мы бесконечно рады видеть вас в нашем обществе, начал свою речь советник. Город Вандернбург весьма благосклонно относится к туризму, ведь вы приехали к нам как турист, не так ли? (да, можно так считать, ответил Ханс), и это нам, поверьте, очень приятно, у вас еще будет случай убедиться в том, насколько гостеприимны жители нашего города (это я уже заметил, успел ввернуть свою реплику Ханс), очень рад, очень рад, одним словом, знайте, что вы здесь желанный гость. Однако позвольте полюбопытствовать: вы местный, родом из здешних мест? и долго ли собираетесь у нас гостить? (я с визитом, коротко ответил Ханс, и родом я не здешний), ах вот как, понимаю. (Щелкнув пальцами, советник потребовал два пива. Официант бегом бросился выполнять заказ.) Ну что ж, милостивый государь, приятно иметь дело с таким светским человеком, мы рады, что нас посещают образованные люди. Возможно, вы заподозрите меня в нескромности, и в таком случае прошу меня простить, но я всегда стараюсь быть осведомленным, любознательность, знаете ли, друг мой! фундаментальнейшее преимущество! так что вы уж извините, я говорил, что, войдя сюда, обратил внимание на ваш костюм (на мой костюм? притворно изумился Ханс), да, вот именно! на ваш костюм, и, рассмотрев его, подумал: без сомнения, гость наш — человек утонченный, и это, уверяю вас, нам приятно. Но в то же время, подумал я, если присмотреться, не выглядит ли он слишком вызывающе? (вызывающе? переспросил Ханс, успевший за долгое время усвоить, что лучший способ вести себя на дознании — с интересом повторять каждый вопрос), вот именно! вызывающе! вижу, мы друг друга понимаем! поэтому я и решил (и вы можете не сомневаться, что с самыми лучшими намерениями) посоветовать вам, насколько это возможно и, конечно, ни в коей мере не стесняя вашей свободы, не провоцировать болезненной реакции властей (советник снова заулыбался, указывая на классическую немецкую одежду Ханса, возмутившую восстановленную власть), я, конечно, имею в виду, поспешил добавить он, чтобы не позволить Хансу повторить свою последнюю фразу, конкретную одежду, особенно берет (берет? переспросил Ханс. Советник нахмурил брови). Именно, берет. И подчеркну еще раз: ни в коей мере не стесняя вашей свободы (понимаю, сказал Ханс, вы весьма любезны, и мы с моей свободой бесконечно благодарны вам за совет), вот и хорошо, очень хорошо.

Прежде чем проститься и желая сгладить неприятный эффект от своих замечаний, а может быть, стремясь поближе изучить гостя, советник пригласил его на прием, который в тот же вечер давали городские власти в честь юбилея какой-то местной знаменитости. Будут представители лучших семейств Вандернбурга, сказал советник, ну, вы понимаете, образованные люди, газетчики, предприниматели. И именитые приезжие, добавил он, словно вдруг включив внутри себя праздничное освещение. Ханс подумал, что, наверно, наименее опасно и наиболее занятно будет не игнорировать этот прием. Он принял приглашение, копируя церемонные манеры советника. Оставшись один, он вышел на Рыночную площадь и взглянул на часы на Ветряной башне. По его расчетам, времени хватало как раз на то, чтобы вернуться на постоялый двор, принять ванну и переодеться.

К разочарованию Ханса, за весь вечер он не заметил ничего примечательного. Невероятно скучное мероприятие тянулось с достойной сожаления монотонностью. Внутри здание городского магистрата не отличалось от ему подобных: тот же пафос, тот же гипс. Муниципальный советник сразу же бросился к нему с приветствиями и, выразив всю свою фиглярскую сердечность, взялся представить его председателю муниципального совета Ратцтринкеру. Ваше превосходительство, проворковал он, имею честь представить вам… Обладатель острого носа и прилизанных усиков, председатель Ратцтринкер пожал Хансу руку, не удостоив его даже взглядом, и удалился приветствовать других гостей. При взгляде сверху зал приемов казался танцевальной площадкой, по которой непрерывно сновали сюртуки с косыми фалдами, пелерины карриков с заостренными воротниками, галстуки броских цветов и отливающие глянцем ботинки. Ханс сменил визитку, обтягивающие панталоны, шейный платок и берет на фрачную тройку, хотя и ненавистную, но сидевшую на нем весьма неплохо.

Перебрасываясь словом то с одним, то с другим гостем и ни с кем не вступая в длительный разговор, Ханс в конце концов нашел тихий угол и стал поджидать подходящего момента, чтобы изящно улизнуть. Там он наткнулся на господина с прелюбопытными усами и янтарной трубкой, только что вернувшегося из туалетной комнаты. Когда двое незнакомцев критикуют какое-нибудь тоскливое мероприятие, это означает, что им весело вдвоем, нечто подобное произошло с Хансом и господином Готлибом, который утверждал, что изнывает от скуки, и не давал просохнуть своим усам, похожим на взъерошенную птицу на краю фонтана. За неимением более интересных собеседников Ханс охотно согласился на его компанию и в разговоре проявил себя не самым последним занудой. Господин Готлиб, вдовец, глава состоятельного рода, занимался, как он сообщил, импортом чая и текстильным производством, хотя из-за возраста уже почти отошел от дел. Слова «из-за возраста» он произнес, дрогнув усами, чем вызвал симпатию Ханса. Казалось, и господину Готлибу неформальный тон их общения пришелся по душе. После трех бокалов вина и пары анекдотов он решил, что Ханс хоть и странный, но довольно приятный молодой человек, и в порыве энтузиазма пригласил его выпить у него чаю на следующий же день. Ханс обещал прийти, и на прощание они сдвинули бокалы. Свет люстр поплыл и утонул в вине.

Развернувшись, чтобы уйти, Ханс тут же отдавил ногу муниципальному советнику. У вас все в порядке, маэстро? осклабился советник, принимая позу цапли и вытирая башмак о собственные брюки.

Дом Готлибов находился всего в нескольких метрах от Рыночной площади, на углу Оленьей улицы. Входом в него служили массивные ворота. Левая, более широкая створка, снабженная бронзовым дверным молотком в виде рычащего льва, вела на сводчатую галерею, к каретным сараям. Правая, с молотком в форме ласточки, вела к лестнице и во внутренний двор. Ханс стукнул в ворота ласточкой. Сначала ему показалось, что никто не спешит открывать. Он снова взялся за крылья ласточки и хотел было постучать во второй раз, но тут раздались сбегавшие по ступенькам торопливые шаги. Они приблизились, постепенно замедляясь, и наконец замерли по ту сторону ворот. Взгляд Ханса уткнулся в верхнюю губу Бертольда.

У Бертольда, камердинера господина Готлиба, на верхней губе был тонкий шрам, деливший ее на две части, отчего все время казалось, что камердинер хочет что-то сказать. Шрам шевельнулся, Бертольд произнес приветствие. Раньше мы держали привратника, пояснил он, одергивая манжеты, но… Камердинер повел Ханса к каменным ступеням, покрытым ковровой дорожкой вишневого цвета, которую удерживали латунные прутья. Лестничная балюстрада с дубовыми перилами вычерчивала ломаную линию. Они вошли на основной этаж, второй, где находились комнаты Готлибов. Если бы Ханс продолжил подниматься, то увидел бы, что выше лестница становилась другой: она сужалась, лишалась ковра, меняла каменные ступени на скрипучие доски и фальшивый мрамор облицовки на известку. На третьем этаже жила прислуга. В мансарде на четвертом — кухарка и ее дочь.

Ханс и Бертольд прошли по ледяному вестибюлю и длинному коридору, в котором дуло, как на мосту. Потолки были так высоки, что их едва можно было разглядеть. В конце коридора замаячили пышные усы господина Готлиба. Проходите, милости просим, сказал хозяин дома, дымя трубкой, спасибо, Бертольд, чувствуйте себя, как дома, сюда, сюда, присядем в гостиной.

Ханс шел через большую гостиную, читая по ней историю со всеми ее извилистыми ходами: предметы обстановки в имперском стиле, слегка провинциальная избыточность классических мотивов, вычурность колонн и капителей, претенциозные параллелизмы, назойливость кубических форм. Почти всю мебель, сделанную, как определил Ханс, из красного дерева, украшали облицовочные панели и накладки с излишне скрупулезной гравировкой, как это принято в странах, которые стремятся подражать Франции. Поверх этих накладок громоздились дополнительные украшения, в основном в стиле Луи XVIII, призванные, хоть и безуспешно, маскировать ход времени, но в более современных предметах обстановки чувствовалась строгость уже иного порядка, результат какой-то метаморфозы (как бывает у насекомых), приведшей постепенно и незаметно для глаз к изогнутым линиям и более светлым сортам дерева (вяз, решил Ханс, или, пожалуй, ясень, а может, черешня), словно все битвы и замирения, в очередной раз пролитая кровь и новые перемирия лишили красное дерево сил, обездвижив его инкрустациями из амаранта и эбенового дерева и окончательно добив розетками, лирами и легкими, не слишком долговечными коронами. Пока господин Готлиб вел его к невысокому столу, Ханс по отдельным деталям бидермейера определил, что владелец дома переживает не лучшие времена. Во всей этой обстановке почти не чувствовалось застенчивого германского уюта, разве что в каком-нибудь серванте или овальном столике, лишенном победных углов, да в скромном ореховом дереве или березе. Этот дом, сделал для себя вывод Ханс, садясь в кресло, искал, но не нашел покоя.

В ожидании чая они беседовали о делах (господин Готлиб говорил, а Ханс слушал), о путешествиях (говорил Ханс, а господин Готлиб слушал), на прочие темы, в равной степени приятные и курьезные. Господин Готлиб был опытным хозяином и умел создать непринужденную обстановку, не оставляя гостя без внимания ни на секунду. Заметив, что Ханс косится на окна, он встал и пригласил его полюбоваться открывающимся из них видом. Под просторными окнами, через весь фасад, до угла Оленьей улицы тянулся балкон. Выглянув налево, можно было увидеть половину Рыночной площади и настороженный контур Ветряной башни. Если бы какой-то зритель смотрел с противоположной стороны, например из башенной бойницы, балкон Готлибов показался бы ему повисшей в воздухе чертой, а фигура Ханса — едва различимой на стене точкой. В этот момент Ханс услышал у себя за спиной позвякивание чашек, распоряжения господина Готлиба и его зычный оклик, призывавший некую Софи.

Юбки Софи Готлиб зашуршали по коридору. Этот щекочущий звук вызвал у Ханса какую-то невнятную тревогу. Через несколько секунд силуэт Софи возник из тени коридора в освещенной гостиной. Доченька, сказал господин Готлиб, хочу представить тебя господину Хансу, он в нашем городе проездом. Уважаемый господин Ханс, представляю вам Софи, мою дочь. Софи поздоровалась, приподняв дугой одну бровь. Ханса охватило острое желание наговорить ей комплиментов или сломя голову сбежать. Не найдя нужных слов, он неуклюже брякнул: Я и не подозревал, что вы так молоды, госпожа Готлиб. Милостивый государь, холодно ответила она, согласитесь, что это достоинство скорее непреднамеренного свойства. Ханс почувствовал себя полным идиотом и снова сел в кресло.

Сбившись с правильного тона, он стал путаться в предложениях. Пришлось брать себя в руки. Полувежливый, полуироничный ответ Софи на другой его неловкий комментарий, один из тех, которыми мужчины пытаются слишком быстро расположить к себе собеседницу, заставил его обратиться к более тонкой стратегии. По счастью, в это время Эльза, горничная Софи, принесла чай. Сев за стол, Ханс, господин Готлиб и его дочь обменялись несколькими обязательными, ничего не значащими фразами. Софи почти не вмешивалась в разговор, но у Ханса создалось впечатление, что именно она задает здесь тон. Помимо проницательности ее замечаний, Ханса весьма впечатлила ее манера говорить: она как будто подавала каждое слово, тщательно, чуть ли не нараспев, интонируя фразу. Ханс слушал, переключаясь с тона на смысл, со смысла на тон, и старался не поддаться головокружению. Несколько раз он делал попытки отпустить какую-нибудь реплику, которая привела бы ее в замешательство, но явно не сумел нарушить безмятежного равнодушия Софи Готлиб, откровенно, в упор наблюдавшей за тем, как он то и дело откидывает со лба свои длинные волосы.

Когда они приступили к чаю, Ханса поджидало новое потрясение: руки Софи. Не внешний вид ее необычно длинных пальцев, а манера прикасаться к предметам, ощупывать их форму, исследовать их осязательно. Дотрагиваясь до любой вещи, будь то чашка, край стола или складка одежды, пальцы Софи словно определяли ценность этой вещи, читали все, к чему прикасались. Следя за быстрым, настороженным движением ее рук, Ханс вдруг почувствовал, что понимает Софи, понимает, что ей необходимо все перепроверять самой, что ее отстраненность есть лишь глубокое недоверие к миру. От этой догадки Хансу стало немного легче, и он перешел к скрытой атаке. Поскольку господин Готлиб не потерял интереса к беседе, Ханс решил, что разумнее всего будет обращаться к Софи через ответы, адресованные ее отцу. Он оставил попытки произвести на нее впечатление, сделал вид, что перестал ее замечать, и направил всю свою изобретательность и импровизаторские способности на господина Готлиба, заставляя его усы подрагивать от удовольствия. Такое смещение акцентов, казалось, принесло свой результат, и Софи подала знак Эльзе, чтобы та раздвинула шторы. Свет одним аккордом сменил тональность, и у Ханса появилось ощущение, что лучи уходящего дня дают ему шанс. Софи задумчиво погладила чашку. Провела указательным пальцем по ручке. Деликатно надавила на блюдце. Взяла со стола веер. Пока Ханс развлекал разговором господина Готлиба, веер Софи раздвинулся, как стопка карт, которую изготовилась тасовать удача.

Веер растягивался, кивал. Ежился, тер косточки друг о друга. Ходил волнами, вдруг замирал. Слегка наклонялся, позволяя увидеть губы Софи, и тут же снова их скрывал. Ханс сразу заметил: хотя Софи молчала, ее веер реагировал на каждую его фразу. Пытаясь связно строить свой диалог с господином Готлибом, он украдкой интерпретировал каждое движение веера. Пока разговор состоял из уклончивых фраз и иносказаний, характерных для первого знакомства, Софи не переставала равнодушно обмахиваться веером. Когда все вступления остались позади, господин Готлиб решил перевести беседу на ту почву, которую Софи мысленно называла «примитивно мужской», имея в виду не слишком тонкое бахвальство былыми заслугами и мнимыми подвигами, с которого обычно начинается дружба двух незнакомых мужчин. Софи надеялась, что если Ханс действительно так находчив, как хочет казаться, то сумеет быстро увести разговор от вполне предсказуемых банальностей. Но ее отец гнул свое, и она видела, что молодой гость не находит способа выправить траекторию беседы, не проявив невежливости. Софи переложила веер в другую руку. Встревоженный Ханс удвоил свои усилия, но лишь еще больше раззадорил господина Готлиба, полагавшего, что обсуждаемая тема интересна им обоим. Софи начала медленно складывать веер, казалось, перестала слушать и теперь смотрела в окно. Ханс понял, что время на исходе, и одним отчаянным маневром перекинул мостик между темой, на которой так настаивал господин Готлиб, к другой, ничего общего с ней не имевшей. Господин Готлиб растерялся, словно утратив почву под ногами. Ханс поборол колебания собеседника, подкрепив аргументами свою неожиданную ассоциацию, вернул хозяину дома душевное равновесие и еще какое-то время перескакивал со старой темы на новую и обратно, как теряющий высоту мяч, но в конце концов окончательно ушел от первой и закрепился во второй, гораздо более интересной для Софи. Веер перестал складываться, и Софи повернулась к столу. Весь последующий диалог сопровождался размеренными взмахами, своей монотонностью создающими приятное ощущение, что путь был выбран верно. Поддавшись эйфории, Ханс со всем возможным почтением предложил Софи оставить позицию наблюдателя и окунуться в их оживленный спор. Софи не пожелала пойти на такую существенную уступку, но кромка ее веера все же слегка опустилась. Локальные победы придали Хансу храбрости, и он пошел на большой риск, позволив себе дерзость, однако резко схлопнувшийся в воздухе веер обозначил категорическое неприятие. Ханс отступил и с завидным цинизмом оборвал свой комментарий, придав ему чуть ли не обратный смысл, при этом ни на йоту не изменившись в лице. Слегка недоверчиво и с явным интересом Софи прижала веер к губам. На этот раз Ханс подождал, терпеливо выслушал господина Готлиба и, выбрав нужный момент, вставил пару тонких замечаний, заставивших Софи торопливо поднять веер, чтобы скрыть румянец одобрения. Теперь веер порхал живее, и Ханс понял, что он на его стороне. Наслаждаясь упоительным безрассудством, он позволил себе пуститься в неудобные рассуждения, способные вылиться в вульгарность (веер замер, замерло дыхание и даже веки Софи), но этого не произошло, и, резко проделав ораторский финт, Ханс иронично лишил веса все, что могло показаться в его речи нахальством. Когда Софи милостивым жестом поднесла длинные пальцы к щеке, чтобы поправить и без того идеально уложенный локон, Ханс перевел дыхание и почувствовал приятную истому в мышцах.

Всего через несколько минут, растянувшихся для Ханса в целую вечность, веер замер, и Софи как ни в чем не бывало вступила в разговор, вторгнувшись в него лаконичными и продуманными замечаниями. Господин Готлиб, со своей стороны, тоже старался втянуть дочь в беседу, и под конец все трое уже весело смеялись. После второй чашки чая, прежде чем встать из-за стола, Софи некоторое время смотрела на Ханса, поглаживая край веера указательным пальцем.

Только когда пришло время, соблюдая все формальности, откланяться, образ Софи наконец растаял перед мысленным взором Ханса, словно его унес вихрь, и звуки этого дома вновь проникли в его уши. Он встрепенулся, испугавшись, что проявил рассеянность и недостаточно внимательно слушал господина Готлиба. Но хозяин дома выглядел весьма довольным и, не став звать Бертольда, сам проводил Ханса до дверей, без конца повторяя, что визит гостя доставил ему истинное удовольствие: Истинное удовольствие, господин Ханс, приятнейший день, не правда ли? я рад, что вам так понравился чай, мы получаем его прямо из Индии, в этом весь секрет, было очень приятно, друг мой, поверьте, обязательно зайдите попрощаться, если соберетесь уезжать, конечно, всего доброго, большое спасибо, вы крайне любезны, взаимно.

Оказавшись на свежем воздухе, Ханс побрел по улицам наугад, чувствуя себя ужасно, чувствуя себя великолепно.

В гостиной Эльза зажигала свечи, Бертольд возился с очагом. Трубка и усы господина Готлиба дымились, а сам он задумчиво смотрел в окна. Симпатичный малый, вынес он наконец свой приговор. Ой ли, прошептала Софи, крепко стиснув веер.

Эй, Франц, смотри, кто пришел! воскликнул шарманщик, увидев заглядывающую в пещеру, расплывшуюся в улыбке физиономию Ханса. Франц бросился навстречу гостю и повис на его сюртуке. Мы по тебе скучали, признался шарманщик. Засунув голову под крышку шарманки, старик что-то подкручивал гаечным ключом. Рядом на газете лежали два валика, покрытые шипами, несколько мотков струн и обувная коробка с инструментами. Ханс подошел ближе. Шипы облепляли валик, как букашки, но при внимательном рассмотрении можно было заметить, что установлены они в филигранном порядке. Еще Ханс обнаружил внутри шарманки отдыхавшие от трудов молоточки и вереницу шурупов для крепления струн, сгруппированных по три штуки.

Эти шипы, объяснил шарманщик, поворачиваются вслед за рукояткой и зацепляют молоточки. Молоточки, а их тридцать четыре, ударяют по струнам. Низкие ноты расположены слева от валика, высокие — справа. Каждому шипу соответствует одна нота, каждому набору шипов — одна мелодия. Чтобы записать на валик мелодию, нужно нанести ноты на эти пергаментные ленты. Ленту оборачивают вокруг цилиндра, в отмеченные места втыкают шипы. Здесь и кроется главный секрет, потому что толщина и высота шипов должна быть немного разной для более протяженного и более отрывистого звука, более звонкого и более глухого. Каждый шип — это загадка. Или, лучше сказать, он представляет собой не саму ноту, а возможность ноты. Ну, струны, конечно, изнашиваются, приходится их менять. Это действительно проблема, потому что они очень дорогие. Я покупаю подержанные у господина Рикорди, хозяина музыкального магазина. Прихожу к нему и отдаю все, что собрал в тарелку. Струны полагается натягивать вот этой штукой, видишь? вчера я играл павану, и какие же у меня выходили си-бемоли — просто жуть!

Сколько на валике мелодий? спросил Ханс. По-разному бывает, ответил шарманщик, эти валики не очень большие, по восемь пьес на каждом. Я меняю их в зависимости от сезона и смотря для кого играю, летом не нужны медленные мелодии, их никто не хочет слушать, всем подавай подвижные танцы. А сейчас, зимой, настроение у людей, наоборот, созерцательное, и хорошо идет классика, особенно в дождь. Не знаю почему, но это так: когда идет дождь, людям хочется медленной музыки, именно за нее они готовы платить (и того, что они платят, поинтересовался Ханс, вам хватает на жизнь?), как тебе сказать, скрипим потихоньку, я не роскошествую, Франц тоже не слишком привередлив. Иной раз, когда у людей нет денег на оркестр, меня приглашают поиграть на каком-нибудь торжестве. Суббота — хороший день, по субботам отмечается много радостных событий (а по воскресеньям? спросил Ханс), по воскресеньям бывает по-разному: если люди выходят из церкви раскаявшимися, то да. Тот, кто чувствует себя виноватым, всегда готов больше тратить. Но это не важно, мне нравится играть, нравится приходить на площадь, особенно весной. Надо бы тебе посмотреть на нашу весну!

Когда шарманщик закончил подтягивать струны и закрыл крышку, Ханс не удержался и погладил рукоятку шарманки. Можно? спросил он. Конечно, улыбнулся старик, только осторожнее: нужно вращать рукоятку так… не знаю… как будто кто-то двигает твоей рукой, нет, не так сильно, расслабь локоть, вот! а теперь, прежде чем начинать, нужно выбрать пьесу, верно? видишь эту рукоятку поменьше? чтобы сменить мелодию, поворачиваем ее немного вперед или на себя, ох! подожди, дай я, ты что предпочитаешь: полонез или менуэт? лучше менуэт, в нем проще выдерживать темп, ну, давай, нет, Ханс, в эту сторону нельзя, сломаешь! нужно поворачивать по часовой стрелке, ровнее, ну как?

Ханс удивился тому, как легко и в то же время непросто играть на шарманке. Иногда рукоятка проворачивалась слишком быстро, иногда запаздывала. Ему не удавалось даже двух раз подряд повернуть ее равномерно, музыка выходила дерганая, с длиннотами и спотыканием — пародия на саму себя. Шарманщик рассмеялся и спросил: Как тебе, Франц, что скажешь? Сделав исключение, пес пару раз тявкнул, плохой знак, подумал Ханс. Мелодия закончилась, и Ханс нечаянно крутанул рукоятку в обратную сторону в тот момент, когда валик еще не остановился. Внутри что-то захрустело. Шарманщик нахмурился, отодвинул руку Ханса и, не говоря ни слова, поднял крышку. Он осмотрел оба конца оси, снял рукоятку, снова ее установил. Лучше не будем больше играть, вздохнул старик. Да, конечно, сказал Ханс, простите мне мою неловкость. Ничего, повеселел шарманщик, в последнее время она стала такой хрупкой, думаю, это из-за перепадов температуры. Теперь таких инструментов не делают, здешние шарманки все духовые, на трубках, а этот инструмент уникальный, превосходный итальянский образец. Итальянский? удивился Ханс, где же вы ее раздобыли? О, это старая история, ответил старик. Ханс ничего не сказал, просто присел на край скалы, уткнулся локтями в колени, а подбородком — в ладони. Франц улегся у его ног.

Странно, сказал старик, я только сейчас понял, что никому этого не рассказывал. Шарманку сделал мой старинный друг, неаполитанец. Микеле Бачигалупо, мир его праху. Микеле очень гордился этой шарманкой и, когда его приглашали играть на каком-нибудь торжестве, всегда брал ее с собой, поскольку считал, что звук у нее веселей, чем у других его инструментов. Шарманка помогала ему зарабатывать на жизнь, но однажды, когда Микеле играл на празднике тарантеллу, какого-то парня пырнули ножом за то, что он не разрешил своей девушке танцевать с другим. Сразу же образовалась куча-мала, люди ринулись в драку, вместо того чтобы оказать помощь раненому. Несчастная девушка, увидев, что ее жених истекает кровью, закричала и бросилась вниз с плоской крыши дома, где были устроены танцы. Увидев это, парень, ранивший ее жениха, бросился следом. Наверно, драка продолжалась долго, потому что сначала на них никто даже внимания не обратил. И знаешь, что все это время делал Микеле? Продолжал играть! Помертвевший от страха, бедняга доигрывал тарантеллу и начинал ее снова. С того дня народ невзлюбил эту шарманку, семьи погибших сочли ее проклятой. Никто больше не хотел под нее танцевать, и Микеле перестал брать ее с собой. Несколько лет спустя я нанялся работать в его мастерскую. Он научил меня играть на этой шарманке, ценить ее звук, правильно за ней ухаживать, а в один прекрасный день мне ее подарил. Он терзался мыслью, что ее никто не услышит, и счел, что в моих руках она не пропадет. Я перекрасил ее, отполировал и пообещал Микеле, что никогда не буду играть на ней тарантеллу (и все эти годы держали слово? спросил Ханс), голубчик, что за вопрос? с тарантеллой не шутят.

Вот так, закончил свой рассказ шарманщик, проводя ладонью по деревянному коробу, это существо попало в мои руки. И знаешь что? путешествиям моим сразу пришел конец, и хоть я был еще очень молод, но с тех пор уже не покидал Вандернбурга (а эту картину на передней панели, спросил Ханс, рисовали вы?), эту? а! да, пустяки, это вид из пещеры весной, я нарисовал ее, чтобы приучить шарманку к дыханию нашей реки, такой же миниатюрной и благозвучной, как и сам инструмент (однако ведь и рука чего-то стоит? улыбнулся Ханс, сами слышали, какой кошачий концерт я устроил), нет-нет! это не так трудно, важно ощущение, в нем все дело, в ощущении (Ханс к тому моменту уже раздумывал, не брать ли с собой в пещеру записную книжку, поэтому попросил: Объясните, что это значит?), дорогой мой, ты сущий дознаватель! (странствующий дознаватель, уточнил Ханс), одним словом, мысль моя такая: все мелодии имеют свою историю, как правило печальную. Когда я кручу рукоятку, я представляю себя персонажем той истории, о которой повествует мелодия, и стараюсь воспроизвести ее настроение. Но одновременно я как будто немного притворяюсь, понимаешь? нет, не притворяюсь, лучше скажу так: переживая все эти эмоции, я должен в то же время думать о конце мелодии, ведь я знаю, как именно она закончится, а те, кто ее слушает, возможно, не знают или не помнят. В этом и заключается правильное ощущение. Когда у шарманщика оно есть, этого никто не замечает, но, когда его нет, это заметно всем (иными словами, уточнил Ханс, шарманка для вас — это шкатулка с историями), именно так! ах, черт, как прекрасно ты все объяснил: играть на шарманке то же самое, что рассказывать истории у костра, как ты сам недавно нам рассказывал. Казалось бы! записал мелодию на валик и готово! поэтому многие считают, что можно просто крутить рукоятку, а голову занять чем-то другим. Но мне кажется, что настрой очень важен: крутишь ты ее просто так или с душой, результат не может быть одинаков, ты меня понимаешь? дерево тоже умеет страдать и испытывать благодарность. В свои молодые годы, а я тоже когда-то был молод, мне довелось слышать многих шарманщиков, и уверяю тебя, что даже из одного и того же инструмента каждый из них извлекал свою особую мелодию. Но так и в любом деле, верно? чем меньше ты вкладываешь в него любви, тем бесцветней результат. И с историями то же: знакомые, но рассказанные с любовью, они воспринимаются как новые. Вот что я тебе скажу!

Шарманщик опустил голову и стал протирать шарманку тряпкой. А Ханс подумал: Откуда он такой взялся?

Пошел легкий снег. Старик закончил приводить в порядок инструмент. Извини, сказал он, я сейчас вернусь. Выйдя из пещеры, он беззастенчиво спустил штаны. Оголенные тополя на берегу реки пропускали сквозь себя медленный свет, который долго путался в их ветвях, а выбравшись наружу, падал на тощие ягодицы шарманщика. Ханс смотрел на выжигавшую снег мочу, на жалкие экскременты. Обычное дерьмо, дерьмо, и ничего другого, дерьмовое дерьмо.

Сегодня утром, дочка, ты выглядишь просто необыкновенно! сказал господин Готлиб, ведя Софи под руку по направлению к церкви Святого Николауса. Спасибо, отец, улыбнулась она, стало быть, есть надежда, что к вечеру я буду выглядеть обыкновенно.

Прихожане вереницей тянулись по Стрельчатой улице к портику храма. Церковь Святого Николауса стояла чуть в стороне от Рыночной площади. Ее охранял небольшой сквер с деревянными скамьями. Церковь была самым старым зданием Вандернбурга и в то же время самым необычным. Вблизи, примерно с того места, где сейчас толпились прихожане, в первую очередь бросался в глаза румяный оттенок словно перегретых на солнце камней. Помимо портика, арками углублявшегося в своды более мелких арок, церковь имела множество боковых дверей, по форме напоминавших висячие замки. Стоило отойти на несколько метров и увидеть церковь целиком, сразу становились заметны две ее неодинаковые башни: одна заостренная, похожая на гигантский карандаш, другая более округлая, увенчанная колокольней с гулкими колоколами и такими узкими проемами, что в них едва пробирался воздух. Однако больше всего Ханса поразил фасад, заметно завалившийся вперед и готовый, казалось, рухнуть в любую секунду.

После своего визита к господину Готлибу Ханс старался вести себя с ним подчеркнуто любезно. Его беспокоило, что при встречах его новый знакомый, хоть и проявлял приветливость и даже останавливался перекинуться с Хансом парой слов, в свой дом его больше не приглашал. Он ограничивался расплывчатыми фразами вроде «рад был вас видеть» и «надеюсь, мы еще пересечемся», то есть вел себя достаточно прохладно, чтобы можно было самовольно нанести ему визит без веских на то оснований. Уже несколько дней Ханс украдкой бродил возле Оленьей улицы и в ее окрестностях в надежде встретить Софи. Пару раз ему это удалось, но девушка вела себя странно. Отвечая на его реплики с непроницаемой сдержанностью, она тем не менее смотрела на него так, что он начинал нервничать. Она не пыталась затянуть разговор и не смеялась в ответ на его шутки, но стояла так близко от него, что Ханс, будь он немного уверенней в себе, счел бы это подозрительным. Он твердо решил не отступать и узнал, что Софи каждое воскресенье сопровождает отца в церковь Святого Николауса, обычно к «третьему часу»[1], поэтому тем ранним, не слишком щедрым на солнечный свет утром, проснулся спозаранку, чтобы идти к мессе. Увидев его на кухне ровно в восемь утра, госпожа Цайт, как раз успевшая занести свой кухонный нож, замерла с открытым ртом, изрядно напомнив треску, которую собиралась потрошить.

В церкви Ханс почувствовал себя вдвойне чужим. Во-первых, потому, что много лет не бывал на мессе. Во-вторых, потому, что, едва он вступил в церковный полумрак, его тут же атаковали пристальные взгляды. Девушки с любопытством косились на него со своих скамеек, мужчины постарше хмуро следили за каждым его движением. Снимите головной убор, приказала ему какая-то дама: сам того не заметив, Ханс вошел в церковь Святого Николауса как любопытствующий путешественник, даже не сняв берет. Пахло воском, маслом и ладаном. Ханс прошел в центральный неф. Какие-то лица казались ему теперь знакомыми, хотя он и не мог припомнить откуда. Прочесав взглядом публику, Ханс не нашел Софи, хотя был уверен, что раньше видел ее в толпе. Разглядеть что-то в сумраке нефа было нелегко, мутные витражи пропускали только световую пыль, белые песчинки. Поскольку служба еще не началась, Ханс стал пробираться вперед, к первым рядам. Когда шепот голосов остался позади, он наконец разглядел главный алтарь с пугающим распятием в обрамлении встроенных канделябров, с четырьмя свечами наверху и мрачной резной оградкой. Алтарь венчали два ангела с медальоном в руках, который они волокли с неожиданной натугой, должно быть, потому, что сверху на нем возлежал третий пухлый ангел, словно в приступе головокружения вцепившийся в край своего ложа. Слева от медальона Ханс разглядел обвивающую столбик змею, справа — колючее растение, вплетенное в какую-то ветку. Только с определенной высоты, например с упитанного плечика верхнего ангела, Ханс смог бы обнаружить, насколько близко он оказался к Софи, и даже успел бы воспользоваться подарком судьбы, свободным местом в том же ряду с мужской стороны, прежде чем она заметила бы его присутствие.

Теоретически центральный неф и пересекавшая его полоска света делили прихожан по половому признаку. На практике такое деление лишь разжигало обоюдный интерес и оживляло весь спектр скрытого общения: отыскивая себе место, Ханс то и дело замечал какие-то жесты, подмигивания, платочки, записки, вздохи, гримасы, хмурые взгляды, кивки, полуулыбки, веера, учащенное дрожание ресниц. От этого увлекательного занятия его внезапно отвлек гулкий аккорд величественного, нависавшего над входом органа. Все встали. Детский хор взял пронзительную, протяж-ную ноту. Из сумрака вынырнули смутные тени и пошли по рядам собирать церковное подаяние. К проходу торжественно двинулась процессия, состоявшая из малолетнего служки, косого на один глаз кадилоносца и ковылявшего на полусогнутых дьячка, а замыкал шествие отец Пигхерцог, приходской священник храма Святого Николауса и, в отсутствие архиепископа, глава католической церкви княжества Вандернбург. Ханс поискал глазами свободное место в первых рядах. Благочестивая процессия приблизилась к алтарю, вся четверка преклонила колени перед дарохранительницей. Ханс втиснулся между двумя упитанными господами. Отец Пигхерцог поцеловал алтарь и осенил себя крестом. Ханс кашлянул, один из упитанных господ на него покосился. Кадилоносец окурил алтарь, отец Пигхерцог прочитал «Вступление» и «Господи, помилуй». Ага! вздрогнул Ханс, вот она! Неподвижная и элегантная, словно позируя для портрета в профиль, Софи рассеянно смотрела куда-то поверх алтаря.

Отец Пигхерцог со страстью прочитал «Gloria in excelsis»[2], ему ответил хор. Софи по-прежнему стояла в позе расчетливой кокетки, делающей вид, что не подозревает об устремленных на нее взглядах. Dominus vobiscum[3], пророкотал отец Пигхерцог, Et cum spiritu tuo[4], в унисон ответили ему прихожане. Ханс не мог определить, увлечена ли Софи богослужением или думает о своем.

Пока господин Готлиб, остановившись у входа, обменивался любезностями с кем-то из знакомых, успевший переодеться в сутану и мантию отец Пигхерцог подошел к Софи. Он зажал пальцы девушки своими ладонями: изящные руки Софи всегда восхищали священника, он находил их просто созданными для молитвы. Помнишь, как ты приходила к исповеди, дочь моя? заговорил отец Пигхерцог, и вот смотри-ка! просто чудо, как Господь пропускает сквозь наши души течение времени, смотри-ка! ты уже совсем взрослая, но почему ты больше не приходишь, дочь моя? уже столько лет я задаю тебе этот вопрос, почему ты больше не приходишь? Отец мой, ответила Софи, краем глаза глядя на господина Готлиба и прикидывая, насколько затянется его беседа со знакомыми, вы сами знаете, время лишним не бывает, а между тем в моей ситуации столько дел требуют моего пристальнейшего внимания! Именно поэтому, дочь моя, поднял палец священник, именно в твоей ситуации необходимо постоянное общение со словом Божьим. Вы сами сказали, отец мой, ответила Софи, и сказали очень верно, что свойственно вашей благочестивой натуре: время течет через наши души, и души меняются. Ты с детства обладала множеством дарований, сказал отец Пигхерцог, и весьма подвижным умом, хотя есть в тебе, как бы это сказать, склонность разбрасываться, пытаться охватить слишком многое и сразу, а в результате ты забиваешь себе голову таким количеством познаний, что отвлекаешься от самого главного. Вы так превосходно все объясняете, отец мой, сказала Софи, что мне и добавить нечего. Ах, дочь моя, начал терять терпение священник, почему бы тебе не прийти хотя бы помолиться? Видите ли, достопочтенный отец мой, ответила она, если вы позволите мне быть предельно откровенной, а, насколько я понимаю, рядом с Домом Господним надлежит проявлять именно такую откровенность, я бы сказала, что в настоящее время для общения со своей совестью мне не нужна никакая литургия. Отец Пигхерцог втянул в себя воздух и выдохнул его, пытаясь переварить слова Софи. Постигнув наконец их полный смысл, умышленно смягченный намеренно невинным взглядом, кано-ник забормотал: Послушай, дочь моя, такие идеи сбивают тебя с пути истинного, душа твоя в опасности, и я мог бы тебе помочь, то есть, если бы ты захотела, я бы мог. Благодарю вас за заботу, ответила Софи, и молю извинить мне мое суесловие, но иногда мне кажется, что чрезмерная настырность в вере скрывает под собой попытку навязать свою правоту. В то время как всестороннее сомнение, отец мой, слишком уязвимо, чтобы выдержать такой напор. Пресвятая Дева Мария! перекрестился отец Пигхерцог, я знаю, что ты так не думаешь, ты просто любишь вести себя вызывающе, но в душе об этом сожалеешь. Возможно, отец мой, сказала Софи, жестом давая понять, что намерена присоединиться к господину Готлибу. Послушай, дочь моя, склонился к ней священник, я знаю, тебе что-то не дает покоя, ведь по воскресеньям, когда ты приходишь, пусть даже только по воскресеньям, ты садишься на скамейку и сидишь с отсутствующим видом, и не думай, что я ничего не замечаю, мне очевидно, что твоя смятенная душа ищет покаяния. Не пора ли нам домой? крикнула Софи, вытягивая шею в сторону господина Готлиба, беседовавшего в это время с кем-то другим. Я предлагаю тебе, продолжал отец Пигхерцог, беря ее за локоть, еще вернуться к этой теме, мы могли бы все обсудить, в любое удобное для тебя время, ты облегчишь свою душу и увидишь все в более ясном свете. Даже не знаю, как вас благодарить, отец мой, сказала Софи, высвобождая локоть. Придешь, дочь моя? не унимался священник, скажи мне! ты ведь не откажешься прочитать со мной несколько абзацев из Писания, ты, которая столько читает? Я не заслуживаю вашего великодушия, ответила Софи, и должна вам признаться, коль скоро вы меня к этому призываете, что в последнее время интересуюсь такими священными текстами, которые ваша честь не одобрит. Например? насторожился отец Пигхерцог. Например, ответила она, «Катехизисом разума» пастора Шлейермахера[5]: при всем моем уважении к вам именно он представляется мне единственным теологом, заметившим, что мы, женщины, помимо того что склонны сбиваться с пути истинного, еще как минимум составляем половину человечества. Как минимум? оторопел отец Пигхерцог. Софи! позвал наконец господин Готлиб, Софи, ты идешь? Отец Пигхерцог сделал шаг назад и сказал: Не беспокойся, дочь моя, я знаю, твоя строптивость преходяща. Ступай с Богом. Я буду за тебя молиться.

Господин Готлиб и Софи направились домой через Рыночную площадь. Вдруг Софи остановилась, отпустила руку отца и пошла к обочине, привлеченная томительно-сладким звуком старого инструмента, который не раз уже привлекал ее внимание, когда ей доводилось здесь проходить. Шарманщик исполнял мазурку, приподнимая на третьей доле каждого такта полуседую бровь. Оказавшийся между двух музык, довольный и счастливый, Ханс стоял напротив шарманщика и наблюдал за наблюдавшей Софи. Он не терял ее из виду с тех пор, как она вышла из церкви, но ее диалог с отцом Пигхерцогом затянулся, и он не придумал ни повода, ни подходящего занятия, чтобы топтаться в двух метрах от нее и ждать, когда можно будет поздороваться. Поэтому он сдался и пошел на площадь проведать шарманщика. И надо же! в тот редкий момент, когда он ее не искал, Софи сама подошла к нему и с улыбкой приветствовала его наклоном головы. Ханс молча кивнул в ответ и под размеренные звуки мазурки принялся безнаказанно разглядывать ее белоснежную шею и сцепленные за спиной пальцы.

Да, да, обрадовался Ханс, она остановилась перед вами, вы должны ее помнить (я помню, что подошла какая-то девушка, сказал шарманщик, и я заметил, что ты проявил к ней большой интерес, но не могу вспомнить ее лица, какая она?), а! значит, с вами происходит то же самое? (ты о чем?), лицо Софи! вы тоже не можете себе его представить? вы удивитесь, это трудно объяснить, но я, вспоминая ее, вижу только кисти рук. Вижу руки и слышу голос. Больше ничего, ни единой черточки. Не могу ее себе представить. И не могу забыть. (Понимаю, плохи твои дела.) Я чувствую себя так странно, когда думаю о ней: иду где-нибудь, и вдруг мне является смутный образ Софи, и приходится останавливаться, понимаете? и всматриваться, в памяти мелькают отдельные штрихи, фрагменты ее лица, и нужно упорядочить их, чтобы они не ускользнули. Но как только я пытаюсь их объединить и воссоздать ее лицо, они разлетаются, исчезают, и тогда я должен срочно ее увидеть, чтобы наконец-то вспомнить. Что вы на это скажете? (Скажу, улыбнулся шарманщик, что тебе придется задержаться в Вандернбурге.)

Вскоре пришел Рейхардт, вслед за ним Ламберг, оба с завернутыми в газету бутылками. Сейчас, на заходе солнца, день вдруг опрокинулся, резко выплеснув весь свой холод до дна. Рейхардт плюхнулся на землю и проворчал: Старик, ты, что ли, дервиш какой-то, твою мать? давай же! разводи огонь! Всем добрый вечер, поздоровался Ламберг, своими воспаленными глазами поддавая жару костру. Немного помолчав, он повернулся к Хансу: Сегодня я видел тебя в церкви. Этого? в церкви? изумился Рейхардт, гляди-ка, старикан! а твой дружок, оказывается, святоша! Ханс ходил туда, чтобы увидеть одну девушку, невозмутимо и кратко пояс-нил шарманщик. Я так и думал, сказал Рейхардт, какое бесстыдство! Да еще ввалился в храм прямо в берете, добавил Ламберг. Ты тоже обратил внимание? улыбнулся Ханс. Да, кивнул Ламберг, все барышни на него косились. Небось потешались над ним? спросил Рейхардт. Не знаю, пожал плечами Ламберг, мне показалось, что он им нравится. Выпьем же за его берет! воскликнул Рейхардт. Выпьем, согласился шарманщик.

Через час холод настолько окреп, что их уже не спасал ни костер, ни растирание конечностей. Каждый раз, когда кто-то начинал говорить, изо рта у него шел пар. Ледяной воздух вползал в пещеру и пробирался во все щели, под одежду, под ногти. Ханс перестал чувствовать пальцы. Ламберг изо всех сил стискивал зубы. Франц колотил хвостом, как ребенок, стряхивающий снег с игрушки. Шарманщик совсем съежился в своих одеялах, но безмятежно улыбался. Дрожавшего всем телом Рейхардта вдруг одолел приступ безумного смеха. Он хохотал отчаянно, хохотал так, как хохочут люди перед тем, как насмерть окоченеть, и, выпуская облачка пара, кричал: Мажордом, печь! мажордом, затопи же нам эту сраную печь! Запрокинув голову, шарманщик захохотал и ударился затылком о скалу. Заметив его неловкость и тыча в него пальцем, Рейхардт зашелся мучительным кашлем. Ханс корчился от смеха, тыча пальцем в них обоих. А Ламберг, видя, что все трое заливисто хохочут, попробовал сдержаться, но не смог и присоединился к очередному взрыву смеха. Франц, скажи хоть ты что-нибудь! хоть что-нибудь! извивался Рейхардт, обнажая побагровевшие от вина десны.

Костер угасал. Бутылки опустели. Слышите? прошептал шарманщик, слышите? (я слышу только свои кишки, сказал Рейхардт, больше нет ничего пожрать?), ш-ш-ш, там, между ветвями (что там такое? спросил Ханс), вот сейчас! разговаривают! (какие-то звуки я точно слышу, сказал Ламберг), это не звуки, это голоса ветра (что за ерунда? воскликнул Рейхардт), это ветер, это разговаривает ветер. Франц и шарманщик, закрыв глаза, напрягали слух. Рейхардт уперся: Нет здесь ничего, тишина одна, старик. Шарманщик ответил: Тишины не бывает. И продолжал вслушиваться в ночь, приподняв голову. Не знаю, зачем тебе все это, старик, сказал Рейнхардт. Ветер полезен, вздохнул шарманщик.

После недели расчетливо подстроенных встреч и назойливых выражений учтивости Ханс добился своего и стал часто бывать в доме Готлибов. Господин Готлиб принимал его в гостиной, дымя янтарной трубкой возле мраморного камина. Каминную полку украшала вереница унылых статуэток, готовых, казалось, броситься в огонь. Во время этих визитов Ханс получил возможность внимательнее рассмотреть картины на стенах, и среди семейных портретов, пары плохих копий Тициана, какого-то темного трактира и удручающих сцен охоты одна картина привлекла его внимание: по заснеженному лесу, в противоположную от зрителя сторону, шел человек, на пне сидел ворон.

Господин Готлиб обычно смеялся резко и неожиданно, почти всегда в ответ на реплики дочери. Это был восторженный, нервозный смех — смех мужчины, который слушает умную женщину намного моложе себя. И каждый раз, смеясь, он косился на кончики своих усов, словно изумляясь их разлету. Ханс чаще пил чай с хозяином, чем с Софи: она то ходила с Эльзой к портнихе, то разучивала с подругой новую музыкальную партию, то отправлялась к кому-то с ответным визитом. Лишь изредка, когда Ханс умудрялся увлечь господина Готлиба разговорами до самого вечера, он получал возможность увидеться с Софи и немного с ней поговорить. Она вела себя отстраненно, настороженно и, казалось, избегала затяжных диалогов и бесед наедине, хотя по-прежнему смотрела на него так, что у него голова шла кругом. Если же ему не везло и приходилось покидать дом Готлибов до наступления вечера, он шел на Рыночную площадь и провожал шарманщика до пещеры.

Не имея общих интересов с Хансом, господин Готлиб, казалось, все же находил его приятным собеседником. Он явно не был сторонником задушевных разговоров, но, если требовалось, мог такой разговор поддержать. Ханс замечал, что хозяин дома часто неправильно трактует его вопросы, но при этом дает интересные ответы. Так, например, после какого-то тривиального замечания гостя о красивой обстановке дома господину Готлибу показалось, что Ханс намекает на Софи, и он принялся делиться с ним своим беспокойством по поводу дочери. Ханс не стал уточнять смысл своей реплики и навострил уши. Господин Готлиб, у которого был еще женатый сын, проживавший в Дрездене, всю жизнь один опекал Софи: ее мать умерла во время родов. Он растил дочь с тем особым усердием и беспокойством, которое обычно выпадает на долю младших в семье детей. Без всякого сомнения, он гордился дочерью, но одновременно, а может быть, именно поэтому, терзался многочисленными страхами. Сами видите, говорил он, Софи девушка необыкновенная (выражая согласие, Ханс старался не проявить излишнего энтузиазма), но я боюсь, что с таким характером и такими требованиями ей нелегко будет найти хорошего мужа. Возможно, вы зря так беспокоитесь, осмелился возразить Ханс, ваша дочь восхитительная девушка и яркая индивидуальность (и тут же подумал: не надо было говорить «восхитительная»), одним словом, замечательная молодая особа, и я уверен, что она сама… Если моя дочь, перебил его господин Готлиб, и дальше будет такой восхитительной и яркой индивидуальностью, то обзаведется легионом воздыхателей, но не мужем.

Прежде чем Ханс успел ответить, господин Готлиб добавил: Поэтому так важно, чтобы ее свадьба с Руди Вильдерхаусом состоялась как можно скорее.

Ханс отреагировал не сразу, словно до него донеслось только эхо сказанного, а он ждал самих слов, которые подтянутся следом. Потом он почувствовал что-то вроде удара в лоб. Простите, как вы сказали? пробормотал он, и снова удача подбросила ему спасительное непонимание собеседника: господин Готлиб решил, что Ханса заинтересовала фамилия Вильдерхаус. Именно, именно! подтвердил господин Готлиб, сам Вильдерхаус, и знаете, что я вам скажу? на самом деле это очень приятная семья, гораздо более приятная, чем о ней говорят, представьте, весьма утонченные люди (какие могут быть сомнения! ответил Ханс, не имея ни малейшего представления, о ком идет речь) и, помимо всего прочего, еще и великодушные. Вильдерхаусы сидели здесь, ну, не здесь, конечно, а в столовой, несколько недель назад, и родители жениха сделали официальное предложение, а я, вы только себе представьте! Вильдерхаусы! боже! (представляю! воскликнул Ханс, порывисто закидывая ногу на ногу), одним словом, я, конечно, поломался для приличия, и мы согласовали самую ближайшую возможную дату, в октябре, после летнего сезона. Тем не менее я вам признаюсь…

В этот момент в другом конце коридора, соединявшего прихожую с гостиной, раздались шаги и голоса. Ханс узнал шелест юбок Софи. Господин Готлиб оборвал фразу на середине и заготовил на лице улыбку, которую сохранял до тех пор, пока его дочь не появилась в дверях.

Но почему она так смотрит на меня, если обручена черт знает с кем? недоумевал Ханс. Ответ пришел ему в голову столь же простой, сколь логичный, но он отверг его как слишком обнадеживающий. В тот день Софи, казалось, была особенно внимательна ко всему, что он говорил, и не переставала испытующе на него поглядывать, как будто чувствовала, чем вызвана гримаса разочарования на его унылом лице. Во время разговора с Софи, проходившего на этот раз в более свойском тоне, Ханс заметил, что в нем зарождается и крепнет пусть безумная, но надежда. Он пообещал себе не анализировать эту надежду, а просто отдаться ей, как порыву ветра. Поэтому, когда Софи стала ему объяснять, что он был бы желанным гостем (желанным гостем, м-м-м, посмаковал ее слова Ханс, желанным гостем?) ее Салона, решил принять приглашение. Салон Софи Готлиб собирался по пятницам во время вечернего чая, основными темами разговоров были литература, философия и политика. Единственное достоинство нашего скромного Салона, продолжала Софи, отсутствие цензуры. Если не считать весьма, скажем так, благочестивых взглядов моего батюшки (Софи с неотразимой улыбкой посмотрела на отца). Единственное наше правило — искренность высказываний, что в таком городе, как этот, господин Ханс, можно считать чудом. Гости приходят и уходят, когда пожелают. Всякий раз бывает по-разному, иногда очень интересно, иногда довольно предсказуемо. Поскольку мы никуда не спешим, встречи порой затягиваются допоздна. Насколько я понимаю, в этом последнем смысле, дорогой господин Ханс, вы будете образцовым гостем (Ханс не смог сдержать радостную дрожь от заговорщицкого тона Софи). Мы пьем чай или что-нибудь еще, на столе бывают аперитивы, легкие закуски, то есть нельзя сказать, что мы голодаем. Иногда звучит музыка, иногда мы устраиваем импровизированные чтения пьес Лессинга, Шекспира, Мольера, в зависимости от настроения. Мы вполне доверяем друг другу, постоянных участников у нас не более восьми-девяти человек, включая отца и меня. Одним словом, обычно вечер проходит приятно, и, если у вас в пятницу нет более интересных дел, впрочем, вы, может быть, собираетесь уехать? Я? Ханс выпрямился, как пружина, уехать? отнюдь!

В пятницу Ханс, привыкший в доме Готлибов к глубокой тишине, удивился, найдя гостиную столь оживленной. Как только Бертольд помог ему раздеться и удалился с его пальто по коридору, попутно ощупывая шрам на губе, Ханс услышал что-то вроде отдаленного концерта голосов под аккомпанемент позвякивающих чашек. Основная группа гостей сидела на стульях и в креслах вокруг невысокого стола. Один гость задумчиво стоял у окна, еще двое беседовали друг с другом. Софи сидела справа от мраморного камина, вернее, едва касалась кружевами юбки кончика стула, готовая в любую секунду вскочить. С несуетливым проворством она то подливала кому-то чаю, то перебрасывалась с кем- то парой слов, но при этом постоянно обходила комнату, подобно цеховому мастеру, со всех сторон осматривающему ткацкий станок. Будучи незаметной осью всего собрания, его связующим звеном, она выслушивала, предлагала, вставляла замечания, подыскивала ассоциации, смягчала споры, подталкивала к высказываниям и всегда держала наготове уместный комментарий или провокационный вопрос. Ханс онемел от восторга. Софи предстала перед ним в таком блеске, такая оживленная и уверенная в себе, что он остановился, не дойдя до конца коридора, и наблюдал за ней до тех пор, пока она сама не подошла к нему, не будьте так застенчивы! чтобы отвести в центр гостиной.

Одному за другим он был представлен всем участникам Салона за исключением отсутствовавшего в тот вечер Руди Вильдерхауса. Сначала — профессору Миттеру, доктору филологии, почетному члену Берлинского общества немецкого языка, Берлинской академии наук, бывшему профессору Берлинского университета. Известный деятель культуры Вандернбурга, профессор принимал участие в нескольких изданиях «Альманаха муз» Геттингена и каждое воскресенье публиковал стихотворение или критическую литературную заметку в местной газете «Знаменательное». Рот господина Миттера искривился в легком оскале, словно он только что раскусил зернышко жгучего перца. На нем был строгий темно-синий костюм, лысую голову украшал давно вышедший из моды белый парик с буклями. Ханс обратил внимание на то, с каким невозмутимым спокойствием профессор наблюдал за царящим вокруг оживлением — оно, видимо, не столько его задевало, сколько казалось результатом каких-то неправильных умозаключений или методологических ошибок. Напротив профессора задумчиво сидел биржевой посредник и поклонник теософии господин Левин и держал в руках чашку непригубленного чая. Во время разговора он имел привычку смотреть собеседнику не в глаза, а куда-то в брови. Любитель загадочных, но не частых высказываний, иными словами, полная противоположность профессору Миттеру, господин Левин держался довольно напряженно, как всякий, кто старается выглядеть респектабельно даже в самой статичной позе. Рядом с ним сидела его супруга, малоприметная госпожа Левин, имевшая обыкновение участвовать в разговоре только тогда, когда в нем участвовал ее муж, либо одобрительно комментируя его слова, либо, крайне редко, взывая к его благоразумию. Затем Ханса представили давно овдовевшей госпоже Питцин, страстной любительнице проповедей отца Пигхерцога и бразильских украшений. Госпожа Питцин, привыкшая развлекать себя во время беседы вышиванием, опустила веки и протянула Хансу руку для поцелуя. Он обратил внимание на боа из желтых перьев, кольцо с брильянтами и ожерелье из тяжелых жемчужин, оставивших на красной коже ее декольте следы, похожие на отпечатки пальцев.

Наконец, Софи остановилась перед гостем, которого Ханс видел у окна. Господин Ханс, сказала Софи, разреши-те представить вас господину Уркио, Альваро де Уркио. Уркихо, поправил ее гость, Уркихо, моя любезная госпожа. Уркикхо, да! засмеялась Софи, простите мне мою неловкость. Ханс произнес фамилию испанца правильно. В ответ Альваро де Уркихо кивнул и обвел гостиную взглядом, словно говоря «добро пожаловать во все вот это». Ханс заметил его иронию и сразу почувствовал к нему симпатию. По-немецки испанец говорил свободно, хоть и с акцентом, от которого его речь казалась слегка экзальтированной. Наш дорогой господин Ур… м-м… Альваро, продолжала Софи, сколь бы он этим ни тяготился, стал еще одним жителем Вандернбурга. Поверьте, сударыня, улыбнулся Альваро, одна из немногих причин, позволяющих мне не тяготиться этим фактом, — ваша готовность считать меня вандернбуржцем. Любезный друг, ответила Софи, пожав плечиком, оставьте вашу утонченную галантность, теперь вам следует вести себя как всякому вандернбуржцу. Альваро резко хохотнул, но промолчал, уступая победу Софи. Она кивнула и временно с ними рассталась, чтобы поспешить на подмогу госпоже Питцин, со скучающим видом уткнувшейся в свои пяльцы.

Вечер прошел незаметно. С помощью Софи, временами вовлекавшей Ханса в беседу, он получил возможность приглядеться к остальным участникам Салона. Каждый раз, когда его спрашивали, чем он занимается, Ханс отвечал: путешествиями, путешествиями и переводами. И собеседники принимали его кто за толмача, кто за дипломата, кто за отдыхающего. Однако каждый вежливо восклицал: О, понимаю! Разговоры то вспыхивали, то угасали. Пользуясь услугами Эльзы и Бертольда, Софи принимала участие в каждом из них. Господин Готлиб сидел немного в стороне, ворошил усы кончиком трубки, молчал и с лукаво-отрешенным видом наблюдал за происходящим, скептически воспринимая все обсуждаемые темы, но явно наслаждаясь непринужденным поведением дочери. Когда она говорила, он улыбался с тем добродушным видом, с каким улыбаются люди, уверенные, что говорящий им отлично знаком. В свою очередь, Софи украдкой поглядывала на него совсем с другой улыбкой, улыбкой человека, уверенного, что слушателю его побуждения совершенно неведомы. Господин Готлиб явно опекал профессора Миттера и кивал каждому его слову. Ханс вынужден был признать, что, вопреки ожиданиям, профессор оказался изрядно эрудирован. Говорил он утомленным тоном, но аргументацию выстраивал четко и безупречно, ревностно следя за тем, чтобы ни на йоту не сдвинулся его парик. Ханс решил, что профессор Миттер — собеседник почти непобедимый, поскольку одолевает либо своей правотой, либо за счет инертности оппонента, поскольку, для того чтобы опровергнуть профессорское мнение, нужно было сперва оспорить всю прочную аргументацию, выстроенную им в качестве заградительной полосы. Хотя из осторожности Ханс для первого раза ему почти не возражал, но уже догадывался, что, если они будут встречаться и впредь, споров им не избежать. Профессор Миттер обращался к Хансу с высокомерной и несколько враждебной любезностью. Каждый раз, выслушивая соображения Ханса, столь отличные от его собственных, профессор подносил чашку к губам с таким опасливым видом, словно боялся, что у него запотеют очки.

Еще Ханс успел заметить, что Бертольд преследует Эльзу, а может быть, Эльза избегает Бертольда, а может быть, и то и другое одновременно. Несмотря на усердие служанки, Ханс сумел распознать ее бунтарский нрав: на собеседника она смотрела смело, не как обычная прислуга, словно за ее молчанием скрывался дерзкий вызов. Эти двое успели проработать в доме Готлибов примерно одинаковое время, но Бертольд смотрелся здесь старожилом, а Эльза — залетной птицей. Бертольд фланировал среди гостей с важным видом, Эльза — со скукой. Дорогуша! окликнула ее госпожа Питцин, дорогуша, сходи на кухню, спроси, остались ли еще меренги, да, спасибо, милочка, а скажи-ка мне, Софи, красавица моя, не собираешься ли ты сегодня усладить наш слух игрой на фортепьяно? вот как? ты не представляешь себе, как мне жаль! ведь когда хорошо играют на фортепьяно, это так… так..! мне так нравится фортепьяно! не кажется ли вам, господин Ханс, что наша дорогая Софи должна, ну просто обязана исполнить нам хоть что-нибудь? хотя бы в честь вашего визита! я думаю, если мы проявим настойчивость, как это нет? о, пожалуйста, девочка моя, не заставляй себя умолять! ты уверена? на следующей неделе? ты мне обещаешь? ладно, ладно, договорились, но имей в виду, ты обещала! в определенном возрасте, господин Ханс, вернее, в моем возрасте, знаете ли, становишься такой чувствительной к музыке!

Каждый раз, упоминая свой возраст, госпожа Питцин делала короткую многозначительную паузу, ожидая какого-нибудь комплимента. Но Ханс этого не знал и не сказал ей ничего лестного. Госпожа Питцин гордо подняла подбородок, три раза моргнула и снова вклинилась в беседу господина Левина с Альваро де Уркихо. Ханс незаметно перешел на другое место, стараясь оказаться поближе к испанцу, чтобы при первой возможности возобновить с ним прерванный разговор. Обменявшись парой соображений с господином Левином, Ханс пришел к выводу, что этот собеседник слишком сговорчив для человека, искренне разделяющего чужую точку зрения. Он заподозрил, что тот готов соглашаться с кем угодно, но не из скромности, а потому что, даже убежденный в своей правоте, спорить не решается. Еще он заметил, что госпожа Левин ведет себя с мужем точно по той же схеме, по которой ее муж ведет себя с остальными гостями. Что касалось испанца Альваро, то тут Ханс не ошибся: этот малый сильно отличался от всех, и не статусом иностранца, а явным инакомыслием, вызывавшим к нему интерес. Казалось, и Альваро откликнулся на этот интерес к своей персоне: каждый раз, когда профессор Миттер принимался витийствовать, испанец с легкой улыбкой ловил взгляд Ханса, ища в нем понимание.

Таковы были основные впечатления Ханса от этого вечера. Но все они крутились вокруг одной оси, как разные нити вращаются вокруг одной и той же прялки: главной целью, истинным смыслом его визита в Салон Готлибов ни на секунду не переставала быть Софи. Иногда она обращалась к нему с какой-нибудь фразой, но их диалоги продолжались недолго: она сама же под любым предлогом их прерывала. Или Хансу так казалось. Была ли то застенчивость? Или надменность? Возможно, он как-то неправильно себя вел? Или ей быстро надоедали его речи? Но если ей с ним скучно, зачем она его пригласила? В тот день Ханс то радовался, то горевал, интерпретируя все движения Софи и придавая им чрезмерное значение, переходя от энтузиазма к отчаянию, от мгновенной эйфории к легко вспыхивающей досаде.

А Софи весь вечер чувствовала, что Ханс, хоть и учтиво по форме, но все же дерзко по сути, пытается добиться от нее всевозможных мелких проявлений доверия. Допустить этого она категорически не могла, и по нескольким причинам. Во-первых, в присутствии гостей ей приходилось уделять внимание бесконечному множеству деталей, которыми она не имела права пренебрегать в угоду кому-то одному. Во-вторых, Ханс пришел в Салон впервые и не мог рассчитывать на какие-либо преференции, поскольку это выглядело бы необъяснимо и несправедливо по отношению к другим гостям. В-третьих, она была обручена, и отец пристально следил за ней сквозь дым своей трубки. Но главное, Софи с досадой заметила, что по непонятным ей самой причинам разговор с Хансом ее отвлекал и заставлял думать о самых неподходящих вещах, ничего общего с Салоном не имевших.

Впрочем, уверяла себя Софи, перенося свои колышущиеся юбки из одного конца гостиной в другой, эти мелкие неудобства не повод, чтобы больше его не приглашать, и она не могла не согласиться с тем, что его все более частые реплики отличались оригинальностью, определенной провокативностью и заметно оживляли спор. Именно по этой причине, а не по какой другой, твердила себе Софи, она приняла решение, что Ханса следует приглашать и впредь.

Не знаю, что со мной делает этот город, воскликнул Ханс, передавая шарманщику миску с рисом, он словно не позволяет мне уехать. Шарманщик жевал, кивал и поглаживал бороду. Сначала возникли вы, продолжал Ханс, потом она, каждый раз новая причина, чтобы откладывать отъезд. Иногда мне кажется, что я только что приехал, а иногда я просыпаюсь с таким чувством, будто всю жизнь провел в Вандернбурге. Я выхожу на улицу, смотрю на экипажи и говорю себе: ну же! садись! ведь это так просто, ты ездил в них тысячу раз. И снова пропускаю очередную возможность, сам не зная почему. Представьте, вчера господин Цайт уже не стал меня спрашивать, когда я уеду. Мы увиделись на лестнице, я его подождал, а он, вместо того чтобы задать свой ежедневный вопрос, посмотрел на меня и сказал «до завтра». Меня это ужаснуло. Ненавижу знать будущее. Я почти не мог спать и все думал, сколько дней я здесь? сперва я вел счет, но теперь точно не скажу (а почему это тебя так волнует? спросил шарманщик, что плохого в том, чтобы здесь остаться?), не знаю, но думаю, я боюсь видеться с Софи, чтобы потом вынужденно уехать, ведь это будет куда горше, чем сейчас, поэтому, пока еще не поздно, наверно, разумнее уехать (но ведь это и есть любовь, верно? удивился старик, любовь — это и есть счастье остаться), я в этом не уверен, я всегда считал, что любовь — это движение в чистом виде, своего рода путешествие (но если любовь — путешествие, возразил старик, то зачем тебе уезжать?), хороший вопрос, ну, для того, например, чтобы вернуться, чтобы точно знать, где тебе действительно хочется быть, а как ты иначе узнаешь, что ты в нужном месте, если никогда его не покидал? (а я знаю, что люблю Вандернбург именно поэтому, ответил шарманщик, потому что не хочу его покидать), да, но как быть с людьми? с людьми разве то же самое? для меня нет большей радости, чем вновь увидеть друга, которого давно не видел, иными словами, человек возвращается в какие-то места, потому что их любит, ведь верно? и любовь — это что-то вроде возвращения из путешествия (поскольку я старше тебя, то думаю, что любовь, любовь к каким-то местам, людям, вещам, связана с гармонией, а для меня гармония означает отдых, возможность оглядеться вокруг, и мне хорошо там, где я есть, именно поэтому я всегда играю на Рыночной площади: потому что не представляю себе лучшего места на земле), вещи и места остаются неизменными, но люди меняются, ты и сам меняешься (дорогой Ханс, места тоже постоянно меняются, ты обратил внимание на ветви деревьев? ты обратил внимание на реку?), да никто не обращает на них внимания, шарманщик! весь мир идет своим путем, ни на что не глядя, люди привыкают, привыкают к своему дому, к своей работе, к своим любимым, и в конце концов убеждают себя в том, что это и есть их жизнь, и другой быть не может, это чистейшая привычка (конечно, но любовь тоже привычка, не так ли? любить кого-то — все равно что… как бы это сказать… поселиться в этом человеке). Кажется, я пьянею, вздохнул Ханс и повалился на тюфяк. Шарманщик встал. Похоже, нам нужно третье мнение, сказал он с улыбкой. Выглянув из пещеры, он крикнул: Франц, а ты что думаешь? Но Франц не стал лаять и вместо ответа продолжал спокойно мочиться на сосну. Шарманщик обернулся к Хансу, тот лежал, приложив ладонь ко лбу. Ладно, сказал старик, не грусти. Ты что предпочитаешь: вальс или менуэт?

Господин Цайт заметил темные круги под глазами Ханса и откашлялся. Добрый день, сказал он, уже пятница! Да, неохотно отозвался Ханс. Но тут же подумал: Пятница! сегодня будет Салон! Немного оживившись, он инстинктивно пригладил волосы и внезапно испытал симпатию к колышущемуся пузу хозяина. Знаете, господин Цайт, сказал он, чтобы начать разговор, я вот все думал, почему у вас нет других постояльцев? Вам не нравится наше обслуживание? господин Цайт, казалось, обиделся. Я этого не говорил, поспешил исправиться Ханс, просто меня удивляет, почему здесь так безлюдно. Ничего удивительного, проговорил за его спиной голос госпожи Цайт. Ханс обернулся и увидел, что хозяйка приближается к ним с охапкой дров в руках. У нас так каждый год, продолжала она, зимой постояльцев почти нет, но начиная с весны, а особенно летом работы хватает, приходится даже нанимать двух горничных, чтобы обслужить все номера. Господин Цайт почесал брюхо. Если вы пробудете у нас до конца сезона, то сами сможете убедиться. А еще вот что, продолжал Ханс, где тут у вас отправляют телеграммы? я не видел ни одного телеграфа. В Вандернбурге нет телеграфа, ответил господин Цайт, он нам не нужен. Когда мы хотим что-то друг другу сказать, то идем и говорим.

А если мы хотим кому-то написать, то дожидаемся почтальона и отдаем ему письмо. Мы люди простые. Такими нам и нравится быть.

Лиза! несешь ты белье или нет? закричала вдруг госпожа Цайт. Лиза вошла со двора с корзиной заледеневшего белья. На лице ее застыло раздражение, волосы припорошил снег. Увидев в коридоре Ханса, она шмякнула об пол корзину, как не свою, и поправила слегка задравшийся свитер. Вот, матушка! сказала она, глядя на Ханса. Добрый день, Лиза, поздоровался Ханс. Добрый день, улыбнулась она. Холодно сегодня? спросил Ханс. Холодновато, ответила она. Заметив у него в руке чашку, Лиза спросила: Матушка, кофе остался? Не сейчас, ответила госпожа Цайт, сейчас иди за покупками, а то уже поздно. Лиза вздохнула. Ну что ж, сказала она, тогда до свидания? До свидания, кивнул в ответ Ханс. Лиза закрыла за собой дверь, а Ханс, господин Цайт и его жена больше не обмолвились друг с другом ни словом. Лиза зарыла щеки в воротник пальто. Она улыбалась.

Снег почти стер с лица земли улицу Старого Котелка, окна, крыши домов, прилегающие дороги, пригородные тропинки. По небесному своду над Вандернбургом кто-то упорно передвигал тяжелую мебель.

Профессор Миттер беседовал с господином Готлибом, и пламя мраморного камина освещало его парик. Госпожа Питцин вышивала, украдкой вслушиваясь в их разговор. Господин и госпожа Левин заглядывали друг другу в лицо и учтиво улыбались. Альваро что-то говорил Хансу и увлеченно махал руками. По другую сторону камина, рядом с креслом своего отца, стояла Софи и при помощи невидимых нитей передавала тему разговора от одних гостей к другим. Ханс был доволен: по причине неотложной встречи с недавно прибывшим в Вандернбург графом Руди Вильдерхаус снова не смог прийти. Его усадили в кресло рядом с Софи, и каждый раз, когда она говорила и ему хотелось на нее взглянуть, он вынужден был выкручивать шею. Как и всякий новичок, Ханс находился под пристальным наблюдением, по крайней мере, так ему казалось, и вести себя неблагоразумно он не решался. Поэтому он стал потихоньку двигать кресло каждый раз, когда вставал или менял позу, и постепенно сумел переместиться в зону видимости большого круглого зеркала, висевшего на противоположной от камина стене, получив, таким образом, возможность, не нарушая приличий, следить за движениями и взглядами Софи. Он не знал, разгадала ли она его оптический маневр, но картинные позы, которые она принимала в своем кресле, показались ему подозрительными.

Лично я, говорил господин Готлиб, сомневаюсь в уместности Таможенного союза[6]. Подумайте, друзья мои, какая вспыхнет чудовищная конкуренция и, как знать, не закончится ли она разорением всех мелких коммерсантов и всех семейных предприятий, которым всегда так трудно удерживаться на плаву. Напротив, господин Готлиб, возразил господин Левин, Таможенный союз оживит рынок, количество сделок возрастет в разы, возрастут и возможности обмена (и комиссионные вознаграждения посредников, не так ли? язвительно ввернул профессор Миттер), кхм, это всего лишь прогноз. Я совсем в этом не уверен, ответил господин Готлиб, завтра может объявиться торговый посредник, ну, скажем, из Майнца, и перехватить те операции, которыми прежде занимались вы, ведь верно? Я думаю, лучше оставить все как есть, жизнь меняется только к худшему, поверьте мне, я кое-что в ней повидал. И все же, не отступал господин Левин, если говорить о распределении задач, то вполне вероятно, что мистер Смит[7] не ошибался, предлагая каждой стране сконцентрироваться на производстве того, к чему располагает ее естественный порядок (естественный порядок? удивился Альваро, и что такое «естественный порядок»?), ну, это же ясно: природные условия, климат, традиции, все прочее, чтобы можно было затем совершенно свободно обмениваться произведенными продуктами с другими странами, кхм, такая вот идея. Идея интересная, господин Левин, подключился к беседе Ханс, но, прежде чем говорить о свободе предпринимательства, следовало бы посмотреть, кто будет хозяином этой уникальной продукции, естественной или какой-то еще, назовите ее как угодно. Ведь если все окажется в руках немногих, эти немногие станут истинными хозяевами страны и будут диктовать правила игры и условия жизни для всех остальных. Теории Смита могут привести государства к богатству, но его тружеников — к абсолютной нищете. Я думаю, что, прежде чем вводить систему свободной торговли между странами, следовало бы принять другие меры: провести земельную реформу, ликвидировать латифундии, распределить землю более справедливо. Речь нужно вести не только о развитии предпринимательства, но и об устранении истинных препятствий для его развития, в первую очередь — социально-экономических. Ох! воскликнул профессор Миттер, теперь мы перескочим на Сен-Симона? Не совсем, господин профессор, ответил Ханс, хотя я не понимаю, что было бы в этом плохого. Работники не должны попадать в безраздельную зависимость от владельцев собственности, государство обязано не скажу «контролировать», но в определенных пределах регулировать весь процесс, чтобы гарантировать работникам их основные права. Ну, ясное дело, откликнулся профессор Миттер, нам требуется сильное государство, которое укажет верную дорогу, государство, скроенное по наполеоновскому или робеспьеровскому образцу! Я говорю не об этом, возразил Ханс, перераспределение богатств вовсе не обязательно должно вести к террору (а кто может гарантировать, что дело не дойдет до такой крайности? поинтересовался профессор, кто будет контролировать само государство?), позвольте мне договорить, профессор, одним словом, вообразите, что произойдет, если заводы будет контролировать один Господь Бог! Кхм, снова заговорил господин Левин, возвращаясь к Смиту… Я согласен с идеей Таможенного союза, перебил его Ханс, в душе подозревая, что зря столько говорит, — но лишь в качестве первого шага. При всем моем уважении, господин Левин, коммерческое общество — это далеко не все, что нужно, эта деталь важна, нет никаких сомнений, но она не главная (а какая же главная, разрешите полюбопытствовать? спросил профессор Миттер), я назвал бы самым главным согласование принципов внешней политики. Естественно, в корне отличных от принципов Священного союза, нацеленных лишь на защиту монархий. Я говорю не о военном единстве, а о парламентском. О том, что Европа должна рассуждать как единая страна, как содружество граждан, а не как сумма экономических партнеров. В первую очередь, конечно, следовало бы смягчить пограничный контроль. А после этого почему бы не пойти дальше, объединив таможни? почему бы не представить себе германский союз, ставший частью континентального союза? Профессор Миттер вытянул губы дудочкой, как человек, потягивающий через соломинку коктейль. Сколько же в вас наивности! воскликнул он, объединить нас с кем, господин Ханс? С французами, которые нас захватили? С англичанами, которые подмяли под себя всю промышленность? С Испанией, которая с одинаковой легкостью два раза коронует одного и того же короля и провозглашает дикую республику[8]? Давайте все же будем практичны и перестанем предаваться мечтам! Во всяком случае, мне, пожал плечами Ханс, кажется вполне уместным предаться подобной мечте. Да, безусловно, конечно, фантазии, пробормотал господин Левин, хотя…

Софи сцепила пальцы в замок и, дипломатично улыбаясь, произнесла: Я в принципе согласна с фантазиями господина Ханса. Господин Готлиб опустил веки и закурил, словно свое собственное мнение он надумал сжечь. Профессор, сказал Альваро, и все-таки вы хватили через край (это в чем же? не понял профессор Миттер), насчет Испании (а! отозвался профессор). Кто-нибудь хочет слоеного пирожного? Софи встала, уклоняясь от взгляда Ханса, следившего за ней через зеркало.

Затем Ханс надолго отключился от споров. А когда к ним вернулся, речь держал Альваро. В Испании? говорил он, там, знаете ли, по-разному бывает, мне доводилось читать Ховельяноса и Олавиде[9]. Друг мой, с искренним интересом перебил его профессор Миттер (но Ханс, еще не различавший профессорских интонаций, заподозрил в его голосе иронию), я боюсь, что мы не знаем, кто такие эти господа. Сочту за честь объяснить, ответил Альваро (и снова Ханс не был уверен, нет ли и в этих словах иронии), ничего удивительного, профессор, мы, испанцы, к этому привыкли: в моей стране было мало мыслителей, но те немногие, кто все-таки думал, задумывались весьма глубоко, хотя иностранцы этому не верят. Олавиде, мужественный человек, был чересчур вольтерьянцем, чтобы быть севильцем, и чересчур севильцем, чтобы совершить Французскую революцию. Его очень мало читали, а теперь читают еще меньше. Ховельянос же, напротив, добился известности. Он был большим умницей, но в нем словно уживались два чело-века. Наклонности приходского священника разрушали в нем реформаторские устремления, если вы понимаете, что я имею в виду. И, безусловно, он был слишком интеллигентным, чтобы хоть кому-то доставить неприятности. В моей стране, дорогие друзья, либералы, даже самые умеренные, всегда заканчивают жизнь в изгнании. Ховельяносу хватило одной лишь смены короля, чтобы из мадридского дворца отправиться инспектировать астурийские рудники, а оттуда в тюрьму, купаться под охраной в море, хотя его вполне умеренные взгляды не изменились ни на йоту (как интересно! воскликнула госпожа Питцин, это мне напоминает роман, который я недавно читала. Дорогая, сказала Софи, погладив ее руку, вы немедленно нам о нем расскажете), пока не умер от пневмонии. К удивлению Ханса, профессор Миттер достал из кармана блокнот, что-то записал и спросил: А какое произведение господина Овельяноса, господин Уркио, вы считаете лучшим? Уркихо, улыбнулся Альваро, лучшим? трудно сказать. С моей точки зрения, самое лучшее деяние Ховельяноса — это его попытка показать всей Испании, что по ее театральным и прочим развлечениям, по ее боям с быками можно точно судить, как она живет, трудится и позволяет собой управлять[10]. О! понимаю, воскликнул профессор Миттер, отрывая глаза от блокнота, эдакий образчик французского просветителя[11]. Альваро вздохнул: Еще какой! Ханс почувствовал, что фразе испанца чего-то недостает: Но? Альваро кивком поблагодарил его за уловленный подтекст и закончил свою мысль: Да нет, ничего такого, просто исповедовался он не реже двух раз в месяц! (Ханс было засмеялся, но, бросив взгляд на господина Готлиба, проглотил остатки смеха), вот такие дела: испанское просветительство на деле оказалось лишь печальным анекдотом.

Видя, с каким энтузиазмом Софи услаждает слух профессора Миттера лестью, Ханс заподозрил, что она не высказывается не потому, что не имеет собственного мнения, а только из хитрого расчета. Видимо, острота дебатов доставляла ей удовольствие. Подталкивая гостей к спору и никого не перебивая, она в то же время старалась угодить профессору. Эта девушка, подумал Ханс, еще потреплет мне нервы. Но, дорогой господин Ханс, возразил профессор Миттер, нажимая пальцем на дужку очков, Европе совершенно необходим порядок, едва ли имеет смысл напоминать вам о войнах и вторжениях, которые мы пережили. Профессор, ответил Ханс, косясь на зеркало, Европа никогда не сможет установить внутри себя порядок, если справедливый порядок не установится в каждой из ее стран. Разве тот факт, что конституции наших захватчиков принесли нам гораздо больше свободы, чем мы до этого имели, не повод, чтобы хотя бы задуматься?

И тут взгляды перекрестились: Ханс увидел в зеркале, что господин Готлиб поворачивает к нему голову, а Софи, в свою очередь, ищет в зеркале его глаза, чтобы привлечь его внимание. Ханс быстро обернулся, как раз вовремя, чтобы успеть извиниться: Сударь, прошу вас простить мне мою горячность. Хозяин дома покачал головой, словно отказываясь кого-то судить. Ах, оставьте, господин Ханс, вмешалась Софи, мой отец уважает мнение каждого участника Салона, ценит свободу высказываний, и это его качество, не правда ли, дорогой отец? одно из тех, которые меня в нем особенно восхищают. Господин Готлиб застенчиво подобрал усы, подержал руку дочери в своей и снова откинулся на спинку кресла. Как я бы сказал, кхм, laissez faire, laissez passer[12], вдруг лукаво прокомментировал господин Левин. Все засмеялись. Невидимое зубчатое колесо преодолело преграду и продолжило свое вращение. Ханс увидел в зеркале приподнятые брови Софи.

Но позвольте узнать, милостивый государь, снова заговорил профессор Миттер, за что вы так ненавидите Меттерниха? За слишком длинный нос, ответил Ханс. Софи не смогла сдержать легкой усмешки. Покосившись на отца, она отвела глаза в сторону и поспешила за новой порцией печенья, прихватив с собой Эльзу. Ханса поддержал Альваро: Его величество Фридрих Вильгельм[13] хоботком также не обездолен и, видимо, поэтому так хорошо чует все то, что попахивает республикой. Профессор Миттер, обладавший удивительной способностью реагировать вдвое спокойней как раз в тех случаях, когда готов был взорваться, ответил отеческим тоном: Liberté, fraternité, кто этого не желает? Sans rancune, bien sûr, mais qui ne voudrait pas ça?[14] Сам Спаситель к этому призывал! Честно говоря, господа, меня удивляет допотопность ваших так называемых новых идей. Вы вспомните, вмешался господин Готлиб, подняв указательный палец и высунув из-за спинки кресла усы, словно вынырнувший бобр, к чему привело взятие Бастилии. Сударь мой, ответил Ханс, видя, в каком состоянии теперь пребывает Франция, мы не удивимся, если ее возьмут еще раз. Профессор Миттер сухо засмеялся. Je vois, добавил Ханс, que vous avez l’esprit moqueur[15]. Глядя друг другу в глаза, оба вынуждены были признать, что хорошо владеют французским. В это время из коридора появилась Софи. Шелест ее юбок замер возле камина. Мой молодой друг господин Ханс, медоточивым тоном продолжал профессор, давайте проявим благоразумие и, как предложил наш милейший господин Готлиб, посмотрим, куда нас завела революция; скажите нам: это и есть правосудие? в этом и заключаются новые времена? в рубке голов? в переходе от абсолютизма к сверхабсолютизму? в низвержении монархов с целью короновать императоров? но в таком случае объясните, как же добиться этой вашей хваленой свободы? Не знаю, ответил Ханс, но, поверьте, точно знаю, как ее добиться нельзя. Например, ее нельзя добиться, упраздняя конституции, запрещая свободу слова. Франция, заметил Альваро, хотела революции, а все обернулось бунтом. Настоящая революция должна быть другой. Но какой? вдруг словно проснулся господин Левин, какой она должна быть? Думаю, что совершенно другой, ответил Ханс, она должна быть чем-то таким, что сначала преобразует нас самих, а потом и наших правителей. По крайней мере, во Франции, усмехнулся Альваро, революции затевают те, кто у власти, а здесь этим занимаются исключительно философы. Если мы обратимся к латыни, наставительно изрек профессор Миттер, то все станет на свои места: слово «революция» означает поворот вспять. И единственное, что она умеет делать, это повторяться. Боюсь, господа, что ваша так называемая свобода есть не что иное, как историческое нетерпение. Нежелание терпеть, профессор, это и есть принцип свободы, возразил Альваро. Не так ли? поддакнул господин Левин. Именно так, неожиданно вмешалась в спор госпожа Питцин. Господин Ханс? Софи повернулась к нему за ответом. Я, сударыня, улыбнулся Ханс, предпочитаю не проявлять нетерпения.

Чтобы нарушить наступившую тишину, Софи вдруг сказала: А вы, госпожа Левин? Госпожа Левин подняла глаза и в ужасе уставилась на Софи. Я, промямлила она, что я? Дорогая, продолжала Софи, мне показалось, вы так молчаливы! Я просто хотела узнать, каковы ваши политические взгляды. Если, конечно, с моей стороны не слишком дерзко спрашивать вас об этом (добавила она, глядя на мужа госпожи Левин и очаровательно хлопая глазами). По правде говоря, ответила госпожа Левин, дотрагиваясь до своей прически, у меня нет политических взглядов. Сударыня, вы хотите сказать, уточнил Альваро, что никогда не задумываетесь о политике или просто от нее устали? Господин Левин ответил за жену: Мою супругу политические дискуссии утомляют, она никогда об этом не задумывается. Ах, господин Левин, вздохнула Софи, умеете же вы разрушить чужое молчание!

К запаху табачного дыма господина Готлиба примешался запах бульона. Эльза и Бертольд зажигали свечи. Бертольд что-то шептал горничной в ухо, она отрицательно качала головой. В свете канделябров черты лица профессора Миттера приобрели патрицианскую обстоятельность. Я полагаю, что французы, продолжал он, восприняли разгром Бонапарта и уничтожение своих армий не как конец какой-то аномалии, а как начало грандиозной реконструкции. Французские политики озлоблены и строят из себя оскорбленную невинность. Не знаю, удастся ли им таким путем восстановить страну, или они уничтожат себя дважды. Лишние воспоминания замучают их стыдом, а если они станут изображать амнезию, то так никогда и не поймут, каким образом до всего этого докатились. Вы совершенно правы! вмешался Ханс, хотя и мы, немцы, должны это помнить, ведь подобное с нами случалось и может случиться вновь. Именно чем-то в этом роде и занимаются изменники, сказал профессор Миттер, которые поддерживали Бонапарта, а теперь претендуют на объединение с Пруссией, совершенно игнорируя прошлое и, как этого не упомянуть! все наши культурные различия. Дражайший профессор, возразил господин Левин, но разве мы так уж отличаемся друг от друга? разве обязательно настаивать на нашем разделении, вместо того чтобы… Послушайте, перебил его профессор Миттер, вы все, кто с восторгом судачит о единстве, братстве разных государств и бог весть о чем еще, верите, что различия между народами исчезнут, как только на них перестанут обращать внимание! Исторические различия нужно изучать (но не усугублять, заметил Ханс), изучать, господин Ханс, и учитывать, каждое в свою очередь, чтобы очертить разумные границы, а вовсе не для того, чтобы безответственно играть в их устранение или сдвигать их, как нам заблагорассудится. Но Европа ведет себя так, словно мы все сговорились мчаться вперед без оглядки. И позвольте добавить, что при старом режиме наши герцогства, княжества и города имели больше свобод и больше автономии. Вот именно, ответил Ханс, выпрямляясь в кресле, ровно столько автономии, что постоянно свободно воевали, выясняя, кто из них главный. Господа, воскликнул Альваро, подобная картина напоминает мне Средние века в Испании. Это плохо? спросила госпожа Питцин, чрезвычайно интересовавшаяся то ли Средними веками, то ли Альваро де Уркихо. Плохо — не то слово, ответил он, хуже некуда. Я обожаю Испанию! вздохнула госпожа Питцин, это такая пламенная страна! Ах, сударыня, не переживайте, сказал Альваро, вы еще познакомитесь с ней поближе. Господин Ханс, снова заговорил профессор Миттер, меня удивляет вот что: вы, столь многословно рассуждающий о личных свободах, отказываетесь соглашаться, что национализм выражает индивидуальность народов. В этом следовало бы сперва убедиться, ответил Ханс, иногда мне кажется, что национализм — одна из форм подавления индивидуальности. Кхм, интересная мысль, заметил господин Левин. Я лишь хочу сказать вам вот что, настаивал профессор: сделай Пруссия все необходимое, чтобы остановить распространение революции, французы никогда бы нас не оккупировали. А я вам говорю, ответил Ханс, что мы просто ошиблись с оккупацией и, вместо того чтобы позволить захватить себя французским идеям, позволили захватить себя французским войскам.

Видя, что профессор Миттер набирает воздуха для ответа, Софи поднесла ему тарелку с теплым пудингом из саго и сказала: Господин Ханс, поясните нам, пожалуйста, свою мысль. Да, конечно, продолжал Ханс, мы были унижены и преданы Наполеоном. Но теперь мы, немцы, управляем собой сами и, удивительное дело, когда нам удалось изгнать захватчиков, притеснять нас взялось наше собственное правительство, как вам это нравится? Дорогой господин Ханс, вмешался господин Готлиб, поймите, мы двадцать лет терпели унижения на своей земле, наблюдали, как мимо нас маршируют французские войска, видели, как они устраиваются на берегах Рейна, как идут через Тюрингию, захватывают Дрезден, кстати, Софи, в последнее время тебе писал твой брат? нет? и после этого он жалуется, что мы его не навещаем! одним словом, что я говорил? а! войска, как они оккупируют Берлин и даже Вену, дорогой господин Ханс, да Пруссия почти прекратила свое существование, одним словом, возможно ли было не отреагировать на это жестко? Не будем забывать, дорогой господин Готлиб, сказал Ханс, что, помимо всего прочего, именно наши князья довели дело до того, что. Я не забываю, перебил его господин Готлиб, я не забываю, но, честно говоря, неплохо бы народу Пруссии однажды отомстить за все свое бесчестье. Отец, запротестовала Софи, не говори таких слов. Voilá ma pensée[16], объяснил господин Готлиб, поднимая руки и прячась за ушками кресла. Чтобы уничтожить всю Европу, сказал Ханс задумчиво, Наполеон не понадобится, нам достаточно самих себя. Я только что из Берлина, сударь, и уверяю вас, мне совсем не понравился воинственный энтузиазм молодежи, лучше бы у нас было больше английской политики и меньше прусской полиции. Не будьте таким легкомысленным, возмутился профессор Миттер, эта полиция защищает вас и меня. Мне она об этом ничего не говорила, иронично возразил Ханс. Господа, вмешалась Софи, господа, немного выдержки, у нас впереди еще чай, и будет жаль, если мы не успеем его выпить. Эльза, дорогая, пожалуйста…

Ханс увидел, что Софи заговорила с господином Левином, и стал смотреть в другую сторону. Господин Левин, сказала Софи, вы выглядите таким задумчивым, скажите, какого вы мнения о нашем излюбленном злодее? Кхм, ответил господин Левин, я не думаю о нем ничего определенного, то есть вы понимаете. Нужно признать, что среди прочих деяний, кхм, достойных упоминания, Наполеон ввел некоторое гражданское равноправие, я хочу сказать, что. Это мы отлично понимаем, перебил его профессор Миттер, скривив губы, а мне интересно, что сказано в Торе по поводу гражданского равноправия. Дорогой профессор, осадила его Софи, прошу вас не записываться в острословы! Кстати, сказал Альваро, а что думает по этому поводу наша очаровательная хозяйка? Вот именно, поддержал его профессор, нам всем это ужасно интересно. Дорогая, сказала госпожа Питцин, тебя взяли в оборот! Усы господина Готлиба обвисли в ожидании. Госпожа Левин перестала пить чай. Ханс снова обратился к зеркалу и смотрел в него во все глаза. Господа, сказала Софи, хотя по сравнению с вами в политике я полный профан, но все же думаю, что разочарование в революции не должно становиться причиной для разворота истории вспять. Возможно, я слишком далеко захожу в своих догадках, но вы читали «Люцинду»[17]? не кажется ли вам, что эта книжица есть закономерный плод революционных ожиданий? Дорогая моя, воскликнул профессор Миттер, эта книга не имеет никакого отношения к политике! Милейший профессор, улыбнулась Софи и грациозно пожала плечами, смягчая свое возражение, разрешите мне заняться домыслами и на минуту предположить, что имеет, «Люцинда» — глубоко политический роман именно потому, что в нем нет рассуждений на темы государства, а есть лишь рассуждения о частной жизни, о новых личностных взаимоотношениях граждан. Но бывает ли более серьезная революция, чем революция нравов? Профессор Миттер вздохнул: Эти Шлегели, они невыносимы. И какая идиотски исступленная враждебность к протестантскому рационализму! Младший брат в конечном счете превратился в то же, во что и его афоризмы — в прах. А старшему, бедняжке, из увлекательного за всю жизнь только и досталось, что переводить Шекспира. Изумленный Ханс уже не смотрел в зеркало. Так, значит, вам нравится Шлегель, сударыня? спросил он тихо. Шлегель — нет, ответила она, вернее, не во всем. Я обожаю его роман, мир, который он создал. Вы не представляете себе, прошептал Ханс, до какой степени я с вами согласен. Софи опустила глаза и принялась переставлять чашки. Еще мне кажется, продолжила она, убедившись, что ее отец и профессор завели разговор между собой, мне кажется, что Шлегель закончил тем же, чем и Шиллер: паническим страхом перед настоящим. По правде говоря, будь на то их воля, я бы не имела возможности рассуждать об их произведениях, а занималась бы только примеркой нарядов. Дорогие друзья, произнес господин Готлиб и встал с кресла, надеюсь, что вы приятно завершите эту встречу. Он подошел к настенным часам, пробившим ровно десять. Как и каждый вечер в этот час, он завел пружину. Затем раскланялся и удалился в свои покои.

Понимая, что ему нельзя уходить последним, немного погодя встал и Ханс. Бертольд пошел за его пальто и шляпой. Ханс отвесил общий поклон, задержав взгляд на профессоре Миттере. Софи, как будто бы оживившаяся после ухода отца, подошла к нему попрощаться. Госпожа Готлиб, сказал Ханс, прошу вас, не сочтите мои слова за пустую вежливость, но благодаря вам я провел несколько незабываемых часов. С вашей стороны было весьма великодушно пригласить меня, и я надеюсь, что не буду изгнан из Салона за свою болтливость. Напротив, уважаемый господин Ханс, ответила Софи, это я должна вас благодарить, сегодняшние дебаты были самыми оживленными и интересными из всех, какие я могу припомнить, и подозреваю, что ваше присутствие имело к этому отношение. Даже не знаю, как мне воспринимать вашу поддержку, сказал Ханс, переходя дозволенные рамки кокетства. Не беспокойтесь, покарала его Софи, в следующую пятницу я буду чаще вам возражать и проявлю меньше гостеприимства. Госпожа Готлиб, откашлялся Ханс (слушаю вас, поспешно откликнулась она), если вы позволите, одним словом, я хотел, мне было бы приятно поздравить вас с таким удачным высказыванием о Шлегеле и «Люцинде». Благодарю вас, господин Ханс, улыбнулась Софи, поглаживая пальцами ребро другой ладони, вы, видимо, заметили, что я стараюсь не возражать своим гостям, но, когда меня спрашивают о Наполеоне, я не нахожу в себе сил поддерживать реставраторов монархии. А сейчас, уважаемый друг (при слове «друг» у Ханса екнуло сердце), если это не слишком смело с моей стороны, мне хотелось бы кое-что конкретизировать по поводу Французской революции (прошу вас, продолжайте, сказал он), думаю, сегодня мы оба защищали определенные убеждения, но, чтобы не изменять самой себе, я должна напомнить вам о том, о чем вы не сказали. Видите ли, среди многих упреков, которые мы можем предъявить якобинцам, один связан с их возмущением в ответ на требование французских женщин позволить им участие в публичной жизни. Поэтому я говорила, что, помимо новых политических проектов, необходимы преобразования в частной жизни. Думаю, вы со мной согласитесь: если бы революция личностных отношений свершилась должным образом, ее естественным следствием стало бы изменение государственного управления, вы понимаете, о чем я говорю, и мы, женщины, смогли бы претендовать на места в парламенте, а не только на места за пяльцами, хотя, уверяю вас, я не имею ничего против вышивания и, по правде говоря, считаю его одним из лучших способов успокаивать нервы. Короче, уважаемый господин Ханс, не надо считать меня такой уж изобретательной, я уверена, что в ближайшую пятницу вы найдете интересные аргументы, чтобы мне возразить, Бертольд! куда ты запропастился? я уж думала, что ты потерял пальто нашего гостя! доброй ночи, и будьте осторожнее, на лестнице очень темно, до свидания, спасибо, до свидания.

Пока Ханс, как сомнамбула, брел к воротам Готлибов, кто-то окликнул его с лестницы, и он остановился. В просвете между двумя полосами тьмы мелькнул, блеснув глазами, Альваро. Дружище Ханс, сказал он, хлопнув собеседника по спине, не слишком ли сейчас детское время, чтобы два таких кабальеро, как мы, отправились по домам?

Пробираясь по смерзшейся грязи и обледеневшей моче, они миновали Оленью улицу. Благодаря газовым фонарям Рыночная площадь слегка мерцала: их свет то вспыхивал, то угасал, как аккорд на музыкальном инструменте, обезлюдевшая мостовая меняла угол наклона, барочный фонтан то исчезал, то появлялся снова, контуры Ветряной башни чуть-чуть дрожали. Альваро и Ханс перешли площадь, прислушиваясь к своим шагам. Ханса по-прежнему поражал контраст между днем и ночью, между яркой цветовой гаммой фруктовых прилавков и желтой тьмой, между суетой прохожих и этой ледяной неподвижностью. Можно подумать, сказал он себе, что одна из этих площадей, то ли дневная, то ли ночная, просто мираж. Подняв глаза, они оглядели асимметричные шпили церкви Святого Николауса, ее накренившийся фасад. Альваро остановился и сказал: Однажды эта церковь непременно рухнет.

В отличие от чистого поля и сельских окрестностей, где дневной свет увядает постепенно, в Вандернбурге день смыкает свои створки в мгновение ока, с той же пугающей быстротой, с какой захлопываются ставни в домах. Закат словно утекает в водосток. И сразу же редкие прохожие начинают натыкаться на амбарные бочки, углы повозок, края брусчатки, забытые поленья и мешки с отбросами. По ночам возле каждой двери киснет мусор, и в круг его зловония сбегаются кошки и собаки, чтобы на этом пиршестве не отставать от мух.

Если посмотреть на город сверху, он похож на плывущую по воде свечу. Вокруг ее центра, фитиля, сияют газовые фонари Рыночной площади. В стороны от них волнами сгущается тьма. Все прочие улицы отходят от центра пучками волокон, растаскивающих с собой нити света. Масляные фонари, похожие на бледный, вьющийся по стенам плющ, едва освещают землю под ногами. Ночь в Вандернбурге — это не просто волчья пасть, это жадно заглатываемая волком добыча.

С некоторых пор по ночам, старательно избегая встреч с ночным сторожем в прилегающих к площади улочках, сливаясь цветом со стенами, укрывшись в тени, выжидает некто неизвестный. То в Шерстяном переулке, то на узкой Молитвенной улице, то в самой глубине Господня переулка, затаив дыхание, облаченный в длинное пальто и черную широкополую шляпу, неизвестный держит руки по локоть в карманах: на нем облегающие перчатки, под пальцами, наготове, нож, маска и веревка, и, схоронившись в углу, он вслушивается в каждый шаг, в малейший шорох. Как всегда по ночам, где-то рядом с темными переулками, которые его скрывают, совсем где-то рядом, перекрещиваются освещенные фонариком пики ночных сторожей, и каждый час, сняв шляпы, сторожа трубят в свои рожки и зычно голосят:

Все по домам, до завтрашнего дня!

Часы на церкви били восемь раз,

Ложитесь спать, не жгите зря огня,

И да хранит Господь всех нас!

Рыночная площадь дрейфует под своим замерзшим флюгером. Позади — асимметричные башни Святого Николауса. Та, что с острым шпилем, царапает край сочащейся влагой луны.

Любители выпить собирались у барной стойки, окружали ободранные сосновые столы. Ханс огляделся, переводя взгляд с одной кружки на другую, и, к своему удивлению, узнал одного из выпивох. Ведь это? начал он, разве это не? (кто? встрепенулся Альваро, вон тот?), да, в сверкающей жилетке, тот, что чокается с двумя другими, разве это не? (бургомистр? подсказал Альваро, да, а почему ты спрашиваешь? ты с ним знаком?), нет, то есть мне его представили на одном приеме несколько недель назад (а, ты тоже там был? какая жалость, что мы еще не знали друг друга!), да уж, празднество было скучнейшее, но что он делает здесь в такое время? (чему тут удивляться, глава городского совета Ратцтринкер любит «Центральную» таверну, про пиво я и не говорю, к тому же он всегда твердит, что его жизнь состоит в служении народу, ну а пьянство с народом по ночам, видимо, лучший способ узнать его поближе).

Альваро заказал светлое пиво. Ханс предпочел пшеничное. В мареве раскаленного пара, в тесном общении они убедились, что их взаимная симпатия в Салоне возникла не случайно. В свойской беседе Альваро был говорлив и откровенен, давал волю энергии, которую в обществе старался сдерживать. Как все очень живые люди, он сочетал в себе две характерные черты: язвительность и ранимость. Обе можно было разглядеть в том энтузиазме, с которым он говорил. Что же касалось его самого, то в Хансе ему была симпатична неброская твердость человека, уверенного в чем-то, чего он никому не поверяет. Его умение присутствовать и не присутствовать одновременно, нечто вроде вежливой границы, из-за которой он слушал с таким видом, словно готов был в любую секунду повернуться спиной. Они общались, как редко удается пообщаться двум мужчинам: не перебивая друг друга, не бросая друг другу вызов. Чередуя повествование смешками и долгими глотками пива, косясь на столик председателя городского совета, Альваро поведал Хансу удивительную историю города Вандернбурга.

На самом деле, рассказывал Альваро, невозможно указать на карте то место, где находится Вандернбург, потому что он все время перемещается. Город так часто переходит из одного региона в другой, что стал почти невидимкой. Поскольку эта территория испокон веку болталась между Саксонией и Пруссией, сама толком не зная, кому принадлежит, то вырос Вандернбург исключительно за счет земель католической церкви. Об использовании этих земель церковь изначально договорилась с несколькими местными семействами, с Ратцтринкерами в том числе — им принадлежат фабрики и существенная часть текстильной промышленности, а также с Вильдерхаусами (с Вильдерхаусами? вздрогнул Ханс, с теми самыми, что?..), с ними, с семьей Руди, жениха Софи, и я думаю, что теперешние Вильдерхаусы — потомки одного из первых князей Вандернбурга, что ты на меня так смотришь? серьезно! я слышал, что Руди и его братья доводятся этому князю какими-то непрямыми потомками. Кроме уймы земельных наделов, у Вильдерхаусов есть родственные связи в прусской армии и в чиновничьих кругах Берлина. Но главное — в свое время эти родовитые семейства обязались в обмен на часть церковных земель не уступать давлению протестантских князей, будь то саксонцы или пруссаки. Эти земли до сих пор приносят их потомкам изрядный доход, ну а они, в свою очередь, платят церкви богоугодную треть дохода (фабула ясна, сказал Ханс, но почему их до сих пор не захватили? почему протестантские князья терпят это упрямство?), возможно, потому, что не видят смысла их захватывать. Местные помещики все-гда были отменными землепользователями, очень эффективными управляющими, и очевидно, что никому другому не удастся выжать хоть что-то большее из этих территорий и скота, в свою очередь не стоящего того, чтобы из-за него браться за оружие. К тому же у кого, ты думаешь, до недавнего времени оседала одна из оставшихся двух третей дохода? Естественно, у наследного саксонского князя. Так что сделка была выгодна всем: никого не надо захватывать, ни с кем не надо судиться, и каждый получает свое. Церковь сохраняла земли в самом центре еретического региона. Саксонские князья избегали обострения приграничных конфликтов и вражды с католическими князьями, а заодно обретали ореол известной терпимости, которым в нужный момент не преминут воспользоваться. Поэтому вандернбургская олигархия без всяких угроз всегда платила дань обеим сторонам, не знаю, внятно ли я объясняю (объясняешь ты превосходно, сказал Ханс, но как ты все это узнал?), коммерция, друг мой, ты и представить себе не можешь, как много узнаёшь, занимаясь коммерцией (я все еще удивляюсь, что ты занимаешься коммерцией, твоя речь совсем не похожа на речь дельца), минутку, ты должен учесть два обстоятельства. Во-первых, дорогой Ханс, не все коммерсанты такие идиоты, какими они поголовно кажутся. And number two, my friend[18], это уже другая история, и началась она в Англии, но расскажу я ее как-нибудь в другой раз.

Но как ты ладишь со всеми этими семействами? спросил Ханс. О! превосходно! воскликнул испанец, я их молча презираю, а они делают вид, что не собираются за мной шпионить. Кстати, прямо сейчас за нами шпионят, pues que les den bien por el culo![19], (как ты сказал? переспросил Ханс, я не понял), ничего, не важно. Продолжаем улыбаться и обсуждать дела. Я знаю, что некоторые семейства пытались найти других оптовых продавцов для своей текстильной продукции. Но у нас самые выгодные условия, так что им по сей день приходится меня терпеть, чтобы поддерживать отношения с моими английскими партнерами (а почему ты не в Англии?), видишь ли, ответ на этот вопрос довольно грустный, я расскажу тебе об этом в другой раз. Но главное — они нуждаются в наших оптовых закупщиках в Лондоне. После блокады и падения Наполеона Вандернбург не имел никаких коммерческих связей с Англией, а теперь они нашли возможность расширить рынок сбыта через моих партнеров. В любом случае у них нет другого выбора, это мелкая провинция, удаленная от Атлантики, слабо связанная торговлей с портами Северного и Балтийского морей. Они в нас нуждаются. Терпения вам, господин бургомистр! (промурлыкал Альваро, поднимая кружку в сторону Ратцтринкера, не имевшего возможности расслышать его слова и состроившего в ответ кислую мину).

Только одного я не пойму, сказал Ханс, каким образом здесь появились церковные земли? Откуда взялось католическое княжество на протестантской территории? С каждым днем этот город удивляет меня все больше и больше. Да, согласился Альваро, меня он тоже сначала удивлял. Видишь ли, во время Тридцатилетней войны эти земли находились практически на границе между Саксонией и Бранденбургом и только с большой натяжкой могли называться саксонскими. Регион был захвачен католиками и стал их анклавом, призванным воспрепятствовать сообщению вражеских войск. Таким образом, совершенно случайно, Вандернбург оказался в роли бастиона Католической лиги в самом сердце Евангелической унии. После заключения Вестфальского мира его объявили церковным княжеством, официант! еще две кружки! как это нет? от последней не отказываются, ни в коем случае, заплатишь в следующий раз, или ты больше не пойдешь со мной в таверну? Так о чем я говорил? А, и оно стало называться Вандернбургским княжеством и официально называется так и по сей день. Если ты помнишь, в Вестфалии было решено уважать религию каждого государства, выбранную его правителем, критерий весьма плачевный, да. И, судя по всему, здешним князем в то время был католик. Его родители, видимо желая избежать разрушения города, сотрудничали с силами Контрреформации. Таким образом, Вандернбург стал и с тех пор остается католическим городом (интересная история, воскликнул Ханс, я ее не знал и даже не подозревал о существовании церковного княжества, хотя несколько раз слышал об этом, но), я тебя понимаю, так бывает со всеми, я приехал сюда по другим причинам, иначе бы тоже ничего не узнал, одним словом, оставим это до следующего раза. Да, и вот еще что особенно интересно: в течение веков ситуация почти не изменилась. Эта маленькая территория всегда была окружена врагами, затерявшись среди сотен разрозненных германских государств, но даже объединительным процессам империи не удалось изменить судьбу нескольких гектаров земли (а при Наполеоне? разве при французах ничего не изменилось?), о! это самая увлекательная часть истории! Поскольку Саксония приняла сторону Наполеона, Вандернбург был мирно оккупирован его войсками, проходившими через город к границе с Пруссией и обратно. Брат Наполеона в обмен на услуги города, исполнившего роль перевалочного пункта, проявил уважение к католической власти Вандернбурга. Но после падения Наполеона Пруссия оккупировала часть Саксонии, и определенная часть вандернбургских земель оказалась на прусской территории. Рядом с городом опять прошла граница, но уже с другой стороны. А посему, мой друг, поднимем кружки! мы с тобой пруссаки, coño![20], и обязаны об этом громко заявить, так что давай воспламенимся прусским задором! (Когда Ханс поднес свою кружку к кружке испанца, Вандернбург впервые показался ему немного ближе.)

Теперь уже Пруссия получает часть подати, засмеялся Альваро, и за это мирится с исключительным положением Вандернбурга. Вильдерхаусы, Ратцтринкеры и прочие землевладельцы по-прежнему зовутся католиками и в роли надежного оплота католической веры сохраняют все предоставленные им церковью привилегии, ну а перед прусским королем, конечно, изображают из себя толерантных, готовых к межконцессиональному сотрудничеству пруссаков, таких же истовых, какими прежде были саксонцами, союзниками французов и кем угодно еще. Поэтому сюда вернулись некоторые эмигрировавшие лютеранские семьи, та-кие как семья профессора Миттера. До Венского конгресса невозможно было представить, что власти и газеты столь уважительно примут такого человека, как профессор, но нынче это политически выгодно. (Но я полагаю, сказал Ханс, что Саксония не собирается сидеть сложа руки.) До настоящего времени Саксония не предпринимала совершенно никаких действий, видимо решив, что установленные в Вене границы продержатся так же недолго, как границы Германии. И тогда, уверяю тебя, у местной власти снова не будет никаких проблем: она упадет в объятия очередного саксонского князя и поведает ему о бесчеловечных страданиях, причиненных ей прусскими врагами, закатит пир на весь мир и встретит его с истинно саксонской помпой. И так будет всегда, пока эта местность не исчезнет с лица земли или пока Германия не станет единой. Но на сегодняшний день обе перспективы выглядят весьма туманными. Надеюсь, я не утомил тебя своими разглагольствованиями? («разглагольствованиями»? где ты выкопал такое слово?[21]), ну, если мне следует выражаться проще, могу еще сказать «всей этой канителью» (а теперь ты похож на саксонскую бабулю), ладно, брось. Так что, как видишь, Вандернбург никогда не знает, где проходят его границы, сегодня они здесь, завтра — там (видимо, поэтому, пошутил Ханс, я постоянно в нем теряюсь?), Альваро вдруг стал серьезным: С тобой тоже это происходит? у тебя тоже иногда возникает это ощущение? (что ты имеешь в виду? что улицы, скажем так, перемещаются?), именно! Я никому не решался в этом признаться, мне было просто стыдно, но я уже взял себе в привычку выходить из дома намного загодя, на тот случай, если что-то опять окажется не на своем месте. Я думал, я один такой! Твое здоровье.

Алкоголь начал проделывать злые шутки с языком Ханса, он мазнул ладонью по плечу испанца. О, пр-рошу пр-рощения, я тебя толкнул? извини, да, слушай, с тех пор как мы р-разговорились, я все хочу спр-р-сить тебя одну вещь: ты… как ты научился так х-р-шо говорить по-немецки? Альваро вдруг погрустнел. Как раз об этом, ответил он, мне не хотелось бы говорить. Я был женат на немке. Много лет. Ее звали Ульрикой. Она родилась совсем недалеко от этих мест. В нескольких километрах. Ей очень нравился Вандернбург. Местный пейзаж. Обычаи. Не знаю. Воспоминания детства, так это называется. Поэтому мы поселились здесь. Ульрика. Тому уже много лет. Как же мне теперь уехать?

Ханс смотрел на остатки пены на краях кружки, на полое ухо ручки, на все, на что смотрят, когда все слова уже сказаны. Потом тихо спросил: Когда? Два года назад, сказал Альваро. От чахотки.

Они медленно допили пиво. Официанты убирали со столов с тем недовольным видом, с каким только они умеют прохаживаться перед закрытием заведения. Слушай, пробормотал, запинаясь, Ханс, не слишком ли много вдовцов в В-вандернбурге? отец Софи, гсс-жа Питцин, возможно, и п-пррофессор Миттер. Это не случайно, ответил Альваро, в приграничных городах всегда так бывает: в них становится ясно, что потусторонний мир находится где-то совсем рядом, не знаю, как это объяснить. Сюда приезжают путешественники, потерявшие себя, одинокие люди, которые ехали куда-то еще. И все они остаются, Ханс. Ты еще к это-му привыкнешь. Оч-чень сомневаюсь, ответил Ханс, я тут пр-роездом. Привыкнешь, повторил Альваро, я тут проездом уже десять лет.

Сидя на сундуке, умывальник по одну руку, полотенце на спинке стула по другую, расставив ноги, чтобы не намочить босые ступни, Ханс косился в пристроенное на полу зеркальце и брился. Он привык бриться в такой позе, словно глядя в маленькое озерцо, так ему легче думалось, потому что после сна мозги требуют некоторой встряски, особенно мозги полуночника. Бывают дни, подумал Ханс, которых ни на что не хватает. Сегодня он проснулся полным сил и спешил реализовать все свои планы. За завтраком нужно было дочитать книгу, потом сходить к шарманщику и предложить ему вместе поужинать, выпить кофе с Альваро и немножко попреследовать Софи, если удастся, как уже не раз удавалось, встретить ее на прогулке с подругой, после визита в магазин с Эльзой или на полпути к кому-нибудь в гости. Сидя с бритвой в руке, весь в пене, не успев даже одеться, он был уверен, что все это можно успеть.

Из задумчивости его вывели крики на нижнем этаже. Отметив про себя, что день явно начался, Ханс вытер лицо, повесил акварель на место, загнал в пятку занозу, чертыхаясь, ее извлек, закончил одеваться и спустился вниз. Крики не утихали. Лиза пыталась пробиться к кухонной двери, но ее мать и свисавшие с потолка окорока преграждали ей путь. Можешь рассказывать что угодно, вопила госпожа Цайт, но меня не проведешь: здесь не хватает пятнадцати грошей, десяти по крайней мере! Но, матушка, защищалась Лиза, разве вы не видите, что я принесла на целый фунт больше и мяса, и помидоров? Конечно вижу, не унималась госпожа Цайт, и не пойму, кто тебе велел покупать столько помидоров, мясо еще ладно, оставшееся можно засолить, но эту корзину помидоров, кто, по-твоему, будет есть, ну, скажи! Кроме того, фунт мяса не может стоить так дорого, ты меня за дуру держишь? Матушка, возражала Лиза, я уже вам говорила, сегодня утром цены подскочили, из каждых семи ценников один поменялся. Это мы еще проверим! перебила ее мать, завтра я сама пойду на площадь и клянусь тебе, что. Да делайте что хотите, в свою очередь оборвала ее Лиза, и, если мне не верите, можете ходить туда и завтра, и послезавтра, хоть каждый день. Меня не интересуют ни мясники, ни помидоры, ни споры с вами. Но послушай, дочка, не унималась госпожа Цайт, хватая Лизу за запястья, даже если это правда, разве ты не знаешь, что почем? когда же ты образумишься? Если цены подскочили вдруг на ровном месте, нужно отбросить гордыню и торговаться, слышишь? торговаться! а не изображать из себя важную даму.

Лиза как раз собиралась ответить, когда боковым зрением увидела неподвижно стоявшего в коридоре Ханса. Она тут же сделала вид, что его не замечает. Любопытство перебороло воспитанность, и Ханс продолжал стоять на месте. Лиза отбивалась от сыпавшихся на нее упреков короткими высокомерными фразами. И было очевидно, что, несмотря на свой материнский авторитет, госпожа Цайт страдает от этого спора гораздо больше, чем ее дочь. Они постепенно переместились в другую часть кухни и теперь стояли почти напротив Ханса. В отблесках медной и оловянной посуды он видел морщины на лице госпожи Цайт, множившиеся при каждом новом крике. Видел шрамы, пятна и ссадины на жестикулирующих руках Лизы. И на какое-то мгновение разница между ними обеими, несходство их силуэтов, различия во внешности и поведении вдруг стерлись, и перед глазами Ханса промелькнула одна и та же женщина в двух разных моментах времени, одна и та же женщина двух разных возрастов. Ханс сразу же ушел.

Доброе утреннее расположение духа вернулось к нему только после того, как в гостиную стремительно ворвался Томас. Перед безоговорочным оптимизмом этого ребенка и его инстинктивным настроем на лучшее устоять было просто невозможно. Мальчик рассеянно поздоровался с Хансом, спросил, каково его отношение к лосям, спрятал его чашку с кофе за диван, брыкнул ногой и исчез в коридоре. Ханс поднялся из-за стола, и Томас, решив, что за ним собираются гнаться, сломя голову бросился вверх по лестнице. Чтобы не обманывать ожиданий ребенка, Ханс пошел за ним следом, изображая людоедский гнев и требуя чашку, которую уже нашел на полу. Добежав до конца коридора и уткнувшись в стену с окном, Томас обернулся к преследователю с таким перекошенным лицом и такой паникой в глазах, что от неожиданности Ханс едва не почувствовал себя настоящим людоедом. Как раз в ту секунду, когда он протянул руку, чтобы погладить беднягу по голове и развеять его страх, Томас громко захохотал, и Ханс понял, что мальчишка притворялся не хуже его самого. Он рассеянно посмотрел в окно и увидел, что идет дождь. Томас, дьяволенок! взревела снизу госпожа Цайт, удвоив свою ярость, как всякий родитель, только что потерпевший фиаско в ссоре с другим ребенком. Томас, тебе говорю, спускайся немедленно вниз и займись уроками! Господь милосердный! ты даже первое упражнение не доделал! Хорошо бы школа работала и по субботам! И, кстати! забудь, что собирался кататься на санках! Мальчик посмотрел на Ханса, привел себя в порядок и пожал плечами, как человек, осознающий, что игре пришел конец. Понурив голову, он поплелся к лестнице. Они спустились вместе в полном молчании. Разгневанный папаша выбрался из-за конторки, на ходу схватил Томаса за ухо и повел по коридору к хозяйской квартире. Вернувшись обратно и все еще пребывая на взводе, он сказал: Сами изволите видеть, все как у людей. Конечно, ответил Ханс, ничего страшного. Хозяин сунул руку в карман слегка сползших штанов и объявил: Кстати, учитывая ваше длительное пребывание и ваш, так сказать, ночной образ жизни, вот вам ключи! Пожалуйста, не потеряйте! И всегда носите их с собой, когда отправляетесь куда-то на ночь глядя.

Полдень постепенно тонул. На узком тротуаре пихали друг друга зонты. Сапоги Ханса хлюпали и смазывали собственные следы. Поднимая грязную волну, мимо неслись экипажи, напоминавшие чьи-то безнадежно упущенные возможности. На рыночной площади торговцы складывали лотки. Ханс заметил шарманщика, он стоял, склонившись над инструментом, на своем обычном углу, сосредоточенный на музыке, и вращал по кругу площадь. Из его капюшона высовывалась борода, с нее медленно падали капли. Увидев старика таким невозмутимым, Ханс смирился с ненастным днем: до тех пор, пока шарманщик стоит в центре Вандернбурга, город не пропадет. Франц, как обычно, первым почувствовал приближение Ханса: он навострил черные уши, поднял голову, встал на ноги и отряхнулся.

Как дела, шарманщик? поздоровался Ханс, сжимая морду крутившегося юлой Франца. Прекрасно, ответил старик, ты заметил, как переливается туман? Туман? нет, признался Ханс, не заметил. Он все утро менял цвет, объяснил шарманщик, тебе нравится туман? Мне? удивился Ханс, наверное, не очень. Нам с Францем он кажется забавным, сказал шарманщик, верно, животина? А что народ? спросил Ханс, в порыве прагматизма указывая на тарелку, чего немедленно устыдился, я хочу сказать, публика сегодня подавала? Совсем чуть-чуть, признался шарманщик, но на ужин хватит, ты ведь придешь? Ханс кивнул, сомневаясь, спросить ли насчет вина, поскольку старик всегда обижался, когда понимал, что все принесенное Хансом не проявление вежливости, а попытка снабдить его продуктами. Ламберг обещал забежать после ужина, добавил шарманщик. Я беспокоюсь за этого парня, на фабрике он вкалывает до потери сознания и очень редко смеется, а когда человек много пьет и мало смеется, дело плохо. Постараемся его вечером развлечь, ладно? ты расскажешь про свои путешествия, я сыграю что-нибудь радостное, а Рейхардт, думаю, позабавит нас своими скабрезными шутками. Ну а ты, разбойник, отрепетировал какой-нибудь новый лай?

На случай ухудшения погоды Ханс пошел условиться с возницей, чтобы тот ближе к ночи подбросил его до дороги, ведущей к мосту. Возница ответил, что все крытые коляски ангажированы на весь день, и он не уверен, что сможет предложить пассажиру крытый экипаж. Тогда Ханс попросил зарезервировать ему место в открытом тильбюри, обещав, что прихватит зонт. Возница откашлялся и отве-тил, что вряд ли сможет предложить пассажиру открытый тильбюри. Ханс пристально на него посмотрел и со вздохом достал пару монет. Возница тут же вспомнил, что в последней коляске, кажется, одно местечко оставалось.

Возвращаясь на постоялый двор, где он рассчитывал немного почитать, Ханс шел по широкому тротуару Королевской улицы, обрамленной с обеих сторон акациями и привыкшей к более чистым колесам, более крепким лошадям и к возницам, одетым в ливреи. Среди крытых колясок, сияющих ландо, грациозных кабриолетов внимание Ханса привлек один экипаж, передвигавшийся торжественным галопом и запряженный парой белых лошадей. Хансу не сразу удалось сфокусировать зрение на пассажирах кареты, а когда удалось, он, к своему изумлению, разглядел половину лица Софи, за каплями дождя показавшегося ему слишком миниатюрным, а рядом — силуэт мужской шляпы. Софи сразу же отпрянула от окна, и Ханс услышал, как чужой заботливый голос спрашивает, все ли с ним, Хансом, в порядке.

Экипаж свернул с Королевской улицы. С противоположного конца Крайней аллеи к Стрельчатой улице приближалась какая-то фигура. Когда экипаж с ней поравнялся, прохожий повернул голову: облаченный в капелло и мантию поверх сутаны, отец Пигхерцог опустил зонт и отвесил приветственный поклон. Внутри обитой бархатом кареты спутник Софи изо всех сил изогнулся, чтобы ответить на приветствие. Софи не шелохнулась. Добрый день, дорогой господин Вильдерхаус! проговорил отец Пигхерцог, все сильнее вытягивая шею по мере того, как экипаж удалялся. И добавил, возможно, слегка запоздало: Благослови вас Господь! Снова поднимая над головой зонт, отец Пигхерцог нечаянно сбил с себя шляпу, и она шлепнулась в грязь. В большой досаде он пошел по Стрельчатой улице дальше, держа шляпу двумя пальцами на отлете.

Ризничий надраивал церковные сосуды. Мир тебе, сын мой, сказал отец Пигхерцог, входя в ризницу. Ризничий помог ему снять мантию, оставил шляпу отмокать и закончил приводить в порядок реликвии. Как прошел сбор пожертвований, сын мой? спросил священник. Ризничий протянул настоятелю стальную шкатулку, именуемую хранилищем богоугодного волеизъявления. Ступай себе с миром, сказал отец Пигхерцог, ты свободен.

Оставшись один, отец Пигхерцог оглядел аккуратно прибранную ризницу и вздохнул. Затем сверился с настенными часами, сел под лампу и переложил стопку книг со стола себе на колени. Вернул обратно книгу церковных обрядов и «Римский миссал». Подержал секунду катехизис Пия V, что-то пометил на одной из страниц и тоже отправил на стол. На коленях у него остался только толстый фолиант под названием «Книга о состоянии душ», в который он делал записи о своих богоугодных трудах: о церковной службе, о выполнении прихожанами Пасхального обряда, каждым поименно, о подробностях жизни каждой семьи в приходе, о происшествиях во время литургий, о потребностях и ожидаемых нуждах, а также о достойных упоминания взносах и пожертвованиях; записи последнего раздела, самые спорадические, адресованные «Его Высокопреподобию» и посвященные «Квартальному балансу использования земель, сданных Святой Матерью Церковью в концессию», священник тщательно проверял, переписывал начисто и отправлял архиепископу почтой. Все записи отец Пигхерцог вносил изящнейшим почерком и каждую тему предварял заголовком.

Он раскрыл «Книгу о состоянии душ» на последней заполненной странице. Перечитал завершающие абзацы. Взял перо, торжественно обмакнул его в чернила, поставил на странице дату и приступил к делу.

…кто вызывает во мне беспокойство, так это фрау Г. Х. Питцин, чьи печали мы комментировали прежде. Немало терзаний омрачает ее совесть и смущает душу, и спасение ее в большой степени зависит от готовности ее к искуплению, к этой последней мере, вызывающей в ней гораздо меньше отклика, чем молитва. Не следовало бы женщине ее веры и семейных обстоятельств так усердствовать во всевозможных вольностях и мирских забавах. Принять во внимание указанные тенденции на ближайших исповедях.

…как следует из упомянутого эпизода, сиятельный господин Вильдерхаус-младший, чье благородство и щедрость к нашему скромному приходу мы уже с умилением отмечали, сделал понятный выбор, обратив внимание на достоинства барышни Готлиб, кои, однако, прискорбно затмеваются, как я позволю себе заметить, ххххх некоторой строптивостью и легкомыслием, укоренившимися в ней в последние годы. Речь, однако, не идет ни о чем таком, чего бы праведная семейная жизнь, тишина домашнего очага и хлопоты материнства не могли бы исправить. Направить ризничего в поместье Вильдерхаусов с повторной письменной благодарностью за щедрое пожертвование, на бланке прихода. Просить у господина Готлиба разрешения на приватную беседу с его дочерью.

…таким образом отказавшись он своего статуса вновь обращенной. И все же достойно похвал ее стремление отринуть прошлую ересь, но окончательно ли оно, мы увидим в дальнейшем. Гораздо более сложный случай видится нам в ее супруге, господине А. Н. Левине, который не только не отказывается от своих ххххх семитских заблуждений и арианских вывертов, но вносит сумятицу в душу своей супруги разного рода фальшивой теософией, начиная с адопционизма, посягающего на единосущность Отца и Сына, и заканчивая лживой мешаниной из приникейской христианологии, картезианской онтологии и брахманического пантеизма. Насколько я наслышан, именно пантеизм поверг в сомнения его супругу. Ей следовало бы объяснить мужу, что упомянутая система провоцирует духовное безразличие, поскольку если бы во всем сущем в равной мере присутствовал Бог, то уместно было бы печься о тучах и камнях в той же мере, в какой и о Святом Духе. Всё не есть Бог, но Бог есть всё — вот что она должна была ему напомнить. Еще раз предостеречь фрау Левин. Просить ее также получить консультацию супруга по поводу сделок, описанных на следующих страницах.

…с неслыханным бесстыдством. Произвести дознание в его группе по изучению катехизиса. Строго предупредить учителя.

…об этих обнадеживающих признаках. Посвятить общую воскресную молитву первостепенности самоотречения, на примере его задачи.

…но и о чревоугодии. Направить ему затем предупреждение, пригрозив запретом посещать столовую.

…нечистые помыслы с вызывающей тревогу частотой и ххххх недвусмысленные рисунки. Потребовать наказания. Поговорить с его наставниками.

…я вижу себя обязанным сообщить Вам, что новые поступления в наше хранилище богоугодного волеизъявления, столь благотворно повлиявшие на наш смиренный приход и на процесс отпущения грехов, за последний месяц уменьшились на семнадцать процентов, истаяв с прежнего полуталера на одного прихожанина до нынешних восьми грошей за каждую воскресную мессу, что равносильно оскудению наших ресурсов на пятнадцать луидоров или двадцать два дуката брутто — причина, по которой я настоятельно и смиренно прошу Ваше Высокопреподобие войти в наше положение и отыскать способ возместить указанную потерю, хотя бы частично. И наконец, сообщаю, что, учитывая незначительную текущую активность в сфере сельского хозяйства, размер податей сохранится на прежнем уровне до третьего квартала, то есть до того момента, пока не будет пересмотрен и не составит три с небольшим талера с каждого облагаемого крестьянина. Будучи покорнейшим слугой Вашего Высокопреподобия, ожидаю Вашего нового визита, чтобы облобызать Ваши руки в надежде, что Вы лично распорядитесь относительно упомянутых дел и отслужите Епископскую Торжественную мессу во всем ее величии и красоте.

Я рада, что вы упомянули Фихте, господин Ханс (сказала Софи, поглаживая ручку чашки по внутренней дуге, но не продевая в нее палец, а лишь слегка до нее дотрагиваясь, отчего наблюдавшему за этим движением Хансу становилось все тревожней на душе), ведь если мне не изменяет память, в прошлую пятницу никто из нас не вспомнил о нем во время дискуссии о нашей стране, но не кажется ли вам, дорогой профессор Миттер (сказала она другим тоном, в другую сторону, оставив в покое ручку чашки и ощупывая теперь подушечками пальцев рельеф фарфора на ее внешней стороне, как будто считывала шрифт Брайля), что надо было уделить ему внимание? Наш уважаемый молодой человек (обратился к Хансу профессор Миттер, который до этого момента доминировал в споре и ни на секунду не разжимал сплетенных в замок пальцев), я вижу, вы проявляете интерес к некоторым философам, а можно полюбопытствовать, какое вы получили образование? (Руки Софи отделились от чашки и на секунду замерли, оттопырившись, как уши). Я? философское (ответил Ханс, но не сразу, а после паузы, потерев ладони, и жест этот показался Софи смущенным). Ах, философское! (воскликнул профессор Миттер, на секунду разжав пальцы и выбросив их вверх), занятно, а где вы учились? В Йене (снова после некоторой паузы ответил Ханс, а затем решительно уперся ладонями в колени, как бы говоря: Продолжения не будет).

Из всех идей Фихте, которые мне знакомы (заметил господин Готлиб, не вынимая трубку изо рта), я более всего согласен с его рассуждениями о Германии, хотя, насколько понимаю, он чуть ли не атеист. Отец (воскликнула Софи, почти молитвенно сложив ладони), как интригующе звучит это ваше «чуть ли не»! Согласно Фихте, «Я» (вступил в разговор господин Левин, обычно сидевший неподвижно, почти оцепенело) — категория божественная. Мне кажется, что никакое «я» не может быть божественным (сказал Ханс, разглаживая ладонями брюки, возможно, чтобы этим жестом напускной застенчивости смягчить свой протест), если, конечно, в глубине души это «я» не отождествляет себя в какой-то мере с «Он». (Указательный палец Софи потянулся к внутреннему контуру чашки.) Да! и! (подхватил господин Левин, указывая на какую-то воображаемую точку на столе) более убедительным было бы «Мы», те, кто ходит под Ним. Дорогуша (встрепенулась госпожа Питцин, откладывая в сторону вышивание), не осталось ли еще бисквитов?

В начале вечера Софи объявила, что несколько минут назад получила записку от Руди Вильдерхауса, в которой тот просит гостей извинить его за отсутствие и обещает непременно быть в следующую пятницу. Ханс подумал, что в таком случае это его последний шанс произвести впечатление на Софи, прежде чем на сцене появится ее жених. И тут же ринулся в дискуссию о Фихте. Лично мне, сказал он, вполне симпатична теория Фихте об индивидууме, но ни в коей мере не его взгляды на Германию. Если каждый воплощает в себе свою отчизну, то население всей страны — это страна, состоящая из стран, не так ли? но тогда ни один индивидуум, каким бы достойным его ни считали, не может восприниматься как воплощение всей страны или как иллюстрация ее сущности (скажите, возразил господин Левин, но разве Бах, Бетховен не представляют нас самым достойнейшим образом? Ага! туше! воскликнул профессор Миттер, стараясь выглядеть веселым, но не умея скрыть своего раздражения. Впрочем, Ханс все равно говорил только для Софи), нет-нет, не в этом смысле. Если кому-то удалось выразить духовную восприимчивость своей страны, если музыкант или поэт сумел достичь такого высочайшего уровня отождествления, это всегда случайность, исторический феномен, а не умозрительная предопределенность. Неужели вы действительно верите, что Бах сочинял музыку, исходя из своей немецкости? Такие идеи заставляют меня с недоверием относиться к Фихте: как можно защищать категорическую субъективность и делать выводы о целой нации? Когда он говорит о немце как таковом, кого, черт возьми, он имеет в виду? кого примут за образец? кого отбракуют? В своих лекциях Фихте объясняет, как формировались особенности немецкого народа в эмиграции, пока остальные германские племена не покидали родных мест. И мне удивительно, что, говоря об этом, он берется утверждать, будто смена места жительства не имеет существенного значения, будто над местом доминируют этнические характеристики, и прочую ерундистику. Профессор, вы сами путешествовали и знаете (Ханс говорил, почти не переводя дыхания, и профессор, не находя промежутков в его стремительном монологе, отвел глаза и сделал вид, что ничего не слышит), это знает всякий, кто путешествовал: перемена мест действительно вызывает внутренние изменения. История демонстрирует, что народы изменчивы, как реки. А Фихте превращает их в мрамор, в некую глыбу, которая поддается обработке и перемещению, но уже изначально является тем, чем является. Он недооценивает смешение германской крови с народами-завоевателями и, мало того, намекает, будто наши пороки, наши застарелые пороки, имеют не немецкую, а заимствованную природу, какое бесстыдство! что он хочет этим сказать? от кого нам следует держаться подальше, чтобы не подхватить заразу? (Господин Левин пару раз не удержался от кашля.) Все, что я знаю, я выучил в путешествиях, то есть живя среди иностранцев. Хорошо, предположим, что Фихте наговорил все то, что наговорил, только ради поднятия духа народа после французской оккупации или после чего бы там ни было еще. Большое спасибо, господин Фихте, вы весьма удачно простимулировали наши сугубо немецкие железы, но теперь, когда мы пришли в себя, давайте займемся поиском общих принципов существования, а не следов германских племен. Ханс наконец умолк, остальные тоже молчали. Тишина длилась не более секунды. Софи с трудом скрывала воодушевление, которое вызвали в ней слова Ханса. Особенно трудно ей было определить, связано ли это воодушевление с философией или имеет другую, весьма далекую от Фихте природу. Но тут кто-то звякнул ложечкой о чашку, кто-то попросил передать сахар, кто-то встал и, извинившись, отправился в туалетную комнату, и снова ожили привычные звуки, голоса и жесты.

Потирая ладонью костяшки пальцев, Альваро заметил, что Германия — единственное место в Европе, где просвещение и феодализм всегда были одинаково сильны. И добавил (хотя профессор Миттер счел его идею чересчур республиканской), что, по его мнению, именно природа немецкого правления препятствовала развитию немецкой мысли. Этим противоречием объясняется, полагал Альваро, почему немцы так отважны в мысли и так покорны в иерархических связях. Профессор вновь обратился к Фихте, развивая мысль о том, что по этой самой причине, по причине феодальных корней Германии, единственный прогрессивный путь для нее — выбор стержня, объединяющего всю нацию, и что в настоящий момент таким стержнем может быть только Пруссия. Госпожа Питцин (ко всеобщему удивлению) оторвалась от вышивания и процитировала Фихте. Цитата была не философская, но из Фихте и касалась физического воспитания немецкой молодежи. О да! гимнастические упражнения! попытался сыронизировать Ханс, воистину великое проявление культуры! Профессор Миттер вступился за физическое обучение, назвав его отражением духовной собранности. Не надо далеко ходить (признался он с оттенком кокетства), я сам до сих пор делаю по утрам гимнастические упражнения. Дорогой профессор, воскликнула Софи, вы великолепно выглядите и не обращайте внимания на господина Ханса, поддерживая свое здоровье, вы поступаете очень мудро. Благодарю вас, милая барышня, ответил польщенный профессор Миттер, просто некоторые полагают, что молодость дарована им на века.

Темы мелькали, как карусель, одни — житейские, другие — глубокие. Но каждый раз, когда разговор возвращался к философии, в силу каких-то личных причин ни профессор Миттер, ни Ханс не желали уступать друг другу ни миллиметра. Профессор облокачивался о спинку кресла и закидывал ногу на ногу, словно давая понять, что опыт и спокойствие на его стороне, а нервозность и неуверенность на стороне Ханса. Ханс выпрямлял спину и поднимал подбородок, демонстрируя, что сила и убежденность на его стороне, а цинизм и усталость на стороне профессора Миттера. Во время их споров господин Готлиб прятал усы в табачный дым. Господин Левин принимал сторону то одного, то другого, в зависимости от темы, но после отрекался от своих слов. Госпожа Левин не произносила ни звука, хотя поглядывала на Ханса с определенной неприязнью. Альваро говорил редко и почти всегда поддерживал Ханса, иногда потому, что был с ним согласен, иногда потому, что ему претил апломб профессора Миттера. В какой-то момент Альваро с удивлением заметил, что Эльза, горничная, замедляет шаг и словно вслушивается в разговор. Софи цитировала авторов, названия, концепции и незаметно уходила в тень, стараясь не поддерживать ни одного из спорящих, чтобы каждый чувствовал себя комфортно и мог раскованно отвечать оппоненту. Однако мнения в ней копились, и несколько раз она чуть было не вмешалась, желая возразить обоим. Бывают дни, думала Софи, разливая чай, когда совсем не хочется быть светской дамой.

Если уж выбирать национальный дискурс, говорил Ханс, я выбрал бы Гердера, без нашей истории мы как народ априори ничто, вам так не кажется? Любая страна должна спрашивать себя не что она из себя представляет, а в какие времена и почему. Профессор Миттер ответил ему сравнением концепций национальности Канта и Фихте, желая доказать, что второй не предал идеи первого, а лишь развил. На это Ханс ответил, что по сравнению с Фихте его отношение к Канту — прямо противоположное: одобряя его идеи о стране, он не одобряет его высказываний об индивидуумах. Каждому обществу, пояснил Ханс, требуется порядок, и Кант предлагает довольно мудрый вариант. Но гражданину необходим и беспорядок, а этого Кант не допускает. Для меня свободная нация — это некое единство достойного уважения беспорядка с порядком, который этот беспорядок в себя вмещает. А мне особенно дороги националистические устремления Фихте, настаивал профессор Миттер, с учетом ситуации, в которой мы живем (а в какой ситуации мы живем? поинтересовался Ханс), вы знаете не хуже меня! Германия не может бесконечно выбирать между иностранной оккупацией и раздробленностью, пора сделать шаг вперед и решить нашу судьбу (но наша судьба зависит и от судеб других стран Европы, невозможно заложить основы нации, не перезаложив основ всего континента), вы имеете в виду своего Наполеона, gnädiger[22] Ханс? (нет, осадил его Ханс, я имею в виду ваш Священный союз!).

Софи испытывала и воодушевление, и беспокойство: она впервые видела, что профессору серьезно возражают, но не решалась корректировать ситуацию, поскольку знала, что некоторые высказывания Ханса она сама не смогла бы себе позволить, отчасти из-за присутствия отца, отчасти из-за нейтралитета, вменяемого ей как хозяйке Салона. Второй аргумент ее не убедил, и чем больше она сомневалась, тем быстрее порхали ее длинные пальцы, тем чаще она предлагала гостям канапе, желе, пирожные, горячий шоколад. Профессор Миттер удивлялся, почему Софи не пресекает дерзостей Ханса, но одновременно сам этого не желал, чтобы не упустить шанс достойно их оспорить, поэтому отвечал спокойно, не раздражаясь.

Дорогой друг, сказал профессор, хочу вам напомнить, что без сильных наций любому международному праву грош цена. А я, уважаемый профессор, возразил Ханс, все равно чувствую себя гораздо больше гражданином Европы Канта, чем гражданином Германии Фихте, уж ничего тут не поделаешь! Чувствуйте себя кем угодно, ответил профессор, но факт остается фактом: федеративное республиканство принесло Европе не мир, а войну за господство. Как раз наоборот, возразил Ханс, мы нажили войну из-за федеративных неудач. Кант предлагал объединение, созданное свободными государствами, но оно несовместимо с империализмом. Проблема в том, что в Европе каждый мирный договор подписывает следующую войну. Европа, юноша, увещевал его профессор Миттер, имеет общую религиозную базу, и это единственная основа для длительного объединения, разве вы не понимаете, что отрицать это контрпродуктивно? Меня удивляет (вмешался Альваро, стараясь отвести взгляд от Эльзиной лодыжки), что эти слова произносит лютеранин. Я лютеранин, но в первую очередь христианин, обиделся профессор Миттер, христианин и немец. Господа, кхм, решился высказаться господин Левин, э-э, с вашего позволения, единственным надежным связующим звеном является не мораль, а коммерция, то есть я хочу сказать, что, если Европа обретет тесные коммерческие связи, она не позволит себе воевать, нет-нет! слишком много бисквита, достаточно, спасибо. Согласен, сказал Ханс, но эти коммерческие связи не могут сформироваться вне общей политической структуры, потому что, если мы будем преувеличивать идентичность каждой нации, последуют войны за контроль над рынками, экономике ведь тоже учатся, не так ли? Да, ответил господин Левин, но не будем забывать, что обучение зависит от экономики. Экономическое обучение, подчеркнул профессор Миттер, является частью национального строительства, здесь Фихте бьет в самую цель. В цель бьет Кант, не уступал Ханс, написав свой «Вечный мир». А вот это действительно хорошо! (воскликнул профессор, заглатывая канапе и не уточняя, касается ли это канапе или Канта), знайте, юноша, что утопию мира сочинил некий Данте более пятисот лет назад. Но Данте, возразил Ханс, верил, что сохранение мира зависит от политической элиты, а это примерно то же, что мы имеем сейчас! Кант предлагал превратить гарантии мира в закон, закон, подписанный равноправными государствами. Доверить сохранение мира горстке лидеров означает легитимировать произвол. Кхм, а я думаю (заметил господин Левин, уклоняясь от ласковых прикосновений, которыми пыталась предостеречь его супруга), что иногда мы поддаемся абстракциям, то есть, при всем моем уважении, не кажется ли вам, что сохранение мира напрямую связано с богатством? Да, но здесь вопрос переходит и в область морали, кивнул Ханс, без раздела богатства никогда не будет мира, бедность потенциально воинственна. Совершенно верно! воскликнул Альваро. Господа, прошу вас, вздохнул профессор Миттер, не будем наивны! Мир стремится к той же цели, что и война, но иными средствами, которые нам нравится называть мирными, а именно стремится установить, кто главный, и точка. Кхм, возможно и так, хотя есть и другой аспект, продолжил свою мысль господин Левин, очень часто война заканчивается не выгодой, а убытками, даже для победителя, так что объективной оценки затрат на войну могло бы хватить для предотвращения самой войны.

Господа, сказал господин Готлиб, поднимаясь с кресла, прошу вас чувствовать себя как дома. Я вынужден вернуться в кабинет, чтобы доделать кое-какие дела. Сегодняшний диспут был, как обычно, чрезвычайно бодрящим.

Хансу показалось, что, произнося слово «бодрящим», господин Готлиб посмотрел на него. Хозяин дома завел настенные часы, на которых было ровно десять. Затем подал знак Бертольду, чтобы тот зажег еще свечей, поцеловал дочь в лоб, свесил в поклоне усы и исчез в коридоре. Оставшись наедине с гостями, Софи вздохнула с облегчением: теперь можно было высказываться с меньшей опаской. Едва она собралась вступить в разговор, как ее отвлекла госпожа Питцин, решившая уйти: она взяла Софи за обе руки и держала, произнося какие-то слова, которых никто больше разобрать не мог. Софи кивала, искоса поглядывая на гостей, состоявших теперь из профессора Миттера, Ханса, Альваро и супругов Левин. Как только Эльза принесла госпоже Питцин ее шерстяную шаль и шляпу с лентами, Софи поспешила занять свое место. К ее разочарованию, говорили уже не о политике, а о Шопенгауэре.

Нет, книга не имела большого успеха, говорил господин Левин, хотя мне она показалась, кхм, занятной, по крайней мере необычной. Что-то хорошее должно же быть в этом Шопенгауэре, пошутил Альваро, раз он перевел Грасиана и говорит по-испански, весьма нешуточное достижение для немца. Ах, оставьте! отрезал профессор Миттер, индуистский плагиат, не знают, чем подменить Бога и копаются в буддизме! А мне Шопенгауэр симпатичен тем, сказал Ханс, что презирает Гегеля. Но сколько в нем пессимизма! возразил господин Левин, вы не находите его слишком надрывным? Возможно, ответил Ханс, но можно читать его и с оптимизмом. Можно принять его принцип воли и не согласиться с тем, что она обречена вести нас к страданию. Таким образом, мы принудительно будем стремиться к счастью, не так ли? Полноте, господа! вернул их к спору профессор.

И дальше, в том же духе, смазанными, словно распаленными в колеблющемся свете канделябров губами участники Салона продолжали свою полемику. Софи слушала их одновременно с интересом и досадой, радуясь, когда они высказывались, и досадуя, когда о чем-то умалчивали. Ее внимание привлекла госпожа Левин, неподвижная, нахохлившаяся, прильнувшая к плечу мужа, счастливого оттого, что она так внимательно его слушает. Софи представила себе, как они возвращаются домой, идут по улице, высматривая свободный экипаж, она держит его под руку, он слегка наклоняется к ней и спрашивает: Ты в порядке, дорогая? тебе не холодно? или замечает: Кхм, интересная была дискуссия, та, что о Шопенгауэре! ожидая услышать в ответ, что да, интереснейшая, и удачнее всех высказался именно он, хотя самой-то ей в этом не разобраться, тогда господин Левин выпрямляет спину, крепче прижимает к себе ее руку и начинает объяснять, кто такой Шопенгауэр, где теперь читает свой курс, какие работы опубликовал, знаешь, дорогая, это не так уж сложно! и не спеша рассказывает ей все, чего не смог высказать в Салоне, снова обретая слушателя, снова слушая себя самого.

Софи сжала пальцы так, словно скомкала бумажку.

А вы, дорогая? спросила она госпожу Левин, ничего нам не скажете? Гостья растерянно улыбнулась. Моя жена, опередил ее супруг, со мной согласна. Какое счастливое совпадение! воскликнула Софи. Это правда, пролепетала госпожа Левин тонким, как нитка, голоском, я действительно согласна. Софи прикусила губу.

А вы, сударыня, что же вы сами? попробовал спровоцировать Софи Ханс, не спуская глаз с этой ее губы.

Я? Софи поднесла согнутую в запястье руку к груди, я, мудрейшие господа, горжусь тем, что имею возможность вас слушать, поскольку ничто не окрыляет нас, женщин, так, верно ведь, дорогая? как возможность присутствовать на подобном пиршестве знаний. Я уверена, любая из нас готова дни напролет восхищаться этой истинно мужской дискуссией. И вдруг вы застаете меня врасплох, в таком восторженном расположении духа, и спрашиваете о Шопенгауэре, меня, еще такую несмышленую! признаться, я краснею, поскольку недостойна даже самого вопроса. Поэтому, уважаемые господа, прошу вас проявить снисхождение и простить мне скудость моих познаний, вы ведь знаете, как поверхностно мы, девушки, пролистываем труды великих мыслителей. А теперь позволю себе наконец углубиться в высокие материи и скажу, что, насколько мне удалось понять, а поняла я, бесспорно, мало, господин Шопенгауэр — один из самых презренных авторов, чьи воззрения мне приходилось искажать своей неумелой интерпретацией. Недавно я решилась прочесть его книгу, в которой он выглядит весьма неубедительным в своем отношении к женщинам и настаивает на том, что женщинам надлежит заниматься исключительно домашними делами и огородом, но ни в коем случае не лезть в литературу, и уж тем более в политику. Однако это, господа, парадоксально, потому что для успешной реализации его замысла, то есть для того, чтобы идеи господина Шопенгауэра не пропали зря, гораздо практичнее было бы рекомендовать всем дамам внимательно изучать философские труды, и его труды в особенности. Из-за слабой теоретической подготовки меня преследует ощущение, что все самые крупные философы нашего времени грешат одной противоречивой особенностью: страстно желая сказать нечто новое в области философской мысли о нас, женщинах, они тем не менее думают все одинаково. Не правда ли, забавно, господа? Я уверена, что у нас еще остались канапе с пальмовым кремом.

Они договорились встретиться в таверне «Центральная». Альваро ждал, локти на барной стойке, нога на выступе стены, поза опытного наездника. Через полчаса в таверну вошел, слегка пошатываясь, Ханс. Мое почтение и добро пожаловать на этот свет, скорее насмешливо, чем сердито, приветствовал его Альваро, заметив темные круги под глазами приятеля. Извини, объяснил Ханс, вечером я был в пещере, а когда вернулся, засел за чтение, который час? Разве ты не носишь часов? удивился Альваро. Сказать по правде, не вижу в них пользы, пожал плечами Ханс, все равно они никогда не показывают нужное мне время. Ну что ж, улыбнулся Альваро, это называется «скрещение культур»: я в этом похож на немца, а ты на испанца.

Мои предки, рассказывал, жевал и рассказывал Альваро, родом из Бискайи[23]. Я родился в Гипускоа, но стал приемным сыном Андалусии и вырос в Гранаде, знаешь этот город? да, он чудесный, в нем я провел все детство, мой отец получил работу в Королевской больнице, там мы и остались. Мне кажется, человек должен хоть однажды увидеть две вещи: весну в Хенералифе[24] и утро на площади Биб-Рамбла[25]. Ах, если бы ты поглядел на этих гранадских сеньор, разряженных в пух и прах для похода в рыбную лавку, и на их мужей, фланирующих с неизменно кислым видом, но симпатяг в душе. Иногда я открываю глаза, и мне кажется, что я проснулся в Гранаде. Ты-то небось даже не знаешь, где ты нынче пробудился, верно? могу себе представить, ну что ж, дай Бог тебе терпения. Никогда в жизни у меня не было таких друзей, как в Гранаде. В то же время Гранада город немного меланхоличный, этим она напоминает Вандернбург, но жители гордятся ее меланхолией. Если не считать первых лет, прожитых здесь с Ульрикой, я никогда, наверно, не был так счастлив, как в те времена. Возможно, все дело в возрасте, но тогда казалось, что самое важное в жизни ждет тебя буквально за порогом. Судьба Испании и впрямь достойна летописца: то нас оккупировали иностранные войска, то к нам вернулся король-предатель, то мы затеяли республику. Кадисские кортесы, это было так впечатляюще, ты знаешь, что такое Кадисские ко…? извини, я забыл, что немцам испанская политика до…, и что ж? ничтожной малости хватило, чтобы страна стала другой! Одним словом, когда ко-роль Фердинанд вернулся, чтобы ликвидировать нашу конституцию, восстановить инквизицию и перестрелять уйму народу, я решил уехать. Ты спрашиваешь, вынужденно ли? И да и нет. Конечно, любой человек мог впасть в немилость, потерять работу, угодить в тюрьму, все это происходило каждый день. Но основной причиной было разочарование, понимаешь? у нас отняли страну, которую мы защищали, мы победили для того, чтобы проиграть. Поэтому еще до отъезда у многих из нас возникло ощущение, что мы живем не в своей стране.

Да, спасибо, еще две, твое здоровье! Когда пришли люди Наполеона, я, признаться, почувствовал себя странно. Они нас захватили, да, но они принесли с собой культуру, которой мы восхищались, и законы, о которых мы мечтали. Зачем же было в них стрелять, защищая гнилое, средневековое государство? Разве не всю свою жизнь мы прожили при независимости, но без свободы? В конце концов я все же записался в ополчение и участвовал в боях в Андалусии и Эстремадуре. Потом меня перевели в гарнизоны Мадрида и Гвадалахары вместе с ополченцами со всей страны. И там, клянусь тебе, Ханс, слушая все эти споры и доводы соотечественников, я не раз подумывал о дезертирстве. Но, coño! это ведь была моя страна! Я разработал для себя такой план: принять врага, научиться у него всему, что можно, изгнать его и самим, своими силами совершить революцию. Я был в партизанских отрядах и внимательно присматривался к хунтам[26] и конституционным судам — они особенно меня интересовали. И не мог не спрашивать себя: где же, черт возьми, эта самая родина, что именно мы защищаем? Удалось ли мне это понять? а! в этом-то вся и штука. Ты удивишься, но, разговаривая с другими ополченцами, я понял, что защищаем мы свои воспоминания детства.

Во время оккупации, что меня больше всего…, хочешь еще по одной? это уж перебор! но, если ты платишь, шучу, больше всего меня бесило, как рьяно нас поддержала церковная братия, все эти мерзавцы, дрожавшие от страха, что дело закончится для них тем же, чем во Франции! До сих пор помню их тошнотворный катехизис, который они распространяли по приходам. «Кто ты, дитя? Испанец, благодаренье Богу. Кто такие французы? В прошлом христиане, ныне превратившиеся в еретиков. Откуда возник Наполеон? Из греха. Грешно ли убить француза? Нет, отец мой, убив презренного еретика, ты делаешь доброе дело». В них взыграл не патриотизм, а инстинкт самосохранения (это и есть патриотизм, заметил Ханс), не будь циничным. По ночам я не мог спать, меня снова мучили сомнения: а что, если мы перепутали врага? и сражаться за Испанию означает что-то совсем другое: то, что делают франкоманы, которых мы так ненавидим? какое предательство хуже? Короче, не буду тебя утомлять. Суть в том, что сразу после реставрации я покинул страну. Объездил пол-Европы, оказался в Сомерс-Тауне. В первый же день в Лондоне я обшарил свои карманы и нашел там суммарно один ёиго[27], знаешь, сколько это? один-единственный дуро для обмена на фунты, точнее, на шиллинги. Тогда я пошел к Темзе, полюбовался ею немного и выбросил монеты в воду (выбросил? удивился Ханс, но почему?), друг мой, такой кабальеро, как я, не может приехать в великую столицу с такими жалкими деньгами! Я предпочел начать с нуля, но не крохоборствовать. Я наладил контакты с испанской общиной, пожил некоторое время в долг, брался за любую работу из тех, которые грустно выполнять, но интересно описывать. Был ночным сторожем, официантом, чистильщиком рыбы, конюхом при скаковых лошадях, помощником переплетчика, подменным учителем фехтования (ты такой виртуозный фехтовальщик?), нет, поэтому был подменным! В конце концов, отчасти волею случая, я занялся текстильной промышленностью. Мне повезло: вложенные мной сбережения удвоились. Я снова их инвестировал, уже вместе с приятелем, дело пошло, и тогда я решил рискнуть и заняться только этим. И посмотри, куда меня привел удачный шаг! Кое-кто из моих родственников вошел со мной в долю, и несколько лет назад мы учредили компанию, наладившую торговлю между Англией и Германией. Мы обосновались в Лондоне, Ливерпуле, Бремене, Гамбурге, в Саксонии и ее приграничных областях — за этот регион как раз отвечаю я. Нельзя сказать, что работа меня сильно увлекает, но она приносит неплохие барыши, к тому же, как ты знаешь, в определенном возрасте, назовем его печальным, барыши прельщают больше, чем увлечения. И конечно, еще была Ульрика.

(Передашь мне фрикадельки? попросил Ханс, и ты больше не возвращался в Испанию?) Нет, то есть да, один раз съездил после амнистии восемнадцатого года. Хотел посмотреть, что там творится, сам не знаю зачем. Но обстановка показалась мне тревожной, и я сразу вернулся в Лондон. Приехав в Германию по делам, я познакомился с Ульрикой. Она была такая, такая! В ней было что-то, в ней было все. История очень… уникальная история. (На, выпей.) Она была здешняя и мечтала сюда вернуться, поэтому мы переехали в Вандернбург. Особенно мне больно, что она так и не смогла увидеть Испанию, понимаешь, я так и не показал ей родные места. Мы думали об этом, много раз обсуждали и всегда откладывали: «как-нибудь», «в это лето не получится» и так без конца. А потом заварилась эта мерзость с сыновьями Людовика Святого[28] и их Священным союзом, вогнавшим в краску самого дьявола, и ехать стало нельзя, какая тут, к черту, политика, какая конституция, какая родня. Тогда оставшаяся часть моей семьи переехала в Англию. Знаешь, Ханс, мы оба, ты и я, из стран с трагической судьбой. Обе были покорены Наполеоном, в обеих правили его братья, обе сражались за независимость, и обе, ее обретя, скатились в прошлое. Моя родина — Испания, однако не та, что есть, а та, о которой я мечтаю. Республиканская, космополитичная. Чем больше Испания старается быть испанской, тем хуже ей это удается. Да что говорить, такова родина, верно? что-то неопределимое, что определяет наш путь (не знаю, ответил Ханс, не думаю, что родина определяет наш путь, на действия нас подвигают любимые люди, а они могут быть откуда угодно), да, но многих любимых мы находим в своей стране, а не в чужой (не забывай еще про иностранные языки, которые можно выучить, продолжал Ханс, и упомянутые тобой воспоминания. А вот как быть, когда сами воспоминания подвижны? когда они меняют время и место? какие из них тогда в большей мере принадлежат тебе? именно так со мной и происходит, именно так), эй, послушай, ты в порядке?

Постепенно их плечи никли, как сложенные зонты. Таверну «Центральная» мало-помалу заполняла публика, компании собирались по углам, пар и запахи жаркого плыли к потолку, чужие рты жевали, смеялись, поглощали пищу. Лишившись даже условного уединения у барной стойки, Альваро и Ханс почувствовали себя немного странно: чужой смех отражался в их печальных душах, как в кривом зеркале. Что их так веселит? изумился Альваро. Ничего особенного, ответил Ханс, народ везде одинаков: смеется, потому что ест. Но ведь нам с тобой грустно? возразил Альваро. Возможно, это просто другой способ выразить то же самое, предположил Ханс. Оба рассмеялись, и к ним вернулась их разговорчивость. Приятели обсудили странные манеры вандернбуржцев, их неприветливое поведение в сочетании с фанатичной приверженностью нормам городской жизни. Попав в Вандернбург, рассказывал Ханс, я сначала не знал, как себя вести. Никто тебе не улыбнется, не поможет, но у всех наготове полдюжины вариантов поклонов и бесконечный репертуар приветствий. Конечно, при условии, что тебя разглядят в этом проклятом тумане. Интересно, как им удается заводить интрижки, если они даже не видят друг друга? как они размножаются? Наверно, подыскивают пару только летом, предположил Альваро. Здесь мужчины часами сидят, продолжал Ханс, не снимая шляпы, если хозяин дома не предложит им ее снять. А дамы ни за что не расстанутся с головным убором, поскольку не могут попросить разрешения пойти в туалетную комнату, чтобы поправить прическу. Здесь никогда не знаешь, нужно ли вести разговор сидя или лучше встать, потупить взор, ссутулить спину и поджать под себя зад. Одним словом, заключил Альваро, из-за нехватки воспитания им приходится строго соблюдать этикет.

Ханс заметил, что в зал вошли пятеро господ, чрезмерно нарядных, или чрезмерно расфуфыренных. К его удивлению, хотя в таверне негде было яблоку упасть, официант, работая локтями, пробрался через весь зал и согнал с места двоих молодых людей. Как только стол освободился и был тщательно протерт тряпкой, пятеро господ сели за него с таким царственным видом, словно дело происходило не в пропахшей колбасой таверне, а в зале парламентских заседаний. Трое из них раскурили огромные сигары, картинно зажав их в зубах. Официант принес им пять кружек черного пива и блюдо с клубникой. Альваро объяснил Хансу, что это господин Гелдинг и его компаньоны, хозяева текстильной фабрики Вандернбурга. На этой фабрике работает Ламберг, сказал Ханс. Кто? переспросил Альваро, а! тот парень, с которым меня познакомил на днях твой шарманщик? не позавидуешь ему с начальством. Но избавиться от них невозможно: в этом городе все дельцы, промышленники, подрядчики, акционеры и банкиры друг другу родня. Нюхом чуют друг друга. Женятся только на своих. Живут по соседству. Дружно плодятся. Держат круговую оборону. И ни на минуту не прекращают пить пиво. Все это великое семейство пользуется услугами других знатных семейств: семейств адвокатов, врачей, нотариусов, архитекторов и муниципальных советников. Если ты сложишь их вместе, то в сумме получишь все деньги местной буржуазии за исключением кое-какой мелочи. Возможно, часть этой мелочи принадлежит господину Готлибу. Другая кому-то еще. Словом, можно смело утверждать, что город держится на экономике организованного инцеста. Я вижу, рассмеялся Ханс, ты хорошо их знаешь. Я их очень хорошо знаю, кив-нул Альваро, но это не самое худшее. А хуже всего то, что, когда они меня заметят, нам придется их поприветствовать. Поскольку среди прочего я существую за счет продажи их продукции.

Через пять минут Альваро и Ханс уже сидели за столом господина Гелдинга и его компаньонов. Ханса изумила деловитая сухость, которую сразу напустил на себя Альваро: придав властности своим интонациям, он гонял желваки по скулам и подпускал в свою речь воинственные нотки, столь непохожие на напевную испанскую просодию их приятельских бесед. Господин Гелдинг почти сразу заговорил о сроках взаиморасчетов, и Альваро, защищая свои интересы, сыпал на память цифрами, экономическими показателями и датами.

Что меня удручает, сетовал господин Гелдинг, посасывая сигару перепачканными клубникой губами, так это их привычка вечно ныть, ныть, несмотря на то что условия для тех, кто столько ноет, постоянно улучшаются. Хотя, конечно, улучшаются они лишь потому, что эти прохвосты ноют! Одним словом, я ведь не говорю, не утверждаю, что не существует тем для обсуждения, и даже могу понять, когда поденщики хотят получить, скажем, среднесрочный контракт. Я только хотел бы обратить ваше внимание, господа, что здесь, где вы меня сейчас видите, я работаю ежедневно гораздо больше часов, чем они на производстве. И, естественно, требую такой же отдачи от них. Они жалуются на контракты с изменяющимися условиями, те самые контракты, которые позволили населению этого чертова города ежегодно расти на семь процентов в течение двадцати последних лет, прекрасно, браво, господа, но только знаете ли вы, что происходит потом? вы даже не догадываетесь, что происходит, когда им уступаешь и переводишь их на постоянный контракт! вообразите, какая случайность! они начинают приносить меньше дохода! Но ведь работа требует отдачи! Чего им еще не хватает? остановить станки, чтобы маленько вздремнуть? Клянусь, господа, я не знаю, что делать, не знаю, просто не знаю. Посмотрите, к примеру, на ткачей. Ткачи приходят на фабрику на полчаса позже остальных, потому что должны разогреться котлы. Отлично, я молчу, котлы так котлы, пусть тогда кто-то придет раньше, чтобы их разогреть, тогда и ткачи придут раньше. Так ведь нет же! они тоже, тоже ноют! Неужели им и этого мало? Эти чертовы ткачи встают на полчаса позже меня и отрабатывают всего-то двенадцатичасовой рабочий день, а что это значит? это значит, господа, если я не забыл арифметику, что они работают только половину суток, половину! а вторую отдыхают. Разве это так уж изнурительно? Разве это причина для того, чтобы болтать бог весть что и болтать беспрерывно? или они желают бездельничать дольше, чем работать? В мои времена, господа, в мои времена! Поглядели бы эти ткачи на моего благочестивого батюшку, царство ему небесное, который отроду не жаловался на жизнь и один-одинешенек поставил на ноги всю эту фабрику! Ну вот! клубники больше не осталось, какая жалость. Мой отец действительно… да о чем тут говорить? Так мы не восстановим страну, так мы вообще ничего не восстановим!

Подстрекаемый гримасами Ханса, Альваро откашлялся и сказал: Дорогой господин Гелдинг, а не случалось ли вам обращать внимание на тот факт, что ваши рабочие основную часть свободного времени тратят на сон? Господин Гелдинг уставился на него, скривив губы с отвисшей вниз сигарой. Он казался не обиженным, а растерянным, словно Альваро неправильно понял его слова. А! но ведь мы, господин Уркио, не можем выполнять роль инспекторов, воскликнул господин Гелдинг, нет уж, увольте, в это я не лезу, каждый рабочий делает со своим свободным временем все, что ему заблагорассудится, этого еще не хватало! Не знаю, как такие дела решаются в вашей стране, но, да будет вам известно, одно из правил моего предприятия — полная свобода работника вне его рабочей смены. Надеюсь, что уж с этим точно никто не станет спорить!

Стук в дверь разбудил его и наконец выгнал из постели. Нити света пробивались сквозь закрытые ставни и ползли к замерзшим ступням Ханса. Он быстро нацепил на себя то, что нащупал на стуле, и открыл дверь, силясь разлепить веки: улыбающаяся Лиза протянула ему лиловую записку. Ханс хотел сказать спасибо, но в зевке промямлил нечто вроде «спасява!». Затем забрал из ободранных пальцев Лизы лиловую бумажку и снова закрыл дверь.

При том убогом освещении, которое пробивалось сквозь ставни, Ханс разглядел приложенную к письму визитную карточку и на ней имя: Софи Готлиб.

Подскочив на месте, он бросился умываться, распахнул ставни и сел у окна. Карточка была изготовлена на качественной, мелованной бумаге с тонким, похожим на рамку ободком. Цвет шрифта был необычный: серый с оранжеватым отливом, словно строгость сочеталась в нем с легким кокетством. Несмотря на снедавшее его нетерпение, Ханс не спешил разворачивать записку, наслаждаясь неизвестностью и смакуя мгновения надежды — на тот случай, если впереди ждало разочарование. Он заметил почерк Софи, торопливый, решительный, слишком размашистый, больше подходящий человеку с умом расчетливым, как у кошки, чем благовоспитанной юной барышне. В записке не было ни обращения, ни приветствия.

Отчасти случайно так вышло, что мне пришлось обдумать аргументы, высказанные Вами на нашей последней пятничной встрече. Не скрою, хотя некоторые из них мне не совсем понравились, когда Вы их произнесли, или, возможно, не понравился тот тон, которым Вы их произнесли (откуда в Вас эта привычка все здравое превращать в вызывающее, а все обоснованное — в надменное?), я все же обязана признаться, что в целом они показались мне интересными и даже до некоторой степени оригинальными.

Интересными! До некоторой степени! Ханс секунду смотрел в окно на солнце, восторженно упиваясь гордыней Софи. Независимо от того, что последует дальше, он уже знал: письмо ему нравится.

По этой причине, дорогой господин Ханс, и, конечно, при условии, что Вам это удобно и у Вас нет других, более достойных планов, я была бы чрезвычайно рада поговорить с Вами не в часы Салона, требующие от меня разнонаправленного внимания, даже некоторой изворотливости, необходимой хозяйке дома и, безусловно, замеченной Вами.

От заговорщического тона этой вскользь брошенной фразы, «и, безусловно, замеченной вами», у него перехватило дыхание. Стало быть, она признает, что заметила, что он заметил! Кто и что именно заметил, станет ясно потом. Но если Софи рассчитывала, что этот небольшой промах сойдет ей с рук, она ошибалась: Ханс собирался уцепиться за ее слова, как падающий с откоса цепляется за тонкую ветку.

Если у Вас найдется время, мой отец и я будем рады видеть Вас в нашем доме завтра, в половине пятого. Надеюсь, что это новое приглашение Вас не обременит, поскольку Вы, похоже, одержимы чтением, а никто из тех, кто любит читать взапой, не стремится к встречам и общению. Прошу Вас ответить мне в любое удобное для Вас время в течение сегодняшнего дня. С искреннейшей преданностью,

Софи Г.

Ханс почувствовал, что в этом отстраненном и несколько поспешном прощании чего-то не хватает, едва заметного слова, в обычном обиходе привычного, но в данном случае, подумал он, чрезвычайно значимого: слова «ваша». Если Софи не простилась строгой формулировкой «искренне ваша», то в этом смущенном пренебрежении притяжательным местоимением чувствовался подсознательный страх, что оно не будет выглядеть невинным. Или нет? Или да? Или он бредит? Предает излишнее значение ее словам? Ведет себя смешно, опираясь на догадки? Строит из себя умника? Или, сам того не желая, в который раз путает разумный подход с домыслами гордыни?

От этих тревожных мыслей его отвлекла приписка, сделанная явно позже, другими чернилами и отражавшая мучительные колебания автора:

Р. S. Я также беру на себя смелость настоятельно просить Вас, чтобы Вы не появлялись перед моим отцом в берете и в рубашке с широким воротником, то есть в том наряде, в котором я иногда вижу Вас в городе. Не отрицаю своей симпатии к политическим коннотациям этого костюма, но прошу Вас осознать его неуместность в таком преданном традициям доме, как мой. Полное соблюдение всех формальностей было бы предпочтительно. Благодарю Вас за понимание в вопросах досадно нелепого протокола. Я же, со своей стороны, постараюсь компенсировать Вашу снисходительность всевозможными закусками и сладостями. С. Г.

Слово «сладостями» было последним, самым последним словом Софи.

Ханс не находил себе места от восторга и нервного возбуждения. Что ему ответить? Сколько помедлить с ответом? Какой выбрать костюм? Он встал, снова сел, снова встал. Его захлестнула волна радости, сексуального возбуждения, а затем ужасающей нервозности. Он понимал: прежде всего нужно спокойно перечитать письмо Софи. Для этого ему пришлось заставить себя подождать несколько минут, выглянуть в окно и некоторое время разглядывать головы, шляпы и башмаки прохожих на улице Старого Котелка, оставив письмо Софи остывать. Затем он несколько раз перечитал упреки первых строк. Улыбнулся мягкой критике, которая в той же мере относилась к нему, в какой характеризовала саму авторшу. Он еще раз обратил внимание на осторожную недосказанность приглашения, на его правдоподобную небрежность, на соблазнительную приправу заговорщических интонаций. Задержался на последних словах, стараясь оценить, какую долю в них составляет холодность, а какую — благоразумие. И под конец насладился замечательным пассажем в приписке, фактически признающим, что на улице она его тоже замечает. Ханс взял перо и обмакнул его в чернила.

Закончив писать ответ, он не стал его перечитывать, чтобы не пожалеть о нескольких вольностях, которые позволил себе под действием эйфории. Глубоко вздохнув, он подписал письмо и сложил его для отправки. Затем закончил одеваться. Спустился вниз, чтобы отдать послание Лизе, а заодно спросить, кто принес записку и что при этом сказал. По описаниям Лизы он понял, что посыльным была Эльза. Ничего особенного она не сказала, но, как добавила Лиза, вела себя угрюмо и даже неодобрительно заглянула внутрь дома. А поэтому она, Лиза, и ее мать решили (таких слов она не произнесла, но догадка позабавила Ханса), что сама Эльза и есть автор лиловой записки. Лиза смотрела на письмо, которое ей протягивал Ханс, со смесью жадности и печали. В первый момент ему показалось, что она ведет себя слишком нескромно. Но он тут же устыдился: было очевидно, что Лиза не читает имен отправителя и адресата, а лишь мечтает прочесть. Она подняла глаза и внимательно посмотрела на Ханса, словно давая понять, что уж мысли-то его читать она умеет. Еще совсем детская красота Лизы вдруг стала не по-детски строгой. Ханс не знал, что сказать, как извиниться. Но, судя по всему, девочка удовлетворилась его мимолетным испугом, ее лицо смягчилось, она стала прежней и пообещала: Я немедленно его отнесу, сударь. Ханса неприятно кольнуло это слово: «сударь».

Он ел в гостиной овощной суп, когда в дверь просунулся край Эльзиной шляпки. Он пригласил ее войти и сесть, и, к его удивлению, приглашение было принято. После недолгого растерянного молчания он с улыбкой спросил: И? Эльза непрерывно качала ногой, словно давила на какую-то педаль. Ты ко мне с поручением? спросил Ханс, не замечая, что смотрит не на ее лицо, а на покачивающуюся ногу. Нога мгновенно замерла. Эльза протянула ему записку. Это от госпожи Готлиб, сказала она. Хансу показалось, что в силу своей очевидности эти слова должны означать что-то другое. Вижу, сказал Ханс, продолжая теряться в догадках. Госпожа Готлиб дала мне это письмо час назад, сказала Эльза, и просила отнести его вам на постоялый двор. Так! кивнул он с нарастающим любопытством. Но я не могла принести его раньше, продолжала Эльза. Ничего страшного, ответил он, спасибо, что принесла сейчас. Вам не за что меня благодарить, возразила она, это моя обязанность. (Что она хочет этим сказать? подумал Ханс, что принесла мне записку с удовольствием, хотя в любом случае должна была это сделать? или, наоборот, что ни за что не стала бы ее передавать, будь на то ее воля? Ханс перебрал все возможные варианты. А может, она не имела в виду ни того ни другого. Может, что-то занимало ее мысли и она просто решила посидеть на диване. Но почему она не уходит?) Госпожа Готлиб предупредила, сказала Эльза, что ответа не нужно, разве что вы сами изъявите желание. (А это как перевести? Нужно ли настаивать на ответе, сообщала ли Софи в этой новой записке, что встреча отменяется? Или же, как в истории с веером, ее слова служили приглашением продолжить переписку? Нелегко было думать после сытного обеда.)

Эльза ушла, оставив ощущение, что так и не сказала того, что хотела сказать, или что не захотела сказать того, что сказать ей было должно. Непроницаемая, вышколенная, она ловко увернулась от всех его вопросов, в то же время не отказавшись на них отвечать. Ханс жадно прочитал записку, но все сомнения так при нем и остались: обтекаемо, безупречными фразами Софи приветствовала его согласие прийти к ним завтра во второй половине дня, уточняла мелкие детали визита, но особенно было заметно (почти только на это он и обратил внимание), насколько охладел ее тон по сравнению с предыдущим письмом и с какой неумолимой иронией она отвергла все комплименты. Он смирился, поняв, что может биться над этой загадкой хоть целый день, но никакая сила не смогла бы заставить его отбросить надежду и сладкие сомнения, которые, он так этого боялся! отныне будут терзать его вечно.

Ханс, шарманщик и Франц шли через город в густеющих вечерних сумерках. Оранжево-зеленая тележка подскакивала на булыжной мостовой, на земляных ухабах. Ханса восхищала невозмутимость, с которой старик ежедневно, добрых четыре километра, отделявших площадь от пещеры, катил перед собой свой инструмент. Еще его не переставало удивлять, что шарманщик никогда не мешкал ни на одном повороте, ни на одном перекрестке, ни на одной развилке. Ханс провел здесь не меньше полутора месяцев, но все еще не мог несколько раз подряд пройти по одному и тому же маршруту: дело всегда заканчивалось тем, что он возвращался туда, откуда стартовал, и по дороге непременно замечал какие-то изменения. Теперь он интуитивно понял, что Вандернбург не столько неприметно меняет свой облик, сколько вращается на месте, словно следующий за капризами солнца подсолнух.

Вчерашняя грязь начала подсыхать. Пятна изморози оттаивали и слегка дымились, с земли поднимался плотный запах развороченной глины и мочи. На серых городских стенах отблескивали пятна сырости и последние остатки дневного света. Ханс смотрел на застаревшую коросту грязи, на мешковатую неопрятность Вандернбурга, к которой никак не мог привыкнуть. Шарманщик вздохнул и коснулся худыми пальцами плеча Ханса: Как все-таки красив Вандернбург! Ханс изумленно к нему обернулся. Красив? переспросил он, а не кажется вам город грязным, убогим, тесным? Конечно! ответил шарманщик, но и очень красивым. А тебе он не нравится? Жаль. Нет, пожалуйста, не извиняйся, к чему эти церемонии! я тебя понимаю, все логично. Может быть, он нравится больше, когда его узнаёшь поближе. Лично мне, улыбнулся Ханс, Вандернбург нравится тем, что в нем есть вы. Вы, Альваро, Софи. Разве не люди создают красоту места? Ты прав, согласился шарманщик, но меня, кроме того, не знаю, как тебе это объяснить, меня продолжают удивлять его улочки, я не устаю на них смотреть, потому что… Франц! оставь в покое лошадей, разбойник! иди сюда! этот пес, когда голодный, становится чересчур общительным, бедняга полагает, что каждый готов угостить его котлеткой, а не пинком, о чем бишь я? а! эти улицы мне кажутся новыми благодаря своей старости, ох! какие глупости я говорю! Просто для меня в них есть отрада. Но объясните, воскликнул Ханс, что именно вас так воодушевляет? что конкретно вам в нем нравится? Все и ничего, объяснил шарманщик, площадь, например, с каждым днем она кажется мне все интересней, хотя я играю на ней уже много лет. Раньше, знаешь? я боялся заскучать, боялся, что площадь для меня иссякнет, но теперь, чем дольше я на нее смотрю, тем более незнакомой она мне кажется, если бы ты видел, какой разной бывает башня в снег и летом! кажется, что она сделана… сделана из чего-то нового. А рынок, фрукты, краски? никогда не знаешь, что привезут сюда после сбора урожая, хоть в эту зиму, например, Франц, осторожно! иди рядом! даже сам не пойму, мне нравится, когда зажигают фонари, ты видел? Мне нравится смотреть, как люди, сами того не замечая, становятся другими, хотя все так же продолжают идти мимо: мужчины лысеют, женщины толстеют, дети растут, появляются другие, новые. Мне грустно, когда я слышу, что молодым не нравится их город; конечно, хорошо, что они любознательны и мечтают о чужих краях, но именно поэтому не мешало бы им проявить свою любознательность и здесь, в родном городе: возможно, они недостаточно пристально в него вгляделись. Они молодые. Им пока кажется, что все на свете либо красивое, либо уродливое, без оттенков. Знаешь, я так люблю разговаривать с тобой, Ханс! Я ни с кем так раньше не разговаривал.

Вдали, за огороженными пастбищами, овцы заканчивали кормить ягнят, тянущихся к их соскам, как к лучам света. Ночь стремительно сплетала свое полотно.

Рейхардт и Ламберг явились чуть пораньше и теперь по-братски делили бутылку вина и буханку клейкого хлеба. За ними приехал Альваро, по просьбе Ханса он иногда заезжал в пещеру и привозил по его же просьбе щедрый рацион еды, приготовленный его кухаркой. После смерти жены Альваро одиноко жил в своем загородном доме, недалеко от текстильной фабрики. До города он обычно ехал верхом. А там оставлял седло на конюшне и дальше добирался своим ходом или в экипаже. На лошади он сидел безупречно, плотно прижимая пятки и расслабив руки, чуть ли не уронив их вдоль тела. Казалось, его норовистая ло-шадь не столько подчиняется поводьям, сколько просто не имеет разногласий с хозяином. В пещере Альваро не засиживался. В определенный момент он бросал взгляд на нагрудные часы, раскланивался и вскакивал в седло.

В тот вечер он приехал в пещеру довольно небрежно одетым, что случалось с ним крайне редко. Волосы его были растрепаны, щеки горели, как у человека, долго отмывавшего лицо после физического труда. Прошу простить за опоздание, пробормотал он, присаживаясь у костра, но я умудрился сесть в ужасный экипаж. Сначала мы чуть не перевернулись, а потом у нас увязло колесо, и мне пришлось толкать эту колымагу, пока кучер нахлестывал лошадь. Этот изверг так избил несчастное животное, что оно не в состоянии было двигаться дальше! Хансу показалось, что для неформальной встречи в пещере его приятель оправдывается слишком подробно. Он вспомнил, как шел сюда с шарманщиком, как выглядели мостовые, и, не раздумывая, брякнул: Как странно, что твой кабриолет увяз, ведь земля совсем почти сухая. Ну, что тебе на это ответить! огрызнулся Альваро, там, где ехали мы, было грязно!

Набитый желудок и общий костер подогревают дружеские чувства. Вскоре Альваро вновь обрел свое обычное уравновешенное состояние, стал дружелюбным, всех смешил и то хватал Ханса за локоть, то хлопал его по плечу. Беседа понемногу входила в свое русло. Выпитое вино, прежде чем повергнуть их в опьянение, даровало им пару часов просветленного глубокомыслия. Альваро спросил Ханса о том, о чем прежде не решался. Ты часто говоришь, что собираешься в Дессау, сказал он, а что ты будешь там делать? Там меня ждет господин Лиотард, очень серьезно ответил Ханс. А кто он такой? поинтересовался Альваро. Это я расскажу тебе в другой раз, подмигнул ему Ханс. Послушай, продолжил расспросы Альваро, а тебе никогда не хотелось вернуться в Берлин? Нет, ответил Ханс, в этом нет смысла. Даже если я оставил там свои воспоминания, разве можно за ними вернуться? Можно отступить назад, но не вернуться. Вернуться невозможно. Поэтому я предпочитаю новые места. А где ты был до Берлина? спросил шарманщик. В других местах, еще дальше, ответил Ханс. Мальчик мой, вздохнул старик, складывая ухо Франца наподобие носового платка, но почему ты так много путешествуешь? Считайте, что по-другому я не умею, ответил Ханс. Мне кажется, что если точно знаешь, куда направляешься и что будешь там делать, то рано или поздно просто перестанешь понимать, кто ты такой. Я зарабатываю на жизнь переводами, а этим можно заниматься где угодно. И я стараюсь не строить планов: пусть за меня решает судьба. К примеру, несколько недель назад я выехал из Берлина. Хотел добраться до Дессау, но решил заночевать здесь, и вот, пожалуйста: я все еще здесь и с удовольствием разговариваю с вами. Случайностей не бывает, сказал шарманщик, мы сами приходим им на помощь. Мы им подсобляем. А если все идет не так, виним в этом случайность. Уверен, что тебе известно, почему ты никуда не уезжаешь, и я этому рад! и почему уехал из Берлина тоже знаешь! Эй! профессора! взмолился Рейнхардт, если вы и дальше будете философствовать, я усну!

Нет-нет, встрепенулся вдруг Ламберг, щуря глаза, Ханс верно говорит. Я никогда не знал, почему я здесь, зачем торчу на этой фабрике и куда бы мог уехать. Со мной происходит то же самое, что и с ним, но только тут, на одном месте.

Пламя переговаривалось с глазами Ламберга, перекидывалось с ними искрами.

Я без этого не могу, продолжал Ханс, когда я надолго застреваю на одном месте, то как будто перестаю видеть, как будто слепну. Все становится каким-то одинаковым, расплывается, перестает меня удивлять. И наоборот, во время путешествия все видится мне загадочным еще задолго до того, как я добираюсь до места. Мне нравится путешествовать в дилижансах и смотреть на незнакомых попутчиков, придумывать их жизнь, пытаться угадать, почему они откуда-то уехали или куда теперь едут. Я спрашиваю себя, сведет ли нас когда-нибудь еще судьба, или мы — что вероятнее всего — никогда больше не пересечемся. А раз мы никогда не пересечемся, думаю я, значит, эта встреча неповторима, и мы можем продолжать молчать, а можем признаться друг другу в чем угодно, например, я смотрю на какую-нибудь даму и думаю: сейчас я могу сказать ей «я вас люблю», могу сказать «сударыня, знайте, что вы мне не безразличны!», и есть один шанс из тысячи, что она не посмотрит на меня как на сумасшедшего, а улыбнется и скажет «спасибо» (хрена лысого! заверил его Рейхардт, в ответ на твой пыл сударыня отвесит тебе пару пощечин!), да, наверно, но ведь может она спросить «вы это серьезно?» и неожиданно признаться: «уже двадцать лет мне никто такого не говорил», понимаешь? То есть меня волнует мысль, что это единственный раз, когда я вижу этих людей. И когда я вижу их такими безмолвствующими, серьезными, то не могу не гадать, о чем они думают, глядя на меня, что чувствуют, какие хранят секреты, что пережили, кого любят, и все такое прочее. Получается, как с книгами: ты видишь стопки книг в магазине, и тебе хочется заглянуть в каждую из них, узнать хотя бы их звучание. Ты чувствуешь, что упускаешь нечто важное, ты видишь их, и они тебя интригуют, искушают, напоминают тебе, как ничтожно мала твоя жизнь и какой безбрежной она могла бы быть. Каждая жизнь! воскликнул, ерничая, Альваро, ничтожно мала и безбрежна! Ты еще очень молод, Ханс, сказал шарманщик. Совсем не так, как вам кажется, улыбнулся Ханс. И так кокетлив! добавил Альваро. Ханс огрел его веткой по голове. В ответ Альваро натянул ему на нос берет и повалил на землю. Они катались по пещере, умирая от смеха, и к ним в восторге присоединился Франц, выискивая какую-нибудь щель между ними, чтобы поучаствовать в драке.

Я тоже повсюду вижу тайну, задумчиво сказал шарманщик, но вижу, как уже сегодня говорил, не двигаясь с места, не покидая площадь. Я сравниваю то, что вижу, с тем, что видел вчера, и, поверь мне, повторений не бывает. Ты смотришь и замечаешь, что сегодня не хватает одного фруктового лотка, что кто-то опоздал в церковь, что какая-то парочка выясняет отношения, что у кого-то заболел ребенок, и многое другое. Думаешь, я увидел бы все это, не простояв на площади такое количество раз? Если бы я так часто переезжал с места на место, как ты, у меня голова пошла бы кругом, я не успевал бы сосредоточиться. Эти охи-ахи у тебя пройдут, ехидно заметил Рейхардт, ты перестанешь млеть от пейзажей. Мне, почти такому же старому, как ты (а кто из вас старше? поинтересовался Ханс), что за вопрос, малолетка! ты разве сам не видишь? конечно он! смотри, какие у меня мускулы, пощупай! так вот: мне все стало скучно. Нет уже того любопытства, что прежде, как будто все знакомые места постарели вместе со мной. То есть как будто бы вокруг все то же, но помельче.

Ханс пристально посмотрел на Рейхардта, осушил свой стакан и сказал: Это ты гениально подметил. «Вокруг все то же, но помельче». Черт, просто гениально, не знаю, по-нял ли ты это сам. Если ты передашь мне бутылку, ответил Рейхардт, то я пойму все, что твоей душеньке угодно. Одним словом, подытожил Альваро, выходит, что есть два типа людей, да? те, кто всегда уезжает, и те, кто навсегда остается. Еще есть такие, как я, кто сначала уезжает, а потом остается. Э-э, я думаю, лучше сказать так: те, кто хочет остаться, и те, кто хочет уехать, возразил шарманщик. Согласен, кивнул Альваро, но хотеть передвигаться — это одно, а передвигаться — совсем другое. Я, например, с каких же это пор? неважно, одним словом, давно думаю, что мне пора уехать из Вандернбурга, и, как видите, все еще здесь. Дорогой мой, улыбнулся шарманщик, а я разве не двигаюсь, когда каждый день везу с собой шарманку, когда вращаю ее рукоятку? Можно оставаться на месте и все время двигаться. Вы другое дело, сказал Ханс (нет-нет, запротестовал шарманщик, облизывая пальцы, ведь правда, Франц? мы такие же, как все), вы определились со своим местом, вы его нашли, но, если не считать таких, как вы (не забывай еще про Франца, напомнил шарманщик), я серьезно! человеку, чтобы понять, где он хочет находиться, нужно объездить много мест, узнать много вещей, людей, новых слов (а что это: путешествие или побег? спросил шарманщик), хороший вопрос, дайте подумать, наверно, и то и другое: иные путешествуют, в том числе убегая, в этом нет ничего плохого. Однако убегать и смотреть в будущее — тоже разные вещи.

А я всегда мечтал сбежать в Америку, снова заговорил Ламберг. В Америку или в любое другое место, где можно все начать сначала. Лично мне очень хотелось бы все начать сначала.

Ламберг замолчал и продолжил вглядываться в огонь, как человек, пытающийся прочесть объятую пламенем карту.

Костлявые пальцы шарманщика поглаживали спину Франца, который теперь дремал. Я очень мало путешествовал, сказал он, и, честно говоря, Ханс, меня восхищает, столько ты всего видел. В молодости я боялся путешествий, думал, что они меня обманут. Обманут? удивился Ханс. Да, пояснил шарманщик, думал, что путешествия могут создать ощущение, что моя жизнь изменилась, но иллюзия продлится ровно столько же, сколько само путешествие. Не знаю, задумчиво сказал Альваро, уехать? остаться? наверно, это наивно. На самом деле невозможно быть целиком и полностью только в одном месте или уехать от всего навсегда. А ведь и те, кто остался, могли бы уехать или могут сделать это в любой момент, а те, кто уехал, могли бы, наверно, остаться или вернуться обратно. Почти все люди так и живут, разве нет? живут между уехать и остаться, словно на границе. В таком случае, сказал Ханс, ты бы чувствовал себя как дома в каком-нибудь портовом городе вроде Гамбурга. У меня был однажды дом, вздохнул Альваро, и я его потерял. Мне вспомнилась одна арабская поговорка, сказал Ханс, кладя руку ему на плечо, в ней говорится, что идущий сам превращается в дорогу. И что эта хрень означает? поинтересовался Рейхардт. Не знаю, улыбнулся Ханс, поговорки все такие, загадочные. Лучшая дорога — та, что имеет изгибы, провозгласил Альваро. Это тоже поговорка? спросил Рейхардт и рыгнул. Нет, ответил Альваро, просто в голову пришло. Лучшая дорога — та, что ведет к морю, сказал Рейхардт, я уже тридцать лет не видел моря! Лучшая дорога — та, что ведет тебя к исходной точке, определил шарманщик.

А для меня, снова заговорил Ламберг, лучшая дорога — та, которая позволит мне забыть исходную точку.

Шарманщик задумался. Он хотел что-то сказать, но Ламберг рывком вскочил на ноги и отряхнул суконную куртку и шерстяные штаны. Мне пора, сказал он, не отрывая глаз от угасающего костра, завтра на работу. Уже поздно. Спасибо за ужин. Шарманщик, кряхтя, встал и предложил гостю глоток вина на дорогу. Остальные четверо попрощались с ним сидя. Перед тем как выйти из пещеры, Ламберг обернулся к Хансу: Я обдумаю твои слова. И растворился в темноте.

А почему бы тебе не завести другой дом? спросил шарманщик. Теперь уже поздно, невнятно пробормотал Альваро, перемешивая печаль с вином. Тебе здесь неуютно живется, сказал шарманщик. Я не хотел сюда приезжать, сокрушенно вздохнул Альваро. А почему не уезжаешь? спросил Рейхардт. Потому что разучился уезжать, ответил Альваро. Хорошо быть чужестранцем, заметил Ханс. Чужестранцем из каких стран? спросил шарманщик. Чужестранцем, пожал плечами Ханс, просто. Я знаю многих чужестранцев, сказал старик, некоторые, как ни стараются, не могут прижиться на новом месте, потому что их не принимают. Другие сами не хотят прирастать к чужой земле. А третьи похожи на Альваро, они могут быть откуда угодно. Вы говорите в точности так же, как Кретьен де Труа, удивился Ханс. Кто-кто? переспросил шарманщик. Один средневековый француз, который высказал замечательную мысль: те, кто верит, что их родина там, где они родились, страдают. Те, кто верит, что их родиной может быть любое место, страдают меньше. Зато те, кто знает, что ни одно место на земле не будет им родиной, — неуязвимы. Слушай, запротестовал Рейхардт, опять ты все усложняешь, при чем здесь этот допотопный француз! вот я, например, родился в Вандернбурге, я здешний и не смог бы жить в другом месте, точка. Да, Рейхардт, согласился Ханс, но скажи, почему ты так уверен, что это твое место? откуда ты можешь знать, что именно оно и никакое другое? Да знаю, черт меня возьми, и все тут! воскликнул Рейхардт, как я могу не знать? Я чувствую себя здешним, я саксонец и немец. Но сейчас Вандернбург прусский город, возразил Ханс, почему же ты чувствуешь себя саксонцем, а не пруссаком? и почему немцем, а не, скажем, германцем? Эта земля бывала в разные времена саксонской, прусской, наполовину французской, чуть ли не австрийской, и кто знает, какой еще будет завтра. Разве это не чистая случайность? границы бродят с места на место, как стада, страны мельчают, дробятся и растут, империи зарождаются и гибнут. Единственная надежная вещь, которая у нас есть, это наша жизнь, и она может протекать в любом месте. Любишь ты все усложнять, повторил Рейхардт. Я думаю, вы оба правы, сказал шарманщик. Единственная надежная вещь, которая у нас есть, это наша жизнь, ты прав, Ханс. Но именно поэтому я уверен, что принадлежу этой земле: пещере, реке, своей шарманке. Здесь мое место, мое имущество, все, что у меня есть. Это так, сказал Ханс, но вы могли бы играть на своей шарманке и в любом другом месте. В другом месте, улыбнулся старик, мы с тобой не были бы даже знакомы.

Теперь они остались втроем. Рейхардт ушел отсыпаться. Вина почти не осталось, и речь Альваро заполнилась межзубными «с» и незнакомыми «х». Хансу казалось, что чем хуже Альваро произносит звуки, тем лучше изъясняется по-немецки, как будто опьянение нарочно демонстрировало, что он иностранец, но та же неспособность полностью приноровиться к чужому языку делала его более чутким и отважным в формулировках. Непослушными губами и заплетающимся языком Альваро расходовал последние минуты ясного сознания. Теперь он цеплялся за любые слова собеседников и с удивлением их повторял, смакуя, словно вновь изобретенные. Gemütlichkeit[29]? произносил он, как… какая прелесть, а? и как трудно: Gemütlichkeit… Сначала складываешь губы, как будто хочешь свистнуть, Gemü…, но вдруг, э-э, приходится резко улыбнуться, отлично! tlich…, но ни шиша! радость длится недолго, теперь нужно щелкнуть языком по небу, keit, на! получай! keit! и у тебя просто вылетает челюсть… Ханс слушал его с интересом и вместе с ним шевелил губами, а потом спросил, как это слово переводится на испанский. Не знаю, засомневался Альваро, все зависит от, подожди, дай подумать, дело в том, что, конечно, можно использовать Gemütlichkeit как… просто как comodidad[30], э-э, placidez[31], верно? но это чушь, потому что есть другой смысл, который вложил в него ты, Gemütlichkeit, то есть, эх, не умею я говорить! м-м, удовольствие от пребывания, верно? от нахождения там, где ты есть, радость, что ты остался в этом месте, что у тебя… у тебя есть родной очаг. Одним словом, в том смысле, в котором ты хотел сказать, что у меня этого нет. Этого нет ни у одного немца, сказал Ханс. А! знаете что? продолжал Альваро, не обращая на него внимания, мне пришло в голову слово с совсем обратным смыслом, оно к тому же не кастильское, а галисийское, но все испанцы его знают, очень красивое, послушай, как оно звучит, какое оно изящное: morriña. Услышав музыку этого слова, шарманщик зааплодировал, засмеялся и попросил Альваро повторить его раз шесть подряд, и каждый раз снова смеялся. В приступе эйфории Альваро объяснил, что «morriña» — это нечто вроде ностальгии по родной земле, чувство едва уловимое, печальное, но и сладостное тоже. И добавил, что быть республиканцем и одновременно испанцем тоже своего рода «morriña», тоскливо-сладостное чувство, высокая честь и горькие слезы. Накатывающая печаль, как у моряков, но мы ведь все немного моряки.

Вдруг Ханс ни к селу ни к городу рассказал, то и дело икая, что жители Тибета называют человеческое существо «тот, который мигрирует» из-за людской потребности всегда рвать устоявшиеся узы. Шарманщик, явно еще трезвый, кивнул на сосновую рощу: У меня уз нет, зато много корней. Да, конечно, это верно, затараторил Ханс, верно, конечно, да, но тибетцы имеют в виду, что и связи, и корни, и прочие подобные штуки не позволяют нам перемещаться, поэтому путешествовать означает преодолеть все эти ограничения и удерживающие меня путы, понимаете? Альваро, голубчик, ты меня понимаешь? Конечно, дружище! встрепе-нулся Альваро, мы преодолеем и «morriña», и ностальгию, и Gemütl… Gemütlichkeit! Ребята, улыбнулся старик, я уже не в том возрасте, чтобы преодолевать удерживающие меня путы, я, скорее, озабочен тем, чтобы их сохранить. А что касается ностальгии, кто сказал, что нельзя путешествовать с ней? Ханс подавил икоту, взглянул шарманщику в лицо и воскликнул: Альваро, слушай! если мы довезем этого человека до Йены, многим придется отказаться от кафедр! Ты слышишь меня, Альварито? М-м-м, нет, промычал Альваро, не слышу, уже ни тебя, ни себя.

Альваро дремал, открыв рот и вытянувшись на соломенном тюфяке. Пару раз из него доносились какие-то тягучие слоги на непонятном языке. Ханс сидел с туповатой улыбкой, слегка прикрыв глаза. Шарманщик плотнее укутал его и себя в старое одеяло. А все- таки вы правы, вдруг прошептал Ханс. Нет, ответил шарманщик, прав ты. Значит, мы достигли консенсуса, сонно констатировал Ханс. Они долго молчали, глядя, как разгорается влажный луч зари. Уже можно было различить сосны, позади пещеры просматривалась река.

Свет дня здесь стар, пояснил шарманщик, ему трудно разгораться, как ты видишь.

Какая изолированность, прошептал Ханс, какое обветшание!

И какой покой, вздохнул старик, какое отдохновение.

В ту пятницу — да, наконец-то! — в ту пятницу, когда все уже были в сборе, шрам на верхней губе Бертольда торжественно подтянулся, объявляя о прибытии в Салон Софи Готлиб господина Руди Вильдерхауса. Господин Вильдер-хаус-младший, пропел Бертольд. Стараясь подавить волну ревности, Ханс вынужден был признаться себе, что привык, слыша о женихе Софи, делать вид, что его нет, словно таким способом можно было отменить сам факт его существования. Все присутствующие встали. Господин Готлиб сделал несколько шагов вперед, чтобы встретить гостя еще в коридоре. Софи поправила декольте и повернулась к Хансу в зеркале спиной.

Сдвоенные шаги приближались с другого конца коридора: легкие, нервозные — Эльзы и неспешные, скрипучие — Руди Вильдерхауса. Этот пронзительный скрип издавали туфли гостя: они звучали все ближе, эхом отдаваясь в гостиной, звучали слишком долго, и, наконец, сверкнули и замерли напротив ботинок господина Готлиба. Руди Вильдерхаус оказался выше ростом, чем того хотелось бы Хансу. На нем был бархатный плащ, который Бертольд принял с нежным трепетом, раззолоченный на плечах камзол, жилет с двумя рядами ювелирных пуговиц, обтягивающие белые панталоны с вертикальной боковой каймой и тонкие чулки до колен. Конической формы рукава плотно облегали запястья. Жесткий воротничок рубашки оставлял такое впечатление, будто массивную голову Руди Вильдерхауса, украшенную на макушке безупречно уложенным коком, на блюде подносят гостям. Милостивейший государь! воскликнул господин Готлиб, кланяясь и пожимая гостю обе руки выше локтя. Дамы слегка присели в реверансе, кавалеры (Ханс, ощущая себя полным идиотом, в том числе) слегка надломили прямые спины. Руди Вильдерхаус подошел к Софи, взял ее белые, длинные пальцы, коснулся их губами: Meine Dame…

Когда их формально представили друг другу, Ханс заметил три вещи. Во-первых, Руди Вильдерхаус пудрил и румянил лицо. Во-вторых, его чрезмерно надушенное тело издавало весьма расхожий цитрусовый аромат. В-третьих, в разговоре он имел привычку приподнимать плечи, как будто старался подкрепить свои слова, до сих пор вполне предсказуемые, мускульной силой. К большому удивлению Ханса, с ним Руди поздоровался если не сердечно, то, во всяком случае, с определенной учтивостью, не выказанной до этого ни чете Левин, ни госпоже Питцин. Мне говорили, что Салон обрел нового участника. Рад, что вы к нам присоединились. Скоро вы убедитесь, что бывать в этом доме большое удовольствие. Наш уважаемый господин Готлиб и моя дорогая Fräulein Софи, без сомнения, восхититель-ные хозяева.

Наш уважаемый и моя дорогая, Ханс попытался распробовать эти слова на вкус, наш уважаемый и моя дорогая.

Господин Вильдерхаус, объясняла Хансу Софи, пока все снова рассаживались по местам, к сожалению, не всегда имеет возможность оказать нам честь своим визитом, поскольку бесчисленные дела требуют его неусыпного внимания. Даже сегодня он не останется с нами до конца и пробудет только до восьми. Как? Ничего, кроме чая? Умоляю вас, не будьте таким аскетичным, дорогой господин Вильдерхаус, попробуйте хотя бы ложечку желе, вы же не станете меня огорчать! Эльза, пожалуйста, вот так-то лучше, как сложно вас уговорить, чтобы вы хоть что-нибудь съели! Перед вашим приходом, дорогой господин Вильдерхаус, мы обсуждали интересные различия между Германией, Францией и Испанией, последнюю мы затронули благодаря осведомленности господина Уркио, нет, извините, Уркикхо? одним словом, вот о чем мы говорили. О, воскликнул Руди, старательно изображая энтузиазм, отлично! превосходно!

Почему она все время называет его «дорогой господин Вильдерхаус»? подумал Ханс, не слишком ли искусственно звучит такое обращение? не слишком ли мало в нем близости? обычной для людей, которые? может быть, это знак? почему я такой идиот? зачем строю иллюзии? почему не могу взять себя в руки? почему? почему? почему?

Проще говоря, витийствовал профессор Миттер, можно сказать, что французы воспринимают внешние объекты как движитель своих идей, в то время как мы, немцы, считаем их движителем наших впечатлений. Никто не спорит, что в Германии люди имеют склонность включать в разговоры темы, более уместные для книг, зато во Франции ошибочно включают в книги темы, уместные лишь для разговора, что гораздо хуже. Я бы сказал так: французы пишут в основном, чтобы понравиться, немцы пишут, чтобы подтолкнуть читателя к размышлениям, англичане, чтобы разобраться в себе. Вы так считаете, профессор? усомнилась госпожа Питцин, но французы так бесконечно элегантны, ils sont si conscients du charme![32] Сударыня, повернулся к ней профессор Миттер, честно говоря, выбирая между одной ценностью и другой… Кхм, а мне кажется, набрался смелости господин Левин, что и выбирать не нужно! верно? Любая эстетика, отчеканил профессор, основана на выборе. Да, конечно, сразу сдался господин Левин, но все-таки, не знаю. Наш дорогой господин профессор, вмешалась Софи, я, с вашего позволения, хочу заметить, что и Германии не повредила бы небольшая толика бездумности. Нет сомнений, что эстетика — как вы здесь правы! — дело выбора. Но ведь мы можем выбрать определенное смешение, эстетика включает в себя все: концепции, абстракции, предметы, забавные истории, вы не согласны? Пф-ф, ушел от спора профессор Миттер. (Ханс, воспользовавшись тем, что Руди на него не смотрит, разглядывал микроскопические поры на предплечье Софи, испытывая острое желание их облизнуть.) А вы, Руди? спросила Софи, какого мнения о французах? (Руди!, чертыхнулся Ханс, теперь она назвала его Руди!, хотя «дорогой» не добавила, господи, ну почему я такой дурак?) Я? вздрогнул Руди, поднимая плечи, я, моя дорогая, в этом вопросе не имею мнения, сколько-нибудь отличного от вашего («вашего», насторожился Ханс, он сказал «вашего», общаются ли они на «ты», когда остаются вдвоем?), я хочу сказать, что различий в моих и ваших взглядах нет. Абсолютно никаких? настаивала Софи, я призываю вас возразить, не будьте столь застенчивы. Дело не в этом, улыбнулся Руди, просто вы изложили все так ясно, как истинный ангел. Стало быть, в истинности слов ангелов вы не сомневаетесь? пошутила Софи. Признаться, дорогая, когда вас вижу, нисколько, ответил Руди.

(Ах! Ханс прикусил губу.)

Но что же плохого в сдержанности? вопрошал профессор Миттер, ужель она не столь же благородна, как украшательство? Дорогой профессор, возразила Софи, возможно, уместней было бы говорить о социализации. Ведь мы всегда всё держим при себе, всё скрываем. Во Франции же всё напоказ. Мы замкнуты по природе или, по крайней мере, считаем, что такова наша природа, поэтому и выглядим такими недотепами. Этого никак нельзя отрицать, согласилась госпожа Питцин. Много лет назад я была в Париже, и… да что там говорить, это совершенно другой мир. Эти великолепные наряды. Рестораны. Праздники. Ах. Клянусь тебе, дорогая, любой французский покойник развлекается веселей, чем любой живой немец! Германия, загадочно произнес господин Левин, это кухня Европы, а Франция — ее желудок. Но, оставляя в стороне развлечения, продолжил профессор Миттер, давайте согласимся, что во Франции читают гораздо меньше. Профессор, возразила Софи, вы так прекрасно осведомлены, что я боюсь вам возражать, но что, если читают не меньше, а просто по-другому? Скорее всего, французы читают, чтобы иметь возможность с кем-то эти книги обсудить, в то время как для нас, немцев, компанию составляют сами книги, они и есть наше прибежище. Разница в другом, сударыня, возразил профессор Миттер, к сожалению, во Франции не только читают для других, но и пишут для других, на публику. А немецкий автор сам создает свою публику, он ее формирует и строго с нее взыскивает. Французский писатель готов потакать читательским запросам, предоставлять им то, что они от него ждут. Вот она, социальная открытость французов, et je ne vous en dis pas plus![33] Профессор, а не в том ли дело, раздраженно вмешался Ханс, что во Франции читателей намного больше, чем у нас? В Париже больше театров и книжных магазинов, чем в Берлине. У нас здесь художник с трудом находит того, кого бы мог восхитить или разочаровать. Скорее всего, именно поэтому мы утешаем себя мыслью, что наши писатели самые взыскательные, самые независимые и все прочее. В Париже, сударь мой, возразил профессор Миттер, царит легкий успех и обывательский вкус. В Берлине же ценятся индивидуальность и возвышенность, вы разве не видите разницы? Вы сами сказали, заметил Ханс, что в обоих случаях тон задает предписанный образец. В Париже ценится стиль, в Берлине ценится другое. В обоих случаях авторы ищут аплодисментов. Одни ищут одобрения просвещенных людей, которых во Франции предостаточно, другие же ищут одобрения критиков и профессоров, тех немногих, кто в Германии читает. Ни один из двух вариантов не свидетельствует ни о меньшей социальной открытости, ни о меньшей заинтересованности. И разницы в благородстве целей я тоже не вижу. А если это так, господин Ханс (объявила Софи заговорщическим тоном, наклоняясь к Хансу, но одновременно очаровательно улыбаясь профессору Миттеру), что вы могли бы предложить для сближения позиций тех и других? Ханс и сам частенько над этим задумывался и уже готов был ответить, но тут ему пришла в голову злокозненная идея. Он поставил чашку на стол и, сделав вид, что Руди просил его об этом взглядом, громко провозгласил: Конечно! извольте, дорогой господин Вильдерхаус!

Руди, весь последний час нюхавший табак и отвечавший «безусловно, безусловно» на любые вопросы Софи, выпрямил спину и приподнял одну бровь. Хансу удалось уклониться от его испепеляющего взгляда, вовремя переключив все внимание на поднос со сладким. Руди видел, с каким интересом повернулась к нему невеста, и понимал, что должен дать достойный ответ. Не ради остальных гостей, которых он ни в грош не ставил, не ради даже собственной чести, построенной на куда более серьезных ценностях, чем эти литературные посиделки. Нет, ответить надо было ради Софи. Ради нее, и еще, пожалуй, чтобы проучить этого наглого чужака, ввалившегося в дом даже без перчаток. Руди стряхнул с жилета несколько табачных крошек, прочистил горло, расправил плечи и сказал: Возможно, Париж превосходит нас количеством печатных дворов и театров, но не может и никогда не сможет сравниться с Берлином в благородстве и добродетели.

Дебаты продолжались, как будто ничего не произошло. Но на губах Ханса играла улыбка, а Руди то и дело ронял на себя табак.

Это правда, друзья мои, говорила госпожа Питцин, что для меня нет лучшего времяпрепровождения, чем книги. Разве может еще что-то нас так развлечь, увлечь, как литературный роман? (я заметил, сударыня, пошутил профессор Миттер, что чтение вас изрядно развлекает), вы даже не представляете себе, профессор, до какой степени, даже не представляете! Для меня культура всегда служила, как бы это сказать? огромным утешением. Я постоянно твержу своим детям, как твердила и покойному супругу, царствие ему небесное: ничто не может сравниться с книгой, ничто так многому нас не учит, поэтому читайте! неважно что, но читайте! Но вы сами знаете, какова теперь молодежь, они не интересуются ничем, кроме своего приятельского круга, своих развлечений и балов (однако верно ли, кхм, усомнился господин Левин, верно ли, что не имеет значения, что именно читать?), но ведь не существует вредного чтения, не так ли? (при всем моем уважении, сударыня, вмешался Альваро, боюсь, что это слишком простодушный взгляд: конечно, вредные книги существуют, и бесполезные, и даже контрпродуктивные, точно так же как существуют плачевные комедии и ни гроша не стоящие картины), ну, не знаю, если так смотреть… Я согласен, сказал профессор Миттер, с господином Уркио: литературное образование должно предполагать отказ от вредных книг. И ничего ужасного в этом нет. Мне хотелось бы понять, отчего мы так благоговеем перед любым печатным словом, даже если оно не содержит в себе ничего, кроме вздора? (но кому же решать, возразил Ханс, кому решать, какие книги — вздор? критике? прессе? университетам?), о! прошу вас, только не надо рассказывать нам про относительность мнений, ради бога, наберемся смелости, кто-то же должен отважиться (я не говорю, перебил его Ханс, что все мнения имеют одинаковый вес, например, ваше, профессор, гораздо весомее моего, однако меня интересует, как должна распределяться ответственность за создание литературных иерархий, само существование которых я не отрицаю), прекрасно, тогда, если вы не возражаете, господин Ханс, если не сочтете за дерзость с моей стороны, предлагаю вам довольно простой подход: филолог несет больше ответственности, чем зеленщик, а литературный критик — больше, чем козий дояр, для начала вас устроит? или нам следует обсудить эту идею с гильдией ремесленников? (господин профессор, сказала Софи, не остыл ли у вас чай?), спасибо, дорогая, сейчас (обсудить — нет, ответил Ханс, но, уверяю вас, если бы филолог хоть полчаса понаблюдал за жизнью ремесленников, он сменил бы свои литературные предпочтения), да, чуть-чуть, дорогая, он действительно остыл.

Один современный романист, продолжал профессор Миттер, провозгласил, что роман, спасибо, с сахаром, что современный роман является зеркалом нашего уклада жизни, и не существует никаких сюжетов, а есть лишь наблюдения, и все происходящее в них уже заключено. Эта мысль весьма занятна, хотя и оправдывает господствующий дурной вкус: выходит, любая дикость или глупость заслуживает своего повествования, потому что такие вещи происходят, верно? Сейчас часто твердят, вмешалась Софи, что современные романы похожи на зеркало, но что, если это зеркало — мы сами? я хочу сказать, что, если мы, читатели, сами отражаем уклад жизни и события, изложенные в романах? Это соображение кажется мне более занятным, поддержал ее Ханс, при таком подходе каждый читатель в определенном смысле превращается в книгу. Дорогая моя, поспешил согласиться Руди, беря Софи за руку, блестящая мысль! ты совершенно права. В свое время подобное открытие сделал Сервантес, заметил Альваро.

Когда гости перешли к разговору об Испании, Руди посмотрел на настенные часы, встал и произнес: Прошу меня покорнейше простить… Господин Готлиб тут же вскочил, все гости немедленно последовали его примеру. Эльза поспешила было в коридор, но Софи подала ей знак и сама пошла за шляпой и плащом своего жениха.

Воспользовавшись паузой, Руди пояснил: этот злополучный ужин, на котором я обещал присутствовать, образовался так некстати! Поверьте, наши споры меня полностью поглотили. Я получил огромное удовольствие, дамы и господа, истинное удовольствие. Впрочем, мы скоро увидимся, возможно, в ближайшую пятницу. А теперь, с вашего позволения…

Ханс вынужден был признать, что Руди, перекочевав из мира мыслей в мир жестов, хороших манер и куртуазности, сразу же обрел несокрушимую уверенность в себе. Замерев в ожидании, массивный, блистательный, скульптурный Руди Вильдерхаус производил впечатление человека, способного без малейших затруднений простоять неподвижно хоть час. Когда Софи принесла ему шляпу и плащ, господин Готлиб подошел к ним и тихо сказал несколько слов, от которых усы его мягко обвисли, а затем все трое исчезли в глубине коридора. Ханс смотрел им вслед, пока от них не остался лишь табачный дым, скрип лаковых туфель и шорох женских юбок. Гости в неожиданном смущении поглядывали друг на друга, в воздухе летали фразы вроде: «Так и есть», «Одним словом», «Сами видите», «Какой приятный вечер». Затем все умолкли и принялись уделять усиленное внимание каждому принесенному Эльзой подносу. Профессор Миттер листал книгу, придвинувшись поближе к канделябру. Альваро подмигнул Хансу, словно говоря «потом обсудим». В это время Ханс удивлялся тому, какая говорливость вдруг напала на неизменно молчаливую госпожу Левин, и именно сейчас! в полнейшей тишине, она что-то быстро и без умолку, энергично жестикулируя, тараторила на ухо мужу, а тот кивал, упорно глядя в пол. Ханс попробовал прислушаться, но уловил только отдельные слова. Одно из них его насторожило и немного встревожило: ему показалось, что он услышал свое имя.

Когда Софи снова появилась в гостиной, все оживились, пространство вновь заполнилось смехом и разговорами. Софи попросила Бертольда зажечь еще свечей, а Эльзу — передать Петре, кухарке, что пора подавать куриный бульон. Затем она села, и гости придвинулись к столу. Ханс про себя отметил, что Софи обладала особым двигательным даром: ничто не оставалось рядом с ней статичным или индифферентным. Вскоре вернулся господин Готлиб, сел в кресло и погрузил свой мясистый палец в усы. Беседа пошла своим чередом, но Ханс заметил, что Софи избегает его взгляда в круглом зеркале. Ничуть не встревоженный Ханс увидел в этой неожиданной застенчивости добрый знак: Софи впервые оказалась одновременно в компании Ханса и своего жениха.

Значит, вы и с Испанией знакомы, господин Ханс? восторженно воскликнула госпожа Питцин, интересно, где вы находите время, чтобы посещать столько стран! Уважаемая сударыня, ответил Ханс, для этого ничего особенного не надо, достаточно сесть в экипаж или на корабль. Судя по количеству описанных вами путешествий, иронично заметил профессор Миттер, вы должны были истратить на них целую жизнь. В некотором смысле так и есть, ответил Ханс, но не встал в оборону и уткнулся носом в чашку с чаем. Дорогой друг, Софи повернулась к Альваро, пытаясь рассеять возникшую неловкость, не могли бы вы рассказать нам о современной литературе вашей страны? Честно говоря, боюсь, что рассказывать-то особо нечего, улыбнулся Альваро. Современной литературы у нас почти нет. Достаточно потрудились наши бедные просветители. Возьмем, к примеру, Моратина, вы о нем слыхали? я не удивлен, он пересек Альпы и половину Германии, так и не узнав, представьте, о существовании Sturm und Drang[34]. Однако быть à la page[35], воскликнула госпожа Питцин, это не самое важное, верно? вы ведь не станете отрицать прелести испанских городков, обаяния вашего непритязательного народа, его жизнерадостный дух, его. Сударыня, перебил ее Альваро, не напоминайте мне об этом. Насколько мне известно, вступил в разговор господин Готлиб, вынув изо рта трубку, религиозный пыл в Испании гораздо чище, гораздо искренней, чем наш (отец! вздохнула Софи с досадой). А музыка, заметил профессор Миттер, музыка берет свое начало совсем из другого источника, из творчества народа, из сути традиций и…

Альваро слушал собеседников-германцев с печальной улыбкой на губах.

Друзья, друзья мои, сказал он с глубоким вздохом, уверяю вас, что за всю свою жизнь я не видел столько цыган, гитар и красоток, как на картинах английских живописцев и в дневниках немецких искателей приключений. Видите ли, моя страна несколько необычна: пока половина поэтической, или, как теперь говорят, романтической, Европы пишет об Испании, мы, испанцы, образовываем себя тем, что все это читаем. Пишем мы мало. Предпочитаем быть темой. И сколько же среди этих тем кошмара! молодые мадридцы, покоряющие брюнеток серенадами! юнцы, убивающие других и себя из чисто средиземноморского пыла! праздные работяги, преимущественно андалусийцы, прохлаждающиеся на своих балконах! профессиональные святоши, танцовщицы из Лавапьес[36], похожие на амазонок, трактиры с нечистой силой, допотопные экипажи! впрочем, последнее правда. Я понимаю, что весь этот фольклор может показаться очень привлекательным, но при условии, что речь идет о чужой стране.

В гостиной наступила тишина, как будто все только что увидели лопнувший мыльный пузырь.

Ровно в десять господин Готлиб отлепил спину от кресла. Подтянув пружину настенных часов, он распрощался с гостями.

Учитывая слегка меланхоличное настроение присутствующих, Софи предложила уделить остаток вечера музыке и чтению вслух, ее идею встретили с энтузиазмом все, но особенно профессор Миттер, который иногда исполнял с ней на пару дуэты Моцарта и Гайдна и даже иную из сонат Боккерини (выражение «и даже иную» принадлежало профессору). Софи подошла к фортепьяно, Эльза принесла футляр с виолончелью. Прежде чем зазвучала музыка, Эльза впервые за весь вечер присела и теперь, тоже впервые, казалась внимательной. Кончиком туфли она вдавила в ковер несколько крошек обжаренного хлеба: крошки хрустнули одновременно с первым ударом смычка профессора Миттера. Ханс смотрел лишь на гибкие, беглые пальцы Софи.

Дуэт отзвучал без эксцессов, нарушаемый лишь энергичными взмахами головы профессора Миттера, на которые Софи отвечала брошенными искоса взглядами и сдержанной улыбкой. Когда дуэт достиг своего финала и отзвучали аплодисменты, Софи уговорила сесть за пианино госпожу Питцин. Наслаждаясь настойчивостью хозяйки, госпожа Питцин сопротивлялась ровно столько, сколько нужно, и с манерной застенчивостью уступила как раз в тот момент, когда Софи слегка ослабила напор. Все снова зааплодировали; ожерелье госпожи Питцин отклеилось от ее декольте и на секунду повисло, сверкая, в воздухе. Затем гостья повернулась к клавиатуре и, гремя кольцами и браслетами, с неумолимой решимостью запела.

Ну как? спросила госпожа Питцин, заливаясь краской. С завидной изворотливостью Софи нашлась с ответом: вы так превосходно музицировали! Чтобы вывести из летаргии госпожу Левин, Софи предложила ей исполнить что-нибудь в четыре руки с госпожой Питцин. Остальные поддержали ее идею восклицаниями, уговорами, удвоенными уговорами и, наконец, аплодисментами, когда госпожа Левин, страдая, встала и огляделась вокруг с таким видом, словно удивлена, что стоит на ногах. Она робко подошла к инструменту. Колоколообразные бедра госпожи Питцин переехали к краю банкетки. Спины дам распрямились, плечи напряглись, и они атаковали Бетховена с дружным рвением, несколько превышавшим пределы благоразумного. Вопреки ожиданиям Ханса, госпожа Левин оказалась прекрасной пианисткой и умело маскировала ошибки и пропущенные ноты своей напарницы. Все это время господин Левин не отрываясь смотрел на банкетку, но вовсе не на юбку жены.

Ближе к полуночи вечер завершился чтением классиков. Госпожа Питцин просила почитать Мольера, Альваро вспомнил о Кальдероне, а профессор Миттер выбрал Шекспира. Господину Левину пришел на ум Конфуций, но в доме Конфуция не оказалось. Ханс промолчал, он предпочел разглядывать пушок на руках Софи, менявший свой вид, цвет и вкус (как он предположил) в зависимости от попадавшего на него света. Несмотря на протесты хозяйки, она единогласно была избрана чтицей подобранных гостями отрывков. Хансу интересно было услышать ее чтение, и не только потому, что в это время он мог безнаказанно ее разглядывать, но и потому, что в голосе любого чтеца всегда старался уловить эротические модуляции. Он не знал, что примерно тем же самым любит заниматься и Софи. Поэтому его взгляд, то блуждавший вокруг, то рассеянный, то пристальный, беспокоил ее и волновал, второе, пожалуй, даже больше, чем первое.

Ханс заметил, что, не имея красивого голоса, Софи умела менять его с нужной интенсивностью, достигая убедительного, но не напыщенного тона, избегая как монотонности, так и аффектации, четко артикулируя, вытягивая губы почти как для поцелуя, продуманно акцентируя, чуть задерживаясь на ударных гласных и почти игнорируя безударные, перелетая, словно на качелях, от звонких согласных к глухим и используя пунктуацию сообразно удобству дыхания, а не правилам грамматики, наслаждаясь паузами, но не затягивая их слишком долго. Одним словом, чувственно услаждая себя, а не слушателей. Ханс подумал: Это невыносимо. Он прикрыл глаза, ему хотелось стать воздухом, проникнуть в горло Софи, циркулировать в нем. Теплыми флюидами растекаться по ее шее. Она читает текст, как иные пьют чай, подумал Ханс. Ассоциация показалась ему абсурдной, но вдруг он почувствовал жажду, облизнул пересохшие губы и тут только заметил, что утратил нить повествования. Какую-то часть его мыслей Софи сумела прочитать, потому что, закончив предпоследний отрывок, она умолкла, закрыла книгу, заложив указательным пальцем страницу, и протянула ее Хансу со словами: Любезный сударь, прошу вас порадовать нас чтением последнего абзаца. Сказав это, она расправила юбку, не спеша закинула ногу на ногу и наклонилась вперед, глядя на Ханса с провокативной улыбкой. Ее взгляд уперся в его горло, в выступающий кадык — гнездовище слов. Начинайте, сказала Софи, явно наслаждаясь ситуацией, мы вас слушаем.

Стоя у дверей, ни один из них не решался закруглить разговор. Все гости разошлись, Софи и Ханс простились с каждым, не двигаясь с места, делая вид, что договаривают последние слова и никак не могут договорить. Между ними проносился странный, вызывающий дрожь ветерок. Из-за невозможности жадно ее расцеловать и покончить с этой невыносимой ситуацией, Ханс отводил душу злыми фразами, намеренно обращаясь к ней «Frau». Фрейлейн, поправила его Софи, я пока не замужем. Скоро будете, возразил Ханс. Вы сами сказали: скоро, ответила она, но не сейчас.

Они стояли молча, очень близко друг к другу, терзаемые одинаковой злостью, пока Софи наконец не сказала: Не будьте так нетерпеливы, я приглашу вас на свадьбу.

В череде незаметно бегущих дней они продолжали общаться на «вы», повторяя одни и те же вежливые обороты, перенимая друг у друга официальный тон, но вкладывая в эти однообразные слова все больше нетерпеливой музыки, смакуя ее все откровенней. Внешне ничего не менялось. Оба вели себя с должной сдержанностью: Софи прятала смущение за вполне уместной отстраненностью, а Ханс подавлял мучительное волнение абстрактными рассуждениями и книжными цитатами. Софи черпала силы в горячности дебатов, в критическом настрое, который умышленно напускала на себя во время диалогов с Хансом. Ему же, в свою очередь, удавалось сохранять видимое спокойствие, концентрируясь на теме спора, углубляясь в собственную аргументацию. Каждую пятницу, ближе к полуночи, после Салона они разговаривали в коридоре, готовые вроде бы распроститься, но почему-то никак не прощались. И при этом старались быть на виду у Эльзы или Бертольда, подчеркивая, что вовсе не скрывают того, что им надо было скрывать. После первой записки Ханс регулярно посещал чаепития в доме Софи. В такие вечера господин Готлиб выходил из кабинета, присоединялся к ним, и все трое вели дружескую беседу. Хозяин дома по-прежнему был приветлив с Хансом, но уже не так разговорчив. Теперь Ханс стал другом его дочери, и господину Готлибу пришлось немного отступить, чтобы не выглядеть докучливым папашей, но главное, чтобы наблюдать за Софи, не теряя нужной перспективы. Непростой характер дочери господин Готлиб изучил давно. Он знал, что достаточно любой стычки или явного запрета, и она, проявляя пугающее упорство, сделает все, чтобы настоять на своем. Так что разумнее было оставить ее в покое, но внимательно за ней следить.

Если бы Ханс мог размышлять хладнокровно, он бы понял, почему Софи ведет себя с ним так неровно. Когда они сталкивались в споре и беспокойно смотрели друг другу в глаза, она всегда ему возражала. Когда же кто-то из гостей критиковал его мнение, наоборот, дипломатично вставала на его защиту. Но эти нюансы пока не слишком бросались в глаза. Отчасти потому, что мир жестов не прозрачный, как стекло, а зеркально отражающий. Кроме того, у каждого из гостей были личные причины интерпретировать эти нюансы по-своему.

Руди Вильдерхаус, обычно не принимавший участия в спорах, что, в свою очередь, не подогревало его интереса к ним в целом, был слишком уверен в своей позиции, социальном статусе и роли жениха, чтобы открыто проявлять беспокойство. Вернее, беспокоиться ему не пристало, в противном случае он опустился бы до уровня этого безродного чужака. Профессор Миттер, казалось, не удивлялся сдержанной, но неизменной солидарности Софи с Хансом, поскольку (как он знал из опыта первых месяцев собственного пребывания в Салоне), будучи умелой хозяйкой, она взяла себе за правило защищать новичков, чтобы удержать их в Салоне надолго. Не зря эти встречи, начавшиеся с трех-четырех человек, теперь посещало вдвое больше людей. С другой стороны, страстный и несколько непредсказуемый характер госпожи Готлиб оправдывал в глазах профессора ее стремление оживлять спор, вставая на сторону тех, кто оказался в меньшинстве. На деле же чаще всего выходило так, что этот вздорный Ханс оказывался в меньшинстве. В любом случае (окончательно успокаивал себя профессор) Софи всегда отводила особое, можно сказать, почетное место ему, профессору, ссылалась на его мнение как на эталонное и считала его отправной точкой любой дискуссии. Возможно, что-то подозревала госпожа Питцин, укрывавшаяся за своим хихиканьем и вышиванием. Но ей слишком импонировало присутствие молодого гостя, слишком нравилась новизна, чтобы углубляться в подобные размышления. Что же касалось господина Левина, который уважал профессора Миттера почти так же, как боялся, то не самой благородной стороной своей расчетливой натуры он радовался появлению Ханса. Не потому, что господин Левин разделял его взгляды, а потому, что они наносили удар по обожествленному чванству профессора, так любившего цензурировать самого господина Левина. Альваро с первой встречи принял сторону Ханса и откладывал любые разногласия с ним до встречи в таверне за кружкой пива. И поступал так не из лояльности, а по убеждению: он еще никогда не встречал в Вандернбурге столь созвучного его душе человека, который одним своим появлением сумел скрасить его одиночество. А госпожа Левин? Госпожа Левин хранила молчание, хоть и хмурила чело, раздумывая неизвестно о чем.

В тот вечер гостиную украшали магнолии. После чая господин Готлиб, против своего обыкновения, не ушел к себе в кабинет, а остался сидеть с Софи и Хансом. Они немного поговорили о всяких пустяках, после чего Софи поспешно ушла к себе. И не потому, что Ханс ее чем-то раздосадовал, и не из-за назойливости отца. Совсем наоборот, она хотела и впредь беспрепятственно приглашать Ханса в дом, а для этого нужно было позволить отцу поддерживать с ним их собственную дружбу. Ни тот ни другой не разгадал эту простую стратегию, поэтому весьма довольный господин Готлиб стиснул зубами трубку и посмотрел на Ханса, а Ханс разочарованно откашлялся и посмотрел на господина Готлиба.

В течение полуторачасовой беседы под принесенную Бертольдом бутылку коньяка господин Готлиб признался Хансу, что его очень беспокоят предшествующие свадьбе званые ужины. По счастью, пояснил он, первый из них состоится в доме невесты. Представьте, сказал господин Готлиб, наливая бокалы, что мне пришлось бы вытерпеть в противном случае! сперва Вильдерхаусы, сами Вильдерхаусы! принимают нас в своем особняке, а потом мы, боже мой! принимаем их в этом самом доме. Поверьте, я лишился сна, просто лишился сна! например, все время обдумываю меню, ну, посудите сами: что можно предложить Вильдерхаусам? Конечно, ужин мы подадим в столовой, не здесь, вам подлить, друг мой? ни капли? одним словом, как вы понимаете, на этой неделе мы, конечно, все подготовим, но достаточно ли этого будет? я уже просил Петру, вы слышали о Петре? а об ее дочери? славная женщина, когда мы ее нанимали, она считалась лучшей кухаркой в городе, впрочем, почему считалась? она и сейчас отменно готовит, правда, времена теперь другие, вы меня понимаете? мы уже не приглашаем столько гостей, как прежде, время бежит для всех, друг мой! и этот дом, этот дом, одним словом, неважно, но мы так волнуемся! нет, не Софи, она никогда не волнуется, а я, признаться, вы действительно больше не хотите? я, признаться, с трудом держу себя в руках, как вы считаете, если подать консоме из цыпленка, подслащенную лапшу с корицей, жаркое и, не знаю, какой-нибудь компот, немного меренги, что скажете? и шампанское, конечно, шампанское в конце, а до этого? вы знаете, какие вина подают теперь в Берлине? да, спросите, буду вам очень признателен, вы чрезвычайно любезны. Поверьте, разговаривать с вами одно удовольствие. Значит, телятину лучше не надо?

Клянусь вам, на следующее утро рассказывал шарманщику Ханс, я едва не умер, хотя пытался держать себя в руках, пока он обсуждал со мной этот проклятый ужин, Софи ушла к себе, а ее батюшка два часа рассказывал мне о Вальдерхаусах, что может быть ужаснее? Шарманщик слушал его с рассеянным видом, в шутку сражаясь с клыками Франца, и наконец произнес нечто неожиданное: Говоришь, там были цветы? Да, равнодушно ответил Ханс. Какие? не отставал шарманщик. Не все ли равно? удивился Ханс, что это меняет? Какие? повторил старик. Кажется, магнолии, припомнил Ханс. Магнолии! возликовал шарманщик, ты уверен? Думаю, что да, растерянно повторил Ханс. Магнолии — это настойчивость, сказал шарманщик, они дают совет не отступать. С каких это пор? изумился Ханс. Спокон веку, улыбнулся шарманщик, ты что? с луны свалился? Значит, вы думаете, оживился Ханс, я должен ей что-то сказать, продемонстрировать свои чувства? Нет-нет, возразил старик, надо ждать, не делать глупостей, она просит не действий, а времени. Ей нужно подумать, а чтобы думать, она хочет знать, что ты по-прежнему рядом, понимаешь? Время ее любви принадлежит ей, ты не можешь им командовать. Тебе нужно проявить настойчивость, но проявить ее ожиданием. Разве крестьяне тянут вверх подсолнух, чтобы приблизить его к солнцу? Ну вот. Магнолии тоже тянуть не надо.

В пещеру заплывал и выплывал предрассветный туман. Ханс и шарманщик бодрствовали всю ночь. Теперь они сидели рядом и смотрели на сосновую рощу, на реку, на белую землю. Костер грел им спины. Ханса восхищала молчаливая сосредоточенность, с которой шарманщик присутствовал в этом пейзаже, причем иногда — долгими часами. Он искоса поглядывал на старика. А тот глядел на заснеженный пейзаж. Заснеженный пейзаж гляделся сам в себя.

И видел монотонность окоченевшей земли, постаревший наст, утрамбованный снег. Подтопленную сосновую рощу. Пустующие ветви. Беззащитные стволы. Реку Нульте, упорно, несмотря ни на что твердившую под коркой льда, что она — речка Вандернбурга. И голые тополя над ней.

Слышишь? спросил шарманщик.

Слышу что? не понял Ханс.

Хруст, ответил шарманщик, это Нульте хрустит.

Если честно — нет, признался Ханс.

С той стороны, уточнил шарманщик, чуть ниже по течению.

Не знаю, сказал Ханс, ну, может быть, самую малость. Вам он что-то говорит? Этот хруст?

Он говорит, прошептал шарманщик, что она идет. Что она уже близко.

Кто? не понял Ханс.

Весна, ответил шарманщик. Пусть пока незаметная, пусть мерзлая, но все равно она приближается. Побудь здесь еще месяц. Ты должен увидеть весну в Вандернбурге.

А у вас не вызывают жалости эти окаменевшие деревья? спросил Ханс, эта промерзшая земля?

Жалости? не понял шарманщик, они вызывают у меня надежду. Они — как обещание.

В ритме шарманки вращались неспешные, тягучие дни, и вот уже остались позади столь ожидаемые господином Готлибом предсвадебные ужины. На первом из них, на Оленьей улице, в столовой, под памятливой люстрой, которой никогда не видел Ханс, среди горок с посудой и саксонскими статуэтками, у большого, в прошлом многолюдного прямоугольного стола Руди преподнес Софи обручальное кольцо, а восемь дней спустя, как раз накануне ответного предсвадебного ужина, она прислала ему свой портрет в овальном серебряном медальоне. Вильдерхаусы, хоть и не проявляли по поводу семейства Готлиб особого восторга, вели себя как минимум корректно, безусловно готовые уважать решение Руди, раз уж ему так понадобилась эта свадьба. Ни Софи, ни ее отец никогда не бывали в особняке Вильдерхаусов, а лишь многократно лицезрели его внушительный фасад со стороны Королевской улицы. Пока они шли через внутренние покои, господин Готлиб сперва удивлялся, потом заробел и, наконец, впал в эйфорию. Софи высоко держала голову и большую часть ужина хранила молчание. Покидая особняк, господин Готлиб испытал явное облегчение. Наконец-то все пошло на лад: после десерта, вопреки его опасениям, Вильдерхаусы не стали возражать против условий женитьбы и обсуждать размер приданого.

После первых пробных записок Софи и Ханс переписывались почти ежедневно, и Ханс уже с определенной непринужденностью наведывался в ее дом. Он достиг той цели, которая казалась ему почти недостижимой, а будучи достигнутой — разочаровала: он стал другом Софи. В тот вечер по давно заведенной привычке они пили чай в гостиной. Господин Готлиб ушел к себе в кабинет, Софи и Ханс могли позволить себе роскошь смотреть друг другу в глаза. Пока ковер постепенно доедал остатки дневного света, Софи описывала прием, оказанный им в особняке Вильдерхаусов. Ханс смотрел на нее с печальной улыбкой. Зачем она мне все это рассказывает? думал он, чтобы убедить меня в своем доверии? чтобы увидеть мою реакцию? чтобы меня отрезвить? Софи говорила непринужденным тоном и не переставала задавать себе вопрос: почему он так спокойно все это слушает? чтобы убедить меня в своих дружеских чувствах? чтобы я одумалась? чтобы установить дистанцию?

Но чем неодобрительней отзывалась Софи о роскошной жизни Вильдерхаусов, тем настойчивее уверял себя Ханс, что она специально то и дело приплетает Руди, и тем отчаянней защищался, улыбаясь все шире. Но чем шире он улыбался, тем тверже она убеждалась, что он демонстрирует ей свою холодность, и тем упорнее вдавалась во все подробности. И от этой непрерывной качки они были на свой лад необъяснимо счастливы.

Вообразите наше изумление, рассказывала Софи, когда пять или шесть ливрейных лакеев весь вечер предлагали нам мороженое, каждые четверть часа — чай, а после ужина обносили всех шампанским, виски и рислингом (могу себе представить, говорил Ханс, как это утомительно!), поверьте, я не знала, с кем первым здороваться, как к кому обращаться, а еще у них на конюшне минимум два кучера, а в доме полдюжины камердинеров, лакеев не перечесть, а кухонной прислугой можно населить целый город (какое завидное пищеварение! воскликнул Ханс), нет, я серьезно! к тому же у меня нет привычки к столь строгому этикету, интересно, можно ли к нему привыкнуть и чувствовать себя комфортно в окружении целой толпы (ну, привычки, как и все прочее, знаете ли…), уединиться там можно только в парках (в парках? удивился он), да, их два, один перед домом, второй — позади (логично! кивнул Ханс), они красивы, да, но я просто остолбенела, когда увидела в одном из них могилы знаете кого? (теряюсь в догадках, воскликнул он), собак! вы не ослышались, могилы одиннадцати собак, охотничьих собак, когда-то принадлежавших этой семье, с надгробными плитами на каждой могиле и выгравирован-ными на них кличками (как это похвально! кивнул Ханс, увековечить память несчастных животных), не знаю, мне все это кажется чрезмерным, зачем, например, кому-то четыре бильярдных стола? (вот уж действительно, умеют люди развлекаться! восхитился Ханс), если на них вообще играют, потому что в этом особняке большинство вещей кажутся нетронутыми, включая библиотеку, кстати огромную: мне удалось полистать несколько старинных французских фолиантов, и кажется, их никто никогда не открывал (а картины? спросил Ханс, много там картин? на картины-то, наверно, хоть кто-нибудь смотрел?), друг мой, я вижу, вы сегодня в прекрасном расположении духа, и мне приятно, что вы стремитесь поближе узнать моего жениха (горю желанием, сударыня, просто горю желанием! весь передернулся Ханс), так вот: да, картин много, обширная коллекция итальянских, французских и фламандских мастеров, собранная из окрестных монастырей (прекрасная инвестиция! воскликнул Ханс, а камерный зал для музыки? зал для музыки там есть?), боюсь, что да, замечательный зал с газовым освещением, да еще мраморный зал для банкетов (конечно, кивнул Ханс, для банкетов лучше всего именно мрамор), не предложить ли вам, дорогой Ханс, травяного отвару, я вижу, вы слишком возбудились, Эльза, можно тебя на минутку? а я и не знала, что у вас такой практичный подход к архитектуре, кстати, как раз хотела рассказать вам об английских кранах и отводных трубах, но теперь уж не знаю, надо ли это делать.

Ханс вернулся на постоялый двор с чувством жажды в коже и пустотой в груди. Выходить никуда не хотелось, все еще погруженный в разговор с Софи, он предпочел утопить себя в старом диване. Лиза еще не успела лечь спать и поспешила разогреть ему остатки хозяйского ужина. Увидев ее с тарелкой и кружкой в руках, Ханс даже растрогался. Большое спасибо, сказал он, тебе не стоило так себя утруждать. Вам не за что меня благодарить, ответила она, стараясь держаться как можно суше, это всего лишь моя обязанность. Но легкий румянец на ее щеках говорил о другом. В таком случае, улыбнулся Ханс, позволь поблагодарить тебя за то, что ты так хорошо выполняешь свои обязанности. Спасибо! машинально ответила Лиза. Но тут же спохватилась и весело рассмеялась.

Она немного посидела рядом с ним, засунув ноги под край дивана. Где твой отец? спросил Ханс. Спит, ответила Лиза. А мать? спросил он. Пытается уложить Томаса, сказала она. А ты? спросил Ханс, тебе не хочется спать? Не очень, ответила Лиза. И добавила: А вам? Мне? удивился Ханс, мне нет, ну разве самую малость. Значит, вы сейчас пойдете к себе? спросила Лиза. Пожалуй, да, ответил он. Принести вам еще свечей? спросила Лиза. Пожалуй, нет, ответил Ханс. Лиза смотрела на него так пристально, как может смотреть только истинное простодушие или крайняя развращенность. Но Ханс знал, что Лиза еще слишком мала, чтобы быть столь развращенной. Тогда спокойной ночи, сказала Лиза. Спокойной ночи, Лиза, ответил Ханс. Он встал. Она потупилась и принялась сдирать лохмотья кожи с пальцев.

Когда Ханс поднимался по лестнице, его остановил Лизин голос. Вы ведь не скажете мне, что у вас в сундуке? спросила она, возя одной ногой по полу. Ханс обернулся к ней с улыбкой. Целый мир! ответил он.

Концентрическими кругами расходится тишина от сердца Рыночной площади к желтоватым, сумрачным переулкам, от призрачного шпиля Ветряной башни к покосившимся стенам церкви Святого Николауса, от высоких ворот к решетке кладбища, от утомленной брусчатки к спящей, зловонной, удобренной для весенних работ земле, и дальше, дальше.

Когда ночной сторож, миновав угол Шерстяного переулка, исчезает в узкой Молитвенной улице, когда его клич распадается на эхо: …домам, все!..били восемь раз!..не жгите!..Бог нас все-е-ех!, когда его пика с освещенным наконечником тает в ночи, тогда, как и в другие ночи, из темной полосы выступает некто неизвестный, теперь становятся видны и черные поля его шляпы. Руки в облегающих перчатках лежат в карманах длинного пальто, под выжидающими пальцами — нож, маска и веревка.

Где-то раздаются легкие шаги, торопливые каблучки пересекают улочку. Перчатки в карманах натягиваются туже, поля шляпы опускаются ниже, маска накрывает лицо, и смутно различимая фигура начинает двигаться вперед.

Над Вандернбургом круглится песочная луна, неприкаянная луна, луна без места.

II. Что-то вроде сердца

Втот день, когда весна нагрянула в Вандернбург, госпожа Цайт проснулась в удивительно хорошем настроении. Она суетливо носилась по дому, словно солнечный свет был почетным гостем, которого ей следовало достойно принять. Пока господин Цайт с чашкой остывающего кофе в руке читал за конторкой газету «Знаменательное», его жена и дочь чистили и смазывали жиром печные щипцы и лопатки, собираясь унести их на задний двор. Время от времени Лиза принималась разглядывать свою руку, изумительную белизну которой уродовали перепачканные сажей царапины. И тогда госпожа Цайт ее поторапливала. Ты уже вычесала войлок в матрасах? спросила она, заботливо убирая прядь волос, упавшую дочери на глаза. Лиза вытерла запястьем лоб: Только в седьмом номере, мама. И все? удивилась госпожа Цайт, а в других? Я как раз собиралась в другие, ответила Лиза, когда вы, мама, меня позвали, и я спустилась вниз узнать, что вам нужно, и так с тех пор у меня не было времени. Ничего, дорогуша, сказала госпожа Цайт с неожиданной, украсившей ее улыбкой, ты доделай все тут, а там я сама разберусь.

Все, что еще недавно было истеричными засовами, замурованными ставнями и тусклыми окнами, вдруг, в одночасье, превратилось в вихрь неугомонных дверей, сверкающих стекол и распахнутых створок. Из окон постоялого двора, да и всего города, свисали, словно высунутые языки, гобелены, ковры и портьеры. Девушки на улицах больше не утыкались взглядом в землю, а шли с высоко поднятой головой. Их наряды посветлели, а на волосах покачивались соломенные шляпки с букетиками маргариток. Встречные молодые люди раскланивались с ними и чувствовали запах ванили. Эльза свернула на улицу Старого Котелка. В одной руке она держала зонтик, в другой — лиловую записку.

Ханс сидел на сундуке, устойчиво расставив ноги, и брился, поглядывая в пристроенное на полу зеркальце. Сонливость никак не отклеивалась от кожи, и все никак не проходил испуг, спровоцированный Лизой, которая без стука — по крайней мере, Ханс его не слышал — ворвалась в его комнату делать уборку, когда он был еще не одет. Ханс зевал в акварельное зеркальце. Ему вспоминались какие-то эпизоды вчерашнего Салона. Табакерка с нюхательным табаком, которую несколько раз, то ли из вежливости, то ли от неприязни, предлагал ему Руди. Словесные перепалки с профессором Миттером, никогда не терявшим над собой контроль. Собственные комментарии, гораздо более пылкие, чем ему того хотелось. Заливистый хохот Альваро. Осторожные взгляды Софи. Свои негромкие шутки, успешно достигавшие ее ушей. Манеру, в которой.

В дверь постучали.

На пороге снова стояла Лиза, которая на сей раз, вместо того чтобы сразу вручить ему лиловое послание, уставилась на его невыбритый подбородок и остатки легкой щетины над верхней губой.

Отложив лезвие, Ханс сел читать записку. Он развернул листок и улыбнулся, увидев в нем всего лишь это:

Почему ты вчера так на меня смотрел?

Он обмакнул перо в чернила и отправил Лизу в дом Готлибов с письмом, содержавшим только:

Как — так?

Ответ не заставил себя ждать:

Сам знаешь как. Так, как не должен.

Ханс ответил, ощущая во всем теле приятную щекотку:

Моя наблюдательная дама! я и не подозревал, что это было так заметно.

С очередной спрятанной в глубине корзины запиской, обходя людные улицы, Лиза курсировала в дом Готлибов и обратно. Тщетно пыталась она хоть что-то выведать у этих строк, расшифровать хотя бы часть непостижимого кода, отыскать хоть какую-нибудь картинку, какую-нибудь готовую выдать свой секрет деталь. Ей удалось лишь заметить, что в записках нет цифр, а это означало, что писавшие не договаривались о свидании. В этом она не ошиблась, но случайно, потому что Ханс и Софи писали время прописью.

Лиза в очередной раз постучала в седьмой номер и отдала Хансу очередную записку, содержавшую такой ответ:

Наблюдательный сударь, взгляды не так уж бессловесны.

Удачного дня, и не слишком увлекайся кофе. С.

Так продолжалось все утро, пока не подошло время идти обедать с Альваро. Не заходя в таверну, Ханс отправился на тот угол площади, где обычно останавливался шарманщик. Там он недолго послушал мазурки, польки и аллеманды. Франц, вроде бы поглощенный изучением очередных архитектурных перестановок, за музыкой тем не менее внимательно следил и махал в такт хвостом. Окончание зимы явно взбодрило вандернбуржцев: на тарелке шарманщика оказалось шесть или семь медных монет. По заведенной традиции, старик подмигнул Хансу, не прекращая вращать ручку шарманки. Ханс в ответ помахал ему рукой, давая понять, что скоро они увидятся, но помахал как-то округло, невольно копируя движения шарманщика. Старик радостно кивнул, поднял брови и указал глазами на тарелку. Ханс рассмеялся и потер руки, словно увидел гору сокровищ. Свесившийся мягкий язык Франца вылизывал сладкий мед полудня.

Вскоре шарманщик сделал перерыв и сел закусить принесенным из дома хлебом и салом. Пока они с Францем завтракали, их приметил возвращавшийся из церкви отец Пигхерцог и подошел поближе. Франц поднял морду и вопросительно тявкнул. Мил человек, сверху вниз обратился к шарманщику отец Пигхерцог, неужели тебе удобно сидеть здесь, на голой земле? ежели у тебя нет для этого другого места, то в нашей столовой для престарелых тебе предложат пищу и кров, и все это бесплатно, ты согласен, сын мой? Шарманщик перестал жевать и оторопело уставился на священника. Отец Пигхерцог улыбался, держа сплетенные пальцы у самой груди. Шарманщик проглотил сало, вытер рукавом уголки рта и сказал: Сударь, насчет столовой, это вы удачно придумали, надеюсь, что престарелым она пригодится. Закончив свою речь, он снова вонзил зубы в бутерброд, а отец Пигхерцог пошел дальше, сокрушенно вздыхая.

Вечером Ханс забежал на постоялый двор, чтобы переодеться и прихватить теплые вещи, поскольку собирался провожать шарманщика в пещеру. Открыв дверь, он без удивления обнаружил на полу лиловую записку: перед обедом Лиза отнесла в дом Готлибов стихотворение Новалиса, но Софи была не из тех, кто оставляет последнее слово за другим. Он медленно развернул записку. И улыбнулся, увидев ответное стихотворение.

Дражайший друг,

(«дражайший!», заликовал Ханс),

Дражайший друг, отвечаю на стихотворение Новалиса одним из самых любимых моих стихотворений Меро, возможно, оно тебе знакомо. Я выбрала его потому, что оно обращено ко всем нам, заядлым читательницам, ко всем женщинам, мечтающим о другой жизни в этой жизни,

(«о другой жизни?», оторвался от чтения Ханс, стало быть, ее теперешняя жизнь и та, что ждет ее сразу после лета, не ее мечта? то есть, возможно, она? или все-таки нет? Полноте! читай!),

о другой жизни в этой жизни, о другом мире в этом мире, и силой слов укрепляет наши мечты. Мне кажется, оно воспе-вает маленькую революцию, производимую каждой книгой, те огромные возможности, которые есть у каждой любительницы книг. И хоть ты не читательница, а читатель, в этом я считаю тебя равным.

(«Равным!», вот как! Ханс раздулся от гордости. Но тут же впал в сомнения: Равным в «этом», говорит она, а в «другом»? Но в чем, собственно, «другом»? можем мы быть равными и в чем-то другом? То есть равными не только в «этом», но и в «другом»? И, кстати, что означает «дражайший друг»? больше «друг» или больше «дражайший»? Нет, не могу я читать…)

И хоть ты не читательница, а читатель, в этом я считаю тебя равным. Поэтому посылаю тебе стихотворение, которое кажется мне очень красивым, и надеюсь, что сегодня или завтра ты пришлешь мне что-нибудь в ответ.

(Ага. Она предлагает мне написать ответ. То есть оставляет за мной последнее слово. Это подарок? Своеобразная капитуляция? Или я, как всегда, все выдумал?)

Сердечно твоя,

Софи.

(М-м-м. «Сердечно». Не напоминает ли это больш… Нет, пожалуй, нет. Но имя указано полностью. Она мне его вручает? Хочет сказать: я твоя? Я Софи, я…, боже, что за бред! Нужно принять ванну. Хотя нет, уже поздно. Старик давно ждет. Стало душно, или мне кажется? А что за стихотворение? Отвечу ей завтра. Черт! Или поискать что-нибудь сейчас? Нет, лучше завтра.)

твоя,

Софи.

Они как будто бы спокойны и не ищут боя,

И цену себе знают в глубине души…

Лишь зыбкие фигуры и не боле,

Они по зову времени пришли,

Чтобы внести частицу фантастического края

Письмом и словом в жизнь неукротимую свою.

Их шествие нельзя остановить

Без риска сбиться с собственной дороги,

Ведь им неведомы ни страхи, ни тревоги,

И подлинный азарт им помогает жить.

Уже перед самой тропинкой к мосту свет дня начал понемногу расщепляться. Солнце легкой лессировкой рисовало на траве микроскопические вибрации. Сельский простор, умевший поглощать все городские шумы, не казался уже ни золотистым, ни зеленым. Мельницы изо всех сил отмахивались руками от ветра. По главной дороге ползли обратно в город повозки. Птицы слетались в стаи, организуя небесный свод. Ханс, шарманщик и Франц миновали Высокие ворота и теперь приближались к Нульте, оживленно журчавшей среди едва окрасившихся тополей. Дорога затвердела: колеса тележки вращались быстрей, и сапоги Ханса вздымали облачка пыли, которые Франц обследовал лишь скуки ради. Смешанный с обильной растительной пыльцой, подогретый жаром тропинок, от полей по-прежнему шел запах навоза, удобрившего землю после последней вспашки. Вдалеке за изгородями припозднившиеся батраки пахали поле по третьему кругу, отбрасывая в сторону сорную траву. Ханс удивился, услышав собственные слова: Как же хорошо за городом! А я тебе что говорил? улыбнулся старик, а ведь ты еще ничего не видел, вот дождись лета! И Вандернбург тебе обязательно в конце концов понравится.

Когда они пришли в пещеру, Ханс упросил старика разрешить ему покрутить шарманку. Сперва шарманщик отнекивался, но детские мольбы Ханса его обезоружили, и он лишь попросил: Только осторожно, ради бога, осторожно! Ханс всегда сосредоточенно следил за рукой шарманщика, стараясь мысленно воспроизводить каждое его движение. В первой пьесе ему удалось вращать ручку довольно равномерно. Шарманщик поаплодировал, Ханс рассмеялся, а Франц смущенно тявкнул. Но когда, расхрабрившись, Ханс решил сменить пьесу, где-то внутри ящика слабо хрустнули цилиндры. Старик схватил приятеля за руку, оторвал ее от шарманки и крепко, словно защищая родное дитя, обнял инструмент. Ханс, дружище, пробормотал он, прости, но правда — нет!

Я поделюсь с тобой секретом, говорил шарманщик: когда шарманка играет и крышка закрыта, мне всегда кажется, что всю эту кутерьму устраивают не молоточки, а герои музыкальных пьес. Я представляю себе, как они поют, смеются, плачут, бегают между струнами. И благодаря этому лучше играю. Потому что, поверь мне, Ханс, внутри у нее есть жизнь. Что-то вроде сердца. А когда наступает тишина, я так хорошо помню ее звук, что иногда не сразу понимаю, остановился я или продолжаю играть. Ведь музыка уже здесь, в голове, и тут ничего не поделать. На самом деле воспроизводить музыку не так уж важно, понимаешь? важно ее слушать. А если слушать, музыка всегда найдется. Мы все несем ее в себе. Даже те, кто мчится по площади, ни разу на меня не взглянув. Инструменты играют именно с этой целью, чтобы нам ее подсказать. Бывает, я прихожу на площадь, начинаю играть, и мне вдруг кажется, что я только что проснулся в том же месте, которое видел во сне. Слава Богу, есть Франц, он помогает мне понять, во сне я играю или наяву, ведь когда шарманка играет по-настоящему, Франц настораживает уши и поднимает голову. Ему очень нравится музыка, особенно менуэты, менуэты он обожает, эта псина вообще неравнодушна к классике.

Ханс и шарманщик вышли провожать закат. Завернувшись в шерстяные одеяла, они сидели у входа в пещеру, как два часовых. Кроны тополей пронизывал солнечный свет, он вплетался между ветвями, свивал красные гнезда. После долгого молчания шарманщик вдруг опять заговорил. А что такое звук? сказал он, звук похож на цветы внутри цветов, на что-то внутри чего-то. А что есть внутри звука? откуда берется звук внутри звука? Почем мне знать! Микеле Бачигалупо, помнишь, я рассказывал тебе о Микеле? так вот, он говорил, что каждый произведенный нами звук — это способ вернуть пространству то, что когда-то оно дало нам. А эта мысль что означает? Опять же понятия не имею, правда! Мне кажется, музыка существовала всегда, понимаешь, музыка звучит сама по себе, а музыкальные инструменты просто пытаются ее подманить, уговаривают спуститься на землю. Как забавно, сказал Ханс, я примерно так же представляю себе поэзию, но горизонтально (горизонтально? удивился старик), ну да, я думаю, что поэзия подобна ветру, который вы так любите слушать, и что она прилетает и улетает, что она никому не принадлежит и общается только с теми, кто рядом. Не думаю, что слова спускаются с небес. Скорее, они похожи на странствующий почтовый экипаж. Потому-то я и верю в путешествия, понимаете? (Франц, одернул собаку шарманщик, уймись, не кусай чужие сапоги!), то-то же, Франц, сиди смирно! все путешественники в душе поэты и музыканты, потому что идут вслед за звуком. Это я понимаю, сказал шарманщик, я только не понимаю, зачем идти вслед за звуком, если можно сидеть на месте и внимательно слушать, как это делает Франц, когда ему кажется, что кто-то подходит к пещере, просто ждать, чтобы звук приблизился сам, а? Дорогой мой шарманщик, сказал Ханс, погладив старика по плечу, мы снова столкнулись на той же дилемме: идти или оставаться, двигаться или стоять на месте. Ну что ж, улыбнулся шарманщик, тебе придется согласиться, что хотя бы в этом вопросе мы топчемся на месте. Сдаюсь! улыбнулся Ханс.

Сидя рядом, вслушиваясь в завершающую фразу дня, они больше не прерывали глубокого молчания. Вдали, в прорехах сосновой рощи, потихоньку растворялись в сумерках ветряки. Шарманщик вздохнул. Погоди-ка, вдруг сказал он, наверное, нет (что нет? не понял Ханс), извини, но я подумал, что все не так (что не так?), это я о неподвижности мысли, вот о чем. Я говорил тебе, что идея всегда остается той же, и это правда. Но нам ведь нравится прокручивать ее в голове, вертеть так и сяк, как вертятся те ветряки вдалеке. Так что, может быть, мы не неподвижны. Я смотрел на ветряки и вдруг подумал: неподвижны они или нет? И не смог ответить. Ты как думаешь?

Стоя в толпе, окружавшей Рыночную площадь, госпожа Питцин наблюдала за шествием иисусов, богородиц и магдалин и чувствовала, как с каждым шагом, пройденным по дороге скорби и слез, ей становится легче, как ритмичными волнами вливается в душу покой, как солидарное сострадание оправдывает ее в чем-то, чего она, возможно, и не совершала. С каждым ударом, бом! барабанов, с каждым ударом, бом! все крепче впивались в бусинки четок ее пальцы, бом! все чаще закрывались глаза. По Святым четвергам, бом! госпожа Питцин с тоской и печалью в душе, бом! приходила наблюдать за процессией, бом! и вспоминала те былые четверги, когда муж, бом! сопровождал ее до той трибуны, что высится напротив здания магистрата. Именно одиночество, бом! навсегда изменило, бом! роль этой толпы: прежде это был лишь антураж, бом! театральный задник, без которого можно обойтись, бом! коль скоро у тебя есть вера и искренние молитвы, но теперь, бом! уже несколько лет, госпожа Питцин спешила в толпу, бом! и позволяла себе в ней раствориться, и находила в ее рокоте, бом! горькую поддержку. Вспомнив, бом! узловатую руку покойного супруга, госпожа Питцин, бом! инстинктивно нащупала невесомую руку младшего сына, чтобы, бом! стиснуть ее, предложить ей свою защиту, которую теперь ей навсегда суждено было, бом! только предлагать, но не получать. Дай Бог тебе здоровья и сил, бом! дорогой сынок, беззвучно прошептала госпожа Питцин, и никто не опроверг бы тот факт, бом! что это была самая искренняя молитва из столь многочисленных молитв, вознесенных, бом! в Вандернбурге за всю пасхальную неделю.

На противоположном конце площади, на пересечении Стрельчатой и Королевской улиц, в стороне от его эпицентра за шествием наблюдала и супружеская чета Левин. Стыдясь равнодушия супруга, госпожа Левин пыталась компенсировать неблагоприятное впечатление, которое он наверняка производил, весьма неудобной, нарочитой позой, призванной изображать исступленное внимание. Хуже всего, думала она, не радикальные идеи мужа. А эта его ироничная ухмылочка, выдававшая инакость, глубоко запрятанное презрение. Всю эту его гордыню, которая лишала их социальной жизни и обрекала на приниженное существование где-то на периферии общества. Ну почему он не хочет уступить ни на йоту, хотя бы для виду? Если его убеждения так непоколебимы, как он утверждает, то для чего так упорно сторониться религиозных убеждений большинства? Разве не сам он всегда говорил, что это условность, прихоть, декорум? Так зачем же все отвергать таким манером? А в это время господин Левин, храня на лице свою обычную гипсовую улыбку, думал совсем об обратном: об унизительной необходимости из года в год сопровождать сюда супругу и добровольно таращиться на эту гротесковую демонстрацию спорадического раскаяния и инсценированной набожности. В той же степени, если даже не большей, его раздражали фальшивые рулады убогих духовых оркестров: каждый раз, когда трубы издавали свои металлические вопли, тари-тари! на переносице господина Левина собирались морщины. Какой смысл, говорил он себе, пытаться изображать, что мы не такие, какие есть? тари! какой смысл даже пытаться стать какими-то другими, тари! если они, другие, в любом случае никогда не будут считать нас своими? Тари! Коль скоро мы пришли сюда, чтобы пережить изгнание, разрастись и вернуться, тари-тари! то зачем же бежать от судьбы? Тари! Именно эта черта больше всего злила господина Левина в поведении жены, тари-тари! как можно быть такой наивной? как можно верить, что, если она им подчинится, они сочтут ее своей? Тари! И раз уж все равно приходится кому-то подчиняться, не логичнее было бы прислушаться к мнению мужа? Тари-тари! Да и вообще, продолжал размышлять господин Левин, идея Бога, тари! не постигается через театр. Если бы все эти люди посвятили праздничную неделю теологическим изысканиям, тари-тари! астрономии или хотя бы арифметике, то оказались бы гораздо ближе к вере, чем сейчас, тари! неужели эти фанатики воображают, будто в один прекрасный день истина откроется им просто так, по чистой случайности? Тари-тари! Хорошо бы, подумала в этот момент госпожа Левин, хоть сегодня сходить в церковь, тари! Надеюсь, в то же самое время подумал ее муж, что ей не приспичит еще и к мессе сегодня тащиться. Тари-тари!

Неподалеку от супругов Левин одновременно раздраженно и заинтересованно вытягивал шею Ханс. Он ненавидел толпу, но у него не оставалось другого выхода, как только к ней примкнуть, поскольку все центральные улицы, в том числе вокруг постоялого двора, с раннего утра были запружены людьми. Он проснулся от взревевших горнов и, после тщетных попыток игнорировать грохот или укрыться за чтением, спустился на все это взглянуть. Как, должно быть, сейчас тихо, с улыбкой подумал он, у старика в пещере. Пока он пробирался среди локтей, шляп и зонтичных спиц, ему казалось, что перед ним два зрелища одновременно: процессия верующих и толпа пришедших поглазеть. Сколь ни напоминала эта убогая демонстрация смесь инквизиторского ритуала с весенним приступом язычества, приходилось признать, что она ему интересна. После встречи с наиболее сиятельной частью шествия Ханс уже не сомневался: самым вычурным из всего, что он увидел в это утро, был экипаж его превосходительства главы городского совета Ратцтринкера, красовавшийся на Крайней аллее изысканностью изгибов, полуоткинутым верхом и высоченным, обитым бархатом облучком.

Случайно повернув голову, Ханс столкнулся взглядом с отцом Пигхерцогом, с которым лишь однажды, в ту далекую пору, когда выслеживал семейство Готлиб, перекинулся парой слов в дверях церкви. Ах, Софи. Как бы ему хотелось ее увидеть. Мысль о завтрашнем Салоне его буквально окрыляла. Отец Пигхерцог подошел к нему первым. Ну, заулыбался священник, что скажете о нашей знаменитой вандернбургской Пасхе? не правда ли, она восхитительна? Золотые слова, отец мой, ответил Ханс. Не кажется ли вам, что все это совершенно необыкновенно? настаивал священник, я бы даже сказал, уникально для всей Германии! какой единый порыв, какая жажда выразить свою духовность! Надеюсь, вы простите неофиту, возразил Ханс, но я бы не сказал, что именно духовность вывела этих людей на улицу. Подозреваю, вздохнул отец Пигхерцог, что вы материалист. Ошибаетесь, сказал Ханс, я верю в разного рода незримые силы. Незримые и земные. Ну что ж, пожал плечами священник, прекрасно, коли вам приятно жить с такой скудостью взглядов. Я лишь призываю вас однажды подумать о том, как одиноки мы без хранящего нас Неба. Вы правы, отец мой, ответил Ханс, в конечном счете мы одиноки!

В конечном счете мы так одиноки, отец мой, говорила госпожа Питцин сквозь решетку исповедальни, мне так нужен ваш совет! Что тревожит тебя, дочь моя, отвечал голос отца Пигхерцога. Помимо всего, что вам уже известно, продолжила она, сейчас мне, как бы это выразить, особенно не дает покоя время, отец мой, понимаете? особенно время (объясни поподробнее, дочь моя, прошелестел голос отца Пигхерцога), это трудно объяснить, просто бывают моменты, мелочи, которые внушают мне страх, страх, что все напрасно (ничто не напрасно, дочь моя), сегодня утром, например, мой младший сын дал мне руку, и я ее сжала, и почувствовала, какая она слабая, беззащитная, отец мой! и мне стало страшно, я испугалась слабости сына и своей собственной слабости, понимаете, отец мой? ведь на самом деле никто, ни я, ни кто-то другой, не может оградить его от тягот жизни, от боли, которая его ждет (Господь может, дочь моя), да, конечно. Да, Господь действительно может, но, как бы это вам объяснить? есть вещи, которые никто, кроме матери, даже Бог, не сделает для своих детей (нет ли противоречия в твоих словах? ты мать и Дочь, а Он Отец и у него есть дети, рожденные во славу Его), ах, отец мой, как хорошо вы говорите! теперь вы понимаете, почему я так нуждаюсь в ваших советах? Ах, если бы я познакомилась с вами в свои самые благочестивые годы, в период своего расцвета! в ту пору я не ведала сомнений, была воплощением чистоты и преданности Небу! Но, такое несчастье! познакомилась со своим покойным супругом, царствие ему небесное (теперь он навеки упокоил свою душу и внимает нашему разговору), да услышат вас ангелы небесные, отец мой! мы сразу обручились, и я зачала от него четверых детей, во славу Божью, отец мой, без всякого намека на удовольствие (благослови тебя Господь, дочь моя).

Дети входили в церковь Святого Николауса, шли по колоннаде, делились на вереницу мальчиков и вереницу девочек и двигались по боковым нефам, огибая поперечный неф, до самой апсиды, где их поджидал, взойдя на алтарь и воздев над их головами манипул, отец Пигхерцог, готовый благословлять принесенные детьми пасхальные дары. Неуклюжесть самых младших, их испуганное молчание вперемежку с напряженными смешками вносили в церковный полумрак радостный контрапункт. Один за другим они приближались к алтарю с ветками самшита в руках, обвешанные карамельками и сладостями в форме яиц, разноцветными лентами, гирляндами, маленькими игрушками. Любопытство на их лицах сменял трепет, когда над их головами склонялся отец Пигхерцог. Все это не относилось к Лизе Цайт, которая с отсутствующим видом протянула священнику свое латунное колечко и лишь слегка изменилась в лице, когда ей показалось, что он медлит с благословением, разглядывая ее ободранные пальцы. Лиза лет с девяти перестала всерьез помышлять о Боге, но сейчас, вставая на колени, и затем, выходя из церкви, не смогла не задать себе вопрос, для чего Бог дал ей такую гладкую, тонкую кожу, если сам же решил ее испортить или даже просто это допустил. По другую сторону апсиды, в толпе мальчиков, ждал своей очереди Томас Цайт, зажав в руке яйцевидную коробку с оловянным солдатиком внутри. Как раз перед тем, как подойти к алтарю, Томас, страдая, напряг ягодицы, потому что ему вдруг неудержимо захотелось пукнуть. Даже не вздумай, приказал он себе, и сосредоточился на своих дарах: в пасхальное яйцо был упакован миниатюрный солдатик с ружьем на плече, в сдвинутом набекрень шлеме и полевых сапогах, застывший в позе усталого ожидания и словно мечтающий сдаться или хотя бы разок пальнуть из своего ружья.

Дьякон бубнил послания, хор вторил ему эхом. Выкатывая грудь, подпевала хору госпожа Питцин. Отец Пигхерцог благословил фимиам, продекламировал Munda cor meum[37] и своим елейным, столь восхищавшим госпожу Питцин голосом, голосом мудрого, бесхитростного, преданного своей миссии человека, начал читать Евангелие. А моя миссия в чем? спрашивала она себя, какой мне следует быть? ведь сколько грехов совершено не из злого умысла, а лишь из-за потери ориентиров? и почему они, черт их дери! прости меня, грешницу, Дева Мария, так жмут? эти новые туфли! В своей проповеди отец Пигхерцог предостерегал верующих от опасностей современного механистического рационализма, способного своей невежественностью довести человека до вульгарного атеизма, беспросветного прозябания и превратить его душу в примитивный товар. Жизнь, братья и сестры мои, соловьем заливался отец Пигхерцог, это не сделка, не труды для собственной выгоды; жизнь, братья мои и сестры, это безоглядный труд, с единственной возможной оглядкой на совесть, при строжайшем почитании… (но, Боже мой, зачем? ругала себя госпожа Питцин, зачем было их покупать из-за одной только красоты, если сразу было видно, что они мне малы? А все твоя жадность! прав отец Пигхерцог!)… не менее, нежели мерзость материализма, а он уже правит, да-да, он правит в наших семьях, в наших деяниях и даже в прессе, ох, братья и сестры мои, ох уж эти газеты! эти брошюры! Мы не станем утверждать, что чтение само по себе является грехом, однако… (ну, слава Богу! успокоилась госпожа Питцин, в таком случае романы для мужчин не…?)… однако давайте уточним, о каком чтении идет речь? Должна ли вся эта неограниченная свобода, за которую так ратуют иные, допускать безнаказанность слов, грех в печати, ересь в публичной продаже…? (но я ведь одалживаю мужские романы у других, рассуждала госпожа Питцин)… чем приличия? можно ли приравнять добродетель к забаве?

Suscipe sanctе Pater[38], молились они, принося в дар хлеб и вино, которое дьякон едва не расплескал, переливая в потир. Offerimus tibi, Domine[39], произнес отец Пигхерцог, искоса испепеляя дьякона взглядом. Фимиам поплыл по церкви, рассеялся, распался. Пока хор допевал офферторий, священник омыл руки, читая Lavabo[40]. Госпожа Питцин обожала смотреть, как отец Пигхерцог омывает руки: мужчина (ну, не совсем мужчина, поправила она себя, или мужчина, но не в том смысле, хотя, возможно, даже больше, чем мужчина, или все-таки меньше? или и то и другое одновременно?) с самыми чистыми, искренними и благостными руками из всех, какие ей пришлось увидеть (увидеть и почувствовать, в безгрешном смысле этого слова). Поэтому больше всего в мессе ей нравилась Евхаристия, омовение рук и особенно причастие: принятое из рук отца Пигхерцога (он дочитывал Orate, fratres[41]), оно напоминало замену лживых слов истинными, замену привкуса скоромного на кристальное ощущение бестелесности духа. Священник прочитал последнюю, Тайную, молитву и произнес: Per omnia saecula saeculorum[42]. Хор ответил: Amén.

Хлеб рвался, как хлопок. Pax Domini sit semper vobiscum[43], ах, как делил хлеб отец Пигхерцог! После Agnus Dei[44] священник поцеловал дьякона, и дьякон проникся надеждой, что отец Пигхерцог простил ему едва не расплесканное вино. Когда морщинистые губы священника увлажнились кровью, стесненная грудь госпожи Питцин обмерла от близости таинства: по призыву верующих, отец Пигхерцог разрешил причастие. Он принял у служки дискос, удерживая его указательным и средним пальцами, святыми, чистыми, мудрыми пальцами! Libera nos[45], затем, перед Da propitious[46], перекрестился и подставил дискос под просфору. Служка снял покров с потира, преклонил колени, священник разломил просфору: послушная облатка, гибкие пальцы, Per eundem[47], половина просфоры смиренно упала на дискос, а другая рассыпалась на кусочки, невесомые крохи, Qui tecum, Per Omnia[48]. Отец Пигхерцог — так деликатно и неспешно, Боже мой! — три раза перекрестил потир половиной просфоры, которую держал в правой руке, Pax Domini. Когда он опустил просфору в потир, Haec commixtio[49], и стал вытирать испачканные пальцы, госпожа Питцин закрыла глаза.

В ризнице отец Пигхерцог со вздохом опустился в кресло. Заметив, что ризничий все еще стоит перед ним, словно ожидая новых приказаний, священник взмахом руки отослал его прочь. Если бы этот парень был так же сообразителен, как покладист, подумал он, ему бы не было цены. Отец Пигхерцог достал из стопки книг для чтения фолиант под названием «Книга о состоянии душ» и положил его себе на колени. Он открыл последнюю исписанную страницу. Перечитал кое-какие абзацы. Окунул перо в чернильницу. Изящно вывел римскими цифрами дату. И вскинул глаза к потолку в поисках справедливых слов.

…чья приверженность литургии не смогла избавить ее от некоторых мирских тревог. Поскольку женщина она относительно молодая и с видуххххххх здоровая, можно надеяться, что особа сия, фрау А. Х. Питцин, сумеет перенаправить свою жизнь. Для этого ей необходимо полностью посвятить себя благостным материнским заботам и, что особенно важно, блюсти строгую дисциплину в проявлениях религиозного пыла. Что касается ее увлеченности молитвами, то столь велико ее рвение, что кажется, caeli remissione[50], будто она не столько просит Бога, сколько пытается его в чем-то убедить. Следует отметить также, что в пределах дарованных ей возможностей готовность ее прислушиваться к советам безупречна. В ближайших беседах выразить порицание ее гардеробу.

…таким образом, как вытекает из ее свидетельства, чем упорнее она вникает в католическое апостольское вероисповедание, тем глубже погрязает ее супруг, А. Н. Левин, в пучине бессмысленного изучения каббалы, палестинско-александрийских доктрин и Бог весть чего еще. Любой грех найдет прощение, коли прощения ищет, однако попустительство — иное дело. В качестве примеров коротко перечислю некоторые из многочисленных ересей, коими супруг упомянутой фрау Левин терзает душу своей жены и вносит сумятицу в ее восприятие Священных текстов. Извращая отдельные фразы Нового Завета, вырывая их из соответствующего контекста, например, такую: «Проповедуем премудрость Божию, тайную», притягивая ее без смысла и толку к другим, вроде этой: «А нам Бог открыл это Духом Своим» (Первое послание к коринфянам святого апостола Павла 2, 7–10), и составляя обособленный вывод, безумец сей берется утверждать, будто апостол Павел признавал необходимым воспринимать священные принципы христианства как зашифрованные, поскольку «буква убивает, а дух животворит» (Второе послание к коринфянам святого апостола Павла 3: 6) и поскольку сам Павел говорил новообращенным и недавно приобщившимся вере, что божественной премудростью невозможно поделиться (Первое послание к коринфянам святого апостола Павла 3: 2). Из чего, согласно этому заблудшему экзегету, следует вывод, будто изучение Библии должно опираться на самосатские трактаты[51] и комментарии Леовигильда[52], а также рассматривать Слово Божье как преамбулу для иных слов или несходных аллегорий. Обратите внимание на пагубность ренегатства, таящегося в вышеуказанных суждениях, и добавьте к этому известную склонность обрезанных к скептицизму и парадоксам. Настоять, чтобы фрау Левин хотя бы временно сменила обстановку и круг общения — во имя укрепления своей еще не устоявшейся веры.

…потому что в его случае отточенность манер и изящество гардероба является лишь внешним проявлением присущего ему духовного богатства. В ответ на расспросы о том, какое впечатление произвели на его именитых родителей предсвадебные визиты, вышеупомянутый фон Вильдерхаус-сын со свойственной ему сдержанностью и благородством сообщил, что дом господина Готлиба они нашли весьма приятным, выдержанным в строгом вкусе, не упомянув при этом о финансовых затруднениях хозяина. В отличие от его невесты идеального сего господина буквально ни в чем нельзя упрекнуть. Кроме привычки нюхать табак, вполне, впрочем, безобидной.

…не выказывая даже признаков раскаяния и не пытаясь обуздать свое гнусное стремление смаковать ххххх ххххххх содомитские образы. Постоянное умерщвление плоти власяницей, очевидно, не затронуло его извращенных аппетитов. Предостеречь семинаристов, дабы соблюдали надлежащую осторожность. Испробовать погружения в ледяную воду и отвар клещевины.

…в высшей степени удовлетворительно, учитывая, что он не только взялся за работу, но и продолжает обучаться грамоте. Такие образцовые случаи, как этот, питают души всех, кому они ведомы, и с лихвой окупают скорби нашего неустанного служения.

…и прощение его жены, что обещает обнадеживающие сдвиги в поведении обоих. Помимо тягот, перенесенных бедной женщиной, теперь уже оправившейся от побоев, особого внимания заслуживают неизъяснимые страдания, терзающие его совесть как отца семейства: именно они станут тем лучом света, который откроет ему путь. Уменьшать количество исповедей по мере того, как в семье будет устанавливаться гармония.

…обоснованное решение внести некоторые добавления в баланс прошлого триместра по тем землям, которые Святая Церковь передала в концессию, а также информировать Ваше Высокопреподобие, целуя руки и оставаясь навеки преданнейшим слугою Вашим, относительно сбора взносов. Если ранее я сообщал Вашему Высокопреподобию, что сбор пожертвований снизился на 17 %, сократившись с половины талера до 8 грошей на одного верующего за одну воскресную мессу с понесенным ущербом за весь период в размере 22 дукатов, то теперь я рад объявить, что сия тенденция в марте месяце была переломлена благодаря богоугодному притоку средств в праздничные дни, а также, хотелось бы выдвинуть столь смелое предположение, благодаря упорному труду, коему мы смиренно отдаем все силы, не сомневаясь, что он найдет великодушное признание Вашего Высокопреподобия, едва лишь Ваш хххххх погрешимый суд сочтет это уместным и необходимым, как бывало прежде во все времена. Что касается взносов, то здесь нужно особо отметить бесконечное великодушие великого господина Рудольфа П. фон Вильдерхауса и достопочтеннейшего семейства Ратцтринкер, чьи регулярные платежи и вознаграждения возросли в той же мере, опровергая, таким образом, бесстыдные слухи о предполагаемой активизации лютеранских общин Берлина и в очередной раз подчеркивая преданность ее благотворителей делу Святой Матушки Церкви, проявляющей заботу о каждом из нас. И наконец, перехожу к пересмотренному мною списку крестьянских хозяйств, просрочивших или вовсе не уплативших свои долги, составленному (для удобства Вашего Высокопреподобия) в порядке уменьшения сумм, — критерий, который мы взяли на себя смелость признать более эффективным, чем простое алфавитное перечисление, применявшееся прежде…

Каждую пятницу, за пять минут до своего появления в Салоне, Руди Вильдерхаус, который теперь, в статусе официального жениха, стал посещать его регулярнее, отправлял вперед себя лакея с необъятным белоснежным букетом. В воздухе повисал аромат ожидания, истекающей отсрочки: Руди умел с театральной ловкостью обставить свои опоздания, не слишком краткие, но и не слишком долгие, чтобы затем постучаться в ворота левым дверным молотком и посетовать на плачевное состояние дорог, а также на их загруженность. Беспрестанно кланяясь, Бертольд снимал с гостя плащ, и шрам на его губе растягивался до предела, добро пожаловать, господин Вильдерхаус, о нет! вы совсем не опоздали, остальные гости только что подошли, да, конечно, госпожа в совершенном восторге от букета, господин Вильдерхаус, вы ведь знаете: я всегда и во всем к вашим услугам, в этом ли доме или в любом другом, господин Вильдерхаус, если вы сочтете это уместным.

В тот вечер кроме цветов Руди прислал еще позолоченную камею, вызвавшую больше восхищения у госпожи Питцин и госпожи Левин (так хотелось верить Хансу), чем у Софи, которой она предназначалась. В течение первого часа Руди принуждал себя к участию в дебатах, вставляя скупые и неизменно благодушные замечания. Постепенно они стали иссякать и перемежаться подавляемыми зевками, которые Руди камуфлировал табакеркой так же умело, как он трансформировал скуку в задумчивое выражение лица. Единственное, чего он не прекращал делать весь вечер (и это особенно больно задевало Ханса), бросать на свою невесту восторженные взгляды, столь отличные от царственной манеры, с которой он взирал на гостей. Каждый раз, когда Руди адресовал ей какую-нибудь нежную гримасу, Ханс старался найти просвет среди оживленных гостей, чтобы увидеть Софи в круглом зеркале на противоположной стене. И хотя почти всегда встречал ее ответную улыбку, желанной иронии он в ней все же не находил. Каждую пятницу смятенная душа Ханса воспринимала Софи как двух разных женщин. Одна была его прелестной сообщницей, с которой он шепотом перебрасывался короткими репликами. Другая, дублируемая зеркалом, — безупречной хозяйкой дома со своими секретами, не чуравшаяся ухаживаний Руди и не упускавшая возможности на них ответить. Такое противоречивое, с его точки зрения, поведение для самой Софи являлось единственно возможным способом быть хоть сколько-нибудь последовательной: Ханс был ее другом, возможно, самым близким, и она отнюдь не собиралась обрывать возникший между ними невидимый ток, щекочущее чувство, которым наслаждалась и на которое, еще бы! имела и продолжала иметь право, каким бы ни был ее статус; но Руди был ее будущим мужем, с октября им предстояло жить вместе, и она не хотела возбуждать в нем ревность, безответственно делая вид, будто не обручена. Уж не гово-ря о ее бедном отце, долгие годы не помышлявшем о собственном счастье: зачем его огорчать, проявляя к Руди Вильдерхаусу меньше благосклонности, чем того требовали обстоятельства?

А в остальном? любила ли она Руди? или приучила себя его любить? Что ж, пожалуй. Правда, не совсем. Но разве все женщины выходят замуж по страстной любви? Неужели она будет так наивна? Разве не является брак по самой своей сути социальным соглашением, некоей суммой семейных интересов? А раз так, зачем обязательно сгорать от страсти или убеждать себя в том, что сгораешь? И точно так же удовольствия и чувства прекрасно существуют отдельно друг от друга, вопреки выдумкам ее жеманных подруг, и разве не могут в каждом отдельном случае супружество и любовь совпадать или не совпадать? Какой смысл дожидаться сказочного принца, подражая пошлым мечтам разных барышень? Именно потому, что супружество — институт искусственный, не лицемерно ли полагать, будто каждый брак должен заключаться на основе преданной взаимной любви? Руди ее любит, и это хорошее начало, залог того, что он будет уважать ее желания и не станет ею помыкать, как случилось со многими ее подругами. А она? ну что ж, отчасти она его любит, отчасти пока нет. Но если он и впредь будет вести себя столь же предупредительно, то в конце концов, рано или поздно, завоюет полное уважение супруги. А это не так уж и мало!

Но ее рассуждения в большинстве своем были непостижимы для Ханса, который в основном терзал себя простыми вопросами: если она в самом деле не любит Руди, то какого дьявола выходит за него замуж? а если она его в самом деле любит, то почему же мне сдается, что чувства ее не таковы? А что касается жениха, то как же объяснить его поведение? Это больше всего смущало Ханса: при всем своем природном высокомерии, вздернутых плечах и невыносимо скрипучих лаковых туфлях Руди вел себя с Хансом на удивление приветливо. На удивление? Может быть, и нет. Не будучи философом, Руди дураком тоже не был и понимал, что между Софи и Хансом сложилась дружба, выходившая за рамки дипломатичного общения в Салоне. Он знал бунтарские наклонности своей невесты и не сомневался: гораздо безопаснее не критиковать эту дружбу, не демонстрировать Хансу свою антипатию, а, наоборот, вести себя с ним дружелюбно. Он помнил: когда не совершаешь грубых ошибок, всегда удается победить, так будет и впредь: не зря же он Вильдерхаус.

Ой, только не говорите мне про фон Вебера, возмутился профессор Миттер, два раза стукнув чайной ложечкой по чашке, кто такой фон Вебер рядом с Бетховеном! Кхм, сказал господин Левин, я не спорю, профессор, но согласитесь, что опера никогда не была его сильной стороной. Один пассаж Бетховена, упокой Господь его душу, отрезал профессор Миттер, дороже всех либретто, партитур, декораций и целых оркестровых партий в операх фон Вебера! Музыка Бетховена обладает даром утешения. А знаете почему? потому что Бетховен изведал страдания. И если его слушатель страдал, то находит в его музыке поддержку. Если же, напротив, он разрывается от счастья, то, услышав ее, сможет обрести равновесие. Дорогой Руди, заговорила Софи, ей хотелось, чтобы жених высказал какое-нибудь музыкальное суждение, а вам-то он как? Как мне кто? не понял Руди, Бетховен? Нет, уточнила Софи, фон Вебер. А! воскликнул Руди, стараясь выиграть время, конечно, я не стану отрицать его достоинств. Фон Вебер, он неплох, отнюдь! Ханс поискал в зеркале глаза Софи, но она уклонилась от его взгляда и приказала Эльзе принести канапе. Руди сделал над собой усилие и добавил: Кто мне действительно по душе, так это Моцарт. Как раз недавно я видел «Волшебную флейту», вам знакома эта опера? (немного, с ехидной вежливостью тут же поддакнул Ханс), так вот, недавно я видел постановку, и, одним словом, она такая… она обладает… безусловно, речь идет о вещи исключительно оригинальной, верно, дражайшая моя Софи? Хотя у меня не так много времени для оперы, но я люблю ее безудержно (как только ему в голову пришло: «безудержно»! подумал Ханс), и, кстати, у нас с отцом два годовых абонемента в опере Берлина. К тому же, упомянул он, на тот случай, если кому-то интересно, у меня есть ложа в L’Opéra, une vraie merveille[53], скажи, моя бесценная, не съездить ли нам как-нибудь туда? В самом деле? оживилась госпожа Питцин, ложа в L’Opéra? и вы говорите об этом вот так, запросто? будто невзначай? Сударыня, воскликнул Руди, одергивая лацканы сюртука, вы только дайте мне знать, и я тут же предоставлю в ваше распоряжение свой экипаж. Кхм, ежели это не слишком нескромно, поинтересовался господин Левин, а цена такого абонемента…? М-м, дайте подумать, засомневался Руди, никогда не помню таких вещей, но полагаю, что не очень высока, по крайней мере, если туда ходить! (закончил он и хихикнул так, что Софи пришлось обернуться к Эльзе и обратить ее внимание на слишком водянистое желе: как могла Петра приготовить такое водянистое желе!). L’Opéra, да! пробормотал профессор, сообразив, что уже несколько минут ничего не говорит. Господин Миттер, повернулся к профессору Руди, если вы когда-нибудь пожелаете приобрести места в парижской ложе, у меня есть друзья, готовые решить вопрос за флорин с небольшим. Чрезвычайно любезно с вашей стороны, господин Вильдерхаус, ответил профессор, но дело в том, что время от времени я езжу во Францию и обычно посещаю L’Opéra. Неужели! улыбнулся Руди с легким разочарованием, как интересно! изумительное здание, не правда ли? Бесспорно, сказал профессор, и вы совершенно правы, господин Вильдерхаус: найти места в ложе там весьма непросто. Однако в Париже живет мой давний друг, эмигрировавший из Аргентины генерал, он и снабжает меня билетами. Человек он немного меланхоличный, на военного совсем не похож и всю жизнь посвятил воспитанию дочери (похвально, весьма похвально, одобрил господин Готлиб). Аргентинец? переспросил Альваро, я всегда мечтал добраться до Рио-де-ла-Платы, кто-нибудь из вас там бывал? Ханс чуть было не кивнул, но вовремя опомнился и промолчал. А зачем? ответил Руди, ведь это так далеко! Да, сказал профессор Миттер, но аргентинцы страшные непоседы, в последнее время их везде полно. Им нравится Европа, и они обычно делают вид, будто говорят на нескольких языках. А еще всегда заводят разговор о своей стране, но почему-то никогда в ней не живут.

Жаль, сказал Альваро, что в Вандернбурге нет приличного театра. Совершенно с вами согласна, кивнула Софи. Помилуйте! возразил профессор Миттер, ведь в театр можно съездить, и совсем не так уж далеко. Хорошо бы в Вандернбурге открыли оперу! вздохнула госпожа Питцин, кстати, господин Уркио, ведь вы наверняка без ума от сарсуэлы? Да как сказать, сударыня, ответил Альваро, весьма условно. Лично мне, заметил господин Левин, театр кажется избыточным. Простите, как? удивился профессор. Кхм, видите ли, пояснил господин Левин, по-моему, актеры делают на сцене приблизительно то же самое, что публика дома: притворяются. Когда я смотрю какую-нибудь комедию, то у меня всегда возникает мысль, что нет смысла за это платить, достаточно раскрыть двери домов! В таком случае, подхватила Софи, находя забавным странный юмор господин Левина, театр, наверно, нужен для того, чтобы научить нас правильно себя вести, то бишь притворяться. Мне кажется, заметил Альваро, что театр не отражение мира, а скорее насмешка над ним. А я думаю, сказал Ханс, что театр позволяет людям менять идентичность: на сцене мужчина может стать женщиной, рабом, царем. А мне представляется, господа, возразил профессор Миттер, что театр, и здесь нельзя не согласиться с Шиллером, это различные обучающие модели общества. Цель театральных подмостков в изображении противоборствующих сил и по возможности максимально убедительном утверждении добра. А что вы скажете об обратном, дорогой профессор? вмешалась Софи, Шекспир велик своим умением убедительно изображать зло, и в его произведениях оно пытается себя оправдывать. Шекспир, сударыня, ответил профессор Миттер, атакует зло инверсно. А я, вмешалась в разговор госпожа Питцин, боготворю оперетту, обожаю театральные костюмы, но особую слабость, признаться, питаю к сценографии с животными.

Казалось, что госпожу Питцин захлестнул поток культурно-просветительского энтузиазма. Она неистово кивала, звеня своими ожерельями. В ответ на любое замечание Альваро заливалась эйфорическим смехом и норовила поближе придвинуться к испанцу. Расспрашивала Ханса о разных странах, широко открывала глаза и хлопала ресницами. А иногда хватала за руки Софи и восклицала: До чего же смышленая девочка! видели ли вы что-нибудь подобное? Или восторгалась манерами Руди, хотя тот сидел молча. Одним словом, можно было смело предположить, что дома госпожу Питцин ждут долгие часы рыданий. А пока что по ее инициативе разговор свернул на исторические мелодрамы и романы. Все и каждый из присутствующих (включая господина Готлиба, успевшего после этого завести часы и удалиться вместе с Руди в свой кабинет, чтобы детально обсудить приданое) подтвердили, что читали один или несколько романов сэра Вальтера Скотта. Сей великий шотландец, заметил господин Левин, фигура гораздо более крупная, чем простой романист (помилуйте, удивился Альваро, что же простого в романистах?), кхм, это живописец, бард! Альваро, единственный из гостей, читавший романы Скотта на английском, сказал, что в Великобритании люди стоят за ними в очередях, но все известные ему переводы, по крайней мере на испанский, совершенно чудовищны и скопированы с французских. Госпожа Питцин возразила, что для понимания средневекового рыцарства вовсе не обязательно знать английский, что, за исключением некоторых, свойственных непросвещенному времени излишеств, прогрессу следовало бы сохранить весь тот колорит и те представления о лояльности и учтивости, которые описаны в романах Скотта. Впервые за вечер профессор Миттер и Ханс совпали в своих мнениях и изумленно переглянулись: обоим совершенно не нравился Вальтер Скотт. Профессор сказал, что находит книги шотландца исторически неточными и фактически недостоверными. А Ханс назвал писателя ретроградом и твердо заявил, что одно ироничное стихотворение Роберта Бернса ценнее любого из романов моралиста Скотта. Неужели вы действительно не замечаете его очарования? удивилась госпожа Питцин, а эти меланхоличные пейзажи? а эти справедливые разбойники? эти великие страсти и баталии! какое благородство, какие эмоции, какие подвиги! Не кажется ли вам, дорогие мои, что жизнь с каждым днем становится все более скучной? Я вижу, сударыня, заметил Альваро, что отважные рыцари лишают вас покоя. Госпожа Питцин восторженно заулыбалась, схватила за руку Софи и воскликнула: А кого же не лишают? Дорогуша, оставим этим ученым господам их высокие кафедры, но ты как женщина, наверняка меня понимаешь: ведь, право же, нет более трогательных персонажей, чем эти героини, готовые все принести в жертву любви, единственной, настоящей любви, способные вытерпеть все, лишь бы не отрекаться от своих чувств? Где теперь найдешь такую преданность, где? Дорогая госпожа Питцин, ответила Софи, вы знаете, как высоко я ценю ваш вкус, но, признаться, такое количество женских трагедий меня пугает. Романисты и читатели любят своих героинь, но любят их мертвыми. Вот и приходится из книги в книгу этим бедняжкам непременно приносить себя в жертву. Нельзя ли нам обзавестись чуть более счастливыми героинями? Госпожа Питцин несколько секунд моргала, но тут же вновь мечтательно заулыбалась. Конечно, девочка моя, конечно, залепетала она, но ведь в любом случае они прелестны? Я хочу сказать, разве может человек оставаться равнодушным в тот момент, когда тамплиеры обнаруживают страшные чары церковной чаши в «Тайне говорящей шпаги»? Или когда читаешь о последнем, душераздирающем рыдании в «Не избегшей приговора»? Или когда старый король рассказывает всю правду своему несчастному сыну в «Рыцаре Хайвулфе на безымянной башне»? Можно ли, имея сердце, не ужасаться мести в «Индийской страсти на краю обрыва» или горящему замку в «Последней дуэли разбойника Ритма»? Дело просто в том, попытался Альваро унять госпожу Питцин, что у вас слишком доброе сердце.

Вся беда в том, что сейчас печатают слишком много книг, констатировал профессор Миттер, в этом основная проблема. Нынче всякий мнит, что способен написать роман. По мере того как стареешь (ну что вы, профессор, что за кокетство! поспешно перебила его Софи), о! да, понемногу, конечно, я благодарен вам, моя дорогая фрейлейн! но полноте! свои годы я уже прожил и помню те времена, когда раздобыть книгу было целым приключением, не имевшим отношения к средневековым рыцарям! тогда приключением считалось заполучить книгу в свои руки. Мы дорожили каждым экземпляром и требовали от книг, чтобы они учили нас чему-то значительному, чему-то определенному. Сейчас людям важнее не понять книгу, а купить ее, как будто, покупая, они приобретают в собственность и самую ее суть. Однако я. Извините, профессор, перебил его господин Левин, но не кажется ли вам, что раньше дело обстояло гораздо хуже уже хотя бы потому, что почти никто не умел читать? И, кхм, не будем упускать из виду, что само существование хороших книжных магазинов, качественных переводов, переизданий классиков, все эти вещи требуют наличия читателей, готовых всё это купить. Рынок, чистый рынок! отрезал профессор, и не надо мне рассказывать о достоинствах всяких…

Проконсультировавшись с круглым зеркалом, Софи заметила, что Ханс стал задумчив. Она обернулась и в его глазах прочла, что ему есть что сказать. Господин Ханс, произнесла Софи нарочито звонко, чтобы оборвать спор между профессором и господином Левином, вы давно молчите, а столь долгое молчание с вашей стороны, поймите нас правильно, начинает немного беспокоить. Если вы не против, объясните нам, почему вам не нравятся исторические романы? Ханс вздохнул.

Видите ли, начал он, дело не в том, что они мне не нравятся. На мой взгляд, все душещипательные романы Вальтера Скотта, не говоря уж о романах его подражателей, чистое надувательство. Но не потому, что они исторические, а потому, что они антиисторические. Мне интересна история, и мне претит мода на исторические романы. Я ничего не имею против самого жанра, но слишком редко он себя оправдывает. Я думаю, что прошлое должно служить нам не развлечением, а лабораторией для анализа настоящего. Во всех этих мелодрамах обычно присутствуют два типа прошлого: буколический рай и фальшивый ад. В обоих случаях авторы лгут. Я не верю книгам, которые пытаются нас убедить, что прошлое было гораздо благороднее настоящего, хотя даже сам автор не захотел бы туда возвращаться, будь у него такая возможность. Точно так же я не верю книгам, внушающим, что прошлое во всем хуже, обычно так говорят те, кто хочет скрыть несправедливость настоящего. Думаю, и простите мне мои нравоучения, что настоящее тоже история. Что касается сюжетов, то они кажутся мне пустыми. Полными событий, но пустыми по смыслу, потому что они не раскрывают ни сути своего времени, ни истоков нашего. В них нет ничего по-настоящему исторического. Мелодрамы используют исторические документы в качестве фона, вместо того чтобы брать их за отправную точку для размышлений. Эти сюжеты почти никогда не увязывают человеческие страсти, например, с политикой или человеческие чувства с культурой. Зачем мне знать, как одевался какой-нибудь принц, если я не знаю, каково быть принцем? А что можно сказать об этих вневременных любовных романах? Неужели мы действительно верим, что история идет вперед, а любовь остается неизменной? Я уж не говорю про стиль, ох уж этот стиль исторических романов! При всем моем уважении к авторам я не могу понять, с какой целью они продолжают описывать приключения рыцарей, как будто после рыцарских романов не было другой литературы! Разве не меняется язык, разве нет и у него собственной истории? Впрочем, я опять слишком много говорю. Прошу меня простить.

Ну что вы, дорогой господин Ханс! улыбнулась Софи, а вы что скажете, господа?

Полдень пронзал кисейные занавески и обстреливал гостиную лимонами. Возле панорамных окон все сверкало. Софи беспечно шлепнулась в яркое, словно горящее на солнце кресло. Ханс сел напротив и, закинув ногу на ногу, потер щиколотку. Господин Готлиб уже привык к его присутствию в доме, поэтому сегодня остался в своем кабинете. Эльза получила от Софи указание не беспокоить хозяйку и отдыхала у себя на третьем этаже. Иногда в гостиную заглядывал Бертольд, то ли выслуживаясь, то ли шпионя, то ли занимаясь и тем и другим одновременно. Ханс чувствовал себя счастливым: ему впервые удалось пообедать наедине с Софи. С некоторых пор они общались ежедневно, а если не могли увидеться, обменивались записками, непрерывно летавшими между Оленьей улицей и улицей Старого Котелка. Иногда Хансу казалось, что Софи так близка, что достаточно одного прикосновения, слова, и расстояние исчезнет, а иногда он почти не сомневался, что эта девушка никогда не потеряет над собой контроль. Из них двоих дрожь колотила только его, только он, казалось, не знал, что ему делать: остаться или уехать, проявить настойчивость или отступить. В то время как Софи, похоже, прекрасно чувствовала допустимую границу и двигалась вдоль нее подобно балерине, никогда не заступая за черту.

Сейчас она, смеясь, рассказывала о своем домашнем обучении, а смеялась потому, что воспоминания эти нисколько ее не радовали. Школу я никогда не посещала, объяснила она, теперь ты понимаешь, чем объясняется мое скверное поведение. А дома, конечно, ни в чем не знала отказа, и мои домочадцы стремились сделать из меня то, что в конце концов, боюсь, и сделали. Началась моя учеба с уроков правописания, арифметики и пения. В шесть лет мне наняли французскую гувернантку, я ее очень любила, но сейчас подозреваю, что она была глубоко несчастна. В некотором смысле она заменяла или стремилась заменить мне умершую мать. Зачитывала вслух «Lе magasin des Enfants» и рассказы мадам Лепренс[54], постоянно напоминала о хороших манерах, toujours en français naturellement[55]. Бедняжка не успокаивалась до тех пор, пока не научила меня правильно пить чай, играть на фортепьяно без ущерба для прически, придерживать юбки за нужную складку при быстрой ходьбе и прочим столь же полезнейшим навыкам. Не смейся, неуч! сам-то ни сесть, ни встать не умеешь! поглядите-ка на него! Для меня, любительницы валяться в снегу и скакать вприпрыжку, эта муштра могла бы стать бесполезной пыткой, но не стала, потому что я быстро догадалась: хорошие манеры нужны не для того, чтобы быть хорошей, а для того, чтобы быть плохой, но неприметно для окружающих. Заметив, что других детей наказывают чаще меня лишь потому, что они не так мастерски лгут, я смирилась со всем этим дамским воспитанием. Лет в девять или около того я стала совершенно невыносимой, и тогда отец нанял мне английского гувернера, который обучал меня английскому языку и английской культуре. В то время, и перестань, пожалуйста, надо мной смеяться! я завела моду отрезать себе пряди волос каждый раз, когда не знала урока. Позднее, будучи уже подростком, я заполучила учителя грамматики, латыни и теологии. Сам ты педант, и похуже меня, кто бы говорил! Теология была кошмаром, но я рассматривала ее как практику в латыни. Одним словом, отца мне винить не в чем: ему досталась дочь с причудами, и он сделал все возможное, конечно в пределах собственных представлений, чтобы она росла счастливой. За это я его уважаю, каким бы старомодным он ни был…

Нет, спасибо, Бертольд, я же говорила, нам ничего не нужно, ступай и не беспокойся… В определенный момент частные учителя мне наскучили, и я загорелась идеей поступить в университет. Каждый раз, когда я начинала уговаривать отца, он отвечал: «Доченька, ты прекрасно знаешь: твой отец всегда стремился дать тебе самое лучшее образование, не мешал тебе читать книги, которые другим девушкам запрещают, и все такое прочее. Но поступать в университет? якшаться со всеми этими студентами? жить их жизнью? ты понимаешь, что ты говоришь?», и далее он произносил нотацию о том, какое привилегированное воспитание я получила, и нисколько, впрочем, не кривил душой. Но я продолжала твердить, что не хочу ничего привилегированного, что сыта по горло исключительным и что единственное, о чем я мечтаю, — учиться, как все, и так далее и тому подобное. Одним словом, не буду долго ныть. Я удовольствовалась тем, что стала регулярно посещать публичную библиотеку Вандернбурга. Но, честно говоря, так и не отказалась от идеи уехать учиться в университет Галле. Нет-нет, большое спасибо, но момент упущен, и, кроме того, это было бы сейчас невозможно. Потому что, Ханс, потому что. Знаешь, я и сейчас иногда представляю себе, что живу где-то далеко, и тогда начинаю выдумывать всякие диковинные места, новых людей, незнакомые языки. Но тут же возвращаюсь к реальности и понимаю, что никогда отсюда не уеду. Ты это серьезно? Связывает буквально все! отец, помолвка, привычка, детство, сомнения, не знаю, трусость, леность, все. Существует слишком много разных уз, которые, как магнит, удерживают нас в городах вроде Вандернбурга. Я другая? Спасибо, конечно, ты очень великодушен, но откуда тебе знать. Возможно, думаю я не так, как думают местные жители, но не уверена, что я другая, иногда я сама в этом сомневаюсь. Нет, послушай! Это чистая правда. Существует чувство, которое связывает меня с остальными, оно связывает всех вандернбуржцев: чувство неотвратимости. Когда мы, здешние жители, произносим слово «дом» и закрываем глаза, то неизбежно видим именно этот город, понимаешь? Конечно, я могу себя обманывать. Могу наслушаться твоих рассказов о путешествиях и нарисовать себе в воображении весь мир. Но в глубине души, Dieu sait pourquoi[56], как говорила моя француженка, я знаю, что никогда не уеду из Вандернбурга. Ни наши деды, ни наши отцы не сумели этого сделать, а ведь они тоже пытались, хоть и не признаются в этом, так к чему пытаться нам? Чтобы переломить судьбу? Ханс, дорогой мой Ханс! Когда ты чем-то увлечешься, то кажешься оптимистом.

Вот он наконец, явный знак. Хотя Софи умела прикрываться иронией, Ханс ощутил, что в чем-то добился уступки. Он решил продолжать тянуть за эту нить и расспрашивать дальше. Чай остыл. Софи не стала звать Бертольда.

Моя мать? продолжала Софи, насколько я знаю, она была довольно миловидной дамой и рачительной хозяйкой, как и все здешние жены, которые берегут одежду и безвылазно сидят дома. Впрочем, это я так себе ее представляю, отец никогда ее мне такой не описывал. В ответ на мои детские расспросы весь белый свет твердил: «Твоя мать была красавицей!», из чего я сделала вывод, что никто не считал ее особенно умной. Ее девичья фамилия Боденлиб, и это меня действительно огорчает, поскольку материнская фамилия нравится мне гораздо больше фамилии отца. Боюсь, что, если бы нам суждено было встретиться, она оказалась бы гораздо лучшей матерью, чем я — дочерью. Она представляется мне доброй, покорной женой, досконально усвоившей все женские уловки, как, помнишь, героини Гёте? «и пусть женщина учится быть услужливой смолоду, ведь такова ее судьба»[57], сколько мудрости обнаруживаешь в своих учителях! Я, по крайней мере, не собираюсь, выйдя замуж, целые дни проводить по локоть в муке (да тебе это и ни к чему! осмелел Ханс, руки у тебя и так белоснежные), что за пошлый комплимент, господин Ханс! будем считать, что это была всего лишь метафора. Да перестань же ты все время смеяться и прикидываться паинькой!

Однако нашему дорогому профессору Миттеру, сказал, пользуясь случаем, Ханс, вся эта добродетельная домовитость весьма по душе. Говоря откровенно, Софи, меня немного удивляет твое восторженное отношение к профессору. Я заметил, что на днях ты принесла ему альбом, чтобы он записал в нем свое стихотворение (не огорчайся, завистник, промурлыкала она, я и тебе принесу, чтобы ты мог записать свое), я не к тому говорю (нет! конечно нет! усмехнулась Софи), серьезно, я не пишу стихов, я их перевожу. Кроме того, я бы никогда не стал писать в твой альбом стихи (вот как? почему же?), потому что эти альбомы предназначены для посторонних глаз, а то, что я хотел бы тебе написать, посторонним читать нельзя.

Софи потупила взор, впервые она казалась смущенной. Однако замешательство длилось недолго, поскольку скромное поведение очень быстро начинало ее тяготить, лишая инициативы. Ханс от души посмаковал этот миг, стараясь запомнить его вкус и сопутствующие обстоятельства.

Я высоко ценю профессора Миттера, совладала с собой Софи, потому что, несмотря на его консервативные взгляды, он единственный или, по крайней мере, до тебя был единственным, с кем можно говорить о поэзии, о музыке и о философии. Для меня это гораздо важнее, чем любое несовпадение взглядов. Я знаю, Ханс, профессор тебе несимпатичен, хотя не хотелось бы думать, что причина кроется в том, что он единственный достойный тебя соперник, однако Салон сложился именно благодаря ему. Если бы он к нам не приходил, остальные тоже, возможно, не стали бы ходить. В городе все от него в восторге, все читают его заметки в «Знаменательном». Он гораздо образованнее любого вандернбуржца, и я не могу позволить себе роскошь отказаться от его бесед. К тому же, раз уж я не смогла посещать университет, для меня большая честь видеть у себя в доме одного из университетских профессоров. Отец его очень уважает и считает своеобразной гарантией того, что в Салоне не произойдет ничего предосудительного. Как же мне его не ценить? А еще мы играем с ним виолончельные дуэты, в то время как ты, мой дорогой, даже в дудку дудеть не умеешь.

Нужно признать, госпожа Готлиб, улыбнулся Ханс, что красноречия вам хватит, чтобы вскружить голову любому мужчине, профессору Миттеру в том числе.

Софи сосредоточенно поморгала, словно пытаясь что-то вспомнить.

Туше, подумал Ханс, уже во второй раз.

Позволь, встрепенулась она, а что же ты? Ты ведь посещал университет, и как невежливо с твоей стороны до сих пор не поделиться со мной рассказом о своих студенческих годах в Йене. Ты права, согласился Ханс слегка смущенно, как всегда, когда речь заходила о его прошлом, но ведь рассказывать особенно нечего, я начал изучать филологию, а в это время (филологию? удивились Софи, а я думала, ты учился на философском), нет-нет, на филологическом: я всегда хотел заниматься литературным переводом, поэтому учился на филологическом (в Йене, верно? уточнила Софи), да, в Йене, между одиннадцатым и четырнадцатым годом. Это было весьма бурное время. Я разочаровался в политике, но сохранил веру в некоторые идеалы. Вопрос, который я задавал себе тогда и задаю до сих пор: как умудрились мы перейти от Французской революции к диктатуре Меттерниха? (факт действительно печальный, согласилась Софи), или, если брать шире: как умудрилась Европа от всеобщих прав человека перейти к Священному союзу? Я помню, что Фихте в «Речи к немецкой нации» и Гегель в «Феноменологии духа», оба словно предчувствовали, что в Германии вот-вот должны наступить перемены. И сразу же вслед за тем началось сопротивление Наполеону, странным образом совпавшее с публикацией «Философских исследований о сущности человеческой свободы» Шеллинга и «Избирательного сродства» Гёте, ты заметила? я часто думал, как влияет история на заглавия книг. Но все, и Гёте в первую очередь, продолжали поддерживать альянс с Наполеоном, считали его героем, осмелившимся бороться с феодализмом и его архаичными законами (не уклоняйся от темы, напомнила Софи). Я не уклоняюсь, сейчас ты это увидишь, я лишь напоминаю тебе, что, когда французские войска снова оккупировали север, на этом фоне продолжались реформы: свобода в области образования, равноправное налогообложение, упразднение вассальной зависимости и многое другое; как раз в это время (как раз в это время ты поступил в университет, нетерпеливо напомнила Софи), совершенно верно, я поступил в университет, и, как уже говорил, это был довольно смутный период. В Йене (вот-вот! про Йену) тогда сохранились лишь осколки поэтического общества революционеров, поскольку кое-кто из них успел скончаться, другие оставили литературу или сдали свои позиции. Нам, студентам, достались от этого последние крохи и приближающийся консервативный разворот в придачу. Мы гнались за чем-то уже канувшим в Лету. Не хочу впадать в патетику, но со мной так происходит всегда, всю мою жизнь.

Софи посмотрела на Ханса. Ханс посмотрел на Софи. Глаза Софи что-то сообщили Хансу. Ханс, возможно, сумел перевести этот посыл.

Так вот, продолжил он, рассказываю дальше. В той ситуации многие из нас поняли, что нам уготована участь вечных скитальцев, кочующих с места на место, неприкаянных перекати-поле. Долгие часы мы проводили в библиотечном отделе периодики, на пропахшей пылью галерее, до потолка заставленной газетными полками. Это было гораздо интереснее, чем ходить на лекции, и было похоже на путешествие, когда ты, заблудившись, случайно натыкаешься на какое-нибудь чудо. На самой верхней полке одного из таких шкафов, уж не знаю, для сохранности или для утайки, лежала подшивка «Athenaum», журнала братьев Шлегель. Всего несколько зачитанных до дыр экземпляров, и мы, студенты, за эти журналы буквально дрались. Сущая малость, шесть номеров, три года, ничто. Журнал казался нам случайно обнаруженными обломками кораблекрушения, мы всё еще верили, что обычный журнал способен изменить жизнь! (а разве нет? удивилась Софи), не знаю, скажи мне лучше: мы смирились? или просто были наивны? (уф, вздохнула она, надо подумать, может быть, и то и другое вместе?), наш выпуск оказался пограничным, мы были последними, кто закончил учебу до устроенных Меттернихом гонений, и одновременно первыми, кто разуверился в революции. Мы не знали, чего больше бояться: оккупации или освобождения. Упуская победы в сражениях, Наполеон терял поддержку и (а ты что делал в это время?), я? заканчивал учебу. Я как раз готовился к последним экзаменам, когда Наполеон отрекся от власти и начался этот проклятый Венский конгресс. К тому времени, как я закончил университет, Франции пришлось просить прощение за все подряд, в том числе и за хорошее, а мы, так сказать, победители, заполучили эту гнусную реставрацию, остальное ты знаешь. Все те же высказались в защиту все того же, и всему пришел конец. Я помню митинги и студенческие волнения, попытки объединиться, которые, конечно, ни к чему не привели. Объединение монархий — это одно, а объединение народов — совсем другое, не так ли? Затем посыпались декреты, репрессии, церковная цензура, короче, всякое, прости за грубость, дерьмо (сударь, вы оскорбляете меня, полагая, что меня можно оскорбить уместно сказанным словом «дерьмо»), тогда пусть так. Неожиданно все национальные интересы оказались официально противоречащими принципам революции, словно мы никогда не сотрудничали с Наполеоном, никогда не пели ему те дифирамбы, которые пели, не подписывали те договоры, которые подписывали. Самое забавное, что ослабили императора вовсе не мы, а сначала испанцы, потом русские, которые прошли через всю Германию, но тогда все молчали. (Да, но что с окончанием твоей учебы? настаивала Софи, каким оно было?) Странным: представь себе, мы, читавшие лекции Гегеля, национальные саги братьев Гримм, книгу о патриотическом искусстве Гёте, вдруг перестали понимать, как относиться к своему отечеству. Честно говоря, это чудо, что вся молодежь страны тогда не свихнулась. Или все-таки свихнулась? А тут как раз подоспела последняя насмешка судьбы: наш великий Шлегель, бывший вольнодумец из Йены, занял пост секретаря придворной канцелярии режима. Буквально на глазах один за другим все мои герои капитулировали, и я не мог не спрашивать себя: когда ж придет и мой черед?

Разжав сплетенные пальцы, Софи спросила: И поэтому ты все время путешествуешь? чтобы не останавливаться, чтобы начинать все сначала? Глядя на пальцы Софи, Ханс улыбнулся, но не ответил.

Бертольд (деловито сновавший по коридору или делавший вид, что снует деловито) воспользовался моментом и вошел в гостиную. Ханс и Софи встрепенулись. Солнце уже не вливалось в большие окна, лишь лоскутки света цеплялись за балконную решетку. Софи и Ханса сковало чувство неловкой близости, как будто бы оба нечаянно, не прикасаясь друг к другу, на какое-то время уснули. Было сказано так много и в то же время ничего. Сударыня, предложил Бертольд, я зажгу свечи? Не надо, сказала Софи, спасибо, все хорошо. Может быть, еще чаю? совершил новый заход Бертольд, легкую закуску? Нет, Бертольд, благодарю тебя, повторила Софи, можешь идти. Что ж, раз так, промямлил тот, не двигаясь с места.

Раз так, ему все же пришлось уйти.

Как только они остались одни, Софи выпрямилась в кресле, спеша воспользоваться последними лучами уходящего дня. Послушай, сказала она, мы часами рассуждаем о политике, но я даже не знаю, где ты родился. Ничего не знаю о твоей семье, каким было твое детство. А ведь мы как будто бы друзья!

Под действием двух разнонаправленных сил, одной, тянувшей его вперед, ближе к ней, другой, отталкивающей назад, на безопасное расстояние, Ханс остался неподвижен. Извини, сказал он, обычно я не обсуждаю эти темы. Во-первых, потому, что происхождение любого человека чистая случайность и все мы родом оттуда, где находимся в данную минуту (прекрасно, вздохнула она, еще немного философии, а во-вторых?), а во-вторых, дорогая Софи, если бы я хоть что-то о себе рассказал, мне все равно никто бы не поверил.

Софи снова откинулась на спинку кресла. Она с досадой заметила: Мне кажется, это несправедливо. Ты бываешь у нас, общаешься с моим отцом, что-то знаешь обо мне. В то время как я едва с тобой знакома. И даже не знаю, зачем тебе нужно в Дессау или куда-то там еще. Раз такова твоя воля, ну что ж.

Нет-нет, поспешил объяснить Ханс, это неверно: ты, безусловно, меня знаешь! Отлично знаешь, кто я такой. Тебе знакомы мои взгляды, ты разделяешь мои вкусы, понимаешь реакцию. И кроме того, почти всегда угадываешь мои чувства. Можно ли знать человека лучше? Но разве в твоем прошлом, настаивала Софи, есть что-то ужасное? что-то, способное меня напугать? потому что, если это так, Ханс, уверяю тебя, я предпочла бы это знать. Я здесь, с тобой, сказал он, что может быть прекрасней? Теперь я вижу, насупилась она и скрестила руки на груди, как ты мне доверяешь. Все понятно. Человек, посвященный во все мои секреты, не хочет говорить мне правду.

Ханс понял, что Софи замкнулась. И решил, что единственный возможный выход — отбросить сдержанность. В порыве безрассудства, там же, на виду у любого, кто мог оказаться в коридоре, и несмотря на то что из кабинета господина Готлиба все еще доносились какие-то звуки, Ханс встал и решительно взял Софи за плечи (не разнимая скрещенных рук, она в замешательстве подняла на него глаза): Софи. Послушай. Поверь мне. Я путешествую целую вечность и никогда, никогда… Я доверяю тебе. Доверяю. И даже более того.

Более? переспросила Софи. Переспросила уже не так враждебно, но все еще не разнимая рук и стараясь скрыть растерянность оттого, что ее неожиданно взяли за плечи, от первого прикосновения Ханса, а заодно надеясь завуалировать тот факт, что сразу же не отстранилась, как была должна. Она еще думала, расцеплять ей руки или нет, поскольку понимала, что, соединенные вместе, они предохраняют ее от любого спонтанного порыва. Имея в виду себя, не Ханса.

Я всего лишь хотела знать, продолжала она, могу ли рассчитывать на твою откровенность, вот и все.

Ханс понял, что она решила не уходить. Он медленно отпустил ее плечи и облегченно вздохнул. Я тоже верю в откровенность, сказал он. Но иногда откровенность заключается в молчании. Взять, например, любовь…

Услышав эти слова, Софи вздрогнула и посмотрела на свои руки, продолжая раздумывать над тем, что с ними делать. Но очень быстро поняла, что Ханс опять теоретизирует, и ощутила облегчение и досаду.

…ведь любовь, продолжал он, то есть состояние максимального доверия между двумя людьми, построена на фальши. Разве влюбленные, которым в жизни приходилось лгать, воспитываться среди недомолвок, должны любить друг друга без учета этих человеческих особенностей? Я считаю, в этом и заключается самая большая и настоящая ложь: в предположении, что другой есть совершенство, святость и постоянство, как будто сами мы, те, кто любит (в этом месте, прикрываясь своими теоретизированиями, Ханс посмотрел на ее приоткрытый рот), не изменчивы, не грешны и не капризны. Поэтому я спрашиваю тебя, Софи, разве не честнее было бы любить, помня об этом с самого начала?

Никто, никогда, прошептала она, не говорил мне таких вещей о любви. А я никогда, прошептал он, не встречал никого, кто хотел бы их слушать.

Вдали, за полевыми оградами, возле юго-западной пустоши, там, где воды Нульте понемногу начинали волноваться, в толпе утомившихся ветряков высились красные трубы текстильной фабрики Вандернбурга. Еще до зари загоралось под котлами пламя и просыпался фабричный грохот: хлюпанье моек для шерсти, скрежет кардных машин, жужжание прялки «Мэри», постукивание счетчиков, урчание угля в утробе паровой машины «Элеанор».

Тыльной стороной руки Ламберг вытер лоб. Пар изо рта смешивался с машинным паром. Ламберг давно привык к ранним побудкам, не боялся тяжелого труда, научился дышать одним только носом. Но с глазами творилось нечто невыносимое. Они зудели, доводя его до бешенства, уголь копошился под веками, и Ламберг знал: если дотронуться до век, будет еще хуже. Следя с платформы за машиной «Элеанор», он иногда мечтал вырвать их из глазниц. И когда это желание становилось нестерпимым, искал возможность хоть ненадолго закрыть глаза, стискивал зубы и работал вдвое быстрее. Вытянутая, вся в машинном масле правая рука Ламберга дергала рычаги, крутила регуляторы.

Ламберг! крикнул мастер Кертен, ты закончил? Почти! Ламберг свесился с платформы, еще минут десять! Мастер что-то проворчал и пошел дальше, пробираясь между контейнерами с горячей водой, маслянистым щелоком, поташом и содой, растрепав волосы под ветром, дувшим из сушилки для отжатой шерсти, а затем остановился возле сортировщика, который наблюдал за вращением зубчатых дисков. Гюнтер! окликнул его мастер, как там дела с высшим сортом? Сами изволите видеть, ответил Гюнтер, не больше одного килограмма на три-четыре первого сорта, пять-шесть второго, уж не говоря о третьем, его стало еще больше. Это просто мизер! скривился мастер, а давно ты осматривал диски? Я, господин мастер, ответил Гюнтер, их каждое утро осматриваю. Все так говорят, буркнул Кертен, а толку никакого!

Ламберг так резко сомкнул веки, словно хотел ими что-то схватить. Окликнув кочегара, он велел ему остановиться. Затем выключил индуктор, прочистил затор, наполнил смесители, отрегулировал направляющие и приводные ремни, снова позвал кочегара и включил насос паровой машины. Знакомый грохот, тот самый каскад звуков, который он слышал каждую ночь перед тем, как заснуть, стал нарастать и наконец взмыл к потолку. Водяными каплями сконденсировался пар. Цилиндры постепенно разогрелись. Насос засвистел, маховики набрали обороты. Ламберг смотрел на машину, и ему казалось, что он видит собственный организм. Клапаны взлетали, бобины вибрировали, поршни ходили ходуном, трубы дрожали, регулятор рычал, шестерни скрипели, шарниры вращались.

Отойдя от станков, рабочие сбились в кружок. Среди них были мужчины, женщины и дети. Подоспел час обеда, но никто не ел. Только дети жевали хлеб со свиной кол-басой. Все молчали и тянули шеи к одной и той же точке в центре круга, там стоял один из рабочих, что-то тихо говорил и одновременно яростно размахивал руками. Ламберг слушал и кивал, то и дело закрывая глаза. Друзья! говорил стоявший в центре рабочий, действовать нужно уже завтра, ждать больше нельзя. Положение наше таково, как есть, и ничего не изменится, если мы не надавим. У начальников свои средства, у нас свои. В Англии рабочие переломали всю технику, сожгли цеха. Мы за более мирные средства, хотя бы до поры до времени. Хватит жить в страхе. Среди нас есть такие, кому уже семь лет обещают контракт. Среди нас есть дети, которые работают, чтобы помочь родителям, только за кормежку. Наши жены отрабатывают полные смены, а вместо половины жалованья получают только четверть. Мы, ваши представители, обсудили все на собрании и проголосовали «за», но сейчас хотим послушать вас, наших товарищей. Голос имеет каждый. До начала работы осталось пять минут. Предлагаю всем по очереди высказать свои замечания и возражения. После этого мы проголосуем за каждое из них. Согласны? Да? Отлично. Все согласны. Тогда слово тем, у кого есть что сказать. «Да» или «нет» завтрашней забастовке? Возражения, соображения, сомнения? Что-нибудь еще! Ничего?

Милости просим, Фламберг[58], произнес господин Гелдинг. Садись. Ну-с, посмотрим, поймем ли мы друг друга. Уверен, что поймем. Я сразу перейду к делу, поскольку ни тебе, ни мне неохота попусту тратить время, верно, Фламберг? А дело в том, что вчера, заметь, я не утверждаю, что ты в этом замешан, на фабрике произошла попытка (назовем это попыткой) устроить забастовку. Или, говоря проще, часть рабочих вздумала покинуть свои рабочие места. Не так ли? Хорошо. Ты также знаешь, что мастеру Кертену словесно и даже физически угрожали. Еще ты знаешь, что мастер Кертен пытался уговорить особо строптивых вернуться на свои места, я правильно говорю, Фламберг? обещая взамен забыть сей неприятный инцидент. И ты, конечно, знаешь, что, не вмешайся жандармерия, сейчас бы мы с тобой беседовали на похоронах мастера Кертена. Прекрасно. Тогда довод первый, Фламберг. Если оставить в стороне тот факт, что работа тяжела, а никто не говорит, что она, как и любая другая работа, не имеет своих трудностей, если оставить сей факт в стороне, скажи мне: на этой фабрике, которую я имею честь возглавлять, хоть кого-то из рабочих когда-нибудь били, хоть кому-то угрожали физической расправой? Ответь мне честно. Ты хоть раз наблюдал нечто подобное? Прекрасно. Как видишь, я излагаю суть дела не с высоты своей должности, а с точки зрения простой и ясной логики. А теперь скажи мне, веришь ли ты, что, без учета совершенного насилия, а оно, естественно, будет наказано по закону, веришь ли ты в то, что безответственный уход с рабочего места будет снисходительно воспринят руководством, лично мной или, давай такое допустим, мастером Кертеном? Прекрасно. Вижу, ты совсем не глуп. Я это знал наперед, поэтому и послал именно за тобой. Мне нравятся сообразительные работники. А ты, Фламберг, сообразительный, это заметно. Следующий вопрос, потому что я, как видишь, позвал тебя только для того, чтобы задать тебе несколько вопросов, а этот — простой: веришь ли ты, что любой конфликт можно разрешить диалогом? Ответь, скажи мне, веришь? Конечно веришь! Я тоже, Фламберг, я тоже верю. Именно поэтому, потому что некоторые толковые работники оказались способны вести диалог так, как и подобает цивилизованным людям, а не животным, предприятие выделило им надбавку к жалованью и неделю отпуска. А теперь внимание, Фламберг! Мы с тобой видим, что при помощи цивилизованного диалога мы добились существенного улучшения условий труда для рабочих, таких рабочих, как ты, то есть тех, кто работает честно и теперь имеет более высокое жалованье и больше времени на отдых, и заметь: все это в период настоящего индустриального бума, Фламберг! но, коль скоро мы этого достигли диалогом, при сохранении должного уважения к руководству фабрики, то, скажи, не кажется ли тебе, что подстрекатели должны быть наказаны, конечно, не мной и не бедолагой мастером Кертеном, я не к этому клоню! а самими рабочими, получившими лучшие условия труда благодаря диалогу, которого эти подстрекатели пытались не допустить. Подумай сам. Не мне за тебя решать. Кто кого подставил? подумай. И разве не самым, секундочку, подожди, дай мне сформулировать вопрос, разве не самым работящим больше всего навредил этот абсурдный бунт, ой, Фламберг, раскрой глаза! Если предприятие процветает, если фабрика показывает хорошие результаты, для всех рабочих и их семей найдется пропитание. И для этих детей, которых на фабрике полно. Ты думаешь, мне нравится видеть детей возле машин, Фламберг? Нет, ни тебе, ни мне не нравится видеть их возле машин. Но иной раз их матери меня умоляют, настаивают, плачут. Поэтому я принимаю решение пойти им навстречу, потому что материнская любовь для нас важнее любых аргументов. Я и сам, не знаю, как ты, ты еще молод, а я сам отец семейства. А овцеводы, Фламберг? что делать бедным овцеводам, если не будет перерабатываться шерсть? кому они будут ее продавать? А арендаторы? А землевладельцы? Ты понимаешь, что, заступаясь за двух-трех бунтовщиков, мы подвергаем опасности жизни сотен и сотен семей, не более и не менее, сотен семей во всем городе? Ты отдаешь себе в этом отчет? Тысячи жизней в наших руках, Фламберг! Любой содрогнется от подобной мысли, верно? Но для того чтобы наша фабрика работала успешно и мы могли обеспечить потребности такого количества людей, каждый руководитель должен, как ты понимаешь, иметь в своем распоряжении самых лучших работников, таких же ответственных, как ты, и освобождаться от тех, кто не в состоянии безупречно выполнять свои обязанности. И каждый руководитель, поставь себя на мое место, имеет право думать, что сегодняшние подстрекатели и бездельники завтра смогут нанести ущерб предприятию. А этого допустить мы не можем. Поэтому, Фламберг, если бы я знал, кто именно взбунтовался против принятого режима работы, я бы сумел установить ту справедливость, которую хотел бы установить, и применил все меры исключительно к тем, кто этого заслуживает. Но если ты не знаешь, кто эти люди, Фламберг, я, например, не провидец, ты провидец, Фламберг? я тоже нет! если я этого не знаю, тогда мне, возможно, придется совершить какую-нибудь несправедливость и уволить кого-то одного, или нескольких, или, как знать? возможно, даже всех, и только ради того, чтобы быть уверенным: среди уволенных есть зачинщики вчерашнего бунта. Ты думаешь, я этого хочу? Нет, я этого не хочу. Ты этого хочешь? Тоже не хочешь. Значит, мы поняли друг друга. Тогда я спрашиваю, и это мой последний вопрос: не проще ли, не проще ли во много раз выбросить из ящика два-три гнилых яблока, чтобы не сгубить весь урожай? Или безгрешные должны отвечать за грешных? Ты ведь читал Книгу Бытия, Фламберг? Ну что ж, беседа с тобой была истинным удовольствием.

Все по домам, до завтрашнего дня! Часы на церкви пробили шесть раз, ложитесь спать, не жгите зря огня, и да хранит Господь всех нас!

Фонарь ночного сторожа секунду плавает у входа в Шерстяной переулок, покачивается слева направо и углубляется в Господний переулок. Край шляпы высовывается снова, фигура в маске отклеивается от стены и пускается в путь, словно злая участь. Впереди звучат другие, отчетливые, более легкие шаги, они торопятся к Молитвенной улице, к освещенному центру города. Ряженый ускоряет шаг, но не бежит. Все меньше булыжников отделяет тяжелые шаги от легких. После вечернего дождя земля под ногами податлива. Еще на два-три булыжника ближе. Подошвы проскальзывают по грязи. На четыре камня ближе, и маска уже может различить, как развевается платье жертвы, подходящее для праздника, но не подходящее для бега. Случайный фонарь освещает маленькие руки, судорожно вцепившиеся в юбку в попытке ее приподнять. На пять, шесть булыжников ближе, теперь уже оба бегут. Жертва бежит так, словно перепрыгивает через лужи, летит отчаянно, но не утратив элегантности движений, которую сейчас проклинает, хотя не может от нее избавиться из-за туго перетянутой талии и негнущегося кринолина с жестким каркасом под широкой юбкой. Ряженый сокращает разрыв, балансируя одними плечами: чтобы настигнуть жертву, ему не нужно даже руки из карманов вынимать. Из тех самых карманов, где ждут своего часа пара обтягивающих перчаток, нож и веревка. Девушка кричит, зовет на помощь, но после восьмичасового обхода ни один ночной сторож не услышит ее в окрестностях этих улиц. Но, может быть, выйдет на перекресток случайный прохожий, особенно сейчас, в весеннюю пору, и долетит до него хоть какой-нибудь звук? Ряженый тоже об этом помнит и лишь в последнюю секунду, перепрыгивая через последние разделяющие их камни, протягивает длинную руку. Почти побежденная, не останавливая бега, девушка оборачивается и видит маску.

Ты погляди, старик, какая жаба, крикнул Рейхардт. Старик посмотрел туда, куда указывал приятель: жаба была гигантская, с жирным загривком, отвислым зобом и мускулистым задом. Эта мерзкая тварь, сказал Рейхардт, похожа на зеленую корову. Привлеченный необычным поведением людей, подлетел и застыл над жабой Франц. Жаба рыгнула, Франц напряг ляжки, Рейхардт и шарманщик засмеялись. Старик, ты голодный? спросил Рейхардт. Есть маленько, ответил шарманщик, я еще не завтракал. Рейхардт приблизил беззубый рот к уху шарманщика: а не навернуть ли нам жаркого? предложил он. Шарманщик сперва неуверенно скривил рот, но тут же облизнулся. У тебя дровишки еще остались? спросил Рейхардт. Франц зарычал, скорее неуверенно, чем агрессивно. Жаба настороженно подрагивала, как боец сумо.

Поздненько вы, ребята! сказал Рейхардт, увидев Альваро и Ханса, они подходили к пещере с головкой сыра, двумя ковригами хлеба и двумя бутылками вина в пакете из грубой бумаги. Приятели со всеми поздоровались и сели рядом с Ламбергом, возлегавшим на спине с закинутыми за голову руками. Мы опоздали, улыбнулся Ханс, потому что в любой таверне Альваро становится страшно говорлив. Мы опоздали, возразил Альваро, сдергивая с Ханса берет, потому что у этого барчука нет часов. Извините, обратился Ханс к шарманщику, а чем здесь пахнет? Козырнейшей зеленой коровой! ответил Рейхардт, нарезая сыр. Чем? переспросил Альваро, решив, что не понял гортанной речи Рейхардта. А следующим будешь ты! добавил Рейхардт, тыча ножом в сторону Франца. Пес прижал уши и уткнулся в спасительные колени старика.

Предзакатное солнце обливало маслом расставленные в траве бутылки. Теплый воздух ворошил ароматы сосновой рощи. В звоне бубенцов струилась мимо Нульте. Ламберг был непривычно говорлив. Значит, переспросил Ханс, забастовку прекратили жандармы? Нет-нет, воскликнул Ламберг, жандармы появились потом, когда забастовку прервали (и кто ее прервал? спросил Ханс), не знаю, я мало что знаю, на самом деле не все из наших хотели идти до конца, некоторым нужна была только передышка на несколько дней и прибавка к жалованью, ничего другого, этого мы все хотели (а те, кто напал на мастера? спросил Ханс), тех, кто бил Кертена, было мало, они-то в основном и затеяли забастовку (но ведь ты и сам ее поддерживал, возразил Ханс), да, то есть не во всем (этот Кертен, редкостный сукин сын! вмешался Рейхардт, надо было и тебе насовать ему хорошенько!), не знаю, мы сразу испугались, потому что план был не такой, а потом появились жандармы (но почему забастовка прервалась еще до того, как они появились? не унимался Ханс), а! ну, кажется, кто-то из рабочих о чем-то договорился (они общались с Гелдингом? удивился Альваро, за спиной у тех, кого вы выбрали?), наверно, я всего не знаю, но мне кажется, они заходили в контору директора, а вышли, договорившись о прибавке. Примерно в это время появились жандармы. А потом мы разошлись (извини, перебил его Альваро, а ваши представители?), представители? их уволили, их всех уволили (и никто за них не заступился? удивился Альваро), почему? конечно, мы пытались, да что толку? Выходило, что либо их, либо нас. Их было только пятеро, понимаешь? а нас — вся остальная фабрика. Так получилось. Больше я ничего не знаю. Никому не нравится, когда кого-то увольняют.

Глаза у Ламберга были краснее обычного, он ковырял веткой землю. Ханс промолчал. Покосился на Альваро. Редкостная сволочь, этот Гелдинг, вздохнул Альваро. Мне пора домой, сказал Ламберг и встал. Но ведь сегодня воскресенье, возразил Рейхардт, посиди немного и пойдем вместе. Потому и ухожу, ответил Ламберг, что воскресенье. Нужно выспаться. Очень хочется спать.

Едва Ламберг скрылся в соснах, Рейхардт посмотрел на Альваро, на Ханса и сплюнул красной от вина слюной. Напугали парнишку. А ему и без вас достается. Только и знаете, что о политике да о всяком дерьме. Поглядел бы я на вас, как бы вы поработали с шерстью. Я просто думаю, стал защищаться Альваро, что, если бы они сопротивлялись хоть немного упорней, всем работникам, и Ламбергу тоже, жилось бы чуть легче. Сорок лет назад во Франции была революция, рабочие восстали. Потом пришел Наполеон, и каким бы деспотом он ни был, но все же отменил привилегии и перераспределил земельные наделы. А теперь? Что у нас теперь? Да будет тебе известно, ответил Рейхардт, что при твоем говеном Бонапарте на этой земле расплодилось столько же графьев и баронов, сколько прежде было во всей Саксонии. Титулы им раздавали за все что ни попадя. Наполеон даже церковников переплюнул. Для нас тут ничего не изменилось: корячились, как проклятые, в поле да платили налоги. Вот и все. Остальное — политика и дерьмо, сплошное дерьмо. Но все-таки, задумчиво сказал Ханс, когда революция закончилась, а я думаю, что Альваро именно об этом говорит, у Европы остался только один выбор, тот же, что всегда. Мы не по Наполеону скучаем, а по возможностям, которые тогда замаячили, понимаешь? по ощуще-нию, что порядок в мире можно изменить. Я вижу главную проблему в этом: все страны сговорились ничего не менять. По мне, фыркнул Рейхардт, пусть эти французы хоть головы друг другу оторвут, всем до единого, они уже здесь побывали, нам их больше не надо. А знаешь, сказал Альваро, ведь недавно в Испании существовала конституция вроде французской, она предполагала продажу земель, таких же, как у твоих хозяев, и ее частичную передачу крестьянам, таким, как ты. Еще одна брехня! отозвался Рейхардт, ты думаешь, что эти, которые пишут конституции, хоть что-то слыхали про деревню? Я уже старый и мне начхать, но я тебе объясню, почему ваша вонючая революция не пришла в деревню: потому что не мы ее затевали, не крестьяне. Знатные семейства нас использовали, получили власть и позабыли про нас. Никто во Франции не объяснил крестьянам, что будет потом, никто не объяснил им их собственных прав, не научил, как объединяться и все прочее. Тоже мне, революция! не смеши меня! Да ты и сам из дельцов! (это не имеет значения, возразил Альваро, человек может быть кем угодно, но его убеждения), как это не имеет? как это не имеет? в бога мать все ваши нравоучения! После твоей революции крестьяне здесь по-прежнему тряслись от страха, случись им припоздниться с поклоном помещику. Ежели тебе вдруг неизвестно, то через год после парижских дел мы, саксонские крестьяне, подняли бунт. И знаешь, что было? многие так и продолжали называть «господами» это сучье отродье, против которого мы взбунтовались! Не революция, а балаган. И знаешь еще что? Покуда ее затевают не те, кто работает, а те, кто болтает, я ни в какую революцию не верю. Это я говорю на тот случай, если разразится еще одна, в чем я сильно сомневаюсь.

Обескураженный реакцией Рейхардта, Альваро неподвижно смотрел на реку и ответил не сразу: Но ты же не будешь отрицать, что при установленных Бонапартом законах ваше положение немного улучшилось? ведь вам дали право выйти на волю и покупать землю. О, конечно! воскликнул Рейхардт, поворачивая к нему все лицо, нам дали право выйти на волю, какая щедрость! А скажи-ка мне, сы-нок, на какие шиши, получив эту самую волю, мы купили бы хоть паршивый акришко земли? Слушай, в молодости я своими глазами видел, как люди без сопротивления сдавались французам. Видел, как вечером французские солдаты входили в Вандернбург, а наутро видел, как они помогают прачкам развешивать белье, понимаешь? Дьявол! я никогда не забуду эту синюю форму, гренадерскую выправку, отличную кавалерийскую посадку, нас всех очаровали эти проклятые мундиры! И я помню их ружья и как за них цеплялось висевшее белье. Девчонки им улыбались, на реке во время стирки пели французские песни и поглядывали на них так, что, короче, не знаю, за каким лешим им нужны были эти ружья. Похоже, только для того, чтобы запихивать в стволы любовные записки. Иной раз солдат наступит нечаянно на простыню, а девчонки смотрят на след сапога и смеются, потом возвращаются на реку и уже ни их, ни солдат не видать до самой ночи. Что творилось, не поверишь. Всему свету они были свои. Гореть в аду моей бабке, если я и сейчас не вспомню парочку французских слов! Иной раз мне снятся странные сны, и я просыпаюсь от слов botte, peur, faim[59], просыпаюсь, а в глотке ком стоит. И знаешь, что потом случилось, знаешь? Они нас предали. Они нас всех поимели. А когда мы начали требовать свое, князья, дружки французов, наслали еще солдат, еще орудий, и все кончилось. Нас ограбили, в нас стреляли, обвинили в нежелании работать. Нам сказали: либо возвращайтесь на поля, либо стреляем. А! и заодно изнасиловали девчонок. Ты-то ничего этого знать не можешь, потому что только книжки и газеты читал. Революция! Погляди-ка на мои мозоли, засранец.

Joder[60], вздохнул Альваро. Шарманщик протянул ему бутылку, Франц вдруг залаял, словно что-то вспомнив.

Согласимся, Альваро, сказал Ханс, позволяя Францу теребить свою руку зубами, что революция предала все свои идеалы. La liberté превратилась в империю, la égalité распространилась только на буржуазию, la fraternité[61] закончилась войной. Ну хорошо, ответил Альваро, в таком случае нам остались одни идеалы. А я все равно буду ждать революцию, настоящую. Революцию не ждут, сказал Ханс, ее делают. Да что ты говоришь, умник! обиделся Альваро, отчего же ты ее не делаешь? Оттого что я больше не верю в революцию, ответил Ханс. Тебе же хуже, пробормотал Альваро, если разуверился в собственных идеалах.

Тихо, друзья! попросил шарманщик, поднимая руку, там, наверху, строят гнездо.

Словно зачарованные, все прислушались к шороху в ветвях, к треску материи, прерывистому трепыханию крыльев. Ханс удивился, что не слышал этого раньше. И, глядя на шарманщика, склонившего голову в сторону сосновой рощи, подумал: Этот человек думает слухом. Но, едва осознав эту мысль, Ханс перестал слышать птиц.

Вы читали в «Знаменательном» об этом злодействе, кхм, о нападении ряженого? спросил господин Левин, погружая ложечку в чай. Боже мой, даже не упоминайте! воскликнула госпожа Питцин, это уже третья подобная новость, такой кошмар! нападений было несколько, но нападавший, похоже, один и тот же, человек в маске, который, Господи, помилуй! насилует свою жертву, но отпускает; самое ужасное, что полиция ничего не выяснила или, по крайней мере, так нам говорят, ведь, ясное дело, в наши дни, сами видите, какой ужас, спокойно на улицу выйти нельзя. Дорогая моя, пошутил профессор Миттер, я вижу, эти случаи повергли вас в трепет, поскольку ни одна подробность не ускользнула от вашего внимания. Кстати, о «Знаменательном», высунулись из-за кресла усы господина Готлиба, я бы хотел поздравить вас, профессор, с воскресным стихотворением, оно показалось мне особенно ярким (Ханс вспомнил стихотворение, прочитанное им за завтраком: напыщенный тон, длинные симметричные строфы, вымученные рифмы), и дочь моя того же мнения, ведь вы знаете, как высоко мы ценим ваш талант. Профессор Миттер безукоризненно разыграл замешательство и попытку припомнить, о чем идет речь, а затем — неожиданное просветление. Ах, что вы, право! что вы! отмахнулся профессор (как будто хочет сказать: «гораздо выше ценю себя я сам», подумал Ханс).

Во время всего разговора Ханс анализировал свое душевное состояние. Стараясь быть с собою честным, он вынужден был признать, что в его умозаключениях относительно профессора Миттера могла присутствовать зависть, точнее, ревность, поскольку господин Готлиб приплел к похвалам свою дочь. Хотя, возможно (утешил себя Ханс и тут же устыдился такого утешения), он сказал это лишь для того, чтобы усилить комплимент. Разве могли понравиться Софи подобные стихи, те, что пишет профессор Миттер? Не находя выхода раздражению, Ханс вдруг заметил на лице Руди полностью отрешенное выражение и, сам того не желая, мстительно спросил: А на вас, уважаемый господин Вильдерхаус, стихотворение произвело столь же сильное впечатление, как и на нас? Руди оторвал глаза от чашки, растерянно поводил глазами по сторонам и сказал, выпрямляя спину: Сожалею, но в данном случае не могу высказать своего мнения, поскольку бывают дни, когда у меня нет времени даже на то, чтобы полистать газеты.

Естественно, говорил профессор Миттер, поправляя парик, я не собираюсь оправдывать эту дикость, но скажите мне, вы видели, как одеваются нынче некоторые молодые особы? что еще они не выставили на всеобщее обозрение? такими темпами профессия портного скоро и вовсе прекратит свое существование! Софи (надевшая в тот день, и Ханс не мог отвести от нее глаз, элегантное декольтированное платье жемчужно-серого цвета с легкими коралловыми украшениями, поскольку сразу после Салона отправлялась с Руди на прием к его друзьям) приподняла одну бровь и спросила: Профессор, правильно ли я поняла вашу мысль? скорее всего, нет, но не могли бы вы нам ее пояснить? Сударыня, ответил профессор, зачем драматизировать? это была всего лишь шутка. Здесь я с вами соглашусь, сухо улыбнулась Софи, жертв у этой драмы и так хватает. (Что, Миттер? схлопотал? позлорадствовал Ханс. И снова подумал: нет, его стихотворение не могло прийтись ей по душе.)

Если учесть, что ни один свидетель ничего не видел, говорил господин Левин, нельзя исключить, что так называемая маска всего лишь коллективная легенда, кхм, своеобразный способ оправдания каких-то, скажем, не слишком целомудренных ошибок. Не могу не признать, подхватил профессор Миттер, что мысль ваша весьма остроумна, по крайней мере, она объясняет обе загадки: почему полиция никого не задержала и почему подобных заявлений становится все больше. Господа, воскликнула Софи, скрестив руки на груди, я вижу, что сегодня оба вы, что называется, в ударе! Liebe Fräulein, возразил профессор Миттер, прижимая пальцем дужку очков, надеюсь, вы не истолковали наши слова превратно, к тому же вам ли не знать, что я один из самых трепетных почитателей прекрасного пола. Вот как? удивилась Софи, собирая в кулак свое коралловое ожерелье, в каком же смысле вы нас почитаете? предвижу, что наша беседа может оказаться весьма поучительной. Извольте, оживился профессор Миттер, по моему мнению, женщины, по крайней мере женщины утонченные, находятся на более высокой ступени духовного развития. Мне кажется, что в отличие от огромного числа тех вульгарных мужчин, с которыми приходится сталкиваться ежедневно, низменная сторона жизни этих женщин совершенно не затрагивает (даже если они хотят, чтобы она их затронула? поинтересовалась Софи. Дочь моя! одернул ее господин Готлиб). Поверьте, сударыня, ни один порядочный мужчина не осмелится оспаривать высочайшую миссию, предначертанную судьбой каждой матери, основательнице семьи, источнику родительской любви, центру гармонии и, как об этом не сказать! украшению домашнего очага; разве мало вам всех этих достоинств? (ну, скажем так, парировала Софи, постаравшись, я припомнила бы и другие), дорогая моя запальчивая Софи, боюсь, вы по-прежнему неправильно толкуете мои слова. Я вовсе не склонен утверждать, что мужчины лучше женщин, скорее наоборот. Просто есть такие области, в которых мужчины наделены определенными природными данными, равно как, разумеется, и женщины во многих других областях. Поэтому их функции, которые сегодня пытаются ставить под вопрос некоторые литераторши, на самом деле представляют собой логический результат, плод многовековых человеческих взаимоотношений (весьма утешительно знать, заметила Софи, что занятие домоводством гарантировано нам самой наукой), заметьте, это говорю не я, моя дорогая, это говорит весьма уважаемая моралистка Ханна Мор, и признаюсь, что, с интересом прочтя ее книгу, я не смог заподозрить автора во враждебном отношении к женщинам, представительницей которых она и сама является (вы бы удивились, уважаемый профессор, если бы узнали, до какого исступления доходят иные мои подруги в культивировании женоненавистничества. А если говорить о британских моралистках, то не читали ли вы, случайно, Мэри Уолстонкрафт? могу порекомендовать вам хороший перевод). По правде говоря, нет, моя дорогая, впрочем, это и не нужно: я свободно читаю по-английски.

Часы на стене пробили десять. Господин Готлиб и Руди Вильдерхаус поднялись со своих мест одновременно. Увидев, что Руди встал, господин Готлиб засомневался: то ли пойти, как обычно, заводить часы, отвернувшись при этом от знатного гостя и будущего зятя, то ли дождаться его следующего шага. Поскольку Руди, в свою очередь, тоже хотел вежливо уступить инициативу хозяину, произошла комичная заминка, которую разрешил сам Руди, издалека протянув Софи руку и сказав: Ну что ж, пойдем, дорогая? Софи привстала, снова села, снова встала. Может быть, сказала она, может быть, мы могли бы остаться еще на полчаса, а затем?.. Руди улыбнулся лучезарной улыбкой человека, все понимающего, но вынужденного отказать, и развел руками в знак своего бессилия: Ты и сама видишь, любовь моя, как сильно мы уже опаздываем. Губы Софи сжались, и Ханс подумал, что сейчас они сложатся в недовольную гримасу, и он сосредоточился на этих губах, на их сладостном сомнении, желая усилием воли заставить их скривиться. Но верные долгу губы Софи изогнула безмятежная улыбка, и хозяйка Салона объявила гостям: Дорогие друзья, прошу вас великодушно простить нам эту спешку, вынудившую нас, как я предупреждала в начале нашей встречи, попрощаться раньше обычного. Но обещаю вознаградить вас в ближайший четверг беседами до зари, и если позволят наши аппетиты и мой батюшка, то и более обстоятельным ужином. Ах, девочка моя, ради Бога! воскликнула госпожа Питцин, откладывая в сторону вышивание, ступай же скорей! умоляю! ты не должна опаздывать из-за нас! И добавила с оттенком растрогавшей Ханса меланхолии: Постарайся развлечься на славу! Развлечься от всей души!

Гости поднялись со своих мест, чтобы проститься с отъезжающей парой. Руди Вильдерхаус глядел на них сверху вниз, дружелюбно и отстраненно, словно все эти люди все еще продолжали сидеть. Господин Готлиб обнял дочь и тихо задал ей давно известные вопросы: прихватила ли она что-то теплое из одежды, готов ли экипаж, доставят ли ее до самой двери и любит ли она своего отца так же, как любит он свою дочь.

Все разошлись, прощаясь друг с другом по дороге к двери. Эльза и Бертольд сновали вокруг гостей, подавая одежду, шали, перчатки и шляпы. Последним, замыкая шествие и словно всех аккуратно выметая, шел господин Готлиб.

Ханс помчался по улице, яростно вколачивая в землю каблуки. Но не успел он сделать нескольких размашистых шагов, как кто-то тронул его за рукав. Это был Альваро, он улыбнулся Хансу. Пойдем со мной, сказал испанец, мне кажется, пара кружек пива тебе не повредит. Ханс покачал головой и отказался. Но уже через минуту они шли по Оленьей улице, обхватив друг друга за плечи.

В противоположном направлении, приближаясь к повороту на Крайнюю аллею, великолепный экипаж с щегольским кузовом и мягкими сиденьями ехал к западу Вандернбурга, в район газового освещения, украшенный колоннадами фасадов и широких улиц с вереницами акаций по обеим сторонам дороги. В карете витал цитрусовый аромат, источаемый бархатом обивки и шеей Вильдерхауса-сына. Руди вел себя сейчас совсем не так, как полчаса назад: вместо равнодушия он излучал восторг, вместо надменности в его глазах светилась нежность. Рука Софи безжизненной рыбой лежала между затянутыми лиловыми перчатками ладонями ее жениха. Массивная голова Руди Вильдерхауса покачивалась в такт галопу пары белых рысаков. А в это время сидевший на козлах кучер привстал и, с удивлением оглянувшись по сторонам, пробормотал себе под нос: Как странно! я бы поклялся, что эта улица прежде была не такой уж длинной.

Тем временем дом Готлибов погрузился в тишину, в грустный покой недавно покинутого места. Господин Готлиб велел погасить лампы и уснул или попытался уснуть. Бертольд и Эльза ушли в свои комнаты. Не успев толком раздеться, Бертольд захрапел, упав на спину и свесив ногу с кровати. За Эльзиной дверью угадывался свет, раздавался тягучий скрип пера и шелест страниц старого английского словаря, о существовании которого не подозревал никто, даже Софи. На кухне громоздились пирамиды тарелок, балансировавшие друг на друге чашки, прилипшие к тарелкам чайные ложки, вилки с меренгой между зубцами, перепачканные ножи. При свете керосиновой лампы Петра отмывала руки до локтей и следила за тем, чтобы ее дочь доела суп до последней вермишелины, а второе до последнего зернышка риса. Сама она и крошки в рот не брала. Перед ее глазами пронеслось сегодня столько еды, так долго она месила, запекала и жарила, что одна мысль о жевании вызывала у нее тошноту. И все же, несмотря на мрачное выражение ее увядшего, унылого лица, несмотря на патину отвращения, навсегда въевшуюся в ее кожу подобно тому, как мучная пыль въедается в уголки ногтей, Петра чувствовала, что не может сдержать улыбку: сегодня от гостей остались и пирожные, и желе, так что ее девочка получит наивкуснейшие десерты. Эти чужие десерты, объедки, которыми могла полакомиться ее безгрешная, маленькая сладкоежка, самой Петре сладкими не казались.

Как только экипаж Руди Вильдерхауса остановился перед особняком его друзей, два ливрейных лакея распахнули дверцы, отступили назад и вытянулись по обе стороны кареты. Третий заглянул внутрь и, увидев Софи, предложил ей руку в замысловатом рукаве, поднятую к самой груди. Большое спасибо, поблагодарила она, опуская ногу на подножку, думаю, я справлюсь.

С присущей ей серьезностью, которую доброхоты считали элегантной, а недоброжелатели плебейски-благочестивой, Софи одного за другим поприветствовала приятелей Руди, уже немного ей знакомых. Руди восхищался тем, как непринужденно держалась его невеста с малознакомыми людьми, умело сочетая надменность с мягкостью движений, именно благодаря этой особенности она по-прежнему казалась ему таинственной и непостижимой. Сама Софи к таким балам относилась двояко: она могла прекрасно провести здесь время, поскольку легко держала дистанцию с окружающими и с иронией следила за происходящим, но вся эта роскошь напоминала ей о том, какая жизнь ожидает ее уже очень скоро. Что касалось Руди, то он столь бережно ее опекал, что вызывал в ней одновременно и раздражение, и покаянную благодарность. Каждый раз, когда он превозносил ее перед своими друзьями, она комкала складки платья.

Помимо танцев, катания на коньках и игры в карты, эту компанию объединяла еще одна общая черта: все они, без исключения, получали годовой доход не меньше тысячи талеров, и это, безусловно, очень бросалось в глаза. По крайней мере, до тех пор, пока сумма их годового дохода не опускалась ниже означенной цифры. Проходя через зал приемов, превышавший размерами весь ее дом, Софи чуть не ослепла от света люстр, белизны салфеток, сияния столовых приборов. И едва сдержала тошноту при виде россыпей засахаренных сладостей в саксонских корзинках, джунглей из экзотической зелени, закрученных в спирали соусов, холмов из меренги, бастионов халвы, фруктовых пирамид, ореховых водопадов, устричных мозаик, рыбных океанов, пламенеющих вин. В центре всего возвышался абсурдно, чудовищно большой торт в виде горного хребта, покрытого снеговыми вершинами из взбитых сливок, скалами из шоколадной пасты, домиками из любекского марципана, соснами из настоящих трав, санями из орешков кешью, собачками из засахаренного теста и лыжниками из карамели, каждый в шапочке, очках, при палках и с собственным гербом на груди.

Примерно в шести километрах от этого места шарманщик вдруг открыл глаза, нащупал спину своего пса и прошептал: Эй, Франц, ты не голодный?

В следующий вторник все та же карета с теми же пассажирами пересекла весь город уже на восток. Софи и Руди направлялись в «Зал Аполлона», расположенный на круговой площади Черного Коня, довольно далеко от центра. По вторникам «Зал Аполлона» предоставлялся в полное распоряжение знатных особ и их гостей. Софи нравилось там танцевать, хотя в последнее время все меньше, потому что обстановка в зале казалась ей с каждым разом все более чопорной, и подруг своих там встретить она не могла. Впрочем, эти вторники оправдывали себя тем, что Руди был превосходным танцором. Слегка напудренный и нарумяненный, в щегольском, небрежно расстегнутом сюртуке, в узком галстуке из белого шелка, с золотой цепочкой, продетой сквозь петлицу, дородный, с крепкими, гордо расправленными плечами, он олицетворял собственную сущность: смесь беззаботности с мужской самоуверенностью, кокетливую грубую силу.

По дороге в «Зал Аполлона» Руди завел разговор, которого давно и заранее боялась Софи: разговор о Хансе. Он заговорил без эмоций, как бы невзначай, словно на секунду отвлекшись от пейзажа за окном. В тот день, когда Руди пришел к Готлибам, он второй раз за неделю застал в гостиной Ханса, распивавшего чай в компании Софи. Две вещи не понравились Руди: смех Софи, услышанный им, пока он шел по коридору, смех, какое бы дать определение этому смеху? (определения никогда не были сильной стороной Руди Вильдерхауса), словно страстно желавший быть смехом и относящийся к каким-то предшествующим шуткам, а еще — с каким видом вскочил при его появлении Ханс, вскочил слишком поспешно, словно желая крикнуть: «Это не я». Разумеется, ничто из перечисленного не имело никакого значения. Как не имел значения и сам этот чужак. Его зазнайские манеры. Его длинные патлы.

Судя по всему, заговорил Руди, как только тронулся экипаж, у тебя довольно теплые отношения с господином Хансом. С ним? ответила Софи безразличным тоном, не знаю, возможно, он кажется мне занятным, хотя я с ним мало знакома. По крайней мере, он любит читать, что скажешь далеко не о каждом. И о чем же вы беседуете? выдержав тактичную паузу, снова спросил Руди, о книгах? Кто? не поняла Софи, а! да, за чаем мы обсуждаем поэзию, это меня развлекает. То есть, кивнул Руди, словно подчеркивая, что ничего не имеет против, господин Ханс тебя развлекает. Нет, дорогой, ответила Софи, не он, а наши беседы о поэзии. Ты сегодня какой-то растревоженный, не пошла утренняя охота?

Экипаж остановился у «Зала Аполлона», Руди поспешил выйти из кареты, чтобы подать Софи руку. И она, обычно этого не допускавшая, разрешила себе помочь. Взглянув на невесту, Руди замер от восхищения и воскликнул: Это платье как будто создано специально для тебя. Оно так тебе к лицу! И так превосходно сидит! Подчеркивает твою осанку. Ты в нем, э-э, несравненно хороша! И будешь la reine du bal[62]. Благодарю, дорогой, сказала Софи, стало быть, я все-таки перестаралась. Руди улыбнулся и предложил ей руку. У самой лестницы они столкнулись с главой городского совета Ратцтринкером, спускавшимся вниз с какой-то дамой, не являвшейся его женой. Его превосходительство вытянул нос, слегка кивнул Руди и проскочил мимо. Перед разукрашенными дверями «Зала Аполлона» Руди наклонился к самому уху Софи и прошептал: Сегодня, любовь моя, ты будешь танцевать самую прекрасную аллеманду в своей жизни. Ночь распахнула перед ними двери, и обоих поглотил сияющий свет.

Нынче уже вторник! констатировал господин Цайт, увидев, что Ханс уходит, завтра будет новый день! Привыкший к однообразным комментариям хозяина, сперва казавшимся ему примитивными, а теперь — таинственными, Ханс ответил: Истинная правда. Одетый в полосатую пижаму и поношенный халат с врезавшимся в пузо пояском, господин Цайт поинтересовался, успел ли Ханс поужинать. Ханс поблагодарил хозяина за беспокойство. Господин Цайт что-то хрюкнул в ответ и ушел. Уже взявшись за дверную ручку, Ханс некоторое время смотрел, как хозяин удаляется по коридору, шаркая клетчатыми домашними туфлями. Где-то в глубине дома распахнулась дверь в квартиру Цайтов, и из нее высунулась смутно различимая половина тела его супруги. Госпожа Цайт была в своем легком фланелевом балахоне, именуемом «кимоно», и держала в руке масляную лампу. Иду, иду, буркнул господин Цайт. Его супруга приподняла плечо и оттопырила бедро, чтобы дать мужу пройти. Ханс вышел на улицу и закрыл за собой дверь.

Э, Ламберг, запротестовал шарманщик, не уходи, ты должен расказать нам, что тебе снилось. Уже поздно, ответил Ламберг, мне пора спать. Тогда расскажи, улыбнулся шарманщик, какие сны ты собираешься смотреть сегодня.

Вечерами у разложенного возле входа в пещеру костра шарманщик любил слушать сны своих друзей. Он задумчиво сидел и кивал, словно сам видел когда-то этот сон или сумел разгадать его тайный смысл, никогда, впрочем, не раскрывая его остальным. Он любил повторять, что сны не видят, а смотрят, и с удовольствием пересказывал свои, казавшиеся Хансу слишком странными и слишком складными, чтобы быть правдоподобными. Впрочем, это не имело значения, поскольку все равно самыми любимыми его вечерами в пещере стали эти: вечера увиденных снов.

Иногда, начал Ламберг и снова сел, мне снится паровая машина «Элеанор» (что-что? не понял Рейхардт), моя машина на фабрике, мне снится, что она вдруг пошла вразнос, платформа заходила ходуном, и я лечу в ее нутро, «Элеанор» меня глотает. А потом? спросил шарманщик. Потом ничего, ответил Ламберг, я просыпаюсь и больше не могу заснуть. Но тебе обязательно нужно досмотреть сон до конца, сказал шарманщик, постарайся его досмотреть, нехорошо обрывать плохие сны на середине. Проснувшись, я стараюсь все забыть, покачал головой Ламберг, потому что иногда мне снятся такие ужасы, что я сам не понимаю, как мог учудить что-то подобное во сне. Возможно, предположил Ханс, ты думаешь об этом, когда не спишь, а во сне оно просто всплывает. Вряд ли, сказал шарманщик, не сны зависят от яви, а наоборот (то есть как это? удивился Ханс), я хочу сказать, что для меня смотреть сон означает бодрствовать вдвойне, понимаешь? Бывает, что ты просыпаешься, а сны продолжают идти во сне. Есть такие вещи, которые человек знает только во сне. Будь по-вашему, сказал Ламберг, но я ничего не хочу знать о том, что мне снится. Да ты не трусь, не унимался шарманщик, ты попробуй сосредоточиться на нем, не просыпайся, отнесись к нему внимательно, а если увидишь каких-то зловещих персонажей, попробуй вступить с ними в разговор. А вы сами так делаете? спросил Ханс. Конечно, ответил старик, и просыпаюсь всегда веселым. А я, перебил их Рейхардт, как открою глаза, так первым делом тычу языком в зубы, чтобы проверить, не выпал ли во сне еще один.

Я сплю довольно мало, признался Ханс, и часто вижу один и тот же сон (какой же? спросил шарманщик), пол-ную чушь: мне снится очень длинный подвесной мост, я иду по нему, почти дохожу до конца, и вдруг мост начинает рушиться с того края, что передо мной, я разворачиваюсь и бегу назад, вот, собственно, и все (а успеваешь? спросил Ламберг, глядя на Ханса во все глаза), понятия не имею, в том-то и беда, что я всегда просыпаюсь раньше, чем добежал или сорвался вниз (Ханс, а что там, внизу? спросил шарманщик, что под мостом?), внизу? я об этом не думал, по правде говоря, не знаю (вот видишь? воскликнул шарманщик, вот тебе и ответ, ты должен сосредоточиться на этом, посмотреть, что там, внизу, и если ты это узнаешь, то мост наверняка не рухнет). Сплошные небылицы! сказал Рейхардт, сдерживая отрыжку, а я во сне вообще почти ничего не вижу, а когда просыпаюсь, у меня перед глазами все бело (наверно, тебе снится луна, пошутил Ханс), твой голый зад мне снится, вот что! а я о том и не знал.

Как? удивился Альваро, ты не бывал в «Зале Аполлона»? но куда же ты ходишь по вечерам? В ту самую пещеру, ответил Ханс.

Примерно через час, успев пару раз заблудиться и столько же раз вернуться в исходную точку, Альваро и Ханс оказались перед входом в «Зал Аполлона». Боже, какая безвкусица! воскликнул Ханс, разглядывая перегруженные лепниной фризы. Между прочим, заметил Альваро, скопирован с венского Redouten[63]. Для Вандернбурга не так уж плохо. Ну, пошли.

Для Вандернбурга зал и в самом деле был неплох. Большое прямоугольное помещение заполняли танцующие пары и группы людей. Некоторые были в масках, что по закону допускалось только в «Зале Аполлона». Мраморная лестница у дальней стены двумя рукавами поднималась на круговую галерею. Там находились столики и маленький оркестр. Оркестранты бойко наяривали полонез, не утруждаясь отделять сильные нотные доли от слабых. На разукрашенных классической лепниной, триглифами и фальшивыми капителями галереях от пола до потолка сверкали огромные окна с мелким переплетом. Между ними висели гигантские газовые люстры в форме фиговых листков. Альваро и Ханс оставили пальто в гардеробе и медленно пробирались через зал.

Ханс не любил бальные залы, но именно потому, что они не успели ему надоесть, он с таким интересом смотрел по сторонам. Собравшаяся публика напоминала блуждающее облако ароматов, пятно переливчатых красок. В свете газовых люстр руки и плечи девушек приобрели какую-то особую рельефность и, казалось, отделялись от платьев. Танцующие то смыкали, то размыкали ряды, словно нити вокруг веретена. Платья и фраки соприкасались, скользили, вплетались друг в друга. Лица мелькали, шляпки порхали, как птицы, веера раскачивались сами собой. Ханс заметил проплывающий мимо бокал пунша, похлопал Альваро по спине и кивнул в сторону столов с напитками. Продолжая пробираться вперед, Альваро знаком показал, что присоединится к приятелю через минуту. То и дело увертываясь от контрданса, который чуть было не затянул его в самую середину, Ханс свернул к стоящим сбоку столам. Он старался ни с кем не столкнуться, больше обращая внимание на ноги, чем на лица, и наконец ему удалось вырваться из этого водоворота. Почти добравшись до цели, он поднял глаза и увидел ее.

Он увидел ее, и она ему улыбалась. Ее сегодняшнее декольте напоминало карту. Карту, демонстрирующую совершенство шеи, едва просвечивающие вены, рельеф ключиц. Ключиц, наводящих на мысль о драгоценном колье.

Добрый вечер, сказала Софи, ты танцор или наблюдатель?

Наблюдатель, ответил он. И собеседник. Ведь вы не откажете мне в беседе, сударыня?

Они взяли два пунша и, подняв бокалы повыше, направились в самый тихий угол. Хансу с трудом удавалось удерживать взгляд выше ее ключиц, и он проклинал себя за это, опасаясь, что выглядит полным идиотом. Прежде он никогда не видел Софи Готлиб в бальном платье, но давно и страстно мечтал дотронуться до ее кожи, почувствовать ее на ощупь, уловить ее аромат и сейчас спрашивал себя, что же с ним будет дальше. Его смятение не осталось незамеченным. Софи была польщена, но, конечно, делала вид, что не одобряет эти взгляды. Признаться честно, говорил в это время Ханс, желая сказать совсем другое, я не ожидал увидеть тебя в таком месте. Вот как? засмеялась Софи, тебе хотелось бы, чтобы я в одиночестве развлекала себя Данте и Аристотелем? Почему бы и нет? ответил Ханс, ведь даже эти двое наверняка захотели бы с тобой танцевать. Данте и Аристотель — возможно, ответила Софи, но ты, похоже, не хочешь, тебе и правда не нравятся танцы? Не слишком, ответил Ханс, и танцую я довольно скверно. Понимаю, кивнула она, отдавая ему свой бокал, все мужчины не любят делать то, что делают небезупречно. Но не огорчайся, мы можем поговорить. Между танцами. Разреши?

Софи невинно хлопнула глазами и, оставив Ханса с двумя бокалами пунша в руках, присоединилась к веренице танцующих.

Софи танцевала так же живо, как разговаривала, и в той же манере: без лишнего украшательства, но умея произвести эффект. Она словно думала о том, что на свете есть вещи гораздо более достойные, чем покорять тех, кто на нее смотрит, и тем самым покоряла тех, кто на нее смотрел. Лишь изредка она приостанавливалась, склоняла голову к партнеру, чтобы выслушать его слова, и, сдержанно рассмеявшись, продолжала кружиться в танце. Хансу очень хотелось к ней присоединиться, танцевать и ни о чем не думать. Но он никогда не мог преодолеть в себе эту смесь застенчивости и раздражения, которая охватывала его всякий раз, как только ноги начинали выписывать кренделя. Всякий раз, пытаясь танцевать, он тут же видел вокруг себя множество повторяющих его, как в призме, дергающихся двойников и понимал, насколько нелепо все это смотрится со стороны. Он больше не мог отличить неуклюжесть от застенчивости, и оба ощущения вплетались друг в друга до тех пор, пока Ханс не убегал в какой-нибудь спасительный угол. Глядя на Софи и других дам, восхищаясь их гармоничным кружением, он думал, что мужчины, танцуя, как будто раздваиваются, а женщины, наоборот, обретают цельность, приводят в соответствие душу и тело. Во время танца Софи постоянно на него косилась, а он все больше ощущал ее близость и понимал, что убегать, как убегал по мосту в своих снах, уже поздно, теперь уже поздно, и, глядя вниз, на свои ноги, чувствовал себя беспомощным, окрыленным и обреченным.

Оркестр ушел отдыхать под аплодисменты. Как только отдельные пары, большие группы и ряды танцующих расступились, Ханс увидел в образовавшемся просвете Альваро, которого давно потерял из виду. Испанец разговаривал с девушкой, показавшейся Хансу знакомой, хотя он видел ее со спины. Девушка внимательно слушала собеседника и слегка пристукивала каблуком. Когда она сменила позу и повернулась в профиль, Ханс узнал Эльзу. Он попытался угадать, о чем она разговаривает с Альваро, но не смог. Вскоре вновь появилась Софи, готовая продолжить разговор. Ее ключицы все еще подрагивали в такт учащенному дыханию. Хансу показалось, что она пару раз покосилась на небольшой просвет между верхней пуговицей его рубашки (которую он только что расстегнул из-за духоты) и узлом шейного платка.

Через некоторое время к ним беззвучно подошла Эльза. Она кивком поздоровалась с Хансом, напомнила Софи о позднем часе и что-то прошептала ей в самое ухо. Софи кивнула и взяла Эльзу за локоть. Позволив Хансу поцеловать себе руку, она тут же забрала ее обратно. А затем, с выражением крайней деловитости на лице (с тем неотразимым выражением, подумал Ханс, с которым всегда возвращалась в реальный мир), пожелала ему доброй ночи. Завтра мы увидимся? спросила она. Да, конечно, воскликнул он, ведь завтра Салон. Нет, уже на ходу бросила ему Софи, я не о Салоне: после Салона, именно здесь. Ханс, не задумываясь, кивнул.

Кто-то похлопал его по спине.

Где же мой бокал? насмешливо спросил Альваро, я его уже битый час дожидаюсь!

Мы давно этого дожидаемся, вы правы, говорил Ханс, но, коль скоро исчезнут границы и будут унифицированы таможни, зачем тогда понадобится единый центр? Я за объединение, но не за централизацию. Как вы наивны, ответил профессор Миттер, это же утопия, в особенности для такой раздробленной нации, как наша. Как раз наоборот, профессор, возразил Ханс, традиция децентрализации способствует федерализму, подумайте сами: ведь можно будет ввести единые законы и придерживаться единой политики без необходимости подчиняться друг другу. Небольшая уступка регионов, возразил профессор Миттер, если это вообще уступка, есть мизерное неудобство, которое ведет ко благу всего нашего общего отечества. Ныне все говорят об объединении отечества, вздохнул Ханс, Германия переполнилась патриотами. Забавно, что процесс объединения начали не наши патриоты, а французские захватчики, так что on est patriote ou pas[64], профессор! Друзья, вмешался Альваро, если вы позволите мне высказать свое мнение о вашей стране (но господин Уркио, возразила Софи, это и ваша страна тоже!), ну да, в определенном смысле так и есть, одним словом, я хотел сказать, что согласен с Хансом, потому что с нашей страной, простите, с Испанией, судьба тоже проделывала подобные штуки. Например, сколько бы ни бесил этот факт наших грандов, но, будь Испания более централизованной, Жозеф Бонапарт захватил бы ее с легкостью, понимаете? (если честно, то не совсем, ответил профессор Миттер), ну конечно! как раз автономия провинций и спасла нас от поражения, то есть основную роль сыграл тот факт, что единого фронта не было, а было великое множество фронтов. Все провинции сражались за общую территорию, но каждый делал это практически самостоятельно. Одним словом, именно склонность испанцев к федерализму обеспечила спасение национального суверенитета страны. Парадокс? Не знаю.

А я бы все-таки настоятельно рекомендовал, кашлянув и подняв указательный палец, сказал господин Левин, не столько печься о торжестве национального духа, о лидерстве Пруссии или о той или иной парламентской реформе, кхм, сколько о полной унификации всех таможен, потому что в таком случае все остальные вопросы разрешились бы гораздо быстрее. Таможня и коммерция, господа, — вот что главное. Господин Левин, изумленно проговорил профессор Миттер, снимая очки, чтобы лучше видеть оппонента, вы действительно сводите весь национальный конфликт к чисто меркантильной проблематике? Господин Левин помолчал, глядя в пол, кивнул и почти беззвучно согласился: Да.

Мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, сказал Ханс, что Германия, как и другие страны, живет несбыточными мечтами, и это всем уже надоело. Безвременно почившая Священная империя, бунтарство Лютера, перешедшее в ортодоксию (это вы так считаете! возмущенно взвился профессор Миттер), извините, но это правда, наше предательство по отношению к Наполеону, йенская утопия и так далее и тому подобное. Не знаю, что еще нас ждет впереди, это неважно. У меня сложилось впечатление, будто для написания истории нам необходимо чувство вины. Только тогда у нас что-то получается.

Каждый раз и все чаще и чаще, беря слово для защиты идеи, в которую верил и сам, Ханс чувствовал, что делает это ради единственной цели — Софи. Он спорил с таким жаром не только из тщеславия полемиста, присущего ему, без всякого сомнения, в избытке, или не столько из-за него, сколько из-за того, что Софи с ним соглашалась. И каждый раз, открывая рот, он чувствовал, что своими аргументами укрепляет это согласие и подталкивает его к какому-то пока неведомому будущему.

Руди начал то и дело появляться в зеркале. Он поступал так не совсем осознанно, поскольку вряд ли что-нибудь могло встревожить его по-настоящему (ведь он был Вильдерхаусом), скорее инстинктивно, как стражник при виде непрошеного гостя. Временами он бросал взгляд в круглое зеркало напротив камина, и хотя не успевал засечь тот момент, когда Ханс и Софи смотрели друг на друга, как не успевает бильярдный шар долететь до двух других в момент их столкновения, но уже понимал, с кем ему не следует соглашаться в спорах и в какую сторону должны быть направлены его собственные речи. Конечно, у него была своя, особая манера высказываться, не похожая ни на усыпляющее занудство академиков, ни на претенциозные речи педантов. Он не приводил доводов в пользу той или иной идеи, ведь доводы уязвимы и их всегда можно разбить. Нет, он высказывался самым знакомым ему способом, тем, в котором ему не было равных, а именно — с высоты своего положения. Он был тем, кем был. Руди Вильдерхаусом. Но, боже, почему ему временами становилось так страшно?

Решив воспользоваться наступившим в гостиной задумчивым молчанием, Руди сделал ставку. Возможно, фишек в этой игре у него было не так уж много, зато все солидного достоинства. Ими он и воспользовался. Речь шла не о том, чтобы вносить какие-то нюансы, а о том, чтобы одним решительным приемом рассеять все прочие. А уж в приемах он точно знал больше толку, чем кто-либо из присутствующих: ведь он был на них воспитан. Руди воспользовался паузой, сбившей накал дискуссии, для того, чтобы приблизить обычное свое краткое свидание с господином Готлибом в его кабинете. Торжественно встав и дождавшись, когда его тело распрямится во весь свой могучий рост, он одернул жилет и произнес с самой отработанной из своих интонаций: Политика, политика! честно говоря, подобные споры не вызывают во мне особого сочувствия. Они, мягко говоря, и оскомину могут набить, поскольку банальны по самой своей сути. Ну разве зависят наши чаяния и наше счастье от того, что думает какой-нибудь канцлер или предлагает какой-нибудь министр? Впрочем, как бы там ни было, милостивые дамы и господа, мне пора возвращаться к делам. Вечер был, как всегда, чрезвычайно приятным и в высшей степени познавательным. Господин Готлиб, если вы желаете, то перед моим уходом…

Господин Готлиб мгновенно навострил усы, подхватил Руди под руку и повел его в свой кабинет на рюмку коньяку. Ханс видел, что оба уже повернулись к нему спиной, но так и не нашел достойного ответа или едкого комментария. И тогда, возможно впервые, он подумал, что Руди Вильдерхаус куда хитрее, чем выглядел до сих пор. Хансу захотелось сбежать на балкон или в туалетную комнату. Но тут ему на помощь пришел Альваро.

Руди уже приближался к двери. Альваро закинул ногу на ногу, откашлялся и произнес: Простите, господин Вильдерхаус. Руди обернулся и бросил на Альваро рассеянный взгляд. Простите, господин Вильдерхаус, повторил Альваро с улыбкой, но мы повели себя невежливо, проигнорировав ваш интересный вопрос. Вы спросили, зависят ли чаяния людей, их счастье от решений какого-нибудь политика. Позвольте дать вам банальный, если угодно, ответ: если не имеешь хотя бы тысячу гектаров земли, то да, зависят.

Господин Готлиб вскоре вернулся, сел и стал возиться со своей трубкой, в то время как профессор Миттер уже обсуждал с Хансом тему религиозности. Профессор соглашался, что Реставрация привела к избытку ее публичных проявлений, но полагал, что дело можно исправить, если вернуться к разоблачающим истокам Реформации. Ханс говорил о том, что Европа упустила выгоднейший шанс развить систему светского образования. (При слове «светского» Ханс посмотрел на господина Готлиба и набожно ссутулил плечи, как бы произнося «благочестивого». Софи отвернулась, чтобы скрыть улыбку: Ханс явно ее передразнивал.) Не вижу в этом ничего странного, говорил профессор Миттер, имея в виду репрессии Бонапарта против религий. В этом самом городе, еще в те времена, когда были молоды мои родители, проживало большое количество протестантов, и у них была своя Высокая церковь. Богослужения в ней прекратились, когда по вине фанатика-князя лютеранам пришлось покинуть Вандернбург. Здесь происходило то же самое, что и в Мюнхене: народ начинал бесчинствовать, как только в Святую пятницу раздавались колокола протестантов. Дорогой профессор, возразил господин Готлиб, извините, но вы знаете, что бывало и наоборот. Бог свидетель, я глубоко сожалею о том, что произошло с вашими почтенными родителями, но не будем забывать, что и мы, католики, терпели притеснения. Кхм, вмешался господин Левин, если уж говорить о притеснениях, то имело бы смысл сказать, что сыновья Моисеевы… Господа, улыбнулась Софи, украдкой глянув на Ханса, согласимся, что мы все взаимно притесняли друг друга. Кто хочет пирожного?

Теперь в Вандернбурге, сокрушался профессор, заглотив пирожное, празднуют только светские праздники, обрядив их в личину религиозности. Такие праздники лишь разжигают страсти и способствуют самой развращенной, уж вы мне простите, распущенности. Веры в них давно уже нет, сплошной балаган. Профессор, сказал Ханс, а вам не кажется, что истинного благочестия никогда не бывало в избытке? Возможно, кое-кто из князей искренне увлекся лютеранством. Но я могу себе представить, что идея экспроприации церковных земель им тоже не претила. Вы, возразил профессор Миттер, все никак не можете преодолеть свой вульгарный материализм. Ведь Лютер разоблачил современную ему эпоху. Выставил Ватикан на всеобщее обозрение в одном исподнем. Показал его лживость. Подсунул ему зеркало под нос. За это был объявлен вероотступником и отлучен от церкви, таковы исторические факты. Уважаемый профессор, сказал господин Левин, я весьма далек от того, чтобы защищать римскую апостольскую догму, в свою очередь весьма далекую, как вы знаете, кхм, от моих идеалов. Но давайте признаем, что не все было бунтарством, что на фоне атак на католическую церковь эта реформа оказалась для северных князей, кхм, выгоднейшей затеей. Вспомните, что не кто иной, как Лютер, посоветовал князьям истребить крестьян, взбунтовавшихся на его же идеях. Это тоже история. Вы, сказал профессор Миттер, рассматриваете эти события слишком персонифицированно. Как и все мы, заметил Ханс, как и все мы. Ведь именно это вы называете свободным изучением, не так ли?

Госпожа Питцин следила за спором с нарастающей досадой. Она вспомнила своего обожаемого исповедника, стиснула в руке ожерелье и предложила: Господин профессор, почему бы вам не побеседовать на эти темы с отцом Пигхерцогом? Он, как и вы, человек эрудированный, утонченный и не щадит себя ради своего прихода. Хотя доктрины вы исповедуете разные, но я уверена, что вам было бы интересно (этот господин, сударыня, перебил ее профессор, чинуша и торговец индульгенциями), не будьте так несправедливы к отцу Пигхерцогу, он истинный утешитель и наставник для многих верующих. И я с этим согласен, кивнул господин Готлиб, Софи, а кстати! как давно ты ходила на исповедь? (ах, отец, вздохнула Софи, кабы было на это время!), в таком случае сходи в одно из ближайших воскресений (отец, хочу напомнить вам наш уговор, воспротивилась Софи, что я сопровождаю вас к воскресной мессе, а вы, в свою очередь, не требуете от меня большего), помню, помню, но хотя бы разок, хотя бы изредка, тебе ведь не (отец, проворковала Софи, у вас совсем забилась трубка, принести вам еще табаку?).

Взглянув на свои усы, которые, казалось, самостоятельно дымились, господин Готлиб пророкотал: Бертольд, табаку.

Ханс отвлекся на говорившую Софи — наблюдал за ее руками и губами. Но, услышав, что господин Левин упомянул Канта, вернулся к разговору и дождался своей очереди, чтобы принять в нем участие. В вопросах религии, сказал Ханс, пожимая плечами, я лишь поддерживаю Канта. Боюсь, что Божественных истин мне не постигнуть, в то время как многие земные дела требуют моего постоянного внимания (повторяю, господин Ханс, укорил его профессор Миттер, вы сводите познание к чистой эмпирике, не поднимаясь до абстракции, вы не идете дальше Юма), напротив, господин профессор, напротив, я трактую познание гораздо шире, ведь эмпирический опыт не имеет пределов! Я верю, что если наш маленький, древний мозг не уносится в заоблачные выси, то перед ним предстает самая огромная тайна, за которую только он мог бы взяться: попытка расшифровать этот мир, не прибегая к помощи Божественных начал, и это вы называете ограничением познания? (а я вас уверяю, настаивал профессор Миттер, что, если мы разрушим все Божественные начала, наш разум останется ни с чем), необязательно, и я не говорил, что не принимаю никакую форму Божественного. Для меня все Божественное заключается в том, что у нас есть две ноги, которыми мы твердо стоим на земле, вы понимаете, о чем я? (интересно, заметил господин Левин, а как же быть с возвышенными эмоциями? их ведь не применяют для исследования неведомых областей? куда вы отнесете прочувствованную молитву или, скажем, кантату Баха? или и кантаты Баха стоят двумя ногами на земле?).

Если позволите, вмешалась Софи, возвышенные эмоции могут идти и от рассудка, нет причин отделять одно от другого. Например? поинтересовался господин Левин. Например, кивнул Ханс, не отрывая глаз от влажных губ Софи, шахматы. Разве нельзя прийти в волнение от неизбежности шаха и мата? я хочу сказать, не кажется ли вам, что предельное напряжение мысли возвышает дух? Об этом я ничего не знаю, медленно протянула Софи, уткнувшись взглядом в подбородок Ханса, ах, если бы я умела играть в шахматы!

Слегка приоткрыв рот, она вздохнула. В этот момент Ханс забыл о Канте, но отнюдь не об эмпирическом познании.

Собравшиеся продолжили обсуждать религиозность нации. Профессор Миттер критиковал Тридентский собор. Господин Готлиб говорил о межконфессиональной терпимости. Господин Левин ссылался на труды по астрономии и книги семитских авторов. Госпожа Питцин восхваляла евхаристию. Софи пыталась направлять беседу, предоставляя слово каждому и по возможности увязывая одну тему с другой. Альваро и Ханс о чем-то шушукались, почти уткнувшись лбами. Господа, господа, шутливо возмутилась Софи, прошу вас не скрывать от нас своих, видимо, очень интересных соображений. По правде говоря, улыбнулся Альваро, мы не обсуждаем ничего интересного, вы ведь знаете, как ограниченна наша религиозность.

Но, оглянувшись вокруг, Альваро внезапно понял, что все молчат и смотрят на него. Ну хорошо, начал он, прочистив горло, я говорил Хансу, что те страны, которым не довелось пережить Реформу, — Испания, Италия, Португалия — вынуждены были прибегнуть к своему, так сказать, доморощенному средству — антиклерикализму. А что еще нам оставалось делать? причащаться по воскресеньям, получать отпущение грехов и аплодировать инквизиции? Но на своем пути мы, испанские антиклерикалы, дошли до того, что для чистоты эксперимента отказались почти от всех проявлений религиозности. Я боюсь, что в один прекрасный день мы перестанем наслаждаться даже… не знаю!.. образами святого Иоанна, святой Терезы и святого Августина. Я думаю, немцам повезло гораздо больше: Лютер, Бах и Лессинг сыграли в их странах роль некоего противовеса. А мы больше полувека не могли продвинуться дальше славного отца Фейхо[65], мир его праху. Немцы придумали реформацию, испанцы — контрреформацию, вы разделились пополам, а мы вторую половину попросту выгнали из страны, заметьте разницу (кхм, да, сказал господин Левин, но не будем забывать, что нужно вести речь не о двух половинах, а о трех третях, поскольку в Древней Испании было как минимум три религии; вспомним также Толедскую школу[66], всех этих христиан, иудеев и мусульман, переводивших, кхм, как я уже сказал, книги по астрономии и, естественно, по теологии, не говоря об Иоанне Севильском[67], который, будучи), конечно, конечно, но с тех пор прошли века, в течение которых ничего не происходило. Уже несколько столетий верующие испанцы не соседствуют ни с кем, кто верит во что-нибудь другое, а в таких условиях невозможно всерьез размышлять о Боге. Зато немцы могут смотреть христианству в глаза и говорить с ним искренне, вести с ним диалог, не захлебываясь ни от беспредельной любви, ни от беспредельной ненависти, они даже стараются понять его аргументацию, и это меня восхищает (браво! иронично заметил профессор Миттер, вы говорите, как истинный протестант!), но сам я так не могу, и, когда вижу распятие, во мне вся кровь закипает. Я уже не могу ни слушать, ни вникать в смысл слов, и это притом, что в детстве учился у священников. Наверно, немецкий антиклерикализм имеет гораздо более просвещенную основу (а! вспомнил господин Левин, кстати, о Лессинге, позвольте заметить, что при всей своей просвещенности он был изрядным антисемитом. Преследуемый за свои идеалы, не погнушался отринуть преследуемый народ. По сути, типично еврейская черта. Дорогая, не могла бы ты оставить мою руку в покое?).

Госпожа Левин что-то прошептала мужу на ухо, профессор Миттер высказался по поводу различий между антиклерикализмом и светскостью, госпожа Питцин спросила, в чем же они заключаются, и все заговорили разом. Стараясь упорядочить спор и с улыбкой утихомиривая то одних, то других, Софи искоса наблюдала за перешептываниями Альваро и Ханса, снова склонивших головы друг к другу. Перешептывания, которых она не могла расслышать, продолжались (…прекрасно, Альваро, я не говорю, что нет, но реформация привела и к заблуждениям, понимаешь? теперь здесь есть разные церкви, но все они, черт возьми, выросли из одного корня. Возможно, люди привыкли или, лучше сказать, кое-как смирились с таким сосуществованием, но подумай о том, что из-за многообразия религий кто-то может вообразить, будто свободу нужно искать в других конфессиях, и… Послушай, ты заметил, как эта Питцин хватается за свое ожерелье? как будто себя ощупывает… Тс, не хами, нас слышно… Скажи, ты понимаешь?.. Да, понимаю, я просто хочу объяснить, что у недовольного жизнью католика может возникнуть соблазн стать протестантом, и наоборот, и таким образом, слушай, теперь, когда ты сказал, я заметил: она действительно так ощупывает свое ожерелье, будто… Короче, при этом обе церкви могут оказаться внакладе, но религия в выигрыше всегда. Испанцы же, наоборот, пусть даже страшной ценой, разобрались во всем гораздо лучше, взять хотя бы тебя… Ах, Ханс! какими счастливчиками нам всегда кажутся иностранцы, ты заметил?.. Это ты мне говоришь?.. Черт, ее ожерелье уже действует мне на нервы…).

Приятели рассмеялись. Когда они, хохоча, откинулись назад, Софи воспользовалась моментом, чтобы подлить им чаю, не показывая явно своего любопытства. Ханс понял, что она осуждает их не за то, что они секретничают, а за то, что не привлекли ее к предосудительным разговорам, которые она так любила. Мы говорили, шепотом пояснил ей Ханс, пока она наливала чай, а ее декольте уступило им несколько сантиметров дистанции; и говорили тихо, чтобы не оскорбить твоего отца, как раз о том, насколько неизбежным оказалось несуществование Бога. Надеемся, ехидно добавил Альваро, что не оскорбим этим и вас. Знаете ли, ответила Софи, любая девочка-подросток иногда впадает в религиозный пыл. А потом? спросил Ханс. А потом, Софи улыбнулась и выпрямила спину, потом навсегда перестает им страдать. Чем страдать, дочь моя? поинтересовался господин Готлиб, внимательно задрав усы. Головной болью, отец! быстро обернулась она, вы помните, какая это была маета, мои головные боли?

И что же, господа? спросил профессор Миттер, уверенный, что оба они все это время критиковали его взгляды. Если коротко, ответил Ханс, нам кажется, господин профессор, что католическая и протестантская религия зиждутся на равноценных категориях: одна цитируют незыблемый институт, другая — непререкаемую книгу. Ну что ж, сказа-ла Софи, стараясь не дать профессору почувствовать себя загнанным в угол, последним руководствовался и Дон Кихот. Да, согласился Альваро, но ему хватило сообразительности найти себе оруженосца, никогда не читавшего рыцарских романов.

Они соединяют руки вверху, первая фигура, отводят их назад, изображая нечто вроде купола над головами, а в это время свободная рука кавалера очерчивает дугу вокруг ее изогнутой талии, вторая фигура, теперь обе руки расположены друг против друга, он тянет вперед носок, словно ощупывая почву, она делает шаг назад, словно предостерегая: «не спеши», третья фигура, но вдруг она уступает, слегка встряхивает волосами и, вытянувшись в струнку, ждет, пока он нагнется и перехватит, боже, как это сложно! думал Ханс, кто же в состоянии все это проделать? и перехватит одну ее руку через плечо, а вторую — внизу, четвертая фигура, и таким образом теперь он оказывается почти в ее власти, согнутый скобой, и она секунду удерживает его, захваченного со спины, по крайней мере, до тех пор, пока он не выпрямится, пятая фигура, но как ему удалось выпрямиться? как ему это удалось? думал Ханс, что он сделал с руками? образовав изящное кольцо, когда его предплечье опустилось на ее предплечье, и оба снова оказались друг к другу лицом, с перекрещенными руками, как любовники во время тоста: твой бокал — мой бокал, мой бокал — твой бокал (Ханс нервно стискивает свой бокал), и, наконец, шестая фигура, разворот завершен, объятие сомкнулось, его рука образует дугу вокруг ее шеи и дотрагивается до ее подмышки (он дотронулся до нее! мерзавец, он до нее дотронулся!), она с оттяжкой скользит каблуком назад, а кавалер замирает в горделивой позе, удерживая равновесие и упираясь кончиком туфли в этот чертов бальный паркет «Зала Аполлона»: Софи закончила танцевать аллеманду с каким-то незнакомцем.

Ханс расхрабрился и набрал побольше воздуха в грудь. Прежде чем подойти к Софи, он несколько раз повторил заготовленную фразу, стараясь привыкнуть к ее звучанию и побороть стеснение. Софи заметила его краем глаза, но притворилась, будто ничего не видит, и напустила на себя рассеянный вид, не забыв, однако, поправить вырез платья и непослушный локон, который, не желая больше изображать басовый ключ на ее щеке, норовил пощекотать ей ухо. Софи удивилась — как будто удивилась, — когда Ханс дотронулся до ее руки, похожий на человека, который звонит в дверной колокольчик с единственной мыслью: «О, хоть бы кто-нибудь оказался дома!» Дорогой Ханс, проворковала Софи, как приятно тебя видеть, а я уже решила, что ты не придешь, даже и думать о тебе перестала.

Ханс еще раз прокрутил в голове подготовленную фразу, а затем довольно громко ее произнес, слегка прикрыв глаза. Собственный голос показался ему иерихонской трубой. Научи меня танцевать, сказал он. Я пришел попросить, чтобы ты научила меня танцевать.

Глаза Софи загорелись, кожа над верхней губой покраснела, локон снова вышел из повиновения. Обхватив руками талию, она слегка побарабанила по ней пальцами, ощущая легкую щекотку. А потом сказала: Почему же ты не сказал об этом сразу, неразумный человек?

Она отвела его в наименее людный угол. Сначала я научу тебя основным шагам, чтобы ты хотя бы смог не переваливаться, как утка. Не обижайся, лично мне утки весьма симпатичны. Тебе лучше освоить самые частые фигуры, те, что присутствуют почти в каждом танце, а когда они станут у тебя получаться, мы сможем попробовать менуэт, подходящий танец, чтобы танцевать вдвоем, но не забывай, что ты танцуешь с девушкой благовоспитанной и связанной помолвкой. Нет, не переживай, ничего страшного, наоборот, я тебе об этом напоминаю потому, что сама иногда, начав танцевать, забываю и о приличиях, и о помолвке. Что? да, могу себе представить, ладно, оставим это, я пошутила.

Упражнения смутили Ханса, и он попросил Софи сразу показать ему фигуры менуэта. Ты уверен? засомневалась Софи, покосившись на его ноги. Ханс решительно кивнул. Софи не стала возражать и, поскольку в этот момент оркестр играл один из сложных контрдансов, начала объяснять ему на ухо, почти в самое ухо, каковы особенности менуэта. Она рассказала, что танец этот трехдольный, неспешный, без поворотов в паре, французский по происхождению, а стало быть, изящный, но не темпераментный, что он уже вышел из моды, хотя некоторые пары, особенно пожилые, продолжают его танцевать (ты собираешься научить меня старушечьему танцу? спросил Ханс. Нет, засмеялась Софи, я собираюсь научить тебя единственному танцу, который позволит тебе уже сегодня танцевать, не спотыкаясь), и она продолжила объяснять ему на ухо, почти в самое ухо, в чем состоят фигуры менуэта, а затем взяла его за руку, сделала шаг в сторону и рассказала о вычерчиваемой на полу букве «z», о правой руке кавалера, о левых руках партнеров, о предпоследней фигуре и о новой последовательности букв «z», завершающейся тем, что танцующие одновременно простирают друг к другу руки и заканчивают танец приветствием с противоположных концов той же самой буквы «z» (все очень целомудренно, поясняла Софи, как и подобает истинным дамам и господам, поэтому молодежь и не любит танцевать менуэт).

Ну как я? смущенно спросил Ханс, скрутившись чуть ли не в узел. Софи промолчала. Но не потому, что не хотела отвечать, а потому, что давилась смехом. Хотя каждая пара была увлечена собственным танцем, а те, кто не танцевал, были одурманены флиртом и винными парами, Хансу казалось, что все смотрят только на него. Зачем я выставляю себя на посмешище? думал он, не зная, что посмешищем становятся только те, кто задает себе этот вопрос. Умилившись его неуклюжести, Софи решила оставить в покое менуэт и начать с самого начала: с азов парного танца. Ханс не возражал, потому что этот проклятый менуэт не только делал из него посмешище, но и слишком отдалял их друг от друга.

Чем пахла Софи? приносящей счастье водой[68]. Отнюдь не приторным запахом духов. Не навязчивой лавандой или жасмином. Она пахла прозрачным лепестком, прохладной розой. Уверенной в себе красотой. Этим и еще немного миндальным молоком. Девичьей шеей, а если продолжать… Ханс! сказал себе Ханс, сосредоточься! Софи что-то рассказывала ему, близко, очень близко к его уху. И он хотел танцевать, но не так, но не там.

Давай попробуем еще разок, сказала она. Ноги прямо. Вот так. Пятки вместе. Теперь поставь ступни в одну линию, носками врозь (в одну линию? в шутку возмутился Ханс, разве ты не заметила, что я животное двуногое?), перестань умничать! был бы хоть похож на двуногое! теперь отставь ногу примерно на длину ступни (чьей ступни? прошептал Ханс, твоей или моей? у тебя она такая маленькая и красивая и), тсс! посмотри сюда, нет, ближе, ближе, так, теперь их нужно скрестить, как то есть что? ноги! твои! поставь правую ногу перед левой, они должны перекрещиваться примерно на уровне щиколоток (Софи, предупредил Ханс, тебе придется собирать меня с пола), перестань! у тебя хорошо получается! или почти хорошо, теперь приветствие, видишь? дамы встают в соответствующую позу и делают реверанс (я тебя не слышу, Софи, не слышу, зачем ты так далеко отходишь?), я говорю, что эта часть — такая, теперь слышишь? вот такая: дамы делают шаг в сторону, слегка сгибают колени и наклоняют голову. Куда ты смотришь? твоя очередь! Теперь кавалеры (это ты обо мне? ты уверена? тогда над чем вы смеетесь, фрейлейн Готлиб?), Ханс! пожалуйста, хватит! давай, перенеси вес тела на одну ногу, нет, на ту, которая впереди, а та, что сзади, остается в четвертой позиции, ты об этом помнишь? (как? мы уже дошли до четвертой?), тсс! несносный! а теперь меняешь позу, переносишь вес на вторую ногу и возвращаешь первую в, нет, подожди! возвращаешь первую в исходную позицию (ой! в таком случае я лучше подожду, пока ты сделаешь полный оборот), теперь наклоняешь голову и тело, вот так, это совсем не трудно, видишь? и потихоньку опускаешь руки (именно! самое время опустить руки! я сдаюсь! спасите! господин Готлиб, уймите свою дочь! отец Пигхерцог, отпустите ей ее грехи! профессор Миттер, напишите о ней разгромный очерк…).

В тот вечер Ханс не освоил азов парных танцев, не приобрел чувство ритма и координацию движений, не постиг фигуры менуэта, но полюбил танцевать. При каждом шаге упругих, легких ног Софи он наслаждался столкновением их ступней, касанием лодыжек, перекрещением ног, сближением бедер. Он заметил, как менялось в зависимости от дистанции пожатие их рук. Мелодии звучали одна за другой, но он старался сосредоточиться не столько на ее указаниях, все равно невыполнимых, сколько на шелесте платья, на сходившихся и расходившихся складках юбки, на похрустывании корсета, пружинившего при каждом движении и распалявшего аппетит. Одно из двух: либо он сильно ошибался, либо эта дрожь в руках была не только его дрожью.

Они вышли втроем, Софи, Ханс и Эльза, и направились к очереди за экипажами. Софи и Ханс шли впереди, увлеченные беседой. Эльза задумчиво плелась сзади. Ханс чувствовал, что лицо у него холодное, как лед, лоб влажный, поры расширились, воздух жжет легкие огнем, а голос срывается на хрип. Но особенно он чувствовал бродившие во всем теле флюиды эйфории, ощущение какой-то твердой уверенности. Разве он пьян? Да, и пьян тоже.

Им не скоро удалось получить места в ландо. Ханс решительно настоял на том, что заплатит за всех, и тут же мысленно подсчитал, что при таких расходах его сбережений хватит не больше чем на пару недель. Вознице жалко было упускать плату за четвертое место в экипаже, и он предложил им втроем как-нибудь уместиться с одной стороны, а напротив посадил еще одну пару. Софи разрешила Хансу себя подсадить: их пальцы переплелись и тут же расплелись, но ощущение от мимолетного прикосновения осталось. Как только Софи наступила на подножку, экипаж со скрипом наклонился, устало соглашаясь уступить.

Эльза со строгим, осуждающим выражением лица смотрела в окно. Софи сидела посередине и улыбалась, касаясь краем юбки узкой оторочки Хансовых брюк. Дорожные колдобины бросали экипаж из стороны в сторону и раскачивали пассажиров. Эльза изо всех сил прижималась к дверце ландо, но места на скамье было мало. Экипаж так трясло (ведь правда?), рессоры были так изношены, брусчатка так разбита! Ханс немного оттопырил колено и уперся им в стенку экипажа, что позволило ему сместить равновесие в сторону центра. Софи сдержанно вздыхала и, не меняясь в лице, позволяла ему то и дело к ней прижиматься. Временами — по вине какой-нибудь выбоины или резкого поворота — Ханс наступал ей на ногу или она наступала на ногу ему, и тогда один просил прощения у другого, а тот спешил заверить, что все в порядке, что это нормально, если в одно ландо запихали пять человек, о чем уж тут говорить. Но извинения принимались с таким жаром, что временами тот, кому наступили на ногу, сам наступал на ногу наступившему, и извинения менялись направлением одновременно с ногой, рукой и бедром. Они снова приваливались друг к другу, ах, простите мне мою неуклюжесть! ну что вы! я сам виноват! их смех становился все более заливистым. Брюки Ханса натягивались. Стекло с его стороны запотевало. Под пышной юбкой Софи, в гуще нижних слоев, ноги в белых ажурных чулках сжимались все плотней и плотней.

Ханс не относился к тем мужчинам, у которых чувственность и интеллект никак не связаны друг с другом. Наоборот, чем сильнее разгорался его плотский аппетит, тем заметнее становилась и диалектическая ненасытность. Это особенно восхищало Софи. Обычно все, кто за ней ухаживал, либо очень быстро оставляли в стороне все разговоры о книгах (подобная стратегия поначалу вызывала в ней интерес, а затем начала раздражать), либо сразу исключали из общения всю литературную мороку, дабы сконцентрироваться на неудержимой страсти (нахрапистость в целом была ей приятна, но быстро надоедала). Поэтому Руди ухаживал за ней с бесконечным терпением, необходимым не для того, чтобы преодолеть какие-то сомнения, а для того, чтобы она не лишила его возможности себя покорять. Софи считала, что ей хорошо знаком немудреный арсенал мужского флирта и склонность сильного пола скорее отделять одно от другого, чем объединять все вместе (либо — речи, либо — плоть), не смешивать одно с другим воедино, ибо всему свое время (глагол — преамбула, желание — дискурс). Ханс же, казалось, и общался с ней, и желал ее одновременно. Окружал ее вопросами, зажигал словами. Такими же были их ежедневные записки друг другу. Поэтому Софи прекрасно понимала, что горячность, с которой он спорил в тот момент о Греции, пылкость, с которой спрашивал ее мнение, были не прелюдией, а самой атакой, осмысленным желанием. И во всех этих общих рассуждениях Софи уже не могла не замечать попыток ее соблазнить.

Каждую пятницу, ровно в десять, господин Готлиб и Руди уходили в кабинет, чтобы выпить коньяку и обсудить свои будущие отношения зятя и тестя, так как оба считали, что эти приватные беседы способствуют укреплению заключенной помолвки. А в это время в гостиной каждую пят-ницу, начиная с десяти часов и одной минуты, Ханс становился все более смелым в речах, все более порывистым в движениях.

Могу я полюбопытствовать, чем вам еще классические боги не угодили? скривился профессор Миттер. Мне? удивился Ханс, да ничем, я просто не уверен, что они по-прежнему помогают нам истолковывать этот мир. Мифы, процитировал профессор Миттер, вспоминая уроки греко-романской культуры, всегда пригодны для объяснения реальности. Всегда и если, уточнил Ханс, претерпевают трансформацию. Сегодняшнему читателю древние боги чужды. Несмотря на весь свой олимпийский престиж, Юнона и Зевс уже не в состоянии непосредственно воздействовать на нашу чувственность (произнося слова «непосредственно воздействовать на нашу чувственность», Ханс пристально посмотрел на руки Софи, как будто речь шла именно о них). Я не спорю, греко-латинские боги воплощали дух своего времени, но воплощают ли они дух сегодняшнего? Я готов их изучать, готов даже полюбить (говоря это, Ханс снова посмотрел на руки Софи, и ее пальцы, всполошившись, заметались между чашками, словно убегающие от урагана ноги), но я не могу отождествлять себя с этими божественными существами, а вы можете? Ну, это как когда, вступил в разговор господин Левин, вы согласитесь? ведь мы говорим об аллегориях, не о портретах, а кроме того, читатели тоже изменились, поэтому, кхм. Совершенно верно, подхватил Ханс, но ведь и аллегории устаревают, не так ли? Конечно же не так! отчеканил профессор Миттер. Совсем-совсем не так, профессор? уточнила Софи. Меня раздражает, снова заговорил Ханс, такая реакция, когда мы, не понимая современного вкуса, копируем что-то из прошлого и настаиваем на хорошо знакомых формах (произнося слова «хорошо знакомые формы», Ханс взглянул прямо в тот угол зеркала, в котором шея Софи парила над тенью ключиц). Потому что, скажите на милость, есть ли хотя бы один человек в Берлине, Париже или Лондоне, которому искренне нравились бы триглифы, который отождествлял бы свой мир с дорической капителью? Надеюсь, отозвался профессор Миттер, что, по крайней мере, вы не откажете мне в любезности считать меня живым человеком, gnädiger Ханс. И, раз уж речь зашла о триглифах и капителях, позвольте мне одно небольшое наблюдение касательно современного вкуса. Знаете ли вы, почему мы разучились возводить такие внушительные сооружения, как в прошлом? Все очень просто: именно потому, что люди прошлого обладали солидными убеждениями. А у нас, современных, есть только мнения. Мнения, сомнения и больше ничего. Но для того чтобы построить кафедральный собор, сударь мой, одних камней мало, нужны могучие идеи. Хотя бы одна: идея Божественного. Современная архитектура — это архитектура мнений, равно как и литература, философия, изобразительное искусство. Вот так мы потихоньку и мельчаем. К прискорбному, должен сказать, удовольствию образованных, казалось бы, людей вроде вас.

Ханс промолчал (вполуха слушая сентенции профессо-ра, он развлекал себя тем, что украдкой смотрел на плечи Софи — они время от времени ежились, словно приглашая себя обнять), всем своим видом показывая, что уязвлен. Он знал: соглашайся не соглашайся, аргументы профессора всегда будут основательны и солидны, как те соборы, о которых он сокрушается. Он попытался придумать какое-нибудь возражение, но дискуссия ушла в сторону, и когда ему наконец удалось привести все доводы в порядок, излагать их было уже поздно. Профессор Миттер безмятежно улыбался. Он рассматривал в чашке отражение своего белого парика, плавающего в ней, как медуза.

Время приближалось к полуночи, дискуссия все не затихала. Софи, увлеченная словесной перепалкой Ханса и профессора (а может быть, подхлестываемая собственным нарастающим возбуждением), делала все возможное, чтобы продемонстрировать уважение профессору и раззадорить Ханса, чьи пылкие реплики наполняли ее самыми невероятными ощущениями. Теперь спор шел о поэтическом стиле. Профессор Миттер ратовал за глубокое знание традиций, считая их отправной точкой любой хорошей поэзии. Господин Левин с ним соглашался, однако в своих высказываниях утверждал почти обратное. Ханс все больше хмурил брови. Альваро наблюдал за ним и временами звонко смеялся. Госпожу Питцин подобный поворот беседы утомил, и она распрощалась, заверив всех, что завтра ей рано вставать. Иные поэты, говорил профессор Миттер, в своем стремлении казаться современными вообще не придают значения тому, что говорится в их стихах. Словно это не имеет никакого отношения к поэзии, словно они мнят себя мыслящими глубже, чем читатель. Они то и дело вольничают со стихотворной формой, камуфлируя пустоту, и уверяют нас, что это погружение. А сами простейший текст изложить, предмет описать правдоподобно не умеют. Не могу не согласиться с вами, ответил Ханс, но нужно уточнить, что именно мы понимаем под «правдоподобием». Хорошо, предположим, нужно, чтобы читатель верил в написанное. Но способность каждого читателя во что-то верить тоже зависит от его воображения, не только от стиля изложения. А как насчет вразумительности? настаивал профессор Миттер, разве не важно, доводите ли вы до ума написанное, шлифуете ли вы текст или оставляете его таким как есть, удовлетворившись очевидной галиматьей? разве такие усилия не требуются? Конечно, согласился Ханс, требуются, но, может быть, прилагающий усилия поэт пытается что-то разглядеть в темноте, вместо того чтобы попытаться эту темноту обойти. Вы упрощаете понятие ясности, сказал профессор, и, наверное, потому, что путаете недосказанность с невразумительностью. Ошибка, к сожалению, в поэзии очень частая. Я же говорю о совершенстве. Им оно кажется вульгарным, вот они и пускаются во всяческие выкрутасы. И только с возрастом начинают ценить сдержанность, оттенки. А ведь это совсем не скучно, и уж тем более не просто, понимаете? Конечно: то, что академики называют «доведением до совершенства», ответил Ханс, мы, все прочие, называем боязнью совершить ошибку.

Боязнью совершить ошибку, произнес Ханс, одновременно сосредотачиваясь на формах, совершенстве и глазах Софи. А она, вместо того чтобы их отвести или заняться сервировкой стола, сказала, не меняя позы: Но страх перед ошибкой, господин Ханс, это ведь и право поэта.

Уважаемый профессор, улыбнулся Альваро, уж не адвокат ли вы Игнасио де Лусана[69]? Лутсан?? удивился профессор Миттер, не знаю такого! Да это и не нужно, ответил Альваро, вы его точный саксонский портрет! Я не знаю, интуитивно обиделся профессор Миттер, как это звучит по-испански, господин Уркио, но позвольте заметить, что по-французски то, что иные из вас защищают, называется culte à la pose[70], именно так. Послушайте, профессор, снова заговорил Ханс, все еще пребывая в эйфории после недавно перехваченного взгляда Софи, совершенно ясно, вычурной поэзии нам хватает. Но исправляется это не соблюдением традиций, а нонконформизмом. Возможно, с эстетической точки зрения бунтарство наивно, однако нонконформизм кажется мне неизбежным. Беда хорошего вкуса в том, что он идет на поводу авторитетных мнений. Он не идет на поводу, возразил профессор Миттер, он отвергает. Отвергает оригинальничание, поверхностные выдумки. Как я уже говорил, лучший способ стать оригинальным — поучиться у классиков. Хорошо, согласился Ханс, но ведь классики дерзали! А самые гениальные дерзости прошлого сегодня мы называем торжеством гармонии, верхом изящества и бог весть как еще! Я не против классиков, профессор, этого не хватало! я против подражательства. Ваши любимые древние никому не подражали, так почему же мы должны им подражать? ведь рано или поздно любой подражатель предает свой эталон. Нет сомнения, вздохнул профессор Миттер, что господину Хансу великие эталоны скучны, они слишком ничтожны для его изощренного ума. А между тем еще со времен Аристотеля, заметил господин Левин, поднимая указательный палец, искусство всегда базировалось на нормах. Я не согласен, возразил Ханс. Стало быть, теперь, слегка разозлился профессор Миттер, нашему молодому литератору уже и нормы не кажутся необходимыми? Необходимыми — нет, сказал Ханс, неизбежными — да. Меня интересуют не необходимые литературные нормы, поскольку они устанавливаются принудительно, а неизбежные — то есть те, которые каждый находит для себя в процессе сочинительства. Первые диктуются предубеждениями, вторые — личным опытом. Вы забываете, возразил профессор, что любой личный опыт питается коллективными традициями, общими принципами, живущими так долго благодаря… Я не забываю, перебил его Ханс, потому что это тоже неизбежно. Но одно дело знать, что эти принципы существуют, а другое — их воспроизводить. Гораздо приятнее им не подчиниться и попробовать их изменить.

(Изменить принципы? не подчиниться? приятнее? думала Софи, поднося госпоже Левин блюдо с канапе.)

Я говорю, продолжал Ханс, не о замене одних норм другими. Моя высшая цель, будьте покойны, профессор! не в том, чтобы новые поколения крушили все прежние принципы и устанавливали собственные догмы. Мне хотелось бы избежать любой предопределенности, создать представление о стиле как о бесконечном поиске, понимаете? Вы так говорите потому, возразил профессор Миттер, что мы живем в переходную эпоху. Когда обстановка немного прояснится, вы убедитесь, что ваш невнятный вкус суть результат происходящих перемен. Но дело в том, профессор, воскликнул Ханс, что для меня поэт неотделим от перемен, поскольку поэзия никогда не пребывает в покое.

(Альваро, прежде поглощенный созерцанием покачивавшейся Эльзиной ноги, вернулся к спору. Всякий раз, когда его приятель затевал литературную полемику, Альваро старался внимательно слушать, зная, что для Ханса это единственный способ раскрыться. Этот парень, думал Альваро, сложный случай: зарабатывает на жизнь переводами, но самого его приходится переводить.)

Хорошо, пусть будет по-вашему, говорил между тем профессор Миттер, но не все вкусы относительны, или вы полагаете, что не существует вкусов более авторитетных, чем прочие? Это уж, извините, называлось бы отсутствием критериев. То есть чистой демагогией. Безусловно, ответил Ханс, есть вкусы просвещенных и вкусы профанов, кто же станет отрицать! Но относительность не заканчивается на критериях, она их лишь сопоставляет. Если позволите политическую аналогию, профессор, главное — избежать централизации вкусов. Поскольку я надеюсь, что словесность останется республикой, то предпочитаю эстетический федерализм. Однако, молодой человек, тонко улыбнулся профессор Миттер, как монархические теории, так и эстетические иерархии оцениваются не капризами независимого вкуса, а четкими, естественными шкалами. И хороший поэт, будучи подданным своего искусства, должен научиться уважать природу вещей. То же самое относится и к художнику, перешагнувшему свой юношеский возраст. Например, живописец видит пейзаж. Он вправе изменять цвет, освещение, экспериментировать с текстурой, делать все, что ему заблагорассудится. Но самым мудрым было бы подавить в себе тщеславие и погрузиться в увиденную действительность, подчиниться ей, попробовать изобразить ее такой, какой она является ему в этот момент. Жертва, безусловно, велика, и технические трудности максимальны. Поэтому многие художники предпочитают написать этот пейзаж как попало, как проще, а затем объявить, что внесли в него нечто свое. Сегодня дело обстоит именно так. И похоже, вас это устраивает.

Ханс раздраженно мотнул головой и вдруг снова заметил среди старых семейных портретов, копий Тициана, натюрмортов и сцен охоты ту картину, на которой путник то ли уходит от зрителя в заснеженный лес, то ли просто бредет куда-то вдаль. Заметив, что картина его заинтересовала, Софи пояснила: Мы не знаем, кто автор, она досталась нам от бабушки, подпись неразборчива. Чудесная, улыбнулся Ханс, а кстати, профессор, раз уж об этом зашла речь, давайте сравним картину с бредущим по снегу человеком с… не знаю, да хоть вон с той, да нет, рядом, где изображен охотник. С академическими поэтами происходит то же самое, что и с плохими живописцами: они столь тщательно вглядываются в природу, столь упрямо соблюдают форму, что в результате их реалистические пейзажи выглядят так, словно их инспирировали сотни похожих картин или трактатов о живописи, а вовсе не сам пейзаж! Я верю в то, что, если художник смотрит на природу непредвзято, она покажется ему гораздо более необычной, чем все эти мнимо подлинные ее изображения. Для меня туман гораздо реалистичнее, чем четкие контуры. Я защищаю воображение не потому, что считаю реальность несущественной, наоборот, я хотел бы знать, до каких пределов простирается реальность, до какой степени мы способны проникнуть в этот пейзаж. Подумайте сами, кто больший реалист? художник, рисующий контуры, или художник, рисующий пятна? поэт, избегающий всякой двойственности, или тот, кто демонстрирует отсутствие строгой упорядоченности языка?

Господин Ханс, ответил никогда не терявший самообладания профессор Миттер, вы путаете технику с сутью. Стиль с поэтикой. Оставим в стороне тот факт, что вам нравится картина со снегом, а я предпочитаю другие, хотя, естественно, не охотничью сцену — не расставляйте мне ловушек, она ужасна! — но, помимо наших вкусов, существует еще функция искусства, и заключается она в познании мира, а не познании художника. Ах вот как! с жаром бросился в контратаку Ханс, но объективные летописцы забывают, что являются частью познаваемого мира! личные эмоции принимают участие в реальности, они придают ей форму! Вы сами себе противоречите, возразил профессор Миттер. По счастью! профессор, по счастью! потому что противоречие влияет на картину. Как вам угодно, вздохнул профессор Миттер, но вы противоречите себе на каждом шагу. И реализм, и мистерия отстаивают свои права. Вы считаете нормы слишком тесными, но любите исчерпывающую критику. Невозможно понять, каковы ваши принципы. Прошу меня простить, сказал Ханс, но не все так ортодоксальны, как вы. Противоречие кажется мне честным, потому что увязывает те концы, которые нельзя постигнуть по отдельности. И мрак, и мистерия для писателя весьма полезны, пред ними интенсивней включается мышление. Я себе противоречу? Не уверен, ведь я всего лишь следую Шлегелю: «поэзия есть дискурс, предлагающий свои законы, и ее составные части суть свободные граждане, которым, чтобы достичь согласия, необходимо высказываться». Забавно, когда такой бунтарь, как вы, пошутил профессор Миттер, записывается в просветители.

Господа, сочла своевременным вмешаться Софи, до полуночи всего двадцать минут; думаю, что господин Вильдерхаус вот-вот вернется вместе с моим отцом, чтобы проститься. Давайте сбавим накал страстей и выпьем ликеру. Эльза, дорогая, не могла бы ты? подождем, пока все поднимут бокалы. Что касается вас, господин Ханс (закончила Софи, освобождаясь от напряжения и позволяя себе продемонстрировать свои симпатии), прошу вас обуздать немного свой характер и дружески поднять бокал вместе с профессором. Так-то лучше, господа. На самом деле вы просто созданы друг для друга!

Воспользовавшись паузой, супруги Левин раскланялись и ушли. В нарушение своих привычек за ними последовал и Альваро. Ханс догадался, в чем причина его раннего ухода, и поблагодарил приятеля, хитро ему подмигнув, что заметила только вездесущая Эльза: уходя с другими гостями, Альваро попытался увлечь с собой профессора Миттера и оставить Ханса наедине с Софи. Но профессор и не думал уходить, он откинулся на спинку кресла, явно давая понять, что у него вся ночь впереди.

Приторная сладость ликера смягчила спор, но не позиции спорщиков. С самой приятной из своих улыбок, едва заметной, брезгливой, профессор продолжал противопоставлять современных писателей классическим, настаивая на том, что единственный путь обновления национальной литературы состоит в изучении традиций. Он привел в пример Гёте, подчеркнув, что его возврат к классицизму является уроком мудрости для всех. Ханс, ища любой возможности коснуться пальцев Софи (когда тянулся за салфеткой, когда ставил на стол бокал или слегка передвигал канделябр), упорно стоял на своем, стараясь чередовать возражения уступками оппоненту, на которые профессор реагировал кислой миной. По поводу обновления немецкой литературы Ханс заметил, что если речь идет о почитании национальных традиций, то Гёте, благодарение Богу, был прекрасным примером обратного, поскольку только и делал, что впитывал зарубежную литературу. Софи, стараясь не допустить столкновений (но не между его и своими руками), придерживалась своей обычной стратегии, приносившей прекрасные плоды: как бы от имени Ханса смягчала и резюмировала его речи. Благодаря этому обе стороны оставались довольны: профессор полагал, что Софи не одобряет горячности его противника и старается продемонстрировать тот уважительный тон, который следовало бы адресовать такой персоне, как он, профессор, а Ханс считал, что, разъясняя его взгляды, она тем самым принимает его сторону.

Дорогой господин профессор, говорила Софи, я полагаю, что господин Ханс не имел намерений опровергать авторитет наших учителей — это было бы, как вы справедливо заметили, чудовищно несправедливо, — он лишь намеревался сделать следующий шаг. Скажем, не забывая о самоубийстве Вертера, сподвигнуть его на жизнь. А разве вас не восхищает Вертер и его гибель на почве любви? удивился профессор Миттер, мне казалось, что все дамы вашего возраста от него в восторге! Сказать по правде, ответила Софи, понижая голос, поскольку Ханс не отрывал от нее глаз, мне кажется, что бедняга Вертер лишил себя жизни, чтобы не оказаться перед необходимостью любить реальную женщину. Он предпочел подвергнуть себя пытке, но не уступить своим желаниям (как она может говорить такое? думал Ханс, если в другом конце коридора сидит этот недоумок, который станет ее мужем, а она ничего не делает для того, чтобы эту свадьбу отменить, признаться, что не любит его, чтобы снова коснуться моей ноги под столом?), решение Вертера никогда не производило на меня сильного впечатления, господин профессор, поскольку его мораль репрессивна (а твоя? разжигал в себе ревность Ханс, а твоя-то какова?), я предпочитаю «Люцинду» Шлегеля или «Цветение чувств» Меро, интереснейшее произведение, его опубликовал Пертес[71]. Мне гораздо больше по душе любая жизненная сцена между Альбертом и Нанетт, между Люциндой и Юлиусом, чем финальный выстрел Вертера (в таком случае почему же ты, проклятый Шлегель, не пододвинешь ближе ко мне ее ногу?). Постановочная страсть, кивнул профессор, это типично: Вертер стреляет в себя в то время, когда сам автор отправляется в путешествие. Одним словом, Гёте был еще слишком молод (или слишком современен? подумал Ханс, но промолчал, потому что ее нога как будто бы все же придвинулась к нему чуть ближе).

А «Римские элегии», сударыня? спросил профессор Миттер, сам в этот момент напоминая Фауста. О! воскликнула Софи, «Элегии» великолепны, в них, как вы сами видите, разум и страсть друг другу не враги, там традиции и… — назовем это наслаждением — уживаются рядом, а вы что скажете, господин Ханс? Эти поэмы, ответил Ханс, я нахожу менторскими и мерзкими. Почему же мерзкими? удивилась Софи. Потому, ответил Ханс, что «Элегии» прославляют не античность, не Рим и даже не любовь. Они прославляют нечто куда более допотопное и давно пришедшее в упадок: домашний очаг. Бога ради! запротестовал профессор, не рассуждайте, как ребенок! Ведь что сделал Гёте, будучи в Италии? он покончил с Вертером, показал, что все предшествующие бури утратили смысл. И что же? теперь вы нам скажете, что Гёте оказался трусом, сбежал в объятия простушки, вместо того чтобы примкнуть к революционерам? Напротив, напротив! воскликнул Ханс, как раз это был его единственный смелый поступок! Спокойно, господа, спокойно, взмолилась Софи. А если говорить об «Избирательном сродстве» (начала она, но тут на другом конце коридора хлопнула дверь, и голоса начали приближаться к гостиной), то, должна признать, окончание мне тоже не по душе. Госпожа Готлиб (с ехидной улыбкой притворно ужаснулся Ханс), но ведь мужчина, которого она любит, женат! Да-да, конечно (продолжала Софи, смущенная близкими шагами отца, скрипом лаковых туфель Руди, ощущением, что Ханс принуждает ее сказать что-то лишнее), но ведь герой опять-таки вынужден жертвовать своими чувствами! но почему в большинстве романов моральный долг противопоставляется… (Руди вошел в гостиную, за ним вплыла трубка господина Готлиба), отец! дорогой мой! мы уже по тебе соскучились, что за длительные переговоры? неужели тебе необходимо столько секретов поведать Руди за моей спиной? (Ханс инстинктивно отодвинулся от стола и прижал к коленям руки.)

По дороге к двери, пока господин Готлиб и Руди прощались с профессором, Ханс решил перекинуться парой слов с Софи. Мне показалось любопытным (прошептал он, следя краем глаза за Руди), что ты защищаешь чувства, а не семейный долг, поскольку не уверен, что ты имеешь право отстаивать такие взгляды. Лицо Софи гневно исказилось. Она вскинула подбородок и холодно произнесла: Прошу вас быть поосторожнее, господин Ханс, и не путать литературную полемику с бесцеремонностью.

Она отвернулась, попрощалась с профессором Миттером, взяла под руку своего жениха и больше не сказала Хансу ни слова до той самой минуты, когда господин Готлиб, пожелав ему спокойной ночи, не закрыл за ним дверь.

Вечер уходил, так и не определившись со своим освещением. Тучи зависали на месте, как зажатые дверью тряпки, пока не налетал ветер и не уносил их прочь. Слегка прищурившись, шарманщик вглядывался в горизонт. Он водил перед глазами растопыренной пятерней, наслаждаясь возникавшими в просветах фигурами, перемещением лучей между пальцами. Весенние вандернбургские сумерки пока еще сохраняли робость. Не менее смущенным казался и Ханс, когда, сидя рядом с шарманщиком напротив сосновой рощи, тихим голосом, не глядя на старика, пересказывал события пятничного вечера.

Эх, и наломал же я дров, говорил Ханс, на сей раз действительно наломал. Сам не знаю, зачем я это ляпнул, наверно, хотел ее спровоцировать, вызвать какую-то реакцию, черт меня знает, чего я хотел! какая чудовищная глупость! что я себе вообразил? как могла она отреагировать в присутствии отца и этого, второго? как мне только в голову пришло, что? как мог я набраться такого нахальства? понадеялся, что она со мной согласится и упадет в мои объятия? тупица, безнадежный тупица! (нет, Ханс, возразил старик, ты просто выказал нетерпение, не надо себя казнить), да, но теперь я ее напугал, заставил-таки отреагировать, и она отгородилась стеной, что вполне логично (давно, говоришь, она с тобой не общается?), на самом деле не так давно, дня три-четыре, я понимаю, что это звучит смешно, но прежде мы писали друг другу ежедневно, вот в чем беда, поэтому ее молчание явно что-то означает (конечно, ответил старик, и означает только одно: что она до сих пор молчит. Но это вовсе не говорит о том, что ее молчание будет вечным — скорее всего, она сейчас обдумывает, что тебе сказать), завидую вашему оптимизму, сам я уверен, что сел в лужу, и так мне и надо (а почему бы тебе самому ей не написать?), мне? сейчас? после того, что произошло? (и да и нет, то есть написать, но не сейчас, через несколько дней, когда ее злость уляжется, ее наверняка охватит беспокойство, почему ты тоже молчишь, и если ты в это время напишешь и извинишься, то сам увидишь, как она обрадуется), вы так думаете? (безусловно, а сейчас постарайся больше себя не казнить, поднеси сюда ладонь и посмотри: кажется, что тучи проходят сквозь пальцы, правда?).

Рейхардт зашел узнать, нет ли у них чего-нибудь съестного. Хотя у шарманщика почти ничего не осталось, кроме нескольких картофелин, пшеничных крокетов и каких-то фруктов, он пригласил приятеля поужинать вместе с ними. Ханс вызвался раздобыть еды на постоялом дворе и привезти ее в экипаже. Но шарманщик не разрешил. Сегодня ты пришел для разговора, верно? сказал он, друзья нужны для дружеских бесед, и вовсе не обязательно каждый раз приносить подарки. Услышав эти слова, Франц коротко тявкнул, словно поставив голодную точку.

Нет, объяснял Хансу Рейхардт, пережевывая картофелину, раньше я всегда работал в разных поместьях и не трогался с места, пока не выгонят или сам не уйду туда, где больше платят. Но беда в том, что теперь, крокеты еще есть? спасибо, что теперь я не могу найти постоянную работу, я всем кажусь слишком старым. Вот и приходится таскаться каждую неделю на Рыночную площадь и предлагать себя в поденщики: бывает, поговорю с крестьянами, которые приехали торговать, да и наймусь на денек, а если повезет, то и на пару — полоть, поливать, косить, сам знаешь. Хуже всего в этом деле не то, что приходится себя предлагать, а то, что все смотрят на тебя как на кусок засохшего дерьма и что работа заканчивается, а ты не знаешь, найдется ли другая. Здоровье у меня хорошее, скриплю потихоньку, эти руки еще могли бы горы свернуть, но иной раз оглянешься в поле, а вокруг все молодые, вот и начинаешь думать: останусь ли я здесь завтра? Не в смысле «на этом свете», насчет этого мне плевать — помру, и ладно, мое вам с кисточкой! зато всем бедам конец! — а в том смысле, что, едва работа кончается, ты вспоминаешь, с каким трудом ее выклянчил, и что другую раздобыть будет еще труднее. В поле я рву жилы, но мне это по душе, так зачем мне заниматься чем-то другим, если я привык, понимаешь? эй! яблок не осталось? жаль. Да еще до кучи эти твари, когда видят, что ты старый, платят тебе не деньгами, которых можно было бы поднакопить, а излишками урожая, такие вот делишки, Ханс, а что делать? сказать такому: ищи дурака? засунь свой турнепс себе в жопу? вот и берешь, что дают, говоришь спасибо, бросаешь в мешок, и домой. Который? Мой? Вон там, рядом с пшеничными полями, один из тех глиняных бараков, где все поденщики живут. Нет, ясное дело, нет, ни единого акра! это земля церковная, церковники ею не пользуются, а нам разрешают на ней жить в обмен на взнос за построенный барак. Клянусь тебе остатками зубов, что эти сраные поборы нас доконают, ведь, кроме церковных, есть еще барские, княжеские и хрен знает какие. Нет, как раз поэтому, потому что земля нашим нанимателям не принадлежит, они сами арендаторы и должны платить владельцам десятину с урожая и такую же с поголовья скота, смекаешь? Да все тем же: Траклам, Вильдерхаусам, Руменигге, эти — родственники Ратцтринкера, ну какая разница? короче, им. Кто? я? уехать? Никогда. Когда молодой был, однажды хотел, было такое, попытать счастья в Данцигском порту или на какой-нибудь северной фабрике. Но, как до дела дошло, сам знаешь, из Вандернбурга просто так не уезжают. Да и вообще здесь мой дом, зачем мне уезжать, во всем виноваты эти твари, а мне ни в каком другом поганом краю ловить нечего. Ты знаешь, Ханс, как с нами обращался господин Вильдерхаус? Нет, не этот, а папаша. Сейчас-то — может, ты его видел, — сейчас этот скот похож на старичка-ревматика, а прежде, мать его! прежде, бывало, заявится в любой час в поле и повелевает: «Приведите и оседлайте мне четырех коней, я собираюсь на бал». А мы ему: «Ваша милость, мы зерно убираем, уж скоро стемнеет». А он: «А мне плевать, темно вам или ветрено! Я сказал: мне нужно на бал, седлайте четырех коней. Зерно, между прочим, мое, когда хочу, тогда и убираю». Букву «р» он тянул вот эдаким манером, как ишак: пррриведите мне четырррех коней и седлайте! ну мы, те, кому выпал черед, и бросались, бррросались! выполнять желания этого ублюдка. Нет-нет! старый Вильдерхаус еще ласковый был! попадались господа и похлеще! ты знаешь, что проделывал дед Руменигге с дочками тех, кто? ну да ладно, неважно, этот уже преставился, гори он в аду. Стало быть, седлали мы коней и везли его на бал. Который был совсем другой забавой, как ты понимаешь, хотя мы должны были поклясться жизнью, что всегда будем называть это обслуживанием бала. Виноград, да, спасибо, эй, Франц! паршивец, я все вижу! Знаю. Твои слова. Да не горюй, Ханс, беда-то ведь не в этом. Настоящая беда в том, что человеку в мои годы приходится сожалеть об этом дерьме, понимаешь? ведь сейчас нужды в работниках все меньше, и один человек может выполнять работу пятерых, а хозяева предпочитают тех, кто помоложе, говорят, что мы, старичье, ничего не смыслим в механизмах. В механизмах! а ведь они еще срать в этом поле не научились, когда я уже с закрытыми глазами мог его вспахать! Раньше мы три года выдерживали землю под парами, не было тогда ни оросительного канала, ни удобрений всех этих, ни хрена. А теперь культуры чередуют, то зерновые, то кормовые, то еще какие. И такая уйма у них этой земли, что они ее бросают, вот так, запросто, берут и бросают! по-ихнему выходит, что иначе цены упадут. Короче, новая техника мудреная стала, все у них просчитано, все схвачено. Вот я и говорю: а как же мы? если я не гожусь для работы в поле, то на что я гожусь? Взять хоть английскую сеялку. Сейчас многие хозяева заставляют на ней работать, говорят, что эта штуковина умеет одним махом и сеять, и заборанивать, и так экономится время. Экономится время? Но ведь у земли времени сколько было, столько и есть. И все, какое ни есть, все ее. Мне отроду не нужна была никакая хреновина, чтобы знать, как класть борозду, как добраться до корня чертополоха, как передвигаться по пашне, какого цвета поспевшее зерно и как пахнут колосья, когда год грозит неурожаем, всю эту самую премудрость. Или что? Разве земля теперь не та же, которую обрабатывали мой отец и дед? Разве я не вспахивал и не засевал ее полсотни лет? Кто говорит, что я разучился это делать? Куда мне теперь деваться?

Рейхардт замолчал и перевел взгляд на погружающиеся в темноту поля.

На улице становилось все теплее, и в коридорах постоялого двора замелькали тени и фигуры — они попадались Хансу на глаза, когда он выходил на лестницу. Он не знал, кто эти люди, не знал их имен, никогда не вступал с ними в разговор, но их ненавязчивое присутствие создавало ощущение хоть какого-то соседства. Госпожа Цайт вдруг словно бы похудела, и движения ее наполнились энергией ворвавшегося ветра. После завтрака, к которому Хансу редко удавалось вовремя проснуться, Лиза с целой корзиной белья отправлялась стирать на оттаявшую реку. Господин Цайт теперь вставал чуть раньше, завтракал с семьей и почти всегда сразу уходил из дома, словно яркое солнце служило для этого предлогом. Он провожал Томаса в школу и возвращался к обеду. Его слегка остекленевшие глаза свидетельствовали о попутных посещениях таверн.

Добрый день, уже среда! приветствовал господин Цайт проходившего мимо конторки Ханса, хорошо ли почивали? Я? отозвался Ханс, да, вполне, а что? Уж больно непривычно видеть вас, двусмысленно улыбнулся хозяин, проснувшимся еще до полудня. Вообще-то, признался Ханс, я пришел узнать, нет ли для меня почты. Для вас? удивился хозяин, нет, ничего нет. Вы уверены? с тревогой переспросил Ханс. Абсолютно, ответил хозяин, стараясь втянуть живот за конторку, чтобы обрести более респектабельный вид. А почтальон сегодня уже проезжал? допытывался Ханс, ведь почта из Лейпцига приходит по средам, я не ошибаюсь? Совершенно верно, ответил господин Цайт, почтовая карета из Лейпцига прибыла сегодня утром и проехала мимо наших дверей без остановки. Ханс вздохнул. Плечи его поникли. Впрочем, он быстро справился с собой, повеселел и вышел, пожелав хозяину удачи.

Без четверти четыре, то есть за пятнадцать минут до назначенного времени, Ханс постучал в ворота Готлибов, и Бертольд проводил его в гостиную. Ханс спросил, дома ли господин Готлиб, которому он хотел засвидетельствовать свое почтение, но Бертольд ответил, что, к сожалению, хозяин уехал с визитами и вернется поздно. После нескольких минут тревожного ожидания Ханс задался вопросом, приводит ли Софи себя в порядок в будуаре или старается его наказать. Но едва большая стрелка часов коснулась цифры двенадцать, в противоположном конце коридора зашуршали юбки Софи. Ханс вскочил с дивана, снова сел, снова вскочил. Добрый день, произнесла Софи, входя в гостиную, и пусть в анналах истории запишут, что непунктуальным сегодня был ты.

Спрятав нос в чашку и выставив над краем только глаза, чтобы следить за Софи, Ханс вскоре понял, что интерпретировать выражение ее лица на сей раз ему не удастся: она оскорблена или серьезна? весела ее улыбка или иронична? Он закинул ногу на колено, она сняла свою ногу с колена. Он сцепил вокруг него пальцы; она расцепила свои и положила ладонями вниз. Ханс нахмурил лоб, словно собираясь что-то сказать; она подняла брови, словно приготовившись слушать. Стало быть, ты прочла? попытался прощупать почву Ханс. Да, ответила она, твое письмо я прочла и потому просила тебя прийти. Раз уж я здесь, продолжил он, одним словом, пользуясь тем, что мы оба здесь, я бы хотел еще раз принести свои извинения за сказанное в тот вечер, но я действительно не хотел, уверяю тебя, никогда даже не помышлял, то есть в мои намерения. Не утруждайся, перебила она его речь, ты все объяснил в письме. Значит, спросил он, ты по-прежнему на меня сердишься?

Сержусь? переспросила Софи, и звук ее голоса завис, как вибрация камертона. Она посмотрела вокруг, убеждаясь, что поблизости нет ни Эльзы, ни Бертольда. И совершила нечто столь стремительное, что только потом, в воспоминаниях, но не в тот момент, Ханс сумел отчетливо разглядеть.

Она подалась вперед.

На секунду замерла.

Перегнулась через низкий стол.

Нашла его губы.

Раздвинула их теплым, решительным языком, повергнув его рот в полное смятенье.

Коротко, волнообразно.

Отпрянула.

Откинулась назад.

И снова оперлась о спинку кресла, не изменившись в лице.

В ответ Ханс что-то бессвязно промычал. Рот его наполнился всевозможными вкусами. В голове зашумело. Но поведение Софи отнюдь не разрешило его сомнений: она смотрела на него совершенно невозмутимо, словно он на какое-то мгновение погрузился в фантазии, а затем, придя в себя, нашел все на прежнем месте, включая неподвижную, приготовившуюся его слушать Софи. Самым невыносимым и восхитительным было именно это затянувшееся молчание. Софи не выказывала намерений что-либо говорить. А Ханс перебрал в голове целую сотню слов, но все они растворились у него на языке. Этот поцелуй не имел объяснений.

Ты сожалеешь? наконец нашелся он, это же так понятно, поверь, то есть, если это был мгновенный порыв и ничего больше, я буду считать, клянусь тебе, что ничего не произошло, ты можешь не волноваться, со мной проблем не будет, ведь подобные вещи, одним словом, между друзьями это случается, с кем угодно может случиться.

Софи прикрыла глаза, пропуская мимо ушей этот поток бесполезных комментариев, и продолжила наслаждаться предшествующей тишиной. Затем она медленно улыбнулась. Наклонилась к Хансу, чтобы снова его поцеловать, на сей раз — гораздо более страстно, глубоко и продолжительно. Она укусила его за губу. Он положил руку ей на затылок.

Когда они оторвались друг от друга, Ханс заметил, как исказилось ее лицо, и подумал, что ей страшно оказаться застигнутой врасплох.

Но то, что испытала Софи, не было страхом. Это была томительно-сладостная боль в паху.

На первый взгляд кафе «Европа» могло показаться очередным отражением бесконечных витрин Стекольного проезда, плотно заселенного городскими стекольщиками. Из-за тесноты этой улочки прогулка между мастерскими действовала гипнотически: каждая витрина отражалась в витринах напротив, а в солнечные дни эти отражения накладывались друг на друга, и трудно было найти нужную дверь. По крайней мере, именно так случалось с Хансом всякий раз, когда он сворачивал в Стекольный проезд, чтобы выпить в «Европе» чашку горячего шоколада или же взбодрить себя энной чашкой кофе и полистать газеты.

Кафе «Европа» было единственным местом в Вандернбурге, где можно было прочесть не только несколько жалких страничек «Знаменательного», но и зарубежную периодику, в основном французскую, а также центральные газеты Берлина, Мюнхена, Гамбурга, Дрездена и Франкфурта. Впервые оказавшись в кафе, Ханс с удивлением обнаружил на журнальных полках литературное приложение к «Утренней газете»[72] и даже «Всеобщую литературную газету» Йены[73]. Поскольку сюда же иной раз завозили старые выпуски испанской «Газеты»[74] и «Ежедневника новостей»[75], Альваро регулярно, хотя бы раз в неделю, возился здесь со своей бухгалтерией. Едва взглянув на новости из своей страны, он тут же принимался честить на все корки короля Фердинанда и цензуру. Однако с явной жадностью, казавшейся Хансу и странной, и трогательной одновременно (будучи не в состоянии покинуть Вандернбург, его приятель и из Испании еще не уехал), продолжал читать все подряд. В отведенные для чтения дни Альваро приносил в кафе вырезки из «Досуга испанских эмигрантов»[76] и других эмигрантских изданий Лондона, которые получал по подписке. Он занимался тем, что сопоставлял новости, ожесточенно жестикулировал и забывал про остывающий кофе.

В ту субботу они сидели за одним из круглых столиков кафе «Европа» под блеклым светом масляных ламп. В глубине зала, в ореоле табачного дыма, вырисовывались два бильярдных стола. Альваро только что сложил газету и снова про себя отметил, что Ханс сегодня ведет себя как-то странно, впадая то в эйфорию, то в печаль. И, конечно, не ошибся. Кроме шарманщика, Ханс ни с кем не говорил о том, что с ним приключилось в среду в доме Готлибов. Даже с самой Софи, последние письма которой были полны двусмысленностей и намеков. Ханс понимал, что не должен объяснять Альваро причину своей эйфории, поскольку тот в некотором смысле был в курсе всей истории с самого начала. Что же касалось печали, то здесь Ханс решил быть откровенным.

Мне неловко тебе об этом говорить, признался он, но, похоже, остаюсь без средств к существованию (ты шутишь! изумился Альваро, почему же ты мне ничего не говорил?), вот говорю, прежде мне было неудобно, даже думать об этом не хотелось, все ждал какого-то счастливого случая, сам не знаю какого. До сих пор я вел такой образ жизни: работал, копил деньги, а потом путешествовал, пока они не заканчивались, и тогда начинал все сначала. Но здесь получилось по-другому, здесь я задержался дольше, чем следовало, то есть несообразно своим сбережениям, так что больше оставаться не могу (еще как можешь, дружище, этого не хватало! возмутился Альваро, решительно шмякнув чашкой о блюдце, сколько тебе нужно?), нет, спасибо, но, честное слово! это не решается долгами (ах нет? а чем же?), добрыми известиями. Если они придут, все встанет на свои места. А если я их не получу в течение, скажем, восьми, максимум десяти дней, то мне точно придется ехать в Дессау, предстать перед господином Лиотардом и попробовать найти себе что-нибудь там (но позволь мне хоть немного тебе помочь! для чего же существуют друзья?), друзья, дорогой Уркихо, существуют для того, чтобы нас выслушивать, именно этим ты сейчас и занимаешься и, поверь, оказываешь мне неоценимую услугу. У меня просто камень с души упал, как только я тебе все рассказал! Но теперь, умоляю, не будем больше об этом, и не уговаривай меня брать у тебя взаймы: если ситуация не изменится, я не смогу вернуть этот долг, а если, как я надеюсь, изменится, то и нужды в нем не будет. Cabrоn[77], вздохнул Альваро, хлопнув друга по спине, отлично произносишь мою баскскую фамилию! Гораздо лучше, улыбнулся Ханс, чем ты произносишь немецкие. Альваро, как обычно, заливисто рассмеялся. Затем он сел прямо, посерьезнел и спросил: Позволь мне задать тебе только один вопрос, сколько у тебя осталось? ну, сколько? Ханс вздохнул, поглядел на потолок, словно производил расчет на стропилах, и назвал некую сумму. Ни талером больше? встревожился Альваро, это все? а как же постоялый двор? Не волнуйся, следующая неделя оплачена. А бу-дет ли она последней — увидим. Кстати, сменим тему: хватит ли у тебя нахальства еще раз выиграть у меня партию в бильярд?

В тот вечер приятели ужинали в «Центральной», когда им на спины опустились две тяжелые, благоухающие цитрусом длани. Обернувшись, они увидели над собой чисто выбритый подбородок Руди Вильдерхауса. Извините, господа, сказал Руди, что не подошел поздороваться раньше. Ну что вы! холодно улыбнулся Ханс, это мы должны извиниться, что не заметили вас раньше. А вы и не могли меня заметить, возразил Руди, мой стол в глубине. Я всегда резервирую именно этот, там спокойнее; почему народ так любит толочься в дверях? Во всей Германии не найдется гения, который мог бы дать мне ответ, но факт остается фактом, господа: никто не желает и двух шагов пройти внутрь!

Руди расхохотался, зажмурив один глаз и слегка прищурив второй, чтобы пронаблюдать, смеются ли эти двое. Приятели переглянулись и выдавили из себя немного смеха, зазвучавшего, впрочем, вполне искренне, когда каждый заметил нелепые потуги другого и расхохотался уже от души. Короче, господа, сказал Руди, указывая вглубь таверны, буду очень рад, если вы соблаговолите к нам присоединиться. Ханс и Альваро обернулись и разглядели горящие сигары господина Гелдинга и его партнеров.

Какой приятный сюрприз, приветствовал их господин Гелдинг. Господа, думаю, все вы уже знакомы с господином Уркио, представителем наших оптовых закупщиков в Лондоне. Господин Уркио, не знаю, знакомил ли я вас раньше с господином Клинсманном? ну конечно, ясно, мне тоже так казалось, а с господином Фёллером? да вы садитесь, пожалуйста, садитесь! наш сиятельный господин Вильдерхаус как раз рассказывал нам, что вы составляете ему компанию в дискуссионном салоне, кто бы мог подумать! ну и дела! дискуссионный салон! воистину, господин Уркио, вы просто шкатулка с сюрпризом!

В центре стола красовался на блюде жареный цыпленок, рядом — миска эндивия со специями и глубокая тарелка клубники. Ваше здоровье! рыгнул господин Гелдинг, а затем подцепил двумя пальцами клубничину и окунул ее в пиво. Руди, с одобрением относившийся к остротам господина Гелдинга, хмурился всякий раз, когда тот рыгал. Почти сразу же все собравшиеся — Альваро в том числе — заговорили о делах. Руди и Ханс приглядывались друг к другу молча, как два игрока за игровым столом. (Ох! воскликнул один из партнеров господина Гелдинга, не упоминайте мне вашего Варнхагена, у этого типа только два таланта в жизни: брать авансы и не расплачиваться в срок!) Чем более дружелюбно Руди вел себя с Хансом, тем сильнее нервни-чал Ханс: почему он так мило улыбается, если они никогда не питали друг к другу симпатии? почему берет на себя труд подливать ему в кружку всякий раз, когда уровень пива опускается ниже середины? хочет его напоить? что-то прознал? или надеется выведать? (Ради бога, Уркио! Оставьте при себе свое человеколюбие, да таким манером крестьяне скоро заживут лучше нас, послушайте, что я вам скажу, мой дед был крестьянином, я знаю, что говорю, и тогда это действительно был тяжелый труд! и не надо мне про то, что рабочих рук не хватает, друг мой, конечно, не хватает, если все их дети получили профессию или берут уроки калиграфии!) И все-таки, из чисто мужского гонора, которого сам в душе стыдился, Ханс выпивал все, что ему наливали, словно своим отказом не просто проявил бы невежливость, но признал бы, что основания для подозрений у Руди есть. По мере того как алкоголь тихой сапой заползал в его сознание, ему все отчетливее казалось, что память — это тоже жидкость, пена, пузырящаяся у края стеклянной кружки, сквозь которую просвечивают все его секреты. (Давайте начистоту, говорил партнер господина Гелдинга, уважения достоин всякий, кто уважает нас, начальство, а то, знаете ли, у каждого теперь свое суждение, а за душою — ни гроша.) Руди что-то говорил Хансу, говорил очень приветливо, поглаживая его по плечу рукой, напоминавшей Хансу ползущего вверх паука (эх, хорошо! рыгнул господин Гелдинг и грохнул кулаком по столу), рассказывал об охоте и лошадях (даже не надейтесь! воскликнул другой партнер господина Гелдинга, при падающих ценах иллюзий лучше не питать), говорил с ним очень ласково о том, что тоже любит путешествовать и уважает людей света, что сам объездил половину Европы и скоро объедет вторую, если Господь и здоровье ему позволят. Мы с моей супругой Софи, говорил Руди Вильдерхаус, объездим вторую половину Европы и с удовольствием напишем вам письмо: она рассказывала мне, что вы не только прекрасный друг, но и большой мастер писать письма, а это достойно всяческого восхищения, я очень уважаю людей, знающих цену слову.

В полночь, оставшись опять вдвоем, Альваро и Ханс брели по Гончарной улице. Они направлялись в «Развеселую таверну», где каждую субботу играл оркестрик и девушки танцевали без жеманства, столь характерного для «Зала Аполлона». Послушай! нет, ты послушай! невнятно бубнил Ханс, как ты можешь их выносить? Кого? не понял Альваро, а! этих? да очень просто, дорогой мой, очень просто: личные симпатии — одно, а дела — совсем другое, этому я научился в Англии. Раньше я был немного щепетильнее и много бедней, it’s understood![78] Я же тебе говорил, прервал его Ханс, она не здесь, серьезно! разве она не на другой улице? мне кажется, это вон там, немного позади. Да нет, заупрямился Альваро, как она может быть позади! иди лучше за мной! Клянусь, продолжал Ханс, каждый раз, когда я их слышу, меня сразу тянет в пещеру. Твой шарманщик очень странный, возразил Альваро, иногда мне кажется, что он мудрец, а иногда я смотрю на него и вижу только нищего, бездомного старика. Шарманщик мудрец, подтвердил Ханс, и не спрашивай меня откуда, но он все знает. Это очень странно, не унимался Альваро, где он черпает все то, что говорит, ты видел хотя бы раз, чтобы он читал? у него в пещере есть книги? Никогда, ответил Ханс, он никогда не читает, ему не интересны ни книги, ни газеты. Когда он не занят игрой на шарманке, то любуется природой. Рядом с ним я всегда чувствую себя немного идиотом, как будто бы все, что прочитано, прочитано зря, я отдавил тебе ногу? прости. Ты уверен, что мы идем правильно?

«Развеселая таверна» была одним из тех заведений, где ни к чему не относятся серьезно. Едва посетитель оказывался внутри, как зажигательные ритмы и запах пота позволяли ему расслабиться. Любой, кто приходил сюда, еле волоча ноги, уходил чуть ли не вприпрыжку, спрашивая себя, как все-таки такое могло произойти. Народ сюда наведывался самый разный, всякого сословия, за исключением аристократов — эти предпочитали места более потаенные, подальше от центра, хотя занимались в них тем же самым, но за гораздо большие деньги. В «Развеселой таверне», как гласила (не лишенная орфографических ошибок) надпись на табличке, укрепленной рядом с кривым зеркалом, приветствовались не дамы и господа, а просто люди. Полиция в дела заведения нос не совала, только требовала соблюдения трех правил: закрываться не позднее трех ночи, не устраивать танцулек во время религиозных праздников и — в соответствии с «Регламентом свободного посещения публичных заведений города Вандернбурга» — не позволять посетителям носить маски. Уже начиная с ужина в таверне можно было заметить отдыхавших после работы жандармов.

Едва они толкнули нужную дверь, как Хансу вспомнился шарманщик, держащий перед глазами растопыренную пятерню. Ханс пьяно улыбнулся и так затосковал по старику, словно не видел его сто лет. И тут же решил: завтра к нему схожу. Приятели окунулись в горячий полумрак «Развеселой таверны» и стали искать, куда бы притулиться. Неожиданно одна из спин показалась Хансу знакомой: тяжелая, сутулая фигура с одеревеневшими, будто сведенными судорогой мышцами. Почувствовав на себе чужой взгляд, посетитель обернулся: лоб и верхнюю половину лица Ламберга закрывала потрепанная маска. Перед ним на безопасном расстоянии стоял официант и уговаривал ее снять. Но Ламберг, казалось, ничего не слышал. Руки его свисали вниз, но держал он их как-то напряженно, словно пытаясь отжать невидимую пружину. На секунду Хансу показалось, что сейчас он расколет стул и обломками оглоушит официанта. Но Ламберг лишь покачнулся, стащил с себя маску и ринулся к Хансу с объятиями. От него несло перегаром, спина его словно задеревенела. С облегчением покосившись на Ханса, официант исчез в толпе танцующих. На кой черт тебе понадобилась эта маска? недоумевал Альваро. Ламберг медленно поднял лежавшую у Ханса на плече голову и пробормотал: Просто захотелось карнавала. Он немного всплакнул. Потом успокоился и снова замер с отсутствующим выражением лица. Идем, позвал его Ханс, выпьешь с нами.

Они подошли к стойке и заказали три водки у того же официанта, который пару минут назад препирался с Ламбергом. Официант тревожно на него поглядел, но Ламберг, казалось, сосредоточил все свое внимание на какой-то точке потолка. Пока официант наполнял их стаканы, одна свеча с висевшего над стойкой железного кольца вдруг упала прямо на его рубашку и подожгла ткань рукава. Водка из опрокинувшейся бутылки растеклась по барной стойке. Все стоявшие по соседству обернулись. Альваро и Ханс испуганно вскрикнули. Кто-то подбежал, чтобы облить официанта из сифона, а сам он смотрел на Ламберга со смесью ненависти и изумления. Ламберг по-прежнему молчал, устремив неподвижный взгляд на прожженную рубашку.

Остатки тепла переваривались в глубине пещеры подобно тому, как переваривается в желудке суп. Уже недели две, как чрево пещеры приятно притупляло полуденный зной и смягчало все еще ощутимую прохладу ночи. Шарманщик копался в сердце шарманки при свете двух больших сальных свечей. Каждая из сгруппированных тройками струн крепилась на шуруп, образуя вокруг него петлю, которую непрерывно разбалтывали пальцы времени. Двигаясь в обратном направлении, иссохшая рука шарманщика подтягивала струны ключом. Над шурупами виднелись надписанные грифелем, по-детски неуклюжие (или по-стариковски неуверенные) буквенные обозначения нот: A, H, C, D…

Так же тщательно анализировал Ханс свою последнюю встречу с Софи на пятничном Салоне. Он пересказывал шарманщику все подробности и, хотя сам ни в чем не был уверен (даже в том, что сможет присутствовать на ближайшем Салоне), все же чувствовал, что в разговоре со стариком все неясное становится ясным, словно каждая подтянутая струна знаменовала собой предсказанную возможность, разрешенное сомнение. После того безрассудного поцелуя Софи при встречах была столь же сдержанна, сколь отважна была в своих письмах. Наедине они больше не встречались, что отнюдь не казалось Хансу дурным знаком, поскольку он предчувствовал близкое развитие событий. Какие стояли в комнате цветы? спросил шарманщик, зажав губами шип и снизу вверх поглядывая на Ханса. Цветы? задумался тот, по-моему, туберозы. Туберозы? оживился шарманщик, ты уверен? Кажется, да, ответил Ханс, белые, они сильно пахли, похоже, туберозы, а что они означают? Они означают, улыбнулся шарманщик, закрывая крышку инструмента, наслаждение, опасное наслаждение.

На небе набухла и округлилась луна, похожая на дверной глазок. Впрочем, в ту минуту, когда Франц мочился на сосновый ствол, никто во всем Вандернбурге на небо не смотрел, как никто не смотрел на часы Ветряной башни и не замечал их сходства со снабженной стрелками луной. Только Ханс и шарманщик, сидя у входа в пещеру, намеренно вглядывались в ночь. Прежде, до их знакомства, Ханс никогда не смотрел так подолгу в небо. Теперь же он привык к этому размеренному времяпрепровождению, сближавшему их без всяких слов и действий. Одинокие редкие звезды напоминали соль, которую кто-то сдул с ладони на небесный свод. Ханс и шарманщик видели их совсем по-разному. Для Ханса необъятность неба означала тревогу, выбор, неизвестное будущее. Шарманщик видел в очертаниях горизонта родной дом, защитный рубеж, свершившееся настоящее.

Ханс прошептал:

Небесными лучами

Упьемся, как вином;

Светить мы будем сами

В сиянье неземном[79].

А это что такое? спросил шарманщик. Это Новалис, ответил Ханс. Кто таков? спросил старик. Кто таков? улыбнулся Ханс, это мой друг. А! откликнулся старик, так по-чему бы тебе не прихватить его к нам, сюда, как-нибудь вечерком?

Поспешно вернувшись домой из пещеры, Ханс долго не мог заснуть. Струйки пота угрями извивались по его спине. Тело словно одеревенело. Лежа на спине, голый по пояс, он слышал каждый шорох ночи, стропил и окружавшей его мебели. Ноги не находили себе места. Дышать приходилось ртом. Он резко откинул одеяло. Провел рукой по низу живота. Пенис был напряжен. Ханс сбросил оставшуюся одежду. Мошонку свело холодом, головка пениса пылала. Он сжал его в руке и принялся возбуждать. Он делал это с каким-то ожесточением. Кожа следовала за его движениями, словно красная резина. Снизу вверх поднималась стиснутая кольцом сила. Ханс развел колени. Вены на руке набухли. Кровь колотилась в висках. Живот пытался сбросить с себя тяжесть. Все в его теле устремилось вверх. Он дрожал. Ему необходимо было исторгнуть это из себя немедленно. Сейчас.

В приоткрытое окно, шевеля занавески, залетал ветерок. Было уже очень поздно, но Софи еще не погасила ночник. В спальне пахло маслами: густым ламповым маслом, древесными и миндальными маслами для кожи. Раскиданные на туалетном столике щетки, расчески и пудреницы выдавали недавно царившую здесь сумятицу. На краю умывальника лежала влажная губка, на нижней полке примостились мягкие салфетки, кувшин, ароматические жидкости, мыльница и два полотенца, одно из них — недавно использованное. Рядом с кроватью, на овальном коврике, отдыхали небрежно сброшенные домашние туфли. По другую сторону шелковистой массой поблескивала ночная рубашка. Одна рука Софи лежала поверх теплого оранжевого одеяла, другая волнообразно змеилась под ним. Губы ее пересохли, и приходилось то и дело увлажнять их языком. Невидимая игла колола бедра и грудь. Снова и снова она подносила большой и указательный пальцы ко рту и облизывала. Потом опускала руку под одеяло, изнывая от нетерпения, от острой жажды. Слюна гусеницей поползла из угла ее рта к подбородку, от подбородка к шее, от шеи к углублению ключиц, от ключиц к груди, к ближайшему ребру, к впа-дине живота, а с живота — через легкую поросль волос — до самого паха. Все складки ее тела раскрылись. Судорога рванулась наружу. Палец-колибри продолжал упорствовать. Софи уступила наслаждению и рухнула в бездонную пустоту.

В письмах Ханс обращался к ней «милостивая Барышня», Софи в ответ называла его «уважаемым Простофилей». Он подписывал свои послания: «С должным почтением, ваш будущий похититель», она прощалась с ним фразой: «До столь нескорой встречи, у нас дома, в семь». Он посылал ей гребень в конверте и прикладывал записку: «Чтобы воспоминания обо мне не оставляли твою голову в покое». Она подтверждала получение, даря ему локон своих волос в тонкой бумаге с такой припиской: «Чтобы ты мог убедиться в исполнении твоих пожеланий». Они чаевничали вместе почти ежедневно, расчетливо и бесстыдно привлекая к своим беседам господина Готлиба, поскольку известно: все, что произрастает на виду, не так бросается в глаза. Они испытывали извращенное удовольствие, обращаясь друг к другу на «вы» и переглядываясь на «ты». Софи не знала, а может, не хотела знать, что будет с ней потом. Одно лишь ей было понятно: коль скоро происходит то, чему суждено произойти, она хочет только одного — не думать. Будучи формально обрученной, она вовсе не собиралась отказываться ни от одного из своих обязательств, но это все будет потом, после лета, а сейчас — не важно!

Во вторник с утра Ханса одолели два разнонаправленных настроения. Проснулся он на удивление рано и сам. Напевая lied[80], умылся над тазом и побрился перед акварелью. Но вдруг, словно вспомнив какое-то событие, задумчиво уставился в окно. Сидя на крышке сундука, он собрался с духом и произвел устрашавшие его расчеты, из которых сделал вывод: два, максимум три, дня, если питаться только дома. В тревоге и надежде он спустился вниз и вопросительно посмотрел на господина Цайта. Хозяин устало пожал плечами: Писем нет, если будут, я сообщу.

Все утро Ханс читал, потом позавтракал на кухне и отправился на Рыночную площадь поздороваться с шарманщиком. Кофе из экономии пить он не стал. Решил было нанести визит Готлибам, но Софи уехала куда-то с Руди. После ужина, не испытывая ни малейшего желания спать, Ханс пошел по кривым, по-прежнему неузнаваемым улочкам, через Высокие ворота, к мосту, а затем к сосновой роще. Франц приветствовал его радостным лаем. Шарманщик еще не спал или сделал вид, что не спал. Я принес вам сыру, объяснил свое появление Ханс. Спасибо, мой мальчик, поблагодарил старик, но что случилось? Ничего, ответил Ханс, не знаю, просто сыру принес. Шарманщик обнял его своими хрупкими руками, взял в грязные ладони его лицо и прошептал: Расскажи.

На следующий день рано утром дробь копыт оборвалась у постоялого двора. Почтовый рожок заставил бритву господина Цайта замереть посреди намыленной щеки, и на подвязанный вокруг шеи платок капнули две темные капли. Хозяин тихо чертыхнулся на чистейшем вандернбургском диалекте. Когда рожок протрубил во второй раз, он выпятил живот, раздраженно хрюкнул и громко кликнул дочь. Спроси, что ему надо, прочистив горло, приказал господин Цайт, и разбуди этого лежебоку из седьмого. Лиза открыла дверь, почтальон окинул ее нетерпеливым взглядом и, не спускаясь с седла, вынул из седельной сумки и бросил ей в руки конверт с сургучной печатью. Вокруг, сверху и снизу, словно дневные фонари, засветились в окнах любопытные лица соседей.

Лиза промчалась по коридору третьего этажа и едва не врезалась в Ханса, который, не успев одеться, стоял закутанный в шерстяное одеяло. Ханс с улыбкой приветствовал Лизу. Она задержала взгляд на его безупречно ухоженных зубах. Оглядела шершавый от темной щетины подбородок и вздрогнула, сама не зная почему чувствует себя такой дурехой. Ну что, Лиза, отдашь мне письмо? спросил Ханс. Что? встрепенулась она, ах да! извините.

Ханс вскрыл конверт и торопливо принялся читать его с конца. Не прочитав остального, он уронил письмо на пол и побежал одеваться.

Прочертив траекторию маятника, листок приземлился текстом вверх возле ножки стула. Свет из окна перерезал его пополам. На более светлой половине, между эмблемой в виде птицы и начальной строкой письма, бросалась в глаза надпись: Издательство Брокгауза, Лейпциг.

Как обычно в полдень, воздух в «Центральной» начинал потихоньку густеть и наполняться запахами жареной пищи и рабочей одежды. Впервые за долгие месяцы Ханс почувствовал симпатию к набившимся в таверну вандернбуржцам. Стало быть, ты остаешься? возликовал Альваро, чокаясь кружкой с кружкой Ханса. Ханс радостно кивнул, улыбаясь перепачканными пеной губами. Вот ведь незадача, niño![81], засмеялся Альваро, а я уж не чаял, когда же ты исчезнешь с глаз моих долой!

Еще в середине апреля, когда его финансы начали подавать первые признаки истощения, Ханс написал письмо в издательский дом Брокгауза, предложив свои услуги в качестве рецензента и переводчика. К письму он приложил пространное описание своего профессионального опыта (частично вымышленного) и перечислил кое-что из публикаций. Среди прочего в нескончаемом списке своих достоинств Ханс упомянул, что переводит на немецкий — с большей или меньшей степенью мастерства, в зависимости от конкретного текста — с любого европейского языка, представляющего интерес с точки зрения литературной традиции. И в этом пункте, несмотря на преувеличиваемый во всех аспектах опыт, не так уж покривил душой. Он выразил готовность писать подробные статьи об авторах и книгах, отобранных издательством для перевода, составлять предисловия к сборникам стихов зарубежных поэтов, переводить эссе и стихи для журнала «Атлас». А в дальнейшем, если издательству это покажется интересным, готов был составить большую антологию поэтов, пишущих на всех европейских языках. Ответ, хоть и заставил Ханса ждать и даже заподозрить, что какие-то из его автобиографических вымыслов были разоблачены, все же оказался весьма благоприятным: издательство как раз лишилось двух сотрудников (одного — в связи с кончиной, второго — по причине увольнения) и подыскивало достойного рецензента, а также нового, хоть сколько-нибудь постоянного переводчика. Хансу предлагалась должность в журнале «Атлас». Но в качестве рецензента он должен был пройти месячный испытательный срок. Издательство принимало к сведению его предложение относительно антологии европейской поэзии, хотя в этом смысле ничего конкретного обещать не могло. Учитывая финансовое положение Ханса, самым приятным в этом благосклонном ответе было то, что к нему прилагались два задания, одно из которых сулило хорошее вознаграждение (второе предполагалось выполнить бесплатно — по словам издательства, «как подтверждение взаимных добрых намерений»). Едва дочитав ответ и прежде чем отправиться в «Центральную» на встречу с Альваро, Ханс настрочил два письма: первое, покороче, адресованное издательству Брокгауза, было написано в максимально ровной интонации и содержало согласие на предложенные условия, а также обязательство выполнить работу не позднее чем в десятидневный срок; второе, бестолковое и восторженное, сообщало добрую весть Софи. Засим он сбежал по лестнице вниз и обратился к хозяину: уважаемый господин Цайт, я хотел бы поговорить с вами о деле. После двадцати минут подсчетов и пересчетов, обоюдных препирательств и театральных стенаний хозяина Ханс заключил новый договор на месяц проживания с двухразовым питанием (с двухразовым? и речи быть не может! это просто невозможно! знаете ли вы, господин Ханс, какие нынче цены? вы разорить меня решили? двухразовое питание, говорите? даже не заикайтесь, ничего не выйдет!). Пока Ханс препирался с хозяином, Софи, закрывшись у себя в спальне, читала письмо, которое ей только что принесли. Она лежала на животе поверх пухового одеяла, обшитого оранжевой тафтой, скрестив в воздухе согнутые в коленях ноги, и невольно радостно вскрикнула, когда дошла до того места, где говорилось: «…так что, если все будет хорошо, тебе придется еще какое-то время потерпеть меня в Вандернбурге». На ее крик прибежала Эльза — узнать, что случилось. Софи прикрыла письмо подушкой и с невозмутимым видом села на кровати: Абсолютно ничего, а в чем дело? Мне показалось, удивилась Эльза, что вы кричали. Похоже, дорогая, улыбнулась Софи, что в этом доме даже чихнуть нельзя без последствий!

В тот же день, позавтракав с Альваро и влив в себя одну за другой три чашки крепкого кофе, Ханс вернулся на постоялый двор и через две ступеньки взбежал на свой этаж. Решительно распахнул свою дверь. С порога пристально посмотрел на сундук. На дубовом письменном столе его ждали три увесистых фолианта, копировальная бумага и чернильный прибор. Ханс встал на колени возле сундука. Попробовал его сдвинуть, чтобы напомнить себе, насколько он тяжел. Вздохнул. Погладил его горбатый деревянный хребет и одну за другой расстегнул металлические пряжки. Внутри громоздились книги, за время долгих путешествий смешавшиеся в хаотичную груду. Первыми ему на глаза попались старый греческий словарь, учебник итальянских глаголов, красный томик стихов Новалиса и французская грамматика, почти лишившаяся обложки.

Работать Хансу позволяла почта, летавшая в оба конца, как ветер. Он отсылал задания в Лейпциг каждую неделю. Издательство отправляло ему деньги курьерской службой, а он забирал их в банке Вандернбурга — аляповатом квадратном здании неоклассического стиля, выступавшем из череды домов в конце Герцогской улицы, откуда на заре, как привидения, разлетались во все стороны желтые экипажи с эскортами жандармов. То, что у него появилась постоянная работа в Вандернбурге, казалось ему странным и одновременно естественным. Он по-прежнему чувствовал, что город этот ему чужд и что, недавно в него приехав, он очень скоро его покинет. Но иногда, петляя по узким улочкам или прогуливаясь по Рыночной площади, он оглядывался по сторонам, и его охватывало неожиданное ощущение гармонии: ему нравились заостренные башни, горбатые пригорки и сплетенные в заманчивый лабиринт проулки. И тогда он ускорял шаг и говорил себе «нет», поскольку точно знал, что не останется здесь надолго, и старался стряхнуть с себя эту ненужную привязанность при помощи воспоминаний о сотнях других городов, в которых уже побывал.

Просыпался он примерно в полдень, что-нибудь ел в таверне и, если оставалось время, пил с Альваро кофе (не одну чашку, а три) в кафе «Европа», где они просматривали прессу и говорили всегда о том же, всегда о другом. Не считая пятничных Салонов, вечера он проводил в вандернбургской библиотеке, читая, или на постоялом дворе, переводя. Иногда, особенно по воскресеньям, он забегал на площадь послушать шарманщика, и, если видел, что тарелка пуста, дожидался, пока кто-нибудь остановится рядом, и с показным восхищением высыпал в нее монеты. Монеты, которые шарманщик ему тут же возвращал, едва только Ханс приходил его навестить. Ужинал он обычно на постоялом дворе, еще некоторое время читал или переводил, а затем шел в пещеру и оставался там до зари. А Софи? С ней Ханс виделся коротко, но регулярно: помимо долгих пятниц, оба старались устроить себе коротенькие свидания, пили вместе чай и придумывали разные способы, как — якобы ненароком — встретиться где-нибудь в центре, искали любой повод, чтобы побыть вместе несколько минут. И конечно, были письма, летавшие в оба конца, подобно почтовым каретам, подобно ветру, подобно словам в двуязычных словарях, с Оленьей улицы на улицу Старого Котелка и обратно.

Вандернбургская библиотека была такой же, как и почти любая: уродливой, но милой, бедной, но неоценимой. В ней работала пухленькая девушка, любившая беспричинно смеяться в ответ на всякий обращенный к ней вопрос и часами сидевшая с раскрытой книгой в белых, словно вылепленных из папье-маше руках. Библиотека тоже годилась для встреч с Софи — она частенько сюда заходила, чтобы почитать те книги, которые в их доме не приветствовались. Помимо свечей, полок и пыли, в библиотеке Вандернбурга имелись журналы, специальные альманахи, приключенческие романы, путевые заметки, дидактика и история, местная периодика и полная — номер к номеру — подборка местной газеты.

Газета «Знаменательное» представляла собой четыре листа заковыристого синтаксиса и высокопарной лексики. Информация в ней почти всегда ограничивалась местными новостями, зато достигала вершин скрупулезности: подробнейшие, час за часом, освещения заседаний муниципального совета; речи председателя Ратцтринкера без купюр, со всеми повторами, витийством и отступлениями; жалобы читателей на состояние уличной клумбы, куска тротуара, уличного фонаря; утомительные перечисления хворей, происшествий и кончин; анонсы, похороны, рождения, женитьбы и приемы знатных семейств, Вильдерхаусов в том числе. Обычно в газете имелась вставка с какой-нибудь важной новостью из соседних городов, а иногда даже с сообщением о событиях международного масштаба, как то: коронации, войны, перемирия. Еще в ней был экономический раздел с ценами на сельскохозяйственную продукцию и другими рыночными котировками (Ханс вздрогнул, увидев, что автором ежемесячного обзора на эту тему является господин Гелдинг) и с индексами национальной, парижской и лондонской бирж. По воскресеньям, сразу после гневной проповеди некоего преподобного Вейса и объявлений о предстоящих на неделе священных обрядах публиковалось какое-нибудь стихотворение или литературно-критическая статья профессора Миттера, в подзаголовке обычно именуемого «светочем нашей литературы, беспристрастным, бдительным читательским оком, образцом непревзойденного вкуса, доктором Г. Л. Миттером».

Ханс огорчился, что на полках вандернбургской библиотеки так мало поэзии, зато с радостью обнаружил там девять томов «Всеобщей истории» Роттека, в которую частенько заглядывал, и спасительную энциклопедию Konversationslexikon[82], изданную как раз Брокгаузом. Однажды вечером, забравшись на лесенку, чтобы достать очередной том Роттека, Ханс заметил в зале пышную, затянутую в корсет даму. Она стояла к нему спиной, но Ханс сразу узнал ее, едва она заговорила с библиотекаршей: это была госпожа Питцин, тоже регулярно посещавшая библиотеку, чтобы ознакомиться с новыми рекомендациями «Рейнской Минервы» и «Филомелы Суабы», а заодно жадно проглотить очередной номер «Газеты элегантного мира», «Капризов наших дней» или журнала «Выдающиеся дамы».

Как-то раз, когда Ханс снисходительно наблюдал за госпожой Питцин, она подошла к нему и заговорщически прошептала, заставив его призадуматься: на улице я встретила Эльзу, она сказала, что Софи придет сюда в течение часа. Ханс закрыл книгу и вопросительно воззрился на госпожу Питцин, словно ожидая дальнейших объяснений. Но госпожа Питцин лишь повторила: В течение часа. И исчезла среди библиотечных полок.

Лиза принесла с собой запах реки. Принесла пылающий лоб, ледяные руки, прибрежную глину на подоле юбки и речную усталость. Захлопнув дверь ногой, она шмякнула об пол переполненную корзину белья и, вздохнув, стащила с головы платок. Пару раз окликнула мать. Ответа не последовало. Тогда Лиза прошла на задний двор, быстро развесила белье и обежала дом: отец тоже куда-то ушел, Томас еще не вернулся из школы. Лиза умылась, причесалась и поднялась наверх.

Она постучала в дверь и, не успел Ханс предложить ей войти, сразу вошла. Он сидел, склонившись над письменным столом, в окружении книг, с пером в руке. Лиза остановилась, разглядывая откинутый пюпитр, стремительные строчки, чернильницу без крышки. В этих значках, в самом печатном формате было что-то такое, что приводило ее в восторг, несмотря на непонимание, а может быть, имен-но благодаря ему. Особенная магия заключалась для Лизы в том, что Ханс мог долгие часы проводить, погрузившись в какие-то страницы, в плену оцепенелого воодушевления. Когда он читал, то казался другим, лицо его менялось, становилось отрешенным, но счастливым, как лицо поющего человека. Отец Лизы тоже читал, в основном газеты, но читал по-другому: он просто перелистывал страницы, особо в них не вникая, похожий на того, кто, подойдя к реке, трогает воду ногой и поворачивает обратно. Ханс вел себя не так. Он делал… но что он делал? что его так увлекало? Если погрузившийся в книги человек выглядит настолько другим, она тоже хочет этому научиться.

Добрый день, произнес Ханс, я тебя слушаю. Как поживаете? спросила Лиза. Хорошо, спасибо, работаю, ответил он, я тебя слушаю. Я только хотела узнать, как вы поживаете, промямлила она, и еще… забрать ваше грязное белье. Белье? переспросил Ханс. Да, кивнула Лиза, оглядывая комнату, где вы его держите? А твоя матушка? удивился Ханс, вставая из-за стола, разве не она этим занимается? У матушки, ответила Лиза, обходя стол, не хватает времени на все, стало быть, я должна ей помогать, вот я и пришла, так где вы держите грязное белье? Дело в том, смутился Ханс, я не знаю, надо ли это, послушай, ты уверена, что твоя матушка велела тебе забрать у меня?.. Ах вот что! воскликнула Лиза, под кроватью! по-вашему, это подходящее место для белья? Пожалуйста, Лиза, оставь, попросил Ханс, не нужно, я серьезно!

Ханс попробовал отнять у нее корзину.

Ты меня слышишь? настаивал он, тебе не следует, да отдай ты, ради бога, корзину! (ведь это моя работа, возразила Лиза, так какая разница?), вот именно, Лиза, какая разница, серьезно, я сам могу спуститься во двор (во двор? удивилась она, во дворе как следует не постираешь, нужно идти на реку), ну хорошо, схожу на реку (вы? засмеялась Лиза, да вы ни единого пятнышка не отстираете!), дай сюда! (отпустите рукав, ну же! настаивала она, притрагиваясь к его пальцам), Лиза, послушай, смотри (как скажете, только отпустите рукав), дело в том, что я считаю (так вы отпустите?), да! нет! минутку, послушай, тебе нужно учиться, понимаешь? учиться в школе, отдай корзину, ты…

Так что же вы меня не учите? замерла на месте Лиза.

Прости? переспросил Ханс, завладев наконец корзиной.

Так учите меня, сказала Лиза, читать эти книги, которые читаете сами, ведь вы говорите, что я должна, что я должна? вот и учите меня (но я, то есть, смешался он, вернее, твои родные…), и не думаю, что это будет так уж трудно, я знаю немало грамотных дураков. Отдайте же мне корзину. Вот, так лучше, спасибо. Так, значит, завтра начнем? А сейчас извините. Матушка вот-вот придет, у нас уйма дел. Не буду вам мешать. До завтра.

Лиза спустилась вниз, чувствуя на губах улыбку и легкие колики в животе. Она вымыла кухню и пошла забирать Томаса из школы. По дороге ей повстречалась госпожа Цайт, спешившая домой, чтобы приготовить полдник. Ты опаздываешь, сказала она Лизе, мне не нравится, что твоему брату приходится ждать у дверей. Я стирала, ответила она, и убирала кухню. Очень хорошо, не сдавалась госпожа Цайт, но идешь ты слишком поздно. Я иду вовремя, возразила Лиза. Если будешь и дальше препираться, перебила ее госпожа Цайт, то придешь еще позже. Когда заберешь брата, погуляй с ним на площади, а я пока приготовлю полдник, сама знаешь, как он ведет себя дома. Но мама, запротестовала Лиза. И увидела, что госпожа Цайт успела развернуться и уходит в противоположном направлении.

Возле барочного фонтана на Рыночной площади Томас и его приятели играли в жмурки. Лиза наблюдала за ними со смесью досады и зависти, как будто вместе с этой игрой упускала что-то очень личное, но одновременно что-то новое, недавно вошедшее в ее душу не позволяло ей присоединиться к играющим. Братишка бежал с завязанными глазами, вытянув руки вперед. Вдруг он остановился, оттопырил ногу и три раза пукнул. Томас! завопила Лиза. Другие дети покатились со смеху. Томас снова бросился в погоню. Он поймал одного из приятелей, сгреб в охапку, ощупал его лицо, живот и пониже и выкрикнул его имя. Подбежали все остальные, чтобы помучить пленника. Образовалась куча-мала, вспорхнули голуби, кто-то кому-то влепил пару затрещин, после чего повязка перекочевала на глаза другому ребенку. Лиза изумленно улыбнулась. Возможно, эти мальчишки выглядели оболтусами, но веселиться они умели. Интересно, когда она сама последний раз играла в жмурки? Давно. Впрочем, не так давно. В прошлом году. А почему с тех пор не играла? Потому что ей это не к лицу, потому что она уже выросла из таких игр. Неужели? Конечно. Вообще-то. На какое-то мгновение Лизе все же захотелось побежать за братом, подурачиться с ним, покуролесить. Она уже готова была так и поступить, как вдруг сердце ее сжалось: с другого конца площади к ней приближался Ханс. Он шел к ней? Конечно. А может, и не к ней, потому что вдруг стал отклоняться в сторону, но куда? пока не остановился перед бородатым стариком, который зарабатывал игрой на передвижной шарманке. Ханс наклонился, положил в тарелку монету и — вот чудеса! — погладил черную собаку нищего. Только после этого он поднял голову и заметил Лизу. С хорошо рассчитанным безразличием она подняла в приветствии руку. Потом повернулась и окликнула брата: Томас, бога ради, будет тебе валять дурака, пошли домой, уже поздно!

Назавтра в полдень Лиза явилась к Хансу и все-таки уговорила его тайно давать ей уроки. Они решили встречаться раза два в неделю, примерно в одно и то же время: когда Ханс уже встал, Лизин отец уже отправился пить пиво, а мать закрылась на кухне, чтобы готовить обед. Получасовой урок — именно на это время, согласно Лизиным расчетам, она могла безнаказанно исчезнуть из поля зрения родителей. Полчаса погружения в книги. Полчаса чтения с не свойственным ей выражением лица. Полчаса наедине с ним. Ханс купил ей тетрадку и карандаш. Все это он запер от любопытных глаз в сундук.

Лиза начала учить алфавит, складывать слоги и составлять слова с такой быстротой и рвением, что Ханс не переставал изумляться. Видя, как она старается, выписывая слова, слушая, как с трогательным тщанием выговаривает дифтонги, Ханс испытывал искреннее волнение (волнение, смешанное с другой, более темной дрожью) и понимал, что еще не все потеряно. Лиза училась с почти яростным усердием. Занимаясь уборкой, шитьем или стиркой, она только и делала, что повторяла мудреный алфавит. По ночам, когда родители уже спали (или, оборвав торопливый скрип кровати, прекращали громко сопеть), она зажигала масляную лампу, пододвигала ее к кровати и карандашом брата тщательно выписывала буквы. Ей нужно было делать задания хорошо, и не просто хорошо, а еще лучше. Слишком многое было поставлено на карту: ее любовь, успех, родительская кара, мнение Ханса.

Как-то раз, когда Ханс писал рецензию на книгу, его отвлек шум в доме. Отвлек отчасти потому, что книга казалась ему откровенно скучной, отчасти потому, что трудно было не обращать внимания на возбужденный голосок вернувшегося из школы и бегавшего по коридорам Томаса. Ханс с хрустом потянулся и пошел в гостиную выпить кофе. Увидев, что он спускается вниз, Томас, как всегда, радостно его приветствовал, проделал несколько кульбитов, хихикнул и убежал искать новых развлечений. Ханс смотрел ему вслед, чувствуя себя одиноким и думая о том, что нет на свете более беспечного взгляда, чем взгляд резвящегося ребенка. Эти неугомонные глаза Томаса, так же быстро загоравшиеся, как и терявшие интерес, этот взгляд, кочующий по окружающему миру, — влюблялся ли он во все, что видел, или просто ни на чем подолгу не задерживался?

Томас любил так упоенно ковыряться в носу, как будто в глубине его ноздрей таились какие-то несметные сокровища. И делал это не одним пальцем, а двумя, большим и указательным, складывая их в неутомимую клешню (большим он копал внутри, а указательным, словно шарниром, регулировал процесс снаружи). И так, деловито чистя нос, он делал уроки. Вернее, просто смотрел на них, не написав в тетради ни единой закорючки. С тех пор как Ханс стал оставаться дома и переводить, у него появилась возможность поближе познакомиться с привычками Томаса и убедиться в том, сколь слаба его тяга к учебе. Из симпатии к этому ребенку и, может быть, стремясь скрыть от самого себя свое внимание к Лизе, он иногда помогал Томасу делать уроки.

Школьная программа Томаса состояла из чтения, чистописания и арифметики, но львиную долю в ней занимал катехизис. Как выяснил Ханс, одноклассники Томаса были детьми ремесленников, крестьян и живших в городе евреев, иными словами, школа была публичной. На прошлой неделе Томас плохо себя вел, по крайней мере так считал учитель, который задал ему сто раз написать в тетради девиз «Терпение, Благочестие, Целеустремленность» и столько же раз просклонять все три существительных. Учитель застукал Томаса в тот момент, когда он менялся с приятелем постыдными картинками. В течение четверти часа учитель порол обоих перед всем классом. И попутно комментировал, что делает это им во благо и что они должны научиться отвечать за свои поступки. Узнав о случившемся, господин Цайт пошел в школу извиняться. Учитель напомнил ему, что если в доме не поддерживается такая же строгая дисциплина, какую стремятся привить детям в школе, то все усилия учителей будут тщетны. Большой дока в педагогике, господин Цайт вернулся домой в страшном гневе и еще четверть часа порол сына, припоминая ему все жертвы, которые принесли ради него мать и отец.

Ханс пробовал убедить Томаса в необходимости учебы, но мальчик простодушно и одновременно прагматично отметал все выстроенные перед ним аргументы. Ну для чего мне читать? возражал он, опершись локтями о книгу. Для всего, отвечал Ханс, для любого дела, которым ты хочешь заниматься. А я хочу заниматься ничем, парировал Томас. Для этого, улыбался Ханс, то есть чтобы жить и ничем не заниматься, тебе придется особенно много узнать. Но существует только три способа что-то узнать, Томас: на собственном опыте, из того, что ты услышал, и из того, что прочитал. Но поскольку детям почти ничего не разрешают делать и не позволяют слушать взрослые разговоры, единственное, что им остается, — читать, понимаешь? Ну ладно, усомнился Томас, а писать? а писать-то зачем? Ханс с улыбкой воскликнул: Для мумий. Для мумий? удивился мальчик, каких мумий? В Древнем Египте, ответил Ханс, а! кстати: если ты найдешь на карте Египет, получишь пакетик карамели — географические карты служат и для этого тоже! — так вот, в Древнем Египте имена умерших царей записывали, поскольку знали, что написанное живет дольше памятников, дольше домов и даже дольше мумий. Чепуха! воскликнул Томас, как может слово прожить дольше, чем камень? камни прочные, а слова нет. И вообще, слова можно стереть, вот, видишь? карандашные слова вообще не живут… Ты прав, согласился Ханс, но подумай о том, что ни ты, ни я никогда не сможем построить крепость или пирамиду, потому что для этого нужно много времени, денег и людей. Но и ты, и я преспокойно, и без посторонней помощи, можем написать слова «пирамида» и «крепость». Глупости! повторил Томас, ковыряя в носу. Но через секунду, когда Ханс уже уходил, он остановил его вопросом: Послушай, а как жили эти мумии?

Извините, сказала госпожа Цайт, входя в гостиную, я хотела с вами поговорить.

Ханс как раз допивал свой кофе и кивнул хозяйке на диван. Солнечный свет вдруг как-то резко поблек. День растворился в котелке.

Нет, спасибо, ответила хозяйка, я предпочла бы постоять. И сразу перейти к делу, потому что и у вас работа, и у меня. Я хотела поговорить о Томасе. О его учебе. Я знаю, что вы взялись помогать ему с уроками и учите его всякой всячине. Я премного благодарна вам за беспокойство. Но мой сын не нуждается в персональных учителях. А если бы нуждался, можете не сомневаться, мы бы ему наняли. Томас ходит в хорошую школу, где его учат достойным вещам. Ни у его отца, ни у меня такой возможности не было. Томас говорит, что ему в школе скучно. Меня это не удивляет, если учесть, что вы дарите ему конфеты и затеваете с ним игры, которые отвлекают его от уроков. Нет, секундочку, это вы меня послушайте. Я знаю, что вы делаете это с добрыми намерениями. И, повторяю, я вам благодарна. Но обучение моего сына — дело его родителей и учителей. А не чужестранцев, проживающих на постоялом дворе. Не знаю, понятно ли я говорю. Вот и отлично. В таком случае я рада. Нет, мне не интересно. И простите, но вынуждена вам заметить, что это и не ваше дело. Одним словом, как мать Томаса, прошу вас ничему его не учить, особенно тому, что ему не пригодится в школе. Как я уже говорила, вашу добрую волю я уважаю. Уважьте и вы мою. Всего хорошего. Когда захотите ужинать, дайте мне знать.

Перед тем как выйти в коридор, госпожа Цайт добавила: А! совсем забыла. Муж говорит, что вы расходуете слишком много масла, у нас нет возможности постоянно наполнять лампу. Передайте своему мужу, очень сухо ответил Ханс, что лампа нужна мне для работы, что сальные свечи раздражают глаза и что я буду платить ему каждую неделю за израсходованное масло. Всего хорошего.

Оставшись один со своим остывшим кофе, Ханс принял два решения: что, во-первых, сегодня не будет ужинать на постоялом дворе, а во-вторых, что, как бы там ни было, Лиза будет продолжать учиться у чужестранца.

В преддверии самых жарких дней Ханс и Софи, находившиеся под неусыпным надзором, отправились на загородную прогулку. Их сопровождали Эльза и Альваро. Был нанят кабриолет, и они поехали по главной дороге к окрестностям Нульте. Софи надела почти прозрачную шаль, белую шляпку с цветастым бантом на шее и козырьком, из-под которого, словно озорничая, выглядывал во время разговора ее нос. На Хансе, совсем не таком весеннем, была откровенно нелепая фетровая шляпа и тонкий сюртук (все еще в сюртуке? поддела его Софи, заметив, как тепло он одет для майского дня). Некоторое время они брели по пестрому лугу в поисках подходящей тени. Шляпка Софи дрожала на ветру, колыхалась, опадала, ластилась к ее плечу. Эльза и Альваро шли сзади и почти все время молчали.

Наконец было выбрано уютное место возле Нульте, и они расстелили на траве клетчатый плед. Прибрежные тополя вновь обрели свою пышность, стебли тростника успели проткнуть воду. Ленты солнечного света, струившиеся сквозь листву, связывали речные берега. Компания уселась в кружок: дамы сгибали колени до тех пор, пока не уселись на пятки, кавалеры небрежно повалились на землю и обхватили колени руками. На скатерти разложили еду. Все ели и разговаривали, иногда позволяя говорить реке. После десерта Альваро попросил разрешения ненадолго всех покинуть, чтобы, как он не совсем по-светски выразился, «предаться подоспевшей испанской сиесте». Эльза достала привезенные из дома журналы и устроилась в ароматной тени липы: никто из присутствовавших не заметил, что все журналы, кроме первого, были на английском. Софи и Ханс вдруг оказались одни или, по крайней мере, в достаточном уединении, чтобы их слов никто не слышал.

Софи рассказала Хансу, что Руди Вильдерхаус пишет ей ежедневно, используя теперь обращение «любимая будущая супруга» — дерзость, едва ли приемлемая, с учетом формальности их отношений. А сами письма каковы? не преминул помучить себя Ханс. Они, Софи помедлила, весьма благовоспитанны (про себя она подумала: «претенциозны») и невероятно галантны (про себя она подумала: «вульгарны»). Ты, должно быть, очень счастлива. Счастливей не бывает, ответила она. Похоже, все идет отлично, сказал он, я рад, очень рад. Жаловаться было бы грешно, подхватила Софи, Руди ведет себя исключительно деликатно и ни на что не претендует. Весьма предусмотрительно с его стороны! воскликнул Ханс, весьма! Кроме того…, начала она, прищурив глаза. Кроме того? наклонился он к ней. Кроме того, закончила Софи, он старается быть истинным рыцарем, не знаю, понятно ли я выражаюсь, истинным, целомудренным рыцарем! Ах вот как, заерзал на месте Ханс. Но Софи больше ничего не добавила. Вот как! продолжал он, все больше заводясь, то есть истинным рыцарем, рыцарем… чересчур? Какое удовольствие, улыбнулась Софи, общаться с кем-то, столь дурно думающим о людях. И ты, расхрабрился Ханс, считаешь это нормальным? то есть, я имею в виду, высоко ли ты ценишь… рыцарское поведение? Тебе пора бы уже знать, ответила она, выглядывая из-под козырька. Боюсь, что, следуя пожеланиям отца, я выросла девушкой практического склада.

Ханс судорожно сглотнул. Все двигалось неотвратимо, плавно, как река.

Горячей тяжестью ложится вечер на огороженные пастбища. Стадо овец пятится от тени, словно от обгоревшей травы. Воздух пахнет чем-то странным и увлажняет бесформенные морды овец. Они не скрывают своей опаски. Поочередно блея, они выпытывают ответ у горизонта.

Библиотекарша запирает дверь и отходит от здания. Она задержалась, чтобы занести в каталог новые книги. На ней шерстяное пальто нараспашку. Библиотекарша думает о том, с каким удовольствием скинет дома туфли. Взглянув наверх, она видит насупленное — словно в преддверии дождя — небо.

Стадо слышит далекий лай овчарок. Ничего больше не дожидаясь, просто на всякий случай, овцы бросаются наутек, как будто эта беда им уже знакома. Лай обрывается, бег тоже. Овцы стоят, напрягая слух. Мало-помалу испуг отступает, и они снова медленно жуют.

Библиотекарша проходит мимо церкви Святого Николауса и сворачивает налево, в Господний переулок. К ее дому ведет и другая дорога, не такая безлюдная, но более длинная, а библиотекарша устала, и у нее ужасно болят ноги. Стук каблуков отдается в пятках, кровь стучит в висках. Вдруг эхо смолкает. Что это было? Было ли что-то? Ничего не было. Библиотекарша снова цокает каблуками, теперь — немного быстрее.

Прибегают собаки, с ними — пастух. Стадо выстроено вереницей и направляется к реке. Увидев берег Нульте, первая овца резко тормозит, пытается сдать назад. Пастух свистит собакам, собаки лают на овец, овцы начинают переходить реку. Копыта вспарывают воду, дробят отражения деревьев, шерсть постепенно намокает.

Каблуки библиотекарши стучат о тротуар неравномерно, скользят на грунтовых проплешинах. Похоже, зарядил мелкий дождь, или ей только кажется: лицо стало влажным. Не в силах обернуться, библиотекарша ощупывает в кармане ключи.

Первая овца видит приближающегося пастуха и медлит. Тревожно задирает морду. Мускулы в ее ногах дрожат. Она делает два, три, четыре шага, не зная, в какую сторону метнуться. Пастух, согнувшись, подходит все ближе. Подобрав свое крепкое, округлое тело, овца пытается улизнуть. Она неуклюже бежит, мотая головой, словно голова ей тяжела.

Церковный колокол разражается звоном, он звучит снова и снова. Цепляясь на ходу за стену, библиотекорша оборачивается и видит за собой погоню. Она ускоряет бег, стараясь не споткнуться, стараясь не думать. Каблуки, колокола, вторящий им топот ряженого.

Овцу приволокли к роднику. Пастух сгребает в охапку ее голову и сует под струю воды. Овца пытается вырваться. Пастух наваливается сильней. Овцу нужно отмыть, и как можно быстрее.

Ряженый уже рядом, и библиотекарша оказывается в ловушке между стеной и погашенным фонарем. Она хочет поднять голову и изо всех сил закричать, но не может.

Пастух начинает энергично оттирать овечью спину под струями родника, стараясь выскрести из нее сено, пыль, экскременты и грязь, выделенную животным, всю эту прилипшую к шерсти сальную корку, которую приходится выдирать, выковыривать, счищать.

Она не может поднять голову, чтобы громко закричать, потому что ряженый навалился сзади, приставил к горлу нож, зажимает ей рот рукой в перчатке и жадно лапает ее тело, тяжело дыша сквозь маску.

Он опутывает ей ноги веревкой, хватает длинные ножницы, острый металл. Веревка натягивается, по спине овцы пробегает дрожь, и кажется, что животное сейчас взорвется от отчаянных конвульсий, не уместившись в собствен-ном теле.

Он скручивает ей запястья веревкой и с силой заталкивает в рот платок. Веревка натягивается, врезается в плоть. Ряженый упирается в фонарный столб, чтобы найти опору и удержать библиотекаршу лицом к стене.

Прилипшая к шкуре шерсть не впускает в себя ножницы. Верхняя губа объятой ужасом овцы дыбится, отделяясь от нижней. Пастух орудует обеими руками, его пальцы дрожат от усилий. Пасть овцы раздирает пронзительное блеяние, переходящее в рулады. Ножницы увязают в завитках шерсти. Зубы овцы скрипят от надрывного сопротивления.

Библиотекарша кричит через засунутый в рот платок, с плотно прижатым к горлу, но еще не рассекшим кожу ножом. Ряженый пыхтит, хрипит и задыхается. Толстые ноги библиотекарши никак не уступают.

Глаза овцы лезут из орбит, наполняются жидким янтарем. В панически расширенных, безумных, уже слепых зрачках меркнет свет.

Пальто библиотекарши падает на землю.

Холмик шерсти начинает расти.

В соседнем переулке постепенно стихает, удаляясь, призыв ночного сторожа: …не жгите зря огня, и да хранит Господь всех нас!

Лейтенант Глюк диктовал, а лейтенант Глюк записывал. Лейтенанты Глюк и Глюк, полицейские, которым поручили вести это с каждым днем все более зловещее дело ряженого, не очень ладили между собой, но искренне любили друг друга: они были отец и сын. Отец много лет проходил в лейтенантах, жил в полном ладу с достигнутым и выше совершенно не рвался. Более амбициозный, склонный порицать отцовскую вялость младший лейтенант Глюк в лейтенанты был произведен недавно, хотя официально назначение могло вступить в силу лишь с даты ежегодного пересмотра чинов. Лейтенант Глюк-ветеран гордился стремительной карьерой сына, но утрата старшинства в работе смущала его с точки зрения семейных отношений; стараясь не впадать в паранойю, он все же замечал, что с недавних пор сын оспаривает его доводы и не исполняет приказы скорее не из убеждений, а назло.

Лейтенанты Глюк и Глюк занимали общий кабинет в главном полицейском участке Вандернбурга, находившемся в конце улицы Шпоры. В кабинете пахло сыростью, а окошко на задней стене было не больше тюремного. Лейтенант Глюк сидел, откинувшись в кресле и упершись каблуками в край обшарпанного письменного стола, а лейтенант Глюк вел запись, прохаживаясь вокруг отцовского кресла. Отец, прежде чем высказать какое-то мнение, всегда обобщал информацию в уме, стараясь представить себе общую картину. Сын же предпочитал работать над каждой зацепкой отдельно, анализировать ее с ходу и разматывать нить до тех пор, пока не станет ясно, куда она ведет. Сынок, поднял голову лейтенант Глюк, ты не мог бы хоть на секунду перестать маячить? иногда человеку, чтобы сосредоточиться, нужно немного покоя. Отец, я уже вам объяснял, ответил лейтенант Глюк, что на ходу мне легче думать. Но ведь тут мозгами нужно шевелить, возразил лейтенант Глюк, а не телом. А как, интересно знать? как, черт возьми, отделить одно от другого? раздраженно ответил лейтенант Глюк. Младший лейтенант! осадил его лейтенант Глюк, убирая ноги со стола, я призываю вас к порядку, а также к сдержанности! и, заметьте, отдаю вам оба приказа одновременно, не отделяя один от другого! Сын наконец остановился. Лейтенант Глюк сурово вопросил: Вам все понятно, младший лейтенант? Да, промямлил сын. Что — да, младший лейтенант? не отставал отец. Да, мой лейтенант, отчеканил лейтенант Глюк. Ну ладно, успокоился отец и снова уселся поудобней, в таком случае продолжим.

Мы знаем, рассуждал лейтенант Глюк, а лейтенант Глюк записывал, что преступник с самого первого нападения придерживается примерно одной и той же тактики, а именно: помимо уже упомянутой карнавальной маски, варианты происхождения которой мы пытаемся выяснить, помимо короткого ножа, платка для затыкания рта и веревки для связыванья рук, он всегда использует, или, по крайней мере, так утверждается во всех написанных до сих пор заявлениях, я слишком быстро или нормально? ладно-ладно, сынок, я ведь только спросил! стало быть, стало быть, о чем, бишь, я? а! для своих целей он использует окрестности церкви Святого Николауса, точнее, несколько переулков вокруг Стрельчатой улицы, таких как Шерстяной и Господний. Возможно, он предпочитает эту местность не только потому, что она плохо освещена и безлюдна, но и потому, что на упомянутых позициях легче незаметно выслеживать прохожих, вернее, проходящих мимо женщин, как тех, которые входят в переулок с одного из его концов, так и тех, которые поворачивают из-за угла и здесь оказываются перехваченными или настигнутыми этим субъектом. Преступник никогда не действует, по крайней мере насколько нам известно, раньше семи и позже десяти часов вечера. Из этого можно заключить (можно заключить, перебил его сын, оторвавшись от своих записей, что преступник хорошо знает городские порядки, то есть знает, до которого часа на улице можно встретить потенциальную жертву, и знает, в котором часу заканчиваются дежурства у жандармов, а ночные сторожа еще не приступили к своим обязанностям в полном объеме), верно, да, верно, хотя не только это (не только это — что? не понял сын, поднимая глаза от бумаг), не только это, говорю, можно и нужно заключить из графика этого криминального элемента. Мы можем предположить, что он нападает сравнительно рано потому, что ему приходится рано вставать на работу, или в связи с какими-то иными семейными обстоятельствами, или по другой причине (ну и? по-прежнему не понимал лейтенант Глюк), нет, я только хочу сказать, что такую возможность тоже нельзя упускать из виду. Если сей субъект действительно знает расписание караульных служб и маршруты обходов, то это существенно сужает круг подозреваемых, но если его криминальные привычки всего лишь подчинены семейным обстоятельствам, то розыск должен ориентироваться, вернее, распространяться и на другой круг подозреваемых (я думаю, что если преступник встает рано, высказал свое мнение сын, то вряд ли по иной причине, кроме рабочего графика), вот как? почему? (очень просто, ответил лейтенант Глюк, похоже, что он вполне трудоспособного возраста, поскольку до сих пор нападал только на молодых, что требует подвижности и проворства), минуточку! мы не можем быть в этом уверены, ведь именно молодые женщины имеют обыкновение носить такую одежду, которая меньше всего пригодна для бега. Я хочу сказать, что, с учетом того как были одеты его жертвы, особой резвости ему не требовалось. Скорее, я бы сказал, терпения. Ну что ж, все записано, сынок? Отлично, очень хорошо. Как насчет пивка? Не смотри на меня так, лучше взгляни на часы. У нас же обеденный перерыв!

Лиза вручила Хансу конверт, и, как всегда, получив письмо от «С», он ощутил нервную дрожь. Но пока он усаживался читать, брови его удивленно поползли вверх: и почерк, и почтовая бумага принадлежали не Софи. В конверте Ханса ждал неприятный сюрприз. Белая визитная карточка, плотная и шершавая, перегруженная геральдическими знаками и военными крестами. Карточка, прочитал он на ее лицевой стороне, господина Rudi P. von Wilderhaus, сына.

В вежливой лаконичной записке уважаемому господи-ну Хансу, с которым отправитель сего еще ни разу не имел удовольствия пообщаться в спокойной обстановке, предлагалось завтра на рассвете отправиться на совместную охоту, но, конечно, только в том случае, если у господина Ханса нет на это время других обязательств и он любит природу и свежий воздух. Одним словом, если господин Ханс не возражает оказать ему честь своей приятной компанией, Руди пришлет за ним экипаж ровно в шесть тридцать. Засим следовали заключительные строки, сердечно Ваш и прочее.

Минуту поразмыслив, взвесив все подспудные каверзы этого свидания и, возможно, еще худшие последствия отказа, Ханс направил в особняк Вильдерхаусов записку (сдержанную, не слишком холодную, но и не слишком радостную), в которой сердечно благодарил Руди за великодушное приглашение, с удовольствием принимаемое адресатом, и засим прощался до завтра и так далее, с искреннейшим уважением.

Первым делом Ханс задался вопросом, что у Руди на уме. Потом он вспомнил: Боже, ведь придется так рано вставать! И сразу вслед за этим: Какие бы надеть сапоги? Его никогда не интересовала охота. Скорее вызывала бессознательную тоску. Однако он не сомневался: ехать надо. Не только из соображений дипломатии, но и для того, чтобы выведать у Руди какую-нибудь информацию о его помолвке с Софи и об уровне его подозрений, если таковые уже возникли. То ли из-за предстоящего раннего подъема, то ли от страха, то ли по двум причинам сразу, Ханс почти не сомкнул глаз, и торжественный цокот копыт застал его совершенно бодрым и выглядывающим из окна.

Руди приветствовал Ханса с высоты удлиненной линейки. Она была запряжена четверкой вороных. Облучок экипажа был сильно задран, внутри зарешеченного отсека лаяли на зарю две собаки. Лацкан Руди украшала восьмиконечная звезда с изображенным в центре соколом и надписью Vigilando ascendimus[83]. Одет он был в широкие панталоны, заправленные в изящные сапоги до колен. Хансу эти сапоги показались безвкусными, но все же он смутился, когда, забираясь в линейку, взглянул на свои. Хорошо ли почивали, господин Ханс? спросил Руди, вид у вас несколько усталый. Его собственное лицо сияло, как полированный мрамор. О, великолепно! ответил Ханс, по правде говоря, спал так крепко, что еле разлепил глаза. Видимо, причина именно в этом, улыбнулся Руди. Видимо, в этом, да, улыбнулся Ханс.

Пока линейка Руди Вильдерхауса ехала на север по тем проселочным дорогам, по которым Ханс еще не хаживал, день сдернул с себя одеяло и свет резко вспыхнул, словно вытолкнутый поршнем. Руди казался спокойным, по крайней мере выглядел вполне уверенным в себе. Говорил он мало и одни банальности. Временами подолгу смотрел на Ханса с пугающе дружелюбным выражением лица. Ну разве это не прекрасно? говорил он, указывая на какую-нибудь рощу. Затем, погрузившись в созерцание пейзажа, принимался глубоко втягивать в себя воздух. Хансу достаточно было взглянуть на вздымавшуюся и опадавшую могучую грудь Руди, чтобы понять: сам он еле дышит.

Они вышли из экипажа, и Руди приказал кучеру и слуге ждать, пока они не вернутся. Ханса, старавшегося интерпретировать любой поступок Руди с того момента, как они обменялись приветствиями, этот приказ обеспокоил еще сильней: что он имел в виду, говоря «пока мы не вернемся»? Что они сильно задержатся? что он не знает насколько? или что, насколько бы они ни задержались, кучеру и слуге не следует их искать? Руди положил ружье на плечо. Второе он протянул Хансу и коротко указал путь подбородком.

Они углубились в рощу. Собаки бежали позади, уткнув морды во влажную землю. Руди шел, расправив плечи, держа спину прямо. Увесистое ружье, похоже, совершенно его не обременяло. Ханс же, напротив, не знал, с какой стороны ухватиться за свое. Огнестрельное оружие он держал в руках раза три-четыре в жизни и всегда испытывал при этом стыд и неловкость. Они молча прошагали примерно четверть часа. Дойдя до какого-то места, ничем, как показалось Хансу, не отличавшегося от прочих, Руди остановился, притронулся ладонью к губам и осторожно зарядил ружье. Делал он это церемонно и неспешно, размеренно и с толком, словно напоказ. Каждый его палец двигался с той легкой ленцой, которая способна вызывать лишь два чувства: восхищение и панику. Пока он оглаживал ружье, лицо его оставалось бесстрастным. Но стоило ему вскинуть приклад и прицелиться, как черты его исказились. Напряглись. Подбородок закаменел. Взгляд сделался хищным. Вспыхнул порох, и собаки лающими пулями рванули вперед. Пока они отыскивали добычу, Руди снова обрел элегантно-беспечный вид и, вежливо улыбаясь, сказал: Ваша очередь, друг мой. Ханс максимально учтиво отклонил предложение, объяснив, что одного присутствия на охоте ему вполне достаточно. Чтобы поучиться? уточнил Руди. Чтобы понаблюдать, пояснил Ханс. А, понимаю, воскликнул Руди, снова заряжая ружье, но имейте в виду, что наблюдающий тоже причастен к охоте.

Руди палил по куропаткам, перепелам и кроликам. Добыча валилась с неба, спотыкалась на бегу, выпадала из укрытий. Собаки исступленно носились взад-вперед. Плечевой ремень охотника уже до отказа заполнила висящая вниз головами дичь. Его меткость не вызывала сомнений: промахивался он редко и скорее по рассеянности, чем из-за недостатка мастерства. В течение всего утра он не переставал уговаривать Ханса выстрелить хотя бы раз, но Ханс испуганно отнекивался, чем, казалось, лишь раззадоривал Руди. Настоящее его оружие, думал Ханс, вовсе не эти оглушительные, вылетающие и падающие на землю железяки, а уверенность в том, что слабак здесь не он. Руди стрелял все реже и все чаще смеялся: казалось, в охоте его возбуждает не сам выстрел, а его дозволенность.

Да, можно было допустить, что Руди завез Ханса в такую даль с одной целью: чтобы произвести на него впечатление, одержать над ним верх на собственной территории. Но именно потому, что эта территория ему не принадлежала, Ханс предпочел заранее отказаться на нее вступать, чтобы избежать бесполезных состязаний. Он думал, что если у Руди будет возможность пострелять одному и покрасоваться перед соперником, то его пыл выгорит сам собой, жажда побед потихоньку стихнет, и тогда выяснится, что поверженных здесь нет — никого, кроме куропаток, перепелов и кроликов, потому что после всей этой пальбы Ханс будет по-прежнему смотреть ему в глаза, так ни разу и не нажав на спусковой крючок. Приветливое поведение Руди не могло обмануть Ханса: он и сам любил помериться силой с противником. И так же, как Руди, старался делать это на своей территории.

Ханс был намерен любой ценой вести пассивное сопротивление и не порадовать Руди ни единой каплей своего недовольства. Такие уж ему выпали карты, и он собирался разыгрывать их до конца, не меняясь в лице, со всем цинизмом, на какой был способен. Лишь одно он не предусмотрел, именно то, что случилось на самом деле: по мере того как солнце все глубже освещало рощу, бодрость Руди стала понемногу иссякать. Он уже не произносил ни слова, стрелял все реже, передвигался все медленнее, терял остроту реакции. Наконец и вовсе прекратил стрелять, понурил плечи и сел на камень, опираясь на ружейный приклад, как на трость. Лай смолк. В воздухе все стихло. Нити птиц снова переплелись в небе. Не зная, как себя вести, Ханс сел напротив, но на безопасном расстоянии. Руди поднял голову и впервые позволил заглянуть себе в глаза: в них Ханс увидел надежное прошлое и шаткое будущее. Руди вздохнул. Опустив голову, он некоторое время внимательно разглядывал землю. А затем улыбнулся с такой обезоруживающей теплотой, что сумел (несмотря на все его сопротивление) растрогать Ханса. Как вы думаете? спросил Руди, любит ли меня Софи так же сильно, как я люблю ее?

И вдруг без остановки и стеснения заговорил о своих чувствах. Его могучая спина будто надломилась. У Ханса было ощущение, что Руди говорит с ним просительным тоном. Он говорил с ним о Софи так, словно считал его своим доверенным лицом или хотел, чтобы так было. За несколько минут излияний, показавшихся Хансу часами, Руди успел рассказать, как познакомился с Софи, признаться, как долго ее ждал и сколько раз делал ей предложение. Похлопав себя по груди, он расстегнул две сплетенные из конских волос застежки и показал Хансу свое сокровище: овальный медальон с портретом Софи. На обратной стороне была гравировка. Ханс прочитал дарственную надпись, слишком нежную, чтобы быть чистым притворством. При взгляде на портрет Софи у Ханса защемило сердце. Портрет был написан на слоновой кости (слоновая кость, подумал Ханс, страдая не столько от политических угрызений совести, слоновая кость из английской колонии, проклятый поработитель! сколько от элементарной ревности), а стекло было таким же выпуклым, как зеркало напротив камина в доме Готлибов. Ханс заметил, что из-за небольшого дефекта, крошечного внутреннего пузырька, один глаз Софи казался больше другого и словно от чего-то предостерегал. Руди продолжал горячо говорить о предстоящей в сентябре свадьбе, об улаженном вопросе приданого, о грядущих приготовлениях. Не зная, как себя вести перед такой искренностью, пытаясь подавить раздражающее чувство вины, Ханс обмяк и чуть не утратил бдительность. Неужели он превратно судил о своем враге? Но одна случайная фраза, двусмысленная формулировка снова его насторожила: кроме того, сказал Руди, вы ее хороший друг, вы можете понять мои чувства, и вам могут быть известны чувства Софи.

«Вы можете понять мои чувства, и вам могут быть известны чувства Софи», произнес Руди. (Что он хочет этим сказать? задумался Ханс, что я часто общаюсь с Софи? хочет выведать, что она мне рассказывает, предлагает злоупотребить ее доверием? или, скорее, намекает на тот факт, что я стал слишком хорошим другом его невесты?) Я говорю с вами совершенно откровенно, продолжал Руди, поскольку знаю, что могу на вас положиться. (Способен ли Руди на столь виртуозную иронию? способен ли он устроить Хансу столь изощренную пытку? и что в нем говорит: трезвость отчаявшегося или простодушие обманутого?) Иногда меня беспокоит, что Софи кажется, поймите меня правильно! девушкой уж слишком сложной для такого человека, как я, по вине разных обязательств, не будем себя обманывать, не имевшего возможности уделять достаточно времени образованию (что это? приступ уничижения или жестокая издевка?), впрочем, мне не нужно вам ее описывать (как это не нужно? почему?), но что мне нравится в ней больше всего, так это ее манера держаться слегка отстраненно (только с тобой, дуралей!) и, как бы это сказать, немного своенравно (здесь, пожалуй, я с тобой соглашусь), не говоря уж о ее красоте, хотя не знаю, какого вы мнения на этот счет (и как прикажете на это реагировать: поддержать его или прикинуться слепым? что подозрительнее для ревнующего мужчины: когда другой расхваливает его невесту или когда предпочитает отмолчаться?), кроме того, знаете? мне нравится ее улыбка. Ее улыбка нравится мне особенно. Ведь важно знать, как женщина улыбается, правда? любой мужчина всегда прилагает все усилия, чтобы осчастливить свою супругу, а любой счастливый человек улыбается чаще. И если мы с Софи будем вместе счастливы, то важно, чтобы мне нравилась ее улыбка.

Хансу захотелось плюнуть Руди в лицо или броситься ему на шею.

Когда признания уже подходили к концу, Руди приоткрыл истинную причину своих тревог. Несмотря на первоначальные страхи Ханса, почти все, что Руди рассказал о помолвке с Софи, не имело отношения к появлению третьих лиц (похоже, эту возможность он отметал, то ли по неведению, то ли из самоуверенности), а лишь к беспокойству о том, что такая женщина, как Софи, весьма своенравная и требовательная, не захочет тратить свою жизнь на такого человека, как он.

И тут Ханс наконец увидел Руди. И понял его тоску. И посочувствовал ему. Возможно, эта помолвка в какой-то степени и была заключена по расчету, но только не с его стороны. Для него она явилась плодом любви. И поэтому, чувствуя, что Ханс настолько душевно близок с Софи, насколько сам он мог только мечтать, всесильный Руди Вильдерхаус почти против собственной воли просил его помочь. На какой-то миг Ханс сумел поставить себя на место Руди и увидел брешь в его могуществе, коснулся спускового крючка его страхов. Но, понимая, как страдает Руди от любви, Ханс тем не менее твердо знал, что никогда не будет к нему лоялен, никогда не проявит к нему великодушия. Он чувствовал себя удачливым негодяем, раздувавшимся от ядовитого ликования, с каждой минутой все больше погрязавшим в предательстве и все крепче цеплявшимся за собственные желания.

Втянув в себя бодрящий утренний ветерок, Ханс впустил его в легкие, как курильщик затягивается горьким дымом, и медленно выдохнул. Он подошел к Руди и сказал, глядя ему в глаза: Дайте мне ваше ружье.

Не осмелюсь назвать это ответом, поскольку на твое яркое письмо, Софи, следовало бы ответить совсем по-другому, не этими торопливыми строками. Но я знаю, что забвение чувств не заставляет себя ждать (не полное забвение, а вкрадчивое, не безвозвратное, но подобное тому, как забываешь точную мелодию, хотя где-то в глубине души все еще слышится ее неясный отзвук). Поэтому я хочу ответить тебе быстро, сейчас, сразу. Впрочем, ответить на твое письмо невозможно. Будь у меня достаточно времени, чтобы написать достойный ответ, мне все равно пришлось бы сначала справиться со своим потрясением. Если же писать ответ под его воздействием, что я и делаю, то равноценных высот мне не достичь. Пожалуй, на твое письмо можно было бы ответить только музыкой.

Но что-то сказать я должен, хотя бы прозой. Поэтому пишу прозой, на большее я не способен. Каждый день я вспоминаю тебя с ощущением абсолютной близости. Близости необъяснимой, словно предвосхищающей будущее, то многое, что еще с нами не произошло. Это удивительно. В последний раз, когда мы виделись, я мечтал ххххх оказаться наконец с тобой в постели. И все же я замечаю, что между нами уже существует нечто, относящееся к «после»: не только неловкость двух еще не прикоснувшихся друг к другу людей, но и спокойное взаимопонимание (и в этом вся странность!), доступное лишь тем, кто уже вступил в интимную связь. И я говорю тебе это (не погуби мою душу, дьявол!), будучи очень далеким от платонизма.

А между «до» и «после», до близости и после нее, живет эта странная радость. Я не могу думать о тебе, Софи, и не улыбаться, как кретин. И это хорошо.

Ты существуешь, и в этом заключено все хорошее.

Твой Ханс.

Я воспользовалась минутой, чтобы написать тебе, потому что вдруг полил дождь, и, слушая, как настойчивы его резвые капли, наблюдая, как все вокруг понемногу теряет вес, я вдруг отчаянно захотела с тобой поговорить. Но сегодня нет Салона и нет благовидного предлога, чтобы выйти из дома. Зато есть вереница проходящих туч, которые плывут от меня к тебе или от тебя ко мне? их направление мне недоступно. Как ты сегодня, непоседа? Что переводишь? Я перевожу все те слова, которые, как мне кажется, ты сказал бы мне, если бы сейчас мы были вместе. И немного читаю своих любимых поэтов дученто[84]. Il corso delle cose è sempre sinuoso…[85]

Хотелось бы, дражайший господин Ханс, разделить этот момент с Вами. Обожаю разговаривать с тобой на «вы» или, скажем так, испытываю сладкое волнение всякий раз, когда на людях говорю тебе «вы». Знай, что мне хочется видеть тебя немедленно и очень близко. Не в постели (Ханс, как можно быть таким дерзким и писать подобные вещи в письме? что будет, если кто-нибудь это прочтет? разве ты не знаешь, что мы, барышни, предпочитаем вести себя немного сдержанней если не в желаниях, то хотя бы на словах? меня восхищает, как ты игнорируешь все мои предупреждения!), а чтобы пойти с тобой к мосту, гулять вдоль реки, затеряться в поле.

Посылаю тебе поцелуй дождя, который как раз прекратился. Он до тебя дошел? Освежил тебя? А вместе с поцелуем посылаю тебе вопрос. Откуда берется красота? Ты знаешь? Понимаю, что это звучит несколько экстравагантно, но спрашиваю серьезно. Откуда она берется?

С.

Мы увидимся. Под благовидным предлогом или без него, но мы увидимся. А пока что, так и быть, насладимся этой столь ценимой древними отсрочкой. В сегодняшней жизни гораздо больше спешки, чем было в древности, но что поделать. Терпение представляется мне в виде неведомого цветка. Цветка, который человек, сам того не сознавая, несет в руках. Ты учишь меня обрывать с него лепестки, так что не обессудь, если я нечаянно его загублю.

Но я не жалуюсь: ты послала мне поцелуй, пусть только на словах.

Ххххххх ххххх Софи, Софи Готлиб, почему в письмах к тебе я неизменно становлюсь косноязычным! Никогда мне не было так приятно бессвязно лепетать. Не знаю, что бы я сделал в первую очередь, если бы остался с тобой наедине. Ах да! ты говоришь, что писать об этом нельзя. В таком случае рад тебе сообщить, что я сделал бы как раз все то, о чем писать нельзя… Я это утверждаю и, видишь? с изрядным злорадством.

Ты спрашивала (и говоришь, что всерьез, конечно, это серьезно!), откуда берется красота. Поразмыслив хорошенько, я сказал бы, что из быстротечности и радости. В этом я почти уверен. Не знаю, сгодится ли такой образ: красота возникает из вибрации мостков, перекинутых от дразнящего предчувствия к реальной истине. Если мостки дрожат, значит по ним идет нечто значительное.

Я слышу твои шаги. Мостки дрожат.

Х.

Ханс, обожаемый мой Ханс, меня немного огорчает, что на этом Салоне, где мы пробыли вместе несколько драгоценных часов, у меня была возможность заниматься только притворством. Но так приятно было получить в то утро очаровательный цветок, который ты прислал мне с девочкой с постоялого двора, еще раз большое спасибо. Я вложила его, как сокровище, в свой альбом, и там он лежал, выглядывая из страниц, пока сегодня утром мой дотошный отец не заметил, что цветок увял, и не спросил, от Руди ли он (конечно!) и почему я его не выбрасываю, ведь Руди пришлет мне великое множество других. Моему отцу не нравится, когда что-нибудь увядает.

Пришла Эльза. Придется тебя оставить, чтобы воспользоваться оказией и отдать ей это письмо. Но я тебя не оставляю, нет. Un bacio all’italiana e spero ansiosamente di rivederti presto, amore[86].

С.

Ты права, Софи, cuore[87], это счастье — ждать, когда есть твердая надежда, что тот, кого ты любишь, будет твоим. Ведь надежда похожа на родного ребенка. С одной лишь разницей: надежду мы пестуем еще до того, как она обретает жизнь. Теперь я знаю. Итака — это ты. Ты и есть путешествие.

Я уже об этом говорил? Вспоминая тебя, я вижу не четкий портрет вроде тех, где кто-то улыбается в профиль. Я вижу тебя всегда в движении, словно размыто. В моем воображении ты приходишь, уходишь, делаешь множество прочих вещей, и все они восхитительны, хотя сама ты этого не замечаешь. И я представляю себе, что иду за тобой и постепенно тебя нагоняю.

Будь осторожна с большими дозами итальянской экзальтации, весной это может быть опасно. Если же будешь продолжать в том же духе, я попрошу тебя помочь мне с переводами. А в качестве компенсации за беспокойство предлагаю тебе небольшую дозу французского релятивизма, tout au juste millieu[88], который пришелся бы по вкусу профессору Миттеру, будучи приправлен щепоткой немецкой рассудительности. Нужно вести себя разумно. Как только мне встретится твое ухо, я укушу его без разрешения. Я предупреждаю.

Твой, твой Ханс.

Если бы двери обладали голосами, можно было бы сказать, что в тот день, когда он открыл свою, голос ее изменился, и прокричала она не то, что обычно. Впрочем, возможно, он все это придумал потом, после ухода Софи.

Чтобы скрыть смятение, он принялся шутить. Госпожа Готлиб! воскликнул он, отступая в сторону, какая честь, какой сюрприз! Боденлиб, улыбнулась Софи, зови меня Боденлиб. Так я представилась господину, который сидит внизу.

Когда Софи шагнула в комнату, Ханс увидел пол, стены, мебель под другим углом, словно вдруг повиснув на стропилах. Ему стало стыдно, что он не успел хоть немного прибраться. Прошу прощения за беспорядок, сказал он. Полноте, ответила она, оглядываясь вокруг, для одинокого мужчины у тебя не так уж плохо.

Они оба то и дело заикались. Тревожно поглядывали друг на друга, словно говоря: Успокойся!

Ханс придвинул ей стул, забыл предложить чаю и два раза споткнулся. Софи заинтересовалась сундуком, полистала книги, порадовалась акварели с зеркальцем на оборотной стороне и посмеялась над оловянной лоханью. Хотя и сундук, и книги, и картина, и лохань были ей безразличны.

Они о чем-то поговорили, но так ничего друг другу и не сказали. До тех пор пока Софи не встала и не произнесла: в семь Эльза будет ждать меня на Рыночной площади. Она пошла в гости к подруге. Воспользуемся этим временем? Или так и проговорим весь вечер?

Она распустила волосы, словно взломав плотину. Этот поток захлестнул Ханса, он судорожно сглотнул. Не говоря ни слова, он прикрыл ставни и зажег свечи. Только после этого они поцеловались, съев друг у друга во рту все слова.

Они прикасались друг к другу, избегая всего, что пылало. Длинные пальцы Софи не столько ласкали, сколько считывали. Она заметила, что Ханс старается не проявлять бесцеремонности, и умилилась, подобная деликатность была ей совершенно не нужна. Ее тело показалось Хансу более податливым, чем он ожидал. Он заметил, что она его опережает, и ее реакция отнюдь не наивна, не простодушна. А Софи показалось, что Ханс, не будучи физически сильным, внутренне очень крепок. Что под мягкими контурами его тела скрывается плотная мускулатура. Они начали раздеваться, чудовищно неуклюже, как всегда, когда нет места притворству. Запахло не слишком чистой кожей. Желание распахнулось, как клапан.

Ханс сидел на краю кровати. Софи стояла и смотрела на него, пытаясь непослушными руками развязать последние тесемки на спине. Пока он ждал ее, вот так, опустив плечи и ссутулив спину, к животу подкатывали не очень приятные спазмы. У нее оказались немного рыхлые внутренние поверхности бедер. Пальцы его ног были слишком толсты. Локти Софи шершавились. А на животе у Ханса росло несколько нелепых волосков. Когда она распустила шнуровку, то в вырезе платья он увидел слегка опавшую грудь, несколько вен, радиусами расходившихся от сосков, и мелкие морщинки на ареолах.

Но каждое обнаруженное ими несовершенство делало их более доступными, более желанными друг для друга. Ханс видел, как, высвобождаясь из нижних юбок, чулок и корсета, показалось в неровном свете канделябров тело Софи. Он видел, как оно все больше обнажалось, проглядывало сквозь пряди волос, трепетало. Пламя свечей вспыхивало и опадало, проникая в каждый изгиб ее кожи и снова отступая. Софи полностью обнажилась.

После стольких ожиданий, стольких препятствий Ханс наконец увидел ее всю. Но случилось нечто странное. Сотни раз по ночам он представлял себе, как задержится на каждой складочке ее кожи, как медленно изучит все ее тело и убедится в том, что отныне оно ему знакомо и понятно, но избыточность увиденного его ослепила. Сколь ни скользил его взгляд по этой коже, жадность, с которой он на нее смотрел, лишь туманила глаза и заставляла их утыкаться в какие-то детали. Ханс понял, что и у глаз есть аппетит. И что если их прожорливость чрезмерна, то взгляд теряет остроту. Так замутился и его взгляд, перебегавший с ее лица на плечи, с бедер на грудь, с улыбки на лобок, пытавшийся собрать все воедино, охватить все целиком. Это было как набор слов, не соединенных синтаксисом, как неожиданное столкновение ребенка с латынью, как ощущения человека, идущего по анфиладе комнат и аккумулирующего буйство красок на изнанке своих век. Ханс смотрел на Софи и не знал, что и думать. Его взгляд заикался, губы моргали, рот туманился, глаза увлажнялись. Тогда он решил прижать к себе то, на что не мог смотреть. Он подошел к ней, обнял, и тут же все чувства пришли в согласие, загадку вытеснило действие. Теперь, когда дистанция исчезла, он сумел воспринять воображаемое и ставшее возможным присутствие Софи, которая дрожала отнюдь не от страха и задыхалась отнюдь не от романтических чувств.

Что видела, глядя на него, Софи? Ничего, все. Она смотрела не всматриваясь. Любую мелочь превращала в главное. Прошлась пальцами по его коже, чтобы оттолкнуться от очевидного. И сосредоточилась на его запахе, впитывая его в себя, заходя с другой стороны. Она не пыталась, как Ханс, объединить все сразу, ей было довольно того, что он здесь, весь, целиком, и она позволила себе в полной мере насладиться чувством обладания, а значит, отдаться самой. Она восприняла его сразу, всего, без изъятий. Но прикасалась, конечно, ко всему по очереди. И все же каждая часть его тела заключала в себе целое, была конечным пунктом назначения. Она прикасалась к нему, убирала руку и снова прикасалась, подобно тому как учатся говорить, как изучают карту, как распространяется в пространстве свет. Это было нечто вроде свободного падения. Добровольного блуждания и попытки убедиться в том, что и это место, и этот колодец, и эта дорога тебе знакомы. Софи не смотрела на Ханса, она его запоминала. Сжимая его в объятиях и позволяя обнимать себя, она знала, что ей достаточно закрыть глаза, и она его увидит.

С самой первой общей дрожи они поняли, что да. Да, потому что да.

В какой-то момент, когда их движения уже не были ни плавными, ни осторожными, Ханс заметил, что Софи повернула акварель лицом к стене. В ограниченной перспективе зеркальца они умещались лишь частично, и этот факт его заворожил. Он смотрел в него сбоку, стараясь узнать себя в этих фрагментах, удивляясь, что этот голый, обвитый ее ногой торс принадлежит ему, что эта повернутая спина и утонувшие в матрасе руки принадлежат Софи. А она в это время смотрела на игру теней, которые в разгоревшемся пламени свечей отбрасывали на прилегающую стену их тела, — теней изменчивых, то густевших, то бледневших, то разраставшихся, то мельчавших, похожих на чернильные пятна на листе бумаге. Она спрашивала себя, следит ли и он за этими пятнами. А Ханс в это время гадал, заметила ли она их отражение в зеркале.

В конце всего, или в начале чего-то нового, наступила ритмичная тишина. Сплетенных, как иероглиф, свесившихся с кровати Софи и Ханса охватило чувство какой-то мощной неизбежности. Оба молча ждали, что другой прошепчет правду, какую-нибудь правду. Они все еще были растворены в неподвижной качке. Единственное, что они слышали, — собственное дыхание и потрескивание свечей. Ханс чувствовал себя разлетевшимся на куски, но в полном ладу со вселенной; ему хотелось говорить, но его переполняла тишина. И в этом противоречии угадывался покой, как будто два разнонаправленных течения тащили его за руки, поддерживая на плаву. Она тоже молчала.

Прежде чем одеться, они еще раз посмотрели друг на друга. Наконец Софи сказала: Мне нравится твое колено. Она наклонилась, чтобы его лизнуть. Ханс почувствовал, как смущение поползло по его ноге и, дойдя до головы, вспыхнуло радостью. Вдруг его взгляд упал на бедро Софи. На то место, где было удлиненное пятно, похожее на карандашный штрих. А мне, ответил он, нравится это пятно. Ненавижу это пятно, сказала она, прикрывая ногу. Но он возразил: Это пятно тебя украшает, хорошо, что оно у тебя есть.

Уже через несколько минут Софи бежала к барочному фонтану, где ее ждала Эльза, заранее трепетавшая перед требовательной пунктуальностью господина Готлиба.

III. Гигантская поворотная ручка

Медовый свет разлит по млеющим полям. К югу от Вандернбурга румяные, вызревшие колосья причесывают послеобеденную дрему. Каждый колос, надумав что-то свое, цепляется за легкий, кометой проносящийся ветерок. Теплое, сладкое, ждущее зерно. Безоблачное, чисто выметенное небо. Пестрые краски капают на пшеничные поля и разбрызгиваются фиолетовым чертополохом и крикливыми маками. Солнечная зыбь все это медленно плавит. Меж тополей журчит Нульте — она теперь годится разве что для стирки, ополаскивания ног и увлажнения прибрежной флоры. Догорает истоптанный крестьянами день. И над всем этим чистое, как купол, солнце безжалостно разбивает пейзаж на мелкие осколки.

Франц лежит носом к выходу из пещеры, жмурится и нюхает переменчивый ветер. Он слушает цикад. Чешет ухо. Облизывается, представляя себе кусок мяса…

(Мясо, которое жарят хозяин и его друзья. Жарят для него. Мясо. Жарят. Хочется пить, но не хочется вставать. Надо бы встать и попить из реки. Но не сейчас. Позже, когда поест мяса. Мясо. Сходить сейчас? Жарко. Не так, как прежде. Меньше. Ухо зудит. Хозяин что-то крикнул. Что случилось? Хозяин посмотрел сюда. Ничего не случилось. Опасности нет. У всех все хорошо. У хозяина и у его друзей. У того, который всегда его ласкает, у того, который никогда его не ласкает, у того, который пронзительно пахнет, и у того, который приезжает редко, на лошади. У всех все хорошо. Какой покой. Уже не так жарко. Меньше. Темнеет. Тот, который никогда его не ласкает, он немного страшный, потому что никогда не ласкает и смотрит в глаза так, как будто собирается дать пинка. Но не дает. Это друг хозяина. Ухо. Спуститься к реке. А мясо? Подождать. Хозяин не любит, когда едят до костра. Хозяин даст мяса потом. Раньше не даст. Так он не любит. А этот голос? Кто кричит? Это его голос. Того, который приезжает редко. Который на лошади.)

…Альваро залился своим обычным раскатистым смехом. Рассуждения шарманщика казались ему забавными. Но он по-прежнему не понимал, что находит его приятель в этом старике, почти всегда безмолвствующем и путающем аскезу с нежеланием мыться. Впрочем, теперь, познакомившись с ним поближе, Альваро вынужден был признать, что, открывая рот, свой почти беззубый рот в гуще спутанной бороды, старик делал это не зря. Казалось, он все время дремал, отсутствовал, но вдруг отпускал какое-нибудь замечание, демонстрируя, помимо типично вандернбургского простодушия, острейшее внимание к разговору и удивительно цепкую память. Он явно жил в ладу со своим прошлым, что всего заметнее бросалось в глаза, словно когда-то он был счастлив и больше от судьбы уже ничего не ждал. Полная противоположность Хансу, того всегда снедало беспокойство, как будто, предвкушая неведомую новость, он все никак не мог ее дождаться. Шарманщик редко говорил банальности и не произнес ни слова, которое не вызывало бы ласковой улыбки Ханса. Альваро даже заподозрил, что в каком-то смысле ревнует Ханса к старику. Но едва эта мысль стукнула ему в голову, как шлепнувшаяся на ладонь игральная кость, он тотчас же ее отбросил, сочтя абсурдной. Он?! ревнует?! К какому-то нищему?! Да еще Ханса?! Полноте! уж не выпил ли он лишнего?

Теперь, говорил Ханс, открыли еще ветку от Сент-Этьена. Что? где? рыгнул Рейхардт. Во Франции, пояснил Ханс, недалеко от южного берега, примерно между Марселем и Ниццей, там красивые места, тебе доводилось бывать во Франции? Ни во Франции, ни у твоей задастой тетки на посиделках, буркнул Рейхардт. Возле Ниццы? переспросил Ламберг, мне хотелось бы туда попасть, увидеть море. Чтобы увидеть это задрипанное море, незачем тащиться во Францию, детка! сказал Рейхардт, или, может, теперь вы мне расскажете, что французы еще и море изобрели? Не изобрели, улыбнулся Ханс, но называют его mer, а это звучит гораздо приятнее, чем Мееr, и не говори мне, что это не так. Звучит точно так же! отрезал Рейхардт. Слушай, не будь снобом, вмешался Альваро, звучит вполне похоже. Нет-нет, уперся Ханс, произнеси и прислушайся, впрочем, могу тебя утешить, таr тоже звучит неплохо. По мне, пусть эти французы зассут все свое mer! и родную mère в придачу! Все засмеялись, а Рейхардт, довольный своим остроумием, направился к шарманщику, чтобы взглянуть, как идет приготовление мяса. Ладно, задумчиво сказал Ламберг, не все ли равно, как звучит, слово-то одно и то же, то есть означает оно одно и то же. Но если звучит неодинаково, возразил Ханс, то и означает не одно и то же, правда, шарманщик? Сноб! хуже сноба! укрепился в своем мнении Альваро и похлопал приятеля по спине. Кроме того, продолжал Ханс, слова не просто что-то означают, но и вызывают к жизни то, что означают, поэтому каждый язык имеет не только особое звучание, но и собственные понятия. А вот с этим, кивнул Альваро, я безусловно соглашусь. Ладно, а что же поезда? напомнил Ламберг. А! встрепенулся Ханс, да, ветка от Сент-Этьена. Кто из вас ездил на поезде? спросил Ламберг. Руки подняли только Альваро и Ханс. А тебе где удалось поездить? спросил Ламберг, ткнув пальцем в грудь Альваро. В Англии, ответил тот, там много поездов, Дарлингтон, Ливерпуль, Стоктон, Манчестер. Ну и как оно? допытывался Ламберг. Как на лошади, гаркнул от костра Рейхардт, только задницу не так натрешь! Не знаю, ответил Альваро, шумно. Но ведь увлекательно? не отставал Ламберг. Наверно, ответил Альваро, я ездил по делам. Знаешь, Ламберг, сказал Ханс, что самое увлекательное в железнодорожных путешествиях? Не места, которые ты видишь, а люди, с которыми знакомишься, в поезде их много, это, представь себе, как сто дилижансов, выстроенных друг за другом, и в каждом едут разные люди (богачи! богачи одни едут! подал голос Рейхардт), и, поскольку все едут далеко, тебе встречаются попутчики из разных местностей, даже из разных государств, для меня это и есть самое интересное в поездке по железной дороге, как будто находишься в нескольких местах одновременно, понимаешь? как будто страны тоже могут перемещаться.

Нам, в Испании, ты уж поверь! чтобы дожить до железной дороги, сказал Альваро, обгладывая куриную ножку, придется ждать, пока изобретут что-нибудь новенькое, ну, скажем, поездки по воде на колесах или полеты по воздуху при помощи педалей! мы обожаем новинки позавчерашнего дня. А корабли? спросил Ламберг, кто-нибудь плавал по реке на пароходе? А по пьяни? спросил Рейхардт, кто-нибудь летал по пьяни? послушай! зачем тебе это? если ты все равно будешь торчать здесь, как и все нормальные люди? Этого ты знать не можешь, огрызнулся Ламберг. Зато ты это знаешь, проворчал Рейхардт, причем не хуже меня. Пароход, рассказывал Ханс, замечательная штука, кажется, что передвигаешься по земле и одновременно по морю, едешь вроде бы в поезде, но по воде, а сзади ложатся две борозды, похожие на рельсы, которые быстро исчезают, и вода снова становится гладкой, а ты смотришь на ее поверхность и думаешь: каково-то оно там, куда мы плывем? а если подняться на палубу, Ламберг, тогда еще и летишь, волосы лохматятся, одежда развевается… может быть, и ты когда-нибудь сядешь на пароход (ха! рыгнул Рейхардт, а то как же!), а почему бы нет? если скопить денег, то такое путешествие вполне доступно (ты так считаешь? засомневался Ламберг), есть пароход Берлин — Шарлоттенбург, он не такой уж дорогой, есть пароход в Потсдам, этот город тоже близко, пароходы ходят по всему Рейну, Дунаю, Эльбе. Я сам планировал доплыть до Дессау, но в последний момент передумал и, как видишь, все еще торчу здесь. И будешь торчать! кивнул Рейхардт, отсюда никто не выбирался, даже на твоих пердючих пароходах, верно, старикан? Не знаю, ответил шарманщик, скармливая Францу остатки курицы, сейчас мир перемещается так быстро. Прежде никто и не мечтал проделать в день больше, чем несколько десятков верст. Может быть, поэтому молодежь теперь и не прикипает душой к конкретному месту, ведь отовсюду легко уехать. Всем хочется повидать мир. Это логично. В конце концов, разве не могли бы и мы с тобой, Рейхардт, куда-нибудь уехать? мы просто не хотели. Нам было и здесь хорошо, нам повезло.

Ночь сжимала сосновую рощу. Франц играл пустыми бутылками, катая их носом, и отражения луны оживали в них, словно миниатюрные корабли. Костер догорал, но никто не обращал на него внимания, скверное вино горело в желудках. Все, кроме собаки, были по-своему пьяны. Альваро вдруг заплакал. Ханс испугался и подполз к нему поближе. И тогда испанец, обычно избегавший объятий и всегда державшийся в той уверенной манере, которая вызывает восхищение у других мужчин, на этот раз уткнулся головой Хансу в плечо. Мешая ломаный немецкий с кашеобразным испанским, он рассказывал об Ульрике, об их путешествиях по железным дорогам, о том, что Ульрику сгубила вандернбургская сырость, что немецкая зима ужасна, что в Андалусии климат гораздо лучше, что сухая зима Гранады могла бы ее излечить, что каждый вечер перед сном он слышит ее слабый голос, что горе не отпустит его никогда, никогда, никогда.

Наконец он обмяк. Попытался улыбнуться. Пригладил волосы, одернул одежду и встал с таким видом, словно ничего не произошло. Господа, сказал он, с вашего позволения я должен откланяться. Ламберг спросил, не подбросит ли он его до фабрики, раз ему все равно по пути. Альваро сказал «конечно» и кивнул на свою лошадь. Цокот копыт растворился в ночи.

Вандернбург не менялся? Или украдкой продолжал не только перемещаться, но и менять внешний вид? Обладал ли он определенным обликом или был пустышкой, чем-то вроде контурной карты? Неужели эти солнечные, открытые, оживленные улицы всего каких-нибудь два месяца назад были безмолвны, холодны и угрюмы? Шагая по улице Старого Котелка, Ханс с удивлением смотрел на босоногих ребятишек во дворах, на увитые цветами окна, на бродячих музыкантов, на потных разносчиков воды, предлагавших свой освежающий товар, на ослепительные террасы с вазонами, готовыми, казалось, расплескать на мостовую потоки солнечного света. За одним из столиков сидела Лиза Цайт и пила лимонад со льдом, едва увидев Ханса, она поспешила вытереть губы, выпрямила спину и поздоровалась, трогательно и, как показалось Хансу, нарочито приподняв одно плечо. Вернее, он так подумал, но напомнил себе, что должен был подумать «трогательно» и точка. Кое-как притулившийся напротив сестры Томас буквально не давал себе продыху, уплетая за обе щеки фруктовое мороженое. Ханс помахал им рукой и пошел дальше. Перейдя Рыночную площадь по прямоугольно расстеленному солнцу, он пробрался сквозь оживленную толпу горожан, толпившихся у барочного фонтана, чтобы набрать воды в свои глиняные посудины, заговорщически подмигнул шарманщику и свернул на Оленью улицу. Сегодня, удивленно подумал он, все улицы выглядели точно так, как он ожидал.

Недели две назад литературный Салон перебрался в расположенный возле дома Готлибов сад, в тени которого хотя бы слабо ощущалось движение воздуха и журчал фонтан. Гости рассаживались в садовые кресла у стола, заставленного всяческими яствами, спелыми фруктами и холодными напитками. Хотя переезд был всеми одобрен, Эльзу и Бертольда он вовсе не обрадовал, поскольку оба теперь носились по лестнице вверх и вниз то с подносами, то с чашками, то с графинами и предметами сервировки. Эльза привычно прятала недовольство за суровым выражением лица, которое так нравилось гостям, ошибочно принимавшим его за сосредоточенную исполнительность. Бертольд же предпочитал иметь два лица, таких же разных, как половинки его рассеченной шрамом губы. В саду его рот растягивался в широкой улыбке, глаза приветливо лучились; но стоило ему миновать арку, отделявшую сад от галереи, как он тут же кривился, отпускал сквозь зубы ироничные замечания и передразнивал гостей и хозяев. Всех, кроме Руди Вильдерхауса, над которым позволял себе шутить лишь в собственной комнате и наедине с собой.

В ту пятницу супруги Левин не смогли прийти из-за каких-то семейных дел. И как обычно бывает с отсутствующими, тут же стали предметом обсуждения. Софи дели-катно старалась сменить тему разговора, но госпожа Пит-цин и профессор Миттер, создав прочный альянс, каждый по-своему не позволяли ей этого сделать. Не кажется ли вам, что она страдает? твердила госпожа Питцин, обмахиваясь веером все быстрее, не слишком ли он холодный, безучастный муж? (дорогая, старалась смягчить ее слова Софи, вовсе прекращавшая обмахиваться своим, на свете есть много разных пар, ведь, в конце концов, они), да-да, конечно, я не говорю, что нет, естественно, это их дело! но достойный супруг, девочка моя, и это отлично знает наш замечательный, заботливейший господин Вильдерхаус, должен демонстрировать жене заботу и приязнь, обеспечивать ей чувство (безопасности? улыбнулась Софи, касаясь веером губ), вот именно! дорогуша, ты угадываешь мои мысли! Ханс насмешливо кашлянул и покосился на Софи. Руди покосился на них обоих и кашлянул настолько громче, что Ханс и Софи немедленно отвели друг от друга глаза. А мне, вмешался Альваро, господин Левин кажется человеком вполне достойным, и вряд ли кто-то станет отрицать, что он отменный собеседник. В определенном смысле, да, согласился профессор Миттер, посасывая виноградину, господин Левин умеет сосредоточенно слушать, и мнения его всегда, скажем так, оригинальны. Он биржевой посредник и, как я понимаю, страстный математик, все это, безусловно, делает ему честь. К сожалению, у него нет академического образования, зато он совершенно явно разборчивый читатель-самоучка. Согласимся, что это человек занятный, несмотря на свое иудейство. Господин профессор, поморщилась Софи, резко складывая веер, ваш юмор иногда бывает неуместен. Госпожа Питцин нервно хихикнула. Будьте любезны, сударыня, еще немного желе, сказал профессор Миттер, двумя пальцами подталкивая к Софи свою тарелку.

То ли стремясь сменить тему, то ли просто желая предоставить слово Руди, господин Готлиб громко спросил будущего зятя о предприятиях его семьи. Разгадав намерения будущего тестя и напустив на себя безупречную скромность, Руди сделал вид, что не хочет касаться этой темы. Какое-то время он размахивал руками, умаляя важность своих деяний и попутно вспугнув пару мух. А затем приступил к перечислению принадлежавших ему земельных угодий, пастбищ, лесов, стад, сахарных и пивных заводов, виноделен и крупных предприятий. В процессе инвентаризации он выразил уверенность в том, что крестьяне стали нынче не те. Все чаще, отметил он, они ведут себя как поденщики: словно здесь-то здесь, но в любой момент могут оказаться в другом месте. Господин Вильдерхаус, перебил его Ханс, а разве они не могут оказаться в другом месте? Подозреваю, что могут к сожалению, пожал плечами Руди, но должен вам сказать, а вы уж мне поверьте, что прежние общины функционировали гораздо эффективней: возможно, они были устроены построже, зато обеспечивали крышу над головой каждому, у кого сегодня одни права на языке, кто слоняется без дела и рано или поздно пропадает в больших городах, оказавшись без всякой поддержки. Не думаю, что вам нужно так сильно за них переживать, усмехнулся Альваро, им вполне хватило бы достойной заработной платы. Достоинство, возразил Руди, не измеряется заработком. Еще несколько лет назад крестьяне знали, за что им держаться, и рассчитывали на своих господ. Это, господин Уркио, дорогого стоит. Ты разве так не считаешь, любовь моя? Я считаю, ответила Софи, кусая губы, что в данном случае мое мнение не важно, поскольку предпринимательство не входит в сферу моей компетенции. А вот это верно! совершенно верно! с облегчением улыбнулся господин Готлиб.

Так же стремительно, как пшеница приобрела кричаще-желтый, огненный оттенок, в тот самый момент, когда колосья, прежде чем зерно затвердеет, стали гореть изнутри и розоветь снаружи, пока солнце накануне жатвы потело вязкими лучами, а у животных наступило тревожное время гона, и стройные, словно пристыженные овцы побрели по пастбищам с уже опавшей шерстью, так же влюбленные срывали друг с друга одежду. Они уехали за город, где благодаря пособничеству Эльзы могли побыть наедине, на полпути к месту прогулки горничная обычно оставляла Софи одну и сама отправлялась к возлюбленному, поджидавшему ее в собственном доме, где-то к юго-западу от города. Под вечер девушки встречались, чтобы вместе вернуться домой.

Высунувшись из-под круглой тени зеленого зонта, Софи смотрела, как неровно, в такт фаэтону, скачут мимо поля, и разглядывала жнецов, согбенных трудом, она видела маятник их усилий. Но мысли ее занимала Эльза, сидевшая напротив хозяйки и, казалось, избегавшая ее взгляда. Софи была уверена в преданности Эльзы, не раз убеждалась в ее готовности держать язык за зубами и знала, что горничная не выдаст. Кроме того, она успокаивала себя тем, что ее свидания с Хансом на несколько часов освобождали Эльзу от работы и позволяли посвятить их собственной любви. Этому немудреному удовольствию, которого заслуживает лю-бая женщина, независимо от ее статуса и сословной принадлежности. Что в этом плохого? Софи считала, что ничего. А ее горничная? Почему Софи казалось, что Эльза лишь подчиняется ей, но в душе не одобряет поведения хозяйки? Какое архаичное морализаторство заставляло такую молодую и смышленую девушку, как Эльза, осуждать ее, Софи? А главное, почему ее саму это так смущало? потому ли, что сомнения грызли ее тоже, не только Эльзу? Она знала, что может обманывать отца, Руди, весь белый свет, но не пыталась обманывать себя. И все же, едва она закрывала глаза и вдыхала легкий полуденный воздух, ничто уже не имело значения по сравнению с тем безрассудством, которому они предавались, она и Ханс, а до какой поры это продлится? как знать! возможно, до конца лета.

Фаэтон остановился, чтобы выпустить Эльзу. Заметив, что половина лица Софи оказалась на солнце, Эльза сказала: Сударыня, прошу вас, спрячьтесь под зонт, иначе ваш батюшка сделает мне замечание и поинтересуется, чем мы занимались за городом. Но я хочу быть на солнце, ответила Софи, почему всем девушкам непременно надо его избегать? Это вы спросите у своего отца, ответила Эльза, я здесь ничего не решаю. Софи поняла, что сегодня горничная не склонна шутить. Она взяла ее за руку. Послушай, Эльза, шепнула она ей в ухо, ты ведь знаешь, как это важно для меня, ведь знаешь? и знаешь, насколько важна для нас конфиденциальность. Конечно, сударыня, мрачно ответила Эльза, вам незачем мне об этом напоминать, не беспокойтесь. Но ты ведь это знаешь, упорствовала Софи. Я, сказала Эльза, ничего не знаю, ничего не вижу и ничего не слышу. В этом заключается часть моей работы. В этом, возразила Софи, заключается причина моего крайнего беспокойства: ты все знаешь, а я не знаю твоих мыслей. Не волнуйтесь, сказала Эльза, закругляя разговор, можете быть спокойны, я буду молчать. Конечно, конечно, пробормотала Софи, но ты ведь меня понимаешь, правда? я хочу сказать, что ты не просто участница этих прогулок и что, оказавшись на моем месте, поступила бы, мне кажется, точно так же, поэтому ты меня понимаешь. Сударыня, ответила Эльза, мое дело не судить и понимать ваши решения, а прислуживать вам во всем, в чем возникнет нужда. Да-да, начала уже злиться Софи, но, помимо этого, Эльза, разве ты не можешь поставить себя на мое место и понять, что я чувствую, взглянуть на все моими глазами? Эльза на секунду потупилась, а потом посмотрела хозяйке в лицо: Хотите начистоту, сударыня? Именно об этом я тебя и прошу, воскликнула Софи. На вашем месте, ответила Эльза, я бы не утруждалась выяснять, что думает моя служанка… не знаю, понятно ли я говорю. Да уж понятнее некуда, вздохнула Софи. Значит, в шесть на этом месте? уточнила Эльза. Да, кивнула Софи, а, впрочем, лучше в половине шестого, вечером я ужинаю с господином Вильдерхаусом. Я буду вовремя, поклонилась Эльза и вышла из экипажа. До встречи, сказала Софи, усаживаясь поудобней, береги себя.

Зеленый зонт лежал на боку возле бревна. Переплетенные щиколотки влюбленных отдыхали. Наполовину задранная юбка зигзагами замялась у него между ног. Его по-прежнему расстегнутые брюки скомкались в гармошку. Сейчас, как всегда, когда им удавалось несколько часов побыть вдвоем в тени деревьев, они чередовали возбужденную беседу с продолжительным молчанием: зная, сколько всего могут сказать друг другу, они не тяготились тишиной. Им нравилось думать без слов, теряться мыслями друг в друге. Слушать, как струится тишина. Софи села, поправила ленты, подняла с земли зонт. Ханс склонил к плечу голову, чтобы смотреть на нее снизу, все еще чувствуя на языке ее слюну, пот, горький привкус вагины. Она смотрела вдаль и вращала зонт с изящной ручкой из слоновой кости, как солнце вращает кроны деревьев, как ветерок, дразнясь, вращает петли воздушных засовов, как вдалеке, на большой дороге, вращаются колеса телег и как на Рыночной площади вращаются шестерни Ветряной башни, как вращается и вращается на одном из ее углов миниатюрная, но столь грандиозная ручка шарманки.

Ханс о чем-то задумался, и Софи следила за ним с улыбкой, стараясь отгадать его мысли. Он улыбнулся ей в ответ и попытался ущипнуть за грудь. Ему припомнился трепет этой неугомонной груди, манера Софи неистово царапаться и кусаться, садиться на него верхом и загонять до полного изнеможения. Он вспомнил почти животную откровенность ее инстинктов и неожиданную для него физическую силу. Вопреки его предположениям, она не стала покорно следовать за ним, а с непосредственностью опрокинувшегося кувшина выплеснула на него свои желания. Хансу стыдно было в этом признаться, но в первый момент опытность Софи его испугала. Вспомнив свои наивные предположения о ее невинности, он засмеялся. Она тоже засмеялась, сама не зная чему, но затем поцеловала его и попросила: Расскажи. Да нет, ничего, ответил он, ерунда, я думал о твоих, пфф! о наших… значит, ты не была…! Ханс, дорогой, перебила его Софи, прикладывая два пальца к его губам, имей в виду, и больше повторять я не буду: ни в чем не напоминай мне моего отца! Но я не вижу в этом ничего плохого, возразил Ханс, напротив! просто я не ожидал, дело в том, что… стало быть, у тебя большой опыт общения с мужчинами? Софи кокетливо повела плечом: Какой ты предпочел бы ответ? Дело не в этом, попробовал объяснить он, пойми меня правильно, просто, глядя на тебя, я не думал, что ты такая… Такая какая? подняла брови Софи. Не знаю, закончил Ханс, такая искушенная. Как видишь, улыбнулась она, ты разочарован? Нет-нет, ответил он, просто удивлен. Ну что ж, сказала Софи, одергивая юбку, и пока не прошло твое удивление, дорогой, постарайся держать его при себе, потому что моя репутация в приличном обществе всегда была безупречной, а мои любовники из низших сословий всегда вели себя адекватно. Почему из низших? поинтересовался Ханс. Твой вопрос меня удивляет, пожала плечами Софи, во-первых, по причине их естественной привлекательности, во-вторых, мой ненаблюдательный кавалер, трудно себе представить, чтобы ремесленники, извозчики и крестьяне обменивались сплетнями с аристократами. И даже если бы они этим занялись, им все равно бы никто не поверил. Сказать по правде, барчуки — моралисты похлеще бедняков. И не делай такого лица, а знаешь почему? потому что живут так хорошо, что перестают ценить наслаждение. Респектабельных мужчин революция в постели пугает гораздо больше, чем анархия в политике. Тебя не затруднит немного обмахнуть меня веером? Ужасно жарко.

Как-то раз, разговаривая с Хансом в его комнате, Софи принялась перебирать лежавшие на столе книги и бумаги. Ханс показал ей несколько журналов со своими переводами и пару поэтических сборников, к которым должен был написать вступления. Они сели поближе к огню и, просматривая стихи, напечатанные на двух языках, не смогли удержаться от соблазна опробовать собственные варианты перевода. Софи сделала Хансу пару робких замечаний, показавшихся ему на удивление дельными. Они обсуждали книгу до тех пор, пока Ханс не предложил ей оставить критику напечатанного и помочь ему перевести с английского кое-что из стихов, которые он должен был срочно сдать в «Атлас». В «Атлас»? загорелась Софи, да ведь я каждый номер этого журнала подкарауливаю в библиотеке! Они тут же взялись за дело, и, хотя Софи уверяла, что ее английский далек от совершенства, Ханс изумился, с какой легкостью она компоновала фразы, подбирала эпитеты и допускала смелые, но разумные поэтические вольности, напоминая ребенка, который управляется с различными предметами, руководствуясь исключительно смекалкой. Наблюдая, как жадно она перечитывает тексты, с каким упоением задерживается на сложных пассажах, как шепчет и шепчет отдельные строки, Ханс загорелся новой идеей, наполнившей его бодростью и вдохновением.

Через несколько дней он прислал ей записку, умоляя под любым предлогом немедленно прийти к нему на постоялый двор. Вскоре Софи явилась в сопровождении Эльзы и прошла в комнату Ханса, оставив горничную развлекать Томаса. Едва она открыла дверь, как он бросился к ней, поцеловал, усадил на стул и попросил закрыть глаза. Когда она их открыла, на коленях у нее лежал пробный оттиск журнала «Атлас». Увидев под одним из переводов свое имя рядом с именем Ханса, она рассыпала листы, как будто обожгла ими руки. Но ты не должен был, не нужно было! пробормотала она, одновременно радостно и нервно. Отчего же не нужно? улыбнулся он, если твоих переводов здесь почти половина! Но как ты это устроил, как? не понимала она. Очень просто, ответил Ханс, я написал в издательство и сообщил им имя соавтора переводов, что совершенно справедливо, разве нет? или ты хочешь сказать, что не рада? Софи продолжала качать головой и протестовать, а сама уже скидывала нижние юбки и закончила тем, что уселась к нему на колени, полностью обездвижив на стуле. Они приподнимались и опадали, вжимаясь друг в друга, с перекошенными лицами, но без единого звука. Едва они немного отдышались, Софи поправила юбку и подняла с пола пробный экземпляр журнала. Ханс налил ей воды.

Подумай хорошенько, сказал он, если мы будем делить работу не от случая к случаю, а как два партнера, то проведем чудесное лето. Мы сможем насладиться чтением и совместной работой, а заодно приобретем отличный повод встречаться здесь, у меня. Прятаться лучше не слишком усердно, лишь в пределах необходимости, мы об этом уже говорили: чем естественнее мы будем себя вести, тем меньше вызовем подозрений. Когда слишком стараешься укрыться от чужих глаз, только нагоняешь таинственности. Заметь: и в книгах, и в постели наши вкусы совпадают, что может быть прекрасней? Софи вяло отмахнулась, почти уступив: Что прятаться не надо слишком рьяно, с этим я согласна, и хоть и не знаю, чем все это кончится, но так, наверно, будет лучше. А что касается отца, то посмотрим, сейчас даже думать об этом не хочу. Руди скажет «да», об этом я позабочусь и представлю дело так, будто… короче, он скажет «да». Если честно, то больше всего я сомневаюсь в себе самой, в своих способностях, в том, как отнесутся ко мне в «Брокгаузе», в самом «Брокгаузе»! (про это даже не начинай! возразил Ханс, в издательстве видят то, что видят: твои переводы, они хороши, а их интересует только это), ну хорошо, допустим, я благодарна тебе за твою убежденность, похоже, что ты веришь в меня больше, чем я сама в себя верю, но, Ханс, постарайся понять: дело не только в этом, есть и другое! я даже сомневаюсь, что мужчина может в это вникнуть: я знаю, что тебя в издательстве оценивают по твоим переводам, а на меня они будут смотреть как на переводчицу, и тут есть маленькая, но неприятная разница: как я смогу убедиться в том, что их взгляд на мои переводы беспристрастен? ведь у меня нет никакого опыта, я слишком молода и я женщина! как я смогу быть уверенной, что меня воспринимают всерьез? и, что еще важнее, как мне убедиться в том, что спросят с меня максимально строго? (дорогая, вздохнул Ханс, ты все усложняешь, все гораздо проще: если их устроят результаты, тебя примут, если нет, тебе откажут, а что касается строгости спроса, то тут ты права, я предложу им оплачивать нашу работу раздельно: мой гонорар пусть отправляют мне, а твой тебе, тогда ты избавишься от всяких сомнений), нет, нет, Ханс, об этом не может быть и речи! (именно так! иначе и быть не может!), я тебя серьезно прошу! (напрасно, друг мой!), послушай! ты сошел с ума! я живу на деньги отца, но ты, ты что будешь делать? как ты проживешь на половину гонорара? (мне удалось скопить пару талеров, а кроме того, посчитай хорошенько: это не будет половина, потому что вдвоем мы сможем переводить почти вдвое больше, и если распределим работу с умом, то она будет для меня почти такой же прибыльной, как раньше), Ханс, Ханс, ты ужасный, просто ужасный, я тебя люблю, и когда-нибудь мне придется горько пожалеть, одним словом, я не буду спорить о деньгах, не знаю, может быть, все так, как ты говоришь, но, ты меня прости, за переводы я не возьму ни гроша, иначе мы не договоримся, на это отец никогда не пойдет, довольно уж того, о чем мне придется его просить, ты только представь! дочь Готлиба и работает! невеста Вильдерхауса! как будто некому о ней позаботиться! ничего не выйдет, поверь мне, я поговорю с ним, и мне будет гораздо проще представить это как мое литературное увлечение, понимаешь? что-то вроде учебы, и тогда, возможно, он разрешит, и все получится, и я смогу приходить к тебе каждый день, и разговаривать с тобой на латыни, и мешать тебе работать, и (эй!) тискать тебя вот здесь (Софи, тебя ждут внизу!), и кусать тебя (ой-ой-ой!), и переводить с того языка, с которого ты захочешь.

Господин Готлиб оттянул ус, скрутил его в колечко и намотал на указательный палец. Затем положил трубку на раскрытый журнал и сокрушенно покачал головой. Девочка моя, сказал он, неужели ты не могла сначала со мной посоветоваться? Как только тебе в голову пришло учинить нечто подобное, даже не поставив меня в известность? вечная история! Господи Боже! Ну полно, отец, промурлыкала Софи, что вы расстраиваетесь? неужели вас огорчает, что ваша дочь развлекается невинными стихами? Ты прекрасно знаешь, возмутился господин Готлиб, что я никогда не запрещал тебе читать и изучать все, что тебе заблагорассудится, и не это меня огорчает, мне не нравится, что ты и господин Ханс (что я и господин Ханс — что, отец? пропела Софи), одним словом, это ваше литературное сотрудничество, как ты его называешь, ведь доченька, дорогая, тебе это кажется приличным? чтобы такая девушка, как ты, занималась какими-то издательскими делами! Отец, улыбнулась Софи, вы так говорите «издательскими дела-ми», как будто речь идет о преступлении! но проявите же чуткость, умоляю! или вы намекаете на то, что такая девушка, как я, должна сидеть дома и декламировать Kinder, Küche, Kirche[89]? вы хотите, чтобы я еще до свадьбы все мысли посвящала кухне и вашим будущим внукам? право, миленький папочка, ну перестаньте! я ведь знаю, что вы хороший! Я согласился бы уж и на то, вздохнул господин Готлиб, пытаясь приручить змейку своего уса, чтобы ты хоть изредка об этом вспоминала. Но если дело только в этом, то вы не беспокойтесь! воскликнула Софи, вкладывая в свои слова столько же чистосердечия, сколько иронии, в последнее время я только и думаю, что о свадьбе. Доченька, взмолился господин Готлиб, ответь мне честно, ну разве тебе не хочется создать хорошую семью? Смотря о чем мы говорим, отец, ответила Софи, если мы рассматриваем семью как неизбежную необходимость, то, пожалуй, не очень, но если мы говорим о потенциальной возможности, а я думаю, именно об этом мы и говорим, то зачем нам обсуждать ее именно сейчас? Но скажи, настаивал господин Готлиб, разве Руди не демонстрирует тебе ежедневно свою любовь? Отец, пошла на риск Софи, я опаздываю, мне пора переводить, и я говорю вам совершенно серьезно: если вы не позволите мне заниматься литературным трудом с господином Хансом, я запрусь у себя комнате и все равно буду переводить, уж этому, я полагаю, вы не сможете воспрепятствовать, и буду запираться каждый день, буду только есть, спать и переводить, и так до самого дня свадьбы! и стану бледной, чахлой и уродливой, и в день свадьбы все будут спрашивать вас, почему в столь счастливый день у вашей дочери такое лицо, и вам будет стыдно, что ваша дочь такая… такая страхолюдина, отец! миленький папочка! будьте хорошим! я в вашей власти и поступлю, как вы скажете, и, если вы так решите, я не выйду из дома до конца лета, вы будете довольны, и в душе я тоже буду довольна, потому что исполню свой долг и подчинюсь вашей воле, ах! Дочь моя, испугался господин Готлиб, не говори со мной так, не будь ко мне несправедлива (вы можете не сомневаться, я исполню любое ваше приказание, прошептала Софи и надула губы), только не говори мне, что я! (я верю в вашу беспристрастность, отец, продолжала она, поникнув головой), доченька! вразумись! я тебя умоляю! (жду лишь вашего приговора: каким бы он ни был, безусловно, он пойдет мне на пользу), но, Софи, если бы, по крайней мере, ведь я не хочу тебе запрещать! ты знаешь, что я всегда! (знаю, знаю, и глубоко вам за это благодарна, Софи похлопала глазами), так что ж? выходит, ничего нельзя поделать? (ой, папочка, вы такой чуткий! защебетала Софи, обнимая отца), дочка, девочка моя любимая (нет! я больше вас люблю!), ладно, ладно, послушай, нельзя ли, по крайней мере, чтобы вы переводили у нас дома? что в этом плохого? почему обязательно нужно заниматься этим на убогом постоялом дворе? (ах, отец, я уже вам объясняла, здесь мы все время будем отвлекаться, здесь слишком много народу: Бертольд, Эльза, визитеры, мои подруги, к тому же на постоялом дворе у господина Ханса подобрана необходимая библиотека, а это не шуточное дело, там уйма нужных документов и всевозможных словарей, представьте себе, как хлопотно будет таскать все это сюда каждый день, ну будьте же практичны, отец, не вы ли учили меня этому?), ладно, хорошо, я согласен, согласен, ты просто невыносима! но с одним условием, и строго тебя предупреждаю: оно категорически не обсуждается! (каким же, папочка? скажите!), тебя непременно будет сопровождать Эльза, и уходить, и возвращаться ты будешь только с ней, всегда в одно и то же время, и чтобы вы обе были здесь еще засветло, без всяких исключений (отец, как это обременительно! вы уверены? воскликнула Софи, лопаясь от счастья, вам кажется необходимым, чтобы бедняжка Эльза денно и нощно таскалась за мной по пятам? так-то вы доверяете своей дочери?), никаких, никаких! ни слова больше! или ты переводишь на постоялом дворе при Эльзе, или ты остаешься здесь, и мы больше этого не обсуждаем! (хорошо, как вы иногда суровы, отец! при Эльзином тщании — и столько часов! что ж, оставим все, как вы решили, дорогой отец, целую вас, я побежала.)

Рейхардт снял треуголку и вытер лицо тыльной стороной руки. Затем огляделся вокруг: во всем ряду жнецов остановился только он. Перерыв не объявляли уже несколько часов, но остальные работали как ни в чем не бывало. Неужели они вообще не устают? Или просто выслуживаются перед десятником? Ведь не может быть, чтобы у них совсем ничего не болело, не ломило плечи от стольких часов махания косой, не деревенело бедро от постоянных поворотов тела. Ведь не рухнет же мир и не улетучится пшеница, если они дадут немного роздыху ногам. Улучив момент, когда десятник отвернулся, Рейхардт опустил косу. Мозоли на руках горели, но ничто не причиняло ему столько страданий, как проклятая поясница. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, стараясь прийти в себя. Теперь он лучше понимал звук скребущего по земле металла, похожий на скрежет скрещенных шпаг. В юности от этого звука по телу бежали мурашки. Но постепенно он привык и даже стал находить в нем что-то приятное. А начинающие жнецы небось и теперь скрипят зубами. Но только не он. Он стойкий. Он не старый, он опытный. И вовсе не устал. Просто ему нужно перевести дух. Минут пять. Сущая пустяковина. Раньше он тоже не нуждался в передышках, но косил гораздо хуже. Вопреки тому, что воображают некоторые мускулистые кретины, в этом деле силища не нужна. Достаточно знать, на какой высоте стебля следует держать косу. Если резать слишком высоко, стебель получится короткий, и десятник будет орать. А если вести косу низко, почти у земли, усилий требуется гораздо больше, но почти никто не видит разницы. Уж не говоря о том, как некоторые держат косу! Полное отсутствие сноровки! Нет, опытом он любого переплюнет. Даже десятника. И эти люди будут учить его убирать пшеницу? На полевые работы, как и на любое дело, требуется время. По крайней мере, если делать все на совесть. Сам он любит делать на совесть. Поэтому и нужны ему пять минут, пять пустяшных минуток на отдых.

Не поднимая головы, синхронно двигаясь цепочкой к побелевшему солнцу, жнецы продолжали выкашивать горизонт.

По мере того как они продвигались, идущие за ними женщины собирали с земли колосья и вязали их в снопы. Грузчики кидали снопы на телеги и свозили на волах под навес. Рейхардт всегда старался подрядиться возчиком, потому что возить снопы гораздо легче, чем жать. Но на этот раз десятник сам подошел к нему сзади и похлопал по плечу: Ты! Рейхардт обернулся к десятнику с самым бодрым видом, стараясь скрыть, что еле жив от усталости. Неплохо поработали, а? сказал Рейхардт, обводя рукой вокруг и стараясь улыбнуться. Терпимо, ответил десятник, послушай, ты ведь здесь давно? Рейхардт весь напрягся и впился глазами десятнику в лицо, пытаясь угадать, ставят ли ему это в вину или в заслугу. Более-менее, ответил он в тон десятнику. Хочу тебя кое о чем попросить, продолжал тот. Все, что прикажете, облегченно заулыбался Рейхардт, я как раз собирался двинуться дальше, но, если у вас есть что-то другое… Отправляйся под навес, выбери самое лучшее зерно и отвези его на конной телеге в особняк Вильдерхаусов. Конечно, сударь, кивнул Рейхардт, будет исполнено! Вот и хорошо, сказал десятник и отвернулся. Господин десятник, окликнул его Рейхардт, я извиняюсь! Чего тебе, обернулся тот с таким видом, как будто у него отнимают время. Да нет, ничего, я извиняюсь, затараторил Рейхардт, просто я подумал, одним словом, оплатят ли мне эти часы? Какие? удивился десятник, которые ты потратишь на дорогу? нет, конечно нет, старик! речь идет об одолжении, а не о работе, я ведь не сомневаюсь в твоей доброй воле, или мне следует усомниться? Нет, конечно нет, господин десятник, поклонился Рейхардт, я просто спросил, потому что я-то, конечно, сделаю все, что прикажете, но в циркуляре говорится, что для перевозок… Десятник оборвал его смехом: Вижу, у тебя друзья в парламенте, что ж, обязательно буду иметь в виду. А теперь — марш за телегой! и давай, старик, пошевеливайся! да не забудь: не на волах, а на лошадях.

Заручившись наконец согласием господина Готлиба, они стали встречаться три раза в неделю во второй половине дня, чтобы работать на постоялом дворе под предполагаемым присмотром Эльзы. Каждый раз перед уходом Софи намеренно пила кофе в компании отца, стараясь оставить его в добром расположении духа. Они говорили о родственниках, о последних событиях в знакомых семействах, о предстоящей свадьбе, о забавных эпизодах из детства Софи, умилявших господина Готлиба. Около трех она целовала его в лоб и с рассеянным видом уходила. На улице Старого Котелка Софи появлялась в сопровождении Эльзы. Они заходили на постоялый двор вдвоем, но, выждав разумное время, Эльза потихоньку выскальзывала на улицу. Убедившись, что за ней никто не следит, она садилась в экипаж и отправлялась на собственное свидание. Уговор с господином Готлибом предусматривал их обязательное возвращение до того, как сторож закончит семичасовой обход. В семь тридцать они встречались у барочного фонтана. Это место было выбрано потому, что регулярное появление Эльзы на постоялом дворе в одиночку, да еще в одно и то же время, вызвало бы больше подозрений. Зная, что за ними следят, они старались не таиться, а, наоборот, вести себя как можно естественней, ибо только так и могли бороться со сплетнями. Хорошо, что сейчас лето, говорила Софи, иначе возвращаться пришлось бы намного раньше.

В течение тех четырех часов, которые они могли три раза в неделю проводить наедине, Софи и Ханс чередовали книги с постелью, ища друг друга в словах, читая тела друг друга. И так, постепенно, хоть и бессознательно, вырабатывали общий язык, интерпретируя то, что прочитали, переводя друг друга. Чем дольше они были вместе, тем чаще замечали, как много общего между любовью и переводом, между умением понять любимого человека и воссоздать текст, выразить стихи, написанные на чужом языке, и облечь в слова чужие чувства. Обе эти миссии представлялись им счастливыми и бесконечными, ведь всегда оставалось место сомнениям, неточно подобранным словам, ускользнувшим оттенкам. Еще они поняли, что никогда не смогут до конца постигнуть друг друга, ни в любви, ни в переводе. Образование, политические взгляды, особенности биографий выступали в роли фильтров. И чем больше они копались в этих различиях, тем больше возникало сложных ситуаций, препятствий и недоразумений. И все же объединявшие их межъязыковые и межличностные мосты продолжали расширяться.

Софи обнаружила, что во время близости с Хансом испытывает те же ощущения, какие посещают ее в процессе перевода. Казалось бы, ей отлично известно, что именно она хочет сказать, к чему стремится. Но постепенно эта уверенность начинала улетучиваться, оставляя место лишь восторженному, необъяснимому интуитивному чувству, которому она отдавалась, не думая о результате. Иногда ее посещало озарение, вспышка света, в которой она могла видеть то, что искала: конечный смысл, точное звучание, верное слово. Тогда она закрывала глаза, и ей казалось, что ей вот-вот удастся объять огромную сферу, удержать ее в руках и полностью постичь. Но как раз в тот момент, когда она была близка к вершине и собиралась написать об этом Хансу или заговорить с ним с этой высоты, мысль ее вдруг рассыпалась, сфера выскользала у нее из рук и разлеталась на тысячи кусков. И хотя Софи понимала, что никакой душевный трепет, никакие стихи нельзя передать другими словами, ибо такое слияние недостижимо, все же единственное, чего ей всегда хотелось, закончив, — начать все сначала.

В намерения Ханса, частично совпадавшие с еженедельными заданиями редакции, входила работа над современными европейскими поэтами, хотя неосуществленную мечту о поэтической антологии, на которую Брокгауз не был готов по коммерческим причинам, он не оставлял. «О скольких странах идет речь?», как-то поинтересовался в своем письме редактор. «О стольких, сколько осилим», не задумываясь, ответил Ханс. «Пришлите нам пробную подборку», не без иронии, судя по всему, ответил редактор, «тогда и поглядим». Но Ханс был уверен, что, заручившись терпением и поддержкой Софи, он все-таки добьется выхода сборника в свет.

Как можно говорить о свободной торговле? говорил Ханс, лежа рядом с Софи, об унификации таможен и бог весть о чем еще, не обеспечив предварительно свободного литературного обмена? нам необходимо переводить всю зарубежную литературу, какую только мы можем, издавать ее, покупать в других странах и доводить до нашей аудитории! вот что я написал Брокгаузу. И что он тебе ответил? спросила Софи, теребя его сосок. Ханс пожал плечами и погладил ее по спине: Ответил, что, мол, да-да, конечно, всему свое время, не надо горячиться. А тебе не кажется, усомнилась Софи, что при таком обмене придется постоянно следить за тем, чтобы могучие державы не стали навязывать свою литературу всем остальным? Я совершенно с тобой согласен, сказал Ханс, задерживая руку на ее ягодицах, тем более что могучим державам есть чему поучиться у маленьких стран, как правило гораздо более открытых и любознательных, а значит, и более мудрых. Кто точно любознательный, так это ты, вздохнула Софи, наклоняясь и позволяя пальцам Ханса проникнуть внутрь. Возможно, это потому, улыбнулся Ханс, что ты открыта и мудра.

Когда, уже придя в себя и одевшись, но еще не начав переводить, они сидели за письменным столом, Ханс рассказал Софи, что недавно прочитал комментарий к французскому переводу «Тассо», в котором Гёте объявляет о рождении общемировой литературы. Надо признать, что, как бы ни был старик консервативен в политике, заметил Ханс, в литературной мысли он всегда идет впереди. Weltliteratur![90] После падения Бонапарта он одним из первых встал на защиту французской культуры и не устает повторять, что родиной поэта является поэзия, где бы поэт ни жил и о чем бы ни писал. Гёте ведь сам немного Фауст, правда? а каждому из нас хочется побыть немного Гёте: неутомимым читателем, говорящим на множестве языков, знакомым со всеми странами мира, изучающим все эпохи. Ханс порылся в сундуке, нашел журнал и подал его Софи. Откуда ты берешь эти журналы? спросила она, стараясь заглянуть в сундук. Мне их присылают, ответил он, поспешно захлопывая крышку. «Наступает эпоха общемировой литературы», прочитала вслух Софи, «и каждый из нас должен внести свой вклад в ее формирование». И это, кивнул Ханс, единственно возможный путь развития нашей немецкой литературы: путь объединения, сопоставления, слияния с литературами других стран. Все прочее означало бы запереть свою дверь и выбросить в море ключ. Недавно я читал об этом статью некоего Мадзини[91], кстати, давай переведем ее на следующей неделе? ты ведь владеешь итальянским лучше меня! Он пишет исключительно о Европе, но мне кажется, это только начало. Например, сейчас в моде восточные литературы, но, возможно, вскоре очередь дойдет и до американского континента. И в один прекрасный день нам придется туда поехать, чтобы разобраться в самих себе! представляешь? Я как раз подумывал в ближайший год-два отправиться в Америку, послушай! а не отправиться ли нам туда вместе? я ведь мог бы. Ханс, ласково перебила его Софи, а не приступить ли нам к работе? уже почти пять. Да-да, спохватился Ханс, прости. Наведя в комнате порядок, он принес и разложил на столе несколько книг и стопку бумаги. Стало быть, сегодня у нас англичане, сказала Софи, листая то одну, то другую книгу. Верно, любовь моя, вздохнул, садясь за стол, Ханс, и должен тебе честно признаться: это очень срочно.

Заданий «Брокгауза» было, собственно, два: творчески пересмотреть давно распроданный и уже не удовлетворявший редактора сборник стихотворений современных английских поэтов и перевести в качестве приложения к нему основные фрагменты «Предисловия к лирическим балладам»[92]. Вдвоем они быстро вычитали текст и отметили самые сложные места, чтоб облегчить себе завтрашнюю работу. Их метод был прост: Софи, безусловно более способная к декламации, с наигранным смирением читала вслух, делая паузу в конце каждого стиха, чтобы внутренний ритм успел отзвучать и устояться, и лишь затем переходила к следующему, как будто строила карточный дом. А в это время Ханс следил за переводом, вычеркивал отдельные слова, выделял какие-то выражения, записывал свои варианты, чтобы затем обсудить их с Софи. Привыкший работать в одиночку, он сначала никак не мог собраться с мыслями, поскольку певучий голос Софи с характерными паузами и модуляциями так его заводил, что он сам себе удивлялся. Однако постепенно эта жажда, уводящая его от иностранного языка к телу Софи, даже стала ему нравиться. Он чувствовал, что опьяняющий эффект этого метода воздействует и на нее саму: она явно наслаждалась, когда, сдерживая себя, регулировала напряжение между взыскательностью литературного труда и парализующим волю желанием. Именно из этих наэлектризованных усилий, из этого противостояния, стимулирующего чувства и обостряющего разум, родились их лучшие совместные идеи. После нескольких дней совместной работы они понемногу привыкли переводить, преодолевая взаимное притяжение, и пришли к выводу, что все эти тщательно подыскиваемые слова представляют собой лишь новый способ постигать друг друга, сокращать расстояние между их устами.

Они перечитали все переводы Байрона, оказавшиеся несколько механистичными, но в целом верными, поскольку предыдущему переводчику хватило сообразительности выбрать все самое простое. Интересно, заметил Ханс, что в своем неистовстве Байрон звучит даже более высокопарно, более академично. Может быть, иногда он сам пугался собственных слов, предположила Софи. Переводы Шелли решено было переписать полностью, поскольку они показались им обоим манерными и перегруженными слащаво-пафосными оборотами. Ханс предложил убрать все прилагательные и взяться за то, что останется. Софи мимоходом заметила, что обожает «Гимн духовной красоте», пресекающий любую попытку провести черту между просветителями и романтиками:

Изменчивый влюбленный взгляд,

О жизнетворный разума родник,

Меня целишь ты — так в ночи

Виднее слабые лучи![93]

Ты понимаешь? волновалась Софи, «так в ночи виднее слабые лучи»! Что именно блистает в этом стихотворении Шелли, так это мистерия, но блистает лишь для того, чтобы ярче высветить разум. А разум, «человеческая мысль», которой не противостоят ни чувства, ни любовь, в свою очередь подпитывается красотой, разве это не прекрасно? Не продолжай, засмеялся Ханс, а то, чего доброго, убедишь меня, и я из-за тебя начну любить Шелли.

Дойдя до Кольриджа, они особое внимание уделили «Кубла хану», единственной поэме автора, знакомой широкой публике:

В стране Ксанад благословенной

Дворец построил Кубла Хан,

Где Альф бежит, поток священный,

Сквозь мглу пещер гигантских, пенный,

Впадает в сонный океан[94].

Самое забавное, заметил Ханс, что «Кубла-хан» далеко не лучшее стихотворение Кольриджа. Но ты ведь знаешь: главное — это легенда, публика не ждет от поэта великих произведений, ей гораздо важнее, чтобы поэт вел себя как великий поэт. Поэтому смекалистый Кольридж и решил рассказать, что однажды видел опиумный сон длиною в триста стихов, которые, проснувшись, помнил дословно, и что из этого должно было получиться нечто потрясающее! доселе невиданное! и что он записывал эти стихи до тех пор, пока его, беднягу, не прервали, и что именно поэтому поэма и осталась такой незаконченной и куцей, какой мы ее видим… Стало быть, ты ему не веришь? уточнила Софи. Я верю любому поэту, улыбнулся Ханс, если в его высказываниях нет непреложных истин. В таком случае, рассудила она, поэма не осталась незаконченной: она продолжается в рассказе Кольриджа, в истории, которую он поведал о своем сне, как раз с того места, где поэма (или сон) заканчивается, а начинается другая, случившаяся после пробуждения история. Согласен! обрадовался Ханс и потерся лодыжкой об ее лодыжку. Хотя на самом деле, продолжала она, прижимаясь к нему второй лодыжкой, самое романтичное в этом стихотворении именно пояснение. Совершенно верно, кивнул он, снова возбуждаясь, а что ты скажешь о концовке? «был млеком рая напоен»[95], «and drunk the milk of Paradise», при таком количестве «к» в последней строке не так-то просто пьется божественный нектар! как будто давишься этим раем! Кстати, при определенном усилии можно вспомнить, что лучшие поэты-романтики никогда не говорили о рае, а лишь о невозможности его существования. (Разобравшись с Кольриджем, Ханс с некоторым разочарованием обнаружил, что ее лодыжка снова отодвинулась от его ноги.)

Если сравнивать стили, говорила Софи, листая книгу, создается впечатление, что в английской поэзии их только два: возвышенный, неистовый, как у Шелли и Байрона, и более сдержанный, но и более современный, как у Кольриджа и Вордсворта. А в какую категорию попадает Китс? спросил Ханс, указывая на раздел со стихами этого поэта. В обе, неуверенно ответила Софи, или ни в одну. Я согласен с тем, что, как ни прекрасны Байрон и Шелли, сказал Ханс, им не дано звучать столь же современно, как Вордсворту. Вордсворт стремится писать разговорно, что в поэзии считается грехом. Но мы ведь знаем: литература продвигается вперед исключительно силой греха (ты так считаешь? лукаво улыбнулась она), да, конечно, поэтому, когда Вордсворт говорит где-то здесь, в «Предисловии»… подожди-ка… а! вот! видишь? когда он говорит, что язык прозы прекрасно приспосабливается к поэзии и что он не видит существенного различия между хорошей прозой и стихотворным языком, то что, по-твоему, он делает? принижает поэзию? по-моему, наоборот: расширяет возможности прозы. Но, и это еще важнее, ассоциирует поэзию с повседневной речью, с любым мгновением нашей далеко не всегда возвышенной жизни. Одним словом, Вордсворт низвергает поэзию с пьедестала, чтобы перенести ее в мир действия.

Понимаю, сказала Софи, перелистывая книгу, звучит весьма убедительно. Но если поэзия примет повседневный тон, то как тогда отличить хорошо написанное стихотворение от написанного плохо? Для Вордсворта, согласился Ханс, этот вопрос оказался самым животрепещущим, именно поэтому, я думаю, он и поспешил дать на него ответ в первых же строках «Предисловия», позволь мне, пожалуйста, книгу, вот! здесь: «Первый том этих стихотворений… бла-бла-бла… был опубликован в качестве эксперимента, который, как я предполагал, может оказаться полезным, чтобы выяснить, насколько мы можем, метрически организуя вариант обыденной речи героя…» (ага! шутливо заметила Софи, речь героини, как всегда, остается в тени!), ну хорошо, скажем так: «выяснить, насколько мы можем, метрически организуя вариант обыденной речи человека (ты очень любезен, вклинилась Софи), охваченного сильными чувствами, передать его эмоции и в каком объеме, какую их часть может попытаться передать Поэт». Обрати внимание, что Вордсворт называет это «экспериментом», никаких механистических действий, особенно если учесть, что речь идет о «варианте» обыденной речи — дальше вступает в действие талант поэта — и что эти эпизоды повседневной жизни должны сочетаться с сильными эмоциями. Если не нарушать установленных Вордсвортом правил, то его эксперимент никогда не приведет к вульгарному результату. Другое дело, что некоторые прислушиваются лишь к самой легкой части его совета и совершенно забывают о других. Особенно, смотри, я это подчеркнул, где это было? а! вот! особенно об этой: «одновременно слегка окрашивая их воображением, благодаря чему обыденное предстает рассудку в непривычном свете», это очень важно, понимаешь, и ниже: «в основном это касается способа, которым мы ассоциируем идеи, когда находимся в душевном волнении», то есть проникать, вникать в каждодневные эмоции и переводить их на обыденный язык, не забывая о способности нашего воображения увязывать образы и идеи. Ты понимаешь, каким устаревшим выглядит на фоне этих взглядов Байрон?

Не в защиту Байрона или Шелли, задумчиво заметила Софи, но я предлагаю судить о стиле поэта, принимая в расчет риторику его предшественников. Я имею в виду, что риторика чем-то похожа на маятник, не так ли? бывают такие фазы, когда будничная и литературная речь словно противостоят друг другу, как в случае Мильтона и Шекспира, но лишь до тех пор, пока этот особый, поэтический язык не превращается в вычурный и не утрачивает силу, как, скажем, у Поупа, и тогда поэзия снова приближается к разговорному языку, как в некоторых стихотворениях Кольриджа и Вордсворта. Я думаю, что движения маятника имеют свои благоприятные фазы, и поэту, у которого есть слух, необходимо чувствовать, в какой из них поэзия пересекает его собственный язык. Эту мысль, восторженно прокомментировал Ханс, нам следует включить во вступление. Пожалуй, это своего рода равновесие, продолжала Софи, и, возможно, сейчас как раз один из таких моментов, поэтому Вордсворт прав. Нам в Германии, кивнул Ханс, этого тоже очень не хватает. Мы вечно гонимся за чистотой, что весьма прискорбно. Поэзия, добившись идеальной чистоты, становится пуританской; для меня истинный лиризм заключается как раз в противоположном, в… как бы это сказать… в эмоциях, начисто лишенных чистоты. Именно это мне нравится в современной английской поэзии: ее неприлизанность. Как ни высок ее полет, она никогда не теряет доверия к тому, что может предложить ей обыденная реальность, ведь ты помнишь: «the fancy cannot cheat so well»[96]. Поэтому (продолжал Ханс, перелистывая страницы) напоследок я оставил своего любимого Китса. Мне очень хотелось перевести его вместе с тобой, начиная с «Оды соловью». Немецкого поэта соловей бы не устроил, он счел бы его слишком ничтожным и настроил бы свой слух на космос или как минимум на какую-нибудь грандиозную вершину.

Софи продекламировала «Оду соловью». Какое-то время Ханс сидел молча, прикрыв глаза, пробуя звучание этих строк на неродном для них языке. Потом попросил как можно медленнее прочитать последнюю строфу. «Forlorn!», снова нежно пропела она, «the very word is like a bell / to toll me back from thee to my sole self…» А Ханс в это время записывал свой вариант перевода, который Софи немедленно прочла:

«Затерянный!» — как слово похоронно,

Оно меня прочь от себя влечет!

Прощай, прощай! Фантазии бессонной

Нас не обманет трепетный полет…

Прощай! Твой гимн хвалебный затихает

За ближним лугом, над ручья теченьем,

На горном склоне и, в долине тая,

Он тихо умирает…

То сон был наяву или виденье?

Нет музыки: — сплю я иль нет, — не знаю[97].

Софи прочитала перевод. Затем над словом «затихает» написала «исчезает» (звучит более необратимо, пояснила она и закинула ногу на ногу), над словами «нет музыки» написала «умолкла музыка» (немного нарушается ритм, сказала она, скидывая одну туфлю, но так вернее, потому что музыка умолкает, как птица) и «утопает» вместо «умирает» (для лучшего восприятия диалога с ручьем, прокомментировала она, роняя вторую туфлю). Но песня действительно «умирает», возразил Ханс, разглядывая ее ступни, мы принесем в жертву важный нюанс, ведь в этом стихотворении соловей не просто улетает, он в определенном смысле умирает. Хорошо, согласилась Софи, облизывая губы, а если нам попробовать что-то другое, более мрачное? Не знаю, может быть, задумался Ханс, прикусив губу. Софи продекламировала измененную строфу. Мне нравится, кивнула она, вставая из-за стола, хотя в таком варианте поэт как будто рад, что сон прошел, и, прощаясь с соловьем, как будто его предает: прощай! лети! я уже проснулся, и ты не сможешь обмануть меня, я знаю, что ничто не длится веч-но. Верно, улыбнулся Ханс, глядя, как она к нему приближается, но разве не то же самое говорит Китс? Не знаю, засомневалась Софи и встала перед Хансом, мне было бы понятней, если бы он пожалел о том, что чары соловья развеялись. Тут просто нужно решить, возразил Ханс и отодвинулся на стуле от стола, звучит ли досада в словах «фантазии бессонной нас не обманет трепетный полет…»: какая жалость, что фантазия не может обманывать нас вечно! или это сказано с гордостью: тебе меня не обмануть! того, кто только что очнулся. Верно! согласилась она, поглаживая ногу Ханса, то же самое относится к «deceiving elf», к обманчивости фантазии, что несут в себе эти слова: упрек или ностальгию? Мне кажется, ответил Ханс и раздвинул ноги, что Китс простился с иллюзиями, он был болен и знал, что его ждет, у него почти не оставалось времени, и он хотел спуститься с небес на землю и побродить по ней, сколько осталось; я думаю, именно этого хочет человек, одолеваемый чахоткой. Может быть, кивнула Софи, подбираясь к его паху, и все же! какое прекрасное и двусмысленное стихотворение! я думаю, именно потому, что он знал о близкой смерти, ему хотелось вообразить себе голос более долговечный, чем его собственный, попытаться уйти от своей участи, улететь вместе с соловьем, как если бы соловьем была сама поэзия. «Thou wast not born for death, immortal Bird!»[98], вечно поющая птица. Знаешь что? сказал Ханс, расстегивая ремень, пожалуй, верны оба прочтения, потому что, с одной стороны, Китс, наверно, думал: как прекрасно было бы жить в фантастическом мире, где нет смерти и можно петь вечно! почему бы не отгородиться от боли этой фантазией? а с другой стороны, он думал: с каждым днем я страдаю все сильнее, мой недуг развивается, во время пения из горла хлещет кровь, так как же мне поверить в бессмертие соловья? я не могу больше обманывать себя, прощай, лети, а я побуду здесь, внизу, пробуду столько, сколько мне удастся протянуть.

В комнате наступила печальная тишина: вечерний свет дрожал где-то около без пятнадцати семь.

Побуду здесь, внизу, повторила Софи, опускаясь на колени, пробуду столько, сколько мне удастся протянуть.

По какой-то причине, представлявшей собой нечто среднее между сословной застенчивостью и персональной скрытностью, Ханс почти не рассказывал Софи ни о шарманщике, ни о пещере. Когда он впервые упомянул своего друга, Софи не сразу поняла, что речь идет о том чумазом старике, хозяине черной собаки, который крутит ручку облезлой шарманки где-то на углу Рыночной площади. Кто? этот? удивленно переспросила она, а что в нем особенного? он здесь уже сто лет околачивается. Заметив, что Ханс слегка обиделся, она стала просить его познакомить ее со стариком. Сначала он отнекивался, частично от стыда (заставлявшего его чувствовать себя мерзавцем), частично из-за страха, что не вынесет, если Софи, как и все остальные, поведет себя со стариком высокомерно. Но, в конце концов уступив ее уговорам, он решил рискнуть. В глубине души он уже несколько месяцев хотел и боялся их познакомить. Если не считать Альваро, шарманщик был его единственным другом в этом городе, и, конечно, Софи должна была его знать. Да и сам старик к тому времени знал о Софи почти все. Наконец как-то в полдень, в одну из жарких июльских сред, Ханс организовал эту встречу и мысленно перекрестился. Софи должна была уйти из дома под предлогом закупки у галантерейщика нескольких катушек ниток и нескольких мотков ангорской пряжи и ожидалась вместе с Эльзой где-то ближе к обеду.

Рыночная площадь бурлила. Дети возвращались из школы, женщины прогуливали яркие краски своих развевающихся на ветру одежд, мужчины возрождали к жизни таверны. Ветряная башня, расстелив на мостовой свою перпендикулярно переломленную тень, нацеливала в небо обе часовые стрелки, которые как будто готовились проткнуть мембрану времени и умчаться прочь, подобно двум настоящим стрелам. Ханс в нетерпении коротал время, играя с Францем, а тот пытался укусить носок его сапога. На тарелке шарманщика красовалось только три монеты, две из которых положил Ханс. Узнав наконец плывущий в толпе зеленый зонт, Ханс обернулся к шарманщику и попросил его сыграть аллеманду. Тот кивнул и уже переключил цилиндр, но вдруг поднял голову и воскликнул: Аллеманду, нет, лучше вальс. Почему вальс? удивился Ханс. Не будь таким недотепой! улыбнулся старик, потому что вальс более дерзкий!

Софи! Эльза! торжественно объявил Ханс, это мой друг, господин шарманщик. Старик поклонился, взял двумя пальцами руку Эльзы, коснулся ее губами и произнес: Очень приятно. Затем то же самое он проделал с рукой Софи и добавил: Давно мечтал познакомиться с вами, сударыня, мне много рассказывали о вас, и вижу, что без преувеличений. Заметив, что Ханс занервничал, шарманщик пояснил: к вашей семье в Вандернбурге всегда относились с большим почтением! Софи, сбитая с толку благородными манерами старика, столь не вязавшимися с его внешностью, отдала Эльзе зонт, слегка склонила голову набок и возразила: Напротив! это для нас большая честь, и должна вам признаться, сударь, что в последнее время тоже слышала о вас немало лестных слов.

Наступила тишина, показавшаяся Хансу неловкой, Софи — занятной, шарманщику — абсолютно восхитительной. Все поглядывали друг на друга, отводили глаза и не знали, что сказать. Ханс нервно откашлялся. Шарманщик прищелкнул языком и воскликнул: Фу-ты ну-ты! какой же я невнимательный! прошу извинить меня, сударыни! одним словом, это существо, которое отдыхает внизу, у ваших ног, это мой защитник Франц, Франц! встань и поприветствуй дам. Ханс провел рукой по лицу и подумал: нет, добром это не кончится. Но Софи, явно очарованная стариком, весело засмеялась и погладила пружинно вытянувшегося на земле Франца. Очень приятно, господин Франц, сказала она. Франц поднял на нее свои глаза-озера, нахмурил поджаристые брови и снова погрузился в дрему. Это очень воспитанный пес, объяснил шарманщик, просто он экономно расходует силы.

Перед тем как расстаться, Ханс, Софи и шарманщик еще немного поболтали, как болтают при случайной встрече старые знакомые. Завершая беседу, старик церемонно пригласил Софи к себе в пещеру. В мою скромную пещеру, уточнил он, где в это время года весьма прохладно. Софи простилась с ним, пообещав приехать. И Ханс заподозрил, что она собирается выполнить свое обещание. Когда Софи обернулась к Эльзе, чтобы взять служанку под руку, Ханс увидел по ее лицу, что она приятно провела время и что шарманщик ее чем-то заинтересовал.

Замызганный старик с шарманкой кивнул на свою дворняжку. Софи наклонилась, чтобы ее погладить, и выглядела явно довольной. Эльза стояла и смотрела на это, как столб. А Ханс, который почему-то там тоже оказался, сделал какой-то странный жест руками. Интересно, что он им говорит? Руди Вильдерхаус наблюдал эту сцену через окно «Центральной». Слышать их он не мог и разумного объяснения увиденному не находил. Правда, Софи была с Эльзой, но что их так задержало? о чем они говорят с Хансом и этим немытым стариком?

У барной стойки раздался смех. Один из молодых господ, приятелей Руди, все еще смотревшего назад, в окно, положил руку ему на плечо. Эй, Вильдерхаус, сказал молодой господин, тебя не беспокоит, что твоя невеста водит дружбу с иноземцами? и почему ты терпишь, что она регулярно посещает какой-то непотребный постоялый двор? Моя невеста, обернулся к нему Руди, водит дружбу с теми, с кем находит нужным, она давно не ребенок и не такая дура, как твоя. А что касается ее визитов на постоялый двор, то ее отец и я прекрасно о них осведомлены, она занимается там литературными переводами, это одно из ее любимейших увлечений.

Приятели Руди переглянулись и, удержавшись от смеха, подняли кружки. Твое здоровье, Вильдерхаус! сказал один из них, поднимаю кружку за литературные увлечения твоей невесты! Руди чокнулся с ним и ответил: А я поднимаю кружку за то, чтобы и твои потомки сохраняли свойственную вашему роду дремучесть. Все, кроме адресата, рассмеялись. Руди снова посмотрел в окно. Он успел поймать тот момент, когда Софи и Эльза, распрощавшись с чумазым стариком и Хансом, как раз пошли дальше. Софи, похоже, улыбалась. Когда Руди снова облокотился о барную стойку, лицо его было крайне серьезным, хотя внешне совершенно невозмутимым. В самом деле, Вильдерхаус, отважился заговорить другой его приятель, не кажется ли тебе, что это чересчур? Не разумнее ли, хотя бы ради приличий, исключить любые сомнения? Во всем, что касается Софи, процедил сквозь зубы Руди, выдвигая вперед нижнюю челюсть, приличиям ничто не угрожает. Повторяю тебе: я полностью ей доверяю, а себе и подавно! Конечно, конечно! не унимался приятель, но скажи, неужели ты даже не ревнуешь? Руди секунду молчал. Потом медленно выпустил из легких воздух, бешено грохнул кружкой о стойку и взревел: Ты с кем разговариваешь, тупица? неужто мне пристало волноваться из-за какого-то безродного оборванца? где его благородное происхождение? где капиталы? где воспитание? и ты полагаешь, что я могу хотя бы представить себе угрозу со стороны этого безродного плебея, прозябающего на постоялом дворе? Меня злят не занятия Софи: она всегда развлекала себя чудачествами, на что имеет полное право, меня злят всевозможные мерзкие инсинуации, подобные твоим. Меня унижает и оскорбляет сам факт, что, согласно твоему разумению, я должен об этом волноваться. Я требую, чтобы ты немедленно взял назад свои наглые слова, или тебе придется повторить их мне с любым, на твой выбор, оружием в руках. То же самое относится и ко всем остальным.

Приятель Руди потупил глаза и пробормотал извинения. Другие поспешно последовали его примеру. Наступила тишина. Руди Вильдерхаус подал бармену знак, бросил на стойку несколько монет, встал и, не прощаясь, вышел.

Каждый раз, когда профессор Миттер разжимал сурово сомкнутые губы и начинал говорить, становилось слышно, как журчит фонтан, потому что все участники Салона предупредительно смолкали и слушали его с трепетным благоговением. Ханс не переставал дивиться авторитету профессора Миттера, но причину этого феномена так и не разгадал. Свое мнение профессор никогда не навязывал, а лишь невозмутимо излагал, а остальные, казалось, с готовностью принимали его к сведению. Господин Готлиб глубокомысленно кивал. Софи чуть загадочно улыбалась. Но Ханс, понемногу научавшийся читать ее лицо, подозревал, что такая долгая и статичная улыбка означает категорическое неприятие.

Прослышав о литературном сотрудничестве Ханса и Софи, профессор выразил свою обеспокоенность тем, что оно будет препятствовать другим занятиям, столь важным для девушки такого возраста, особенно теперь, когда свадьба не за горами. Услышав такое суждение, господин Готлиб застонал, а его усы задрожали, словно только что вонзившиеся дротики. Он почти умоляюще воскликнул: Именно это, представьте! я ей и говорил, но ее никакими силами невозможно вразумить! Госпожа Питцин поддержала профессора. Но, взглянув на Софи и заметив, что та нахмурила лоб, поспешила добавить: хотя, с другой стороны, не такая уж это страшная беда. Госпожа Левин переложила веер из одной руки в другую и осуждающе покачала головой. Ее супруг задумчиво откашлялся. Ханс хотел поддержать Софи ободряющим взглядом, но ему показалось, что Руди за ней наблюдает, и он, пожалев об отсутствии зеркала, лишь подцепил на вилку кружок апельсина с корицей. Осаждаемая добрыми советами, Софи предпочла не тратить время на оправдания и выбрала шутку, единственное средство, почти недоступное для профессора и обезоруживающее ее отца. Как вы правы, господа! воскликнула она, теперь мне стыдно за каждое переведенное мною стихотворение! Как же я была неблагоразумна! Но обещаю, что с завтрашнего дня, нет! что я говорю! с этой минуты не буду изучать ничего, кроме нравоучительных трактатов и поваренных книг.

Ханс готов был поклясться, что, не разразись госпожа Питцин пронзительным смехом, господин Готлиб и профессор Миттер приняли бы ее слова за чистую монету. Софи воспользовалась моментом и стала расспрашивать гостей, какие напитки они предпочитают, а затем подошла к Эльзе, чтобы дать ей несколько указаний. К тому времени, когда она вернулась, беседа ушла в сторону и теперь касалась практических возможностей перевода. Профессор Миттер с назидательной невозмутимостью поставил под сомнение правомочность поэтических переводов. Ханс, почти всю ночь не смыкавший глаз, с трудом удерживал тяжелые веки и спорил не слишком дипломатично.

Поймите, молодой человек, говорил профессор, я вовсе не против похвальных попыток перевести какое-то стихотворение, помилуй Бог! напротив! Но если подойти к вопросу строго, оставив в стороне добрые намерения, и взглянуть на дело более научно, то вам как знатоку поэзии придется со мной согласиться, что каждое стихотворение имеет собственный непередаваемый настрой, особое звучание, определенную форму и коннотации, которые невозможно безупречно подобрать на другом языке. Иное дело, конечно, отказавшись от излишних амбиций, не переводить, а предложить читателю некое руководство, достаточно точную литературную расшифровку лексического содержания, помочь читателю проникнуть в суть оригинала, которая в действительности и есть самое главное. Но такая транскрипция с литературной точки зрения не является тем переводом, о котором вы говорите и который, при всем моем уважении, я считаю, как уже сказал, заведомо неосуществимым.

(Слушая речь профессора, Ханс думал, что ее можно распространить и на область эмоций: если сформулировать кратко: всякий, кто не верит в возможности перевода, является скептиком в любви. Этот господин, злорадно подумал Ханс, уже родился лингвистически обреченным на одиночество. Вернее, на семейную жизнь. В этот момент Руди вдруг поперхнулся аперитивом, и Ханс на секунду засомневался, не произнес ли он эти слова не про себя, а, сам того не заметив, вслух.)

Профессор Миттер продолжал рассуждать о верности оригиналу, об уважении к авторскому тексту. Ханс поднял палец, и, к его удивлению, профессор немедленно смолк и вежливым жестом уступил ему слово. Умолкший строгий профессорский рот поглотил дольку засахаренного ананаса.

Ваша точка зрения мне понятна, несколько раздраженно начал Ханс, но я думаю, что понятие верности заключает в себе парадокс (Руди задержал на нем пристальный взгляд; о чем мы сейчас говорим? подумал Ханс), да, внутренний парадокс, потому что в тот момент, когда на сцену выходит новый текст, верность оригиналу становится недостижимой, само стихотворение становится другим, превращается в другое. Об этом нужно помнить: ничто не переводится буквально, ни одно слово. Некоторые переводчики боятся этой трансформации, будто речь идет не об изменении, а об измене. Но если переводить вдумчиво, если усилия переводчика идут в правильном направлении, то исходный текст может быть даже улучшен; по крайней мере, возникнет другое стихотворение, столь же достойное, как и оригинал. Скажу больше: именно из верности своей поэтической натуре переводчик обязан переписать оригинал по-своему, то есть вернуть читателю подлинное стихотворение, но на своем родном языке. Конечно, для этого необходимо соблюдать хрупкое равновесие между допущенными вольностями и настоящим, назовем его честным, пониманием самого произведения. Здесь и кроется, наверно, самый серьезный риск. Но лично у меня нет другого выхода, как только этот риск принять. К тому же, не будем себя обманывать, даже оригинал имеет далеко не единственное значение, прочесть его тоже означает «перевести», и мы никогда не можем быть полностью уверены в том, что именно говорит нам стихотворение, пусть даже написанное на нашем родном языке. В моем понимании, перевод — это не главенствующий голос и подчиненный голос, а скорее встреча двух литературных воль. И всегда еще есть третье лицо, не так ли? то есть третейский судья, м-м-м, в роли которого приходится выступать читателю (так о чем? то и дело сбивался с мысли Ханс, о чем мы сейчас говорим?), и если бы читатель действительно мог, как вы предположили, проникнуть в суть оригинала, то литературные переводы были бы фактически бесполезны, еще более бесполезны, чем любое тщательное толкование.

А-ха! сказал профессор. Кхм, это как сказать! возразил господин Левин. Возможно, кивнул Альваро. Не знаю, усомнилась Софи. Какая заумь! вздохнула госпожа Питцин. Кто-нибудь желает табаку? поинтересовался Руди. Как здесь жарко! забеспокоился господин Готлиб.

Послушайте, друг мой, откашлявшись, сказал профессор, поскольку вы, я вижу, склонны теряться в метафорах, постараюсь быть очень конкретным. Поэзия как способ выражения чувств является, и это очевидно, искусством универсальным. Раз так, то в каждом конкретном своем проявлении она связана с культурой и с нацией, а значит, по сути своей непереводима. Объясню почему. Как верно подметил Гаман[99], не знаю, доводилось ли вам его читать, язык и мышление неотделимы друг от друга. Я не мыслю абстракциями, чтобы затем переводить на родной язык. Я мыслю непосредственно на своем языке, благодаря ему, при помощи него. Поэтому мысли непереводимы, они максимум адаптируемы. До сих пор я понятно излагал? отлично. Но если это справедливо в любой сфере, представьте, до какой степени проблема обостряется в поэзии как языке эмоций. И, раз уж я заговорил об эмоциях, нужно еще учесть, что думать на чужом языке гораздо легче, чем чувствовать (это безусловно верно, встрепенулся Альваро), отсюда следует, что любое чувство, выраженное на чужом языке, не может быть ни тем же самым чувством, ни даже его вариантом. В лучшем случае оно будет эмоцией, вдохновленной другой эмоцией. Назовите сей феномен межъязыковым обменом, влиянием, как угодно. Но умоляю, не называйте это переводом.

Хорошо, ответил Ханс, чувствуя себя неуютно перед солидно обоснованными доводами, которые ему предстояло разбить, хорошо, профессор, давайте по порядку. Вы говорите, что мысли переводить легче, чем чувства. Но я не могу себе представить, до какой степени можно проникнуться идеей, совершенно изолированной от эмоций, или отдаться какой-либо эмоции, полностью лишенной идеи. В этом состоит мое первое возражение: мне кажется, что вы отталкиваетесь от существования чистых эмоций, некоей данности, рожденной ниоткуда и замыкающейся на себя самое. Однако согласно моему скромному разумению, эмоции формируются не только определенным языком, но также произрастают из пересечения культур, из предшествующих встреч с другими языками, из подразумеваемых связей между национальным и иноземным. Именно от этой гетерогенности мы и отталкиваемся, когда думаем, чувствуем, пишем. Постараюсь привести конкретный пример, профессор, чтобы не теряться в метафорах и не доставлять вам огорчения. Можно ли сказать, что Гёте, с одной стороны, чувствует на немецком, а с другой — говорит на шести языках? Или все-таки, как человек, говорящий и читающий на нескольких языках, он научился чувствовать определенным образом, в своей особой манере, которая в его случае реализуется через немецкий язык? Не является ли его многогранная образованность неким потоком, заключенным в русло немецкого языка, переводимым на немецкий язык? А раз так, то не являются ли переводы стихотворений самого Гёте звеном в бесконечной цепи интерпретаций? Кто мы такие, чтобы определять, что послужило первой связкой, первым звеном? Кроме того, профессор, позвольте вам заметить, что, если бы даже перевод был диалогом неосуществимым, культура все равно нуждалась бы в нем особенно остро. Отказ от такого диалога приведет к еще более откровенному национализму, если не к эзотерике. Вслед за обособлением национальных поэзий придут споры о том, чья поэзия значительнее, а чья мельче. Так что это еще вопрос истоков, а не только грамматики и филологии.

Софи поцокала языком, своим вертким, выразительным, подвижным языком. Господин Левин? произнесла она, заметив, что гость барабанит пальцами по столу.

Да, кхм, заговорил господин Левин, я бы хотел, то есть мне кажется, что в этом споре мы обходим стороной существенный вопрос, нечто, по моему разумению, важное. Ведь перевод — это не только индивидуальный процесс, не правда ли? он зависит также от среды, в которой мы переводим. То есть переводчик работает для других, точнее, вместе с другими, но общество исторически меняется. Каждый автор, каждая книга, каждый текст имеет свою историю прочтений, и эта история составляет часть самого произведения. То есть, кхм, разве можно отделить различные коллективные прочтения классика от самого классика? и я думаю, что переводы входят в эту серию прочтений, каждый переводчик также обязан своей эпохе, моменту, когда делал этот перевод. Ни одна книга не остается неизменной во времени, читатели каждой эпохи ее изменяют, не так ли? и то же самое происходит с переводами: каждой эпохе необходимо снова переводить всю свою библиотеку. Кхм, впрочем, не хочу витийствовать слишком долго.

Вы абсолютно правы, согласился Ханс (да? вы тоже так думаете? пробормотал господин Левин), художественное произведение не начинается и не заканчивается самим автором, оно представляет собой часть гораздо более обширного целого, результат творчества многих людей, в том числе и переводчиков. Перевод не подменяет и не предает, это лишь очередной вклад, очередной импульс, придаваемый тексту и похожий на тот, который придает экипажу человек, впрыгнувший в него на ходу. И, как вы справедливо изволили заметить, уважаемый господин Левин, каждый текст во все времена переводится читателем уже с родного языка на свой собственный. Каждый немец, читающей Гёте, понимает, трактует, интерпретирует или извращает в нем каждое слово, и нет никакой прозрачной связи между читателем и книгой, а всегда есть нечто непредсказуемое, порождающее новый текст, новую версию прочитанного. Поэтому, и простите мне мою настойчивость, профессор, никакой хороший перевод не может испортить переведенное произведение: он лишь умножает механизмы его прочтения.

Наивность! демагогия! возмутился профессор Миттер, если вы оба так активно ссылаетесь на общность, то не станете же отрицать влияние национальных культур? Даже для перевода текста, милостивые господа, национальность имеет значение! Французы, например, не столько стремятся перевести текст, сколько присвоить его себе, это они всегда умели, поэтому и создали свою империю. Французский переводчик в редких случаях постарается приблизиться к менталитету иностранца, скорее попытается адаптировать переведенное произведение к собственной ментальности. Читаешь, например, Аристотеля на французском, и кажется, что читаешь француза. Это, конечно, достижение, но и дополнительное доказательство того, что на самом деле труды Аристотеля написаны на греческом языке, и будут таковыми всегда (безусловно, но, возразил Ханс, как бы ни старался французский переводчик приблизить Аристотеля к своей ментальности, не кажется ли вам, что результат не будет похож ни на греческий оригинал, ни на текст философа-француза? И не изменит ли навсегда французский перевод Аристотеля всю французскую философию и то, что вы называете национальным менталитетом?), ах, молодежь, молодежь! какая страсть к препирательствам! но ваш покорный слуга в силу преклонных лет заслуживает передышки… скажите, дорогая! а не осталось ли еще малинового желе?

(Малина! вдруг стукнуло в голову Хансу, словно кто-то резко распахнул окно, именно малиновый вкус имеет вагина Софи: сначала малиновый, а потом лимонный.)

Именно! малинового! воскликнул Руди, встряхиваясь от скуки, прекрасная идея, профессор! Эльза, liebe Jungfer, не могла бы ты?..

(Здесь происходит что-то странное, сказал себе Ханс, с тревогой глядя на Софи, которая ответила ему взглядом, полным страсти. Здесь явно происходит что-то не то, снова подумал Ханс, или я не выспался? или.)

Малины! заголосила тем временем госпожа Питцин, много, много малины!

(Да, я не выспался, думал Ханс, переводил до рассвета, лег поздно, поздно, очень поздно.)

Много, много малины! завывала в экстазе госпожа Питцин. Госпожа Левин вторила ей, подбрасывая веер и задирая юбки, такой же! точнехонько такой же, как вагина Софи!

(Погодите! что? спрашивал себя Ханс, здесь что-то…)

Господин Ханс, громко произнесла Софи.

(Здесь что-то…)

Господин Ханс! смеясь, повторила она.

Что?! вскрикнул он и резко открыл глаза.

Мы очень подозреваем, сказала Софи, явно забавляясь происходящим, что вы позволили себе небольшую сиесту, господин Ханс. Ханс выпрямил спину и почувствовал, насколько ему свело шею. Оглядевшись по сторонам, он удостоверился в том, что все вокруг смотрят на него с насмешкой. Господа, смущенно пробормотал он, господа, извините, извините ради бога! Но почему же! подбодрила его Софи, ведь это означает, что вы чувствуете себя в нашем саду совершенно комфортно. Дело в том, что вчера я допоздна, стал оправдываться Ханс, вчера я допоздна, короче, переводил, ах да! перевод! извините, Со… э-э-э, госпожа Готлиб, сколько же я проспал? Самую малость, ответил Альваро, не удержавшись от смеха, пару минут, примерно столько, сколько профессор промедлил с ответом! Профессор, привстав, обратился к своему оппоненту Ханс, прошу вас простить мне этот эпизод, ни в коем случае не имеющий отношения к вашему ответу, а лишь к моей усталости, дело в том, что у меня накопилось очень много работы и сегодня ночью… О! равнодушно отмахнулся профессор, не беспокойтесь: следуя вашим теориям, мы перевели это событие как ваш личный межкультурный обмен с нашим уважаемым господином Уркио.

Все засмеялись. Ханс присоединил к общему хору свою вымученную улыбку. В ушах у него звенело, в глазах щипало, во рту сохранялся привкус малины.

С наступлением сумерек Эльза и Бертольд внесли в сад четыре светильника и расставили их вдоль раздвижного стола. Беседа наполнилась контрастами и маслянисто отблескивающими силуэтами. Перед своим обычным прощанием с гостями господин Готлиб дружески притронулся к плечу Ханса. Сударь? вскочил со стула Ханс. Господин Готлиб вынул изо рта трубку, склонил к нему свои карандашные усы и тихо прошептал: Не окажете ли вы мне любезность зайти на минутку в мой кабинет? Предвкушая самое худшее, Ханс ответил, что, конечно, почтет за честь. Пока они пересекали двор, Софи искоса провожала их взглядом.

Господин Готлиб и Ханс поднялись по лестнице рядом и преодолели ледяной тоннель коридора, всегда сохранявшего одну и ту же температуру. Хотя с самого начала дружеских отношений с Софи Ханс из осторожности не прекращал навещать ее отца, в этой таинственной комнате, в которой господин Готлиб запирался на долгие часы, ему бывать еще не приходилось. Бертольд распахнул перед ними двери, вошел, зажег пару масляных светильников и испарился. Первым, что привлекло внимание Ханса, были книжные полки, заполненные томами в кожаных переплетах. Потом он заметил темное дерево стола, кожаное кресло и бронзовый письменный прибор: чернильницу, несколько перьев, перочинный нож и колокольчик для вызова прислуги. Там же стоял забранный в рамку портрет, на котором можно было смутно разглядеть бледное лицо какой-то молодой дамы. Благодаря расположению ламп, комната тонула в продуманном полумраке, провоцировавшем в посетителе дополнительное смущение и страх лишний раз пошевелиться. Господин Готлиб сел в свое кресло, предложил Хансу кресло напротив и налил им обоим щедрые порции коньяку. Ханс судорожно сглотнул.

Видите ли, друг мой, сказал господин Готлиб, хочу быть с вами откровенным. Я знаю, что на вас можно положиться, ведь мы с самого начала питали друг к другу симпатию, и вы всегда казались мне надежным и толковым молодым человеком. Уже несколько недель я с беспокойством наблюдаю за вашим литературным сотрудничеством с моей дочерью. Поймите меня правильно: зная свою дочь так, как знаю ее я, должен вам признаться, что меня не удивляет ее странный интерес к переводу и публикациям своих трудов в журналах, я бы даже сказал, что это далеко не самый экстравагантный из ее капризов. Ей, как я понимаю, необходимо освободиться от опеки отца и в какой-то степени отстоять свои личные свободы перед будущим супругом. Софи всегда была такой, с детства. Боюсь, господину Вильдерхаусу это тоже известно, но, к счастью, он любит ее все равно, за что я благодарен Богу! Тем не менее, дорогой Ханс, я не могу не спрашивать себя, до какой степени уместно, чтобы молодая девушка накануне свадьбы трудилась в столь… назовем это «тесном сотрудничестве» с вами, холостым мужчиной. Еще раз подчеркну, что ничего не имею против вас лично, как раз наоборот, и хотел бы верить, умоляю вас меня поправить, если это не так, что между нами сложились дружеские отношения, или я ошибаюсь? я рад, что угадал. Для меня большое облегчение признаться вам в этом, потому что я, как вы понимаете, страдаю и как отец, и как ваш друг. Вы сами-то что об этом думаете, дорогой юноша?

Коньяк становился слишком вязким.

Ноги, приказала Софи, ноги тоже. Ханс ненавидел свои ноги. Софи их обожала. Обожала его шершавые пятки, чуть-чуть квадратные пальцы. Давай, снимай это, подгоняла она его, раздеваясь сама, и он подчинялся ей с возбуждением униженного человека, отбросившего последнюю стыдливость. Софи подняла руки и уронила очередной предмет туалета, продемонстрировав заросшие подмышки. Смущенный, счастливый, Ханс скатывал со ступни носок, словно фруктовую кожуру.

Вытянувшись на спине, он ждал, когда Софи завершит свои манипуляции — она любила тянуть время и подолгу его разглядывала, пока он, как ей казалось, находился в ее власти. Ей нравилось, когда он торопил ее, звал, упрашивал. И не потому, что она не разделяла его нетерпения, а потому, что находила во всем этом грубую симметрию, равновесное напряжение между ее обладанием им и его обладанием ею. Улегшись на бок, она принялась изучать его мошонку. Плотную, пятнистую, в крупных порах и темных морщинах. Эти борозды и линии напомнили ей географическую карту с нанесенной на нее системой рек и дорог, с возвышенностями и долинами. Она представляла себе, что путешествует по этой похожей на земной рельеф человеческой коже. Затем она приблизила к ней губы, закрыла глаза и принялась ее лизать, увлажняя отметины, смягчая складки. И так, постепенно, добралась до анального канала. Заострив язык, она замерла. Подняла глаза на Ханса. Он молча кивнул и закрыл лицо локтем. Софи приподняла его ноги, они оказались не такими уж тяжелыми или просто подчинились ей, несмотря на оторопь своего хозяина. Ханс боялся, что Софи поранит его ногтями, но искоса заметил, что она придвинула к себе умывальник и намочила руки. Сначала было обследование, потом поиски. Прощупывание мягких тканей и волос вокруг впадины. Увлажнение пальца, смазка. Затем она раздвинула его плоть.

Софи нравилось наблюдать, как перекатываются мускулы на его спине, пока он трудился над ней, как будто карабкаясь в крутую гору. Ей нравилось ощущать его вес, смесь опеки и агрессии, свободы и прерывистого дыхания. Она следила за тем, как под кожей его спины напрягаются, сокращаются и расслабляются мышцы. И, почувствовав близость обрыва, подалась вперед и вцепилась в его опирающиеся по обе ее стороны руки, пульсирующие, затвердевшие, с трудом удерживающие равновесие. Она вцепилась в них, как, падая, вцепляются в перила, затем нашла точку опоры и попыталась их подкосить, опробуя для этого каждый мускул, и вдруг задохнулась от смеха, сама не зная почему. Попав на американские горки смеха, она проделала по ним весь путь в поисках конца, который стал бы началом. Ханс напрягся, сдержал семяизвержение и закрыл глаза: в темноте он четко различал лучи света, закручивающиеся в спирали, петли внутри петель, похожие на чьи-то отпечатки пальцев, оставшиеся на изнанке век.

Софи сгруппировалась и перекатилась веретеном: теперь, оказавшись над Хансом, стреножив его нетерпение, она откидывалась назад и представляла себе, что это она проникает в него его же пенисом. Этот орган уже не принадлежал ни ему, ни ей, став чем-то вроде соединительного звена. Она уперлась Хансу в грудь, почувствовала, что входит в реку, взмахнула руками, нырнула, поплыла. Лежа внизу, задыхающийся, распаленный Ханс видел, как она извивается, создавая угрозу всей деревянной конструкции кровати. Он подумал, что скрип слышен, наверно, даже внизу. Подумал, что господин Цайт может догадаться. Подумал, что госпожа Цайт сейчас, возможно, поднимается наверх. Подумал, что, возможно, Лиза идет сейчас по коридору. Подумал, что хоть это и неразумно, но ему все равно. Мысли его пресеклись, словно от удара хлыста, и Софи увлекла его за собой. Ханс бессмысленно зашарил руками, позволил себе отключиться, нащупал ее грудь. Они летели под откос, сцепившись в одно целое.

Она стояла перед умывальником и, что-то напевая, приводила себя в порядок. Вымыв ноги, ополоснула подмышки, сбрызнула ароматической водой щеки и грудь. Попросила Ханса помочь ей зашнуровать корсет. Заодно он смахнул с ее спины несколько прилипших лобковых волосков. Софи надела юбку, аккуратно расправила кринолин. Поглядывая в зеркальце, привела в порядок прическу и лицо. Проделав все эти быстрые, умелые манипуляции, она обернулась и вопросительно взглянула на Ханса, за какие-то десять минут вновь превратившись в барышню Готлиб.

Подсев к письменному столу, она закинула ногу на ногу и рассеянно спросила: Проверим понедельничные переводы или двинемся дальше?

С кипением июля, распаренной кожей и утомленными веерами пришла в Вандернбург летняя пора. Зажиточные семейства отправлялись на курорты и в загородные поместья на берегах Нульте. Молодые люди предпочитали путешествия к Рейну, в Бонн и Кельн, соблазненные их ночной жизнью. Наступила летняя пора, но город покидали далеко не все: большинство жителей осталось дома и проводило дни в тени городских дворов. Некоторые семьи развлекали себя тем, что регулярно выезжали на загородные прогулки, тесно набившись в экипаж, но не ропща: ведь солнце стояло в зените! Ремесленники прерывали свои труды, запирали двери на замок и отправлялись спать, предварительно задраив все окна. Дети собирались в парках и на площадях и наслаждались нежданной свободой, которая сейчас казалась им вечной.

Ближе к югу, на огороженных пастбищах, пастухи лениво приглядывали за стадами. Стриженые овцы бродили в легкой меланхолии, чувствуя себя то ли обманутыми, то ли опозоренными. Течные самки надрывно блеяли и привлекали бойких племенных баранов, выделяя густую, как сам летний воздух, субстанцию. Кастрированные самцы, потолще и посонливее, безучастно наблюдали за их совокуплениями. К западу от пастбищ одиноким пароходом дымилась текстильная фабрика. В ее недрах Ламберг, стоя на платформе, потел в три ручья, закрывал пылавшие глаза и непрерывно, как молитву, твердил себе напоминание о неделе августовского отдыха. А за фабричными стенами, в окрестных пшеничных полях, крестьяне потихоньку начинали готовиться к будущему севу, к вкрадчивому приближению осени, угроза которой пока еще казалась весьма туманной.

А шарманщик? Шарманщик обмахивал себя старыми газетами, плескался в реке и дул Францу в уши.

Господин Готлиб все дольше просиживал в своем кабинете. Распорядившись, чтоб никто его не беспокоил, он снова и снова проверял счета. В то утро Софи обратила внимание на его рубашку, странно напоминавшую ту, что была на нем вчера, и на его лицо давно не спавшего человека. Они молча завтракали под звук собственных движущихся челюстей, звяканье столовых приборов и хруст гренок, но наконец господин Готлиб отставил в сторону чашку, откашлялся и сказал: Доченька, я тут думал… думал о нашем летнем отдыхе и решил, что, одним словом, зачем нам каждый год одно и то же? то есть я хочу сказать, ведь в городе не так уж плохо, верно? в этом году не слишком жарко, и тебе, похоже, здесь хорошо, да и курорты вдруг, на ровном месте, взвинтили цены до небес. Дело не в том, что мы не можем себе этого позволить, но такая беспардонность меня немного злит: по какому праву они каждый год удваивают цены? определенно это уже ни в какие ворота не лезет. А как же наш загородный дом, отец? спросила Софи. Господин Готлиб изобразил такое удивление, словно ему напомнили о чем-то давешнем и позабытом. Помолчав, он сказал: А! разве я тебе не говорил? а мне казалось, говорил. Одним словом, дело в том, что уже несколько месяцев назад я его продал. Что ты так на меня смотришь? что в этом удивительного? просто подвернулось выгодное предложение, и я подумал, что, поскольку ты выходишь замуж и мы не собрали достойного приданого, я имею в виду суммы, соответствующей такому грандиозному событию, понимаешь? кроме того, я хотел…

(Господин Готлиб продолжал объяснять, но Софи больше его не слушала. Сейчас она думала лишь об одном: что сможет провести все лето с Хансом. Все лето! Она об этом не упоминала, но в душе уже несколько недель боялась, что отец вот-вот объявит дату их обычного августовского отъезда. И теперь была вне себя от радости и счастья. Вот это новость! Ей не терпелось рассказать об этом Хансу, немедленно написать ему письмо!)

…Вот я и говорю, моя милая, заключил господин Готлиб, что мы проведем прекрасное лето, и это решение я принял из лучших побуждений, ради твоей свадьбы и твоего будущего. Хотя, повторяю, если ты настроилась куда-то ехать, мы могли бы прикинуть как. Нет! ни в коем случае! прервала его Софи, тут даже нечего обсуждать, отец. Конечно, лгать не буду, немного жаль, что мы никуда не поедем. Но гораздо важнее, что вы все тщательно продумали, а я безоговорочно доверяю вашему решению и полагаюсь на вас, как всегда и во всем. Доченька, засомневался господин Готлиб, ты уверена? Абсолютно, кивнула она со стоическим выражением лица. Софи, дорогая, обрадовался господин Готлиб, я знал, что ты меня поймешь! иди сюда, поцелуй отца, иди же, сокровище! сокровище мое!

Сокровище, сокровище мое, ты не поверишь! я так счастлива…

Софи отложила письмо, убедилась, что дверь плотно закрыта, и снова растянулась на оранжевом стеганом одеяле.

…по правде говоря, прошлым летом я кое-что заметила: когда мы ехали отдыхать, нам всю дорогу пришлось сидеть спиной к лошадям. Раньше такого никогда не было. Отец сказал, что не смог достать других мест, но мне это показалось странным, и по дороге я заметила множество полупустых экипажей. Отец все-гда чего-то недоговаривает, и весь дом живет как на пороховой бочке. Впрочем, какая разница? я счастлива! Я остаюсь, любимый, чтобы переводить для нас двоих. А если нам повезет, еще хоть чуточку повезет, то Руди скоро уедет отдыхать, и все станет проще, атоrе d’estate, estate d’amore[100]…

Эльза постучала в дверь кабинета так робко, что ей пришлось стучать еще трижды, прежде чем господин Готлиб оторвал взгляд от портрета бледной молодой дамы, прочистил горло и отозвался. За все те годы, что Эльза прожила в его доме, господин Готлиб вызывал ее в свой кабинет всего только раз. Впервые это случилось, когда отвечавшая за уборку служанка Глэдис пригрозила уходом, если не полу-чит ежемесячного выходного дня.

Прошу тебя, милочка, заходи, сказал господин Готлиб, подливая себе коньяку, как твои дела? все ли в порядке? работы много? ну-ну, я рад. Дело вот в чем: ты, конечно, знаешь, что я очень ценю твою смекалку и обязательность, без тебя этот дом превратился бы в форменный кошмар! словом, я всегда знал, что могу на тебя положиться, рассчитывать на твою помощь, не так ли, дорогуша? вот и хоро-шо, отлично. Ты, верно, спрашиваешь себя, почему я вызвал не Бертольда, но дело в том, что с таким… с этим вопросом я не могу к нему обратиться, поскольку речь идет о Софи, то есть дело деликатное, и, конечно, я не хотел бы, чтобы наш разговор, особенно накануне свадьбы, просочился за стены моего кабинета, Софи, кстати, тоже ни слова! ты ведь знаешь ее характер, как с ней тяжело, когда она чем-то недовольна, ты меня понимаешь? Ну вот и хорошо. Видишь ли, речь пойдет о прогулках и экскурсиях, на которые ты с ней ездишь, о ее… скажем так, рабочих свиданиях с господином Хансом. Поскольку ты всегда состоишь при них, я хотел тебя спросить, не случалось ли такого, чтобы они, одним словом, не замечала ли ты хоть раз чего-нибудь? ну, хоть случайно! и не делай такого строгого лица, моя милочка, это не допрос, расслабься и не нервничай, мы ведь просто беседуем, верно? я представляю себе это именно так: должен же хозяин дома иногда интересоваться тем, что в доме происходит? речь только об этом! Да, конечно, дорогуша, я совершенно не сомневаюсь, что, если бы ты что-то заметила… Но иногда люди болтают, понимаешь? и их болтовня может дойти до… Нет! конечно, наше имя выше всяких подозрений, об этом ты можешь мне не напоминать, я только прошу тебя, Эльза, и, если хочешь, считай мои слова дружеским наставлением, удвоить свое внимание и бдительность в… Именно, именно так. Значит, мы поняли друг друга.

Как только Эльза появилась на кухне, Бертольд бросился к ней с расспросами, желая разузнать, что говорил ей господин Готлиб. Ничего особенного, ответила она. Не морочь мне голову! возмутился Бертольд, хватая горничную за руку, я что, по-твоему, дурак? А это тебе виднее, отрезала Эльза, отнимая руку, и ежели не веришь, так и не спрашивай. Ага, конечно! прошу меня покорнейше простить! воскликнул он, госпожа Эльза не желает, чтобы ей докучали! а то вдруг ее прогулочки и поездочки за город резко оборвутся! Что уж точно скоро оборвется, ответила она, так это мое терпение, оставь меня в покое, Бертольд, мне пора идти за покупками. Нет, но что же это такое! воскликнул он, оборачиваясь к кухарке Петре, ты слыхала? что ты на это скажешь? разве справедливо, что она то и дело таскается на прогулки с госпожой Готлиб, а мы с тобой целыми днями торчим здесь? Петра мрачно посмотрела на него через мраморный стол, стоявший напротив пяти колокольчиков для вызова прислуги, проведенных из пяти разных комнат, на секунду прервала нарезку помидоров и сказала: Мне все равно, чем тут занимаются другие, у меня здесь не дом, а работа. Так-то оно так, Петра! не унимался Бертольд, но ведь это несправедливо! Справедливого во всем этом, фыркнула Петра, рассекая помидор пополам, только то, что моей дочке не нужно зарабатывать на жизнь чисткой картошки.

Бертольд и Эльза продолжали переругиваться и на лестнице. Объясни, к чему такая скрытность? допытывался он, ты что? мне уже не веришь? Верю, иронично улыбнулась она, точно так же, как ты веришь мне. Но Эльзонька, красавица, зашептал он, разве ты забыла, как мы вместе проводили целые ночи напролет? что случилось? неужто мы и поговорить уже не можем? Ничего я не забыла, ответила она, именно поэтому, потому что хорошо тебя знаю, и не хочу никаких разговоров. А приятны ли твои воспоминания? зашептал Бертольд, обнимая ее за талию. Не хуже и не лучше других, сказала она, высвобождаясь. Шлюха! рявкнул он. Лакей! парировала она. Я? лакей? разъярился Бертольд, это ты называешь меня лакеем? да ты сама только и делаешь, что угождаешь своей хозяйке! шагу не можешь сту-пить без ее соизволения! Ошибаешься, ответила Эльза, останавливаясь перед входной дверью, ты ничего не понимаешь в том, что говоришь, и, как всегда, ошибаешься. Нет, бушевал он, не ошибаюсь: вместо того чтобы проявлять преданность господину Готлибу, ты идешь на поводу у своей подружки, да только платит-то нам не она. Мне платят за то, что я ей прислуживаю, сказала Эльза, и госпожа Готлиб мне вовсе не подруга и никогда подругой не будет. Тогда почему же ты ей потакаешь? возмутился Бертольд, зачем провожаешь ее на постоялый двор, хотя тебе прекрасно известно, что эти визиты могут задеть честь Вильдерхаусов, и тогда мы все останемся на улице! Эльза, что ты делаешь на постоялом дворе? почему не хочешь говорить, что тебе сказал господин Готлиб? А! рассмеялась она, оказывается, теперь тебя беспокоит честь Вильдерхаусов! вижу, вижу, куда завела тебя твоя преданность! но на что ты рассчитываешь, олух? что они предложат тебе место мажордома? карету пожалуют? Я коплю деньги, огрызнулся он, что в этом плохого? Плохого ничего, ответила она, я тоже коплю. Послушай, Эльза, не отставал Бертольд, пойми меня, мне нужно больше денег, и, если эта свадьба расстроится, клянусь тебе, я уйду, потому что я ищу лучшей доли, хочу открыть собственный магазин, например. Отлично тебя понимаю, сказала она, это ты никак не поймешь, что я тоже хочу двигаться дальше, иметь собственную жизнь, выйти замуж. Так ты для этого копишь деньги? спросил он, и его глаза сощурились, а шрам растянулся. Может, для этого, а может, и нет, ответила Эльза и толкнула входную дверь. За кого? за кого? крикнул он. Ни за кого, ответила она и вышла. Эльза! ну Эльза! закричал Бертольд, видя, что она уходит, подожди! иди сюда! ты никогда мне ничего не рассказываешь! Ты шлюха, хуже шлюхи! Если хочешь знать, я тоже никогда не вспоминаю наши ночи!

Ризничий застал отца Пигхерцога за поглощением холодной куриной ножки и остатков обрядового вина. Отец мой, забеспокоился ризничий, уже почти время! Да-да, ответил священник, не прекращая жевать, иду-иду. Отец мой, простите, смутился ризничий, но разве не надлежит нам воздерживаться от пищи? Ох! облизнулся отец Пигхерцог, долго тебе еще постигать доктрину! Скажи мне, разве не из рук самого Иисуса Христа приняли причастие апостолы после плотного обеда? разве не поели они досыта? ты полагаешь, что чистота духа зависит от какого-то лишнего съеденного куска? и разве не заключается тело Христово в хлебе любой агапы? Ризничий сконфуженно извинился и начал раскладывать стихарь и накидку. Подожди, сын мой, сказал отец Пигхерцог, подойди, пожалуйста, и омой мне руки.

Госпожа Питцин склонилась к решетке исповедальни, прильнув к ней губами. Четки отделились от ее декольте и стукнулись о перегородку, как игральные кости.

Преподобный отец мой, прошелестела она, как хорошо, что вы меня приняли! благодарю вас всем сердцем, я уже много дней не исповедовалась, а мне необходимо причаститься: завтра, сейчас, как можно скорее! Дочь моя, послышался голос отца Пигхерцога с другой стороны решетки, но ведь я не единственный, кто может тебя исповедать, коль у тебя такая спешка, ведь есть еще отец Клейст или. Нет, отец мой, об этом и речи быть не может! перебила его госпожа Питцин. Ну что же, хорошо, дочь моя, сказал священник, стараясь не выдать голосом, что доволен, я тебя слушаю.

Госпожа Питцин исповедовалась целых двадцать минут, то и дело всхлипывая и прижимая веер к губам. Отец Пигхерцог молчал, но иногда было слышно, как скрипит под ним лавка и как он немного хрипло дышит. Когда госпожа Питцин закончила, он глубоко вздохнул и произнес: Вижу, дочь моя, сколь велики твои страдания. Конечно, ты поступаешь правильно, исповедуясь с таким рвением, так что успокой свою душу. Но впадать в крайности тоже ни к чему. Всегда предпочтительнее оставить место для покаяния, разбередить чувство вины и посвятить свои слезы Христу (так я и сделаю, так и сделаю, так и сделаю, виновато кивала госпожа Питцин). Отпускаю тебе грехи твои, дочь моя, но с учетом моих слов, а также с десятикратным прочтением «Отче наш» и шестикратным — «Ave Maria» (да будет так, да будет так, да будет так, кивала она). А теперь послушай, есть еще одно дело, которое я хотел бы с тобой обсудить (я вся внимание, отец мой!), речь идет о твоей несколько… несколько нескромной одежде, дочь моя, которую ты стала носить вместо полагающегося тебе полутраура (отец мой, возразила госпожа Питцин, поддергивая декольте, но мой муж умер больше пяти лет назад!), больше пяти, это верно, но что такое пять лет, дочь моя? что они в сравнении со всей твоей супружеской жизнью? что они в сравнении с вечной жизнью, которую вкушает теперь твой супруг? пять лет, говоришь? но разве не постоянно присутствует смерть в нашей жизни? (вы правы, вы правы, вы правы, но умоляю вас, поймите: хотя это может показаться фривольностью, но наряды служат мне утешением, одним из немногих способов отвлечься хотя бы на то время, когда я покупаю ткань, выбираю цвет, фасон, но это нисколько не уводит меня от траура, отец мой, напротив, если бы не постоянное его присутствие в моей жизни, я не нуждалась бы в таких пустяках), понимаю тебя, дочь моя, но сказать, что одобряю, не могу, ибо твои наряды, они, они… (скажите, отец мой, при всем почтении к вашему священному сану, не хотелось ли вам когда-нибудь примерить другую одежду? костюм какой- нибудь? сюртук?), мне? никогда, дочь моя! Что за идея! Я принял сан совсем юнцом и с тех пор прекрасно чувствую себя в своем смиренном одеянии.

Видя, как мается госпожа Питцин, отец Пигхерцог счел возможным причастить ее сразу, не дожидаясь мессы. Он послал за служкой и попросил его приготовить алтарь.

…в той же мере, в какой ее готовность к раскаянию еще не перешла в готовность к затворничеству. Когда я обратил внимание упомянутой госпожи А. Х. Питцин на нескромность ее туалетов, она выказала изрядную строптивость, что лишний раз подтверждает наши неутешительные предположения. В иных обстоятельствах следовало бы добиться, чтобы она прекратила чтение кощунственных историй о тамплиерах и посвятила себя изуче-нию священных текстов. Удвоить усилия в этом направлении.

…истово целуя Ваши руки и будучи преданнейшим слугою Вашим, перехожу последним пунктом к квартальному отчету Вашему Высокопреподобию об использовании земель, переданных нашей СМЦ в концессию. После тщательного изучения основных тенденций второго квартала мы вынуждены с некоторым прискорбием констатировать, что повышательная тенденция во взносах, возникшая в дни Святой Пасхи, не удержалась на том же уровне в последующие весенние дни. Но я говорю «с некоторым», поскольку рад сообщить Вашему Высокопреподобию, что благодаря милости всевидящего Господа нашего и, ххххх возможно, в ничтожнейшей степени благодаря нашему скромному и самоотверженному труду, даже несмотря на необходимость покрывать уже известные Вашему Высокопреподобию недоборы, средний уровень церковных приношений достиг почти 10 грошей за каждую воскресную мессу, благодаря чему до полуталера, то есть до суммы, с которой мы закончили прошлый отчетный период, нам недостает лишь двух грошей.

Что мы переводим сегодня? спросила, одеваясь, Софи. Ah, mademoiselle Gottlieb, ответил Ханс, застегивая рубашку, nous avons des bonnes choses aujourd’hui![101], но прежде я хотел тебе кое-что показать, иди сюда и взгляни.

Ханс присел перед сундуком. Порывшись в его недрах, он протянул Софи несколько старых номеров журналов «Frankreich» и «Deutschland». Где ты их взял? удивленно спросила она. Честно? улыбнулся он, в публичной библиотеке. Что? воскликнула Софи, но ты же их не! Да, я их украл, признался Ханс, знаю, это нехорошо, но у меня не было другого выхода. Ханс! укоризненно сказала она. Их все равно никто не читал, объяснил он, притягивая ее к себе, наоборот, теперь на них только косо смотрят, ведь они посвящены французско-немецкому диалогу! я очень удивился, когда их нашел, так что смею тебя заверить: в ближайшие пятьдесят лет их точно никто не хватится. Вор, промурлыкала Софи, позволяя ему себя обнять. Не вор, крепко стиснул ее в объятиях Ханс, а собиратель!

Они закружились по комнате, и Софи остановилась точнехонько над раскрытым сундуком. Украдкой, насколько смогла, она заглянула внутрь: какие-то тетради, вещицы неизвестного назначения, множество разрозненных листков, стопки книг непривычных расцветок в странных, никогда невиданных ею переплетах. Едва Ханс отвернулся, чтобы налить себе воды, Софи стала рыться в этих книгах. А это? спросила она, показывая ему одну из них. Это? обернулся он, это «Кромвель» Виктора Гюго. Вижу, воскликнула она, но где ты ее взял? А! отмахнулся Ханс, мне прислали ее по почте, а что? Ничего, удивленно сказала она, просто в справке к изданию написано: «Париж, Амбруаз Дюпон…» Да-да, торопливо пробормотал он, забирая у нее из рук книгу, книга только что вышла, и в ней очень интересное вступление, мне прислал ее Брокгауз, возможно, в следующем году ее переведут. Приступим к работе, дорогая? уже поздно.

Они сели за письменный стол друг напротив друга, каждый со своим пером и чернильницей. Им предстояло отобрать несколько стихотворений современных французских поэтов. Они передавали друг другу книги и журналы (отдельные экземпляры «Le Conservateur Littéraire», «Globe», «Annales», «La Minerve») и отмечали в длинном списке имена тех авторов, которые показались им наиболее интересными. Этот молодой человек, прокомментировала Софи, отчеркивая пролог к «Новым одам»[102], по-своему прав: нет смысла делить авторов на классиков и романтиков; к примеру, как охарактеризовать Гёте? весьма романтичный классик? так, что ли? или взять самого Гюго, который среди классиков выглядит романтиком; что ты об этом думаешь? Я согласен, ответил он, и думаю, что романтики — это просто необузданные классики. Что меня огорчает в таких еще молодых Гюго и в том, другом, Ламартине, так это их рьяный монархизм и христианство, словно Шатобриан стал для них чем-то вроде эпидемии! Это правда! засмеялась Софи, и чем больше они витийствуют, тем более праведным представляется им избранный путь. А Гюго совсем неплох, верно? воскликнул Ханс, перелистывая книгу, он кажется мне более одаренным, чем остальные, хотя есть в нем что-то, как бы это сказать, что-то раздражающее, согласись! Его стихи звучат так, сказала Софи, словно он чересчур серьезно к себе относится. Точно! кивнул Ханс, но он сын наполеоновского генерала и привык величать себя виконтом, так что можешь себе представить, сколько там намешано grandeur perdue[103] и всяческих причитаний. Знаешь? сказала она, мне кажется, что именно поэтому французская поэзия звучит сейчас слегка надрывно: чувствуется, что она родилась по возвращении из империи. Эту мысль нужно записать! сказал Ханс, щекоча ее плечо другим концом пера.

Они остановили свой выбор на Гюго, Виньи, Ламартине и, по настоянию Ханса, на молодом, почти неиздаваемом поэте Жераре де Нервале. Ханс решил, что они оба переведут по два поэта, после чего смогут отредактировать друг друга. Софи предложила зачитывать каждый черновик перевода вслух, чтобы услышать, как звучит новый текст.

Ханс выпрямил спину, отложил перо и вздохнул: мне положительно нравится этот Нерваль, он пишет, словно в полусне. Кстати, Нерваль отлично владеет немецким и проводит жизнь в путешествиях, ты знала, что он переводчик? недавно опубликовали его перевод «Фауста», и Гёте написал, что французский вариант драмы превзошел оригинал. Стихотворения, которое я хочу тебе прочитать, в нашей книжке нет, я выискал его в последнем номере «La Muse Parisienne», и оно нравится мне больше всех:

Почтовая станция

Остановка в пути. Разомнемся немного.

Меж домов в неизвестность ныряет дорога.

От ухабов и рытвин все тело болит,

И мельканье в глазах, и в ушах стук копыт.

Неожиданно луг, пятна света и тени,

Влажный воздух и запах цветущей сирени,

Тополя и лозняк, бормотанье реки, —

Позабыты и грохот, и пыль, и толчки.

Дышим сеном до одури — свежим, зеленым,

И врастяжку лежим под большим небосклоном.

Жизнь играет — так было и будет всегда…

Но увы! Нас зовут: «В дилижанс, господа!»[104]

Очень подходящее для тебя, задумчиво кивнула она, очень. Вопрос только в том, кучер ли кричит эти слова в конце? Или они послышались страннику, потому что такова его судьба и ему не суждено остаться в том тихом уголке, где он был настолько счастлив? Софи снова склонилась над своим переводом. Через некоторое время она ногой коснулась ноги Ханса. Готово! объявила она, я перевела, и, честно говоря, стихотворение Гюго меня очаровало. Прочту только первые три строфы, потому что пока только ими и довольна:

Желание

Будь я листком, что может мчаться,

Гонимый свежим ветерком,

Иль на волнах легко качаться,

Теченьем в дальний край влеком, —

Навек бы с веткой я простился,

Хотя мороз еще далек,

И в путь неведомый пустился

С ручьем иль с ветром на восток.

Поток, по скатам гор гремящий,

Ущелья сумрачный провал

И глушь непроходимой чащи

Бесстрашно я бы миновал[105].

Поздравляю, сказал Ханс, однако твой листок, я вижу, тоже не желает оставаться на месте! Да, кивнула Софи, но есть большая разница между ним и твоим странником: этот листок несвободен, он привязан к месту рождения и лишь мечтает сбежать, пока не увял.

Они поработали еще над двумя стихотворениями и ближе к шести сделали перерыв. Было решено, что черновики они отредактируют на следующий день, а Ламартином и Виньи займутся на следующей неделе. После чего Ханс подошел к сундуку, достал из него две книги в темных переплетах и с лукавым видом протянул их Софи. Она прочла имена: Théophile de Viau, Saint Amant, Saint Evremond. Уж не…? удивилась она. Они, да! кивнул Ханс, старые французские либертины! И мы будем их переводить? спросила Софи. Да, будем, подтвердил Ханс. Разве они не запрещены? удивилась Софи. Запрещены, улыбнулся Ханс, но мы проделаем незамысловатый трюк. Поскольку в официальном цензурном списке они фигурируют под своими псевдонимами, я уговорил Брокгауза опубликовать тексты Сент-Амана и Сент-Эвремона под их подлинными именами: Марк-Антуан Жирар и Шарль Марготель. Мы отведем им какую-нибудь безобидную рубрику, например «Дивертисменты» или что-нибудь в этом роде. Наши цензоры настолько дремучи, что ничего не заметят. А если случайно догадаются, мы отговоримся тем, что нам и в голову не пришло заподозрить в этих двух господах со столь неприметными фамилиями аж самих либертинов. С де Вио такой номер не пройдет, поскольку он никогда не брал себе псевдонима, но, раз его «Непристойные куплеты» еще двести лет назад публиковались анонимно, оставим их анонимными, и дело с концом. Не знаю, получится ли у нас что-нибудь, но отвечать нам уж точно не придется. Издательство к таким ситуациям привыкло и как-нибудь выкрутится. Я очень хочу перевести их стихи, ведь они поспособствовали Французской революции в не меньшей степени, чем Вольтер, Монтескье и Руссо. Ты только послушай:

О Воскрешении

Настал счастливый день, коль верить этой притче,

Когда Господь во всем своем величье

Попрал и собственную смерть, и силы ада,

Однако верят в это простаки наивнейшего склада!

Все видели, как он взошел на крест,

Но кто же видел, как Господь воскрес?

Какой же бестия твой де Вио, засмеялась Софи, отец Пигхерцог был бы в восторге! А дальше, пояснил Ханс, он берет серьезный тон:

Тогда о чем же столько шума и трезвона?

Раз в воскресении мертвых нет резона,

То получается, друг мой, как ни крути:

Душе от смерти, как и телу, не уйти.

Софи села Хансу на колени. Послушай, либертин, сказала она, накрывая его ноги юбкой, может быть, нам лучше оставить поэзию до завтра и чем-нибудь развлечь наши бренные тела?

С этим нужно что-то делать, говорила Эльза, покачивая выглядывающей из-под юбки ногой. Дверь «Развеселой таверны» заскрипела, и Альваро обернулся взглянуть на вошедших. Хотя встретить знакомых в таком месте было трудно, он все равно сидел как на иголках, поскольку очень редко позволял себе встречи с Эльзой на людях. Говорю тебе, с этим нужно что-то делать, повторила она, я не могу больше терпеть ни эту жизнь, ни этот дом: барышня Софи вынуждает меня чуть ли не ежедневно покрывать ее выходки, слабоумного Бертольда я уже просто не могу выносить, а господин Готлиб пьет с каждым днем все больше (Эльза, дорогая, возразил Альваро, твое положение в доме Готлибов не так уж прискорбно, уверяю тебя, я знаю дома, где), глупости! служанка она и есть служанка! ты что, не понимаешь? (ну почему же не понимаю! воскликнул он, но я хотел тебе напомнить, что у Готлибов ты получаешь достойное жалованье и), достойное? а это что значит? по чьим это меркам? (ну хорошо, хорошо, понизил голос Альваро, извини, я просто хотел сказать, что Готлибы относятся к тебе уважительно, ведь так?), уважительно! не смеши меня! а знаешь, кстати, как я научилась читать? знаешь? я тебе расскажу! Прежде чем попасть в услужение к Готлибам, я, по настоянию матери, работала в семье Сайтемберг, слыхал про таких? да, они самые. Короче, возможно, ты удивишься, но в четырнадцать лет я научилась читать благодаря любовным письмам Силке Сайтемберг. Госпожа Силке велела мне прятать под моим матрасом письма ее любовника, поскольку знала, что это единственное место, куда ее батюшка не полезет с обыском. Так вот, мой дорогой, я научилась бегло читать, но не только: еще я поняла, что мы, слуги, живем господскими объедками, растем на том, что они выбрасывают на помойку, поэтому нам нужно хвататься за любую возможность, как ухватилась я за письма госпожи Силке, когда читала их по ночам, переписывала каждое слово, а потом использовала эти записки для изучения грамматики по книге, которую украла из библиотеки тех же Сайтембергов.

Постой-ка! перебил ее Альваро, а письма госпожи Софи ты тоже читаешь? Эльза потупила взгляд и взболтала полуостывший кофе. Эльза, не отступал Альваро, ответь: читаешь? Ну предположим, сдалась Эльза, но никогда никому их не показываю, клянусь! и читаю только из любопытства, по привычке (Эльза, деточка моя, сказал он, беря ее руку, но ведь это нехорошо, ты же знаешь), да мало ли мы делаем такого, о чем прекрасно знаем, что нехорошо? послушай, Альваро, я веду себя точно так же, как они: пользуюсь своим положением на полную катушку. Вспомни письма госпожи Силке! если бы я была скромницей, как ты, вероятно, мне бы посоветовал, то теперь не умела бы толком читать (это верно, согласился Альваро, но я пытаюсь тебе объяснить, что Софи тебя ценит, трудно будет найти другое такое место), да я и не собираюсь ни в какое другое место, чтобы заниматься тем же самым! и, ради бога, не путай! ты уже давно не в том возрасте, когда наивность еще простительна: госпожа Готлиб со мной любезна, я не жалуюсь на ее обхождение, но мне было бы гораздо спокойней, если бы она не изображала из себя мою подругу, потому что мы с ней не подруги. Я горничная. Прислуживаю ей. Обихаживаю ее. Помогаю одеваться. Выслушиваю ее излияния. Что еще от меня требуется? воспылать к ней любовью? (однако ты сурова, заметил Альваро), но не с тобой (нет? улыбнулся он), нет. Мне так хотелось бы жить рядом с тобой, начать все заново (но зачем так торопиться, Эльза?), время торопит! и у тебя, дорогой, прости уж мне мои слова, его еще меньше, чем у меня (если я кажусь тебе таким старым, то что же ты во мне нашла?), а мне нравятся такие, как ты! старики.

Эльза допила кофе. А что, если нам уехать? предложила она, отправиться в путешествие? Не смотри на меня так, я же не говорю, что насовсем, просто попутешествовать, съездить в Англию, я там никогда не была (но это невозможно, пробормотал он, отбирая у нее руку, поверь, по крайней мере, сейчас это невозможно), почему? объясни почему? ответь мне честно, я прошу: тебе стыдно любить служанку, так, что ли? так? (ну конечно не так, Эльза, отмахнулся он и вернул руку на прежнее место, что ты выдумала!), тогда почему? почему мы не можем появляться на людях? от кого мы прячемся? (а сейчас? он кивнул головой в сторону зала, сейчас мы разве не на людях?), полноте! ты отлично знаешь, что твои богатые дружки никогда в эту таверну не ходят (ну что ты! ну о чем ты толкуешь? хочешь, в следующий раз мы увидимся в «Центральной» или в «Европе»? где тебе больше по душе? потому что мне совершенно все равно, хочешь?), нет, дорогой мой, я не хочу встречаться с тобой ни в другой таверне, ни в любом другом месте, я хочу быть свободной, ни от кого не прятаться и уйти наконец из этого дома, вот чего я хочу. Хочу заниматься чем-то другим. Молодость моя почти прошла (по мне, ты только молодеешь. И хорошеешь). Не подлизывайся! Бога ради, не подлизывайся!

Расскажи мне, попросила она, не отнимая руку, которую он собрался поцеловать, Англия, она какая? (большая, вздохнул Альваро, и непростая), а мне как раз хотелось бы непростой жизни! А еще, я теперь учу английский. Серьезно! Что ты смеешься, дурачок! не веришь? неужто не… don’t you… no… believe me not? и знай, что… know you now that I… что я не собираюсь прожить так весь остаток жизни! like this, правильно? being a… (a maid, улыбнулся Альваро, это называется maid, Эльза! ушам своим не верю!), а ты поверь, дурачок, значит, maid? пусть будет maid, одним словом, дорогой dear, свыкнись с этой мыслью, я не понимаю, чему тут удивляться. Коли ты научился говорить по-немецки, то почему бы мне не научиться говорить по-английски или даже по-испански (конечно, ты научишься, от тебя всего можно ожидать! и мне это определенно нравится, Эльза), правда? тогда… mucho bien![106], потому что я видела у хозяев учебник испанского, и через несколько месяцев я буду давать тебе уроки твоего родного языка!

Эльза, сказал он, я тебя люблю, и ты это знаешь. Попробуй только не любить! проворчала она, касаясь носком туфли его щиколотки и демонстрируя часть лодыжки, обтянутой хлопчатобумажным чулком.

Лизина изящная, с бархатистым отливом рука держала карандаш напряженно и неуклюже. Карандаш дрожал и проворачивался вокруг своей оси в поисках нужного наклона и нажима. Ханс украдкой взглянул на свежее Лизино лицо: она хмурила брови, щурила глаза, прикусывала язык. Так увлечена, подумал Ханс, что даже не замечает моего присутствия: сейчас для нее существует только эта бесконечная строка, непослушный карандаш, два воспаленных глаза и напряженная рука. Все остальное исчезло. Его не переставала удивлять ее способность к концентрации. Буквально десять минут назад она бегала на рынок и обратно, торопливо мыла полы, что-то впопыхах зашивала и скоро снова будет заниматься тем же самым до глубокого вечера. Но сейчас, сидя за столом Ханса и уткнувшись в свою писанину, она была похожа на не покидавшую класс ученицу. Если учесть, как мало времени было у них для занятий (не более получаса два раза в неделю), успехи ее были впечатляющими. Она редко делала ошибки, а если какая-нибудь все-таки закрадывалась, нещадно себе выговаривала и придумывала разные мелкие кары, которые Ханс старался отменить. Если я еще раз ошибусь в этом глаголе, заявила Лиза на прошлой неделе, то прижгу себе руку свечой! чего я смогу добиться в жизни, если даже не умею спрягать сам глагол «добиться»! Ханс попробовал ее успокоить, объяснив, что глагол «добиться» ведет себя по-разному и что пока она безусловно вправе путаться в спряжениях разных времен. Лиза ответила, что это не оправдание, что сама она тоже ведет себя по-разному во время разных занятий, и результат поэтому выходит то такой, то эдакий, так что никаких причин, чтобы путаться, у нее нет.

Вспоминая этот разговор, Ханс отвлекся. А когда снова посмотрел в Лизину тетрадь, брови его поползли вверх: таблица глаголов в настоящем и прошедшем временах была закончена, а рядом с колонкой, отведенной для глагола делать, Лиза по доброй воле добавила колонку с глаголом добиться. Когда хочешь что-то сделать, сказала она, надо суметь этого добиться, верно?

В тот момент, когда Лиза с гордым старанием зачитывала продиктованные Хансом предложения в прошедшем и настоящем времени, снизу донесся грозный рык. Лиза выронила карандаш и в ужасе вскочила. Господин Цайт поднимался по лестнице, громко призывая дочь. Лиза захлопнула тетрадь, попрощалась с Хансом быстрым поцелуем в щеку (означавшим, что, скорее всего, не так уж она испугалась, подумал Ханс) и выскочила в коридор, чтобы укрыться в одной из пустующих комнат. Ханс прислушивался из-за закрытой двери: когда господин Цайт отыскал свою дочь, она сделала вид, будто меняет постель в комнате на втором этаже. Но этим он не удовлетворился, поскольку пришел туда в настоящей ярости.

Чертова девчонка! орал он, где ты это взяла? Лиза посмотрела на его руки и испуганно отступила: он тряс перед ней ее новенькой косметичкой. Где ты это взяла? повторил господин Цайт, когда у тебя и денег-то быть не должно?! Он схватил дочь за волосы и выволок в коридор.

Госпожа Питцин поворачивает за угол Стрельчатой улицы. Весь день она провела в церкви, предаваясь размышлениям. Вышло так, что ей пришлось припоздниться, и теперь она разыскивает экипаж. На Рыночной площади свободных экипажей нет, ей остается либо ждать, либо попытать счастье на северной стоянке. Когда колокола на площади бьют половину седьмого, госпожа Питцин начинает сомневаться. Она вспоминает о том, как долго пренебрегала материнскими обязанностями, как не любят ее дети обедать со служанкой. Она разворачивается и идет к северной стоянке, срезая путь по переулкам.

Добравшись до хозяйской половины, господин Цайт захлопывает дверь, отпускает дочь и хватает мешок. Глядя, как отец швыряет в него баночки и флаконы, Лиза начинает плакать. Господин Цайт надвигается на нее с поднятым кулаком. На какие шиши ты накупила этой дряни? орет он, уж не на сдачу ли от покупок? уж не своровала ли ты эти деньги? у собственной семьи? отвечай! неблагодарная тварь! так-то ты радуешь отца?

Ряженый слышит, что у него за спиной, в Шерстяном переулке, раздаются торопливые шаги госпожи Питцин. Еще не совсем стемнело, поэтому он не ждет ее, а идет вперед, сунув руки в карманы, не совершая подозрительных движений и даже ускоряя шаг, чтобы немного выиграть в расстоянии. До поворота в Господний переулок торопиться ни к чему.

Это немыслимо, надрывается господин Цайт, чтобы такая соплячка, такая пигалица, как ты, поливала себя духами! Вернешь матери все деньги, и чтобы я не видел в нашем доме ни единой склянки! Я тебе категорически запрещаю! Я не потерплю больше ослушания, ни разу, ни одного! Ясно тебе? Ясно?

Прижавшись спиной к углу здания в сумраке Господнего переулка и слившись с темнотой, он надвигает на нос шляпу, повязывает маску и проверяет свои инструменты. Каблуки стучат все ближе. Маска на его лице поднимается вверх от улыбки. Ему повезло. Из предосторожности он несколько недель не наведывался в эти переулки. Жандармы постоянно кружили по кварталу, он видел их, когда ходил мимо без маски. Как-то раз он даже поприветствовал их почтительным кивком. Но вот уже несколько дней, как полиция здесь не дежурит, и сегодня он снова явился в своем длинном черном пальто и черной шляпе с широкими полями. Но с каждым днем все меньше женщин ходит по этим переулкам после семи вечера.

Прикусив губу до крови, Лиза запирается в своей комнате. Она падает ничком на кровать, зарывает лицо в подушку и пытается заглушить жгучую боль в руках, в спине, в ягодицах. Ее всю корежит от попыток придушить рыдания, которых не дождутся от нее ни отец, ни мать. Нужно прекратить реветь, как девчонка, и научиться плакать, как истинная дама: без воплей, всхлипов и соплей, чтобы слезы просто струились вниз, как будто думаешь о чем-то другом. Пошарив руками по кровати, она нащупывает одну из своих старых тряпичных кукол. Лиза садится, подносит куклу к глазам и внимательно ее разглядывает. Вдруг она замечает, что шов между кукольной рукой и туловищем лопнул.

Первое, что она видит, повернув за угол — лезвие ножа. На секунду госпожа Питцин забывает вскрикнуть, завороженная этим лезвием и его близостью к своей шее. Когда же она все-таки пытается закричать, рот ее уже плотно заткнут платком.

За дверью продолжает надрываться господин Цайт. Лиза не слушает его, не хочет слушать, она сосредоточена на старой тряпичной кукле, на дырке у нее под грудью. Пока дверь сотрясается от ударов, она дергает торчащие из куклы нитки. Дергает все сильнее, все торопливей и видит, как постепенно распарывается кукольный бок. Лизу охватывает жгучая радость, злорадное чувство превосходства, и она начинает расковыривать дырку, раздирать кукле грудь.

Юбка госпожи Питцин немного рвется. Жертва лягается, машет руками, но внезапно замирает, когда острие ножа почти протыкает ей шею под ухом. Она не двигается, не дышит, словно ждет падения двух гильотин одновременно. Молиться она начинает не сразу. Сначала в голову приходят мысли о детях, об обеде, о смерти. Она чувствует себя не раскаявшейся, но наказанной. И лишь когда по ногам пробегает холодок, она обращается к молитве.

Лиза раздвигает края дыры и роется в куклиных внутренностях. Есть ли у нее какая-нибудь тайна? что она прячет внутри? Внутри ее любимой куклы нет ничего интересного. Нитки, ткань, вата — ничего. По другую сторону двери пыхтит господин Цайт, пытаясь сорвать щеколду, выкрикивая Лизино имя.

Последней, рефлекторной попыткой спастись госпожа Питцин вцепляется в дерево, она столкнулась с неведомой ей грубой силой. Ряженый вздрагивает. На секунду замирает. Он в замешательстве: впервые жертва оказалась его знакомой. Он готов ее отпустить. Готов отступиться. Но похоже, уже поздно. К тому же он возбужден. Страшно возбужден. На самом деле неожиданное открытие только усиливает возбуждение. Чтобы быстрее справиться с жертвой, он снимает перчатку, высвобождающую легкий запашок жира. Придавленная, скрученная панической судорогой, госпожа Питцин понимает, что узнала эту руку, что эта рука ей знакома. Но тут же думает, что ошиблась. Думает, что бредит, что видит кошмарный сон и сейчас проснется, все бешено вращается вокруг, и через какую-то трещину ее заполняет боль. Она чувствует, как летит под откос, и уже никогда и ничто не будет иметь для нее значения.

Господин Цайт в бешенстве врывается в комнату и на секунду замирает: его дочь Лиза держит оторванную кукольную голову и улыбается с таким отсутствующим видом, будто его, влетевшего с ремнем в руке, здесь нет и в помине.

Садясь за стол и заметив свободное место, госпожа Левин полюбопытствовала, почему сегодня нет госпожи Питцин. Как-то мало-помалу, незаметно для себя, она прониклась к этой даме симпатией, и ей стало казаться даже, что, будучи полными антиподами, они чем-то похожи. Неуемная говорливость госпожи Питцин была не чем иным, как ее собственной невыносимой застенчивостью, а вдовство повергло бедняжку в пучину такого одиночества, которую госпожа Левин, прожившая столько лет в замужестве, вполне могла ощутить.

Софи разливала по первому кругу чай и объяснила, что утром ей пришла записка от госпожи Питцин с известием о том, что она нездорова и прийти, к сожалению, не сможет. Когда Софи склонилась над чашкой Ханса, ей показалось, что он приподнял плечо, стараясь коснуться ее груди. Хотя Руди в это время смотрел в другую сторону, беседуя с ее отцом, Софи решила одернуть Ханса и плеснула на его блюдце немного чая. Он немедленно выпрямился и прошептал: О, ничего страшного, сударыня, ничего страшного. Эльза и Бертольд принесли подносы с консоме и фруктовым компотом. Зазвучал нестройный хор сдвигаемых стульев и пущенных в ход столовых приборов. Альваро старался перехватить взгляд Эльзы, но она избегала смотреть в его сторону. Ханс заставил себя заговорить с Руди. Тот отреагировал весьма дружелюбно и рассказал пару забавных эпизодов своей последней охоты. Застав их мирно беседующими, Софи облегченно вздохнула. Эльза ушла в дом. Альваро встал и, извинившись, отправился в туалетную комнату.

После исполненного профессором Миттером убедительно обоснованного (и одобренного господами Левином и Готлибом) панегирика Шиллеру Ханс, не долго думая, брякнул: Шиллер учился на богослова, а стал врачевателем тел! Да будет вам известно, молодой человек, немедленно отреагировал профессор Миттер (и Ханс посмотрел на него чуть ли не с благодарностью, потому что успел заскучать), что Шиллер, один из величайших наших соотечественников, единственный, кого можно сравнить с Гёте, всегда защищал свободу и до последнего вздоха боролся с чужими болезнями, и мне не совсем понятно, что именно кажется вам таким забавным! Я вижу, профессор, улыбнулся Ханс, вы предпочитаете, чтобы все мы вели себя чинно. Что ж, будь по-вашему. Так вот: один из последователей Шиллера, Гёльдерлин, говорил, что философия — это лечебница поэта, и я готов с ним согласиться. Шиллер умер после долгой болезни, но философию не забросил. Чем заслуживает высшего уважения. Но одного я все же не пойму: почему в молодости он пел оды радости, а потом всю жизнь занимался тем, что ругал молодых поэтов, его, кстати, превосходивших. Это вы так считаете, возразил профессор Миттер. Извините, так считает поэзия, отрезал Ханс. Не будьте столь самонадеянны! возмутился профессор Миттер и поджал губы. Софи осторожно вмешалась: Прошу вас, профессор, продолжайте! Хорошо, давайте разберемся, смягчился тот, поправляя парик. Шиллер всего лишь подсказывал молодым поэтам основные правила искусства, он и не думал их цензурировать, он лишь напоминал им о важности учебы. И в этом смысле следовал идеям «Критики способности суждения», не более того, но, если мне не изменяет память, именно господин Ханс не раз выступал в защиту Канта. Что скажете, господин Ханс? оживленно обернулась к нему Софи, какие будут комментарии? Ханс настроился молчать, чтобы не создавать напряженных ситуаций, но, заметив одобрительные аплодисменты, которыми Руди наградил профессора, его насмешливую ухмылку и надменную манеру нюхать табак, он ответил, не сводя глаз с Софи: Наш уважаемый профессор говорит, что Шиллер следовал Канту. Это верно. Но Кант был свободным критиком и создал свои собственные нормы. Поэтому подчиниться Канту означает его же предать. Неужели вы верите, что можно всерьез говорить об универсальном суждении, об объективной эстетике, о неправильном применении прекрасного? что это за чертовщина такая? чего боялся Шиллер? Если речь шла о социальных различиях, это я еще могу понять, потому что они насаждаются принудительно (Руди, дорогой, поспешила отвлечь жениха Софи, тебе понравился компот?), но возражать против эстетических разногласий, проповедовать единообразие вкуса — это уж слишком! или нам еще полиции вкусов не хватает? нам мало той, которой нас наградил Меттерних? Вы путаете цензуру с правилами, тотчас же бросился в атаку профессор, поправляя сползшие очки. В искусстве, как и в обществе, всякая свобода, любая! требует порядка. А подлинный страх скрывается как раз за отрицанием этой очевидности. Ну что ж, прекрасно, согласился Ханс, взбалтывая недопитый чай и слегка расплескивая его по блюдцу, но такой порядок не может быть неизменным. Как подчеркивал Кант, это все равно что впасть в детство. Потерять рассудок, утратить способность к räzonieren[107]. Вы просто плохо читали Шиллера, заключил профессор Миттер и пожал плечами. Возможно, ответил Ханс, но думаю, что имею на это право, пока полиция меня его не лишила.

Господа, не надо горячиться, обратилась к спорщикам Софи, самое прекрасное право, которым мы все здесь располагаем, это право расходиться во мнениях, не выходя за рамки. Прекрасно сказано, Софи, поддержал ее господин Готлиб, приматывая палец к кончику уса, а кстати, если наши гости не против, я хотел бы воспользоваться этим интересным спором, чтобы предложить в ближайшую пятницу, перед тем как проститься с Салоном до осени, почитать отрывки из какой-нибудь драмы Шиллера. (Руди покосился на Ханса и не сдержал усмешки.) Лично я, не будучи экспертом в данном вопросе, хочу заметить, что в нашем доме Шиллером всегда восхищались, и (дорогой мой тесть, перебил его Руди, а где вы намереваетесь провести этот летний сезон?), а? что? о! ну, мы что-нибудь сымпровизируем! сами знаете, дорогой мой зять, теперь везде такое столпотворение! поэтому, в зависимости от того, что нам посоветуют друзья, мы обдумаем все варианты и тогда решим (весьма разумный подход, одобрил Руди, весьма разумный) или даже, как знать? может быть, останемся дома и отдохнем здесь, в моем возрасте курортная толчея уже утомляет (тысячу извинений, кхм, вмешался господин Левин, а какое именно произведение?), какое произведение, что? ах! да, извините! одним словом, я, конечно, не скажу, что прочел всего Шиллера, но, возможно, не знаю… как вам «Вильгельм Телль»? (По-моему, замечательно, отец, поддержала его Софи, если все согласны…)

Аплодирую вашему выбору, одобрительно кивнул профессор Миттер, дай-то Бог, чтобы все молодые драматурги взяли на себя труд посмотреть эту пьесу! Тогда они предлагали бы хорошо написанные драмы, а не драматизированную писанину. Замечательное произведение, согласился господин Левин, не правда ли, дорогая? Его супруга равнодушно кивнула. «Вильгельм Телль», да, конечно, неуверенно кивнул Руди. Замечательно в ней только то (прошептал Ханс на ухо своему приятелю, который только что вернулся после довольно долгого отсутствия), что тиран в конце умирает. Альваро усмехнулся и украдкой посмотрел на Эльзу.

Гости расходились уже за полночь, при свете расставленных в саду масляных светильников. Господин Готлиб успел подняться к себе и снова пришел: чтобы со всеми проститься или присмотреть за дочерью. Первыми откланялись супруги Левин и Руди Вильдерхаус, предложивший подвести их в своем экипаже. Перед уходом жениха Софи немного с ним пошепталась, позволила ему поцеловать свою ладонь и ответила «да» на предложение снова увидеться завтра. Как ни старался Ханс расслышать больше, ему это не удалось. Следующим простился профессор Миттер. Надеюсь, сказал он, что хоть «Вильгельм Телль» порадует господина Ханса. Не беспокойтесь, профессор, растянув уголки рта в улыбке, заверил его Ханс, я весьма непривередлив. Против его ожиданий, профессор не разозлился, а положил руку ему на плечо и сказал: Вы пока еще очень импульсивны, молодой человек, и мне это очень понятно.

Софи, Альваро и Ханс еще какое-то время болтали в вечерней прохладе сада. Господин Готлиб вился вокруг, делая вид, что дает указания слугам.

После того как Софи уговорила отца подняться к себе, при них осталась Эльза, проявившая странное нежелание отправляться спать. Софи захмелела от фруктового ликера и призналась, чередуя слова смешками: Что мне больше всего не нравится в Шиллере, так это страх перед наслаждением, который кроется во всех его идеях, как будто автор убежден, что чувственность наносит вред интеллекту. Понизьте голос, милое дитя! засмеялся Ханс. Нет, правда, не унималась Софи, именно это больше всего удручает меня в нем и во всех добропорядочных интеллектуалах. Такое впечатление, что эмоции представляются им чем-то вроде геометрической задачи: «до сих пор — да, до сих пор — нет, вот так! вполне достаточно! и не будем впадать в риторику», но хуже всего то, что это называется аристократизмом. Одним словом, да простят меня присутствующие мужчины, но я нахожу взгляды этих господ чересчур вирильными. Ну, что вам на это сказать? ответил Альваро, мужское благородство не кажется мне настолько уж никчемным. Ханс обхватил приятеля за плечи и воскликнул: «Viva España!» Все засмеялись, включая Эльзу. Заметив в углу свою горничную, Софи пригласила ее посидеть вместе с ними и налила ей остатки портвейна. Альваро поднял тост: За ваше здоровье! Эльза вполне непринужденно ответила:!Salud![108] Если бы Ханс и Софи были немного трезвее, их бы это удивило.

Беспрестанно прощаясь у ворот, они еще долго болтали, временами что-то громко выкрикивая. Иногда Софи шептала: Тс-с-с-с! и тут же сама принималась кричать. Я должен вам кое в чем признаться, сообщил Ханс, это печально, но факт: в глубине души очерки Шиллера кажутся мне превосходными, просто я не хотел доставлять удовольствие этому жеманнику Миттеру. Я так и думала! обрадовалась Софи, не уверена, заметил ли ты сам, но, когда профессора нет рядом, ты повторяешь его же аргументы. Знаю, знаю, отмахнулся Ханс, и знаешь, что хуже всего? Хуже всего то, что я спорю с ним, чтобы не позволить себя убедить, поскольку зачастую он кажется мне весьма убедительным. Альваро высунулся за ворота и процитировал: «И каждый видит сон о жизни и о своем текущем дне, хотя никто не понимает, что существует он во сне. Что жизнь? Безумие, ошибка. Что жизнь? Обманность пелены»[109], Ханс повис у него на плечах, надрывно подвывая: О смолкни же, барокко!

Рыдания мешали говорить склонившейся к перегородке исповедальни госпоже Питцин. Несколько дней она провела взаперти, в лихорадке и головных болях, никого не же-лая видеть. Но сегодня наконец она выбралась из дома, чтобы сходить к мессе и на исповедь. О том, что произошло в Господнем переулке, она не рассказывала и не собиралась рассказывать никому и никогда. Она внушила себе, что откровенный рассказ не только навлечет на нее бесчестие, глумление и пересуды, но и станет признанием факта, что все это действительно случилось. И она решила молчать, пока не забудет, пока не сотрет из памяти эти кошмарные минуты. Лихорадка, госпожа Питцин хорошо это знала, способна искажать сознание, вызывать ложные видения, невыносимые боли и инфернальные галлюцинации. Так почему не может оказаться так, что эти события, как и многое другое в ее жизни, есть не что иное, как чудовищный кошмар?

Заметив, что госпожа Питцин расстроена больше обычного, отец Пигхерцог пытал ее с особым пристрастием. Дочь моя, увещевал он ее, ты не должна себя мучить, грех гнездится в каждом из нас, так что лучше принять свою вину. Отец мой, но если в этой долине слез мы лишь временные гости, зачем же жить? Господь наш Создатель, ответил священник, достоин того, чтобы чтить Его всею нашей жизнью, пока не предстанем пред Ним один на один. Но где же? подвывала госпожа Питцин, где наш Создатель, когда мы страдаем? Дочь моя, увещевал ее отец Пигхерцог, сегодня боль твоей души другая, будь искренна, поведай мне все до самого конца и облегчи свою ношу.

…вышеупомянутый чужестранец, о котором мы уже сообщали ранее и который, без сомнения, оказывает пагубное воздействие на госпожу Готлиб (и без того склонную манкировать своими обязанностями), способен, если меня не обманывает мой опыт, расстроить приближающееся счастливое бракосочетание ее с блистательным господином Вильдерхаусом-сыном, истинно Божьим человеком и безупречным кандидатом в супруги. Намерение провести разумный диалог с упомянутым субъектом после нескольких неудавшихся попыток приходится признать неисполнимым: душа его потеряна для Бога, хххххх imo serio irascor[110]. И Господу было бы угодно, чтобы он как можно скорее отсюда убрался вместе со своим Вольтером…

Пока отец Пигхерцог выплескивал на страницы «Книги о состоянии душ» свою безупречную каллиграфию, госпожа Питцин выходила из церкви совершенно опустошенная, словно что-то в ней окончательно рухнуло, как рушится давно осевший угол дома. Всегда, с самого детства, она подозревала, что время будет приносить ей больше страданий, чем радостей. И теперь поняла, что тоска ее имела смысл, зловещий смысл, до конца прояснившийся только сейчас. Остальная часть ее существа была, по всей видимости, мостом к вечной жизни и к ее детям, той единственной причине, по которой она еще цеплялась за этот мост. Выходя из церкви Святого Николауса и сосредоточенно глядя в пол, госпожа Питцин вдруг замерла, увидев на церковных ступенях не убранный после утренней свадьбы рис, образовавший какие-то замысловатые иероглифы.

От покосившихся башен церкви она направилась к Рыночной площади в обход Стрельчатой улицы. Ту же улицу только что старательно обошла и Эльза, отлично зная, с каким рвением отец Пигхерцог и дьякон, его преданный информатор, шпионят за прохожими. Она оставила Софи на постоялом дворе и теперь, спрятав лицо под зонтом, торопилась найти какой-нибудь экипаж, чтобы ехать за город. Госпожа Питцин плелась, погруженная в себя, придерживая двумя пальцами в перчатке шляпу. Они столкнулись напротив остановки экипажей, и Эльза чуть не сшибла госпожу Питцин. Та подняла голову, очнулась и удивленно посмотрела на Эльзу. Переложив зонт в другую руку и глядя широко раскрытыми глазами в печальное, сильно накрашенное лицо госпожи Питцин, Эльза буркнула невнятные извинения и поспешила дальше.

Почему эта особа не обронила ни звука? неужели так была погружена в себя, что даже меня не узнала? Дай-то Бог! с беспокойством думала Эльза, садясь в шарабан, ведь эта безмозглая попугаиха — одна из самых неуемных сплетниц Вандернбурга. Стоя в нескольких метрах от экипажа, растерянная госпожа Питцин обо всем догадалась и, не обращая внимания на теснивших ее в очереди пассажиров, подумала: Дай Бог им счастья!

На углу площади, сдержанно отражающей звук, старый шарманщик крутил ручку шарманки.

Одежда — противоречивая штука: он был счастлив, что она есть, и жаждал, чтобы ее не было. Корсет скрывал трепет ее груди, тайны живота, изгиб спины, он стискивал ее плоть, лишал Ханса терпения. Приходилось распутывать шнуровку, продираться сквозь ткань, развязывать тесемки. Она же в это время отгибала лацканы, сражалась с пуговицами, тянула вниз полотняные штанины. Он раздевал ее в спешке. Ей же нравилось делать вид, что она не спешит.

Уже придя в себя, они разглядывали бесформенную груду разбросанной одежды. Потом посмотрели друг на друга, улыбнулись и поцеловались, соприкоснувшись кончиками языков. Ханс одним движением спрыгнул с кровати, чтобы подобрать одежду и развесить ее на спинке стула: он поступал так каждый раз, тщательно расправляя приталенный жакет, льняную рубашку, атласный платок, как будто распаковывал багаж. Софи, предпочитавшая, чтобы ее одежда валялась в беспорядке как доказательство того, что все это было сорвано поспешно, села на кровати и сказала: Любовь моя, чего ты боишься? Ханс замер. Я? удивился он и обернулся, ничего, а что? Тогда почему, спросила она, не отрывая глаз от его ягодиц, почему тебя так беспокоит разбросанная одежда? Он моргнул пару раз, снова уронил рубашку на пол и сказал: И все-таки мне кажется, что из нас двоих именно ты переводчик.

Госпожа Питцин улыбалась: не все ли равно? Когда она вошла в сад и все поспешили к ней навстречу, она решила: ну что ж, буду тянуть эту лямку и дальше. Когда от жизни уже ничего не ждешь, то какая разница, плакать или улыбаться? Целую неделю она провела в молчании, взаперти, и теперь, возвращаясь к светской жизни и Салону, осознала, что для нее уже ничего не изменится, что она всегда будет одна. И яростно, словно речь шла не о пренебрежении этикетом, а о личной мести, бросилась со всеми шумно здороваться, возбужденно гомоня и бурно реагируя на каждую шутку. Но все это было не так, как прежде. Теперь она понимала, что актерствует.

Дорогая моя, приветствовала ее госпожа Левин, в ту пятницу вас так не хватало! пожалуйста, садитесь здесь, рядом со мной, как раз подали такие изумительные пирожные! что ваше здоровье? О, оно в полном порядке, заверила ее госпожа Питцин, разве могла я пропустить последний в этом сезоне Салон? все пустяки, дорогуша, какие-то глупые головокружения из тех, что, одним словом, сами знаете, в нашем возрасте всякое бывает! О! возразила госпожа Левин, склоняясь к уху госпожи Питцин, но я, вернее, мы еще слишком молоды для этого! М-м-м, таинственно промычала госпожа Питцин. М-м-м! повторила за ней госпожа Левин, сами говорите! И они обнялись, рассмеявшись, довольные тем, что на них никто не обращает внимания.

Господин Левин, редко позволявший себе лишнее слово, в тот день был чрезвычайно разговорчив. Иногда ему даже удавалось верховодить в споре. Ханс слушал его с удивлением и думал о том, как срываются иногда молчаливые люди. Им всегда есть что сказать, особенно пока они молчат. Молчуны бывают разного типа. Скупой молчун держит свое мнение при себе, чтобы потом тщательно и подробно обсудить его наедине с самим собой. Смиренный молчун не помышляет даже рта раскрывать, поскольку убежден, что сказать ему совершенно нечего. Зловредный молчун испытывает острое наслаждение оттого, что своим молчанием возбуждает в других любопытство. Бессильный молчун и хотел бы что-нибудь сказать, но не умеет найти для этого нужный момент, то есть, по сути, это просто неудавшийся болтун. Суровый молчун не поддается соблазну поведать свои тайны даже самому себе. Или предусмотрительный молчун, каким и был, по всей вероятности, господин Левин. Он приучил себя молчать в ответ на чужие мнения, чтобы не попадать в неловкие ситуации. Такой обет молчания мог бы оказаться для него смертельно скучным, если бы не сопутствующее ему преимущество: узнавать, что думают другие, не позволяя им узнать, что думает он сам. И хотя господин Левин не пользовался этим преимуществом ни для каких конкретных целей, ему казалось, что подобная накопительная форма восприятия представляет собой нечто вроде моральной ценности, способной рано или поздно принести некоторые дивиденды.

Однако в тот вечер господин Левин вещал без всякой меры и оглядки, практически взахлеб. Кто-то затронул его излюбленную тему: толкование Библии. Оратор уже вспомнил семь астральных сфер, колесницу Иезекииля, а дальше его понесло. Ошеломленная небывалым явлением, Софи делала все возможное, чтобы удержать остальных гостей от высказываний и как можно дольше продлить этот приступ. И все же, дорогой профессор, говорил господин Левин, свои слова «Я есмь дверь»[111] Иисус совершенно очевидно увязывает с ближайшей метафорой: эту дверь нужно открыть, откройте ее! То есть я хочу сказать, что христианское учение о любви к Богу и к ближнему имеет под собой очевидную теософскую основу, кхм, и речь идет не просто о сентиментальном чувстве, но о греческой любви, агапе, о признании реальности, превосходящей человеческий опыт, мой опыт и опыт любого человека, — одним словом, ничей конкретно, причем именно в той мере, в какой все живые существа были зачаты единообразно и потому и действовать должны, кхм, единообразно. Если изучать тексты внимательно, то понимаешь, что божественное по своей сути имеет динамичную, центростремительную, оплодотворяющую природу, и в этом смысле можно сказать, что небесные тела, простите мне мои слова, совершают соития. Соития всех со всеми, и таким образом сохраняется порядок. Созидание, друзья мои, есть не что иное, как взаимное оплодотворение… (дорогой, прошу тебя! воскликнула госпожа Левин, эти твои метафоры! Но ее замечание произвело лишь обратный эффект: каждый раз, когда госпожа Левин осмеливалась пойти против мужа, ее полнейшая ему покорность становилась еще очевидней. Профессор Миттер вглядывался в господина Левина с выражением легкого испуга на лице, словно кто-то пытался подпалить букли на его парике. Каждый раз, когда звучало слово «соитие», Ханс и Софи игриво переглядывались и старались как-то отвлечь внимание Руди, спрашивая, не страдает ли он от жары, не предложить ли ему какой-нибудь освежающий напиток, и при этом приветливо улыбались) и природа ведет себя как одушевленный, алчущий организм. Этот цикл бесконечен и бесконечно подчинен, иными словами: все индивидуальные организмы — это заводи, прерывающие главный поток лишь для того, чтобы его усилить. Поэтому смерти не существует, один индивидуум рождается от другого. То же самое происходит и с мышлением. Мышление — это тоже сила, которая движется, питаясь всем и поглощая все, что ей препятствует. Таков же принцип звезды и кометы: они кажутся двумя разными реальностями, а на деле одна из них является следствием другой. Все вращается в этом раскаленном колесе и составляет изначальное единство, то уникальное единство, которому присуща жизнь. Прочее просто видимость, кхм, химическая реакция, не более того.

Когда вращательная, нагревательная, центростремительная энергия господина Левина пошла на убыль, Софи отважилась произнести имя, которое давно хотела упомянуть на Салоне. Господин Левин, подкрепите силы, сказала она, попробуйте этого индийского чаю, который нам только что привезли, надеюсь, он вам понравится, а кстати, в продолжение столь интересной религиозной темы: никто из вас не читал Шлейермахера? насколько я понимаю, этот теолог занимается делами земными. Первый раз слышу, сказала госпожа Питцин, а чай попробую с удовольствием. Шлейермахер? пожал плечами профессор Миттер, хм! Индийский чай? встрепенулся Руди, из Джайпура или из Мадраса? Точно не знаю, ответил господин Готлиб, раскуривая трубку, но думаю, что из Калькутты. Господин Ханс, не отступала разочарованная Софи, а вы что думаете? не о чае, о Шлейермахере. Он, как мне кажется, весьма достойный сочинитель, ответил Ханс, хоть и не набрался смелости, чтобы пройти тот путь, к которому его толкали собственные же идеи. Если религия, как он утверждает, относится к области чувственного восприятия, то следующим шагом следует признать, что Бог имеет субъективную сущность, то есть что Он, уж вы меня простите, питается человеческими чувствами. Такие взгляды, не правда ли, Альваро? могли бы превзойти революционностью взгляды самого Декарта. Поскольку если даже разум опирается на существование Бога, то тогда, ну что ж! тогда религия становится несокрушимой. Однако будучи предметом чувств… Господин Ханс, улыбнулась довольная его словами Софи, вы хотите сказать, что чувства всегда безрассудны? Нет-нет, смутился Ханс, я хотел сказать, что некоторые идеи Шлейермахера прогрессивны, а некоторые реакционны, достаточно посмотреть на Шлегеля, на то, как изменились его чувства. От слов «чем больше образования, тем меньше религии» он перешел к заявлениям о том, что религия есть центр всех сил человеческого ума, и ведь какая жалость! проделать столь долгий путь, чтобы превратиться в такого труса! Осторожнее, молодой человек, осадил его профессор Миттер, ведь атеизм может обернуться еще большей трусостью: лемма «все, что я не понимаю, не существует» тоже не выглядит самой смелой леммой в истории человечества. Кхм, если позволите, господин Ханс, после недолгих размышлений над чашкой чая вернулся к разговору господин Левин, я готов принять тезис о трусости католицизма, хотя в этом смысле, дорогой господин Готлиб, друзья, поймите меня правильно! я имею в виду не католиков, а лишь саму ортодоксию, которая, кхм, которая в определенном смысле стремится подавить своих последователей, одним словом, это я готов принять, но остальное не могу. Нет никакой трусости в размышлениях о божественном, наоборот: чтобы броситься в эту пропасть, необходимо настоящее бесстрашие, поскольку речь идет о чем-то, формы чего мы не знаем. Поэтому, кхм, я и настаиваю, что божественное имеет динамическую природу, а небесные тела совершают соитие в небесах.

Госпожа Левин поставила чашку на блюдце и воскликнула: Далось тебе это соитие! Господи! ну что за навязчивая идея!

Кстати о динамической природе, вмешалась госпожа Питцин, чувствуя, что во рту у нее становится горько, кто где собирается отдыхать?

Да все как всегда! сразу откликнулся Руди, оглаживая лацканы сюртука, сами знаете: немного там, немного тут, а на весь август мы с родителями, видимо, поедем в Баден (Баден? воскликнула госпожа Левин, широко раскрывая глаза, на воды?), конечно, сударыня, а что еще делать в Бадене? скучнейшее место! а потом проведем несколько дней в нашем загородном особнячке под Магдебургом, он не так уж велик, но… Кстати, моя Софи (моя Софи! скривился Ханс), может быть, ты поменяешь решение? у нас такой миленький, приятный сад, и он наверняка (я так тебе благодарна, добрейший мой Руди, но зачем спешить? ты ведь знаешь мои принципы: я с превеликим удовольствием туда отправлюсь, но только после свадьбы), да-да, конечно, я просто предложил (то-то! проворчал про себя Ханс).

А мы, сообщил господин Готлиб, решили сымпровизировать: дочь обожает, когда у нас до последней минуты ничего не определено, не правда ли, дорогая? как раз недавно я рассказывал нашим друзьям, сколь утомительно стало куда-нибудь ездить, народ теперь такой нетерпеливый, колеса экипажа уже никого не устраивают, всем хочется забраться в вагон и тут же из него выйти, ведь чем быстрее мы передвигаемся, тем быстрее хотим передвигаться! я думаю, что путешествовать теперь уже не в моде, теперь в моде приезжать. Совершенно с вами согласен, сказал профессор Миттер, и, наблюдая, какими темпами мы перемещаемся, я начинаю бояться за психическое здоровье пассажиров, и это не мои слова, а слова врачей! чем бесчеловечнее средства передвижения, тем опаснее они для нервов, мания скорости — это ужасная глупость! сегодняшние путешественники желают все предусмотреть наперед, распределить каждую минуту, предотвратить любые неожиданности. Полная ясность и вперед! во весь опор, без лишних слов! но если нет никакой неопределенности, то о чем вы станете думать? (о том же, о чем и сейчас, сказал Ханс, куда поехать?), да, но как же ритуал? эмоции отъезда? (уверяю вас, профессор, улыбнулся Альваро, что на платформах Ливерпуля пассажиры заряжаются не меньшими эмоциями, чем на мессе).

Прежде чем стемнело и наступила пора зажигать лампы, гости приступили к запланированному чтению шиллеровского «Вильгельма Телля». Решено было прочитать по ролям первую, последнюю и несколько центральных сцен. Роли распределились любопытно. Кто-то предложил Руди на роль могущественного барона Аттингаузена или хотя бы его племянника. Но сам он отказался от обеих, пожелав стать Конрадом Баумгартеном, поселянином из окрестной деревни. Альваро в шутку попросил: Расскажите потом, какие будут ощущения! Сам Альваро, драмы не читавший, получил роль рыбака Руоди, Ханс должен был читать роль охотника Верни, составив пару Альваро в первой же сцене. Господин Левин пал жертвой еще одного небольшого соблазна и, ни разу не кхекнув, попросил себе роль Ульриха фон Руденца, богатого племянника Аттингаузена. Все сошлись на том, что роль Берты фон Брюнек, молодой наследницы, вполне подойдет Софи. Ей же самой путем долгих уговоров удалось убедить господина Готлиба согласиться на роль Вильгельма Телля, героя, воплощающего отцовскую любовь. Госпоже Левин, со смущенной улыбкой укрывшейся за веером, под всеобщие аплодисменты была предложена роль Гедвиги, жены Вильгельма Телля. А много ли слов у Гедвиги? зардевшись, спросила госпожа Левин, но Софи успокоила ее, сказав, что в выбранных сценах ее героиня произносит не более пяти-шести фраз. Что касалось кровожадного и деспотичного наместника Геслера, то эту роль не согласился читать никто. Даже профессор Миттер отклонил злонамеренное предложение Ханса, аргументируя свой отказ тем, что ему лучше не актерствовать, а подыграть участникам на виолончели, создав тем самым нужный фон. После недолгих препирательств и поскольку Геслер в одной из сцен был все-таки необходим, взяла слово госпожа Питцин и с выражением бесконечной усталости на лице сказала: Какая разница, давайте буду я. Профессор Миттер, помимо музыкального руководства взявший на себя и сценическое, пробежал глазами текст и сказал: Минутку, мы забыли о пастухе Куони, у него есть пара реплик в первой сцене. Господин Готлиб тут же подал знак Бертольду, и тот, покорно вздохнув, получил свой экземпляр пьесы. Еще нам не хватает как минимум одной крестьянки. Гости обернулись к Эльзе. Сначала она не очень упиралась. Но, узнав, какая ей отводится роль, отказалась решительно. Армгарда? воскликнула она, что это за имя такое? не буду! Тогда Софи сказала, что она сама прочтет одну строчку за крестьянку, и таким образом все персонажи были распределены.

Акт I. Сцена первая[112]

…Руди [громко и властно]: Скорей, скорей, за мною скачут следом! Ландфохта люди мчатся по пятам, меня настигнут, схватят и — конец!

Альваро [с излишне наигранным удивлением]: Чего ж за вами мчатся верховые?

Руди [скорее повелительно, чем просительно, что было бы уместней]: Спасите! Я потом все расскажу.

Ханс [мастерски интонируя и искоса следя за реакцией Берты, то бишь Софи]: Но вы в крови! Что за беда случилась?

Руди [тоже оборачиваясь к Софи]: Я коменданта крепости австрийской…

Бертольд [неохотно, страдая от боли в ногах]: Так Вольфеншиссен гонится за вами?

Руди [воздевая воображаемую шпагу]: Нет, он безвреден, — я его убил.

Все хором [не совсем стройно]: Зачем вы это сделали? О Боже!

Руди [с весьма правдоподобным раздражением]: Затем, что я свободный человек! Я только право отстоял свое — жену и дом избавил от позора.

Бертольд [утрируя вопрос и заставляя Ханса насторожиться]: Над честью вашей надругался он?

Руди [буровя взглядом Ханса]: Я преступленью не дал совершиться, и сам Господь направил мой топор.

Ханс [сглатывая слюну]: Вы голову злодею раскроили?..

Акт V. Сцена третья

…Все [госпожа Левин едва слышно, госпожа Питцин (хоть ей и не положено) вместе со всеми, господин Готлиб растроганно помахивая всем рукой]: Да здравствует наш Телль, наш избавитель!

Софи [хорошо поставленным голосом]: Друзья мои! Сограждане! Примите меня в свой круг! Я первая защиту нашла в стране свободы — и вверяю свои права народу. Защищать вы будете меня, свою гражданку?

Эльза [в последнюю минуту поддавшаяся на уговоры профессора — за всех поселян]: Стеною встанем, кровью защитим!

Софи [вдруг без всякой видимой причины теряя концентрацию]: Спасибо вам. Теперь я жизнь свою, свободная, соединяю с ним.

Господин Левин: Свобода всем рабам, кхм, и крепостным!

[Профессор Миттер берет протяжную ноту, звук умирает в диминуэндо. Короткое молчание. Аплодисменты, поздравления. Все обнимаются и весело желают друг другу хорошего лета. Софи по очереди прощается с каждым, но держится как-то встревоженно. Когда очередь доходит до Руди, он пылко целует ей руку и говорит: Когда пройдет лето, любовь моя, я буду счастлив вернуться в этот Салон уже в качестве законного супруга. Занавес ночи окончательно опущен. Одна из ламп медленно догорает.]

А какие цветы были на столе? спросил шарманщик. Акация, ответил Ханс, это была акация. Откуда ты знаешь? спросил Ламберг. При звуке его голоса Франц поджал хвост. Я не знал, ответил Ханс, спросил у горничной. Это хорошо, очень хорошо, улыбнулся шарманщик и снова отхлебнул вина, акация означает тайную любовь.

Жадно заглотив ужин, Ламберг встал. Уже уходишь? огорчился Рейхардт, ведь завтра воскресенье! Да, ответил Ламберг, но нужно отдохнуть, пора. Погляди, сколько вина осталось, подзуживал его Рейхардт, твоя доля достанется мне. Я уступаю, сказал Ламберг и яростно потер глаза.

Он прошел мимо стоявших по обе стороны дороги мельниц, обогнул фабричные корпуса и выбрался на тропинку, вокруг которой ютились рабочие бараки. По лестнице он поднимался на ощупь; скрип ступеней чередовался с доносившимся из комнат храпом. Проходя мимо чужих дверей, Ламберг проверял, кто спит, а кто, воспользовавшись свободным днем, отправился в город. Его порадовало, что соседние комнаты пустовали.

К себе он зашел на цыпочках. В нос ударил запах пота. Ламберг разглядел спавшего Гюнтера. В ногах Гюнтерова тюфяка стояла бутылка водки и два стакана с водой, в которой плавали горящие фитили. Ламберг улыбнулся: его забавляла слабость соседа, бородатого, сильного, грубого, но не умевшего засыпать в темноте. Ламберг подошел ближе, Гюнтер спал. Он лежал нагишом, на животе, обернутый вокруг бедер простыней. Дышал он ртом. Легкие струйки пота огибали его лопатки, еще четче прорисовывая их очертания. Из-за искр, летевших от фитильного масла, тело его казалось оранжевым, словно облитым горячей лавой. Все в нем равномерно дышало, кроме ягодиц, которые то напрягались, то расслаблялись, словно во сне Гюнтер выполнял какую-то тяжелую работу. Ламберг подошел к своей койке, неслышно разделся и лег, но глаза закрывать не стал. Он знал, что его ждет бессонница. Летом, при двух одновременно потевших телах, температура в каморке становилась невыносимой. Ламберг подумал, что надо было пойти в «Развеселую таверну», пропустить там пару рюмок и немного поразвлечься. Но тут до него донесся хриплый со сна голос Гюнтера: Это ты?

Улыбнувшись, Ламберг повернул к нему голову: Я, ты спал? Нет-нет, зашевелился и потянулся Гюнтер, я ждал тебя. Ламберг подсел к нему на тюфяк. Он приблизил губы к рыжей бороде Гюнтера и медленно прошептал ему на ухо: Расскажи, что тебе снилось? Ничего, снова повторил Гюнтер, говорю же, что ждал тебя. Ты уверен? спросил Ламберг, размазывая пот по мускулистому торсу Гюнтера. Гюнтер вцепился ему в запястья и сжал их до боли. Ламберг позволил ему притянуть себя поближе. Добравшись до рта Гюнтера, он ощутил на языке вкус водки. Гюнтер подтянул колени. Ламберг увидел выгнутый дугой пенис. Он не стал его касаться, а лишь взъерошил волосы вокруг. Задержался на бедрах, на мускулах живота. Гюнтер издал другой, почти умоляющий хрип. Тогда Ламберг отлепил его пенис от живота, наклонился и, закрыв налитые кровью глаза, заглотил его, как клубнику.

Они ждали его, перелистывая стихи Кеведо. Ханс и Софи попросили Альваро помочь им с испанскими переводами. Скованные неизбежным визитом приятеля, они нервно улыбались и не смели притронуться друг к другу. Во сколько он обещал прийти? спросила Софи. В половине четвертого, ответил Ханс, и это странно, потому что обычно он очень пунктуальный.

Минут через пятнадцать в седьмой номер постучали. Альваро приветствовал друзей по-испански, шутливо имитируя их саксонский акцент, и извинился за опоздание. А Эльза здесь? спросила Софи. Кто? насторожился Альваро. Эльза? а! да, я видел ее внизу, а что? Не знаю, какая муха ее сегодня укусила, ответила Софи, с ней просто не было сладу: привела мне все мыслимые и немыслимые доводы, почему она не может меня сегодня сопровождать, и теперь сидит внизу, вместо того чтобы, как обычно, уехать. Ну, откашлялся Альваро, прислуга в наши дни, знаете ли.

Мы отобрали Кеведо, перечислял Ханс, Лопе де Вегу, Хуана де ла Крус, Гарсиласо… И Гонгору? подсказал Альваро. Нет, лучше без Гонгоры, ответил Ханс, он непереводимый. Но, возразила Софи, разве не ты сам говорил, что перевести можно любого поэта? Да-да, любого, улыбнулся Ханс, кроме Гонгоры. И ты сумел понять его на испанском? удивился Альваро. Ну, более-менее, ответил Ханс, у меня в сундуке есть пара его книг. Однако сколькими же языками ты владеешь? спросил Альваро. Несколькими, ответил Ханс. Но когда ты успел их выучить? допытывался Альваро. Скажем так: в путешествиях, ответил Ханс. Он подошел к сундуку, порылся в нем, достал толстый фолиант и положил его на стол. Альваро с любопытством разглядывал книгу. Она называлась «Dictionary of the Spanish and English Languages, Wherein the Words Are Correctly Explained, Agreeably to Their Different Meanings»[113], была написана Генри Неуманом, издана в Лондоне в 1823 году и содержала большое количество терминов по искусству, наукам, коммерции и мореходству. Это чудо, объяснил Ханс, не раз выручало меня из беды.

Чего мы до сих пор не нашли для нашей европейской антологии, объяснила Софи, так это современных испанских поэтов, ты знаешь хотя бы одного? Даже не ломайте головы, пошутил Альваро, в Испании все современные поэты скончались еще во времена барокко. В таком случае, сказала Софи, мне хотелось бы включить в этот сборник Хуану Инес де ла Крус, она жила в колониальной Мексике и, насколько я понимаю, в Испании была очень популярна, не так ли? я видела некоторые ее сонеты… где у нас этот старинный мадридский томик? не передашь его мне, Ханс? спасибо, ну вот, к примеру. Вместо очередного куртуазного рыцаря, воспевающего свою возлюбленную, одну из этих невидимых девиц, за всю поэму не раскрывшую рта, повествование ведет сама девушка. Это очень серьезный и очень ироничный короткий сонет. Вот, прочти:

Al que ingrato me deja, busco amante;

al que amante me sigue, dejo ingrata;

constante adoro a quien mi amor maltrata;

maltrato a quien mi amor busca constante.

Al que trato de amor, hallo diamante,

y soy diamante al que de amor me trata;

triunfante quiero ver al que me mata,

y mato al que me quiere ver triunfante.

Si a este pago, padece mi deseo;

Si ruego a aquel, mi pundonor enojo…[114]

Если хочешь перевести это, заметил Альваро, нужно быть осторожной со словом diamante, здесь игра слов: di-amante[115], то есть некто дорогой, но твердый, непроницаемый для любви. И верно! воскликнула Софи, поднимая глаза от книги, а я и не заметила! и обрати внимание на конец. Стихотворение начинается в трагическом тоне, а заканчивается довольно деловито. После стольких мытарств дама пытается сделать выбор: то ли причинить боль другому, то ли принять ее на себя? И решает, что страдание и самопожертвование ей ни к чему:

…de entrambos modos infeliz me veo

Pero yo, por mejor partido, escojo

de quien no quiero, ser violento empleo,

que, de quien no me quiere, vil despojo[116]

Конечно, с воодушевлением продолжала Софи, идеальной была бы взаимность, но Хуана Инес нас предупреждает, что коли без жертв никак нельзя, то жертвой будет не она. Мексиканская монахиня шестнадцатого века! Почитали бы ее мои подруги! (Мы это переведем, засмеялся Ханс, и ты подаришь им по экземпляру на выходе с воскресной мессы), этот сонет так отличается от других любовных сонетов такого типа! например, от сонетов Гарсиласо, замечательных, тонких, но всегда проникнутых этой пугающей идеей: я тебя люблю, поскольку ты безмолвна, поскольку я едва с тобой знаком, а большего мне и не надо:

Escrito está en mi alma vuestro gesto,

y cuanto yo escribir de vos deseo…[117]

Если я правильно понимаю, продолжала Софи, указывая длинным пальцем на страницу, образ любимой так отчетливо запечатлен в душе поэта, что он не испытывает необходимости ни быть с ней рядом, ни общаться: все, что он хотел бы ей сказать, ему уже известно, уже заранее начертано в его душе (ну нет, пожалуйста! нет! запротестовал Альваро), и потому он говорит, поправь меня, если я ошибаюсь, он признается, что вымышленный образ возлюбленной он предпочел бы созерцать один, наедине с собой:

…vos sola lo escribisteis, yo lo leo

tan solo, que aun de vos me guardo en esto…[118]

Нам дают понять, продолжала Софи, что героиня обладает редкими достоинствами, вдохновившими поэта на его произведение. Но сам поэт, перебирая ее достоинства, этой девушки остерегается, то есть хочет защитить себя, верно? прячется, чтобы любимая не слишком влияла на его жизнь. Он пишет в одиночестве, закрыв глаза, и все это говорит самому себе! (Ой, Ханс, взмолился Альваро, останови ее, дай ей отпор! иначе она оставит нас вообще без классиков! Ханс вздохнул и пожал плечами), а здесь, ниже, смотрите, еще одна красивая и немного подозрительная строка: «mi alma os ha cortado a su medida»[119], но зачем же выкраивать?

С помощью Альваро, пары словарей и учебника испанской грамматики они перевели стихи Кеведо, Хуаны Инес, Гарсиласо и Хуана де ла Крус. Сначала они обсуждали текст, сравнивали свои ощущения, а затем набрасывали первый черновик перевода. Познания Альваро в немецком были почти безупречны, но в стихотворных размерах он ровным счетом ничего не понимал. Если Ханс или Софи сомневались в какой-нибудь строфе, они просили перевести ее более литературным языком, а затем старались подогнать под рифму и размер. Альваро забавляло, как ловко они жонглируют слогами и ударениями, словно во рту у них метроном. Они казались похожими друг на друга, счастливыми и немного нелепыми. Когда их раздумья слишком затягивались, Альваро спрашивал себя, отчего им так важно, как именно что-то сказать, если они точно знают, что именно хотят сказать. Странное занятие, думал он, и странный способ любить. Но им он ничего не говорил (ни о стихах, ни о любви), а просто ждал, пока они что-нибудь решат.

В какой-то момент они позволили себе перерыв. Ханс попросил у госпожи Цайт кувшин лимонада. Софи заговорила о тех различиях, которые заметила между своим родным языком и языком Альваро. В противоположность ее ожиданиям, говорила она, немецкий и английский стихотворный метр напоминают танец, а испанский — военный марш. В немецкой поэзии танцовщик отсчитывает шаги до тех пор, пока не примет решение развернуться и перейти к следующему стиху, независимо от того, сколько шагов было пройдено. Она более разговорная, не так ли? и идет от дыхания. А испанские стихи красивы, но в них есть какая-то скованность, натужность, словно они возникли не из разговорной речи, и, помимо ударений, нужно еще считать количество слогов, а это уже задача пифагорическая. Могу себе представить, какой технической подготовки она требует, возможно, поэтому стихи на испанском порой звучат так же высокопарно, как на французском. Судя по всему, на твоем языке очень трудно добиться разговорности и одновременно соблюсти метрику! Возможно, пожал плечами Альваро, я не очень разбираюсь в стихах. Но хочу сказать, что кастильский синтаксис мне кажется гораздо более гибким, более плавным, что ли, чем немецкий. И в немецком, и в английском чувствуешь себя каким-то барабаном: бом-бом! бом-бом! первый-второй! субъект-глагол! никогда не удается сильно отклониться от намеченной фразой дороги, наверно, поэтому вы, немцы, так категоричны в суждениях: ваш язык допускает импровизацию не более чем в половине предложения, и вам приходится заранее формулировать свои мысли, чтобы не нарушать порядок. Испанский же, сами видите: испанский синтаксис такой же, как испанская политика! Влачится, куда кривая вывезет. Ульрика говорила, что на испанском я выражаю свои мысли более изобретательно, но менее вразумительно. Не знаю, может быть, и так.

Зато куда сложнее, заметил Ханс, перевести зарифмованное стихотворение с испанского на немецкий, чем наоборот, ты не находишь? В испанском ассонансные рифмы легко подбираются и звучат. А в немецком из-за многообразия гласных и этих, ох! непреодолимых согласных ассонансы редки и малосильны. Что меня утомляет в моем языке, заметил Альваро, так это несуразная длина наречий, larguísimamente largos, coño![120], и неуклюжесть стыковки существительных. В английском и немецком два или три объекта могут стать одним, новым объектом, но мы, испанцы, такие же эссенциалисты в словах, как и в религии, у нас каждый объект — это отдельный объект, а если хочешь обозначить другой, то изволь употребить другое слово. Но как ты прежде заметил, ответил Ханс, кастильский синтаксис, кстати, правильно говорить «кастильский» или «испанский»? (уф! вздохнул Альваро, это такая мутная тема! как хочешь, мне все равно), ладно, в твоем языке синтаксис позволяет играть со словами, как при решении головоломки, это в поэзии чувствуется сразу. А в немецком предложения сконструированы, словно корабль, в котором все детали увесисты и крупногабаритны. Какие же вы умники! заметила Софи, вы: Альваро, восхваляющий немецкий, и Ханс, очарованный испанским! Но в этом нет ничего удивительного, вандернбурженка! ответил Ханс, кому из нас не хочется быть хоть немного иностранцем?

Когда кувшин с лимонадом опустел, они снова приступили к работе. Напоследок им осталось любимое стихотворение Альваро. Проверив значение слова antaños и глагола huirse[121], Софи попросила Альваро прочитать сонет Кеведо вслух:

Represéntase la brevedad de lo que se vive y cuán nada parece lo que se viviо

″!Ah de la vida!″… ¿Nadie me responde?

!Aquí de los antaños que he vivido!

La Fortuna mis tiempos ha mordido;

las Horas mi locura las esconde.

!Que sin poder saber cómo ni adónde

la salud y la edad se hayan huido!

Falta la vida, asiste lo vivido,

y no hay calamidad que no me ronde

Ayer se fue; mañana no ha llegado;

Hoy se está yendo sin parar un punto:

soy un fue, y un será, y un es cansado.

En el Hoy y Mañana y Ayer, junto

pañales y mortaja, y he quedado

presentes sucesiones de difunto[122]

Не знаю, что произвело на меня более сильное впечатление, сказала Софи, глотая комок в горле, быстротечность времени в стихотворении или отчаяние поэта по поводу того, как мало времени осталось лично у него. Постойте, воскликнул Ханс, я не уверен, что до конца понял стихотворение, но оно явно делится на два! (верно, ухмыльнулся Альваро, на четверостишия и на трехстишия!), весьма остроумно! Если посмотреть на заглавие, то предполагается, что речь идет о быстротечности времени, о том, как стремительно мы стареем, верно? И об этом же говорится в четверостишиях. Но странно, что трехстишия говорят почти об обратном, словно здесь звучит другой голос: некто, уставший от жизни старик, которому конец кажется уже слишком запоздавшим /, отчего бы это? Я никогда не замечал, удивился Альваро, хотя само стихотворение знаю наизусть. В том-то и дело! воскликнул Ханс, ты не замечал, потому что помнишь его наизусть. А мне вот какая мысль пришла в голову, задумчиво сказала Софи, возможно, секрет кроется в этом «soy un fue», то есть почему не «soy un fui»[123]? Возможно, этот напуганный годами старик предался воспоминаниям в четверостишиях, увидел всю свою жизнь целиком, и ему настолько удалось от нее отстраниться, что он начинает воспринимать ее как чужую, освобождается от себя самого и говорит уже другим голосом, который и звучит в трехстишиях. Bravo! воскликнул Ханс. Вы с ума сошли, вздохнул Альваро, украдкой перечитывая сонет. Сейчас, когда ты это сказала, кивнул Ханс, мне показался важным еще один нюанс: превратившись в кого-то другого, созерцающего собственную жизнь, старик проходит свой путь до самой смерти и, столкнувшись с ней или, по крайней мере, увидев ее впереди, замыкает круг и смотрит в спину тому ребенку, которым был когда-то, в свой исток. Поэтому в последнем трехстишии сливаются вчера, сегодня, завтра. В таком случае, дополнила Софи, я предлагаю оптимистический финал: достигший своей исходной точки, замкнувшийся круг можно воспринимать как своего рода бесконечность. Отсюда и «presentes sucesiones de difunto». Ведь «presentes»! он до сих пор жив!

О Кеведо, Кеведо! воскликнул Альваро, воскресни! возрази им что-нибудь!

Ханс и Софи переглянулись, уже не думая о Кеведо: они видели только то, что последует за настоящим.

Под нажимом родителей Руди наконец уехал из Вандернбурга, чтобы вместе с ними провести часть летнего сезона в Бадене, где они каждый год арендовали часть водолечебницы, а затем перебраться в загородное поместье в окрестностях Магдебурга, там у Вильдерхаусов имелись угодья, которые тоже требовали присмотра. Руди торжественно простился с Софи, но предварительно еще раз попробовал уговорить ее поехать с ними. Она снова вежливо отказалась, сославшись на необходимость сопровождать отца и на присущую ее родителю строгость в соблюдении приличий. Но ты ведь знаешь, любовь моя, сказал Руди, прежде чем одарить ее последним пропахшим табаком поцелуем, что, если бы ты со мной поехала, я ни в коем случае не злоупотребил бы твоим доверием. Знаю, знаю, похлопала ресницами Софи, отвечая на его поцелуй с большим, чем обычно, рвением, поэтому и люблю тебя так сильно, дорогой, но будем терпеливы: тем полнее мы насладимся потом наградой.

И так, с грузом обещаний и смутной тревогой в душе, Руди отправился в свой последний холостяцкий вояж. В день отъезда он через лакея передал Софи пылкое любовное послание, в котором обещал писать ей ежедневно и вернуться не позднее чем к началу охотничьего сезона. Она немедленно ответила ему письмом покороче, адресовав его сразу в Баден, чтобы Руди прочел ответ, едва прибудет на курорт. Но прежде успела настрочить на лиловом листке другое письмецо.

Любовь моя, неугомонная моя любовь, чем больше подгоняет время, тем больше я увязаю в делах — так глубина оставленного следа зависит от скорости бугещих ног. Мне тревожно, я ужасаюсь своим поступкам, но их последствия мне безразличны. Бывает ли такое одновременно? Да, я словно раздваиваюсь. Та моя половина, что недавно простилась с Руди, испытывает облегчение, жалость к нему и раскаяние, пусть и невольное. Той Софи приходится проявлять чудеса эквилибристики, чтобы сохранять покой в доме, в котором все трещит по швам, чтобы не дать отцу засомневаться в том, в чем сомневаться было бы весьма уместно. Зато другая Софии, та, что пишет тебе эти строки, похожа на неукротимый поток, имеющий только две температуры. Когда нужно лгать и прикидываться, эта Софи так хладнокровна, что вызывает во мне страх и определенное восхищение, ибо я и не думала, что дойду до такого. Но когда я вижу тебя или надеюсь, что увижу, этот поток выходит из берегов и начинает бурлить с незнакомой мне прежде страстью. И тогда все теряет значение: мои обязательства, моя завтрашняя боль, лишь бы сейчас не терпеть еще больших страданий из-за разлуки! В такие минуты будущее кажется бесполезным, декоративным горным хребтом. Я лежу в долине, в тени, и говорю с тобой нагая. E non abbiamo più[124].

По крайней мере, до сентября, пока весь белый свет отдыхает, нам будет легче встречаться. Нужно только придерживаться приличий, когда мы будем за пределами одним нам принадлежащего мира твоей комнаты. Эти дни я хочу про-жить в свое удовольствие, что предполагает, конечно, и некоторый риск. Светские визиты и приятели отца тяготят меня все сильнее. Я устала взвешивать каждое свое слово, каждое свое мнение. Мне надоело по необходимости наряжаться и приводить себя в порядок. Я в отчаянии от того, что закрылась библиотека. Мне смертельно наскучили мои подруги. Если мы говорим не о нарядах, то о богатых холостяках. Если не о богатых холостяках, то о нарядах. Хуже было бы только завести с ними беседу о Данте! Говорила ли я тебе, как сильно тебя люблю? Это так, на всякий случай.

Завтра я тебя увижу. Как долго еще ждать! Я нашла дома стихи Кальдерона, которые могут оказаться для нас подходящими. Кстати, когда ты все-таки покажешь мне знаменитую пещеру твоего шарманщика?

Самый многоязычный и напевный поцелуй тебе посылает твоя

С.

…и, как ты пишешь, тенденция увязать в обстоятельствах. Мне знакомо это чувство: как будто проваливаешься в собственный след. Но существует и обратное направление. Человек тонет в обстоятельствах, но затем обстоятельства тонут в человеке. Сейчас, Софи, я это точно знаю, каким бы ни был наш путь, обстоятельства утонут в нас, и выбирать уже не приходится. Я тоже не знаю ххххх, сколь долго все это продлится, но сейчас мне все равно. Сегодня все так как есть, и в этом мы согласны, хотя с тобой «сегодня» — это значит «каждый день».

А теперь, когда ты уже все знаешь, позволь мне, девочка, сказать тебе «до завтра»?

Со всей своей любовью,

X.

Рассветы врывались в окна напористо, сумерки — кротко. Лениво потягивались источающие жар солнечные лучи. Мало-помалу, при общем и полном равнодушии горожан к этому факту, Вандернбург очистился от городских властей. Председатель муниципального совета Ратцтринкер уехал с семьей в поместье, которое незадолго до этого предоставил в его распоряжение господин Гелдинг. В пятницу все члены городского совета ушли из здания магистрата еще до обеда. По некоему совпадению, которое хроникеры газеты «Знаменательное» назвали бы «очернительством», в тот же день из дому сбежали шесть несовершеннолетних девушек.

Кому точно было не до отдыха, так это лейтенантам Глюку и Глюку. Они обсуждали различные версии, снова и снова обходили те переулки, где обычно орудовал ряженый, а затем встречались в кабинете, чтобы просмотреть свои записи. Сын настаивал на том, что подозреваемых теперь максимум трое. Отец, человек более осторожный, возражал, что их четверо. Так давай их допросим! не скрывал нетерпения лейтенант Глюк, и покончим с этим наконец! Еще рано, сынок, одергивал его родитель, не будем спешить. Если мы допросим подозреваемых, то виновный, скорее всего, сбежит на следующий же день. Нужно подождать еще немного, нам нельзя ошибиться. Пусть он предпримет еще какой-нибудь шаг. Когда у нас появится уверенность, мы не станем никого допрашивать, а пойдем и арестуем его с ордером начальника полиции в руках. Отец! вы теряете остроту рефлексов! сокрушался лейтенант Глюк. Младший лейтенант! отвечал ему лейтенант Глюк, приказываю вам угомониться.

Слухи. Из уст в уста, из окна в окно, от семейства к семейству, слухи резонирующие и, подобно нестройной мелодии, оплодотворяющие вредоносную пыльцу. В маленьком городке слова вездесущи и прилипчивы, они принадлежат всем и никому. Добропорядочные граждане Вандернбурга испытывали потребность знать, кто есть кто, где что, когда и как. А чтобы знать, кто есть кто, каждый строил из себя не того, кем был на самом деле.

Разговоры потихоньку набирали обороты, от перекрестка к перекрестку, от двери к двери. Теперь весь белый свет говорил об одном и том же и смолкал одновременно.

Софи смотрела в окно. Довольно долго она лежала неподвижно, свернувшись клубком на оранжевом стеганом одеяле. Глаза ее затуманились, веки опухли, кончик носа словно немного обгорел. В ногах кровати валялись раскрытый альбом, упавшее зеркальце, ворох исписанных листков, а сверху гусиное перо. Она не знала, как должна поступить, но точно знала, как поступать не желает. Ведь не целую вечность она выторговывает! ей просто нужно еще немного времени. Она медленно вздохнула, почесала нос. Подровняла листы, сложила их пополам, сунула в конверт и позвала Эльзу.

Когда Эльза вошла в спальню, Софи протянула ей запечатанное письмо. Дорогая, сказала она, опустишь письмо в почтовый ящик? Завтра непременно опущу, сударыня, кивнула Эльза, когда пойду за покупками. Нет-нет, сказала Софи, иди сейчас. Но сейчас, возразила Эльза, мне нужно накрывать стол к обеду. Неважно, сказала Софи и встала с кровати, столом займусь я, а ты пока сходи. Но вы ведь знаете, сударыня, вздохнула Эльза, что вашему батюшке не нравится, когда вы занимаетесь такими делами. Сказано тебе, перебила ее Софи, иди немедленно. Но, заметив выражение лица Эльзы, не привыкшей, чтобы с ней так разговаривали, добавила: Будь добра. Эльза пожала плечами, взяла конверт и ушла, так и не поняв, что за спешка отправлять очередное письмо этому барчуку Руди. Как только дверь за ней закрылась, Софи подсела к туалетному столику. Быстро накрасила глаза, маскируя их припухлость. Немного нарумянила щеки. Поспешно причесалась, чуть не выдирая пряди волос. И побежала к отцу в кабинет.

…по здравом размышлении убедившись в том, что было бы уместно совместить событие такого масштаба с рождественскими праздниками и с еще одной счастливой датой: ведь в эти радостные дни (помнишь, сердечко мое?) ты просил моей руки. Кроме того, надо иметь в виду, что остались еще кое-какие нерешенные мелочи и проследить за ними мне хотелось бы лично. Я знаю, что ты меня поймешь и искренне тебе за это благодарна. Это будет так прекрасно!

Твое письмо пришло в четверг и показалось мне таким же изумительным, как и все твои письма. Я думаю, тебе следовало бы иногда уделять время чтению стихов: несмотря на твои раздосадованные отпирательства, я продолжаю настаивать, что у тебя есть поэтический дар, и в будущем мы могли бы вместе наслаждаться теми книгами, с которыми мне так хотелось бы тебя познакомить. Ты ведь так и поступишь, любимый? Отдыхай хорошенько на этом превосходном курорте (куда мы, конечно же, поедем вместе будущим летом!), заботься о своих очаровательных родителях и, пожалуйста, передай им от меня нежнейший привет. И не играй слишком много в карты, а то я тебя знаю, да будь поосторожнее с этой барышней Хенсель: тихони, они хуже всех! Скажу тебе честно, из твоих рассказов она не показалась мне такой уж симпатичной. Но ты, глупыш, конечно можешь пригласить ее на несколько дней в Магдебург, ты ведь знаешь, что для этого тебе не требуется моего разрешения. И дело не в том, что я не очень-то ревнива, как ты пишешь в письме, просто я не люблю распоряжаться чужим свободным временем, точно так же как не люблю, чтобы распоряжались моим.

Твоя «таинственная дневная луна» (какая прелестная метафора, мой Руди!) шлет тебе поцелуй и свою признательность за колье из самоцветов, даже не знаю, как тебя благодарить за столь роскошный подарок! Я тоже по тебе ужасно скучаю! Расстаюсь до следующего письма,

твоя С.

Что?! взревел господин Готлиб, что-что ты сделала?! не обсудив со мной?! это что?! дурная шутка?! или ты сошла с ума?! Вовсе не сошла, отец, проворковала Софи, просто небольшое изменение, всего несколько недель, кроме того, декабрь гораздо более подходящий месяц, чем октябрь. Но мы же уже практически начали подготовку к свадьбе! зарычал господин Готлиб, швыряя трубку на письменный стол (ударившись о коньячную бутылку, трубка издала звук, похожий на колокольный звон). Именно поэтому, отец, именно поэтому, настаивала Софи, я и решила, что сейчас самое время сообщить об этом Руди, прежде чем мы начнем что-нибудь организовывать. Да ты хоть подумала, безумная, что скажут о нас Вильдерхаусы? воскликнул господин Готлиб, выкручивая себе ус, что подумает Руди? Не беспокойтесь, отец, Руди согласится, я вам обещаю, в последнем письме я уже просила его о небольшой отсрочке. Как? ужаснулся господин Готлиб, и что он на это ответил? перескажи мне его ответ слово в слово, или я сам прочту это письмо! Он написал, сказала Софи, что такая идея ему не очень-то по душе, но если я уверена и другого выхода нет… Господи боже мой! затосковал господин Готлиб, когда-нибудь ты все-таки загонишь меня в могилу! Не говорите так, отец, пролепетала она. Как есть, так и говорю! рявкнул он, и, кстати! по поводу сегодняшнего праздника: и думать о нем забудь, слышишь? ты категорически никуда не пойдешь! ясно? Как прикажете, отец, кивнула Софи. А теперь уходи отсюда, оборвал разговор господин Готлиб, оставь меня одного, уходи!

Народный праздник в Вандернбурге ничем не отличался от любого провинциального праздника: претендуя на пышность, он выглядел жалким и беспомощно нелепым. Бумажные фонарики, развешанные в маленьком парке напротив Скорбного холма, оживляли лунную ночь. Были тут и молодежный оркестр, и фальшивые гипсовые колонны вокруг танцевальной площадки, и цветные гирлянды, и прилавки с напитками. Ханс заказал себе фруктовый коктейль и, оглядев еще раз гуляющих, удивился, что не видит Софи: праздник был хорошим поводом, чтобы сбежать, как они договорились, в какой-нибудь дальний угол парка. Разговаривая с Хансом, Альваро искоса следил за Эльзой, она выглядела очень серьезной и продолжала беседовать с Бертольдом, хотя танцевать с ним не шла. Вдруг позади Эльзы Альваро заметил скованную фигуру Ламберга, бесцельно кружившего по танцплощадке. Ты видел? спросил он Ханса, указывая на Ламберга, он уже битый час так слоняется со стаканом в руке и ни с кем не танцует! Бедняга Ламберг, ответил Ханс, пойдем поздороваемся, может, он повеселеет.

Казалось, Ламберг был рад встрече, но говорил мало и раздраженно покачал головой, когда они предложили ему взять на абордаж девушку с белокурыми кудряшками, которая настойчиво сверлила его взглядом, разглаживая ладонями оборки на юбке. Вскоре они потеряли его из виду, и Альваро направился к Эльзе. Ханс воспользовался случаем и присоединился к их беседе, чтобы разузнать о Софи. Но Эльза, имевшая прямое поручение сообщить об этом Хансу, не стала ждать вопросов и рассеянно заметила, что праздник удался, и очень жаль, что госпожа Софи сегодня нездорова.

Сияющая Лиза Цайт, без ведома отца полившая себя духами и причесавшаяся так, что шея сзади оставалась открытой, прошла через танцевальную площадку вслед за Хансом. Больше всего ей нравились в нем длинные волосы, столь непривычные для человека его лет, и низкий, немного скорбный голос, которым он объяснял ей правила грамматики. Роста он был небольшого, но держался очень прямо, и это было важно. А еще ей нравилось, что иногда по утрам он бывает небрит. Лиза добилась от отца разрешения сходить на праздник, поболтать с подругами, но вернуться ей было велено рано, не позднее одиннадцати. Лиза подняла крик, запричитала, что к одиннадцати праздник только начнется, заперлась у себя в комнате плакать, но ближе к вечеру стала наряжаться как ни в чем не бывало. Перед ее уходом господин Цайт повторил все свои наставления и, целуя дочь в лоб, добавил, что она может вернуться в половине двенадцатого, но ни минутой позже.

Ханс почувствовал, что кто-то ласково провел рукой по его плечу и с надеждой обернулся. Не более секунды понадобилось ему на то, чтобы сменить разочарованное выражение лица на приветливое, но от Лизы его усилие не ускользнуло, да и вообще, она считала, что ее новое платье и высокие ботинки заслуживают гораздо более сильных эмоций, чем просто любезность. Ханс заметил ее новое платье и мысленно признал, что оно удачно подчеркивает ее наметившиеся формы, но счел его слишком строгим и трогательно безвкусным. Цель Лизиного наряда, прически, духов, подумал он, вполне очевидна: любой ценой казаться старше. Но ее старания, хоть и вознагражденные изящной линией талии и рук, на самом деле лишь подчеркивали истинный возраст этой девочки, умышленно нарядившейся женщиной. Добрый вечер, сударыня, улыбнулся Ханс. Лиза подумала: эта улыбка уже получше! Добрый вечер, сударь, поздоровалась она, я предполагала вас здесь увидеть, поскольку знаю ваш ночной образ жизни. А я, признаться, не ожидал увидеть тебя здесь, несколько скованно ответил Ханс, поскольку знаком с твоим. Ах! вздохнула Лиза, образ жизни меняется, люди меняются, время бежит так быстро, не правда ли? Неудержимо, согласился Ханс, ты даже представить себе не можешь! А ведь я, продолжала она, демонстративно оглядываясь по сторонам, ищу своих подруг, но они, похоже, не пришли, такая жалость! клялись, что придут; наверно, их не пустили родители, они ведь почти на год моложе меня и, скорее всего, их заперли дома. Скажи, попробовал отвлечь ее Ханс, а как у тебя с домашним заданием? справляешься с сослагательным наклонением или не очень? Господин Ханс, ответила Лиза, разве у нас урок? Извини, сказал он, я не собирался об этом говорить, просто спросил, чтобы узнать, как твои дела. Так что же вы, чудак-человек, так прямо и не спросили? засмеялась она, нужно было просто спросить: «Как поживаешь, Лиза?», я бы ответила, и мы бы спокойно пообщались.

Ханс пошел за коктейлем, который заказала Лиза, и попросил официанта, чтобы тот налил в него как можно меньше алкоголя. Когда Лиза попробовала коктейль и сказала, что он вкусный, но слишком крепкий, Ханс улыбнулся и почувствовал смутное облегчение. Лиза говорила слишком громко, часто поводила плечами, и ее просто распирало от восторга. Временами Ханс отводил взгляд, чтобы отыскать в толпе Альваро. Сбивчивый диалог с Лизой потихоньку угасал, пока оба окончательно не смолкли. Лиза взглянула на оркестр и, словно только что его заметила, сказала: Разве хорошее воспитание не требует от вас пригласить меня на танец? Сказать по правде, ответил, откашлявшись, Ханс, хорошее воспитание требует не приглашать. Лиза побледнела, ей показалось, что сейчас она упадет в обморок, что стакан вот-вот выскользнет у нее из рук. Желудок пронзила такая острая боль, как будто она наглоталась стекол, и, чтобы сдержать слезы, ей пришлось крепко стиснуть розовые губки. Ханс заметил эту ее гримасу и нашел прелестной. Я, право, очень сожалею, промямлил он. Все хорошо, еле слышно ответила Лиза, не беспокойтесь, да это и неважно: я как раз заметила там одного своего приятеля. Надеюсь, ты хорошо проведешь время, сказал он. Можете не сомневаться, ответила она и ринулась прочь. Лиза, окликнул ее Ханс, но ты ведь меня понимаешь? Я все прекрасно понимаю, уходя, ответила она, вы вольны танцевать с кем угодно, до свидания.

Едва смешавшись с толпой, Лиза бросилась бежать из парка, подхватив юбку, словно несостоявшаяся принцесса.

Во время первых регулярных встреч они каждый раз не знали, начать ли с перевода, отложив любовь на потом, или же начать с любви, чтобы потом, в более спокойном состоянии, сосредоточить все внимание на книгах. Софи предпочитала не сразу бросаться в постель, но не потому, что этого не хотела, а потому, что нетерпение Ханса доставляло ей наслажденье, и, кроме того, она заметила, что изнывающая плоть повышает их восприимчивость к поэтическим недомолвкам, намекам и подтексту. Ханс же всегда спешил отдать предпочтение сексу как преамбуле к работе, но не только по причине нетерпения, которое охватывало его всякий раз, когда он оставался наедине с Софи, но еще и потому, что был уверен: блаженно-парящее состояние после наслаждения как нельзя лучше подходит для глубокого проникновения в стихотворную ткань.

Позднее они стали импровизировать. Вслух это не обсуждалось, но при встрече, едва соприкоснувшись языками, они чувствовали настроение друг друга и позволяли себе предаться тому занятию, которое казалось им более неотложным. Таким образом, не создавая дополнительной рутины внутри рабочей рутины, они никогда не расслаблялись, хоть и привыкшие друг к другу, но все же в чем-то незнакомцы. Даже само это чередование заключало в себе определенную сексуальность: иной раз Софи в своих порывах проявляла такой деспотизм, почти грубость, что пугала и изумляла Ханса, зато в других случаях предпочитала поднырнуть под него и отдаваться плавным, набирающим темп колебаниям, своего рода интенсивному отдыху, в котором тоже находила упоение.

Сейчас они лежали, опершись о шаткую спинку кровати, вплотную друг к другу, и листали страницы романа. Читать им было неудобно: кипящий свет, вливаясь в окно, разбрасывал блики по книге, и им то и дело приходилось от них уклоняться. Впрочем, Ханс и Софи ничего не замечали: их мускулы еще хранили упругую гибкость недавно утоленного желания. Исполняя свое давнее намерение, они перечитывали «Люцинду» Шлегеля. А иногда прерывались на комментарии, понятные им обоим в большей степени, чем сам роман.

Знаешь? говорил он, сейчас у меня такое чувство, будто нас двое в одном человеке. Двое в одном? повторила она, опуская голову ему на плечо. Я имею в виду, объяснил Ханс, что это не то же самое, что двое, слившиеся воедино или воображающие, что слились (кошмар! вздохнула Софи, это означало бы ужаться до половины), именно! но нет! существовать двум, именно двум личностям в унисон, это совсем другое дело. Здесь и сейчас, ты и я, мы полностью совпадаем, но в то же время я ощущаю, что каждый из нас становится сильнее, не знаю, понимаешь ли ты меня. Если я скажу, что со мной происходит то же самое, засмеялась Софи, это не будет означать, что мне и впредь придется во всем с тобой соглашаться?

Послушай, говорила она, поглаживая его колено, тебе не кажется, что мы полюбили друг друга потому, что не имели на это права? Не знаю, ответил Ханс, я об этом не думал, зачем усложнять, да и как можно догадаться, какими были бы наши чувства, если бы мы встречались, как принято? и что вообще, черт возьми, подразумевает это «как принято»? нет, я думаю только о том, что мы вместе, и мне это нравится. А что тебе нравится большего всего в том, что мы вместе? спросила она. Не знаю, ответил он, что можно просто быть таким, какой есть, и никем не прикидываться. М-м-м, засомневалась Софи, не слишком ли много бытия? а мне больше всего нравится, что при желании мы могли бы превратиться друг в друга: ты в нежную девицу, которая будет мне подчиняться, а я в решительного мужчину, домогающегося объятий. Ты слишком начиталась первого Шлегеля! засмеялся он. Но все равно недостаточно, возразила она, чтобы забыть второго.

«Вначале ничто так не изумляло и не притягивало его к Люцинде, читала вслух Софи, как открытие, что ее внутренний облик похож на его собственный, вернее даже, что их внутреннее содержание совершенно одинаково; и вот со дня на день ему пришлось обнаруживать все новые и новые различия. Правда, даже и эти различия основывались на глубоком внутреннем сходстве, и чем богаче развертывалась перед ним ее сущность, тем многогранней и задушевней становился их союз»[125]. Знаешь? для меня это один из ключевых пассажей в романе. Как мы пока от этого далеки! ты можешь себе представить легионы персонажей, раздумывающих над переменами в себе в связи с переменами в их любимых? А что ты скажешь на это? спросил Ханс, смотри, вот здесь, где он сравнивает себя с теми влюбленными, которым чужд весь белый свет, которые отделили себя от него, потому что влюблены, он говорит: «Мы не так. Все, что мы любили, мы любим теперь еще горячей. Смысл вселенной для нас только что раскрылся»[126], такой подход меня восхищает, любовь не как бегство от мира, а как вхождение в него, как форма его постижения. Это означает, что новое общество началось бы с обновленной любви. Совершенно верно, согласилась Софи, хотя Шлегель порой сам себе противоречит, вспомни главу, которую мы недавно читали, где это? думаю, здесь, где-то здесь, подожди, то, что меня довольно сильно удивило, речь не об этих глупостях, будто женщина есть чистейшее из созданий, это я даже не комментирую, а! вот! здесь: «Чем божественнее человек или человеческое деяние, тем более они уподобляются растению; среди всех форм природы оно является наиболее нравственным и наиболее прекрасным»[127], да, оно самое. Наверно, уместнее было бы говорить о противоположном, подвергнуть сомнению корни, воспротивиться предполагаемой природе вещей, женщине, например, чтобы развиться, подчас необходимо ослушаться природу. Кроме того, растения тоже эволюционируют, приспосабливаются к земным условиям и точно так же, как люди, меняют свои потребности. И так же романы, согласись! «Люцинда» своего рода гибридный роман, не соответствующий чистому жанру. Вступление! зааплодировал Ханс, ближайшему переизданию романа необходимо твое вступление! Эй! возмутилась она, прекрати мне льстить! То есть льсти, конечно, но так, чтобы я этого не замечала.

А ты знаешь, что Шлегель хотел написать вторую часть? спросила Софи, ероша волоски на лобке Ханса, причем, кажется, от имени Люцинды, а не Юлия. Странное дело, ведь в романе Люцинда почти бессловесна. Иногда я думаю, что, если бы Шлегель написал вторую часть, его история и наша были бы совсем различны. Но его жена Доротея, ответил Ханс, щипнув Софи за живот, в это же время опубликовала свой собственный роман. Да, кивнула Софи, и, хотя речь в нем идет о девушке, решившейся восстать против семьи и увидеть мир, в результате книга получила название «Флорентин» в честь одного из персонажей, молодого бродяги. Говорят, Доротея тоже собиралась написать вторую часть «Камилла», по имени женщины, о которой рассказывает другая женщина. Но так его и не закончила. Умолкла. Частый случай в истории литературы.

Заметь, что «Люцинда», продолжал Ханс, желая спровоцировать Софи на откровенность, повествует о семейной паре. Вовсе нет, поспешно возразила она, речь идет о любовной связи вообще. Но любящие друг друга герои, настаивал он, муж и жена. Дорогой мой, отмахнулась Софи, во всем, что касается отношений мужчины и женщины, твое чутье тебе всегда немного изменяет. В романе говорится о любви, о любви совсем другого сорта, и если она происходит между супругами, то только по одной причине: чтобы придать этой страсти естественности, превратить ее в нечто вроде будничного примера. Некоторые из нас, читательниц, уже сыты по горло любовными трагедиями и неосуществимыми желаниями, наверно, поэтому Шлегель и выбрал для своей истории семейные, будничные рамки. Интересно, расхрабрился Ханс, сможем ли мы то же самое сказать о твоей семейной жизни?

Софи молча встала. Она скукожилась над ночным горшком, и какое-то время в комнате только тихо журчала моча. Вернувшись, она присела на край кровати, спиной к Хансу. Он испугался, что обидел ее больше, чем хотел, но, едва открыл рот, чтобы извиниться, она прошептала: Я отложила свадьбу. Что? вздрогнул он. Софи повторила сказанное с прежней интонацией. Ханс опешил, возликовал, испугался. На когда? осторожно спросил он. На декабрь, ответила она, на Рождество. Он понимал, что сейчас ему лучше помолчать. Софи еще некоторое время сидела голая на краю кровати, прислушиваясь к собственному дыханию. Наконец она снова легла, положила голову ему на живот и, лишь сейчас заметив паутины на потолочных стропилах, начала свой рассказ.

Выслушав ее до конца, Ханс подумал, что пришло время задать вопрос, столь же назревший, сколь неудобный, который он давно не решался задать. За всю свою жизнь он не искал привязанностей и никогда к ним не стремился. Но с тех пор, как узнал Софи, его не покидало странное ощущение устойчивой рутины, и он с удивлением наблюдал за своим столь долгим пребыванием в Вандернбурге. В такой ситуации делать вид, что он только вчера явился, отнюдь не означало бы оберегать свою свободу, а лишь свидетельствовало бы о трусости. Софи, медленно выговорил он, как ты могла обручиться с Руди? почему ты не разрываешь помолвку?

Софи понимала, что Хансу непривычно задавать подобные вопросы, и решила быть частично откровенной. Послушай, сказала она, я не люблю Руди и не собираюсь обманывать на сей счет ни тебя, ни себя, это бесполезно. Но я никогда не противилась этой свадьбе. Руди меня боготворит, а сама я с каждым днем отношусь к нему все с большим уважением, конечно, он не предел мечтаний, но многие и тем похвастаться не могут. Одним словом, если отбросить пустые фантазии, такое замужество обеспечит любое будущее, а кроме того, порадует моего отца и решит наши материальные проблемы. Я не искала внимания Руди, и сначала он был мне совершенно неинтересен. Но отец все чаще его приглашал, потом он стал приходить в Салон. А одна-жды признался мне в любви и сказал, что лишь по этой причине ходит в наш дом (ну что ж, подумал Ханс, не мне его осуждать), я не слишком серьезно отнеслась к его словам, но он поклялся, что будет ходить к нам до тех пор, пока я не отвечу ему взаимностью или не перестану пускать его на порог, чего делать я, естественно, не собиралась. Время шло, иногда, представь, все происходит как-то очень буднично. Я не говорила ни да ни нет, позволяла ему петь себе дифирамбы, отец уговаривал меня рассмотреть его предложе-ние, а сама я стала чаще задумываться о наших финансовых трудностях и о том, что все равно никогда никого не любила. Конечно, многие мужчины привлекали мое внимание и я с ними тайно встречалась, но никто из них не вызывал во мне восхищения. Ни один не казался мне достаточно тонким или умным, наверно, из-за моего подросткового высокомерия. В конце концов я решила, что не буду никого любить, просто выйду замуж за богатого и заботливого. Можешь называть это конформизмом, но для меня это здравый смысл. Руди пообещал, что, если я стану матерью его детей и хорошей женой, он никогда не будет препятствовать моей учебе, занятиям музыкой и путешествиям (но разве ты не можешь, удивился Ханс, рассчитывать на замужество совсем другого рода?), я не гонюсь за иллюзиями, меня интересуют факты, женщины часто путают любовь со своими ожиданиями. Руди, по крайней мере, молод и привлекателен (да? неужели?), конечно! а ты разве слепой? наверное, он кажется тебе не слишком утонченным, зато он уважает мои взгляды и проявляет столько терпения и настойчивости, сколько никто другой не проявлял (расскажи мне, как ухаживал за тобой господин Вальдерхаус? что он для этого делал?), ну как ты понимаешь, заваливал подарками, приглашал на обеды и все прочее, но особенно одолевал меня письмами. Его письма были такими страстными, что я ему даже завидовала, мне хотелось влюбиться вот так, как он, влюбиться его любовью. Он рассказывал мне, какой я ему представляюсь, и, странное дело, чем больше достоинств он во мне находил, тем меньше я узнавала себя в его описаниях. Признаться, я стала использовать его письма, чтобы понимать, как с ним себя вести, и не надо делать такого лица, Ханс! Мне было безразлично, я прекрасно знала, что мужчина, рисуя портрет возлюбленной, всегда вкладывает в него свои собственные желания. А теперь я прошу тебя, пожалуйста, оставим этот разговор и просто насладимся доброй вестью. Я не выйду замуж до декабря, сейчас только это и важно.

Важно то, говорила Эльза, стоя возле кабриолета, что будет потом, понимаешь? у нее есть будущее, и какой ей резон пускать его коту под хвост. Тебе не кажется, спросил Альваро, продолжая ее удерживать, что они прекрасно ладят? Не думаю, ответила она, подавая кучеру знак, чтобы он еще немного подождал, ведь это твой друг, ты сам-то что думаешь? Однажды он вернется туда, откуда пришел, а барышня останется с кучей проблем. Сомневаюсь, возразил Альваро, кроме того, хочу тебе еще раз напомнить, что это касается только их двоих. Ошибаешься, возразила Эльза, это касается не только их двоих, но и всего дома, включая тех, кто в нем работает. Странно, улыбнулся Альваро, вдруг ты заговорила так, словно тебе не безразлична судьба этого дома.

Эльза наклонилась, торопливо его чмокнула и сказала: Мне пора, а то опоздаю к фонтану.

Шаги, движение, стойка, танцуем в паре, поворот, быстрее, живо, меняемся местами, переход, снова в паре, талия, рука, хорошо, ступни ближе друг к другу, и раз-два, раз-два-три, уже лучше, руки, подожди, не так, теперь не важно, поживей, плечи, какой ты неуклюжий! просто удивляюсь! на каблук и остановились, скрестили и меняемся местами, не беги, в ногу со мной, я тебя жду, ты за мной следишь? вверх, наклон, поворот, секундочку, что ты делаешь…? Эй, ты куда?

Вальс определенно был придуман не для Ханса.

Танцующие в «Зале Аполлона» видели, как прямо посреди танца он ушел с танцевальной площадки и как Софи, не прекращая смеяться, последовала за ним. До этого их видели рядом в гуще кадрили, и многим бросилось в глаза, что она, отменная танцовщица и барышня вполне строгого нрава, позволила себе увлечься нашептываниями этого чужака и грубо сбивалась с ритма. Ханс и Софи взбежали по мраморным ступеням, прошли по галерее и сели за свободный столик под большой газовой люстрой в форме виноградной лозы. Никогда Софи не позволяла себе такого на публике, на виду у всех. Но никогда ей не было так безразлично, что подумают о ней другие, целое лето стало ее танцевальным залом, и она не собиралась покидать его до самого закрытия. И хотя положение ее с каждым днем становилось все более уязвимым, душевный подъем обеспечивал ей ощущение полной неуязвимости.

Разгоряченная вальсом и крепким коктейлем, Софи рассказывала Хансу о последнем письме Руди. После некоторого сопротивления он согласился перенести свадьбу и, казалось, даже поверил в то, что новая дата больше подходит для такого эпохального события. Что же касалось всего остального, то, слегка приободрившись, благодаря литературным ухищрениям Софи, которыми она обильно уснащала свои письма, Руди подтверждал, что любит ее, как прежде, и гордится организаторским талантом своей невесты, который является залогом успеха всей предстоящей церемонии. Все это не было ложью, но не было и правдой: на самом деле Руди долго демонстрировал, что его чувства задеты, переходил от тона оскорбленного самолюбия к сентиментальным мольбам. На несколько дней он прервал поток отправляемых по почте подарков, но, убедившись, что Софи об этом даже не упоминает, раскаялся в своей мстительности и удвоил количество подношений. Софи хорошо знала его характер и догадывалась о его душевных терзаниях. Поэтому, точно так же как она сожалела о том, что не может открыть ему свое истинное душевное состояние, сожалела она и о том, что не может объяснить Хансу, как сильно страдает Руди: в глазах друг друга оба являлись моральными самозванцами.

Нет, Ханс, любовь моя, я вовсе не столь щедра, как ты пишешь, и не просто так, очертя голову, вручаю тебе себя, все, что ты получаешь от меня, ты дал мне прежде, и если этот дар возвращается в твои руки, то только потому, что все происходящее между нами имеет не только прямой, но и обратный ход, эффект эха. Думая о тебе, отдаваясь тебе, я словно бы иду сама себе навстречу, и это делает меня сильнее и спокойней. Ведь спокойствие зависит и от того, имеешь ли ты возможность воздать дарителю за все, что от него получаешь. О благословенный эгоизм, ублажающий себя собственной щедростью!

Спокойной ночи, сокровище мое! Погладь какой-нибудь палец на своей ступне и скажи ему, что это была моя неугомонная рука.

Твоя С.

Софи, прелесть моя, ты подарила мне прекрасную мысль: все, что я отдаю тебе, ты отдала мне еще прежде. Я весь день над этим думал. Мне кажется, что эта мысль, а скорее, пережитый опыт (основа всякой справедливой мысли) поднимает нашу любовь на более высокий уровень, уровень продуманного индивидуализма. Обычно влюбленные дают друг другу клятву навсегда оставаться такими же, как есть, но с тобой я научился рассматривать благо под другим углом зрения. Я говорю сейчас не о том, что те, кого мы любим бескорыстно, должны быть полностью свободны. Я говорю лишь об уверенности в том, что мое восприятие мира определяется теперь широтой твоих взглядов.

После каждой краткой разлуки, после этого неспешного восстановления самих себя поврозь, я чувствую, что готов к нашим новым совместным, сладостным завоеваниям.

Всегда с тобой, любимая,

X.

Табачный дым, поднимавшийся от столов, ореолом закручивался вокруг шляпы Альваро, бродил по ее полям, как привидение по карнизу, взбирался вверх по тулье и, дрожа, таял среди светильников. Кафе «Европа» как-то сразу заполнилось народом, словно посетители только ждали какого-то тайного сигнала, чтобы всем скопом ринуться в двери. Альваро закончил проверку банковских счетов, заказал горячий шоколад и теперь перелистывал старый номер «Diario de avisos»[128]. Ханс допивал шестую за день чашку кофе и рассеянно следил за причудливыми выходками дыма. Альваро совсем недавно простился с Эльзой, Ханс пришел со свидания с Софи. Оба никогда не упоминали этих одновременных встреч, но не из недоверия друг к другу, а лишь из чувства такта. Мои отношения с Эльзой, думал Альваро, ни при каких обстоятельствах не могут привести к серьезным последствиям. Софи другое дело, тут все гораздо сложнее. И он не знал, как лучше себя повести, чтобы помочь Хансу, продолжать, как и прежде, отмалчиваться или все-таки затеять об этом разговор.

Ты видел? спросил он, решив пока уклониться от темы и разворачивая газету, ты читал «The Manchester Guardian»? Он разложил перед собой газетный лист, свесившийся за край стола. Ханс бросил взгляд на заголовки: во Франкфурте отметили юбилей пребывания Меттерниха на посту государственного канцлера. Присутствовали австрийский император Франц, король Пруссии Фридрих-Вильгельм, русский царь Николай, король Великобритании Георг и французский король Карл. Ханс пожал плечами. Ты читал их речи? настаивал Альваро, нет, ты только послушай, послушай: «Его Величество Император отметил», речь о Франце, «неизменно растущую череду заслуг», а это о Меттернихе, «благодаря неустанным усилиям», воистину неустанным! «умелой политике и мужеству, с которым он встал на защиту всеобщего порядка», дословно из речи, «и триумфа закона над беззаконными действиями тех, кто пытается разрушить мир внутри наших государств и за их пределами», короче, подожди, бла-бла-бла, здесь, «Его Величество Фридрих-Вильгельм III, король Пруссии, высоко оценил политический курс юбиляра, похвалил деятельность сейма и объявил, что необходимо изыскивать новые возможности для политического маневра в немецких государствах», вот бесстыдная рожа! а это следующий, обрати внимание! «в условиях нерушимого единства и сотрудничества», как трогательно! «Его Величество Георг IV подчеркнул важнейшую роль Четверного союза, укрепляющего экономические и торговые связи между государствами вне зависимости от господствующей в них религиозной доктрины», ай да англичане! нет, ты послушай, послушай, что… Извини, перебил его Ханс, ты позволишь? Альваро передал ему газету и поднял руки в знак того, что у него нет слов. Ханс прочел про себя:

«В заключение выступил герцог, князь фон Меттерних-Виннебург, под аплодисменты парламента завершивший свою речь такой мыслью: „Слово свобода в качестве отправной точки не имеет никакой ценности, оно лишь обозначает рубеж, за который ведется борьба. Отправную точку обозначает слово порядок. Почитатели нынешней прессы пытаются представить ее выразительницей общественного мнения, в то время как содержимое газет всего лишь отражает личное мнение их редакторов. И разве признают те же самые демагоги право на эту функцию, функцию выражения общественного мнения, за согласованными декларациями наших правительств? Общественное мнение могущественно во всех отношениях. В той же мере, как и религия, оно проникает на такие глубины, на которые не могут проникнуть административные меры воздействия. Пренебрегать влиянием прессы так же опасно, как пренебрегать моральными принципами. Потомки никогда бы нам не простили, если на вопли наших оппонентов мы ответили бы молчанием. Упадок империй связан с распространением неверия. Поэтому религиозность остается не только самым главным нашим достоянием, но и самой могущественной силой. Религиозность не может пойти на спад, не вызвав одновременного ослабления самого государства“».

Ханс вздохнул.

Слушай, продолжал обходить главную тему Альваро, а как там шарманщик? Я ужинал с ним вчера, ответил Ханс, все как обычно, поет свою одинокую песню и спит, как дитя. Бывает, немного кашляет. Я раздобыл ему новую рубашку и пригрозил принудительным мытьем. А он что? поинтересовался Альваро. Сказал, что гигиену слишком переоценили, ответил Ханс, что все дело в нечистой совести, а он живет в ладу с собой. Ханс посмеялся вместе с приятелем, но тут же снова стал серьезным. Альваро спросил, как продвигаются переводы, Ханс ответил, что неплохо, упомянул трех-четырех поэтов и опять замолчал. Альваро стало казаться, что Ханс ждет другого вопроса, и он решился. Едва он раскрыл рот, где-то в углу клацнули бильярдные шары и раздался победный клич.

Послушай, заговорил Альваро, глядя Хансу в глаза, ты понимаешь, в какую историю ввязался? Ханс вздохнул, скорее облегченно, чем с недовольством. Медленно улыбнулся вымученной улыбкой. Опустил глаза, посмотрел на остатки кофе в чашке, пожал плечами и признался: Я не могу с этим справиться. Не хочу. Альваро кивнул. Выждав разумную паузу, он все же спросил: А она? Она, ответил Ханс, она храбрее любого из нас. А свадьба? допытывался Альваро. Думаю, что свадьба должна состояться, тихо сказал Ханс, Софи не нуждается в том, чтобы я ее спасал, она нуждается в том, чтобы я ее любил. Ты так сильно ее любишь? спросил Альваро. Так сильно, ответил Ханс, что отлично понимаю: вмешиваться в эту свадьбу я не должен. А что потом? спросил Альваро. Потом, сказал Ханс, не знаю. Либо мы продолжим встречаться… Либо? настаивал его друг. Либо уеду в Дессау, ответил Ханс, господин Лиотар меня ждет.

Шляпа Альваро дымилась так, словно горела. Над ее полями пролетела никем не замеченная муха. Оценила обстановку. Осталась.

Если ты настолько сильно любишь Софи, сказал Альваро, объясни, как ты можешь терпеть, что она одновременно встречается с другим мужчиной? Не одновременно, улыбнулся Ханс, когда она со мной, то ни с кем больше. Хорошо, сказал Альваро, но ведь ты у нее не один, а когда любишь кого-то. Дело в том, перебил его Ханс, что все мы не уникальны. Вокруг нас всегда найдутся другие, или считается, что найдутся. Да брось ты! воскликнул Альваро, не свисти! это просто поза! уж не хочешь ли ты сказать, что не ревнуешь, когда она бывает с Руди? (Муха прогулялась по шляпе, вытирая лапки об атласную ткань.) Я не говорю, что никогда не ревную, ответил Ханс, я только говорю, что моя ревность не зависит от поступков Софи. Бывает, люди умирают от ревности по абсолютно вымышленным причинам. Но разве ты не боишься, продолжал допытываться Альваро, ее потерять? не боишься, что она предпочтет тебе другого? Руди или кого-то еще? Конечно я боюсь ее потерять! воскликнул Ханс, но не уверен, что этого можно избежать, зная, что ты единственный, с кем она ложится в постель, понимаешь? Я бы даже сказал, что женщину гораздо легче потерять, если запретить ей общаться с другими мужчинами. А что, если она познакомится с кем-то, возразил Альваро, кто ей понравится необыкновенно? Такой риск есть, согласился Ханс, но гораздо больше опасности таит в себе неудовлетворенное любопытство. Мы способны довести себя до одержимости, интересуясь человеком, к которому ни разу не прикоснулись, вернее, именно потому, что ни разу к нему не прикоснулись. Так что я не доверяю верным женщинам, и не смейся! они способны так приукрасить другого, что неизбежно в него влюбляются. Разве не распадаются браки между верными супругами? Зато сколько семей продолжает существовать благодаря любовным связям на стороне! Не могу понять, покачал головой Альваро, шутишь ты или серьезно? Друг мой, улыбнулся Ханс, ты стал консервативным! Ты так говоришь, возразил Альваро, потому что молод. Когда человек молод, ему нравится играть в непредсказуемость. Но когда становишься старше, постепенно теряешь уверенность во всем и, как пес, вцепляешься в то немногое, что хорошо знаешь: в свою любовь, в семью, в собственную территорию. Я далеко не так молод, как ты думаешь, ответил Ханс, и потерял уверенность во всем, кроме Софи. А она? спросил Альваро, она согласна с твоими теориями? О! рассмеялся Ханс, ты даже не представляешь себе, как согласна! Кроме того… Кроме того? склонился к нему Альваро. (Крылышки мухи задрожали, словно готовясь к взлету.) Кроме того, тихо сказал Ханс, мне так даже больше нравится: пусть научит меня всему, чему научится там! Послушай, прекрати! воскликнул Альваро, откидываясь назад, это уж просто цинизм! Нет-нет, запротестовал Ханс, невозможно быть циником, когда любишь. А я люблю Софи, как не любил никого и никогда. Просто дело в том, что, как бы тебе объяснить? для меня нет ничего восхитительней, чем чувствовать себя избранным, понимаешь? Короче. Теперь ты можешь донести на меня отцу Пигхерцогу или заказать мне еще один кофе, тем более что пока ты не заплатил ни за один. Не кофе, возразил Альваро, а виски. Официант! пожалуйста, два виски! И оба этому господину!

И тут они заметили муху.

Что мы переводим сегодня? спросила она, натягивая белые чулки. Итальянцев, ответил он, и португальцев. Но сначала взгляни сюда.

Ханс порылся в сундуке и вручил Софи экземпляр «Атласа». В середине журнала были напечатаны стихи молодых французских поэтов в их переводе. После заголовка шла небольшая вступительная статья за подписью Софи. Что это? удивилась она. Когда я это писала? Ты это не писала, ответил он, ты это говорила. А я законспектировал твои соображения, отредактировал и отправил вместе со стихами. И, видишь? редакция сочла статью превосходной! C’est la vie, mademoiselle Bodenliеb[129].

С Камоэнсом, пояснил Ханс, делать ничего не придется, он уже опубликован, и перевод хороший. А Бокажа ты читала? не читала? у этого поэта нет причин завидовать даже великим! Я отметил кое-какие спорные места, и есть стихи, не совсем мне понятные, например, что в точности означает pejo[130] и capir[131], у нас имеется вот это (и Ханс вручил Софи пухлый томик, озаглавленный «A Pocket Dictionary of Italian, Spanish, Portuguese and German Languages»[132] и изданный в Лондоне в 1799 году), так что взгляни, пожалуйста, на его творения.

Марилия! Ты слышишь нежный звук —

Пастушеской свирели переливы?

Взгляни, как ласков Тежу! Как игривы

Зефиры, овевающие луг!

Целуются Амуры, чтобы вдруг

Зажечь и в нас любовные порывы,

А бабочки, легки и шаловливы,

В сто разных красок красят мир вокруг.

Рулады соловей выводит в чаще,

Порхает от цветка к цветку пчела,

Стараясь выбрать тот, который слаще.

Как ярок день! Но если б не была

Со мною ты, мне б свет, с небес летящий,

Казался скорбным, как ночная мгла[133].

Хорошо, сказала Софи, но мне кажется, что «ветра» были бы уместнее «зефиров». А что с бабочками? спросил Ханс, не лучше ли «шаловливых» заменить на что-нибудь вроде «праздных»? Нет-нет, ответила Софи, «шаловливые» лучше, потому что так в них чувствуется беззаботность, и в то же время мы видим их словно бы немного размытыми, мельтешащими среди цветов.

Софи работала молча, с низко опущенной головой. Она сверяла оригиналы с переводами, записывала окончательные варианты, заглядывала в словари. Следя за ней, Ханс отвлекся: длинные пальцы на правой руке, перепачканные чернилами, и вся она, такая серьезная и собранная, как сейчас, казалась ему невыносимо красивой. Он попробовал вернуться к черновику переведенного сонета, но что-то зудело у него в ушах, как пчела Бокажа. Послушай, сказал он, а как там Руди? Софи подняла голову, удивленная тем, что Ханс заговорил об этом, поскольку делал он это нечасто, за что она была ему благодарна. Как будто бы неплохо, ответила она, похоже, он немного успокоился. В понедельник я получила в подарок агатовый браслет и перламутровый гребень, так что, думаю, все в порядке.

Никчемный здравый смысл, тебе ль меня учить!

Оставь свои пустые наставленья,

Коль ни закон любви, ни нежное томленье

Не в силах ты ни одолеть, ни облегчить.

Коль атакуешь, не пытаясь защитить,

Коль (зная хворь) лишаешь нас леченья,

Оставь меня в безумном ослепленье,

Никчемный здравый смысл, тебе ль меня учить!

Твое намеренье — вонзить сомнений жало

В живую душу, жертву той, несправедливой,

Которую в чужих объятьях сердце рисовало,

Чтоб отступился я от Марилии милой,

Чтоб осудил ее и предал, но душа предпочитала

Кусаться, буйствовать или сойти в могилу.

Эта вещица, улыбнулась Софи, тебе вполне удалась.

Опустошив принесенный Лизой кувшин лимонада, они перешли к итальянцам. Мне кажется, сказал Ханс, самый достойный из нынешних поэтов — Леопарди, хотя он еще очень молод. Я также предложил журналу некоторые статьи Мадзини, но директору они показались слишком скандальными, он написал мне, что сейчас нелучший момент для таких публикаций, и в целом этого следовало ожидать. В «Gazzetta della Nuova Lira»[134] я нашел кое-что из стихов Леопарди. Выбери те, что тебе больше по вкусу.

Софи прочла и выбрала два: «О древних сказаниях» и «Субботу в деревне», стихотворение, напомнившее ей о воскресных днях в Вандернбурге ее детства. Ханс предложил «К Италии», объяснив, что ему нравятся стихи, в которых о родине — о любой — говорится с горьким разочарованием.

О родина, я вижу колоннады,

Ворота, гермы, статуи, ограды

И башни наших дедов,

Но я не вижу славы, лавров, стали,

Что наших древних предков отягчали.

Ты стала безоружна,

Обнажены чело твое и стан.

Какая бледность! кровь! о, сколько ран!

Какой тебя я вижу…[135]

В Леопарди словно уживаются две ностальгии, заметил Ханс, и я предпочитаю ту, что для него глубоко личная. Согласна, кивнула она, его историческая ностальгия выглядит немного натужной, зато другая гораздо более земной, она словно родилась из жизненного опыта. Например, здесь:

Охапку трав на плечи взгромоздив,

Проходит девочка в лучах заката,

И несколько фиалок и гвоздик

В ее руке зажато,

Чтоб завтра, в праздник, в поясе их спрятать,

И в волосы воткнуть,

И грудь украсить, по обыкновенью.

Ступень одолевая за ступенью,

Старушка с прялкой ветхою своей

Спешит к соседкам, что уселись кругом,

Порассказать о лучших временах…[136]

Ну разве это не трогательно? умилилась Софи, когда на улице встречаются на короткое мгновение девочка с цветами и старуха с прялкой? Девочка, конечно, влюблена, потому что идет с луга с букетом полевых цветов, они понадобятся ей на завтрашнем празднике. А для старухи никакого «завтра» не существует, перед ней только сумерки и ожидание ночи, она предается воспоминаниям и вращает прялку. Я так и представляю себе, как, заметив проходящую мимо девочку, она улыбается и говорит соседке: а я в свое время… Короче, нам надо что-то здесь менять? Нет-нет, ответил Ханс, здесь все отлично.

Неугомонный мальчик,

В своем цветенье юном

С днем, радости исполненным, ты схож.

Блестящим, чистым сплошь,

Грядущей жизни праздничным кануном.

Им наслаждайся нынче, мой проказник:

Ты чудом опьянен.

Теперь — молчок; пусть (хоть и медлит он)

Тебе не будет в тягость этот праздник[137].

Как мне нравится этот тон, восторженно воскликнул Ханс, особенно когда он искренний! Обращаясь к важным темам, всегда лучше делать вид, что речь идет о пустяках.

Неторопливо, словно завершая день, Софи причесывалась перед акварельным зеркальцем. Ханс, еще разгоряченный, лежал, раскинув ноги и руки, и смотрел на нее с тем же выражением лица, с каким говорил о важных темах: без тени легкомыслия. Он и сам не понимал, почему его так умиляет особая, отрешенная манера Софи приводить себя в порядок, словно сам ритуал отработанного прихорашивания представлял собой прощание в миниатюре.

Эй, тихо окликнул ее Ханс, ты знаешь, что ты моя удача? Она остановила руку с расческой и обернулась: Я понимаю, о чем ты, радость моя, со мною происходит то же самое, каждое утро я просыпаюсь и думаю, что скоро тебя увижу, и мне хочется выкрикивать слова благодарности. Но потом я спохватываюсь и говорю себе: нет, везение здесь ни при чем, скорее решительность, наша решительность. Ты мог уехать, но остался. Я могла не обращать на тебя внимания, но поступила ровно наоборот. И все это по доброй воле, магическим образом по доброй воле (ты говоришь сейчас в точности как старик, сказал Ханс), старик? (шарманщик!), а! ну конечно, послушай, когда же… (да-да, скоро), на самом деле иной раз я думаю, что нам вовсе не повезло. Ведь мы могли познакомиться в другом месте или в более поздние времена. Я представляю себе, каково бы нам жилось в другое время, возможно, все тогда сложилось бы для нас гораздо лучше.

Ханс сказал: Ненаглядная моя Софи, другие времена настанут. И не будут такими уж другими. Как к этому относиться? как к пророчеству? засмеялась она.

В тот день, когда Софи пришла переводить Бокажа и Леопарди, Ханс проснулся рано, чтобы попрощаться с Альваро, который уезжал в Лондон на встречу с компаньонами, а заодно и проведать родных. Друзья встретились в кафе «Европа». Альваро поздравил Ханса с опозданием всего на каких-нибудь десять минут. После завтрака (шоколад с анисом для одного и кофе с еще одним кофе для другого) они прогулялись пешком до почты, где возле кареты слуга Альваро ждал его вместе с багажом. Проходя мимо двух покосившихся башен Сан-Николауса, Альваро перекрестился задом наперед и прошептал: Боже, молю тебя, пусть к моему приезду они рухнут.

Уже возле самой кареты друзья взглянули друг на друга так, словно лишь сейчас до них дошло, что один из них уезжает. Хансу показалось, что они поменялись ролями. Альваро натянуто улыбался, стараясь успокоиться и понять, почему ему это не удается. Они не знали, что сказать друг другу, как обняться. Мне будет тебя не хватать, крикнул наконец Ханс высунувшейся из бокового окошка голове. Всего толь-ко две не-де-ли! ответила голова, перекрывая тарахтение экипажа.

Сбылось давнее предсказание госпожи Цайт, и постоялый двор каким-то непостижимым образом заполнился почти до отказа. Теперь две светловолосые шустрые девушки помогали хозяйке и в обслуживании, и в уборке. Постояльцы в большинстве своем являлись дальними родственниками или друзьями дальних родственников тех вандернбуржцев, которые не покинули город на лето. Иногда Ханс встречал приезжих на лестнице, стараясь не пугаться с непривычки и без заминки отвечать на их приветствия. В то утро семейство Цайт ожидало собственных родственников, приезжавших на несколько дней и вынужденных распределиться между хозяйской квартирой и единственной свободной комнатой номер три. Той самой, в которой Лиза обычно пряталась, чтобы делать уроки.

Кузены, племянники, дядюшки и прочие родичи радостно и смущенно проходили по коридору внутрь дома. Некоторые — упитанные и неповоротливые, как господин Цайт, другие — стройные и подтянутые, как Лиза. Стоя у двери, госпожа Цайт приветствовала их по очереди, быстро чмокала и незаметно подталкивала в дом. Однако при виде кузена Лоттара она вытерла фартуком руки и шагнула ему навстречу.

Лиза видела, как он вошел, уронил на пол свои пожитки и ринулся к ней с распростертыми объятиями. Зная, что мать не сводит с нее глаз, она издала радостный крик и тоже поспешила к нему навстречу. Однако, приветствуя кузена, который, закрыв глаза, тискал ее талию, она смотрела на дверь, на вливавшиеся в дверной проем солнечные лучи.

Вдруг с другого конца постоялого двора раздался гнусавый голос кого-то из Цайтовой родни: Дорогуша, подойди сюда! пожалуйста, подойди сюда! твой сынок не прекращает, то есть он!.. маленький Томас все время… испускает… дорогая, ты меня слышишь?

Уперевшись животом в живот брата, господин Цайт торжественно вещал: Уже август! кто бы мог подумать!

В одном из углов кухни госпожа Цайт шепотом наставляла дочь: Ясно тебе или нет? если будешь так себя вести, то никогда не понравишься кузену Лоттару (а я не собираюсь нравиться Лоттару, возразила Лиза), придется! Лоттар — докторский сын. Человек обеспеченный. К тому же славный. Хотя бы потому, что обратил на тебя внимание. Так что ни слова больше и будь с ним поласковей, ясно? Лиза, отвечай! Тебе ясно?

Лиза опрометью вылетела из кухни, мать последовала за ней. В это время на постоялый двор вошел Ханс и, растерявшись от царившей вокруг суеты, чуть не врезался в Лизу. Она притормозила, чтобы поправить волосы и улыбнуться. Потом обернулась к матери и крикнула: Если бы вы хоть раз в жизни были влюблены, вы бы так не говорили! Ошеломленная госпожа Цайт остановилась. Как? еле выговорила она, что? что ты сказала? Лиза исчезла в глубине коридора. Не имея под рукой другого собеседника, хозяйка посмотрела на Ханса и воскликнула: Боже правый! Да что же это! Вы можете понять, что с ней творится?

Весь остаток утра Лиза провела взаперти, в своей комнате, и от завтрака отказалась. Госпожа Цайт объяснила кузену Лоттару, что дочь нездорова. Кузен Лоттар улыбнулся двусмысленной улыбкой и ответил, что сие вполне естественно, ведь по сравнению с прошлым летом Лиза очень выросла и теперь совсем уже не ребенок.

За несколько минут до пяти Лиза добровольно покинула свое заточение и появилась на кухне с безразличным лицом, взбесив тем самым мать. Не говоря ни слова, она помогла приготовить лимонад и в обычное время понесла его в седьмой номер.

Перед тем как постучать в дверь, Лиза прислушалась. Голос Ханса, немного мрачный, немного задумчивый, произносил красивые слова:

…Чтоб отступился я от Марилии милой,

Чтоб осудил ее и предал, но душа предпочитала

Кусаться, буйствовать или сойти в могилу.

Стукнув в дверь пару раз, Лиза вошла, как всегда не дожидаясь ответа. Благодаря чему успела услышать реплику этой спесивой тупицы, являвшейся теперь почти каждый день: «Эта вещица тебе вполне удалась». Не слишком щедрая похвала для такого человека, как Ханс.

Умышленно неспешно Лиза двинулась вперед с кувшином в руках; солнце теребило лимонную мякоть и стреляло солнечными зайчиками. Обернувшись к ней, улыбаясь, ее обожаемый Ханс сжимал исписанный листок бумаги. А перед ним, одеревеневшая, как палка, сидела эта лохматая цаца и совершенно по-идиотски держала гусиное перо. Лиза шла вперед. Комната выглядела сущим хлевом. Повсюду валялись раскрытые книги, рукомойник был грязный, и вдобавок эта фефела умудрилась швырнуть на пол прелестную, персикового цвета шаль, которой вовсе не заслуживала. Даже постель, бедный Ханс! осталась незастеленной, право, если девушки-служанки и впредь будут так же небрежны, придется сообщить матери. Лиза взглянула на разобранную постель и при виде скомканных простыней задумалась так крепко, что Хансу пришлось покашлять. Лиза встрепенулась и снова двинулась вперед, словно и не думала останавливаться. Подойдя к столу, она наполнила их стаканы, оставила кувшин с лимонадом на столе и вышла, хлопнув дверью.

Ночь. Шум, голоса, растревоженная мебель — все смолкло несколько часов назад. В воздухе плывет звон сверчка, родившийся из тишины. По всему дому разлита мягкая тьма, в которой канделябры первого этажа с трудом пробивают прорехи. В гостиной пустынно, котелок не пыхтит. Ничто не шелохнется и на втором этаже. Ни капли света не падает на ступеньки. Зато в коридоре третьего этажа где-то медленно движется маслянистый огонек. Лиза идет босиком, на цыпочках, словно ступает по колючкам, старательно держа равновесие, чтобы не пролить ни капли из плошки: она знает, что даже капля масла может завтра ее выдать. Заледеневшие Лизины ноги доходят до конца коридора и останавливаются перед комнатой номер семь. Пульс ее становится неровным, и она боится опрокинуть светильник или совершить еще какую-нибудь оплошность. Острые бугорки груди пылают под тканью рубашки, Лиза на секунду задерживает дыхание, внутри у нее пустота. Она слышит собственный выдох. Считает удары сердца. Один. Два. Три. Сейчас или никогда.

На Лизину руку, тихонько толкающую дверь, падает свет керосиновой лампы, ногти ее вспыхивают, пальцы светятся словно изнутри. Ханс пока еще ничего не понял, потому что он уже отложил книгу и погружается в сон, мысленно декламируя то, что прочитал минуту назад. На стуле рядом с кроватью подрагивает огонек керосиновой лампы. Ханс лежит, привалившись к спинке кровати, на нем только короткие белые штаны. На его груди раскрытая книга. Лиза разглядывает его длинные ноги, большие оттопыренные пальцы. Она подходит к кровати. Подогнув колени, наклоняется, чтобы опустить кружок светильника на пол. Когда она снова выпрямляется, сердце ее так и подпрыгивает: открытые глаза Ханса блестят и смотрят на нее так пристально, что ей становится страшно.

Приподнявшись на локте, Ханс разглядывает Лизу с неменьшим испугом. Он видит поднятые, острые плечи. Ви-дит проступающее сквозь рубашку пятно ее тела. Видит пушок на бедрах, на стройных бедрах, которые сейчас робко уткнулись в край кровати. Он все еще спит? Нет, он вовсе не спит и отлично это знает. Левая Лизина лямка начинает сползать. Сползла. Ханс пытается сосредоточиться на числе тринадцать. Много это или мало? Плечи приподняты, ключицы тоже. Ему с трудом удается думать. Лиза продолжает раздеваться, словно сомнамбула, словно она здесь одна. Много это или мало? Смотря для чего, смотря когда. Кожа и волосы Лизы пахнут теплым маслом. Ханс неподвижен, совершенно неподвижен. Он ничего не предпринимает, это не его вина. Он видит выглянувший сосок, новое солнце. Но не может не думать о том, что есть точка, после которой бездействие становится таким же активным, как и любое действие. Много это или мало: тринадцать? Подушечки Лизиных пальцев шершавы и одновременно деликатны. Ее пальцы обследуют его грудь. Жизнь безобразна, безобразна. Задыхаясь от лихорадки, от разнонаправленной боли, Ханс едва приподнимает руку и перехватывает Лизино запястье. Сначала запястье сопротивляется. Потом сдается. Лиза отдергивает руку и снова надевает рубашку. Она не хочет на него смотреть, не позволяет ему поймать себя за подбородок, она вертит головой, изгибаясь, как масляный фитиль. Но в конце концов Лизин подбородок пойман, Ханс сжи-мает его двумя руками, она соглашается на него взглянуть и показать залитые слезами щеки. Вслух не произносится ни слова. Прежде чем отойти от кровати, она порывисто целует его в губы, и он не противится. Дыхание Лизы пахнет карамелью.

Дверь закрылась, Ханс падает на спину, он дрожит. Лоб его покрыт холодным потом, кожа пылает. Он пытается собраться с мыслями. Пытается убедить себя, что поступил правильно, поздравить себя с этим. Но он почти уверен: предприми Лиза еще хоть одну попытку, продлись этот поцелуй еще немного, и он последовал бы за ней и даже оказал бы ей содействие. Жизнь безобразна, безобразна. Он резко вскакивает, наступает на упавшую книгу, идет к рукомойнику и несколько раз окатывает голову водой, совершенно не чувствуя холода.

Вернувшись из поездки, Альваро первым делом отправился на улицу Старого Котелка. Он взбежал по лестнице, не обращаясь с расспросами к господину Цайту, бросившему на него из-за конторки сонный взгляд. В седьмом номере никто не отзывался, и Альваро охватили дурные предчувствия. Узнав от Лизы, что Ханс только что вышел, он облегченно вздохнул. Шарманщика на Рыночной площади уже не было, поэтому Альваро нанял экипаж до пещеры. Там он и застал всю троицу, старика, Ханса и Франца, распевающих неаполитанскую песню под аккомпанемент шарманки, старик тянул сиплым голоском, Ханс пытался ему подпевать, не зная слов, а пес лаял и выл, демонстрируя невероятное чувство ритма.

По дороге в кафе «Европа», напустив на себя тот небрежный тон, какой обычно свойствен мужчине, решившемуся проявить эмоции перед другим мужчиной, Альваро признался Хансу: Знаешь? а я уж было подумал, что ты уехал. С чего бы это? удивился Ханс. Это трудно объяснить, ответил Альваро, просто каждый раз, когда я еду к своим и некоторое время говорю на родном языке, мне начинает казаться, что Вандернбурга не существует, что он исчез с лица земли, понимаешь? что с каждый днем он удаляется все дальше и что моих друзей в нем тоже больше нет, более того, что все они — плод моего воображения. Альваро, Альварито, рассмеялся Ханс, даже не знаю, кого в тебе больше: фантазера или романтика. А в чем же разница? улыбнулся Альваро. В центре перекрывающих друг друга отражений в Стекольном проезде Ханс вдруг остановился. Погоди-ка, сказал он, но… разве кафе не здесь? не напротив? Брось, пожал плечами Альваро, вечная история. Не обращай внимания, иди вперед, где-нибудь-то оно непременно нарисуется.

Они поиграли в бильярд, поговорили о Лондоне и полистали иностранную прессу. На третьей странице испанской «Газеты» Альваро прочитал новости о беспорядках в Каталонии. Там сообщалось, что повсюду можно видеть флаги с изображением подвешенного за ноги короля Фердинанда, волнения докатились до Манресы, Вика, Серверы. Крестьяне встали на сторону бунтовщиков, их поддержали изменившие присяге военные. Неплохая новость, а? прокомментировал Ханс. Как сказать, усомнился Альваро, по мне, так это попахивает карлизмом: хорошо, если речь идет не о свержении предателя с целью коронации ретрограда. Объясни, а в чем, собственно, заключается карлизм? попросил Ханс. Уф, вздохнул Альваро, мы, испанцы, и сами хотели бы это понять. Но если у тебя есть время, я попробую. Хотя даже сами карлисты ничего тебе не растолкуют.

Ханс с удивлением слушал рассказ об испанской политике последних лет. Как и предупредил его Альваро, разобраться в ней было трудно. Одним словом, резюмировал его друг, сначала гаденыш Фердинанд устраивает заговор против предателя папаши, затем его судят и оправдывают, затем папаша уступает ему трон, до сих пор все ясно? Наполеон арестовывает обоих, подкупает Фердинанда, тот возвращает корону отцу, а отец продает ее брату Наполеона. Знай наших! Фердинанд продолжает сидеть под арестом, а точнее — давать балы в своем замке, пока не заканчивается война за независимость. Тогда гаденыш обряжается в одежды мученика, и народ — ясное дело! — встречает его как мессию. Бонапарт признает Фердинанда испанским гаденышем-королем, республиканской конституции приходит конец, наступает реставрация — что же еще! Гаденыш-король объявляет амнистию, кое-кто из наших возвращается, он, наступив себе на горло, признает Кадисскую конституцию, но продержалась она, как ты понимаешь, не очень долго (ясно, кивнул Ханс, более-менее ясно, а как после этого поступил ты сам?), некоторое время думал остаться в Испании, но обстановка не располагала, Ульрика тоже сомневалась, наша жизнь к тому времени вполне сложилась в другом месте, и, кроме того, мы хотели обзавестись немецкими детьми, которыми так и не обзавелись. Подожди, я закажу еще одну. Бог! кабы ты существовал! Мы снова уехали, либерализму вскоре пришел конец, в двадцать первом в Барселоне начались волнения. Я пытался туда попасть, чтобы в них поучаствовать, но, когда наш дилижанс подъехал к Пиренеям, мы узнали, что волнения подавлены, и я, признаюсь честно, повернул обратно в Вандернбург. Знаешь, о чем я больше всего жалею, помимо того что у нас с Ульрикой не было детей, — что в тот день не поехал дальше (не говори глупостей, сказал Ханс, что ты мог сделать?), откуда я знаю? помочь деньгами, пострелять, все что угодно! (хоть я и слышал, что ты этим занимался, но мне трудно представить тебя стреляющим), не удивляйся, в некоторых обстоятельствах насилие — единственный способ добиться справедливости (сомневаюсь, возразил Ханс, решительно складывая руки на груди), сомневаться в этом ты можешь, мой друг, можешь этого бояться, но это не означает, что сказанное не верно.

Да, спасибо, еще одну! так к чему у нас шел разговор? встрепенулся Альваро, а! к двадцать третьему году. Случившееся было ожидаемо: Меттерних и Фридрих-Вильгельм уже опробовали свою тактику в Италии. И вот к нам явилось сто тысяч сукиных сынов святого Луи, они подсобили Фердинандушке — заметь, оружием! — и прощай конституция со всеми потрохами. Священный союз оккупировал Испанию так надежно, как Бонапарту и не снилось, половина страны подверглась преследованиям, инквизиция приняла прежние формы, и страна моя, дорогой друг, наконец-то вернулась туда, где она предпочитает находиться: в прошлое. Такова Испания, Ханс, вечная карусель. Scheibe![138] Тебе нравится Гойя? мне тоже, ты, случайно, не слышал о его картине «Аллегория Мадрида»? ладно, неважно. На ней был изображен медальон с портретом Пепе Бонапарта[139]. Как и многие знаменитости, Гойя поклялся ему в лояльности. Но едва Мадрид освободился от французов, он тут же заменил голову Пепе на картине надписью «конституция». А несколько месяцев спустя, когда французы снова захватили город, вернул голову на место. Но после окончательной победы дон Франсиско снова написал на медальоне слово «конституция», в пятнадцатом — внимание! — закрыл его портретом гаденыша Фердинанда, чья голова продержалась там вплоть до периода трехлетнего либерализма. Конституция в последний раз пробыла на картине до тех пор, пока не грянули события проклятого двадцать третьего года, и теперь можно начинать все сначала. Ну не карусель ли мы? скажи! Я считаю Гойю непревзойденным гением Европы, а эту картину — правдивейшей из написанных историй Испании (а я и не знал, сказал Ханс, что Гойя был так расчетлив), как тут не быть расчетливым, Ханс! так вела себя половина Испании, все те, кто выжидал, чья возьмет, чтобы спасти свою жизнь. Некоторые делали это ради детей, другие — ради работы, и я наверняка сделал бы то же самое ради Ульрики. Все очень просто. В конце-то концов, а что сделали мы, вторая половина? Мы просто уехали!

Альтернативную Испанию, продолжал Альваро, осушая кружку, разрушали во все времена. Так было при католических королях, так было при контрреформации, так продолжалось три века и то же самое случилось в четырнадцатом и в двадцать третьем, теперь подождем, пока не повторится снова. Столь консервативная и монархическая страна, как наша, способна взращивать только озлобленных бунтарей, а озлобленные бунтари способны лишь навлекать на себя кары своей отчизны (никакой отчизны не существует, возразил Ханс, ты во всем винишь отчизну, а на самом деле карают отчизнолюбцы!), нет-нет, ты ошибаешься, конечно, отчизна существует, поэтому так и болит за нее душа (стало быть, любя отчизну, ты переживаешь об утрате колоний?), я? еще не хватало! я только рад! давно пора прекратить прикидываться империей и обратить внимание на собственные проблемы. Примерно как туркам в Афи-нах[140]. Меня восхищает история бедняги Риего[141], вот кто настоящий патриот! офранцузившийся масон и генерал Испании (а что он сделал? расскажи!), человек, видишь ли, вместо того чтобы воевать с латиноамериканскими борцами за независимость, поднял мятеж, потребовал восстановления Кадисской конституции и распространил свое влияние до самой Галисии и Каталонии. Вот и хорошо! в чем провинилась Америка? Сомневаюсь, что Боливар сделает со своим народом что-нибудь хуже того, что сделали с ним наши наместники (он-то, может, и нет, но посмотрим, что сделают со своим народом национальные олигархии после получения независимости), ну, это другая тема, я думаю, они сочтут уместным объединиться (вот видишь? империи существуют, а отчизны — нет!), смотри какой ты упрямец! (слушай, а что случилось с генералом?), с которым? с Риего? ничего, его казнили под аплодисменты собравшейся публики на одной симпатичной площади Мадрида.

К приходу Софи шарманщик принарядил пещеру. На бельевой веревке против входа он развесил геометрические фигуры, вырезанные из газетной бумаги. С помощью Ламберга и Рейхардта выскоблил самые выпуклые части скалы и накрыл их холщовыми мешками с шерстью, изобразив сиденья. В качестве абажура был использован зонтик, раскрытый перед вереницей горящих свечей. Керамическая посуда: тарелки, бутылки и латунные кружки — выстроилась в безупречном порядке на подносах, расположившихся на соломенных стульях. Снаружи высилась горка дрока и валежника для костра, чтобы приготовить чай. Общими усилиями, втроем, им удалось помыть в реке Франца, хотя пес отстаивал свои права и рычал в ответ на парализующую хватку Ламберга. В центре пещеры, словно случайный монумент или непритязательный тотем, красовалась на своем ковре шарманка: недавно старик установил в ней цилиндр с большим количеством подвижных танцев. Хотя в тот день планировался только легкий полдник на траве, шарманщик понимал, насколько он важен для Ханса, и хотел произвести на Софи благоприятное впечатление. Тебе не кажется, что маловато света? спросил он Рейхардта, указывая на зонтик. Рейхардт почесал нос, хрюкнул, как засорившаяся сточная труба, и сказал: Ежели его хватит, чтобы заглянуть в декольте, то сойдет.

Когда Софи, пригнув голову, вошла в пещеру, выражение ее лица за одно мгновение сменилось дважды, словно второе шло по пятам за первым. Она ждала чего-то лучшего, но одновременно худшего. Пещера показалась ей уродливой, волнующей и бесприютной, как всякая пещера, но и устроенной логично, как всякое жилище. И несколько минут ушло на то, чтобы привыкнуть к грязи и к такой манере передвижения, которая позволила бы ей не слишком перепачкаться. Когда первая скованность прошла, Софи почувствовала себя вполне комфортно в царившей в пещере прохладе и приняла первую чашку чая с грациозным наклоном головы, приведшим Рейхардта в восторг. Реакция Эльзы была другой: едва заглянув внутрь, она скривила рот и предпочла остаться снаружи, чтобы вместе с Альваро готовить чай.

Как только одеяло было расстелено, а еда разложена, все приступили к трапезе, столь же дружественной, сколь необычной. Эльза и Софи держали латунные кружки так, словно это были фарфоровые чашечки, пили медленно и пережевывали малюсенькие кусочки, прикрывая рот двумя пальцами. Рейхардт пожирал все, что видел, глотая разом, повсюду разбрасывая крошки и рыгая, хотя, надо признать, не так зычно, как всегда: ведь сегодня были дамы. Ламберг не произносил ни слова, отрывал зубами хлеб, и на его челюстях вздувались желваки. Альваро говорил громко (громче, чем хотелось бы Эльзе) и заходился таким заливистым смехом, что нервировал Франца, заставляя его выскакивать на середину скатерти, откуда хозяин ласково его выпроваживал, следя за тем, чтобы пес не наступил на юбки гостий. Шарманщик исполнял роль хозяина с молчаливой сосредоточенностью, появляясь то тут, то там и словно бы состав-ляя компанию всем и каждому, но не произнося почти ни слова. Софи довольно быстро это заметила и восхитилась гармоничному настроению, которое старик сумел создать в столь разношерстной компании, сам при этом оставаясь в тени. Ханс боялся, что пещера и внешний вид его друзей приведут Софи в ужас, но теперь смог вздохнуть с облегчением. Он даже готов был поклясться, что, несмотря на свое положение и преклонный возраст, старик немного приударял за Софи.

После еды хозяин предложил всем обменяться снами. Ханс объяснил Софи суть игры, и она пришлась ей по вку-су. Поскольку никто не решался начать, первым рассказал свой сон сам шарманщик. Вчера, начал он, мне приснились какие-то незнакомцы, хлебавшие суп на постоялом дворе. Вокруг стола было темно, из сумрака проступали только три или четыре красных лица. Вдруг один из этих субъектов выплеснул ложку супа вверх, суп улетел за пределы сна, но, как игральная кость, шлепнулся обратно в ту же ложку. Незнакомец проглотил его и сказал: Шесть. Так повторялось с каждой ложкой. Наверно, это означает, предположил Альваро, что во сне вы искали удачу. Не говори ерунды, возразил Рейхардт, это означает, что он был голодный! А мне, продолжил игру Ханс, что-то более-менее интересное в последний раз снилось только на прошлой неделе. Я был на каком-то острове. На очень странном острове: без моря вокруг. На острове без воды? удивился Ламберг, то есть как? Ни моря, кивнул Ханс, ни воды, ничего. Только необъятная пустота вокруг. Но откуда ты знаешь, спросил Ламберг, что это был остров? Хороший вопрос, задумался Ханс, понятия не имею, но во сне я знал, что это остров. Я хотел с него сбежать, хотел попасть на другие острова, которые виднелись вдали. Но это было невозможно, было непонятно, что делать, и мне стало страшно. Я стал бесцельно бегать по кругу, а между тем остров начал потихоньку опускаться вниз. И мне нужно было решать: прыгать в пустоту или утонуть вместе с островом. И что же ты, елки-палки, решил? спросил Рейхардт. Проснуться! улыбнулся Ханс. Так-так! кивнул шарманщик, отлично! а вы, милые сударыни? не найдется ли у вас снов нам в подарок? Эльза покачала головой и опустила глаза. Софи немного виновато взглянула на старика и сказала: Не знаю, я, вообще-то, редко вижу сны, вчера, например, хотя это, конечно, сущая ерунда, но вчера…

В конце игры Софи рассказала легенду, которую читала в детстве. А ведь может так быть, что сновидения влюбленных соединяются во время сна тончайшими нитями? вспоминала она прочитанное, нитями, которые управляют всеми участниками сна, как в кукольном театре, управляют их фантазиями, чтобы, проснувшись, эти люди думали друг о друге. Какая чушь! буркнул Рейхардт. А мне кажется, так и есть, поспешил Ханс на защиту Софи. Не верю, сказал Ламберг. А что, если нити перепутаются и, проснувшись, ты будешь думать не о том человеке? пошутил Альваро. Эльза обиженно на него покосилась. Шарманщик, который все время молча и задумчиво кивал, вдруг спросил: Это что-то вроде гигантской поворотной ручки? вращательный механизм снов! Точно, улыбнулась Софи, именно так.

Ханс отправился по малой нужде в сосновую рощу, но его остановил голос Софи. Он дождался ее и встретил поцелуем в шею. Ханс, послушай, проговорила она, запыхавшись от бега, это просто фантастический старик! нам нужно привести его в Салон, чтобы все его увидели. Нет, ответил Ханс, в Салон — нет. Но почему? удивилась Софи, ты стесняешься знакомить его с другими? Конечно же нет, сделав строгое лицо, солгал Ханс, но шарманщик не ярмарочный аттракцион. Он мой друг. Он мудрец. Он любит спокойную жизнь. Ну хорошо, хорошо! воскликнула Софи и тоже поцеловала Ханса, не хватает только, чтобы ты на меня разозлился, но обещай, что мы приедем сюда еще. Эльзе здесь не нравится, заметил он. Это правда, кивнула она, ей явно не по себе, хотя я не уверена, что это из-за пещеры. Ты имеешь в виду? не договорил Ханс. Да, конечно его, в ответ засмеялась Софи.

В ту ночь бесконечный глухой забор во сне Ханса был тем же глухим забором, на который карабкалась Софи, страшась высоты, недоумевая, почему она голая, не зная, что ждет ее с другой стороны. Над забором дрожал от тяжести сук дуплистого дерева, а на нем, скорчившись в неудобной позе, едва не падая, спал Альваро. Под деревом Эльза закапывала в глубокую яму чью-то скрипку, а рядом шарманщик играл в кости с человеком без лица, укутанным в черное шерстяное покрывало.

Что у нас на очереди? еще в дверях спросила Софи. Заметив ее рабочий настрой, Ханс постарался проигнорировать теснившую брюки эрекцию. Ее возбудило это усилие, поскольку пришла она совсем с другими намерениями и всего лишь хотела его подразнить. Но Ханс превзошел самого себя, изображая порыв трудолюбия, и Софи пришлось поверить, что он предпочитает работу.

В тот день они не должны были переводить. По крайней мере, с одного языка на другой: некий господин Вокер прислал Хансу письмо от имени журнала «European Review»[142] с просьбой подготовить очерк о современной немецкой поэзии. Платил журнал хорошо и, редкий случай, половину авансом. Ханс немедленно согласился. Он предложил Софи написать этот очерк вместе. Еще Вокер просил, уточнил он, упомянуть в статье какую-нибудь поэтессу. Передай господину Вокеру, ответила она, что наши поэтессы сами проложат себе путь, но в любом случае большое ему спасибо.

Я бы упомянула, сказала Софи, сразу берясь за список, Жана Поля[143], Каролину фон Гюндероде, братьев Шлегель, Доротею и, конечно, Меро. Также мы могли бы рассказать о песнях фон Арнима, у которого, кстати, здесь неподалеку замок, и Клеменса Брентано. Не забывая и о песнях его сестры Беттины, которые очень хороши (не читал, признался Ханс), и очень зря, сударь мой, потому что ее самая назидательная песня заканчивается словами:

Верна ли твоя девочка, не знаю.

Хотя сама она упорно просит Бога,

Не отпускать твою любовь от своего порога,

Но все ж, верна ли твоя девочка, не знаю.

Берем! рассмеялся Ханс. А тебе, спросила она, тебе нравятся Брентано и фон Арним? Честно говоря, вздохнул он, они ассоциируются у меня с теми студентами, которые ходят по улицам в тевтонских куртках, с гитарой и котомкой за плечами, нюхают цветы и воспевают подвиги средневековых героев. Если бы ты была средневековой принцессой, я и словом бы с тобой перемолвиться не смог. Я был бы плебеем, жил бы по указке своего господина и умер бы от чумы. Такова реальность. Реальность, возразила Софи, это большое множество всего одновременно. Как и сама поэзия, ты можешь находиться здесь и там, в прошлом и в будущем, в замке и в университете. Так-то оно так, кивнул Ханс, но я хочу сказать, что если бы мы на самом деле увидели прошлое, то онемели бы от ужаса. Чем еще меня раздражает этот тупица фон Арним, так это своей франкофобией, чего он хочет? чтобы мы сожгли половину наших библиотек? Но разве спасение народной поэзии, воскликнула Софи, не кажется тебе важной задачей? Будь в поэзии хоть на йоту народного, ответил Ханс, мы видели бы на улицах людей, читающих стихи. Или же сей достопочтеннейший господин рассчитывал — дай-ка угадаю! — присвоить себе народную поэзию без ведома народа? но разве такое поведение не в традиции французов? Дорогой мой, воскликнула Софи, политика тебя ослепляет, и ты становишься несправедливым. Фон Арним один из самых недооцененных немецких поэтов. И если он малоизвестен, то не только потому, что почти никто не читает стихов, но и потому, что он гораздо более сложный поэт, чем кажется, в нем бездна гибельности и мрака. Кроме того, его друзья-католики не прощают ему протестантства, а фанатичные протестанты — дружбы с католиками. В «Волшебном роге»[144] нет ни капли дешевого патриотизма. Возможно, он есть в самих авторах, но не в текстах. Из их военных песен мы никогда не знаем, за что воюют солдаты, мы знаем только, что им страшно, что они умирают, что они кого-то любят и хотят вернуться домой. В детстве я обожала песню стражника:

Милый мальчик, не нужно печалиться!

Тебя я буду ждать

в розовом саду,

на зеленом лугу.

Мне не попасть на зелен луг!

Вот арсенал,

полон алебард,

здесь мне стоять!

Стоишь ты в поле, помоги тебе Бог!

В воле господней

все мы сегодня!

Но кто в это верит?

Каждый, кто верит, тот далеко.

А он король!

Он император!

Он управляет войной!

Стой! Кто идет! Патруль!

Отсюда прочь!

Что здесь за песня? Кто пел сейчас?

Одинокий дозорный

пел полночью черной!’

Полночь! Полночь! Дозор![145]

Хорошо, хорошо! воскликнул Ханс, берем!

И все, Софи провела черту под своим списком, здесь все мои поэты, а кого выбираешь ты? Я, пожал плечами Ханс, конечно, начал бы с йенцев. Меня восхищает не только их творчество, но и отношение к жизни, ведь поэзия заключается и в этом тоже, верно? в манере жить в особой манере. Есть поэты, которые как будто бы точно знают свое место в поэзии, идет ли речь о традиции, жанре, родине, о чем угодно. А мои любимые поэты — путешественники, то есть те, кто находится нигде. Сюда я причислил бы первого Шлегеля и участников «Атенеума»: они писали лишь эпизодически, не стремились нащупать никакую систему или считали, что найти ее невозможно, для них предметом поиска был только поиск. Я также хотел бы упомянуть Тика, потому что он говорит о своей библиотеке как о целом мире, в котором сам он только путник. Гёльдерлина, потому что как ни крути, а его поэзия показывает, что нам не быть богами, греческими тем паче.

Ханса снова охватило возбуждение, как случалось всякий раз, когда они с Софи слишком сильно увлекались литературной критикой.

Ах да! улыбнулся он, и напоследок у меня остался са-мый лучший: Новалис (твой Новалис, возразила Софи, тоже жил в сплошных снах), верно, но его интересовали не фантазии, а неведомое. Его мистицизм был, так сказать, практического свойства. Мистицизм для анализа происходящего. (Это я могу понять, сказала она, но вот что меня удивляет: разве мы говорим не о религиозном поэте?) Нет! именно! в том-то и дело! я думаю, что с Новалисом все обстоит точно так же, как с Гёльдерлином: его молитвы показывают, что земные условия непреодолимы, и, когда он говорит: «Я чувствую в себе божественную усталость», эта усталость, она здешняя, это блестящее прозрение (а чьи слова: «Кто, не взывая к небесам, / сумел бы вынести земную юдоль?», как ты их объяснишь? как можно понять Новалиса без рая?), ты права, с этим его высказыванием я уже согласиться не могу (тогда почему упорно именно Новалис, господин атеист? не этот ли твой поэт изволил сочинить хвалебные гимны Пресвятой Деве и даже трактат о христианстве?), сдаюсь! сдаюсь! Новалис меня завораживает, потому что я не могу окончательно его принять, и мне приходится с собой бороться, чтобы продолжать им восхищаться. И поскольку полностью этого достичь я не могу, то возвращаюсь к нему снова и снова. Я думаю, что невозможно совпасть во взглядах с гениальным поэтом, если не считаешь гением и себя. Не смейся! Но вот какой у меня вопрос: почему только верующие имеют право говорить о духовном? почему мы, атеисты, должны отказаться от незримого? Моя утопия читателя, ведь у каждого читателя есть своя утопия, состоит в прочтении Новалиса без идеи Бога (и ты действительно веришь, что его поэзию можно лишить божественного, не уничтожив тем самым саму поэзию?). Новалис использовал веру как рычаг (Дорогой мой Ханс, ты самый странный критик из всех, кого я встречала. Я считаю, что религиозность в искусстве вполне способна вызывать эмоции, вспомни хотя бы церковную музыку), именно поэтому! почему мы, атеисты, вдохновляемся религиозной музыкой? потому что проникаем за ее пределы, или, лучше сказать, наоборот: притягиваем ее вниз. И музыка это позволяет, поскольку она свободна от догм, она имеет форму страсти и больше ничего. Упомяну еще один нюанс и тогда уже замолчу: не забывай, что свои лучшие стихи Новалис написал, когда потерял возлюбленную, умершую совсем молодой. Откуда нам знать, какие великие земные стихи написал бы он своей живой возлюбленной. В отличие от него (в отличие от него? повторила Софи, усаживаясь ему на колени), э-э, в отличие от него у меня на коленях есть ты.

Они лежали полураздетые и разглядывали потолок, мягкое расползание паутины. Ханс глубоко дышал и тер пальцами ног простыню. От Софи пахло фиалковой водой и каким-то иным, более летучим запахом. Через некоторое время она села, поцеловала его ступню, сказала, что ей пора, и пошла пить воду из кувшина. Хансово семя, выплеснувшееся на ее бедро, поползло вниз. Когда она шагнула через валявшуюся на полу одежду, одна капля упала в растопыренный башмак.

(До знакомства с Софи Ханс ненавидел ступни своих ног или думал, что ненавидит: они не умели танцевать, были несуразно квадратны и дергались при малейшем к ним прикосновении. Он считал свои ступни виновными. Виновными в том, что они такие, как есть, в том, что они не любят разуваться, в том, что мерзнут по ночам. Впервые разув их и оглядев, Софи просто сказала: Они мне нравятся. И поцеловала его большой палец. И все. Жизнь, подумал Ханс, меняется по мелочам. Человек, который столько прошел, сказала Софи, не имеет права стыдиться своих ног, это было бы неблагодарно. С тех пор Ханс завел привычку ходить дома босиком.

Они решили не заниматься переводами на постоялом дворе, а просто поехать на загородную прогулку. Слишком уж ослепительным, ароматным выдался день. Эльза с удовольствием поддержала их план, позволявший ей явиться на Рыночную площадь в приличной компании, без риска вызвать подозрения, хотя и попросила разрешения сесть в другой экипаж, поскольку хотела скрыть имя того, к кому ехала. Имя, давно известное и Хансу, и Софи.

Как всегда, за полчаса до встречи с Софи Ханс вымыл ноги теплой водой с солью и эссенциями. Он опустил ступни в корыто, поболтал ими, пропуская воду сквозь растопыренные пальцы, и бережно помассировал их, как младенцев, стараясь не щекотать. Разглядывая свои мокрые пятки, он ощутил возбуждение и приятное смешанное чувство нетерпения и полнейшей безмятежности. Минуту он неподвижно сидел в корыте, закрыв глаза. Затем вылез из воды и нагишом побрился перед картинкой. Над умывальным тазом он надраил водой с песком и мылом лицо и руки до локтя. И не стал сразу вытираться. Хотел было помастурбировать, но передумал, отчасти потому, что боялся опоздать на свидание, отчасти из желания себя помучить. Наконец он вытерся тонким полотенцем и промокнул лицо новой губкой. Одевался и обувался он с некоторым сожалением.

Нисколько не располневшая Нульте была, казалось, довольна своей худобой. Ее сине-зеленые подвижные воды бежали и бежали мимо. Ханс и Софи прикасались друг к другу под одеждой и говорили обо всем и ни о чем одновременно. Из глубины тополиной тени они следили за хлопотами света в пшеничных полях. Длинные пальцы Софи сплетались и расплетались. Ноги Ханса горели внутри башмаков. Раскаленный воздух вибрировал, заползая им под мышки. Тополя были, как всегда, гостеприимны и надеж-ны. Софи чувствовала, как постепенно рассасывается комок у нее в желудке. Хансу казалось, что у него между ног вырастает ветка.

Это похоже на скобки, правда? прошептал Ханс, я о лете. Как будто остальная часть года — текст, а лето — комментарий, обособленное предложение. Да, задумчиво кивнула Софи, и знаешь, что говорится в этом предложении? в нем говорится: «я не буду длиться долго». Странно, сказал Ханс, я чувствую, что время для меня остановилось, и вместе с тем понимаю, как быстро оно бежит. Это и есть любовь? спросила она, поворачивая к нему лицо. Наверно, улыбнулся он. Иногда меня удивляет, сказала Софи, что я не думаю о будущем, как будто оно никогда не наступит. А ты о нем не пекись, сказал Ханс, будущее тоже не очень-то о нас печется. Но что будет потом? спросила она, когда кончится лето?

Заря догорала, гасила траву с восточной стороны. Обоим пора было возвращаться в город, и оба лежали, не шевелясь. Сумерки, шаг за шагом, подбирались к ним со спины. Но солидарный с ними свет так до конца и не угас.)

Пока она застегивала платье, Ханс копался в сундуке. Сегодня, сказал он, я хотел перевести одного молодого русского, которого посоветовал Брокгаузу. Ты знаешь русский? удивилась она. Я? отозвался он, я не смог продвинуться дальше кириллицы и трех десятков слов. Так как же? допытывалась Софи. А! засмеялся Ханс, я сказал им, что русским отлично владеешь ты. Не волнуйся, мы воспользуемся каким-нибудь промежуточным языком. Вот сама книга, смотри, «Александр Сергеевич Пушкин», а это — переводы на французский и английский, и еще у нас есть славный русско-немецкий словарь, что скажешь?

Они отобрали несколько стихотворений среди имевшихся у них переводов. Записали английские и французские версии, обводя каждый стих в квадрат. Чтобы убедиться в достоверности перевода, они сверили со словарем каждое слово и записали их всевозможные значения рядом с квадратами.

Знаешь что? лукаво улыбнулась Софи, мне кажется, что адюльтер у этого Пушкина звучит гораздо более убедительно, чем платоническая любовь. Ну что еще от вас ожидать, госпожа Боденлиб! ответил Ханс, перечитывая только что законченный черновик:

В Дориде нравятся и локоны златые,

И бледное лицо, и очи голубые…

Вчера, друзей моих оставя пир ночной,

В ее объятиях я негу пил душой;

Восторги быстрые восторгами сменялись,

Желанья гасли вдруг и снова разгорались;

Я таял; но среди неверной темноты

Другие милые мне виделись черты,

И весь я полон был таинственной печали,

И имя чуждое уста мои шептали.

После ухода Софи Ханс продолжил проверять черновики переводов. Голова его потихоньку опускалась на грудь, мускулы расслаблялись, и наконец он лег одной щекой на нагретый лампой стол. Прежде чем снова поднять голову, он успел посмотреть быстрый, экзотический кошмар, в котором ему пришлось продираться сквозь иностранные языки, как сквозь висящие на веревках простыни. Каждый раз, когда его накрывал очередной язык, лицо становилось влажным, и ему казалось, что он проснулся в родном языке, но тут же следующая простыня сообщала ему об ошибке. Не переставая бежать, он разговаривал сам с собой, непосредственно присутствуя в том языке, которым пользовался, и совершенно отчетливо, хоть и с некоторым опозданием, видел произносимые слова, их структуру, размерность. За секунду до того, как ему удавалось понять язык, на котором он видел сон, что-то хлестало его по лицу, и он приходил в себя в другом языке. Он отчаянно бегал, сто раз опоздав распознать очередной язык, пока не понял, что наконец действительно проснулся. Прямо перед глазами он увидел огромную лампу и съехавшую набок стопку бумаг. Приподняв голову, он ощутил, что одна щека буквально горит огнем. Тогда он облегченно вернулся к изначальным мыслям и какое-то время зачарованно созерцал логику собственного языка, его знакомые черты, его волшебную гармоничность.

Послушай, взмолился шарманщик, стоя на берегу реки, ты уверен, что это так необходимо? (Ханс посмотрел на него с укоризной и несколько раз настойчиво кивнул), ну ладно-ладно, пошли.

Медленно, неуклюже, как будто каждый предмет одежды весил, как целый год жизни, старик разделся, снял с себя дырявую рубашку, холщовые штаны, толстые шерстяные носки. Имей в виду, произнес он финальный протест, я делаю это только ради тебя, чтобы доставить тебе удовольствие. Освободившись от дряблой, высохшей кожи старика, его одежда свернулась в дурно пахнущий комок. Казалось, ее приняла в себя земля.

Ханс разулся, закатал до колен панталоны, взял шарманщика за руку и помог ему войти в воду. Он наблюдал, как тот шаг за шагом погружается в реку: пергаментные лодыжки, непослушные ноги, усохшие ягодицы, согбенная спина. Наконец над водой осталась только белая растрепанная голова, обращенная к Хансу улыбающимся беззубым ртом, и старик принялся плескаться, как ребенок. Эй! окликнул он Ханса, а она не такая уж холодная! не хочешь присоединиться? Премного благодарен! ответил Ханс, я привык мыться по утрам! Ежедневно! Ба! отозвался шарманщик, это все предрассудки! принцы каждый день купаются в ароматической воде, а умирают молодыми!

Со смешанным чувством отвращения и изумления Ханс наблюдал за волнами грязи, разбегавшимися от шарманщика, а тот греб эту воду руками и преспокойно в ней плескался. Смотри! шутил он, указывая на коричневые и серые ошметки, рыбы приплыли! Да, думал Ханс, в такой приверженности к грязи есть что-то отвратительное, но в то же время честное. Отсутствие гигиенических привычек, а вернее, стыдливости придавало старику какую-то бередящую душу искренность, своеобразную правоту. Однажды он произнес странную, но верную фразу: Благоухание притворяется, хочет выдать себя за что-то другое. Возможно. Но Ханс все же предпочитал благоухание.

Он помог старику выйти из реки и накрыл его сморщенные плечи полотенцем. Коленки бедняги дрожали — скорее от натиска воды, чем от ее температуры. Пока Ханс растирал его полотенцем, старик принялся теребить мошонку. Ханс не смог удержаться и покосился на этот крошечный слипшийся пенис. Шарманщик перехватил его взгляд и добродушно засмеялся. Над Хансом, над собой, над пенисом, над рекой. А ты? спросил он, часто себя трогаешь? Ханс отвел глаза. Не стесняйся, настаивал старик, это ведь останется между нами, ну же! Нет, да, ответил Ханс, как все. Ты удивишься, сказал шарманщик, но я сам иногда до сих пор — бац! И знаешь, что я себе при этом представляю? голую женщину, танцующую вальс. Молодую, которая мне улыбается. Подозреваю, что Франц в курсе дела, потому что каждый раз, когда я этим занимаюсь, бесстыдник начинает лаять, будто к нам кто-то идет.

Они вместе поели, то перекидываясь словами, то умолкая. Ханс говорил о Софи, о страшившем его конце лета. В следующем месяце все изменится. Но, кхэ-кхэ, ведь всегда все меняется, сказал старик, и в этом нет ничего плохого. Знаю, вздохнул Ханс, но бывает, что все меняется к худшему. Кстати, что это за кашель? Кашель? удивился шарманщик, какой кашель, кхэ-кхэ?. Этот кашель! сказал Ханс, это от воды? Нет, пожал плечами старик, он начался раньше, кхэ-кхэ, не беспокойся, видимо, просто запахло осенью, скажи мне, но ты ее любишь? по-настоящему любишь? Да, ответил Ханс. Но как ты успел так быстро в этом убедиться? спросил старик. Ханс подумал и ответил: Потому что она вызывает во мне восхищение. А! понимаю, улыбнулся шарманщик. Кхэ-кхэ.

Пару солнечных дней спустя кашель прошел, и шарманщик сказал, что чувствует себя как новенькая струна. Обеспокоенный убогим питанием и жалкой одеждой старика, Ханс решил найти ему работу у кого-нибудь из знакомых Софи. Он слышал рассказы шарманщика о том, что летом его всегда приглашают на какой-нибудь праздник, но не мог припомнить, чтобы в этом году случалось нечто подобное.

Лиза постучала в дверь и, не глядя Хансу в глаза, передала ему лиловую записку. Он сказал «спасибо» и напомнил ей, что завтра у них урок. Она сказала «да-да» и поспешно исчезла в глубине коридора. Ханс смотрел ей вслед и думал о том, какими несправедливыми могут быть годы: слиш-ком медленными для одних и слишком стремительными для других. Однако, сев читать записку, сразу же об этом позабыл:

Любовь моя, добрые вести: барышня фон Погвич, моя хорошая подруга (хотя не так чтобы очень), дает в субботу бал, и я убедила ее в том, что гораздо оригинальнее пригласить к себе не традиционный квартет, а «аутентичного» странствующего музыканта. Я понимаю, что подобный аргумент звучит достаточно глупо, но если бы ты знал барышню фон Погвич, то счел бы его идеальным. Я подумала о ней, потому что семья эта хоть и знатного рода, но скромного достатка, и ее родители будут рады сэкономить под предлогом оригинальности. Как тебе, любовь моя, такая идея? Я довольна. Ты заметил, сколько солнца было сегодня утром? Или ты все проспал, как сурок? Люблю тебя безмерно,

твоя С.

В субботу, как они и договорились, Ханс в шесть тридцать приехал к мосту в конце дороги, чтобы забрать там шарманщика. И Франца тоже — соглашаясь на работу, старик поставил единственное условие: пес будет сопровождать его в дом Погвичей. Ханс нанял экипаж со специальным местом для собак, чтобы Францу было удобно. Он увидел их, приближавшихся по мосту, и заулыбался. Выполнив его указания, старик надел единственную новую рубашку, относительно целые штаны и воскресные ботинки. Когда они подошли к экипажу, Ханс заметил, что он даже расчесал свою гриву и чуть-чуть подровнял бороду. Немного взволнованный, шарманщик взобрался на заднее сиденье, не позволив кучеру даже приблизиться к инструменту. Я сам, сказал он, я сам. В этот момент Франц дважды одинаково тявкнул, и Хансу показалось, что пес повторил слова хозяина. Лошади пустились в галоп, и шарманщик с неожиданным удивлением огляделся вокруг. Какое чудо! сказал он, знаешь, я даже не помню, когда последний раз садился в экипаж!

Представь себе, дорогая, рассказывала барышня Кирчен Софи, и это притом, какой примерной девушкой была бедняжка! такая ужасная история! а полиция сидит сложа руки, им-то и дела нет, конечно, до тех пор, пока беда не случится с дочерью начальника полиции, поэтому мы можем долго ждать, когда они поймают ряженого! Но когда это произошло? спросила Софи. Да чуть ли не вчера вечером, ответила барышня Кирчен, там, в окрестностях, о Господи! ты видела что-нибудь подобное, дорогая? ты видела такую жуть? скажи на милость, ну что напялила на себя Фанни? в последнее время она с каждым днем одевается все безобразнее, интересно, что у нее отшибло: вкус или разум? я говорила тебе, что сказала ей Оттилия, когда они пили чай у?

Уловив за дверью негромкие голоса, Софи вышла в прихожую. Она увидела барышню фон Погвич, жестикулирующую перед носом Ханса, а немного позади — старика и собаку, ожидавших рядом с шарманкой. Что случилось, дорогая? спросила Софи. Ничего особенного, ответила барышня фон Погвич, просто я объясняла этому господину, а также почтенному музыканту, что если они намерены провести с собой эту шавку, то сначала ее нужно как минимум помыть. Милостивая госпожа, сказал шарманщик, снимая шляпу, которую Ханс заставил его сегодня надеть, уверяю вас, что моя собака нечто большее, чем просто шавка, она отлично воспитана, ведет себя подобающим образом и шагу не ступит дальше порога. В таком случае, ответила барышня Погвич, прошу вас привязать ее за дверью. Поверьте, улыбнулся старик, в этом нет необходимости: Франц становится невыносимым, только когда его привязывают.

Шарманщик вошел в гостиную, и вся публика обратила к нему взоры. Старик остановился, отвесил общий поклон и покатил свою тележку дальше. Ханс и Софи проводили его в угол, отведенный ему барышней Погвич, и предложили до начала игры выпить бокал вина. Спасибо, молодые люди, очень серьезно ответил старик, но я никогда не пью во время работы, иначе теряешь чувство ритма. Профессионал! подмигнула Хансу Софи и пошла здороваться с подругой.

Ровно в восемь, когда основная часть гостей уже собралась и требовала танцев, хозяйка дома подала знак Софи. Софи подала знак Хансу, Ханс посмотрел на шарманщика, старик медленно повернул валик. Затем склонил голову, вздохнул, закрыл глаза и начал вращать ручку шарманки.

Несмотря на опасливые взгляды, которые гости бросали на старика, когда оказывались рядом, первые две-три пьесы всем пришлись по вкусу. Особенно первая: хорошо известный полонез, сыгранный шарманщиком живее, чем обычно, с учетом молодости гостей. Ряды танцующих закружили по гостиной, смеясь и меняя фигуры. Ханс облегченно вздохнул и решил уже, что все обошлось. Но мало-помалу танцы начали увядать. На третьей пьесе несколько парочек, пошушукавшись, сбежали. Во время двух следующих пьес зазвучали недовольные возгласы. А на шестой или седьмой центральная часть гостиной опустела. Прежде чем шарманщик заиграл снова, барышня Погвич подошла к нему и приказала остановиться. Его инструмент еще некоторое время дрожал, как замерзший зверь.

Ханс и Софи пытались успокоить барышню Погвич и наиболее воинственных гостей. Но что это такое? возмущался один, кому могло прийти в голову играть менуэт? Вальсы! настаивал другой, где вальсы? Конечно, прокомментировал еще кто-то, если идея была в том, чтобы все испортить, то результат благополучно достигнут! Какого века эта музыка? вопрошала одна из гостий? Сюда бы мою прабабушку, вторила другая, прабабушку, ей-богу! Да и вообще, раздался крик из глубины зала, откуда взялся этот паяц? из какой богадельни его притащили?

Ханс локтями проложил себе путь. Он увидел шарманщика, съежившегося в углу рядом с шарманкой, не смевшего сделать ни шагу.

Они вместе прошли через гостиную под отчетливые издевки, ядовитый смех и шиканье. Шарманщик шел за Хансом с тем отсутствующим видом, который делал его и хрупким и неуязвимым одновременно. Когда они подходили к прихожей, кто-то закричал в глубине дома: Слава богу! здесь есть молоточковое пианино! Ральф! иди сюда, Ральф! сыграй нам что-нибудь веселенькое!

Едва шагнув на улицу, они словно окунулись в прохладную воду фонтана. Уже стемнело, в воздухе переплетался звон сверчков. Увидев, что они выходят, Франц поднял уши, напружинил хвост и нахмурил брови. Секундой позже появилась Софи. Она догнала Ханса и прижала его ладони к своим щекам в знак глубокого раскаяния. Видимо, вздохнула она, этот дом был неудачной идеей, я виновата. Нет, ответил Ханс, поглаживая ее локон, вина не твоя, идея тоже. Софи подошла к шарманщику, обняла его и долго не разжимала объятий, прося у него прощения. Это я прошу прощения, дитя мое, ответил старик, за то, что пришел к вашей подруге с музыкой тридцатилетней давности. Наверно, я уже не…

В этот момент в дверях появилась барышня Погвич. Она сурово поглядела на Ханса, укоризненно на Софи и, наконец, взглянула на шарманщика, как смотрят на встретившийся на дороге диковинный камень. Я хотела заплатить вам за концерт, сказала барышня Погвич. Она оставила несколько монет на чехле инструмента и повернулась, чтобы уйти. Полагаю, это вполне справедливо, со злостью ответил ей Ханс, если учесть, что вы сами его прервали. Ни в коем случае, госпожа, сказал шарманщик, и единственная ирония, которую Ханс уловил в его словах, заключалась в слове «госпожа» (хозяйка дома была еще совсем юной), я не могу взять эти деньги, потому что не выполнил свою работу: мне платят за то, что я играю, но я никогда не брал плату за то, чтобы этого не делать. Прощайте, госпожа, и сожалею о причиненном неудобстве.

Можно узнать, с какой стати вы не взяли деньги? укорял его Ханс на обратном пути, это были ваши деньги, вы их заработали! вы прекрасно делали свою работу! Гордость — это одно, а гордыня — совсем другое. Ведь деньги нужны и вам, и Францу, и шарманке, и вы ни у кого ничего не украли. Выходит, ваш горький опыт ничего не стоил. Э, нет! извини, ответил шарманщик, в этом ты ошибаешься! очень даже стоил! ведь я прокатился в таком элегантном экипаже!

(Каждый раз во время менструации, думала Софи, поднимаясь по лестнице постоялого двора, со мной происходит что-то странное. С одной стороны, я особенно остро чувствую себя женщиной и теоретически понимаю, что так и должно быть. А с другой стороны, что-то во мне нарушается, ограничивает мои возможности. Например, я рисую себе картину или пытаюсь ее нарисовать, что, едва я войду, Ханс захочет заняться любовью. И знаю, что разделю его желание, но не смогу отделаться от неловкости, словно я чужая в собственном теле. В любом случае меня будет томить чувство вины, чего я терпеть не могу. Вины в чем? Трудно быть искренней, когда природа дает тебе один приказ, а сознание — другой. Но на самом ли деле это приказ? Или прекрасная привилегия, предполагающая возможность отказа? В настоящий момент я знаю только одно: у меня спазмы, в животе все крутит, кажется, что в поясницу вбивают гвозди, и весь день нет аппетита. Хотелось бы рассказать все это Хансу, но не знаю, поймет ли он, да и смогу ли я объяснить…)

Лежа на спине, обхватив его спину ногами, Софи сказала: В этот раз останься внутри.

Запах крови сначала их сдерживал, а затем подхлестнул, они впечатывали друг в друга пятна, перемазывались, любя. Ей было стыдно, что он видит, как она кровит на простыню, но в то же время она чувствовала, что это зрелище их сближает, освобождает от тайн. Неожиданно ей показалось естественным и глубоко правдивым то, что сейчас, когда он движется внутри ее, их объединило общее желание не воспроизводить новую жизнь и вместе высвободить наслаждение, рождавшееся и умиравшее за то время, пока это длится. Если прошлое своего рода предок (подумала она вдруг, на краю оргазма обрывая все мысли), то подлинным его детищем надо считать полноценное настоящее, а вовсе не будущее.

Лежа в постели нагишом, они тихо переговаривались. Пах Софи был окрашен красным, лобок Ханса покрывала темная корка. Их лица хранили то ли сосредоточенное, то ли отсутствующее выражение, характерное для людей, еще не пришедших в себя после наслаждения. Слышно было, как они дышат, шевелятся, потягиваются. Насколько приятно, сказал он, не вырываться. М-м-м, ответила она. Или тебе не понравилось? встревожился он. Не в этом дело, ответила она, сама не знаю, как объяснить: мне понравилось, но одновременно стало страшно, понимаешь? Не уверен, ответил он, поворачивая к ней голову. Я всегда боялась, продолжала Софи, садясь в кровати, стать матерью. Не пойми меня превратно. Детей я хочу. Но не хочу быть матерью. Возможно ли быть эгоистичной девушкой и щедрой матерью? что делать, если хочется того и другого? Ох, дорогой мой, мне на ум приходит масса всяких глупостей: неудобства беременности, лишний вес, растянутая кожа, физическая боль. Наверно, я не умею быть сильной. Наоборот, сказал Ханс, прижимая ее к себе, только сильная женщина признается в таких чувствах.

Софи заговорила о своей потребности в независимости, о семейных планах Руди, о ягодицах ее жениха, так явно проступавших под тканью панталон, о том, какой ей представлялась сексуальная жизнь с ним, о самых кривых пенисах, которые ей приходилось видеть, о любопытстве, которое вызывала в ней сперма, о неприятных ощущениях во время менструации. И неожиданно заговорила о Канте. По мнению Канта, сказала Софи, убить незаконнорожденного ребенка не так страшно, как нарушить супружескую верность. Какой уж тут чистый разум! Кант утверждает, что логично игнорировать существование такого ребенка, потому что с юридической точки зрения его не должно существовать. Внебрачная связь есть не что иное, как поддельная любовь. А незаконный ребенок — существо юридически ничтожное, поэтому его устранение не должно вызывать вопросов. Так говорит Кант. И такова, господин симпатяга, наша противоречащая жизни мораль. Нас обучают такой морали, чтобы мы загоняли свою жизнь в определенные рамки, а не для того, чтобы мы в ней разбирались. Впрочем, хватит, лучше поцелуй меня. Не будем спорить с авторитетами.

Кант и менструация, подумал Ханс, почему бы и нет?

«Это новое чудовищное нападение, прочитал лейтенант Глюк на третьей странице „Знаменательного“, произошло в четверг, в том же районе, где обычно орудует означенный субъект, то есть, как хорошо знают наши пунктуально информируемые читатели, в узких пешеходных переулках, протянувшихся от небезызвестного Шерстяного переулка до Стрельчатой улицы. Хотя официально личность жертвы не раскрывается, из надежных источников нашей газете стало известно, что речь идет о молодой особе двадцати восьми лет с инициалами А. И. С., уроженке Вандернбурга. Отсутствие свидетелей в очередной раз не позволяет добавить новых гипотез к ранее изложенным. Хочется верить, что как жандармерия, так и особый отдел полиции очнутся наконец от своей необъяснимой летаргии и явного бездействия. Иными словами, подобная надежда бьется в сердцах наших запуганных горожан, чьи чаяния мы неизменно отражаем на своих страницах. На тот случай, если вышеупомянутые блюстители порядка не располагают архивными данными об основных приметах, уже известных всей широкой общественности, наше издание почти с полной уверенностью берется утверждать, что разыскиваемый преступник в маске — человек крепкого телосложения, внушительного роста, возраста от тридцати до сорока лет. Остается лишь со смиренным нетерпением надеяться, что…»

Это унизительно! возмутился лейтенант Глюк, швыряя газету на письменный стол, надежные источники! я вас умоляю! эти кретины не имеют ни малейшего представления о том, что говорят, да еще собираются учить нас сыску! Брось, сынок, бесстрастно ответил лейтенант Глюк, на самом деле такие новости нам только на руку: если преступник их читает, он чувствует себя спокойно, а для нас это только к лучшему. Пусть не знает, что мы почти его сцапали. А теперь забудь про прессу и скажи мне: ты просмотрел черновик протокола? хорошо, прекрасно! следы на запястьях совпадают? Совпадают, ответил лейтенант Глюк, он определенно предпочитает тонкие веревки, так что, выходит, силенок у него не так уж много. А что говорит жертва о запахе? Она вроде бы готова поклясться, сказал лейтенант Глюк, что пахло жиром. Хорошо, кивнул отец, но каким? Она не уверена, объяснил сын, говорит, что в такие минуты человек не в состоянии обращать внимание на мелочи, но ей кажется, что это мог быть медвежий жир. Жертва сама готовит себе еду? поинтересовался лейтенант Глюк. Извините, отец? переспросил лейтенант Глюк. Я спрашиваю, повторил тот, стряпает ли жертва сама, или за нее это делают кухарки? Как вы можете догадаться, домоводческие темы дознание не подразумевало. Эта тема отнюдь не домоводческая, поправил сына лейтенант Глюк, а напротив, фундаментальная: если девушка часто жарит пищу, она никогда не перепутает медвежий жир, к примеру, со свиным. И если она прояснит нам этот пункт, то у нас останется только два подозреваемых. Так что, пожалуйста, иди и попроси, чтобы ее вызвали для повторной дачи показаний. А я тем временем схожу в «Центральную» и зарезервирую столик. Сам знаешь, что в такое время это почти невозможно.

Как-то вечером, когда сентябрь уже бродил где-то рядом, укорачивая дни, Ханс и Софи, не получив срочных заданий от издательства, решили отправиться за город. Они прогулялись до берега Нульте, избегая главной дороги и выбрав взамен земляную тропку, которая вела от юго-восточной окраины Вандернбурга к загородным полям. Они сели напротив реки. Долго и жадно целовались, не переходя к сексу. Потом молча сидели и читали речные волны.

Вдруг раздался всплеск, и водяная фраза мгновенно стерлась. Они увидели проплывавшую мимо вереницу лебедей. Ханс смотрел на птиц с удовольствием: их гармоничная белизна показалась ему маленьким подарком. Софи же, наоборот, разглядывала их с тревогой: на неспокойной поверхности реки лебеди выглядели деформированными, изломанными. Там крыло, тут бурун, чуть дальше половина головы. Отдельно клюв, пятно солнца, две бессмысленные лапы. Как легко и быстро, подумала Софи, распадается любая красота.

Софи встала, и день словно засомневался. Солнце уже начало клониться к краю огромного поля, его сияние истончило контуры тополей. А с земли, с того места, где остался сидеть Ханс, картина дня на пять шестых состояла из неба. Спина Софи как будто бы выросла, и на ней, как на поверхности фруктового сока, дрожала мелкая рябь. Софи всматривалась в горизонт, и стоило ей шевельнуть руками, как пучки света забирались в рукава. Им обоим трудно было смотреть друг на друга: оба думали примерно об одном и том же.

Правда, красиво? спросила Софи, стоя к нему спиной и указывая на зардевшуюся траву. Да, красиво, ответил Ханс. Скажи, разве это не особенный свет? спросила она. Особенный, ответил он. А холм? спросила она, ты обратил внимание, как сияет его вершина? Обратил, кивнул он. Мне написал Руди, сказала Софи, не меняя тона, он пишет, что скоро вернется. А пшеничные поля? сказал Ханс, ты заметила? Конечно, ответила Софи, они похожи на мое стеганое одеяло! Я никогда не видел твое стеганое одеяло, сказал Ханс, оно такого цвета? неужели? Ну, почти, пожала она плечами, чуть темнее. И когда же он вернется, Руди? спросил он. Чуточку темнее, продолжала Софи, и как будто бы пожизнерадостней. А! сказал Ханс, тогда уже лучше. Через пару недель, вздохнула Софи, вряд ли позже. Дело в том, что оранжевый цвет, продолжал он, хорошо смотрится в просторных комнатах, а твоя просторна? Моя не большая и не маленькая, ответила Софи, в самый раз. А не мог бы он еще немного пожить в своем проклятом поместье? спросил Ханс, не попробовать ли тебе как-то его отговорить, наплести ему что угодно, отвлечь его на что-нибудь! Софи обернулась, посмотрела на Ханса дрожащими глазами и воскликнула: Что же, скажи на милость, ты хочешь, чтобы я ему сказала? Оранжевое одеяло, ответил Ханс, рисуя сухой веткой круги на земле, смотрится несколько вызывающе, если комната недостаточно большая, а рядом нет окна.

Тетя, спросила маленькая Вильгельмина, зачем нужны паутины? Софи удивленно обернулась к племяннице. Эльза и Ханс засмеялись.

Малышка Вильгельмина приехала в Вандернбург погостить у дедушки и тети. К разочарованию господина Готлиба, отец девочки не приехал, а прислал вместо себя служанку. Пока Вильгельмина бегала по лугу под бдительным присмотром служанки, Ханс и Софи отошли на несколько метров, чтобы поговорить наедине.

Тебе знаком Дрезден? спросил он. Я была там несколько раз, ответила она, когда навещала брата. Тебе понравилось? спросил он. Гораздо больше, чем в Вандернбурге, вздохнула она, хотя сейчас и Дрезден немного зачах. Наполеоновский город, сказал Ханс, поэтому. Самое лучшее в нем Эльба, продолжала Софи, глядя на Нульте, вот это действительно река! а какие мосты, какие арочные проемы! Единственное, чего ему не хватает, заметил он, так это более внушительного театра. Как, удивилась она, ты и в Дрездене бывал?

Тетя, тетя! настаивала Вильгельмина, зачем нужны паутины? Солнышко мое, ответила Софи, гладя девочку по голове, почему ты об этом спрашиваешь? Там, на том дереве, показала малышка, есть бабочка, она сидит в паутине и не может из нее выйти. А! улыбнулась Софи, понимаю, бедная бабочка! Она очень красивая, повторила девочка, и не может выйти. Хочешь, чтобы мы ее спасли? предложила Софи, подходя к дереву. Да, очень серьезно ответила девочка. Вот и умница! похвалила ее тетя, беря на руки, отпусти ее, гадкий паук!

Послушай, прошептал Ханс, пока Вильгельмина изо всех сил тянулась веткой к паутине, почему ты ей не ответила? Что? обернулась Софи, продолжая держать племянницу на руках. Я спрашиваю, повторил Ханс, почему ты не сказала ей правду? А можно узнать, в чем она состоит, твоя правда? спросила Софи. В том, что, каким бы гадким ни казался паук, ответил он, в нем нет ничего плохого, он всего лишь пытается выжить. А еще в том, что паутина просто средство достижения цели. Что все имеет свой цикл существования, и бабочка тоже, какой бы красивой она ни была. Это закон жизни. Если бы девочка была моей племянницей, я бы так ей и объяснил. Но она не твоя племянница, разозлилась Софи, а кроме того, воспитать человека означает, помимо всего прочего, научить его защищать красоту, пусть даже хрупкую и недолговечную. Это тоже закон жизни, господин всезнайка. Я не уверена, что скептицизм может сделать ее мудрее, чем сострадание. Хорошо-хорошо, сдался Ханс, не сердись. Я не сержусь, ответила Софи, мне просто обидно.

В этот момент ветка девочки проткнула паутину и уперлась в ствол, сбив на землю паука и раздавив бабочку.

Торопливый дождь трепал траву, впечатывая свои пунсоны в благодарную землю. Все молча наблюдали за ним из пещеры, как будто непогода была чьим-то монологом или не осмеливающимся войти в дом гостем. Альваро и Ханс делили одну бутылку вина на двоих. Ламберг и Рейхардт соперничали в поедании сыра. В глубине пещеры, в кругу свечей, склонившись над раскрытым инструментом, с выражением близорукой сосредоточенности на лице, шарманщик подкручивал что-то в тонком механизме. Как дела, шарманщик? спросил Ханс. Лучше, ответил старик, поднимая голову, уже лучше, есть пара изношенных струн, думаю сходить в магазин господина Рикорди, чтобы их поменять. В тот раз, на празднике, знаешь? мне показалось, что некоторые басовые ноты звучали не ахти, а ты что думаешь? может, поэтому им не понравилась моя музыка? теперь у молодежи, скажу я тебе, отменный слух, они посещают консерваторию, учатся играть на пианино, и, скорее всего, причина именно в этом.

Едва шарманщик закрыл крышку инструмента, дождь начал стихать, замедлился, утратил ярость, ослабел. Сосновая роща замерла в ожидании, истекая зеленым. Трава полоскалась в воде и словно слегка отдувалась. Прекрасно! обрадовался шарманщик, если не похолодает, то вечером разложим костерок и заночуем на лугу. Точно, поддержал его Рейхардт, выплевывая сливовую косточку, я прихватил с собой одеяло, да и вино еще осталось.

Тучи переползли на запад и напоминали теперь развешанное на веревке белье. Язычок солнечного света заглянул в пещеру. Зарядившись последним летним паром, день благоухал вовсю. Слава богу, сказал Альваро, а то я даже зонт с собой не взял. А ведь скоро станет жарко, сказал Ханс, какая странная вещь — погода. Ламберг нахмурил лоб, с трудом моргнул и буркнул: Мне не нравится хорошая погода, я люблю грозу. Что за глупости, мой мальчик? возмутился Рейхардт. Ну что ты пристал? ответил Ламберг, мне не нравится, что в хорошую погоду, когда много света и кажется, что весь мир должен быть доволен, люди с самого утра лопаются от чванства.

Наступила теплая ночь. Ламберг разжег костер, ни на секунду не сводя глаз с пламени; от каждого его движения Франц поджимал хвост. На ужин пожарили несколько сардин и допили оставшееся вино. Потом немного пели, болтали, делились секретами, слегка привирали. Альваро признался, что нервничает из-за Эльзы, Ханс слушал подробности его рассказа и старался изобразить изумление. Немного погодя шарманщик установил очередность, и каждый сидящий у костра рассказал свой сон. Альваро заподозрил, что Ханс свой сон выдумал. Шарманщику особенно понравился сон Ламберга: он даже сказал, что этой ночью попробует посмотреть во сне то же самое. Ламберг снял башмаки, вытянул ноги к огню и лениво вздохнул. Ты остаешься? спросил старик. Сегодня суббота, кивнул Ламберг, не открывая глаз. Рейхардт сходил за одеялом и тоже расположился на ночлег. Альваро встал, сказав, что должен вернуться. Его лошадь оставила отзвук галопа, плывущий среди звона сверчков. Ханс и шарманщик еще какое-то время тихо разговаривали, изъясняясь все спорадичней и бессвязней. Немного погодя вокруг пещеры уже только потрескивали искры и слышался легкий храп.

Храп, искры, сверчки, птицы. Звезды, похожие на свежую пыль. Шарманщик спит, разинув рот так, что какая-нибудь жаба вполне могла бы найти в нем приют. Ламберг дышит носом, сцепив челюсти, как створки механизма. Франц влез под хозяйское одеяло, выставив наружу только кончик хвоста. В зависимости от того, кто ты такой, думает Ханс, сон на открытом воздухе делает тебя либо беззащитным, либо неуязвимым. Самому Хансу спать еще рано. В окружении спящих он чувствует себя чужаком и старается уснуть. Он уже попробовал прислушаться к мехам своих легких, посчитать короткие вспышки в костре, расшифровать улюлюкающие звуки в роще, разглядеть позы приятелей и даже представить себе, что они видят во сне. Но он все еще не спит. Именно поэтому, по чистой случайности, о которой скоро пожалеет, он молча подглядывает за движениями Рейхардта. Сначала шевелится одеяло, затем Рейхардт садится, отряхивает рубашку, несколько раз смотрит на остальных (когда наступает черед Ханса, тот закрывает глаза) и осторожно встает. Выражение лица у него сейчас другое. В сполохах огня морщины отвердели, губы изгибаются в усталой, полной отвращения гримасе. Прежде чем сдвинуться с места, Рейхардт еще раз убеждается в том, что все спят. Он так пристально смотрит на высовывающийся из-под одеяла хвост Франца, словно хочет с ним что-то сделать. Затем он собирает свои вещи, связывает одеяло в узел и начинает засовывать в него все, что попадается на глаза: парусиновые башмаки Ламберга, шляпу и бутылки шарманщика, остатки продуктов, брошенный шейный платок Ханса, монеты из его карманов. Почувствовав пальцы Рейхардта у себя на ребрах, Ханс не сдерживает легкого напряжения мышц. Этого достаточно: Рейхардт замирает, отдергивает руку и всматривается Хансу в лицо. Он видит его бдящие глаза. Взгляды их неистово сшибаются. Рейхардт сжимает монеты в кулак. Ханс не в состоянии сказать ни слова. Вместо того чтобы отпрянуть, Рейхардт продолжает смотреть ему в лицо, не пытаясь придумать никакого оправдания. Ханс не может понять, просит ли он прощения или угрожает. Сначала лицо Рейхардта кажется ему удивленным, потом надменным. Наконец Ханс полностью открывает глаза, напрягает зрение и понимает, что это гримаса унижения: Рейхардт способен обокрасть друзей, но, возможно, не на виду у одного из них.

Растерянный и напуганный больше Рейхардта, Ханс делает то, чего делать не собирался, то, чего сам не ожидал и что приносит ему столько же облегчения, сколько боли: он снова закрывает глаза. Не теряя времени, испытывая одновременно стыд, благодарность и злобу, Рейхардт доводит дело до конца. Он хватает берет Ханса, присовокупляет его к содержимому узла и бегом бросается к дороге.

IV. Мрачный аккорд

Сквозь оконные стекла небо напоминало экранирующий лампу лист бумаги. Нудный дождь припускался снова и снова. Уже несколько дней Ханс и Софи расставались на полчаса раньше — дни стали короче.

Уже уходишь? спросил Ханс, нажимая на ее сосок, как на кнопку. Софи кивнула и стала торопливо одеваться. Подожди, сказал он, я хотел тебе кое-что сказать. Она обернулась, выгнув дугой одну бровь, но не прекращая натягивать на себя одежду.

Дело вот в чем, начал Ханс, в издательстве полагают, вернее, так они мне написали, что, наверно, имеет смысл слегка подправить наши переводы французских либертинов, помнишь? поэтов Де Вио, Сент-Амана, да? короче, речь о них (подправить? переспросила Софи, и поднимавшийся по ноге чулок остановился, имеет смысл? ты о чем?), именно подправить, я о том… короче, они говорят, что за последнее время издательство уже несколько раз нарывалось на неприятности, поэтому они нам советуют (советуют? перебила его Софи, или требуют?), это смотря как взглянуть, просто они просят нас по возможности не раздражать цензуру: похоже, что в прошлом месяце они снова привлекли к себе внимание одним из наших переводов (вот как? каким же именно?), точно не могу сказать, они его не назвали, но ты теперь и сама знаешь, что такое французские либертины, короче, похоже, в издательстве занервничали, они опасаются, что у них изымут весь каталог, понимаешь? а дело-то пустяшное… ну… что там… слегка сбавить тон, не отказываясь от (подожди-ка, подожди! не ты ли мне говорил, что, если мы напечатаем эти стихи под настоящими именами их авторов, цензура не догадается увязать их с «черным» списком?), так и вышло, дорогая, так и вышло! они не догадались, но, видишь ли, похоже, что на этапе подписания гранок цензор все-таки что-то высказал; как мне объяснили в издательстве, на этот раз к ним прислали не их постоянного цензора, тот всегда на нашей стороне и пропускает буквально все, но, к несчастью, он заболел, а кретин его заместитель заявил, что не пропускает в печать не менее пятнадцати страниц, если только мы не, ты меня слушаешь? так мне сказал Брокгауз, если только мы не проявим достаточной изобретательности и не подретушируем отдельные пассажи, а…

Софи, уже в полном облачении, смотрела на него, подбоченясь. Ханс смолк на полуслове и уставился в пол.

Послушай, предпринял он новую попытку, мне тоже все это не по душе, но если мы хотим опубликовать либертинов, то другого выхода у нас не будет (ну, значит, отрезала она, не будет и либертинов), нет! будут, будут! либертины будут! будут опубликованы, несмотря на все препоны и в объеме, максимальном в условиях цензуры, но ведь это станет возможным только так и никак иначе, ведь было бы гораздо хуже, если бы они запретили все наши переводы (честно говоря, вздохнула она, даже не знаю, хуже это было бы или честнее), нет, подумай сама! ты знаешь, сколько угроз получал журнал «Ирис»? а знаешь, что творилось с еженедельником «Literarisches Morgenblatt»? его не раз закрывали на разные сроки, Брокгауз даже сменил его название, но он снова был закрыт, и так продолжалось годами! в итоге издательство потеряло уйму денег и десятки тысяч экземпляров журнала, поэтому, понятно, они стараются избегать неприятностей, ведь мир книг состоит и из этого тоже, не только из посещений библиотек, ведь есть и другое: преодоление обстоятельств, например (это я понимаю, но в таком случае давай откажемся что-либо менять, и пусть они поручат перевод кому-нибудь другому, таким образом, мы не помешаем выходу книги, но не станем потворствовать цензуре), да ведь книга почти готова! как можно отказаться от стольких часов работы! (мне тоже жаль, но я предпочитаю отказаться от работы, чем от чувства собственного достоинства), любовь моя, я всего лишь прошу тебя взглянуть на это по-другому: цензура неизбежна, но в то же время тупа, и у нас всегда есть возможность придумать более спорный вариант, но вложить в него тот же смысл, пусть не столь явный, мы можем даже воспользоваться случаем и улучшить наши переводы (поверить не могу, что ты предлагаешь мне подчиниться подобному требованию!), да я не собираюсь ему подчиняться! я собираюсь манипулировать им в своих интересах (переводить и манипулировать — разные вещи, тебе не кажется?), ты отлично знаешь, что эта ситуация неприятна мне не меньше, чем тебе, но если мы по-настоящему верим в наши переводы (дорогой мой, именно поэтому! потому что я верю в наши переводы, именно поэтому я не откажусь ни от одной запятой!), отлично, но это все теория, а печальная действительность иная, не кажется ли тебе, что гораздо смелее было бы принять эту действительность и бороться с ней изнутри, сохранив как можно больше текстов? (и ты говоришь мне о борьбе! так почему же мы не можем бороться по-настоящему и воспротивиться произволу? напиши в издательство и скажи им), это не называется бороться, Софи, это называется сдаться, доверься мне, ведь я уже так делал (что? ты так делал? так вот как ты работаешь! я просто не узнаю тебя, Ханс, честное слово! я тебя не узнаю!), да! нет! иногда! но соблюдая свои интересы, и ни одному автору я не приписал ни единого слова, которого он не говорил или не мог бы сказать, клянусь, я просто не знаю, как тебе объяснить: вместо того чтобы негодовать и вставать в позу, я всегда старался обойти проблему хитростью, понимаешь? при помощи иносказаний, это вопрос стратегии (это вопрос принципа, отрезала Софи).

Ханс раздраженно замолчал. Он взглянул на нее, она собирала вещи, готовясь к уходу, а потом сказал: Сразу видно, что ты не зарабатываешь переводами на жизнь. Руди, конечно, тоже.

Он увидел, как стиснула рука Софи дверную ручку, как напряглись суставы ее пальцев. Через секунду она опустила руку. Стоя к нему спиной и медленно натягивая перчатки, Софи сказала: Поступай как знаешь. Раз уж ты взял на себя труд напомнить мне об этом, то да! я всего лишь любительница, в то время как ты профессионал. Весь вопрос в том, нужна ли профессионалу помощь любительницы. До свидания.

Любовь моя, не знаю, кто из нас был прав. Но точно знаю, что этот перевод, как и все остальные, принадлежит нам обоим. И хотя тебе могло померещиться иное, но вся вчерашняя дискуссия была моей неуклюжей попыткой выяснить твое мнение.

Я написал Брокгаузу, что мы не будем менять текст и что, если они хотят издать книгу, пусть поручат работу кому-нибудь другому.

Fräulein Bodenlieb! Вы ведь не откажете мне в милости продолжить наше сотрудничество и воспитать из Вашего покорного слуги более достойного профессионала?

Мечтая укусить Вас по-либертински,

Х.

Господин профессиональный либертин, я тоже не знаю, на чьей стороне была правда, но рада, что мы единодушны в самом главном: если мы работаем вместе, то решение должно быть общим.

Понимаю, как трудно было Вам написать в издательство. И вижу в этом проявление любви. Поскольку я имею честь быть Вашей помощницей в переводе, то проявила бы неблагодарность, если бы восприняла это по-другому. Спасибо.

Кстати! вас ждут укусы и похлеще!

С.

Плечи Руди Вильдерхауса, думал Ханс, глядя на эти плечи, после отпуска выглядят так, словно на них теперь лежит больше груза, чем прежде. И уже не прежним был тон, которым Руди обращался к Хансу в Салоне, хотя слова, возможно, произносились те же, но голос звучал как-то придушенно, словно ему каждый раз перехватывало горло, когда, обернувшись к Хансу, он говорил что-нибудь вроде «доброй ночи, рад был вас видеть» или «господин Ханс, не передадите ли сахарницу?», во всем том настороженном внимании, продолжал анализировать Ханс, с которым Руди разглядывал каждый его жест, каждую реакцию, было что-то напоминавшее лупу. Ханс старался не замечать этих новых обстоятельств и даже пробовал вести себя еще любезней, всеми силами вытравляя из своих повадок непроходящее чувство вины. Но деваться было некуда, Руди был тут как тут каждую пятницу, дышал Хансу в затылок и чересчур энергично пожимал ему руку. И все-таки мало-помалу, хоть и со скрипом, в обоих семействах все вернулось на круги своя: Вильдерхаусы водворились в свой помпезный особняк на Королевской улице, Руди открыл охотничий сезон, а в доме Готлибов продолжали готовиться к свадьбе, обещавшей стать в городе свадьбой года.

Бледная миловидная дама, глядевшая из рамки на письменном столе, все чаще отводила взгляд от раскисших глаз господина Готлиба, когда он, уставившись на портрет и словно ожидая от него каких-нибудь слов, какой-нибудь подсказки, хоть чего-нибудь! сжимал в руке шестую рюм-ку коньяку. Как выяснил Бертольд, прошпионив у двери кабинета все последние недели, господин Готлиб вечерами напролет только тем и занимался, что выдвигал и задвигал ящики письменного стола. А намедни слуга уличил хозяина в неслыханной, в несвойственной ему забывчивости: вместо того чтобы завести настенные часы ровно в десять, господин Готлиб завел их почти на двадцать минут позже. Плюс ко всему сегодня он не встал, как обычно, спозаранку, зато в полдень ворвался в кухню и наорал на Петру из-за каких-то маслин.

Потренировав слух у дверей кабинета, Бертольд осторожно постучался. Из-за двери донеслось недовольное брюзжание. Камердинер вошел, прижав подбородок к груди. Сударь, запинаясь, начал он, я пришел, чтобы, э-э, одним словом, я только хотел вам напомнить, что сегодня у вас запланирован визит к Грассам, и вчера они прислали повторное любезнейшее приглашение, вот, собственно, и все, сударь, а экипаж готов, так что, как только вам будет угодно (К Грассам? рявкнул господин Готлиб, вытягивая шею, как черепаха, к этим кретинам? и с каких это пор я должен навещать всяких тупиц только потому, что они прислали мне пошленькую записульку? из-за этого ты колотишь мне в дверь? из-за этого меня беспокоишь?), о! нет, сударь, я не хотел вас беспокоить, но дело в том, что, и простите мне мою дерзость, что уже много дней вы почти не выходите из дому, и сей факт, честно говоря, заставляет беспокоиться за ваше здоровье, сударь, а прошлой ночью, сударь, вы неразумно (неразумно? вскинулся господин Готлиб, ты это обо мне или о себе?), э, я хотел сказать, неосторожно вышли на ночную прогулку в одиночестве, даже не приказав мне вас сопровождать, и подвергли себя тем самым бог весть каким опасностям, а я даже не знал, тепло ли вы оделись, поэтому, сударь, сегодня я взял на себя смелость подумать о подготовке экипажа, хотя бы на завтра, кроме того (можешь идти, Бертольд, спасибо, отмахнулся от него господин Готлиб).

Бертольд отступил на два шага и, скрывая недовольство, вскинул подбородок, а затем объявил: Есть еще кое-что, сударь, о чем я пришел вам сказать. Бертольд произнес это твердо и якобы смиренно, но подпустил в свою речь немного яду, чуть ли не укоризну, словно в глубине души не столько хотел услужить господину Готлибу, сколько давал ему понять, что пора брать себя в руки, что это в их общих интересах. Лакей Вильдерхаусов, произнес Бертольд после взвешенной паузы, только что вручил мне визитную карточку господина Руди, в которой он сообщает о своем визите. Вот красотища! мгновенно отреагировал господин Готлиб, и ты только сейчас мне об этом сообщаешь?! какого дьявола ты не сказал мне об этом раньше? Я собирался, сударь, ответил Бертольд, отчеканил вам это в тот момент, когда вы меня. Ладно, ладно! прервал его господин Готлиб, отодвигая бутылку, одергивая лацканы сюртука и одновременно выбираясь из кресла, не будем терять времени, ступай, попроси Петру приготовить легкие закуски и поднос с индийскими чаями, но какого черта ты не сказал мне раньше! а когда, говоришь, заходил лакей? Не более часа назад, ответил Бертольд, вытягиваясь в струнку. В таком случае забери это! скомандовал господин Готлиб, указывая на бутылку, и пойдем одеваться.

Скрип лакированной кожи замер у дверей кабинета. Раздалось легкое покашливание. Словно от неожиданной заминки в разгар шествия, правый ботинок Руди потерся о левую штанину. Густой, почти зримый цитрусовый аро-мат окутал пространство возле кабинета. В дверь троекратно, уверенно постучали: Руди знал, что однократный стук чаще всего свидетельствует о застенчивости, двукратный близок к заискиванию, а троекратный всегда равносилен требованию.

Там, за дверью, господин Готлиб тоже откашлялся, но оба не обратили внимания на то, что копируют друг друга. Хозяин дома хотел было встать и открыть дверь, но почувствовал, что если у него и остались какие-то силы, то воспользоваться ими он сможет только здесь, посреди собственного кабинета, если не покинет кожаное кресло. Да-да, войдите! проговорил он с деланым равнодушием, но чересчур зычно. Руди влетел в кабинет стремительно, как муж, который до времени вернулся домой и бежит, наступая на полы одежды. Они поприветствовали друг друга, предельно сократив церемонии, обменялись двумя-тремя обязательными фразами и приступили к делу.

Поэтому я спрашиваю вас, уважаемый тесть, говорил Руди, и пока назовем это вопросом: почему вы допускаете, чтобы ваша дочь до сих пор работала с этим человеком, да еще на каком-то убогом постоялом дворе! и почему этот господин по-прежнему принят в вашем уважаемом доме? Этот господин по-прежнему принят в моем доме, ответил господин Готлиб со всем апломбом, на который был способен, и ты совершенно прав, называя его уважаемым, потому что не существует причин, по которым господин Ханс не мог бы посещать Салон моей дочери. Неужели, если бы такие причины существовали, дражайший зять, я не принял бы соответствующих мер? и безоговорочно не запре-тил бы эти визиты? не наказал бы Софи? Но раз я никаких карательных мер не принял, и поверь мне, я хорошо понимаю твою озабоченность, то только потому, что причин для этого нет. Этим я хочу сказать, мой благородный Руди… или тебе такие причины известны? они тебе известны? Ты говоришь, что что-то слышал? что-то!, а теперь ответь мне: ты сомневаешься в порядочности моей дочери, своей будущей жены? Но до тех пор, пока ее добродетели ничто не угрожает, этот дом не будет закрыт ни для кого. Поступить по-другому было бы равносильно тому, чтобы признать те гнусные пересуды, в которые моя честь не позволяет мне даже вникать.

Руди видел в глазах господина Готлиба смесь решимости и страха. Нырнув поглубже во влагу этих глаз, отчаянно бросавших ему вызов, поплавав в их умоляющих переливах, Руди понял, что господин Готлиб не защищает Ханса, а просто лицедействует в самой пристойнейшей манере.

Я, дорогой зять, продолжил господин Готлиб, дергая себя за ус, как за ботиночный шнурок, безусловно, отвечаю за свою дочь, за ее порядочность и доброе имя. Но будь я на твоем месте, будь я женихом Софи, при малейшем подозрении я поспешил бы его немедленно развеять. Конечно, соблюдая предельную деликатность. Я говорю это на тот случай, если такое случится. Поскольку, об этом даже говорить нет смысла, такое просто невозможно.

Руди мрачно улыбнулся и кивнул: Конечно нет, дорогой господин Готлиб, конечно нет. Речь идет лишь о, как бы это сказать? о соблюдении определенных норм. Но вы меня успокоили. Храни вас Господь.

Постоялый двор понемногу пустел. По утрам уже не слышно было ни хлопанья дверей, ни топающих по лестнице ног, ни суеты в коридорах. По-другому скрипел теперь деревянный пол: как-то глухо. Оскудевшие светом окна словно уменьшились в размере. Болезненная анемичность появилась в утренних зорях и задумчивым эхом сквозила в заторможенных движениях госпожи Цайт, когда она бродила по пустынным комнатам, словно в ожидании второго пришествия. Под навесом на заднем дворе потихоньку копились дрова, возле очагов уже стояли начищенные каминные щипцы, шерстяные одеяла вернулись на кровати. Почтовая карета едва замедляла ход у дверей постоялого двора, а вся доставленная корреспонденция предназначалась только одному жильцу — из номера семь. Тишина вновь завладела домом, но Ханс, который все лето сетовал на будивший его по утрам шум, по-прежнему не мог отдохнуть. Проспав несколько часов, он без видимой причины просыпался и ворочался в кровати, тщетно пытаясь найти удобную позу. Так было до сегодняшнего утра, когда он, встав с постели и повернув к стене акварель, чтобы побриться, разглядывая круги у себя под глазами и щетину на подбородке, вдруг понял причину своего беспокойства. Она крылась не только в самой атмосфере запустения. Скорее, дело было в последствиях этого запустения: с приходом осени Ханс из наблюдателя превратился в одного из главных персонажей постоялого двора. Он привык исподтишка наблюдать за незнакомыми постояльцами, угадывать, приглядываясь к их лицам, как они живут, придумывать им судьбы. Теперь же вдруг он сам оказался в фокусе собственного взгляда. Ханс сложил бритву, убрал из-под щеки язык, оглядел себя с боков и снова повернул зеркальце к стене.

Все утро, несмотря на свои привычки полуночника, он занимался переводом. В полдень сбегал вниз и проглотил неизменное овощное рагу госпожи Цайт. Затем поднялся наверх, чтобы переодеться и опрыскать себя одеколоном: сегодня была пятница. Выходя из дома, он подмигнул Лизе (та сперва сделала вид, что смотрит в другую сторону) и отправился в кафе «Европа» выпить вместе с Альваро четвертую за день чашку кофе. Даже выйдя вовремя, Ханс все равно опоздал: пришлось несколько раз ходить по Стекольному проезду в тщетных — как он позднее уверял друга — попытках отыскать нужный переулок. Приятели пооткровенничали, посетовали на схожие заботы и отправились пешком на Оленью улицу. Перед домом Готлибов Ханс сказал: Слушай, извини, это, конечно, глупость, но разве дверной молоток в виде ласточки не был справа, а тот, что в виде льва, — слева? Что? удивился Альваро, как? Ласточка спра..? Ханс, ты хорошо сегодня спал? По правде говоря, не очень, ответил Ханс.

Пройдя зябкий коридор, они увидели Софи, сидящую за фортепьяно, а также ее отца, Руди и профессора Миттера, рукоплещущих ее игре. Софи показалась Хансу бледной, а ее улыбка тревожной. Не осчастливите ли вновь прибывших чем-нибудь «на бис», сударыня? обратился к ней Ханс. Как мы все знаем, сухо заметил Руди, Paganini non ripete[146]. Но Паганини скрипач, возразил Альваро. А какое это, простите, имеет значение, господин Уркио? обиделся Руди. Ханс предпочел поспешно отойти к окну. Синие портьеры казались теперь более плотными. В промежутках между тюлевыми занавесками можно было видеть окутанный туманом угол Рыночной площади и вопросительный знак Ветряной башни. Ханс чувствовал, что Софи смотрит ему в спину, но решил вести себя благоразумно и взирать на улицу до тех пор, пока не придут остальные. Альваро, Руди и профессор Миттер спорили об эстетической роли выступлений «на бис». Ханс прикрыл глаза, напряг уши и услышал, как господин Готлиб что-то тихо и наставительно говорил дочери, а та отвечала ему почти беззвучно. Будет дождь, подумал Ханс, и весьма характерный вздох Софи (тщательно отмеренный, долгий, таящий в себе коварную иронию) поставил акцент на его наблюдении. Вскоре в гостиной раздался голос госпожи Питцин, затем заговорил Бертольд, и вот уже зазвенели чашки и ложки. Обернувшись, Ханс успел заметить, как спружинили брови Эльзы в ответ на мимолетную, одним углом губ, улыбку Альваро.

Непривычно скованная, но не изменившая своей обычной стратегии Софи твердо придерживалась взятой на себя организаторской роли: так ей легче было бороться с подступавшим со всех сторон унынием и, что еще важней, бороться за свое право на несколько часов условной независимости, добытой не самой дешевой ценой. Она поспешила навстречу супругам Левин, они как раз появились на пороге с теми натужно-приветливыми и слегка трагичными лицами, с какими появляются семейные пары, успевшие разругаться за минуту до прихода. Отлично, друзья, объявила Софи, теперь, когда мы все в сборе, я хотела предложить вам выполнить наше обещание, данное господину Уркиксо на прошлой неделе, и почитать отрывки из всеми любимого Кальдерона (прекрасно! оживился Альваро, прекрасно!), я взяла на себя смелость отобрать несколько сцен из пьесы «Жизнь есть сон», поскольку она всем знакома (Руди откашлялся и потянулся к табакерке), все согласны? у нас есть… сейчас скажу… раз, два, три, семь персонажей, два экземпляра книги я нашла дома, еще два взяла в библиотеке (а! наконец сообразил Альваро, так мы будем читать по-немецки?), естественно, amigo![147], а как же еще? (ну конечно, разочарованно кивнул Альваро, понимаю, но по-немецки! «Жизнь есть сон»! о!), а вы посмотрите на это с положительной стороны: сейчас вы как будто впервые услышите эту пьесу (можно взглянуть на перевод? поинтересовался Ханс, позвольте мне взять книгу?), пожалуйста, только не напускайте на себя уж слишком знающий вид, господин Ханс! одним словом, если никто не против, давайте распределим роли. Добровольцы?

Все единодушно решили, что Руди будет принцем Сехизмундо, чему Ханс насмешливо поаплодировал. Софи предложила профессору роль короля Басилио, и тот, надувшись важностью до края парика, слегка поломался для виду и дал свое согласие. Хансу досталась роль Астольфо, тоже знатного, но не столь многословного, как Сехизмундо, дворянина. Госпоже Питцин пришлась по душе роль дамы Росауры. Госпожу Левин общими усилиями с трудом удалось уговорить на скромную роль инфанты Эстрельи. Поскольку Альваро заявил, что не может читать Кальдерона на саксонском немецком и лучше послушает остальных, то у Бертольда не осталось другого выхода, как согласиться на роль шута Кларина (если это всего лишь театр, подумал Бертольд, то какого дьявола я не могу быть принцем или королем?). Господину Готлибу тоже неохота было читать за старика Клотальдо, но он не позволил себе иных выражений недовольства, кроме встопорщившихся усов. Весьма умеренный поклонник Кальдерона, господин Левин сел рядом с Альваро в качестве публики. Софи взяла на себя обязанности постановщика и раздавала указания до тех пор, пока читка не была полностью готова.

Действие II, стихи 455–562[148]

Профессор Миттер [с наигранным волнением]:

Что здесь случилось?

Руди [находясь на своей, так сказать, территории и поглядывая, а может быть, и нет, на Ханса]:

Ничего.

Мне тут один надоедал,

И я его с балкона сбросил.

Бертольд [без малейшего энтузиазма, не говоря уж о шутовстве]:

Заметь, что это сам король.

[Ханс, у которого в этой сцене не было реплик, перестал слушать и следил за Софи: она, само внимание, сидела к нему в профиль и напоминала печальную статуэтку.]

Профессор Миттер [как дрожат от праведного гнева его букли!]

Мне тяжело в тебе увидеть

Жестокий и строптивый нрав.

Я думал, что найду тебя

Преодолевшим звезд влиянье,

Владыкою судьбы своей

И поступающим разумно!

И что же? Первый твой поступок

Убийство злое человека.

[Профессорский пафос, его нарочитые акценты забавляли Ханса тем, что этот истовый протестант в одночасье превратился в изрядного католика. Альваро перехватил взгляд Ханса, и они подмигнули друг другу.]

Когда мы видим меч блестящий,

Смертельную нанесший рану,

Ужель бесстрашно и спокойно

Смотреть мы станем на него?

[В самый разгар профессорской декламации появилась Эльза с подносом канапе в руках и от неожиданности замешкалась, не зная, то ли идти вперед, то ли остановиться, чтобы не мешать; бедняжка едва не потеряла равновесие, но удержалась и, балансируя подносом, раздраженно вздохнула. Альваро нежно на нее посмотрел.]

Руди [вспомнив во время чтения какой-то печальный эпизод своего детства]:

Ты, как жестокому врагу,

Являл мне гнев неумолимый;

Меня ты, — будучи отцом, —

К себе не допускал бездушно[149]…

[Смущенная интонацией Руди, который упорно завершал каждый стих продолжительной паузой, создававшей синтаксический пробел, Софи не решилась сделать ему замечание и перевела взгляд на отражение Ханса, сейчас он казался ей немного лохматым и очень симпатичным. Когда она встрепенулась, сцена уже подходила к концу, и ей пришлось взять себя в руки, чтобы сосредоточиться.]

Профессор Миттер [от всей души, еще назидательней, чем обычно]:

Себя ты видишь во дворце,

Среди всеобщего почтенья;

Но я прошу тебя, послушай

Мои слова предупрежденья

И будь душой смирен и скромен!

Ведь, может быть, ты спишь и грезишь,

Хотя и кажется тебе,

Что это все не сон, а правда.

[Профессор Миттер послушно изобразил, что уходит, как того требовала ремарка в тексте. Глядя на него, Ханс подумал, что этот господин, в сущности, не такой уж плохой актер. Он представил себе его в театральном костюме и на подмостках. Образ оказался настолько ярким, что Ханс на секунду закрыл глаза. Его разбудил собственный зевок.]

Руди:

Теперь открылся твой обман;

Теперь я знаю, что во мне

Слилися зверь и человек.

[Первой начала аплодировать дама Росаура, то бишь госпожа Питцин. Альваро и госпожа Левин вежливо последовали ее примеру. Софи облегченно улыбнулась и сказала: «Эта сцена была последней, друзья мои, поздравляю».]

Целуя Софи, Ханс ощутил на ее губах привкус страха: они почти не раздвигались, язык утратил гибкость, зубы словно держали оборону. Что с тобой? спросил Ханс и отстранился. Она улыбнулась, опустила голову и крепко его обняла. Больше он ничего не спрашивал.

Усевшись за письменный стол, Софи молча на него посмотрела, словно предоставляя ему слово. Он открыл сундук, достал книгу и положил перед Софи. Помнишь наше эссе о немецкой поэзии? спросил он, стараясь говорить весело, то самое, которое нам заказали в «European Review»? так вот, прежде чем отправить его в издательство, я хочу добавить к нему еще одного поэта, смотри, это «Книга песен» Генриха Гейне, мне прислали ее вчера из Гамбурга, она вышла недавно и, похоже, с большим успехом: я читал рецензию в журнале «Гермес»[150]. Софи раскрыла книгу, задержавшись взглядом на ее обложке. Экземпляр был явно не новый, но Софи ничего не сказала: она уже привыкла к библиографическим тайнам Ханса. Он, видимо, заметил ее удивление и объяснил: Почта работает все хуже и хуже, эти мерзавцы-почтальоны чудовищно небрежны.

И? спросил он, каково твое мнение? (сама не знаю, ответила она, его стихи звучат как-то смущенно, словно он заведомо лишает их серьезности), верно! но именно это мне и нравится. Здесь есть одно стихотворение, не знаю, обратила ли ты на него внимание, о французских солдатах, которые возвращаются домой после русского плена. Проходя через Германию, они узнают, что Наполеон разбит, и плачут. Это стихотворение привлекло меня тем, что автор решился предоставить слово врагу, поступок, который мы, немцы, оценили бы во французском авторе, окажись мы на месте побежденных. Думаю, сейчас в поэзии половинчатость невозможна: либо ты хочешь стать Новалисом или Гёльдерлином, либо отрекаешься от неба и идешь по пути Гейне (погоди-ка, сказала Софи, закладывая пальцем страницу, ты об этом стихотворении говорил? «Гренадеры»?), да, как раз о нем! давай его прочтем?

Печальные слушая вести,

Один из них вымолвил:

«Брат! Болит моё скорбное сердце,

И старые раны горят!»

Другой отвечает: «Товарищ,

И мне умереть бы пора;

Но дома жена, малолетки:

У них ни кола, ни двора».

«Да что мне? Просить христа ради

Пущу и детей и жену…

Иная на сердце забота:

В плену император, в плену!»[151]

Даже после второго прочтения, заметила она, не могу сказать, что оно бонапартистское. Эти люди чувствуют, что обязаны отдать жизнь за Наполеона, но подобная преданность так же бесчеловечна, как и ответ первого гренадера, который не может понять второго, беспокоящегося за свою семью. Возможно, ответил Ханс, я об этом не думал. Но мне кажется, стихотворение сильно именно тем, что в нем не осуждается ни первый, ни второй, верно? в нем просто показаны два разных отношения к судьбе.

Положив голову на плечо Ханса, Софи смотрела на его отвердевшие соски: они все еще были напряжены, но уже не от предвкушения, а от холода. Дорогой мой, сказала Софи, не пора ли затопить печь? Правда, согласился Ханс, садясь в постели, холодновато. Уже не лето, прошептала она. Нет, уже нет, прошептал он.

Послушай, сказала Софи, мне нужно с тобой поговорить (Ханс протянул ей туфлю), а! спасибо, где она была? (Ханс кивнул на щель между кроватью и стеной), понимаешь? отец с каждым днем все больше нервничает и беспробудно пьет, Вильдерхаусы в раздражении, я все, что могу, скрываю, но мне все труднее удерживать их в рамках. Вчера Руди говорил со мной, и, знаешь? он был так зол, что мы поссорились, и я с трудом его успокоила, но не могу сказать, надолго ли (и? спросил он, прикрыв глаза), и я подумала, что, может быть, было бы разумнее, только на время! прекратить (прекратить? эхом отозвался он), я хочу сказать, прекратить переводить вместе, что ты думаешь? Ханс, посмотри на меня! только на время! пока все немного не уляжется (а-ха! он очень медленно выдохнул, это значит, что видеться мы тоже не будем?), нет, конечно, будем! любовь моя, я все обдумала (а! расскажи!), по сути ничего не изменится, нам только нужно будет встречаться с большей осторожностью и, возможно, не так часто. Эльза будет мне помогать, мы сможем быть вдвоем как минимум раз в неделю, понимаешь? когда Эльза будет ходить по каким-то поручениям, я буду выходить с ней и забегать к тебе, а она будет ждать меня на нашем обычном месте во вполне пристойное время, так, по моим расчетам, мы сможем проводить пару часов наедине (ну, если другого выхода нет…), пока нет, думаю, что нет.

Прежде чем за ней закрылась дверь, она обернулась и сказала: Знаешь, что меня выводит из себя? что приходится оставить незаконченной антологию европейских поэтов. Половина Хансова лица появилась в дверном проеме, и он ответил: Когда-нибудь мы ее закончим.

Раскрытая книга на столе повторяла стихи Гейне:

Когда-то друг друга любили мы страстно…

Любили хоть страстно, а жили согласно.

Женой ее звал я, она меня мужем;

День целый, бывало, играем, не тужим.

И боже спаси, чтоб затеяли ссору!

Нет, все б целоваться — во всякую пору!

Играть наконец мы задумали в прятки,

И в чаще лесной разошлись без оглядки.

Да так-то сумели запрятаться оба,

Что, верно, друг друга не сыщем до гроба[152].

Мякоть послеполуденного дня плотно облепила луга. По пути к мосту Ханс видел затуманенные своды крыш и колючие башни Вандернбурга. От земли тревожно пахло дождем. Вдалеке журчала Нульте. Редкая повозка нарушала апатию главной дороги. Ханс надолго отключился от внешнего мира, но вдруг посмотрел себе под ноги и цокнул языком, вспомнив, что не прихватил с постоялого двора овечий сыр для шарманщика.

В пещере было холодно. Внутренние камни покрылись скользкой патиной. Выбежавший навстречу Хансу Франц нервно обнюхал его руки, словно чувствуя, что им полагалось что-то принести. Шарманщик и Ламберг сгребали дрок, газеты и остатки листвы. Помощь нужна? спросил Ханс, растирая руки выше локтя. Да, будь добр, ответил старик, сделай милость, сядь и вспомни, что тебе сегодня снилось, Ламберг уже много дней никаких снов мне не приносит. Ханс напряг память и понял, что не может вспомнить ни одного последнего сна: придется опять что-то выдумывать. Это меня больше всего забавляло в Рейхардте, вздохнул шарманщик, складывая хворост, он всегда приносил с собой какой-нибудь новый сон. Ты так ничего и не выяснил? спросил Ламберг, поденщики говорят, что давно его не видели. Ничего, сокрушенно ответил старик, мы все в полном неведении. Ханс подошел и помог им раздуть костер. Когда языки пламени осветили их лица, он заметил на шее Ламберга круглое пятно, то ли рану, то ли укус. Он отвел глаза и поднял лацканы шерстяного пальто.

Ламберг ушел рано. Сказал, что завтра у него тяжелый день: с осенними заказами вышла задержка, и на фабрике ходят слухи о новых увольнениях. Шарманщик обмотал шею шарфом и пошел его провожать. Через несколько минут, видя, что старик задерживается, Ханс застегнул пальто и пошел его искать.

Моросило так мелко, словно не моросило вовсе. Ханс застал старика созерцающим угасание дня. Тучи догорали медленным фейерверком. Этот дождик действует мне на нервы, сказал Ханс, устраиваясь рядом со стариком. В такое время года он всегда тут как тут, ответил шарманщик, это умный дождик, он говорит, что приближается зима, и заботится о цветах. О каких цветах? удивился Ханс, всматриваясь в жухлую траву. О тех, во-он тех, ответил старик, указывая на разноцветные точки вокруг стволов, последние осенние цветы всегда гораздо красивее весенних. Они замерли, такие разные, видя, что луч света отсекается от них, как пуповина.

Ханс вышел из кафе «Европа» и внимательно оглядел узкое русло Стекольного проезда: если он ничего не перепутал, то третий переулок налево должен вывести его на Гончарную улицу, по ней можно добраться до Герцогской, к вандернбургскому банку, а оттуда прямиком на Рыночную площадь. Правильно, это самый короткий путь. Но где же, черт побери, Гончарная? за три улицы до или после кафе «Европа»? Ханс мог по памяти нарисовать центральную часть города, но почему же так редко он оказывался прав? как могло так выйти, что?

Сумасшедший! завопил кучер с высоты пролетки, куда вас несет? Отскочив, как кошка, Ханс вжался спиной в стену и мысленно повторил: вот именно, куда меня несет? Колеса промчались, чуть не задев его башмаки. Когда экипаж скрылся из виду, Ханс с удивлением заметил в конце улицы булыжную мостовую рынка.

Сверившись с часами на Ветряной башне, он радостно убедился, что у него еще осталось время, чтобы поздороваться с шарманщиком. Он хотел послушать старика и пригласить его на кружку пива. Они давно никуда не ходили вместе и виделись только в пещере. Сначала он ничего не заметил и, не задумываясь, пошел в облюбованный шарманщиком угол. И даже когда все стало очевидно, он продолжал идти, как будто в ушах его звучала музыка. Только в нескольких метрах от края площади он заморгал и остановился. В первый момент ему показалось, что ошибся местом. Снова поглядев на башенные часы, он растерянно осмотрелся: впервые за год старика не было здесь в рабочие часы.

Встревоженный Ханс вбежал в пещеру. Он нашел шарманщика съежившимся на соломенном тюфяке. Старик попытался улыбнуться. Ханс провел рукой по его лицу. Лоб бедняги пылал, губы заледенели. Плечи мелко тряслись, а ступни непрерывно терлись друг о друга. Пронзительный кашель сопровождал каждую его фразу. Голова болит, сказал шарманщик, знаешь, кхэ-кхэ, это даже не голова, это что-то внутри, кхэ-кхэ, что-то внутри. Но как же так! воскликнул Ханс, дыша себе на ладони, здесь все промерзло! почему вы не развели огонь? Здесь не так уж холодно, ответил старик, кхэ-кхэ, в прошлом году и похуже бывало, помнишь, Франц?

Лай и кашель раздались в унисон.

Четыре следующих дня Ханс вставал рано утром (относительно рано) и приносил шарманщику завтрак и другую провизию. Заставлял его пить бульон, травяной отвар и лимонный настой от простуды. Он также принес ему одежду, но шарманщик согласился ее принять только в обмен на монеты, которые заработает, когда вернется на площадь. По мере того как с него сходило сто потов, тюфяк под ним расплющивался, но глаза постепенно яснели. Уговорить его сходить к врачу оказалось делом безнадежным. Что ты выдумал? возражал он, да притом сколько они дерут! кхэ-кхэ, и сколько врут! После нескольких попыток Ханс оставил упрямца в покое в обмен на обещание строго выполнять все его указания. И, действительно, первые два дня шарманщик беспрекословно позволял ему делать все что угодно. Был сговорчив, съедал все, что давали, и спал так подолгу, что Франц принимался облизывать хозяину бороду, чтобы тот хотя бы моргнул. Но на третий день старик вознамерился встать. Ханс, дорогой, говорил он уже без кашля, послушай, ну кто лучше меня может знать, как я себя чувствую? я искренне благодарен тебе за заботу, но, право, я в полном порядке, ведь это был просто отдых, понимаешь? на старости лет уже трудно обходиться без отдыха, и в этом-то и была моя ошибка, обещаю тебе тепло одеваться, честное слово, нет, спасибо, я уже пил, да, замечательно, я выйду совсем на немножко, да отпусти ты меня! я же не ребенок, что ты говоришь? однако такое создается впечатление, что поделать! так ты меня отпустишь? да что же это такое! Франц, кусни его за ботинок! Боже, какие мы оба упрямцы, а? Ханс!

Хансу удалось удержать его в постели вплоть до пятого дня. Но на пятый день утром окрепший и порозовевший шарманщик встал, переоделся, надел свою щегольскую шапку из толстой шерсти и вышел из пещеры, неспешно толкая перед собой шарманку.

По окончании воскресной мессы отец Пигхерцог и председатель городского совета беседовали в портике собора Святого Николауса. Опасаясь чужих ушей, они так прильнули друг к другу, что острый нос председателя почти уперся в восковой подбородок церковнослужителя. Это немного злило господина Ратцтринкера, и не только из- за дыхания отца Пигхерцога, но и из-за разницы в росте, оказавшейся сейчас слишком очевидной. Внимание священника привлекла группа выходивших из церкви прихожан. Слово «талеры» вынырнуло из-под нафабренных усов председателя, но, не обнаружив перед собой уха священника, повисло в воздухе и растаяло как дым.

Софи под руку с господином Готлибом направлялась в сторону Оленьей улицы. Отец Пигхерцог вытянул шею, откашлялся и дважды ее окликнул. На его призыв отреагировал господин Готлиб, но не Софи. Отец и дочь подошли к священнику: он, широко улыбаясь, она с более строгим лицом, и господин Ратцтринкер откланялся, промолвив: Мы продолжим завтра. Проходя мимо Готлибов, он лишь слегка притронулся к краям шляпы. Дочь моя, воскликнул священник, я так рад тебя видеть, недавно я упоминал тебя в своих молитвах. Весьма великодушно с вашей стороны, отец мой, ответила Софи, но означает ли это, что прежде вы за меня не молились? Ах, добрейший отец мой, смущенно вмешался господин Готлиб, вам ведь уже знакомо чувство юмора моей дочери. Знакомо, знакомо, сказал отец Пигхерцог, ничего! не волнуйтесь, я молился за тебя, дорогуша (священник провел рукой по руке Софи), и за полное благополучие твоего брака, ведь ты знаешь, как я уважаю семейство Вильдерхаус и как горжусь тем, что наша пытливая и прилежная девочка, помните, господин Готлиб? превратилась во взрослую женщину и счастливо связала свою судьбу с человеком благочестивым, достойным и знатным. Премного благодарна, отец мой, ответила Софи, впрочем, еще больше двух месяцев до. Именно об этом, перебил ее священник, я и хотел с тобой поговорить: я задумался о деталях литургии, о missa pro sponso et sponsa[153], о подготовке священного храма, поскольку я, как лицо в конечном счете причастное, ты понимаешь, о чем я говорю? полагаю, что ничего нельзя пускать на самотек, учитывая тот резонанс. О! да-да, конечно! торопливо воскликнул господин Готлиб, конечно, мы почтем за честь, если вы посодействуете нам во всем необходимом, и я, со своей стороны, заверяю вас, что мы никогда, ведь это обсуждалось между нами уже не раз! правда, Софи, дорогая? мы никогда не сомневались в том, что доверим вам все почетные хлопоты о свадьбе, и, как вы правильно изволили заметить, всегда считали это само собой разумеющимся, поэтому я как раз хотел просить вас о встрече, чтобы. Конечно, конечно, улыбнулся отец Пигхерцог, времени еще предостаточно, только знаешь, о чем я подумал, дочь моя? для того, чтобы упростить подготовку, нам следовало бы возобновить наши прерванные в прошлом беседы, хотя ты от них и отвыкла, но, поскольку перед окончательным «да» предусмотрена обязательная исповедь, я тебе напоминаю, что всегда буду рад быть твоим наставником и подготовить твою душу, чтобы она приняла обряд в состоянии полной гармонии. М-м-м, промычала Софи, глядя куда-то на улицу, я учту, отец мой, спасибо. Уверен, вмешался господин Готлиб, что случай обязательно представится, хотя эти дни такие суматошные! но, безусловно, ваше предложение нам очень. Упомянутые беседы, отец, обернулась к нему Софи, предполагается вести со мной. Не вижу в тебе душевного равновесия, дочь моя, снова заговорил отец Пигхерцог, или тебя что-то тревожит? ты можешь быть совершенно откровенной, у тебя есть причины? ты чего-то боишься? Человек всегда чего-то боится, отец мой, вздохнула Софи, жизнь есть страх. Именно для этого, воскликнул священник, нам и дарован наш Господь, который приходит к нам на помощь в минуту наибольшей нужды; тебе не следует отчаиваться, все мы тянем за собой шлейф грехов, но путь к спасению всегда открыт, ты ведь знаешь: сыны человеческие рождаются грешными. Скажите, отец мой, перебила его Софи, но если сыны человеческие рождаются грешными, то как им догадаться, что они грешат? И, кстати! как насчет дочерей? нам-то что делать?

Что ты себе позволяешь! яростно цедил сквозь зубы господин Готлиб, пока они шли к Оленьей улице, как ты смеешь так дерзко себя вести! почему ты заставляешь меня краснеть? где твоя голова? что с тобой происходит? (Софи собралась ответить, когда ее взгляд натолкнулся на пылающие глаза и одеревеневшие черты смутно знакомого лица: Ламберг застенчиво улыбнулся и хотел было остановиться и поздороваться, но, увидев, что она отвела глаза, прошел мимо, держа спину очень прямо), Софи! ты вообще меня слышишь? ты меня слушаешь? (да-да, ответила Софи, я только тем и занимаюсь, что слушаю), отлично, в таком случае будь любезна отвечать, когда тебя спрашивают: ты хоть соображаешь, как ты с ним обращаешься? (с кем? не сразу поняла Софи), как с кем? с ним! с Руди! господи! да ты слышишь меня или нет? (а! воскликнула Софи, но ведь я вам уже не раз говорила, отец, что все хорошо, это просто нервы), пусть нервы, пусть что угодно, но именно сейчас ты не имеешь права так себя вести, ты должна уделять ему больше внимания, проявлять нежность и заботу (я даже не знаю, отец, чего вы хотите больше: сделать из меня хорошую жену или хорошую актрису?). Послушай! Софи Готлиб! ты знаешь, я никогда не был сторонником подобных методов, но сейчас ты явно напрашиваешься на парочку хороших пощечин! единственное, что я пытаюсь сделать, хоть и не должен, это напомнить тебе, что нельзя так холодно держаться со своим женихом и так любезничать с этим господином, или ты воображаешь, что наши гости в Салоне ничего не замечают? (извините, отец, но на что вы намекаете?), ни на что я не намекаю, этого еще не хватало! я просто говорю, я просто требую, чтобы с сегодняшнего дня ты занималась только важными вещами и уделяла помолвке не меньше времени, чем она того заслуживает (больше времени, говорите? повысила голос Софи, вам все еще мало? разве не бросила я своего любимого увлечения? разве не прекратила заниматься переводить с господином Хансом только ради вашего удовольствия? что я еще должна сделать? перестать думать?).

По мне, кхэ-кхэ, возражал шарманщик, лучше уж работать, не могу я сидеть здесь и целыми днями думать. Чего вам точно не следует делать, отчитывал его Ханс, так это таскаться по улицам в подобном состоянии. Но ведь это, кхэ-кхэ, всего лишь простуда! упирался старик. Его слова звучали глухо, словно наваленные на него одеяла душили его голос.

Не прошло и недели с тех пор, как шарманщик вернулся на площадь, и ему опять пришлось слечь в постель. Сырой ветер и непрекращающийся дождь спровоцировали новую простуду. Теперь приступы кашля не отпускали его дольше, а хрипы рвались откуда-то из самой груди. Температура не спадала. Каждая косточка ныла. Укутав старика в шерстяное тряпье, Ханс помог ему подняться и сходить по малой нужде. Из крошечного пениса с трудом капала темная жидкость, буравя первую наледь.

Если Ламберг счел возможным остановиться и поздороваться с Софи на Оленьей улице, то лишь потому, что во время их немногочисленных встреч она всегда держалась дружелюбней, чем он ожидал. Вообще-то, он имел вполне определенное мнение обо всех вандернбургских семействах вроде Готлибов: имя и дорогие тряпки значили для этих господ гораздо больше, чем люди и поступки. Он никогда не доверял Софи, но простота, с которой она держалась в пещере, заставила его частично пересмотреть свои взгляды. Потому-то и было ему сейчас так обидно: в первый же раз, когда он решился ей улыбнуться и подойти, она прошла мимо, совершенно его проигнорировав. Рассказать об этом Хансу, когда придет в пещеру? Нет, все равно Ханс ее оправдает. Какой же я идиот, говорил он себе, раздраженно шагая по мосту, ничему меня жизнь не учит.

Ламбергу шарманщик показался не таким бледным, как накануне, но еще весьма далеким от выздоровления. Увидев его, старик выронил ложку и попытался встать. Ханс мягко его удержал и снова плотно укутал. Альваро, который и сам только что приехал, протянул Ламбергу бутылку водки. Ламберг отказался таким резким жестом, что напугал Франца. Мальчик мой, пожурил его шарманщик, водке не говорят «нет», это даже собаки знают! Ламберг позволил себе второй раз за день улыбнуться, сел возле тюфяка и поднял бутылку.

Пламя костра сгибалось пополам. Холодный воздух влетал и вылетал через вход пещеры, как качели. Уже скрылась из виду лошадь Альваро. Уже не осталось водки. А вам? спросил Ламберг, вам что снилось? Как раз сегодня утром, сказал старик, перед тем как проснуться, я видел во сне вереницу женщин, они махали мне руками, и знаешь, что самое интересное? все они были в черном, кроме одной. Почему? поинтересовался Ханс. Откуда мне знать? ответил шарманщик, это же был сон!

По мере того как прибрежные тополя все слабее цеплялись за свои листья, по мере того как потихоньку промерзали воды Нульте, а городские улицы все больше обледеневали, Ханс и Софи впадали в уныние, теряли стойкость. С каждым днем им все труднее было встречаться наедине. Пересуды и сплетни из потенциальной угрозы, из смутно ощущаемой слежки превратились в рутину, поджидавшую их на каждой улице, на каждом углу, за каждой занавеской. Прежде чем войти на постоялый двор, Софи и Эльза вынуждены были ходить кругами, подбираться к двери постепенно, таясь, оглядываясь по сторонам. Эти нерегулярные встречи становились короче: темнело теперь рано, и Софи с Эльзой торопились домой. Из-за такого графика и вечной спешки Эльза частенько не успевала сбегать к Альваро, и это сказывалось на ее настроении и готовности покрывать эскапады Софи. Да и самой Софи не всегда удавалось держать себя в руках в разговоре с отцом и быть приветливой с женихом. Ханс тоже не мог не думать о Дессау. Теперь они иногда ссорились.

Я не говорил, что хочу уехать, ответил Ханс, тормоша одеяло. До нашего знакомства я всегда путешествовал и просто хотел узнать, готова ли ты, если до этого дойдет, уехать вместе со мной. Софи нервно дернула одеяло на себя и сказала: Если до этого дойдет, то у меня не будет другого выхода, как только напомнить тебе, что скоро я выхожу замуж, что я не могу бросить отца и тем более не желаю втягивать его в скандал. Не забывай, я тебе много раз говорила: отсюда не так-то легко уехать. В конце концов, точно так же как я могла бы уехать неизвестно куда с тобой, точно так же и ты мог бы остаться в Вандернбурге рядом со мной, верно? уж если до этого дойдет.

Они попрощались как-то скомканно, даже не поцеловав друг друга, словно не знали, удастся ли им свидеться снова. Когда Софи была уже у двери, Ханс предложил проводить ее до барочного фонтана. Выйти вместе? воскликнула она, да ты с ума сошел! сплетен и так хватает, нет, лучше я пойду одна, как всегда. Но сейчас другое дело, попытался настоять он, уже почти темно, на улице мало людей, ведь я могу просто идти за тобой, всего несколько минут, и, если мы хорошо укутаемся, нас никто не узнает. Нет, право, дорогой! ответила она, натягивая перчатки и складывая втрое кашемировую шаль, спасибо, но мне пора.

Софи выглядывает на улицу Старого Котелка. Смотрит налево, смотрит направо, надвигает на лоб шляпку и идет. Контраст между ее горячими щеками и порывистым ветром действует на нее угнетающе. Эльза, наверно, уже ждет, вспоминает она и ускоряет шаг. Щекотная влага все еще ощущается на внутренней стороне ее бедер. Это ощущение, хоть и дискомфортное, заставляет ее улыбнуться. Щербатая луна потихоньку карабкается в небо.

Недалеко от угла Стрельчатой улицы субъект в длинном пальто замер в тени между двух фонарей и слушает приближающиеся женские шаги. Прикрыв глаза, он оценивает расстояние и надевает маску. Как только Софи сворачивает за угол, он, выждав несколько секунд, отделяется от стены. Он пока не спешит. Вынырнув из Господнего переулка, ряженый начинает погоню. Он идет за ней, не приближается. Софи то ли слышит, то ли угадывает сзади какое-то движение. Она сдерживает дыхание, напрягает слух, но слышит только собственные шаги, от которых ей тоже страшно. В тревоге она спешит дальше. На ходу оборачивается. Никого нет. И все же она снова ускоряет шаг. Ряженый понемногу сокращает расстояние, изо всех сил стараясь подстроить свой размашистый шаг к шагам испуганной жертвы. Двенадцать-пятнадцать шагов, прикидывает он, уже достаточно близко. Десять-двенадцать. Ну вот! всего каких-нибудь восемь-десять. В нескольких метрах от неизбежного Софи вдруг посещает счастливая мысль, и она резко останавливается. Не успев затормозить, ряженый делает два предательских шага. Софи явственно их слышит: это не ее шаги. Она мгновенно реагирует. Швыряет на землю все: сложенный зонт, шаль, бесполезную сумку. И срывается с места. Она бежит изо всех сил, визжа во все горло. Ряженый слегка ошарашен: обычно его жертвы бросались бежать, когда он был гораздо ближе. Он бежит следом, раздраженно пытаясь прикинуть, сколько времени у него в запасе до конца переулка. Сократив расстояние вдвое, он понимает, что не успеет нагнать жертву раньше, чем она опасно приблизится к ближайшей, гораздо ярче освещенной улице. Не прекращая бежать, он сбавляет темп. Софи сворачивает на Гончарную и мчится по ней, взывая о помощи. Ряженый резко останавливается и ныряет обратно во тьму. Раздается свисток ночного сторожа, он спешит к месту происшествия, размахивая фонарем.

На следующее утро Софи в сопровождении Эльзы пришла в центральный полицейский участок Вандернбурга. Их сопровождал заспанный Ханс, получив срочную записку, он тут же помчался на улицу Шпоры. По тому адресу, который чудом нашел с первого раза, следуя торопливо нацарапанным указаниям Софи. У дверей участка Ханс услышал ее рассказ о неудавшемся нападении ряженого и с трудом подавил в себе упрек, читавшийся тем не менее в испуганных глазах Софи. Она решила ничего не говорить Руди, а уж отцу тем более: только такого повода ему не хватало, чтобы вообще запретить ей выходить из дому. Когда она закончила говорить, Ханс безрассудно ее обнял, и она не стала сопротивляться. Эльза выразительно кашлянула, и они оторвались друг от друга. Перед тем как войти, Софи оглядела Ханса и попросила его снять берет. У тебя же его вроде украли? прошептала она ему на ухо. Украли, ответил он, пряча берет в карман, но у меня был запасной. И где ты только их раздобываешь? удивилась она, ведь их уже сто лет как запретили!

Herein![154], послышалось из-за двери. Караульный жандарм шагнул в сторону, впуская их в кабинет комиссара полиции. Комиссаром оказался безликий, рыхлый господин, не примечательный ничем, кроме одной слегка зловещей черты: во время разговора он так клацал зубами, словно через секунду после произносимой фразы его челюсть собиралась развалиться на куски или же словно неуправляемое чувство голода заставляло его пытаться торопливо прожевать выходившие изо рта слова. Комиссар некоторое время слушал несколько сбивчивый рассказ Софи, а затем прервал ее, подняв руку, и распорядился проводить потерпевшую в соседний кабинет. Клацая зубами, он приказал доставить к нему лейтенанта Глюка и младшего лейтенанта Глюка.

Молодой лейтенант Глюк вытянулся перед начальством и негромко уточнил: Лейтенант, господин комиссар, уже лейтенант. Комиссар отбарабанил зубами нечто вроде «а!», а затем обратился ко второму: Лейтенант Глюк, вы должны быть довольны лейтенантом Глюком. Так точно, господин комиссар, гаркнул отец, я горжусь своим сы… млад… лейтенантом, господин комиссар, большое спасибо. Не за что, щелкнул зубами тот, меня всегда волнуют успехи моих подчиненных. Кстати об успехах, что нового в расследовании? есть ли у нас реальные подозреваемые? публика нервничает, политики задают вопросы. Молодой лейтенант Глюк шагнул вперед для ответа: Так точно, господин комиссар. Неужто, младший лейтенант? заинтересовался комиссар. Лейтенант, господин комиссар, лейтенант, поправил его младший Глюк. На самом деле, поспешил вмешаться старший Глюк, ничего определенного пока нет, господин комиссар, и было бы разумней считать, что выводы пока не сделаны: вы ведь понимаете, что при таком ажиотаже вокруг дела исправить ошибку мы уже не сможем. Напротив, напротив! хрустнул зубами шеф, чем быстрее мы предъявим им виновного, тем спокойнее будет нам всем. Я думаю, что это еврей. Вы так полагаете, господин комиссар? удивился лейтенант Глюк. Хочу вам напомнить, что девять лет назад, пояснил комиссар, у нас уже был насильник-еврей. Нельзя пренебрегать вероятностью, что это второй случай. Понимаю! воскликнул лейтенант Глюк, прекрасная гипотеза, господин комиссар, мы отнесемся к ней со всем вниманием. Надеюсь, что вы быстро закруглитесь, лейтенанты, отстучал финальную чечетку комиссар, дело слишком затянулось. Можете идти. Vorwärts![155]

Как только они вышли из кабинета, лейтенант Глюк догнал сына и сказал: Нельзя так разговаривать с начальством! не имеет права младший лейтенант… Лейтенант, снова твердо повторил лейтенант Глюк. И лейтенант тоже не имеет права! разозлился лейтенант Глюк, не будь болваном. Как скажете, отец, ответил лейтенант Глюк. Лейтенант, называй меня «лейтенант», поправил его отец.

Лейтенант Глюк слушал показания Софи. Его отец молчал, рассеянно глядя в окошко в задней стене. В их кабинете, гораздо меньшем, чем кабинет начальства, стоял запах затхлой сырости. Лейтенант записывал стоя и каждый раз, когда Софи умолкала, начинал ходить вокруг обшарпанного письменного стола. Это все, что вы помните? спросил он, бросая перо в чернильницу (чернила заколыхались, облизнули ее края, попытались выплеснуться, но постепенно улеглись в свои берега), вы уверены, что не заметили больше никаких примет нападавшего? какие у него волосы, цвет лица? руки? ничего? Я уже говорила: было довольно темно, ответила Софи, и, как вы сами можете догадаться, я в большей степени была занята тем, чтобы от него оторваться, чем его разглядывать. А запах? снова задал наводящий вопрос лейтенант, какой-нибудь особый запах? запах изо рта, запах пота, что-нибудь? Он не смог приблизиться ко мне настолько близко, ответила она и понурилась, простите, господа, что я почти ничем не могу вам помочь. Жаль, сказал лейтенант. Позвольте, вмешался Ханс, неужели ничего нельзя сделать? ну, например… мы могли бы организовать ночные дежурства и патрулировать улицы под видом обычных прохожих! насколько я понимаю, ваши жандармы не справляются, ночных сторожей тоже не так уж много. Сударь, раздраженно ответил лейтенант, мы уже не раз организовывали специальные дежурства, и все безрезультатно. Возвращаться к ним нет никакого толку. Ряженый никогда не нападает в течение двух дней подряд, даже в течение двух недель подряд. Он чрезвычайно терпелив. И действует неожиданно, но не опрометчиво. Он появляется и исчезает. Его как ветром сносит. Софи (разогнув длинные пальцы, которые во время допроса держала сплетенными в замок, и потирая ими манжеты и щербатый край письменного стола) глухо проговорила: Хорошо бы вы его поскорее поймали, господа, вчера мне чудом удалось спастись, но в другой раз удача может отвернуться, ведь замешкайся я еще хоть на секунду, Боже мой! подумать страшно! Ну что же, сударыня, вздохнул лейтенант, благодарим вас за ваши показания. Можете идти. Советуем вам удвоить бдительность! мы очень рады, что вы оказались такой проворной. Да нет, прошептала Софи, не такой уж проворной я оказалась, просто если читать газеты, то представляешь себе, чего можно ожидать.

Услышав эту фразу, лейтенант Глюк-отец (все это время рассеянно смотревший в окно) неожиданно обернулся и сказал: Постойте-ка, постойте! а когда, вы говорите, вы бросились бежать? Софи, чуть не подскочив на месте от неожиданно зазвучавшего голоса второго лейтенанта, переспросила: Что, простите, вы спросили? Я спросил, повторил он, когда именно вы побежали. Вы только что сказали, что не так быстро спохватились. Почему же ряженый не сумел вас догнать?

Софи снова села и снова рассказала о погоне, упомянув на этот раз короткую остановку, которая позволила ей убедиться, что ее преследуют. Страшно воодушевившись, лейтенант Глюк-отец спросил, почему она не рассказала об этом раньше. Софи ответила, что не считала это сколько-нибудь важным и что в любом случае все заданные вопросы относились к ее преследователю, а не к ней. Лейтенант попросил ее как можно точнее воспроизвести ситуацию в переулке и оценить, каково было расстояние между ней и нападавшим в ту секунду, когда она бросила свои вещи и побежала. Он слушал ее с закрытыми глазами, а потом переспросил: Вы уверены, что расстояние между вами было примерно такое? и вы говорите, что он не сумел вас догнать за то время, пока вы добежали до ближайшего угла? Побледневшая Софи кивнула. Лейтенант Глюк поглядел на лейтенанта Глюка, рухнул всеми прожитыми годами на стул и закричал: Прекрасно, прекрасно! Вот теперь да, сынок! Сударыня, вы чудо!

Разложенное по углам и полкам, разбросанное по оранжевому одеялу, громоздящееся стопками на комоде, рассортированное по коробкам и размерам, приданое Софи занимало всю ее спальню. Эльза, которой давно была поручена его подготовка, уже несколько месяцев нумеровала каждый предмет и составляла списки. Опершись о дверную раму и дергая себя за кончики усов, как за ботиночные шнурки, господин Готлиб наблюдал за подсчетами. Софи сидела в углу и подавляла зевоту.

Ну вот, резюмировала Эльза, белье: чулки простые и шелковые, гладкие и ажурные, нижние юбки, корсеты, тут все правильно, мелкие аксессуары, манжеты, чепцы, тесьма для нижних рубашек, я думаю, трех комплектов по дюжине хватит, сударь? Что ты! воскликнул господин Готлиб, как это трех? надо как минимум четыре, нет! что я говорю! пусть всего будет по шесть дюжин! (отец, вмешалась Софи, не роскошествуйте! зачем такая расточительность?), доченька, мы здесь не для того, чтобы крохоборничать, а для того, чтобы сделать все, как следует, ты заслуживаешь гораздо большего! не беспокойся! когда ты станешь членом семьи Вильдерхаус, тебе не придется даже вспоминать проэкономию! одним словом, Эльза, по шесть дюжин, продолжай! Как прикажете, сударь, возобновила инвентаризацию Эльза: летние пеньюары из тюля, зимние из темного муара, нижние рубашки, домашние туфли, да, все правильно, постельное белье из парчи и камки, наволочки с кисеей для подушек (с кисеей? удивилась Софи, для подушек?), так вам будет удобнее спать, сударыня, покрывала, одеяла, полотенца туалетные, ручные, личные, запасные для троих гостей, шесть дюжин, верно? есть, но не хватает еще по три штуки каждого вида. (И все же я настаиваю! воскликнула Софи, мне и половины не нужно! это же абсурд!), мне весьма обидно, укорил ее господин Готлиб, слышать твои сло-ва! ведь ты знаешь, как долго твой отец готовился к этому моменту, через какие лишения прошла твоя мать, упокой Господь ее душу, и как была бы счастлива, увидев, что у тебя всего в достатке. Единственное мое желание, доченька, неужели ты не можешь понять? чтобы ты ни в чем не нуждалась и чтобы я смог прожить свою старость в покое, с чистой совестью и чувством выполненного долга. Неблагодарность, Софи, не лучшая награда за мои труды. Ну, что там дальше, Эльза? (Софи сдалась и опустила руки, смолкнув.) Так, продолжила Эльза, три приталенных костюма, норковое пальто, кунья горжетка, четыре новые шляпки… достаточно будет, сударь, двух с перьями и двух с цветами? Не знаю, засомневался господин Готлиб, удвой на всякий случай то и другое. Как прикажете, сударь, ответила Эльза, а метки? какие будем делать метки? крестиком белой нитью? Никаких крестиков, возмутился господин Готлиб, гладью! только гладью! (отец, но я плохо вышиваю, напомнила ему Софи), пусть вышьет Эльза! что тут обсуждать, черт подери! и давайте закругляться! скоро придут гости.

Где-то в середине вечера Ханс обратил внимание на дрова, горевшие в мраморной печи: их было слишком мало для такого большого помещения. Оглянувшись, он заметил, что свечи теперь как будто не такие белые и не такие ароматные, как прежде, из чего сделал вывод, что они из более дешевого воска. Лаковые туфли Руди Вильдерхауса поскрипывали, рельефные плечи поеживались, и вдруг Хансу пришло в голову, что Руди похож на двойной канделябр. Ханс только сейчас снова прислушался к его словам, на которые до этого не обращал внимания: Немногим более двух месяцев, произнес Руди. Всего-то? возрадовалась госпожа Питцин, два месяца пролетят мигом! С довольной улыбкой Руди взял Софи за руку, которую она вяло ему уступила, и провозгласил: Медовый месяц мы проведем в Париже. Ах, мои дорогие, ах! удвоила восторги госпожа Питцин. Ханс тронул Альваро за локоть. Тот прошептал ему на ухо: Coño![156], как оригинально! Госпожа Питцин перехватила саркастическую улыбку Ханса и заговорила громче: Девочка моя, мужчинам не понять, какое значение мы придаем церемониям. Переступить порог храма в белом платье, под звуки органа. Прошествовать вперед в облаке фимиама. Краем глаза видеть родственников и друзей, в кои-то веки собравшихся вместе и посылающих тебе улыбки сквозь слезы. Мужчины даже представить себе не могут, как одержимы мы этой мечтой с самых юных лет. Но пройдут годы, дорогая, поверь мне, и это воспоминание станет одним из самых ярких в твоей жизни, одним из самых незабываемых в каждой детали: в орнаменте цветов, в горящих свечах, в поющем детском хоре, в голосе священника, в кольце на дрожащем пальце, в церковном благословении и в особенности, верно я говорю, господин Готлиб? в объятиях счастливого отца. Ханс попробовал перехватить в зеркале взгляд Софии, но она с рассеянной улыбкой отвела его в сторону.

Возведенный в кубическую степень голос профессора Миттера вернул Ханса к дискуссии. А вы что думаете, господин Ханс? спросил профессор, согласны вы с Паскалем? Не зная, скрывается ли в этом вопросе ирония, Ханс предпочел ответить: Что ж, если так сказал Паскаль, то у меня возражений нет. Паскаль, мне кажется, еще говорил, что почти никто не умеет жить настоящим. Это как раз моя беда, прошу меня простить, что отвлекся. Спор между нами шел о том, пришла ему на помощь Софи, прав ли был Паскаль, когда сказал, что не следует разъяснять народу несправедливость какого-либо закона, поскольку народ подчиняется законам лишь благодаря тому, что верит в их справедливость. Ах вот что! на ходу сориентировался Ханс, м-м-м, мысль глубокая, но, скорее всего, ошибочная, то есть многие справедливые законы возникли именно в результате того, что люди восстали против несправедливых. По-разному бывало, возразил господин Левин, по-разному. С вашего позволения, вмешался Альваро, я хотел бы процитировать одно высказывание Паскаля, которое кажется мне на удивление республиканским: «могущество королей зиждется на безрассудстве народов»[157], думаю, что эта фраза проясняет его мнение о законах. Помилуйте! возмутился профессор Миттер, поправляя парик, Паскаль все же заслуживает большего, чем примитивная демагогия!

Профессор Миттер, казалось, был настроен на яростный спор и жесткую аргументацию. Знаете ли, господин Уркио, продолжал он, на днях я перечитывал «Дон Кихота» в переводе Тика, и, честно говоря, этот перевод показался мне не лучше перевода Бертуха (то есть как не лучше? немедленно отреагировал Ханс, ведь Бертух даже название исказил! Неужели? удивился Альваро, и что же он придумал? «Жизнь и чудеса премудрого помещика дона Кихота»! ответил Ханс, вообрази себе эдакий ужас! И эдакое непонимание, добавил Альваро, ведь у Алонсо Кихано земли почти не было, зато имелся особый дар загубить любое чудо, которое он собирался совершить. Единственным чудом во всей этой затее, засмеялся Ханс, оказался сам Бертух, который изучал испанский, переводя «Дон Кихота»), возможно, господа, возможно! Но в любом случае вам не может не показаться занятным, что такой воинствующий романтик, как Тик, перевел эту книгу, пародирующую весь спектр его идеалистических воззрений. Наиболее точным кажется мне перевод Сольтау (слишком анахроничный, возразил Ханс), для меня очевидно, и готов вас с этим поздравить, что вы более въедливый читатель, чем я, но это не так важно, вернемся к теме разговора: на днях, перечитывая «Кихота», я подумал, не консерватор ли в конечном счете Дон Кихот, не консерватор ли он в лучшем смысле слова? с какой стати из него сделали революционного героя, ведь главная его мечта — остановить историю, сохранить мир прежним? и он действительно ностальгирует по феодализму! (вот! встрепенулся вдруг Руди и захлопнул табакерку, не зря же его назвали мудрецом!), с другой стороны, господа, не знаю, как вам, а мне особенно блестящими кажутся его рассуждения о ратном и научном поприщах (дорогой профессор, пошутил Ханс, надеюсь, я вас не разочарую, если скажу, что в этом мы с вами почти единодушны), однако, молодой человек! какое приятное исключение! В своих рассуждениях Дон Кихот оспаривает то искусственное деление, которое, к несчастью, практикуется и поныне: физическая сила, с одной стороны, и мыслительная — с другой. Я бы даже сказал, что теперь ситуация ухудшилась, поскольку само научное поприще разделили на искусство и науку, что лишний раз подтверждает упадок западного мира. Как можно отделить чувства от рассудка? и как можно отрицать тот факт, что недостаток физической подготовки снижает восприимчивость к знаниям? мне, например, после физических занятий читается гораздо лучше (но Дон Кихот, возразил Ханс, говорит не о физической силе, а о военной), вы ошибаетесь, он говорит об обеих, которые к тому же по сути есть одно и то же: война так же необходима для установления мира между народами, как и физическая сила для спокойствия духа (ой, только прошу вас, не надо! возразил Ханс, войны затеваются не для того, чтобы дать народам мир, а сила крайне редко используется во благо духу. Подожди, вмешался Альваро, ведь здесь профессор прав: нечто подобное говорит сам Дон Кихот в своей речи об оружии и учении, ты помнишь? «оружие имеет целью мир, и этот мир есть истинное окончание войны»[158]. Под подобным высказыванием, скривил лицо Ханс, подписался бы даже Священный союз, и Робеспьер тоже, господин Ханс, и Робеспьер тоже! (но мне, профессор, взвился Ханс, Робеспьер так же омерзителен, как и Меттерних. Что? воскликнул Альваро, ты это серьезно?), господа, вы и представить себе не можете, как забавно видеть вас двоих спорящими (пожалуйста, друзья мои, вмешалась Софи, не будем терять равновесия, наши встречи как раз и предназначены для споров, в противном случае в них не было бы смысла. Прошу вас не раздражаться. А что касается этих замечательных рассуждений, то я, при всей скромности своих познаний, хотела бы вам напомнить, что тот, кто сравнивает оружие со знаниями, то есть наш герой из Ла-Манчи, сам стал рыцарем благодаря знаниям, а не оружию. И, несомненно, говорит он гораздо больше, чем сражается, а победы одерживает скорее в спорах, чем в битвах. Эльза, дорогая, не принесешь ли ты нам печенья?).

О нет, извините! продолжал свои наскоки профессор, если мы говорим о Кальдероне, то в первую очередь говорим о поэте, а не о драматурге, это становится очевидным, когда изучаешь стихи его драм: они всегда намного сильнее самой фабулы. С другой стороны, при всем моем уважении к дражайшему господину Готлибу, известному ценителю Кальдерона, в поэтической палитре этого автора слишком много святой водицы. Ну и ну, профессор, воскликнул Альваро, какой вас нынче одолел испанский настрой! Не менее испанский, ответил профессор Миттер, чем ваша упомянутая мной способность сваливать все в одну кучу. Есть такое дело, усмехнулся Альваро, не отрицаю. Если делать выбор между поэтами-католиками, то я бы предпочел Кеведо, его можно называть реакционером, но уж никак не святошей. Бог мой, сколько в нем восхитительной, уж вы простите меня, злости! Что меня раздражает в Кальдероне, так это его драматические аллегории, все эти богачи и бедняки, уравненные смертью, короли, бросающиеся под конец в объятия вассалов! интересно, что сказал бы Санчо Панса о «Великом театре мира»[159]? Дорогой друг, мрачно возразил профессор, если нас что-то и уравнивает, так это смерть. Сей неоспоримый факт одновременно является и мощной драматургической идеей: выслушивать мертвых так, как если бы они знали, что их ждет. Только политизируя философию, можно сомневаться в подобных вещах. Ну знаете ли, ответил Альваро, если мир живых — это театр, то Кальдерон забыл описать театральный задник. Столь бурный интерес к потустороннему заслонил от него реальность посюстороннего. Заметьте, что Сервантес в «Кихоте» поступил ровно наоборот: он заставил нас страдать от земного неравенства и несправедливости, от каждодневной человеческой продажности. Зато смерть какого-то персонажа и то, что с ним произойдет потом, для него по-чти не важны. Как это не важны, возразил профессор, если Кихано в смертной агонии отрекается от своих ошибок! Отрекается Кихано, возразил Альваро, но не Кихот.

Ах, как все это интересно, вмешалась госпожа Питцин, я обожаю «Кихота»! Всю книгу я не читала, но некоторые эпизоды просто очаровательны. А вы, дорогой господин Уркио, как читатель-испанец с кем себя ассоциируете: с Кихотом или с Санчо? надеюсь, я не очень донимаю вас такими вопросами! Сударыня, ответил Альваро, здесь нечего выбирать, истории они нужны оба, и оба бессмысленны друг без друга. Дон Кихот без Санчо напоминал бы неуправляемого старика и не протянул бы и недели, а Санчо без Кихота превратился бы в раздобревшего конформиста и растерял бы свою любознательность, а именно она и составляет главное его богатство. Во всем с тобой согласен, заметил Ханс, кроме одного: Дон Кихот и впрямь неуправляем, но в этом его секрет. «Он продолжал свой путь», ты помнишь? «вернее, путь, который избрал его конь, ибо Дон Кихот полагал, что именно так и надлежит искать приключений»[160]. И если нет рыцаря без оруженосца и наоборот, то без Росинанта не было бы самой книги. Как интересно! воскликнула госпожа Питцин, а эти печенья просто вос-хи-ти-тель-ны. Софи, дорогая, поздравь от меня Петру. Боже! пошутил Руди, не заметив табачной крошки у себя на носу, наконец-то хоть один разумный комментарий!

После нескольких дней жара, кашля и тошноты шарманщик согласился показаться врачу. Имей в виду, кхэ-кхэ, пояснил он, я делаю это только ради того, чтобы вы с Францем не волновались. По такому случаю Ханс вымыл старика. Его мышцы повисли, как тряпки.

Доктор Мюллер прибыл в экипаже. Ханс поджидал его в конце дороги, у моста. Доктор шустро спрыгнул на землю и направился к Хансу подскакивающей походкой, словно был стреножен. Мы с вами где-то встречались? спросил он. Не думаю, ответил Ханс, хотя как знать? Странно, сказал доктор, но ваше лицо мне знакомо. Скажу не ради хвастовства: я никогда не забываю лиц. А я как раз наоборот, ответил Ханс, указывая доктору путь через сосновую рощу, постоянно путаю лица.

Они вошли в пещеру. Не выразив ни малейшего удивления, доктор прямиком направился к тюфяку шарманщика. С интересом оглядел больного, несколько раз кивнул, повесил себе на шею роскошный стетоскоп (французский, пояснил он), выслушал больного и объявил: У этого достопочтенного старика пемфигус. Что, простите? с тревогой переспросил Ханс. Пемфигус, ответил Мюллер, не такая уж редкая болезнь. Доктор, а можно другими словами? настаивал Ханс. Волдыри, объяснил доктор, волдыри на коже, в нашем случае преимущественно на руках. Вероятно, этот человек работал руками, по крайней мере, такое создается впечатление. Все правильно, подтвердил Ханс, но как это связано с его состоянием? С температурой и кашлем? уточнил Мюллер, о! почти никак. Скорее даже никак. Но едва я его увидел, диагноз сразу стал мне ясен. Вне всяких сомнений. Это пемфигус. А остальное, доктор? начал терять терпение Ханс. Мюллер пустился в рассуждения о нервных расстройствах, тревогах, недолеченных простудах, возрасте и больных костях. Короче говоря, заключил доктор Мюллер, это не опасно. А могло бы быть, как вы понимаете.

После более тщательного осмотра доктор Мюллер прописал больному слабительное из алоэ каждые восемь часов. Полдюжины грудных мазей — по одной на определенный день недели с передышкой в воскресенье. Клизмы с горькой горчицей и куриным жиром, чтобы легче было ставить. Припарки после обеда. Горчичники после ужина. Померанский уксус при каждом приеме пищи. Компрессы из пажитника для улучшения пищеварения. Пять граммов измельченной мелиссы от тошноты. Десять граммов прокипяченной и тщательно процеженной конской мяты при кашле средней тяжести. Четыре чашечки ягод можжевельника при первых симптомах конвульсивного кашля и еще четыре чашечки настоя арники и папоротника в качестве отхаркивающего средства после того, как спадет жар. Корень мандрагоры с вымоченными зернышками перца от приступов слабости. При сильной слабости корень змеевика в произвольных дозах. При острой боли и жгучей жажде коктейль из отваренной в молоке сирени и водки. В качестве крайнего средства, если состояние не улучшится, энергичное втирание листьев чистотела в лобную и височную части головы.

Не слишком ли много, доктор? встревожился Ханс, делая пометки. Скажите, обиделся доктор Мюллер, вам знаком метод Рейля? а экспериментальная анатомия Каруса? а животные флюиды Месмера? отлично, в таком случае будьте любезны, доверьтесь науке. Я стараюсь, вздохнул Ханс, что-нибудь еще? Нет, полагаю, что нет, задумался Мюллер, ах да! посвятите больному несколько молитв: труда это не составит, а вреда не причинит. Насчет этого ничего обещать не могу. Понимаю, улыбнулся доктор, не беспокойтесь, я сам не слишком религиозен. Но дело в том, что иной раз пациентам идут больше впрок молитвы, чем лекарства.

Старик, казалось, безмятежно спал. Доктор Мюллер сложил французский стетоскоп и одним прыжком вскочил на ноги. Франц два раза тявкнул. Ну, сказал Мюллер, с опаской обходя Франца, миссия исполнена, не так ли? короче, я пошел, то бишь… Сколько? спросил Ханс. Для вас, ответил доктор, пять флоринов. Шарманщик приоткрыл стеклянный глаз и неожиданно встрял в беседу: Ханс! кхэ! не больше трех талеров, слышишь?

В последнее время, выходя на улицу, Софи замечала, что на нее смотрят. Приглядываются к ее движениям. Соотносят увиденное с услышанным. Например, прикидывают размер ее талии. Настойчиво изучают одежду, живот, словно бы невзначай оглядывают в профиль. Сначала она не была в этом уверена. Ей трудно было отделить чужие сплетни от своих страхов, чужое осуждение от собственной предвзятости, и она старалась убедить себя в том, что ошибается. До тех пор, пока однажды некая весьма шапочно знакомая ей дама не поздоровалась с ней довольно странно, пожелав доброго дня, она слегка прищурила накрашенные, цепкие глаза и сказала: Дорогая, я нахожу вас, как бы это сказать, еще более цветущей, чем всегда, как будто бы даже раздобревшей, но, конечно, вы сами знаете, что женские фасоны нынче таковы…

Вернувшись домой, встревоженная Софи побежала взвешиваться. И обнаружила, что не только не располнела, но похудела с лета на два килограмма.

Однажды после обеда Эльза и Софи вышли из дому под предлогом покупки последних мелочей для приданого. На углу улицы Старого Котелка им встретилась госпожа Питцин. Она держалась дружелюбно, но с лица ее не сходила тревожная, смущавшая Софи гримаса. Прежде чем проститься, госпожа Питцин согнула указательный палец в шелковый крючок, предлагая Софи наклониться поближе. Эльза отошла на два шага в сторону и занялась созерцанием проезжавших мимо экипажей.

Молю вас только об одном, шептала госпожа Питцин, не допустите, чтобы неразумное увлечение повергло в прах ваше столь многообещающее, привилегированное будущее. И прошу вас, не смотрите на меня так, ведь я вам друг и говорю с вами как друг, и это мой совет: не позволяйте чувствам себя увлечь. Милостивейшая государыня, ледяным тоном ответила Софи, подобные речи уместны были бы в устах вашего исповедника. Не будьте ко мне несправедливы! непривычно твердо сказала госпожа Питцин, давайте хоть раз в жизни поговорим откровенно, хоть это и непросто в нашем распроклятом городе. Да, распроклятом, и мне доподлинно известно, что вы о нем того же мнения. Сама-то я отлично вас понимаю, дорогая, такая девушка, как вы! да с вашим характером! как вас не понять? Но я говорю не о грехе, я говорю о времени: страсти нас губят! и знаете почему? потому что мы отдаем им все, что имеем, все, что копили в себе полжизни, в обмен всего лишь на мимолетное вознаграждение. Но ведь после этой страсти нужно как-то жить дальше, прислушайтесь к моим словам, нужно жить дальше, что бы там ни было! А в финале у каждого остается только то, чем он когда-то пренебрегал: семья, друзья, соседи. Больше ничего долговечного не существует. И не забывайте, Софи, молодость проходит быстро. Все мы, безусловно, это знаем, но стараемся об этом не думать, спохватываясь, когда уже поздно. Пока ты молод и весел, не хочется верить, что вся твоя веселость всего лишь атрибут молодости, а вовсе не тех неразумных решений, которые ты принимаешь. Но в один прекрасный день, Софи, вы поймете, поверьте мне! что молодость ушла. Безвозвратно. И все, с чем вы в тот день окажетесь, только это и останется у вас до смертного часа. Что ж, не смею больше вас задерживать, дорогая. Всего вам доброго.

Лежа рядом с Хансом, хмурая, с торчащим над краем одеяла соском, Софи прервала молчание. Знаешь? сказала она, по дороге сюда я встретила госпожу Питцин, и она наговорила мне много страшного. Эта несчастная женщина, ответил Ханс, любит совать нос в чужие дела, тебе не следовало бы ее слушать. Да ведь почти никого не следует слушать, возразила Софи, а это не так-то просто. Невозможно делать вид, будто, кроме нас, никого больше нет. К тому же, я думаю, госпожа Питцин не хотела ничего плохого, я чувствовала, что она хочет мне помочь. Пусть ошибаясь, но она хотела мне помочь. Ясное дело! вздохнул он, здесь все хотят тебе помочь устроить твою собственную жизнь! в особенности Вильдерхаусы со своим сыночком во главе!

Живот Софи, на котором одним ухом лежал Ханс, мгновенно напрягся. Он услышал ее слова: Как ты смеешь критиковать человека, который все еще любит меня, несмотря на все сплетни? Ты всегда говоришь о своем отъезде, но рассуждаешь о вандернбуржцах так, словно они в чем-то тебе конкуренты. Так как же все-таки? ты здесь или не здесь? Я не критикую Руди, возразил Ханс, я волнуюсь за тебя. Ты отлично знаешь, что замужество не то, что нужно таким женщинам, как ты. А ты-то откуда знаешь? разозлилась она, или тоже собираешься рассказывать мне, как я должна поступать? кто тебе сказал, что именно мне нужно? Ты! выкрикнул он, ты мне сказала! здесь, в этих четырех стенах, тысячью различных способов! Ханс, вздохнула она, ради тебя я дошла до того, что отложила свадьбу. Не говори со мной так, будто я не понимаю своих чувств. Отложила ради меня? возмутился он, или все же ради себя, ради собственного счастья?

Софи не ответила. Наступила пауза. Вдруг Ханс услышал свои слова: Поедем в Дессау. Что? Софи резко села. То, что слышишь, поедем, повторил он, я тебя прошу. Но, дорогой, возразила Софи, я не могу просто так взять и уехать. Иными словами, сказал он, я для тебя причина недостаточная. Не понимаю, почему ты так требовательна к своему любовнику и так не требовательна к будущему мужу. Это разные вещи, ответила она. Я ничего не жду от Руди, а от тебя жду, понимаешь? Прошу тебя, Ханс, я прошу тебя, останься. Мне тоскливо от одной мысли, что я не знаю, будешь ли ты здесь завтра. На самом деле, пробормотал он, тебе тоскливо потому, что ты не можешь решиться. А ты-то? выкрикнула Софи, ты-то сам что? ты такой свободный или все-таки такой трусливый? кому ты читаешь нотации? Побыл бы ты женщиной хоть минуту, хоть одну минуту, и тогда бы ты узнал, глупец! насколько другой представилась бы тебе смелость!

На торопливо исписанном, не лиловом, а бежевом, листке Ханс прочитал:

Мой бесценный! это письмо о возможном, потому что уверенности у меня нет уже ни в чем. Напишу ли я тебе еще? Напишешь ли ты мне? Увидим ли мы друг друга? Прекратим ли наши свидания? Буду ли я согласна с тем, что сейчас пишу? Или сохраню эти мысли, только пока пишу?

Еще минуту назад мне хотелось, чтобы наша встреча, если она случится, случилась бы по твоей инициативе, чтобы именно ты попросил меня о ней после стольких дней одиночества. Я думала, если вообще была способна думать, что, попроси я тебя о встрече, ты бы мне не отказал (ведь ты бы мне не отказал, правда?), но тогда бы мы встретились из-за меня и, возможно, вопреки твоим сомнениям, нашим общим сомнениям.

Но вышло так, что вся моя стройная аргументация рассыпалась в прах. Просто потому, что между вчера и сегодня я почувствовала непреодолимое желание физически соприкасаться с тобой хотя бы в течение часа. Обладать тобой так, как я этого хочу, а не так, как это принято, то бишь благоразумно. А еще я поняла, что если все эти дни мне удавалось сохранять спокойствие, то лишь благодаря тому, что в глубине души я не сомневалась: ты непременно захочешь меня видеть, и мое упорство мне не пригодится. Теперь я наступаю на свою гордость, признаваясь тебе в этом. Хотя самый гордый в нас — наш разум, а для него оскорбительно было бы продолжать этот обман. Дело не только в моих чувствах (мои чувства — это запутанный лабиринт), скорей сюда вмешалась очевидность. Наивная, как я могла быть так уверена в себе? Почему не понимала раньше, что хоть моя гордость и дороже золота, но это золото было даром любви, который я могла бы тебе преподнести? С какой стати я считала очевидным, что ты захочешь остаться здесь навсегда, без всяких условий? Утешаю себя тем, что и ты упорно думал, будто рано или поздно я соглашусь отправиться с тобой неведомо куда.

Хотя я по-прежнему верю в интенсивность момента, в его мимолетность, но лишь сейчас, лишь сегодня вечером я смогла согласиться с мыслью, что ты, возможно, уедешь. И дело не в том, что прежде я этого не понимала (понимала всегда!), но сейчас я это прочувствовала. И даже мысль о твоем отъезде показалась мне невыносимой. Нет ничего более мучительного, чем плотью ощутить то, что слишком долго усваивал разум. Возможно, утром я получу записку, похожую на эту, несколько строк, в которых ты попросишь меня о свидании. Возможно, прочитав это письмо, ты изменишь свою позицию. Возможно, ничего этого не произойдет, и дни потянутся дальше. Возможно даже (меня просто в дрожь бросает от этой мысли!), что ты вообще не прочитаешь этих строк, потому что к тому времени будешь далеко. Все возможно. Как я уже сказала, это письмо о возможном.

У меня нет других слов, чтобы тебе сказать. Вернее, есть, и очень много, но они для другого времени и места. Если любовь возможна, я целую тебя там и сям, сейчас и когда-нибудь впредь.

Ставшая вдруг сама себе хозяйкой, иными словами, твоя,

С.

Назавтра в полдень Ханс читал короткую лиловую записку, источавшую неуловимый аромат:

Твой ответ придал мне сил. Как глоток воды в пустыне. Я тоже тебя прощаю. Увидимся на постоялом дворе от трех до половины пятого. Но не сегодня, нет. Лучше завтра, после Салона мне проще придумать какой-нибудь повод, чтобы сбежать из дому. Ты бесстыжий. И я разберусь с тобой как подобает.

С.

Софи кусала воздух, оседлав его и стиснув коленями. Она не столько предавалась любви, сколько выколачивала из него душу. Каждый раз, когда ее бедро соприкасалось с его животом, она отталкивалась и поднималась еще выше, чтобы опуститься вниз еще резче. Ошеломленный, но растроганный этим ураганом, Ханс с трудом успевал реагировать на бешеный поток, увлекавший его за пределы их тел, куда-то прочь, куда-то внутрь себя самого.

Невнятно бубнила печь, потрескивали искры. Некоторое время Ханс смотрел в одну точку. Софи лежала неподвижно, полностью вобрав его в себя. Ханс оторвал глаза от огня, повернул голову и теперь смотрел на нее. Любовь моя, что-то не так? спросил он. Все хорошо, сказала она, просто не знаю, что это было: оргазм или предчувствие.

На этот раз Эльза разделась полностью. Альваро нет. Сейчас он застегивал ремень и заправлял рубашку в брюки. Эльза торопливо заканчивала одеваться и причесываться. Альваро одолела тяжелая сонливость: трудно было не только шевелиться, но даже говорить. Эльза же, наоборот, выглядела весьма оживленной, словно собираясь что-то сказать. Альваро смущал ее бодрый вид, заставлял усомниться в том, что она осталась им довольна. К тому же он знал: в такие минуты Эльза всегда особенно настойчива в определенных вопросах, а сам он особенно податлив.

Послушай, начала она, попробую выложить все и без обиняков (Альваро вздохнул и сел на диван, давая понять, что готов слушать), ты мне говорил, и я тебе верю, что, прежде чем завести свое дело, ты всегда был на стороне трудяг (и прежде, поправил он ее, и теперь), да, но теперь у тебя есть деньги (изменились мои финансовые возможности, но не взгляды), хорошо, пусть так, говорить ты умеешь лучше меня, но послушай. Мне вот что кажется: как бы ты меня ни разуверял в этом, а все ж тебе неловко, когда нас видят вместе (ну что ты городишь?), что слышишь, мой дорогой, что слышишь. Здесь, в твоем загородном доме, мы, может быть, кажемся равными, но на улице я то, что я есть, и ты не перестаешь быть тем, что ты есть (извини, но твои слова меня обижают. Если ты до сих пор этого не поняла, то меня угнетает мое вдовство, а вовсе не наше социальное различие. Я вдовец, вот кто я на самом деле! неужели так трудно это понять?), ах, Альваро, конечно не трудно, просто я думаю, что настоящее не может оскорбить прошлое, не пора ли оставить прошлое в прошлом? я говорю не о ней, а о ее смерти! (мне нужно больше времени, Эльза), время-то у нас есть, родной мой, целая вечность, но! (знаю, знаю), вот, например: когда ты возьмешь меня с собой в Англию (скоро, скоро), нет, правда скоро? (ты же знаешь, солнышко, что скоро), откуда мне знать? (do you speak English well enough, красавица?), все, что ты сказал после «English», я не поняла, но я научусь (nobody would deny it, dear), вот именно, никто… и все, что ты там дальше… так когда же я увижу Англию? (скоро, скоро…).

Словно я два раза эмигрировал, объяснял Альваро, глядя сквозь стекло кувшина, первый раз, когда сюда приехал, второй, когда здесь остался. Такое у меня ощущение! ничего не поделаешь, Ханс. Prost! И salud![161]

Недавно Альваро узнал, что городские власти Вандернбурга настойчиво направляют господину Гелдингу и его компаньонам рекомендацию сменить оптово-закупочную компанию. Рекомендацию, которую, по крайней мере до сей поры, господин Гелдинг игнорировал. Не из лояльности к компании Альваро, а потому, что финансовые показатели были совсем недурны и сохранение установившейся коммерческой структуры представлялось ему в высшей степени разумным. Судя по всему, в городском совете все чаще звучали голоса, с разной степенью бесцеремонности пытавшиеся вмешаться в работу фабрики. Наиболее ретивые его члены квалифицировали свою инициативу как «стратегию противодействия идеологической несовместимости». Глава городского совета Ратцтринкер именовал этот процесс «восстановлением сердечных отношений в предпринимательстве». А господин Гелдинг предпочитал называть «попавшей мальчикам под хвост вожжой».

Почему бы тебе не вернуться в Лондон? спросил Ханс, чокаясь кружкой с Альваро. Здесь мой дом, ответил тот, и я не хочу снова уезжать только потому, что меня отсюда выживают. А если ты уедешь по собственной воле? возразил Ханс, разве там тебе не будет лучше? Думаю, что будет, вздохнул Альваро, кому же не понравится жить в Лондоне? Беда только в том, что Вандернбург, этот проклятый город! он такой… не знаю, как это объяснить. Но в один прекрасный день я уеду.

Миновала полночь. Перевернутые стулья громоздились на столах. На одной половине стойки несколько посетителей осушали предпоследний глоток, а в это время официант уже возил замызганной тряпкой по второй половине прилавка. Взгляни на картину Венского конгресса, продолжал витийствовать Альваро, что ты видишь? да все то же! несколько дюжин упитанных господ решают судьбу Европы! толпа протокольных паяцев, собравшихся лишь для того, чтобы набить себе брюхо и назначить дату следующих посиделок! целый легион барчуков, которые, любуясь своими перстнями, подписывают бумаги от имени народа! а потом сидят, попеременно скрещивая дряблые ножки, почесывая одну об другую, разглядывая пузо соседа, и потихоньку рыгают! Слушай! рассмеялся Ханс, да ты похлеще Гойи! Аминь! рыгнул Альваро.

Говорю тебе, бормотал он, натыкаясь на дверь таверны, здесь что-то назревает, здесь вот-вот что-то случится! Здесь, это гг-де? не сразу выговорил Ханс, в таверне? Нет, братец, нет! отмахнулся Альваро, в Европе! Поосторожж-нее с дверью, предупредил Ханс, дергая приятеля за рукав. Поосторожнее с Европой! завопил Альваро, оказавшись на улице. Послушай, я что-то п-падаю, пробормотал Ханс. Может, это вся Европа падает? так пусть же цепляется крепче, cojones![162], продолжал вопить Альваро. И-идем, вздохнул Ханс, нам сюда, Альварито, ты выворачиваешь мне руку. Куда ты собрался? не понял Альваро. Идем! навестим старика! предложил Ханс. Сейчас? удивился Альваро, в пещеру? не далековато ли? Ни-ичуть, ответил Ханс, место не бывает ни далеко, ни близко, все о-относительно, мы п-просто пойдем и мигом окажемся там, и-иди за мной, пошли, ну что ты делаешь? да не садись же! дай мне руку! вста-ава-ай!

Альваро не отвечал. Он закрыл лицо руками, и его плечи то поднимались, то опускались.

В День всех усопших погода с утра была хмурой, порывы ветра гнули ветки, словно пытаясь их напугать. Небо покрылось пропитанными влагой волдырями. В воздухе пахло близким снегом. Булыжники обросли чем-то непонятным и выскальзывали из-под ног. Лошади ржали чаще, чем обычно. Рыночную площадь заполнили тени, пересекавшие ее в полной тишине. Ленивые стрелки часов над скатом башни словно тянул назад какой-то балласт. Флюгер скрипел, не находя нужного ритма. На другой стороне площади прихожане выходили из церкви с мессы Nona[163] и, опустив головы, разбредались по домам.

В тот день Ханс вышел на прогулку не столько по своему желанию, сколько от беспокойства, уже несколько часов он пытался сосредоточиться, но не мог перевести и двух строк. Образы, страхи, корни каких-то слов бурлили у него в мозгу, как в котле. Ему не давали покоя отношения с Софи, сложность текста, болезнь шарманщика. Следуя потоку прохожих, он поднялся на Скорбный холм и очутился перед оградой вандернбургского кладбища, где прежде еще не бывал. Перед ним мелькали многочисленные черные платки, длинные, до земли, одеяния, опущенные вуали, надвинутые на носы фетровые шляпы, траурные повязки и башмаки, маскирующиеся собственной чернотой, и все это в резком контрасте с принесенными на могилы цветами. Откуда столько народу? почему в Вандернбурге даже в весенний день не увидишь на улицах столько живых, сколько здесь в День усопших?

Убогий побирушка просил милостыню, привалившись спиной к воротам. Проходя мимо, посетители кладбища протягивали в сторону руку, роняли ему на колени несколько медяков и ускоряли шаг. Сегодня был единственный день в году, когда нищему не нужно было ни просить, ни даже искать взгляда своих благодетелей. Он ограничивался тем, что сонно, почти равнодушно принимал подачки. Траур, подумал Ханс, всегда щедр в своем стремлении выторговать для себя хоть малость сверх отпущенного срока. Он остановился перед нищим и принялся рыться в кармане. Бесформенный тюк открыл один глаз и прохрипел: Как дела? У кого? вздрогнул Ханс, у меня? хорошо, а у вас? Нет! раздраженно мотнул головой нищий, не у тебя! у шарманщика! ему лучше? А! растерянно произнес Ханс, да, немного лучше. Как только с ним увидишься, сказал нищий, передай ему, что его ждет друг, Олаф, не забудешь? Олаф, с площади. Можешь идти, спасибо! а то ты заслоняешь мне клиентуру.

Ханс заметил, что никто, совершенно никто на всем вандернбургском кладбище не позволял себе ни малейшей улыбки даже при обращении друг к другу. Подобная солидарность показалась ему невероятной. Разве не столь же резонно здесь смеяться, как и плакать? смеяться от чистого изумления, от непостижимости, от дива быть живым? Но казалось, что посетители видят перед собой не могильные плиты, а зеркала. Вдовы упивались отчаянием, откинув вуаль и отрабатывая различные преамбулы к потере чувств. Мужчины энергично встряхивали зонты, напрягали плечи, стискивали челюсти. Загипнотизированные этим спектаклем дети подражали родителям со всей доступной им серьезностью. Каждый раз, когда раздавалось рыдание, другое рыдание, по соседству, слегка наращивало свое звучание. Среди множества черных силуэтов Ханс вдруг узнал размалеванный, опухший профиль госпожи Питцин. Заметив, что она пребывает в глубоком трансе и, рыдая, вытирает слезы под сеткой вуали, он решил ее не беспокоить и прошел мимо.

Наверху, в конце тропы, глазам его предстало странное зрелище: в стороне, на холмике, какой-то человек, молча, с закрытыми глазами, танцевал вокруг украшенной хризантемами могилы. Танец его был нетороплив и давно вышел из моды. В лице незнакомца сквозь боль воспоминаний светилась бесконечная благодарность. Ханс ушел, размышляя о том, что эта скорбь, возможно, была самой искренней из всех, что он сегодня видел.

Недалеко от выхода, отвлекшись на чтение дат и имен, Ханс чуть не споткнулся о могильную плиту, почти незаметную в высоких сорняках. Голос, неизвестно откуда взявшийся голос у него за спиной, предостерегающе крикнул: «Поосторожнее там с ребятами, хе-хе!» Оказалось, что это могильщик. Ханс обернулся и оглядел его с интересом. Его удивило, что могильщик был молод (интересно, почему принято считать, что все могильщики старики?) и довольно улыбчив. Как дела? много ли работы, маэстро? спросил Ханс, чтобы хоть что-нибудь спросить. Ты просто не поверишь! ответил могильщик, но работу нам задают живые. А что до тутошних ребят, так я их по-доброму называю, так тутошние ребята вполне себе тихие, хе-хе. Извините, сказал Ханс, я хотел (почему ты со мной на «вы», запротестовал могильщик, разве я такой страшный?), хорошо, извини, я первый раз на кладбище и хотел тебя спросить, много ли народу приходит сюда в обычные дни. Много ли? рассмеялся могильщик, да ни души! сюда приходят раз в году, сегодня, в День усопших. Ну что ж, сказал Ханс, хлопая могильщика по спине (неправдоподобно твердой, словно выпиленной из дерева спине), мне пора, рад был познакомиться! всех благ! Спасибо, тебе тоже, ответил могильщик, и, коли понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Надеюсь, уж не обижайся! что не понадобишься, ответил Ханс. Это вопрос терпения, хе-хе! попрощался с ним могильщик, приветственно подняв руку.

То, что Ханс первым делом увидел сквозь решетку ограды, не было высоченной тульей, шелковым прозрачным чулком или черным бархатным камзолом, нет! это был острый, хищный нос председателя городского совета Ратцтринкера, выходившего из ландо. Вслед за тем наружу выбрались усы председателя, и в ту же секунду лакей опустил откидной верх экипажа. Едва его превосходительство ступил на землю, другой лакей подал ему похоронный венок, который Ратцтринкер принял, словно церемониальный спасательный круг. Его свита медленно двинулась вперед, снисходительно принимая знаки почтения встречных посетителей. Проходя мимо Олафа, председатель Ратцтринкер скосил глаза на лакея, и тот плеснул на колени нищему струйку медяков. Добрый день, ваше превосходительство, пробормотал Ханс, столкнувшись с Ратцтринкером в воротах. Председатель городского совета остановился, передал венок лакею, прикоснулся к полям шляпы и ответил на приветствие с преднамеренным опозданием. Они обменялись формальными любезностями, поговорили об ухудшившейся погоде, однако, прежде чем проститься, господин Ратцтринкер шагнул вперед. Он оглядел Ханса с головы до ног, указал на его берет и небрежно обронил: Якобинцы не приветствуются в Вандернбурге. Равно как и прелюбодеи. Вообразите же, каков наш взгляд на прелюбодеев-якобинцев. Полиция, сами понимаете, в тревоге. Всего вам доброго.

До пещеры он добрался вместе с ночью. Шарманщик разговаривал с Ламбергом, тот принес ему ужин. Ханс сел на камень и успокоил встревоженный загривок Франца. Ты пришел, кхэ-кхэ, как раз вовремя, просипел старик, я рассказывал Ламбергу свой вчерашний сон (как вы себя чувствуете? спросил Ханс), я? кхэ-кхэ, хорошо, отлично! ты просто мне как мать родная! нет, ты лучше послушай! мне приснилось, кхэ-кхэ, что я в лесу, один, и мне так холодно, словно я голый, и я начинаю дрожать… кхэ-кхэ, дрожать, и чем больше дрожу, тем сильнее потею, странно, правда? но вместо капе… кхэ-кхэ, вместо капель пота мое тело исторгает звуки, представляешь? что-то вроде нот, и ветер носит их по лесу, кхэ-кхэ, и музыка звучит уже как- то знакомо, а я все дрожу и звучу и наконец, кхэ-кхэ, узнаю эту мелодию, которая льется из моего тела, и тут же просыпаюсь (от изумления? спросил Ламберг), не-ет! кхэ-кхэ, от голода!

Ханс рассмеялся. Но сразу же снова стал серьезным. Шарманщик протянул к нему тощую руку, подзывая его поближе, и радостно спросил: Ну? как там Олаф?

Нет, дочь моя, нет, говорил ей в ухо отец Пигхерцог, в то время как колокола на круглой башне выкашливали полуденные удары с таким же дребезжанием, с каким монеты сыплются в сосуд богоугодного волеизъявления, успокойся, дочь моя! будет лучше, если, несмотря ни на что, ты никому ничего не расскажешь, nemo infirmitatis animi immune est[164], я тебя понимаю, мы однажды говорили с тобой об этом, помнишь? как бы ни сильна была твоя боль, только ты сумеешь ее перебороть, именно это делает нас достойными Бога: способность обратить зло в добро, в прощение! нет, конечно нет, дочь моя! я не говорю, что Богу угодно, чтобы ты так страдала, я говорю, что Богу угодно, чтобы в конце этих страданий ты ощутила любовь, за что тебе многажды воздастся. А посему, дочь моя, лучше никому не рассказывать о том, что с тобой случилось.

У подножия другой, остроконечной церковной башни шевелили губами, кивали, ежились, защищаясь от холодного ветра и придерживая головные уборы, Софи и госпожа Левин. Немного впереди председатель городского совета Ратцтринкер и господин Готлиб приветственно стаскивали шляпы со своих черепов, хотя в тусклом свете дня и на таком расстоянии могло показаться совсем противоположное: что эти господа вынимают свои черепа из неподвижных шляп. Последняя сальная фраза его превосходительства, произнесенная перед прощальным поклоном, поплыла в воздухе, заползла по трещинам на башню, поднялась по влажным, осенним ступенькам, проскользнула между плоскими тучами и постепенно растаяла: «…Повторюсь, сударыня: вы выглядите ослепительно, ничто так не подпитывает женскую прелесть, как восторги близкой свадьбы!..»

Хотя это длилось всего лишь секунду, госпожа Левин испытала безмерное счастье оттого, что с ней поздоровался сам господин Ратцтринкер. Конечно, немаловажную роль в этом сыграло присутствие Готлибов. Но все же! господин председатель городского совета впервые оказал ей такую милость, впервые обратился к ней лично, произнес ее имя. Иными словами, признал в ней уважаемую, принятую в обществе персону, добрую христианку, наконец. В эту минуту, как никогда прежде, она чувствовала себя способной совершить то, что уже давно намеревалась совершить. То, что когда-то попросил ее сделать сосед, служивший городским жандармом. Госпожа Левин подождала, пока проедут все экипажи, и лишь тогда пересекла Стрельчатую улицу. Нужно было поторапливаться. Оставался только час до того времени, когда она обычно подает обед супругу, по-прежнему не желавшему ходить к мессе; к тому же ей пришлось ему солгать, чтобы иметь возможность задержаться. Всякий раз, когда ей приходилось ему лгать, она впадала в панику, поскольку муж раскусывал ее, как ей казалось, немедленно и сразу. Но сегодня, помимо страха, она ощущала восторг, потому что обрела возможность принести пользу, истинную пользу власти. Госпожа Левин оглянулась по сторонам, убеждаясь, что никто за ней не следит. И ускорила шаг. Путь ее лежал на улицу Шпоры. Сейчас она чувствовала себя сильной, как никогда.

А-ха, клацнул зубами комиссар. Капрал, вы записали? Продолжайте.

Госпожа Левин разом превратилась в поток красноречия. Она едва успевала переводить дыхание и выныривать из транса, пока комиссар мобилизовывал свою челюсть, чтобы задать следующий вопрос. На некоторые вопросы отвечать было легко: профессиональная деятельность господина Ханса, политические взгляды господина Ханса, дружеские связи господина Ханса, книги, циркулирующие через гостиничный номер господина Ханса, бытовые привычки господина Ханса, сомнительная гражданская позиция господина Ханса. Другие вопросы были либо сложнее, либо вызывали сомнения. Но и на них госпожа Левин отвечала бойко, подробно описывая те детали, которые знала, подменяя факты догадками и присочиняя то, чего не знала. Ведь, в конце-то концов! она делала это не только ради себя, но и ради мужа, пусть даже ничего не подозревавшего. Глядишь, в один прекрасный день господин председатель городского совета и его осчастливит своим приветствием!

Комиссар кивал, щелкал зубами, следил, чтобы капрал не потерялся в неудержимом потоке свидетельских показаний. Иногда он поднимал руку, чтобы заткнуть еврейскую суку, и брал несколько секунд на следующий вопрос.

Когда материала набралось больше нужного, комиссар устало поднял обе руки и, не глядя на еврейку, произнес: Премного благодарен за визит.

Стоя перед письменным столом, господин Готлиб заканчивал ревизию приданого: семейные драгоценности, заморские веера, кожаные перчатки, тонкие щеточки, флаконы с ароматической водой, дорогие морские губки, массивные бонбоньерки. После каждой паузы между пунктами списка Софи произносила «да» или «точно», а ее отец бурчал что-то вроде «все верно», и подсчеты продолжались.

Как только инвентаризация закончилась, лицо господина Готлиба приобрело торжественное выражение. Он отложил в сторону дымившуюся трубку, одернул жилет и вытянулся в струнку, как генерал, готовый исполнить порученную миссию. Затем он предложил дочери руку и провел ее сквозь стужу длинного коридора. Софи догадалась, что они идут в его комнаты, куда она не заходила уже много лет.

Дорожка света рассекала комнату от массивных окон до задней стены; все остальное тонуло в полумраке. Медленно, чеканя каждый шаг, господин Готлиб подошел к огромному шкафу красного дерева. Дважды повернул ключ, открыл неповоротливый замок, трижды вздохнул, бормоча имя дочери на каждом вздохе. Затем погрузил руки в недра шкафа и извлек оттуда что-то длинное и ослепительное. Софи узнала подвенечное платье матери. Оно казалось невероятно легким. Словно сотканным из света. Софи смотрела на протянутый ей свадебный наряд: ласкающая, шелковистая ткань, небольшая вставка органзы на талии, облако тюля вокруг юбки. Положив платье на руки дочери и словно уступая место невидимому танцору, господин Готлиб произнес: тот самый белый цвет, который так любила твоя мать, цвет яичного белка, по-настоящему белый, самый чистый из всех, тот, что олицетворяет чистое сердце. Ах! если бы она сейчас могла быть с нами! Девочка, девочка моя, скоро ли у меня будут внуки? Я так жалею, что ты едва успела познакомиться со своими дедушками и бабушками. И не хочу, чтобы и с моими внуками вышло так же. Но подожди-ка, дочка! Нужно проверить, годится ли оно тебе.

Через четверть часа Софи снова появилась в комнате отца, уже в подвенечном платье. Как только она его надела, сразу стало ясно, что оно ей впору. Разве что сзади немного давили три перламутровые пуговки. Да еще позолоченный бант на груди оказался, возможно, на сантиметр-два ниже идеальной линии. Но размер, несомненно, подходил. Эльза помогла хозяйке справиться с устаревшей моделью корсета, который подтянул ее фигуру и приподнял грудь, оставляя на виду ровно столько, сколько полагалось. Затем Софи надела шелковые чулки с вышивкой и украшенные лентами туфли. Взглянув перед уходом в зеркало, она почувствовала нечто вроде укола иглой в спину.

Увидев дочь в подвенечном платье, господин Готлиб не произнес ни звука. Он молча замер и смотрел на нее, смотрел сквозь нее, как приглядываются близорукие, как прислушиваются слепцы. Он увяз где-то в прошлом, не здесь, но вдруг глаза его с потемневшими зрачками расширились, рот приоткрылся, и он запоздало сказал: Идеально, любовь моя, идеально.

Уже давно, с самого детства, Софи не слышала, чтобы отец называл ее «любовь моя».

Затем господин Готлиб произнес: Подойди ко мне, дочка, подойди поближе, любовь моя.

Софи подошла. Она остановилась в двух шагах от отца. Не шевелясь, позволила ему себя обнять.

Плечи у тебя, сказал ее отец, как у твоей матери.

Софи стало не по себе. В этой комнате нечем было дышать. Подвенечное платье давило на талию. Так же, как руки отца.

И талия у тебя, сказал ее отец, как у твоей матери.

Белое платье целиком отражалось в зеркальной секции шкафа.

И кожа у тебя, продолжал ее отец, как у твоей матери.

Воздух, платье, зеркало.

Словно выныривая из колодца, Софи отпрянула, оттолкнувшись от него руками.

Но я и моя мать — это не одно и то же, сказала она.

Губы господина Готлиба снова скрылись за усами. Черты лица разгладились. Зрачки пришли в норму.

Доченька, пробормотал он, ты так молода, ты еще так молода! (не огорчайтесь, отец, ответила Софи, в вас тоже сохранилась молодость), нет, во мне ее уже нет (ну что вы, отец! возразила она), дело не только в годах, дорогая, дело в пережитом, понимаешь? у тебя впереди еще много лет молодости, потому что, как бы это сказать? в тебе живо ощущение собственной целостности, и я вижу, что ты стремишься его сохранить. Но едва человек его утрачивает, это ощущение целостности, так сразу вступает в свой истинный возраст, и молодости приходит конец… не знаю, понятно ли я говорю. Ах, ты ведь мне так дорога!

Вскоре в дверь постучал слуга Руди. На Оленьей улице Софи поджидала карета.

Что-то не так, дорогая? спросил Руди, стряхивая пальцем крошки табака с бархатного камзола. У меня? встрепенулась Софи, нет, все хорошо! а что? Да так, ничего, ответил Руди, источая цитрусовый аромат, я просто довольно долго пытаюсь обсудить с тобой свадебное меню, но ты почти не отвечаешь. А! воскликнула она, но ведь известно, как мало меня интересуют такие мелочи, право! реши лучше сам! Мало интересуют? уточнил он, или полностью безразличны? Послушай! вздохнула она, ну какая тут, собственно, разница? Кучер! крикнул Руди, три раза стукнув в потолок, останови-ка здесь!

Не останавливайся, стонала она или только так думала. Но Ханс замер, словно вдруг о чем-то вспомнил. О чем-то, что уносило его прочь из этой комнаты, отчетливо позволяя ее при этом видеть. Они находились в ней. Он видел себя. Она тоже видела.

Их обоих, лежавших поперек кровати (он на боку, ноги под ее ногами), вдруг посетило одно и то же видение, одно и то же, хотя они этого не знали. Они видели два тела, погружавшиеся в воду буквой L, словно застигнутые врасплох во время полового акта с собственным отражением, во время попытки овладеть своим отражением и одновременно от него обособиться. Словно в своем противонаправленном натиске ни один из двоих не чувствовал уже собственного тела и не мог понять: они вдвоем или каждый сам по себе? Словно ни один из них не мог расшифровать другого, вглядываясь в него, вглядываясь в себя, отдаваясь друг другу. И когда оба они, дрожа, вскрикнули, видение исчезло. Вода сомкнулась. Ртуть распалась на капли. Их тела остались холодны.

Выехав за ворота особняка на рутинную прогулку в карете, в нескольких метрах от пересечения с Крайней аллеей, на правой стороне Королевской улицы, Руди увидел его. В своем подстрекательском берете, в безвкусном сюртуке с неаккуратно повязанным шейным платком, прохлаждавшегося этой своей раздражающей походкой, то ли расслабленной, то ли вызывающей, одновременно небрежной и продуманной, напоминавшей его лохматые патлы: вроде бы он сам по себе, но ни на минуту не забывает о том, что на него смотрят. Увидев его через стекло, Руди едва не потерял самообладание и сделал глубокий вдох, чтобы немного успокоиться. Затем три раза размеренно стукнул в потолок, не стал сопротивляться тряскому торможению и проехался ягодицами по суконному сиденью. Затем подождал, пока кучер распахнет перед ним дверцу, изящно изогнул бедро и перенес ногу на раскладную подножку. С силой надавил на ступеньку, скрипнул лаковой кожей, откинул мощный торс, чтоб скомпенсировать наклон кареты, и дотянулся до тротуара, не замарав панталон. Он нагнал Ханса, некоторое время шел за ним следом, в том же ритме, а затем сделал решительный шаг вперед. Твердо впечатав в землю острый каблук, он упруго оттолкнулся второй ногой и соединил гибкие лодыжки. Протянул обтянутую перчаткой руку и постучал пальцем по Хансову плечу. Как только тот обернулся, Руди, ни слова не говоря, картинно влепил ему кулаком в лицо.

Ханс упал, как кукла, и распростерся на тротуаре. И сразу же попытался встать. Руди подал ему руку, помог подняться и снова ударил. Два раза. Обоими кулаками. В обе скулы. Ханс снова упал. Падая на этот раз, сквозь пульсирующую боль и рябь в глазах он наконец понял, что происходит. Уже на земле его настигли шесть или семь коротких, точных пинка лаковым ботинком. Он не пытался защищаться. Да и не мог. В вихре ударов он успел заметить, что Руди не намерен ломать ему кости: он выбирал мягкие ткани, целился в живот и избегал ребер. Бил он на удивление сильно, но очень четко, как вестовой, отбивающий сигнал на тамбурине. Принимая кару, Ханс старался не задохнуться и не слишком громко охать. Когда экзекуция закончилась, кроме страха, вкуса желчи и горячего обруча вокруг головы, он почувствовал волну унизительного неосуждающего понимания.

Слегка разгоряченный Руди осмотрел перчатки, проверяя, не испачкались ли они ненароком. Он похвалил себя за то, что сумел обойти рот и нос, поскольку следы от таких ударов превращают побежденного в явную жертву и приводят к ненужной пачкотне. Руди восстановил дыхание, подровнял рукава и скорректировал высоту подбородка. Только теперь он заметил, что уронил свою шляпу, украшенную пряжкой, и поднял ее, надломившись в талии, а затем тщательно обдул. Водрузил ее на голову и вернулся к карете. Заметив приближавшегося конного жандарма, Руди подождал, пока тот подъедет, и только после этого подал кучеру сигнал.

Комиссар встретил его с вялым интересом, словно вид Хансовых ссадин вырвал его из объятий послеобеденного сна. Он разомкнул челюсти, и на его лице изобразилось нечто вроде улыбки. Прежде чем заговорить, комиссар выбил зубами дробь, похожую на звук рассыпающегося домино. Караульный жандарм, тот что арестовал Ханса, перевел взгляд на потолок. Там он насчитал шесть трещин, четыре ненужных свечи и трех пауков за работой.

Снова к нам? хрумкнул комиссар, времени зря не теряете, любите поразвлечься.

Комиссар допрашивал его в течение получаса. В ходе допроса Ханс из категории «вы» был переведен в категорию «чужак». Когда он спросил о Руди, ему было сказано, что господин Вильдерхаус-младший освобожден от всяких разбирательств, поскольку защищал свою честь. А вот Хансу придется провести под стражей несколько часов, чтобы обдумал свои связи и инцидент с потерпевшим. С потерпевшим? удивился Ханс. Видя, что чужак не намерен сотрудничать, комиссар приказал запереть его в камере на всю ночь, дабы дать ему возможность освежить мозги.

Камера сама по себе не была страшной, скорее отвратительной. Обыкновенный темный куб. Не более грязный, чем жилище шарманщика. И, конечно, холодный. Но более всего сырой, такой сырой, будто стены его покрывала смесь конденсата и мочи. Тюфяк тоже был не из худших. Но одеяло Ханс из предосторожности не стал использовать. Тюремный надзиратель отличался склонностью к постоянной отрыжке и весьма своеобразным чувством юмора. Казалось, что аресты и все прочее, происходившее в участке, были ему глубоко безразличны. Его дело было отпирать и запирать решетку. Остальное, как он полагал, его не касалось, да и платили ему не столько, чтобы проявлять беспокойство. Когда Ханс спросил, можно ли использовать лохань в качестве сиденья, надзиратель пожал плечами: Порукоблудствуйте на ней, если хотите. И добавил: Именно этим на ней все и занимаются. Ханс немедленно оставил лохань в покое и кое-как устроился на корточках.

Сначала его удивило, что надзиратель так настойчиво навязывает ему ужин. Даже недобрые шутки тюремщика (на казнь и то отправляться веселей, прокомментировал тот, ежели не на пустой желудок) Ханс счел забавными. Он жадно съел соленый хлеб, кусок сала и сосиску. Позднее ему с неожиданной предупредительностью был предложен еще один кусок соленого хлеба. Вскоре он понял причину такой заботы: надзиратель получил приказ не давать ему воды. Ничего личного, сказал он, и не нойте: могло быть гораздо хуже. А вы что думали? что мы вас свяжем? будем бить? подвесим за ноги? Не будьте идиотом. У нас принято экономить силы. Помучайтесь жаждой целый день. Или же подписывайте показания и ступайте себе восвояси.

Среди ночи Ханса разбудил судебный исполнитель, колотивший дубинкой по прутьям решетки. Непрерывно прихлебывая воду и специально расплескивая ее по сторонам, он требовал, чтобы Ханс подписал письменное признание в подстрекательстве и организации общественных беспорядков в обмен на немедленное освобождение. Каждый раз, когда Ханс отказывался, чиновник оборачивался к тюремщику и восклицал: «нет! ты видел?», «ты понимаешь?», «что ты на это скажешь?». Тюремщик отвечал: «говорят, он в Йене учился», «весь из себя важная цаца» и прочее в том же духе. Если Ханс ссылался на закон или требовал адвоката, чиновник, смеясь, повторял: «адвоката!», а тюремщик комментировал: «какая прелесть!»

Раздраженный упрямством заключенного (в душе уже порядком напуганного), судебный исполнитель, прежде чем уйти, сказал: Законы, говоришь? ты мне будешь толковать про законы? так я тебе напомню, как работают законы! Фриц Рейтер два года просидел в тюрьме за демонстрацию черно-красно-желтого флага. Арнольда Руге приговорили к пятнадцати годам по подозрению в принадлежности к подрывной организации. Некоторые из твоих приятелей в тюрьмах покончили с собой. Другие умоляют отправить их на каторжные работы, чтобы получить возможность пить воду и видеть солнце. В Граце закон не запрещает калечить заключенных. И не только там. Если ты вдруг не в курсе, то в нашем княжестве допускается казнь топором. Крестьянам, которые воруют, отрубают головы. И многие платят по восемь грошей, чтобы на это посмотреть. И правильно делают. Назидательное зрелище. Не знаю, доходчиво ли я объяснил. Это и есть закон. Это и есть реальность, сукин ты сын! Спокойной ночи.

Придя наутро будить Ханса, надзиратель застал его без сна. Через решетку в камеру заползал свет, густой и маслянистый, как бульон. Молоденькому капралу поручили проводить арестанта к комиссару, который так и не снял с себя вчерашней одежды или надел сегодня утром ту же. Ну что? успокоился ли, чужак? поприветствовал его комиссар, удалось ли ему собраться с мыслями? готов ли он оформить документы? Охваченный страхом, раздираемый сомнениями, Ханс снова отказался подписывать показания. Комиссар велел отправить его обратно в камеру. У задней стены куба Ханс беззвучно поплакал. Через несколько минут тюремщик открыл решетку и выпустил его на волю.

Ханс растерянно вышел из участка. На углу улицы Шпоры его поджидал Альваро. Наконец-то! воскликнул он, затянулось все это, однако! Как тебе удалось меня вызволить? обнял его Ханс. Очень просто, ответил Альваро, внесением залога. О! но разве это было возможно? удивился Ханс. Причем в весьма умеренной сумме, кивнул Альваро, а что? тебе об этом не сообщили? Угадай! вздохнул Ханс, и что же они тебе сказали? Я пришел с самого утра, объяснил Альваро, и мне объяснили, что нужно дождаться, пока составят протокол.

Понурив головы, они прошли Гончарную улицу, зигзагами приближаясь к кафе «Европа». Ну ладно! хлопнул Ханса по плечу приятель, как ты себя чувствуешь? Превосходно, hombre![165], ответил Ханс, они всего лишь хотели меня припугнуть. И своего добились! улыбнулся Альваро. Отчасти, кивнул Ханс.

За второй чашкой кофе его сонливость уступила место тому лихорадочному просветлению, которое снисходит на всякого, проведшего бессонную ночь. Ханс рассказал Альваро об избиении на Королевской улице, о допросе, о переводе в тюремную камеру, о разговоре с судебным исполнителем. Болит? кивнул Альваро на его распухшую скулу и покрасневший нос. Ханс собрался ответить, но тут его внимание привлекли два игрока в глубине зала: под стук бильярдных шаров Руди одарил его саркастической улыбкой. Смотри, кто тут у нас, пробормотал Ханс, отводя глаза и понимая, что отводит их в страхе. Сбесившийся барчук! проворчал Альваро, пойду уведомлю его, что сегодня в восемь жду его на мосту: посмотрим, как у него обстоят дела с чувством чести! Не геройствуй! сказал Ханс, закажи лучше себе успокоительного чаю. А я говорю, что вызову его на дуэль, не унимался Альваро, а тебе… да отпусти ты мою руку! отпусти же! Хансу удалось утихомирить друга. И даже без особых усилий: тому совсем не нужны были неприятности с Вильдерхаусами. Когда друзья собрались уходить, официант сообщил им, что их счет оплачен Руди.

Едва он вошел, хозяин с несвойственной ему прытью выскочил из-за конторки. Сегодня уже четверг! озабоченно приветствовал он Ханса. И, обхватив живот, как мешок с фасолью, добавил: Утром к вам заходили жандармы (что? перепугался Ханс, и вы это допустили?), помилуйте! у них штыки! я попытался им помешать, но они, представьте себе! пошли обыскивать ваш номер (черт! воскликнул Ханс, хватаясь за голову), правда, мне удалось шепнуть Лизе, чтобы она перетащила ваш сундук в пятый номер, который нынче пустует. Нет, оставьте ваши благодарности! Вы все-гда исправно платили. А постоялец, сударь мой, это всегда постоялец.

Ханс взбежал по лестнице так быстро, как только мог. На лестничной площадке он столкнулся с Томасом, но мальчишка, как кот, проскользнул у Ханса между ног, дернул его за штанину и кубарем скатился вниз.

Ханс вошел в свою комнату и огляделся. Стулья были перевернуты, половина матраса свисала с кровати, кругом валялись выброшенные из раскрытого чемодана вещи, корыто переместилось в другой угол, бумаги на столе были перерыты, а дрова из печи вывалены на пол. Он внимательно осмотрел каждую вещь и убедился, что жандармы не унесли ничего важного, кроме денег, которые хранились у него в носке, в чемодане. Серьезно пострадала только акварель, он подобрал ее с пола, но зеркальце было вдребезги разбито. Выглянув за дверь и убедившись, что там никого нет, он перешел в соседний номер, где под кроватью с облегчением обнаружил свой сундук, загороженный несколькими метлами и глиняными тазами, которые Лиза нагородила там для маскировки.

Через несколько часов, после хорошей ванны, обеда и непродолжительного сна, Ханс пошел искать экипаж, чтобы ехать в пещеру. Франц, почти весь день проведший у постели хозяина, встретил гостя с тем же восторгом, с каким часовой встречает смену караула. Шарманщик заметно сдал. Он весь горел, глаза его запали. Глаза болят, кхэ, сказал старик, и какой-то морок, кхэ, тянется из ушей, словно я куда-то плыву. Вы долго пробыли один? спросил Ханс. Я не один, возразил шарманщик, за мной ухаживает Франц, кхэ, и Ламберг тоже приходил, кхэ, и приносил поесть. Теперь вам лучше? спросил Ханс. Иди сюда, кхэ-кхэ, сказал старик, посиди со мной немного.

В четверг после обеда Ханс получил бежевую записку. Она была лаконичной, а почерк чересчур чопорным для Софи. Это означало, догадался он, что записку ей пришлось писать против воли или, по крайней мере, заставляя себя написать то, что она написала: завтра ему лучше не приходить в Салон.

Однако перед подписью Ханс прочел слово «любовь», а после подписи постскриптум:

Р. S. Думаю, теперь я знаю, почему у «Люцинды» нет второй части.

Ханс смял записку и приготовился выйти из дома. Надел берет, засомневался, снял его, снова надел, снова засомневался и с проклятиями бросил в печь.

Шрам Бертольда растянулся до невероятной длины, словно на губах его расцвели сразу две улыбки: одна вежливая, другая издевательская. Сожалею, но молодой госпожи нет дома, объявил Бертольд, оне изволят пить чай в особняке Вильдерхаусов, желаете оставить письмецо? Я хотел бы, сказал Ханс, почти не думая, засвидетельствовать свое почтение господину Готлибу.

Ханс и господин Готлиб присматривались друг к другу. Хозяин дома пытался угадать истинную причину неожиданного визита, а посетитель пытался выяснить, получила ли огласку новость о его аресте и столкновении с Руди. Ни одному из них не удалось прийти к какому-либо выводу. Хотя оба заметили друг в друге перемены: всегда гостеприимный господин Готлиб держался сухо и раздраженно, а Ханс выглядел нервозным и не таким элегантным, как обычно. Откуда у вас царапины на щеке, господин Ханс? спросил господин Готлиб, не позволяя ни малейшему намеку просочиться сквозь усы. Кошка, ответил Ханс, на постоялом дворе полно кошек. Да, сказал господин Готлиб, с кошками никогда не знаешь. Этим, согласился Ханс, они похожи на людей. Золотые ваши слова, сударь мой, с серьезным видом кивнул господин Готлиб, золотые ваши слова.

Ханса отнюдь не выпроваживали, но и чаю не предложили. Когда он собрался уходить, господин Готлиб попро-сил его секунду подождать, сходил в кабинет и вручил ему диптих, украшенный изящными арабесками. Пришлось сделать их именными, сказал господин Готлиб, покусывая трубку, слишком много намечается гостей. Увидев отпечатанные имена сочетающихся браком, Ханс почувствовал, что внутри у него все сжалось. Уже направляясь к двери, он обратил внимание на декоративную вазу, в которой Софи составляла букеты: букет был лиловый.

Ханс оставил позади Оленью улицу и на Рыночной площади встал в очередь за экипажем. Пока он ждал, мимо него, покачивая пузом, проковылял господин Цайт.

Хозяин постоялого двора семенил с большим трудом: он спешил забрать сына после урока катехизиса. С церковного крыльца с ним поздоровался дьякон. В это время сын господина Цайта выписывал пируэты под портиком церкви. Как только господин Цайт начал подниматься по ступенькам, дьякон растворился в сумраке храма. Почти в ту же секунду на его месте возник отец Пигхерцог.

Дай Бог тебе доброго дня, вымолвил священник, как поживает твоя супруга? Мое вам почтение, святой отец, поклонился господин Цайт, все хорошо, премного благодарен. Я рад, сын мой, заулыбался отец Пигхерцог, здоровье семьи — это наша главная благодать. Раз уж ты здесь, я хотел спросить тебя, а как там твой постоялец? Который? не понял господин Цайт, а! этот? хорошо, хорошо. Ничего особенного. Ложится поздно, спит до обеда. Целыми днями читает в своей комнате. С ним никакого беспокойства. Ты разве не видишь, что он безбожник? спросил священник. Я мало что вижу, отец мой, пожал плечами господин Цайт, старею, надо полагать, помаленьку. Единственное, что я подмечаю, знаете ли, это талеры и гроши, ведь их всегда можно пощупать рукой. Не знаю, еретик ли господин Ханс. Но, коли вы так говорите, святой отец, у меня сомнений нет. Однако платит он исправно, этого никто не может отрицать.

За весь день шарманщик не оторвал головы от тюфяка. Лоб его был залит потом. Есть он не хотел. В присутствии Ханса старик немного оживился. Увидев, что хозяин шевелится, Франц бросился вылизывать ему бороду. Говоришь, кхэ, лиловые? Огромный букет, кивнул Ханс. В таком случае, сказал шарманщик, опять роняя голову на тюфяк, тебе незачем о ней беспокоиться, кхэ, такие цветы выбирает спокойное сердце, а знаешь, что мне сегодня снилось? так странно! кхэ, целая толпа безруких мужчин. И что они делали? спросил Ханс, промокая шарманщику лоб. Это и есть самое удивительное, ответил старик, они меня приветствовали!

Субъект в черной шляпе снимает с вешалки длинное пальто. Некоторое время держит его перед собой за лацканы, как охотник, разглядывающий дичь. Сегодня ему почему-то тошно, и странно сосет под ложечкой. Он вешает пальто на место. Согласно установленному ритуалу, перед выходом он разминает руки и ноги. Медленно. Быстро. Медленно. Быстро. Ткань панталон приподнимается от эрекции. Он вздыхает. Снимает шляпу. Ищет в полутемной комнате муслиновый носовой платок. Искать трудно: без очков, не позволяющих надеть маску, он видит с каждым днем все хуже. Наконец платок найден среди его новых стихов. Он расстегивает панталоны. Засовывает руку в нижнее белье. Извлекает пенис. Механически мастурбирует, думая о чем-то своем. Это лишь обыкновенная потребность, которую необходимо удовлетворить, чтобы сохранять спокойствие и терпение, пока он будет ждать. А еще это помогает предотвратить или хотя бы сократить столь неприятные ему поллюции на утро после совершенного дела. Он выплескивает сперму в центр платка. Осторожно складывает его вчетверо. Приводит в порядок одежду. Бросает платок в корзину с грязным бельем. Моет руки с большим количеством мыла. Заодно подстригает ногти. Освежает лицо холодной водой, чтобы обострить рефлексы. С досадой улавливает исходящий от головы легкий запах медвежьего жира. Смачивает голый череп одеколоном. Глотает три половинки помидора, приготовленные на тарелке. Стимулирующим эффектом помидора пренебрегать нежелательно. Затем ополаскивает рот. Снова моет руки. Возвращается к вешалке. Повязывает шарф. Надевает шляпу. Застегивает пальто. Проверяет содержимое карманов: нож, маска, веревка, перчатки. Вздыхает. Думает о Фихте. Протирает глаза. Выходит из дома, игнорируя жжение в желудке. Дверь закрывается; на одном из крючков вешалки смутно белеет украшенный буклями парик.

Herein! клацнул зубами комиссар, открывая ящик стола и извлекая из него срочное донесение, только что доставленное ему конным постовым.

После нескольких секунд преднамеренной задержки, будто специально подстроенной для того, чтобы разжечь нетерпение комиссара, в кабинет вошли оба лейтенанта Глюка. Они шагали чинно, наслаждаясь тем, что на них смотрят. Их сопровождали два жандарма, вооруженные серьезней, чем обычно. Между лейтенантами и жандармами шел со связанными за спиной руками бледный и безучастный профессор Миттер.

В течение получаса профессор Миттер выслушивал подробный отчет лейтенантов и предъявленные ему обвинения. На вопросы комиссара он отвечал односложно. Даже почти не моргал. Губы его подергивались от едва сдерживаемого смеха. Словно сквозь сон доносились до него голоса поймавших его людей. Он слышал, как молодой лейтенант рассказывал, что в квартире злоумышленника (профессор не сразу понял, о ком идет речь, и его развеселил примитивный чиновничий жаргон: «злоумышленник»!) среди прочих инкриминирующих вещдоков («вещдоков!», скривился профессор, какая дикость!) они обнаружили и изъяли коллекцию венецианских масок и набор стальных прусских ножей. Он слышал, как старый лейтенант (тот выражался вразумительнее и, как заметил профессор, имел склонность к естественной лексике, избегая по возможности казенных оборотов) достаточно точно описал его modus operandi[166] (хотя сей чин не употребил, конечно, выражения «modus operandi», да и знакомство с латынью вряд ли входило в список его добродетелей). Он слышал, как молодой лейтенант перечислял (а скорее неуклюже пытался оправдаться) те трудности, которые мешали им сделать выбор среди последних подозреваемых и которые возникли из-за уловок и отвлекающих маневров преступника (профессор позволил себе иронично похлопать глазами: иные из перечисленных уловок ему и в голову не приходили!). И также слышал его слова о том, что, сопоставив все нападения, они выяснили: только одно из них пришлось на пятницу, в августе. И что именно это обстоятельство остановило их выбор на преступнике, чьи привычки они к тому времени уже изучали, в том числе знали о его визитах в Салон Готлибов, который был закрыт только в летние месяцы (прекрасно! возразил про себя Миттер, но разве не подозрительнее было бы пропустить какую-нибудь пятницу в Салоне?). Он слышал, как старый лейтенант уточнил, что одной из причин их сомнений была изрядная резвость, которую ряженый проявлял на коротких дистанциях и которая поначалу казалась им несовместимой с возрастом профессора (примем эту апорию, мысленно съехидничал профессор, за своеобразную похвалу). Он услышал, как молодой лейтенант прокомментировал, что хорошая физическая форма поименованного (Боже праведный! «поименованного»!) их действительно удивила, но что в конце концов они узнали о его пристрастии к физическим упражнениям и здоровому образу жизни. Он слышал, как старый лейтенант добавил, что в ходе расследования одна маленькая улика стала решающей: запах жира, точнее, запах медвежьего жира, который как минимум две жертвы уловили сквозь благоухание его одеколона. До этого момента, продолжал лейтенант, подозреваемых было несколько. Когда мы убедились в том, что речь идет о медвежьем жире, об этом доморощенном средстве от облысения, нам стало ясно, что мы ищем недовольного своей лысиной лысого (что за кретинская тавтология! мысленно возмутился профессор, какой же лысый доволен своей лысиной?), а этот человек, господин комиссар, никогда не выходил из дома без парика. Можно сказать, что он пал жертвой собственного кокетства.

Услышав последние слова, Г. Л. Миттер, доктор филологии, почетный член Берлинского общества немецкого языка и Берлинской академии наук, заслуженный профессор Берлинского университета, постоянный автор «Поэтического альманаха» города Геттингена и главный литературный критик газеты «Знаменательное», сделал то, чего никто от него, даже он сам от себя, не ожидал: безутешно разрыдался.

Что ж, господа, мы отлично поработали, подытожил сказанное комиссар.

Мои вам поздравления, господин комиссар, съехидничал лейтенант Глюк-младший.

Назавтра в полдень всех участников Салона Готлибов уведомили лаконичными записками на бежевой почтовой бумаге, что их встречи откладываются на неопределенный срок.

Еще не сбросившими с себя сон глазами, заглатывая поздний завтрак в кафе «Европа», Ханс прочел на третьей странице «Знаменательного» страстную редакционную заметку, заканчивающуюся такими словами:

«…этого сомнительного субъекта, чьи лютеранские взгляды не раз вызывали беспокойство у наших властей, не говоря уже о его возможных контактах с различными анабаптистскими сектами. Да и стиль его давно был не тем, что в первые годы: пусть прежние достижения автора не вызывают сомнений, однако уровень его нынешних литературных трудов, и этого не могли не заметить наши взыскательные читатели, явно понизился. По этой и другим причинам наша газета, а теперь еще и в свете открывшихся отвратительных обстоятельств (о которых мы можем говорить без утайки), уже долгое время рассматривала возможность заменить вышеупомянутого автора в наших воскресных выпусках, имея своей благородной, как нам кажется, целью дать дорогу молодым, новаторским голосам, которых наша публика безусловно достойна и которыми редакция газеты всегда стремилась ее обеспечить. Всплывшие вчера омерзительные факты стали решающей точкой для этой неизбежной замены: как сказал мудрец, бывают случаи, когда судьба негодяя начертана и изменить ее нельзя. Мы, профессионалы пера и отцы семейств, всей душой приветствуем этот стремительный арест. Ничего иного мы и не требовали, выступая с нашей трибуны как активно, так и пассивно. Что ж! теперь наш долг повелевает нам задать себе вопрос: до конца ли, полностью ли раскрыто данное преступление? действительно ли презренный уголовник орудовал один? гарантируют ли нам, что только он виновен во всех и в каждом нападении? Или речь идет об официальной версии властей, стремящихся успокоить своих сограждан? Вопрос представляется нам не праздным, и от его полного разрешения зависит безопасность наших близких. Мы уверены, что в настоящий момент здравый смысл подсказывает подобные сомнения и нашим читателям. Однако все это мы детально обсудим в нашем завтрашнем выпуске».

Ноябрьские дни выстывали, шарманщик горел. В середине месяца доктор Мюллер вынужден был признать, что состояние пациента ухудшилось: его бронхи постепенно слипались, потоотделение нарастало, и в последние дни он несколько раз впадал в беспамятство. Иной раз, придя в себя, он произносил три-четыре связные фразы и снова закрывал глаза, чтобы погрузиться в прерывистый сон. Доктор Мюллер продолжал прописывать слабительное, втирания, отвары, компрессы и клизмы. Но делал это уже не столь уверенно (или Хансу так показалось), как будто наугад перебирал список химических элементов. Вера столь же могущественна, друг мой, как любое лекарство, заметил доктор во время одного из своих последних визитов. Вы полагаете, доктор? сказал Ханс, пытаясь протащить ночной горшок между исхудавших ног старика. У меня нет ни малейших сомнений, ответил Мюллер, наука начинается с человеческого духа. Имейте терпение и веру, и, возможно, ваш друг еще поправится. А если и дальше будет только хуже? воскликнул Ханс. Доктор Мюллер улыбнулся, пожал плечами и сложил стетоскоп.

Веки старика дрогнули, как две гусеницы. Собрались гармошкой, вспухли, расклеили липкие края и обнажили два глазных яблока, плававших в сочащейся влаге. Глаза пошарили вокруг, скрылись за веками и, наконец, медленно поймали фокус. Франц взмахом языка освежил шарманщику лоб. Где-то далеко позади собаки, откуда-то из глубины, ему помахал рукой Ханс. Затем Ханс нагнулся, преодолел разделявшую их стоячую воду бликов и теней и заговорил старику в ухо. Сейчас придет доктор, прошептал он. Какая жалость, закашлялся старик, а я как раз собрался за покупками. После этого он снова замолчал и лежал, неподвижно глядя в потолок.

Ханс разглядывал его, не смея к нему прикоснуться, дышал вместе с ним, сопровождал каждый вдох и выдох его легких, наблюдал, как он исторгает и втягивает в себя жизнь, неуверенно замирая в промежутках. Ханс опустился на колени, бережно взял старика за плечи и сказал: «Только не уходите».

Шарманщик снова разлепил веки и медленно, не кашляя, ответил: Ханс, дорогой мой, я не ухожу, наоборот, скоро я буду везде. Взгляни на поля. Взгляни на листья берез.

И, сказав это, впал в долгий, но не надрывный приступ заливистого кашля.

Ханс протянул ему платок и обернулся, чтобы взглянуть на листву. Из глубины пещеры была видна только одна береза с почти голыми ветвями. Он задержал взгляд на этих ветвях, на унылом покачивании листьев.

Ханс, окликнул его старик. Что, отозвался тот. Хочу попросить тебя об одном одолжении, сказал больной. Я вас слушаю, кивнул Ханс. Пожалуйста, кхэ, обращайся ко мне на «ты», сказал шарманщик. Как? не понял Ханс. Это все, ответил старик, только это, кхэ: говори мне «ты». Тсс! не надо много разговаривать, прошептал Ханс, не разговаривай так много, имей терпение, скоро тебе будет лучше. Да, вздохнул старик, как и этой березе.

Где-то у реки засвистел ветер. Ветви сосен превратились в погремушки. У шарманщика в легких тоже хрустел воздух, поднимался по стволу, разветвлялся. Сосны распарывали иглами туман. Грудь старика карабкалась по их ветвям.

Преодолевая стыд, а может быть, пытаясь оставаться с ним столько, сколько сумеет, Ханс поддался любопытству. Это как-то чувствуется? прошептал он шарманщику в ухо. Казалось, что вопрос старику понравился. Чувствуется, сказал старик, оно пахнет, оно к тебе прикасается. Но особенно, кхэ, оно слышится. Ты входишь в него постепенно, как будто с кем-то чем-то меняешься. Но все очень медленно, кхэ, очень медленно, оно узнаваемо, понимаешь? оно приближается, и ты его слышишь, как будто снаружи замирает, кхэ… какой-то мрачный аккорд, и в нем есть ноты пронзительные, и ноты печальные, они все между собой в ладу, одни взмывают, другие опадают, кхэ, взмывают, опадают, разве ты не слышишь? не слышишь? не…?

Доктор Мюллер дважды прочистил горло. Ханс испуганно обернулся, вместо приветствия Мюллер снял шляпу. Я уж думал, что вы не придете, воскликнул Ханс, скорее умоляюще, чем укоризненно. К несчастью, ответил доктор, приходится навещать слишком много больных. Ханс промолчал и отодвинулся от постели больного. Доктор Мюллер встал на колени возле тюфяка, прослушал грудную клетку старика, измерил ему температуру, вложил в рот пилюлю. У него довольно сильный жар, сообщил Мюллер, но, похоже, ему лучше. Доктор, возразил Ханс, он потеет и дрожит! как ему может быть лучше? Сударь, возразил доктор Мюллер, вставая на ноги, я в своей жизни видел многих людей, проходивших через этот кризис, и я вас уверяю, что редко встречал кого-то, кто бы так мало страдал. Вот, смотрите. Пощупайте его запястье. Пульс у него спокойный, удивительно спокойный для такого скверного дыхания: кажется, он засыпает, смотрите, а? ну да! он уснул. Что ж, это самое лучшее, что он мог бы сделать. Ему требуется покой, полный покой. А теперь расслабьтесь, сударь, я дал ему снотворное. Отдохните вы тоже.

Прошла долгая неделя, наполненная слякотными часами. Здоровье обладает одним скользким свойством: его стремительное истощение неуловимо. В то время как болезнь, наоборот, сдерживает, останавливает время, которое сама же парадоксальным образом истребляет. Немощь наваливалась, расползалась по телу больного, втирала в него новые тени. Его конечности усохли. Кости обтягивала лишь прозрачная пленка. Когда жар доходил до своего апогея, руки его тряслись вдвое лихорадочней, выбрасывая в воздух зашифрованные узоры. Тем не менее казалось, что старик угасает с какой-то кроткой естественностью. Когда его не изматывали обмороки и тошнота, он даже мог приподняться на грязном тюфяке и пристально вглядывался во что-то скрытое в сосновой роще и еще дальше, за ее пределом. Тогда Франц, покидавший свой пост у постели хозяина только для того, чтобы поискать пропитание и справить среди деревьев нужду, тоже навострял треугольные уши и сосредотачивал взгляд. Слушаешь, Франц? поощрял его шарманщик, слышишь ветер?

Ханс приходил в пещеру каждый полдень. Он приносил шарманщику обед, следил за тем, чтобы больной достаточно пил, и оставался с ним до сумерек. В зависимости от того, был ли шарманщик в силах, они разговаривали или молчали. Старик много спал и почти не жаловался. Казалось, что Хансу было гораздо страшнее, чем самому больному. Франц тоже нервничал: он напрягался, выпускал из пасти облачка пара и как-то раз даже попытался укусить Ламберга, когда тот вошел в пещеру. Однажды Ханс задремал возле старика и очнулся, дрожа перед погасшим костром. Он снова раздул огонь и в темноте отправился к себе привычной дорогой через мост, так часто хоженой за этот год. Но если раньше прогулки по невидимым лугам казались ему таинственными и навевали легкую эйфорию, свойственную человеку, который добровольно решился на риск, то теперь они были долгими, утомительными и безрассудными. Едва переступив порог своей комнаты, он укутывался во все, во что мог, падал на кровать и спал несколько часов кряду. Утром с трудом разлеплял глаза. Обтирался холодной водой, пил три чашки черного кофе кряду, писал письмо Софи и садился за перевод. Большую часть времени он сидел, уткнувшись в работу и шевеля губами над какой-то книгой, написанной на враждебном, непостижимом, тарабарском языке.

Как-то раз он вышел из дому с опозданием. Увидев, что свободных экипажей нет, и оценив стоявшую на Рыночной площади очередь, он решился идти пешком. Но вместо того чтобы выбрать привычную Речную дорогу, свернул на боковую тропинку, ведущую напрямик к сосновой роще и пещере. В путь он отправился с совершенно пустой головой. Холодные дожди размыли землю. Ветер, вялый, как прохудившийся мешок, то и дело менял направление. Вдалеке то появлялись, то исчезали исчирканные бороздами пшеничные поля. Блеклый свет сужал контуры пейзажа. Такой денек (подумал Ханс) хорош для художников, но не для пешеходов. Он решил оценить, далеко ли еще до рощи, и тут понял, что заблудился.

Сориентироваться снова ему удалось лишь тогда, когда впереди, уже очень близко, замаячило пшеничное поле. Ханс направился к нему, чтобы окончательно убедиться в том, где находится. Вереница склонившихся к земле крестьян двигалась параллельно горизонту. Подойдя поближе, Ханс обратил внимание на сутулый силуэт одного старого батрака. Остановившись, он присмотрелся к нему внимательней.

Батрак по ту сторону изгороди поднял голову и попытался угадать, какого рожна пялится в их сторону этот патлатый тип. На секунду ему показалось (но он убедил себя в ошибке), что тот смотрит именно на него. Батрак сплюнул (иным просто позавидуешь: видать, барчуку делать больше нечего) и снова нагнулся к земле. (Нужно было поторапливаться. Без дураков. Десятник помещика Руменигге примчался и брызгал слюной от ярости. Орал, что они отстают на два дня. Что время для бороздования упущено. Что некоторые борозды кривые, как змеи. И что с завтрашнего дня он урежет им плату вдвое, если они не наверстают упущенное. Пожалуй, десятник прав, но, если бы они бороздовали быстрее, получилось бы только хуже. Посеешь как попало, узел стебля окажется недостаточно глубоко. Давно, что ли, сам не сеял? Вот и получается: если будем нестись как угорелые, засеем паршиво. Не будем нестись как угорелые, нам ни шиша не заплатят. Так нынче ставится вопрос. Тех, кто не работает в хорошем темпе, больше вообще не нанимают, особенно таких стариков, как Рейхардт. Интересно, что же все-таки разглядывает этот волосатый кретин?) Он снова поднял мешок, прижал его к левому боку, погрузил руку в семена и метнул еще одну пригоршню, стараясь очертить запястьем полную дугу (и как, черт подери, можно делать это быстро, если ветер меняется каждую секунду и нет никакой возможности раскидать зерно равномерно?).

Ханс отошел от изгороди, не отрывая глаз от цепочки батраков, которые продвигались вперед, расчесывая борозды короткими и длинными мотыгами. Интересно, как будет «мотыга» на тех языках, которые он вроде бы знал? И почему в последнее время он так плохо переводит?

Ханс вернулся на тропинку и прибавил шагу, перебирая в голове лекарства, которые должен принести шарманщику. Теперь, когда старик угасал, Ханс наконец-то понял, какими призрачными были его путешествие, его любовь, его существование в этом городе, его убежденность в каких-то вещах. Теперь он знал или признавался себе в том, что заботился о друге не столько из преданности, сколько ради себя: чтобы не менять в очередной раз свою судьбу, чтобы продолжать цепляться за Вандернбург, за Софи, за те веселые вечера, которые он провел в пещере, чтобы отдалить тот день, когда ему придется уехать, как уезжал он всегда и отовсюду, из любого города, из любой страны, встречавшейся на его пути.

Недалеко от моста под бесцветными тучами пронеслась стая ворон и расселась на ветвях, ожидая того момента, когда зерно останется без присмотра. Вдруг одна из них упала вниз так отвесно, словно с ветки швырнули камень. Несколько других ворон с заполошным карканьем ринулись за ней следом. Сквозь мельтешение клювов Ханс разглядел растерзанное брюхо овцы, ее фиолетовые кишки и рой жужжащих мух.

Когда он склонился над шарманщиком, тот открыл глаза и постарался улыбнуться. Ты много ходил, сказал он, сдерживая кашель, где ты был? Как ты догадался? удивился Ханс, ты что, ясновидящий? Не говори глупостей, ответил старик, у тебя на ботинках грязь, комья грязи. Ах да! улыбнулся Ханс, я хотел срезать путь и потерял дорогу. Открою тебе один секрет, сказал шарманщик, кхэ, слушай! знаешь, что нужно делать, чтобы не теряться в Вандернбурге? Нужно всегда выбирать самый длинный путь.

Ханс услышал, как кто-то расседлывает лошадь, и выглянул наружу. Воздух стал жестче, солнце покидало мир вещей. Я так и знал, что ты здесь, сказал Альваро, обнимая друга. От его рубашки пахнуло конской гривой и женскими духами. Как поживаешь? спросил Альваро (Ханс пожал плечами), что издательство? (от меня не в восторге, ответил Ханс, я уже все сроки нарушил), а Софи? (это я и сам хотел бы знать, вздохнул Ханс). Шарманщик вскрикнул, и они вернулись в пещеру. Старик спал и во сне говорил сам с собой. Часто он бредит? спросил Альваро. Бывает, ответил Ханс, протирая больному лицо, это зависит от температуры, последние дни она у него очень высокая. Вчера он так бредил, словно был уже не здесь. Думаю, сейчас ему немного лучше.

Убедившись, что хозяин под присмотром, Франц отправился на поиски еды. В глаза ему хлынуло небо. Горизонт куда-то стремительно бежал. Солнечный свет распугивал тучи, словно наводящий панику факел.

Жар накатывал и опадал, разгорался и остывал, взбирался шарманщику на лоб и немного отступал, давая ему передышку. Ханс спал по четыре часа, и попросил в издательстве недельный отпуск.

Эй, Ханс, прохрипел старик. Да! обернулся Ханс, я вижу, ты бодрствуешь? Я всегда бодрствую, ответил тот, кхэ, особенно когда сплю. Ханс не понял, бредит старик или говорит серьезно. Эй, а знаешь, что мне снилось? сказал шарманщик, что-то совершенно несусветное, кхэ, я знаю, я всегда так говорю, но на этот раз было что-то особенное, интересно, что ты на это скажешь? человек с двумя спинами! кхэ, мне приснился человек с двумя спинами. Ханс смотрел на старика с удивлением и страхом. Он попытался представить себе подобное существо и вздрогнул. Человеку с двумя спинами пришлось бы жить, глядя в разные стороны, расходясь в разные стороны или одновременно приходя и уходя в любую из сторон.

Эй, кхэ, скажи, снова заговорил шарманщик, ты веришь в то, что сны не лгут? Кто знает, ответил Ханс, стараясь не думать о человеке с двумя спинами, Новалис говорил, что сны возникают между душой и телом в тот момент, когда душа и тело химически связаны (аха! сказал старик, кхэ, и это значит, что они не лгут?), ну, в определенном смысле — да (я так и думал, кивнул старик, закрывая глаза).

Эй, кхэ, Ханс, прохрипел он снова, открывая глаза, ты еще здесь? (здесь, здесь, ответил тот, протирая больному лоб влажным платком), мне скучно, Ханс, уже целую вечность, кхэ, сколько же? я не играю на шарманке, а когда, кхэ, я на ней не играю, мне становится скучно, и ей тоже (Ханс посмотрел в глубину пещеры и не смог удержаться от дрожи при виде темной массы накрытого одеялом инструмента), об этом я больше всего сожалею, у нас с Францем нет больше музыки, кхэ, и долгими часами мы слушаем только ветер.

Кхэ, Ханс, эй, Ханс, снова проснулся старик, расскажи мне что-нибудь! (но что? спросил Ханс), что хочешь, что в голову придет, ты всегда что-нибудь рассказываешь (даже не знаю, замешкался Ханс, ты меня застал… застал врасплох, дай подумать, что же? ничего не приходит на ум, а! вот), кхэ, я знал! (расскажу тебе еще кое- что о Новалисе, о котором говорил тебе раньше, помнишь?), кхэ, конечно, я же умирающий, а не маразматик (ты не умирающий), будет тебе! конечно, умирающий, но ты продолжай (хорошо, так вот, я вспомнил другое его высказывание на твою любимую тему), о шарманках, кхэ? (нет-нет! о снах), а! отлично (нечто в том роде, что, пока мы спим, тело переваривает все увиденное душой, иными словами, что сон — это процесс переваривания впечатлений души, понимаешь? эй, шарманщик, ты не спишь?), нет, кхэ, нет, я думаю.

Ханс, послушай (ты проснулся? хочешь пить?), да, спасибо, кхэ, но скажи мне, кхэ, правильно ли я понимаю: когда тело переварило все, что проглотила душа, кхэ, когда у него уже не остается снов, чтобы их переваривать, тогда мы вдруг просыпаемся голодными?

Кхэ, Ханс! э (да?), я (хочешь пить? хочешь еще воды?), нет, спасибо, пить нет, кхэ, я боюсь (боишься смерти?), нет, смерти — нет, она наступает и все, кхэ, это всего лишь миг, не знаю, больно ли будет, кхэ, но телесная боль мне знакома, понимаешь? я за шарманку боюсь, Ханс, за мою шарманку, кхэ, кхэ, кто станет на ней играть? иди, подойди сюда (говори, я здесь!), я хотел тебя кое о чем попросить (все, что хочешь), кхэ, я хочу, чтобы ты узнал, как звучит слово «шарманка» на всех языках, на которых ты сумеешь его отыскать; я хочу, чтобы ты прочитал мне эти слова, кхэ, хочу их услышать, сделаешь это для меня? а? Ханс! окажешь мне такую услугу?

Дни истекали светом, как треснувший кувшин молоком. Выпал первый снег и облепил ветви деревьев. Ледяной воздух калечил поля. Старик теперь не кашлял, нечто более глубокое рвалось наружу из его грудной клетки. Чтобы расслышать его слова, приходилось наклоняться очень близко. Он издавал звуки без вибрации, безнадежно растрачивая воздух. Он скорее хрипел, чем говорил. Увидев Ханса, шарманщик попытался приподнять голову. Они с тобой? прошептал он, ты принес мне слова? Ханс отодвинул в сторону затхлый ком простыней, соломы и шерсти. Сел на тюфяк. Взял бесплотную руку старика и вынул из кармана лист бумаги.

Как ты знаешь, кроме Leierkasten, сказал он, мы называем ее Drehorgel (мне это название никогда не нравилось, прошептал шарманщик, я предпочитаю Leierkasten, так я ее всегда называл), ну тогда с чего начнем? хорошо, смотри, например, на итальянском она называется organetto di Barberie (правда же, сказал шарманщик, в этом слове есть юмор? такое праздничное словцо!) и на французском оно звучит похоже, вот так: orgue de Barberie (уж эти мне французы! засмеялся, прислушиваясь к выговору Ханса, шарманщик), на голландском ее называют по-разному: есть название, похожее на то, которое тебе не нравится, не буду его повторять, но есть и другое, очень простое: straatorgen (звучит отлично, ничего не скажешь, одобрил шарманщик, как говорится, ни добавить ни убавить, а, кстати, ты знаешь, что шарманка родилась именно там, в Голландии?), нет, не знал, я думал, это мы ее придумали, ну что у нас еще? по-датски lirekasse (хорошо, отлично, похоже, что они слегка скопировали нас, правда?), может быть, а может, мы скопировали их (нет, это исключено, исключено, немецкие шарманки старше), ну хорошо, тогда читаю дальше, э-э, на шведском она называется positive (чудесно, чудесно), норвежцы именуют ее fatorgan (такое название подошло бы инструменту покрупнее), португальцы — realejo (странно, но красиво), а вот на польском шарманка называется katarynka (великолепно! в этом слове звенят бубенцы!), ну а в английском шарманка имеет множество названий, в зависимости от размера инструмента и от его предназначения (этого следовало ожидать: ведь они такие практичные, эти англичане), ну например, они называют ее barrel organ (аха!), а есть еще fair organ (так!), а еще есть другое, street organ (хорошо, хорошо), но мое любимое hurdygurdy (о да! звучит совсем по-детски!).

Когда Ханс закончил список, шарманщик задумался. Красиво, кивнул он с улыбкой, смазавшей его черты, очень красиво, спасибо, теперь мне намного лучше. Казалось, что от мимолетного облегчения его лицо немного разгладилось. Но почти сразу его снова свело судорогой.

Он уже не кашляет, сказал Ханс, это хорошо? Я бы сказал, ответил доктор Мюллер, что это неизбежно.

Долгими часами шарманщик остекленевшим взглядом смотрел в потолок, а в промежутках между рваным сном стонал. Казалось, ему больно дышать, словно вместо воздуха он втягивает в себя какую-то липкую бурду. Напора его голоса едва хватало на то, чтобы слова пробились сквозь бороду. Трудно было помочь ему сходить по нужде. Вымыть хотя бы половину его тела было уже подвигом. Он весь засалился, волосы слиплись в волокнистую массу, кожу изъели клопы. Он был отвратителен и красив в совершенно особом смысле, он был достоин всяческой любви.

Прихватив на постоялом дворе одеяла и постель, Ханс уже несколько ночей провел в пещере: он решил пробыть здесь до конца. Каждый день приезжал Альваро и привозил им корзинку еды. Однажды Ханс попросил его прихватить томик Новалиса. Мне нужно с ним подискутировать, объяснил он. Когда приятель привез книгу, Ханс встревожился: это был не тот экземпляр, который он оставил на письменном столе и о котором упомянул в своей просьбе, а тот (по крайней мере, так ему показалось), что лежал в сундуке. Альваро нашел ключ от сундука? Задержался ли он, чтобы разглядеть остальное? Что еще он успел увидеть? Ханс посмотрел другу в глаза. Но прочесть в них ничего не смог. Спрашивать он тоже не стал.

Ближе к вечеру Ханс почувствовал, что на фоне пелены мокрого снега веки его слипаются. Немного позже он проснулся в полной темноте от звука ломающейся ветки. Снег уже не падал. Ханс раздул огонь, обернулся к старику и понял природу услышанного звука. Это была не сломанная ветка, это были легкие. Шарманщик стонал с вытянутым от напряжения лицом. Холодный воздух врывался в пещеру, но еле заметно выходил у старика изо рта. Что с тобой? подошел к нему Ханс, что? Ничего, ответил шарманщик, уже ничего, это как будто кто-то другой уходит.

Шарманщик? позвал Ханс, ты здесь? Сам не знаю, ответил тот. Как я испугался, воскликнул Ханс, я подумал, что… Скоро, уже скоро, простонал шарманщик. Послушай, склонился к нему Ханс, я хотел задать тебе один вопрос, вернее, не хотел, а должен, прости меня, но где бы ты хотел быть похоронен? Я? прошептал старик, нигде, спасибо, оставь меня здесь. Как здесь? не понял Ханс, где здесь? Здесь, где угодно, на земле. Как это на земле! запротестовал Ханс, хотя бы достойные похороны!.. Спасибо, не надо, сказал старик, если ты оставишь меня на земле, то мое тело съедят вороны и звери, а если ты меня зароешь, то его съедят черви и муравьи, так какая разница?

Эй, Ханс, эй, прошептал шарманщик, ты спишь? Нет-нет, зевнул Ханс, ты что-то хотел? Ничего, ответил старик, хотел только тебя попросить: когда это произойдет, приберись немного в пещере.

Весь день шарманщик ничего не говорил. Не шевелился на своем ложе. Не стонал. Был неподвижен, но в сознании. Черты его лица казались нарисованными острым углем. На нем читались боль и вялость человека, который не хочет знать того, что знает. Сидя рядом с ним в темноте, Ханс чувствовал, что это ожидание и есть максимальное одиночество и в то же время его главный спутник.

Вдруг шарманщик начал тихо говорить какие-то слова. Ханс смотрел на него в страхе. Утром он предложил привести священника, но старик отказался. Сам не зная, что ему делать, Ханс поцеловал старика в грязную бороду. Спросил, хочет ли он соблюсти какой-нибудь ритуал. Шарманщик разомкнул деревянные губы, взял Ханса за запястье и прошелестел: Это и есть ритуал.

Подошел Франц, лизнул пальцы хозяина. Ханс инстинктивно обернулся ко входу, заведомо зная, что никто не придет: Альваро свою корзинку уже привез, Ламберг на фабрике, о визите доктора Мюллера он не договаривался. Ханса поразила суровая простота этой минуты. Они вдвоем, одни, и больше ничего не будет. Даже великой фразы. Во время болезни у шарманщика было много мудрых слов, но сейчас, перед концом, он молчал. Он лишь смотрел на Ханса, слабо улыбался и не отпускал его руку, как ребенок, собирающийся с духом для прыжка. Не в силах выносить это молчание, Ханс спросил: Хочешь воды? вина? чего тебе хочется? Шарманщик еле заметно качнул головой и сказал: Мне хочется дышать. Потом закрыл глаза, вдохнул, и все.

Ханс продолжал смотреть на него, не веря очевидному. Он пока не плакал. Некоторое время он просидел в позе человека, раздавившего в руке фужер и не решавшегося разжать пальцы. Затем медленно встал, с трудом концентрируясь на каждом движении. Он старался не смотреть на тюфяк, чтобы не потерять голову, пока не выполнит обещанное. Обойдя всю пещеру, он разложил по местам домашнюю утварь, упаковал инструменты, подобрал упавшие мелочи. Когда он подошел к шарманке, ноги его подкосились. Он потоптался на месте и отошел. Затем вернулся и сдернул с нее одеяло. На крышке инструмента лежал придавленный камнем обрывок бумаги. Кривыми каракулями на нем было нацарапано: «Ханс».

Стоя у входа в пещеру, лаял Франц. Ветер набирал силу.

V. Ветер полезен

Дождливая морось подтапливала снежный покров, впервые по-настоящему укутавший Вандернбург. Хлипкая жижа не столько помыла улицы, сколько добавила грязи: почва на дорогах превратилась в кашу, образовав на бордюрах потеки, между брусчаткой плескалась кофейная бурда. Утренний свет разгорался с таким трудом, как будто его тащили наверх чьи-то неуклюжие руки. Печной дым чернил тучи. Сновавшие по улицам тени заметно раздобрели от теплой одежды.

Ханс остановился посреди Рыночной площади. Взгляд его снова скользнул в тот угол, где обычно останавливался шарманщик. Какая неприметная, какая безмерная образовалась там пустота! Ханс попробовал посмотреть на площадь глазами шарманщика, посмотреть так, как только старик умел на нее смотреть. Он нашел ее простой и уродливой. Спрятав руки в карманы и опустив голову, он побрел дальше.

Хотя часть просроченной работы удалось наверстать, его не покидало ощущение, что работать он стал хуже. Запершись в комнате на целый день, он поглощал страницу за страницей, рылся в словарях, добивался прежней производительности, но делал это без всякого интереса. В часы досуга, если не считать встреч с Альваро, занять себя было нечем. Увидеться с Софи не представлялось возможным: господин Готлиб не сводил с нее глаз и запретил ей выходить из дома до самой свадьбы. Она могла позволить себе лишь прогулки с Руди, всегда в экипаже, всегда от двери до двери. У них оставались только письма. Эльза помогала им, хоть и неохотно, но со своей обычной преданностью. Каждый раз, выйдя из дому по какому-нибудь поручению, она оставляла или забирала записку на конторке постоялого двора и сразу же исчезала в конце улицы.

Пространные, пылкие письма Софи заставляли Ханса страдать и разрываться между желанием быть рядом с их отправительницей и отчаянием, что не может представить себе ее лицо. Лицо Софи, понемногу стиравшееся из памяти, словно вновь теперь незнакомое. Перед мысленным взором Ханса мелькали его отдельные черты, смутные контуры, фрагменты улыбок, но не сливались в общий портрет. Зато он отчетливо помнил протянутые к нему руки. Руки и голос. Этот голос он слышал, когда читал ее письма. Этот голос говорил с ним обо всем, кроме неизбежного.

Что касалось Софи, то скупые, тоскливые письма Ханса вызывали у нее недоумение. Он по-прежнему исправно писал, не скрывал своей страсти, готовности терпеть. Но за всеми прекрасными словами, которые он ей говорил, сквозило прощание, как будто он уже смирился с тем, что никогда ее не увидит, как будто каждое его письмо было преамбулой к отъезду. Но говорил ли он ей то, что говорил, потому что знал, что уезжает? Или наоборот, говорил ей все это потому, что все-таки решил остаться? Если же решил уехать, то чего же он ждал? почему до сих пор в городе? Но такие вопросы не годятся для писем. Точнее, на такие вопросы нельзя получить настоящий ответ, не глядя в глаза друг другу. А она? чего ждала она? Это, собственно, и был самый трудный вопрос. Насколько она понимала, ждать ей было нечего. Но в те редкие минуты, когда бывала откровенна сама с собой, она догадывалась, что за этим, несвойственным ей, смирением, за этой, уже ставшей привычной, печалью, возможно, таится отголосок надежды.

В возвратно-поступательном потоке писем они не ограничивались признаниями и не скрывали растревоженных чувств. Они даже письменно занимались любовью. И проделывали это настолько литературно, насколько могли. Иногда Ханс просыпался утром от лиловой записки такого содержания: «Лижу его. Открой глаза». Или: «Я сверху. С добрым утром». Все еще заспанный, он отвечал: «Три пальца внутрь. Так и быть». Или: «Перепачкал тебя, извини за юбку». Потом мастурбировал и спускался завтракать.

Опустив голову, держа руки в карманах, Ханс перешел площадь. Когда его терзали сомнения, единственным способом успокоиться была ходьба. Движение имело способность утешать его ощущением, что все позади. Но раз так, значит, настал час возобновить свой путь? Это его судьба? Или бегство? Кто свободнее: тот, кто согласился признать поражение, или тот, кто упрямо остается, чтобы быть побежденным? Возле барочного фонтана шляпа Ханса отлетела на несколько метров. Флюгер на Ветряной башне растерянно скрипел. Птицы кружили вокруг башни, как минуты.

Лиза то и дело закрывала глаза, морщила нос, дышала ртом. Зловоние смешалось с накатившей волной хлора и натрия. Она истратила два ведра воды, вычистила нужники, снова ополоснула. Едва закрыв за собой дверь, Лиза разом выдохнула весь воздух и наподдала ногой ведра. Когда она неохотно нагнулась за ними, одно порезало ей руку острым краем. Лиза вскрикнула и чуть было не сунула костяшки пальцев в рот, но, выругавшись, вовремя остановилась. У колодца она отмыла руки. Размазывая мыло, Лиза не спускала с них брезгливого взгляда: такие руки, с метками реки на запястьях, с воспаленными суставами, поломанными ногтями и ободранными пальцами, не могли понравиться такому человеку, как Ханс. Такому человеку, как Ханс, думала Лиза, нравятся всякие дуры с пальчиками принцесс вроде этой барышни Готлиб, наверняка не умевшей ведра из колодца достать, не говоря уж о том, чтоб его донести. Барышни Готлиб, пыжившейся изобразить лицемерную улыбку всякий раз, когда они встречались на лестнице. Барышни Готлиб, которая без всех этих купленных папенькой нарядов и сооруженных служанками причесок была ничем не лучше Лизы. Барышни Готлиб, уже столько времени, кстати! не посещавшей Ханса! Они мало виделись и часто друг другу писали. Ну что ж, решила Лиза, вытирая руки, это хороший признак.

Лиза вошла в квартиру, чтобы отложить накрахмаленное белье. Убедившись, что Томаса нет дома, она уделила несколько минут, чтобы умыться и причесаться. По коридору Лиза шла, уже что-то мурлыча себе под нос. В гостиной, в печи, трещали дрова и дымился котел. Господин Цайт дремал за стойкой. Лиза заглянула в кухню. Мать помешивала суп и нарезала сало, дожидаясь, пока обжарится картошка. Ты все погладила? не оборачиваясь, спросила госпожа Цайт. Лиза всегда удивлялась, как удается матери даже спиной улавливать ее присутствие. Да, матушка, ответила она, все. А нужники? спросила госпожа Цайт. Тоже, вздохнула Лиза. Хорошо, сказала госпожа Цайт, налей в них масло[167]. Простите, матушка, перебила ее Лиза, эти тушеные овощи — на сегодня? Да, сказала госпожа Цайт, а что? Господин Ханс, невозмутимо объяснила Лиза, снимая с крючка черпак, просил принести ему обед, остальное вы мне доскажете потом, я только отнесу ему эти две тарелки и кусок хлеба и сразу вернусь.

Лиза поставила поднос на пол. Постучала в дверь и, по своему обыкновению, вошла, не дожидаясь ответа. В комнате стоял запах тревоги. Лиза, обладавшая невероятно острым нюхом, была убеждена, что, когда человека что-то беспокоит, он нездорово дышит и заражает своим дыханием воздух. Угли в печи почти догорели. На стуле небрежно валялась мятая одежда Ханса. Половина нечесаной головы, склонившейся над пюпитром, виднелась между стопками книг. Слабый свет из окна едва освещал бумажные лабиринты, среди которых стояли незажженные канделябры и лампа.

Я принесла обед, нараспев объявила Лиза. Отлично, спасибо, буркнул Ханс. Я открою ставни пошире? предложила она. Как хочешь, ответил он. Лиза уперлась руками в бока и оглядела его нетерпеливым взглядом. Вид у тебя усталый, сказала она. Да, я устал, ответил Ханс, не поднимая глаз от тарелки. Ты злишься? предприняла она новую попытку. Я? удивился он и поднял голову, на кого? на тебя? Лиза обреченно кивнула. Ханс отодвинул тарелку, встал и подошел к ней. Девочка моя, сказал он, беря ее лицо в ладони, как я могу на тебя злиться? Вот теперь, наконец-то! он ей улыбнулся. Лиза моргнула и сосредоточилась на горячих ладонях Ханса, на кончиках его пальцев, на их мягкой силе. Вот такой, именно такой и должна быть жизнь! всегда! Каким наслаждением, подумала она, было бы сейчас упасть в обморок. Она чувствовала, как кровь отливает от головы к груди, животу, ногам. Ей даже показалось, что губы Ханса немного приблизились, не сильно, совсем чуть-чуть! к ее губам. Лиза! загремел из-под лестницы голосище госпожи Цайт, Лиза! масло! Ханс отдернул руки и отступил назад. Лиза не двигалась. Ее лицо исказила гримаса ненависти. Иду! крикнула она, выходя из комнаты.

Вечером на постоялый двор забежал Альваро, заставил Ханса одеться и выйти с ним на улицу. Ханс безропотно позволил отвести себя на Гончарную. Оживление, царившее в «Развеселой таверне», причиняло ему боль: весь белый свет смеялся, пьянел и втихаря развлекал себя рукоблудием. На свисавших с потолка железных кольцах свечи горели через одну: в такое время лучше было не выставлять все забавы публики напоказ. Ханс глядел в пивную кружку, как в калейдоскоп. Ты сегодня не пьешь? удивился Альваро. Пью, пью, пробормотал Ханс и одним глотком влил в себя половину. Безуспешно опробовав две-три темы, Альваро потрепал друга по плечу. Сколько ты ее не видел? спросил он. Ханс вздохнул и мысленно подсчитал: Две с половиной недели, почти три. Желая расшевелить Ханса, Альваро стукнул по его кружке своей. Успевшему снова отключиться Хансу пришлось отреагировать, чтобы пиво не расплескалось по столу. Золотистый луч заметался в кружке, коснулся краев, но все же уберегся, продолжая дрожать.

Розоватая жидкость выгнулась языком, отразив в себе карусель карбидных ламп, взлетела к краям бокала и бешено выплеснулась на гипюровую скатерть. Двое слуг тут же подскочили, чтобы промокнуть пятно влажными салфетками. Руди удержал бокал, криком прогнал их прочь и приказал закрыть за собой дверь и оставить их в покое.

Не донеся куска до рта, Софи украдкой следила за Руди. В последнее время он повышал голос в ее присутствии чаще, чем за весь предыдущий год. Когда в столовой стало тихо, он воскликнул: Как ты посмела произносить это имя в моем доме? Извини, ответила она, я думала, слуги не знают, о ком идет речь. Слуги знают все! отрезал Руди, они знают все и всегда! Я уже сказала: извини, повторила Софи и отвела глаза в сторону. Но как ты могла?! закричал он, вот что я хочу понять! как ты могла?! Друзья давно меня предупреждали, доносили мне разные сплетни, но я не хотел их слушать! А знаешь почему, Софи? Потому что я верил тебе, верил! Боже мой, какое предательство! Я уж не говорю о скандале! Как можно быть такой неблагодарной? Нет! здесь ничего не говори! Выйдем в сад!

Стуча зубами от садовой сырости, моргая воспаленными глазами и понимая, что отпираться бесполезно, Софи дрожащим голосом признала наконец всю правду. К ее удивлению, вместо того чтобы разбушеваться еще сильней, Руди, выслушав ее, затих. Он погрузился в свои мысли и забегал вокруг кустов, как гончая, обнаружившая свой трофей. Видя, как он мечется, Софи почувствовала к нему жалость. И хоть и проклинала себя, но не могла избавиться от чувства вины. Много раз она давала себе клятву ни при каких обстоятельствах, никогда не сожалеть о содеянном, о решении поступить так, как ей хотелось. И вот теперь все обернулось крахом: она обманула Руди, ее помолвка висит на волоске, Ханс, похоже, собирается уехать, и вдобавок ко всему и вопреки всем своим принципам она пожалела о собственной дерзости. В этот момент снова заговорил Руди. Но как? произнес он умоляющим тоном, как ты могла предпочесть его мне? Растроганная его слабостью, Софи постаралась смягчить свои слова. Дело не в предпочтениях, прошептала она, это другие чувства. Другие? воскликнул он, какие же другие? меня ты ценишь, а его любишь? меня любишь, а его желаешь? объясни мне! говори же! Ты уверен, что хочешь продолжать этот разговор? спросила она, разве не достаточно того, что я тебе уже сказала? Прошу тебя, объясни мне! воскликнул он, я хочу понять, не ты ли у нас такая мастерица разговаривать? так объясни мне! Не видя возможности продолжать не причиняя ему еще большей боли, Софи предпочла отмолчаться. Она знала, что мужская ярость нуждается в оппоненте. И если ей удастся уклониться от противостояния, Руди будет к ней снисходительней.

Через полчаса, когда они все еще были в саду, их роли стали постепенно меняться. Как только тайна раскрылась и обман выплыл наружу, Софи в каком-то смысле стало легче. Теперь, когда все обвинения иссякли, уже Руди ощутил свою беззащитность. Софи много месяцев ходила по краю обрыва и, как и следовало ожидать, в конце концов с него сорвалась. Зато теперь могла смотреть на Руди без притворства. И неожиданно заметила, что в ее откровениях неверной женщины было больше силы, чем в озлобленном возмущении ее жениха. От упреков он перешел к растерянности, от растерянности к страданию. Я так этого боялся! стонал он, топая ногами, клянусь тебе, я так этого боялся! Променять меня! На этого хлыща! Но если ты так боялся, ответила Софи в порыве какой-то удивительной для нее самой супружеской спеси, тогда почему ты не вернулся раньше? почему остался на курорте? как ты мог быть так уверен в себе? Руди замер. Он уткнулся взглядом в землю и тихо сказал: Нет. Я не был уверен в себе. Никогда и никого я прежде так не любил. Никогда не верил в себя меньше, чем с тобой. Руди! прошептала она и прикусила губу. В Бадене, продолжал он, я только и делал, что сомневался. Сомневался в себе, в тебе, во всем. Иногда по ночам я плакал, спрашивая себя, не лучше ли внезапно вернуться в Вандернбург. Но старался убедить себя, что должен верить тебе, верить в нас. Что нельзя вести себя, как какой-нибудь ревнивый муж, которого такая женщина… такая женщина, как ты, никогда бы не пожелала себе в мужья. И всякий раз я решал остаться, надеялся, что ты расценишь мое отсутствие не как беспечность, а как самое трудное из всех возможных доказательств моей любви.

Руди сформулировал эти последние фразы с такой ледяной отчетливостью, с какой врач диагностирует собственную болезнь. Софи молчала. Какое-то время оба были заняты тем, что прислушивались к своему молчанию, к синкопированной дроби фонтана. Наконец Руди сказал: И все-таки это доказательство любви не самое трудное. Я все равно тебя люблю. Так же или даже сильнее, чем вначале. Боже мой! Софи Готлиб, посмотри мне в глаза и послушай, что я тебе скажу. Я готов простить тебя, готов все забыть, понимаешь? я тоже сумасшедший, я все еще на это готов. Мы будем вместе все отрицать, мы будем отрицать это до тех пор, пока он не уедет, до тех пор, пока это не забудет весь мир. Что ты мне скажешь? Одно твое слово! ты слышишь? один-единственный знак, и все будет, как прежде! И здесь ничего не было, понимаешь? Ничего. Проси у меня все, что хочешь. Проси!

Не в состоянии вымолвить ни слова, Софи поняла, что никогда не уважала Руди больше, чем сейчас, и никогда не любила его меньше, чем сейчас.

Его веки набухали, как бельевые мешки. На потолочных балках жирела паутина. Неспособные остановиться даже во сне, его измученные глаза продолжали бегать слева направо, вчитываясь в темноту.

Ему снилось, что пол вращается вокруг своей оси, что тело его — это часовой механизм, а кроватью ему служит нечто вроде водяной мельницы. Она двигалась, не продвигаясь вперед, сминала пространство в спирали, описывала круги, орбиты внутри орбит. А в самом центре закручивалась воронка. Чья-то рука махала ему из потока, взывая о помощи. Ханс шел и не шел, земля превратилась в липкую паутину, ноги подгибались, и вдруг у него не стало одной руки.

Он проснулся, словно от падения на спину. Было холодно. Очередное блеклое утро окутало комнату. Кровать показалась ему какой-то странной. Как только он понял, что ноги его лежат на подушке, а голова на месте ног, ему стало ясно, что время пришло. Вскочив с постели одним прыжком, он накинул теплое пальто и сел писать письма.

Эльза выглянула посмотреть, кто пришел, и опрометью бросилась вниз, чтобы опередить Бертольда. Столь ранний визит Лизы ее удивил: обычно Ханс присылал свои записки не раньше завтрака. Эльза спрятала конверт за вырез платья. Погладила Лизу по плечу, угостила анисовой карамелью и закрыла за ней дверь. Лиза брела на рынок, виновато грызя карамельку: до каких же пор она будет принимать сладости, как какая-нибудь малолетка?

Софи заперлась в спальне и прочла письмо. Думать она не могла. Только чувствовала острую боль во всем теле и пустоту в венах. Она яростно прикусила губу. Попыталась отвлечься, глядя в окно. Потом позвала Эльзу и сказала, что им срочно нужен предлог. Что бы там ни было, сегодня они должны выйти из дома.

Моросил дождь. Теперь он моросил постоянно. Казалось невероятным, что всего пару месяцев назад Ханс гулял здесь под ярким солнцем. Он укрылся под какими-то балконами. И стал ждать. Вода капала с его носа, отсчитывая секунды. Он поднял запястье, чтобы ее промокнуть, но в тот же момент заметил далеко впереди своего носа спешившую в мелькании зонтов и экипажей Эльзу. Он хотел помахать ей рукой, но из осторожности передумал. Его обеспокоило, что он нигде не видит Софи. Но тут Эльза подала незаметный знак (слегка вытянула шею и привстала на цыпочки), а затем повернула обратно. Ханс совсем испугался, но Эльза как ни в чем не бывало появилась снова, шагая с высоко поднятой головой, а в нескольких метрах от нее шла Софи и смотрела на него во все глаза. Эльза обернулась, сказала что-то госпоже и осталась стоять на углу улицы Точильщиков. Пока Софи подходила, пряча лицо под зонтом, Ханс чувствовал, как у него все переворачивается в желудке. То же самое чувствовала и Софи, пока приближавшиеся сапоги, сюртук и шарф Ханса становились все больше в размерах.

Хорошо, что ты смогла прийти, сказал Ханс. На то были причины, ответила Софи, сдвигая зонт назад. Они изумленно разглядывали друг друга. Софи показалась Хансу невероятно красивой и немного уставшей, похожей на актрису с чернотой под глазами. Ханс показался ей чересчур худым и довольно симпатичным со своей истекающей водой шевелюрой. Наступила пауза, словно они встретились лишь для того, чтобы разглядывать друг друга. Тогда Софи, привыкшая обороняться, переходя к практической стороне дела, заговорила первой. Эльза, пояснила она, будет ждать на том углу пять минут. Я попросила тебя встретиться именно здесь, потому что это район мастеровитых людей, и мои знакомые сюда не суются. Ханс засмеялся, но тут же стал серьезным. Я написал в издательство, что увольняюсь, сказал он тихо. А как же европейская антология? спросила Софи. Не знаю, ответил Ханс, может, как-нибудь потом. Хорошо бы! прошептала она. Еще я хотел сказать, что поговорил с ними о тебе и отправил им некоторые твои переводы и стихи, и, не делай такого лица! они хотят с тобой познакомиться. Ханс, возмутилась Софи, кто тебе разрешил? сколько раз я тебе? ладно, спасибо, сейчас мне не до этого. Но ты хотя бы подумай, настаивал он. С этим я сама разберусь, сказала она. Ты на меня очень злишься? спросил Ханс. Нисколько, сказала Софи, я понимаю, это твоя жизнь. Теперь мне нужно сконцентрироваться на своей. Но это и твоя жизнь тоже! заметил он, переводить, писать, разве нет? Это, возразила она, всего лишь мои мечты.

Стоя на углу улицы Точильщиков, скрестив руки на груди и качая головой, Эльза сверлила Софи укоризненным взглядом. Софи отмахнулась, показывая, что идет.

Послушай, заторопился Ханс, я не могу здесь оставаться, я должен продолжать свой путь, я должен двигаться, начинать сначала. Знаю, знаю, вздохнула она, куда же ты отправишься? Думаю, в Дессау, ответил он, хотя, как знать! Угу, кивнула она. Послушай, воскликнул он, пожалуйста, послушай! я знаю, ты не можешь, но я хотел бы, чтоб ты уехала со мной. Софи молчала. Глаза у Ханса загорелись. Или все-таки можешь? настаивал он, время еще есть! поедем? С удрученным, но решительным видом Софи сказала: Не кажется ли тебе, что лучше ни за кем не следовать? Ханс пожал плечами. Софи улыбнулась сквозь слезы. Эльза перешла дорогу.

Как удивительны прощания. В них, как и в смерти, есть что-то леденящее, но в то же время они пробуждают яростную жажду жить. Как знать, возможно, расставания и образуют основу той территории или возвращают нас на ту единственную, принадлежащую нам территорию, имя которой «одиночество». Как если бы каждая жизнь должна была время от времени возвращаться в эту зону, переходить некий рубеж и говорить себе: я отсюда родом, я была такая, какая я теперь? Раньше я думала, что любовь придаст мне уверенности. Но наша любовь принесла мне только сомнения. Какая я? Не знаю, никогда не знала. Теперь я осталась наедине с собой (с одной стороны я, с другой — она), и в некотором смысле это стало возможным благодаря нашему общению. Ах, любимый, боюсь, я ничего не объяснила! Надеюсь, ты поймешь меня без слов. Это нечто вроде «здравствуй» внутри «прощай», понимаешь? И конечно, острейшая боль, она прежде всего. Я заморочила тебе голову! (Но зато, может быть, смогу, пока ты разбираешься в этих строчках, ххх хххх хххх украсть у тебя поцелуй.) Ханс, ведь я увижу тебя еще, хотя бы на минуту? Если я смогла сбежать один раз, то смогу и второй. Знаешь, что сказал отец, когда увидел, что я вернулась с…

…для прощаний, как ты говоришь. Думаю, что по большей части жизнь в том и состоит, чтобы встречать событие так, как оно того заслуживает, и расставаться с ним с должной благодарностью. Подозревая, что такого совершенства не удалось достигнуть никому.

Софи, я хотел тебе признаться. Xxxx xxxx xxx xxx Раньше, когда я приезжал на старое место и встречал старых друзей, то дело всегда заканчивалось моим прощанием со всеми. Сейчас я почему-то чувствую, что со мной прощаются другие. Не знаю, хорошо это или плохо. Человек постепенно перестает бояться отбросить свой багаж, а заодно уверенность в своем праве на его содержимое.

Моя любовь (смогу ли я когда-нибудь впредь назвать тебя своей любовью?), конечно, мы увидимся. Хотя бы на несколько минут Как это устроить, мы решим. Я так многое хотел тебе сказать. В этом письма похожи на влюбленность: всегда не хватает времени высказать все, что тебе бы хотелось.

Ты спрашиваешь меня, думаю ли я о старике. Я думаю о нем каждый день. А еще я беспокоюсь (не смейся) за Франца, собаку, ты его помнишь? Не знаю, где он. Я искал его повсюду, но не…

…уверена, что домоседы гораздо больше подвержены ностальгии, чем путешественники. А ты как считаешь? Для тех, кто никуда не ездит, время ползет медленно, оставляя свою метку, след, похожий на след улитки на листке календаря. Неподвижность — это пища для воспоминаний. Ностальгия наваливается на тех, кого мы покидаем, и я знаю, о чем говорю. Ничто не повергает меня в такую задумчивость, как чьи-то проводы и вид уменьшающегося и исчезающего экипажа. А когда я поворачиваю назад, мне всегда кажется, что в этом городе я чужая. Я все время думаю о том, что было бы со мной, если б я пошла тебя провожать, и клянусь тебе, любовь моя, это было бы выше моих сил. Я даже представить себе не могу, какими глазами смотрела бы я вокруг, каким увидела бы все после того, как твой экипаж…

…потому что я тоже не смог бы этого выдержать. И тоже предпочитаю так.

Ты права, путешественники убегают от ностальгии. В пути нет времени для воспоминаний. Глаза наполнены. Мускулы утомлены. И вряд ли хватает сил на что-то еще, кроме движения вперед. Сборы в дорогу не приносят ощущения перемен, скорее они заставляют нас отодвинуть назад прошлое, пока настоящее вбирает в себя все неотложные хлопоты. Время скользит по коже путешественников. (Как поживает твоя кожа? чем она пахнет? какого цвета на тебе чулки?)

Время скользит по ней, именно так. Своей избыточностью долгое путешествие провоцирует нечто вроде амнезии, и человек думает: уже? и это все? а где же во всем этом был я?..

Он был готов к любому варианту. Что его записку не прочтут. Что никто не спустится открыть ему дверь. Что вызовут жандармов. Осыплют его громкой бранью. Вытолкают взашей. Он был готов к любому варианту, кроме этого: господин Готлиб принял его без возражений.

Ханс дал себе слово не уезжать из Вандернбурга, не попрощавшись или хотя бы не попытавшись попрощаться с господином Готлибом. С одной стороны, он чувствовал себя в долгу за то гостеприимство и доброе отношение, которое проявил к нему отец Софи в первое время после его приезда. С другой стороны, уехав как беглец, он тем самым признал бы свою вину, а он не хотел ее признавать. Преодолевая неловкость ситуации, свое возмущение деспотизмом господина Готлиба по отношению к собственной дочери и, возможно, глубоко запрятанный стыд, он отослал письмо с просьбой принять его в том доме, в котором не был уже больше месяца, а затем отправился с последним визитом на Оленью улицу. Однако, очутившись у ворот, лицом к лицу с ласточкой и львом на дверных молотках, он увидел ситуацию несколько в ином свете. Какого черта он здесь делает? зачем подтверждать авторитет пустого места? и в какой мере его визит может быть истолкован как извинения? Как раз в этот момент правая створка ворот поползла внутрь, Бертольд неохотно впустил Ханса во двор и, не дожидаясь гостя, взбежал вверх по лестнице. Хансу пришлось чуть ли не гнаться за ним бегом. В прихожей Бертольд, стараясь не смотреть на Ханса, буркнул, что хозяин ждет в кабинете. Ханс отважился спросить, дома ли госпожа Готлиб. Вышла, ответил Бертольд, поворачиваясь к нему спиной.

Ханс снова ощутил головокружительность этого коридора, его смутно различимого потолка, его леденящей протяженности. Он не удержался и, прежде чем войти в кабинет, заглянул в гостиную, где провел столько пятниц: он увидел расставленную, как в музее, мебель, зачехленные кресла, пустые вазы. Большие окна закрывали плотные портьеры. Часы на стене показывали неправильное время. В круглом зеркале криво отражался погасший камин.

Кабинет пропах табачным дымом, потом и коньяком. Господин Готлиб, не столько скрытый сумраком, сколько слившийся с ним воедино, был больше похож на плоский портрет. Когда он передвинул лампу к центру письменного стола, Ханс заметил на его лице морщины: интересно, сколько ему может быть лет? Приветствия задерживались. Плотная тишина упивалась собой. Ковер дышал пылью. Ханс ожидал первого упрека, гневного жеста, крика. Но хозяин, казалось, смотрел на него без особой враждебности: чем действительно полнились его глаза, чем действительно они сочились, так это тоской. Садитесь, произнес он наконец. Ханс сел напротив кожаного кресла. Господин Готлиб указал ему на коньячную бутылку, Ханс налил себе четверть бокала. Еще! приказал господин Готлиб. Ханс налил еще столько же и поднял бокал, не зная, за что пьет.

Разговор начался, как все важные разговоры, с другой стороны. Они обсудили пугающую новость о профессоре Миттере. Ханс постарался изобразить печаль. Господин Готлиб высказал категорические сомнения и надежду на то, что речь идет о бесчеловечной клевете или даже о полицейской ошибке. Он озвучил свое мнение с таким жаром, что Ханс понял: этот потерпевший фиаско хозяин дома не может вынести мысли о том, что одновременно принимал у себя и насильника, и прелюбодея. Они обсудили волну холодов. Достоинства французского коньяка. Удовольствия езды на санях. И наконец оба умолкли. После этого они перешли к делу.

Сударь, сказал Ханс, я пришел проститься. Знаю, ответил господин Готлиб, дочь говорила мне, что вы уезжаете. Только поэтому я вас и принял. Видите ли, попробовал объяснить Ханс, я понимаю, сколько неприятностей могла причинить вам моя дружба с вашей дочерью (нет-нет, спокойно перебил его господин Готлиб, не кайтесь), поверьте, я к этому не стремился, но когда чувства… когда возникают чувства, иной раз невозможно, а может, и бесчеловечно, предсказывать, в какой мере… Не утруждайте себя, вздохнул господин Готлиб, так уж вышло. И не могу сказать, что я сильно этому удивлен.

Он попытался раскурить трубку. Пересохший, холодный табак сопротивлялся пламени. Господин Готлиб не произнес ни слова и не поднял глаз, пока не добился своего. Только когда дым застлал ему глаза, он снова заговорил. Его усы напоминали вымокшую птицу.

Я этого боялся, продолжал господин Готлиб, боялся с самого начала. С тех пор как увидел вас вдвоем, ее и вас, за разговором. Я увидел неизбежное. Оно уже там присутствовало. И ничего нельзя было сделать. Я смотрел, как вы разговариваете, и это пугало. У Софи светилось лицо. У нее светилось лицо, и меня охватила нежность и боль. Конечно, я боролся до конца. Я боролся, черт возьми. Как всякий разумный и порядочный отец. Хотя уже тогда подозревал, что все напрасно. Я хорошо знаю свою дочь. Она, она… (вспомнив их первых разговор, Ханс подсказал: Восхитительна, но с характером?), Боже мой, именно так! и с каким характером! Сначала я решил не пускать вас в дом. Не удивляйтесь, было такое. И размышлял над тем, как мне любой ценой не допустить ваших встреч вне дома. Но, зная свою дочь, я сказал себе: так будет только хуже. Она взбунтуется, поссорится со мной, с Вильдерхаусами, со всем белым светом. И я решил положиться на ее здравый смысл, а сам скрестил пальцы. Мне хотелось верить, что так, без принуждения, она потихоньку образумится и позабудет свою прихоть. Я знал: чем больше я буду вмешиваться, тем упорнее она будет видеть в ней героическую страсть. Но я не учел, как далеко вы зайдете. Что займетесь совместным писательством, эдакая незадача! Подождите, дайте мне договорить. Пришлось терпеть. И притворяться. Перед дочерью, перед Руди, даже перед вами. Притворяться, как последнему идиоту. Эти месяцы были настоящим адом. Не могу пересказать вам всего, что лезло мне в голову в это время, но, поверьте, диапазон моих идей был весьма широк. Тогда же я решил навести о вас справки.

У Ханса замерло сердце. Он едва не выронил бокал. Какие справки? спросил он тем незнакомым голосом, который порождает стремление говорить естественно.

В Йене, сказал господин Готлиб, не отрывая глаз от кольцеобразных отсветов огня в своем бокале. Уже несколько месяцев назад, когда мы готовились к свадьбе. Дело стало выходить из-под контроля, и мне пришло в голову написать в университет Йены, чтоб навести о вас справки (и? это было все, что Ханс смог из себя выдавить). Результат, конечно, был тот, о котором вы и сами догадываетесь: в архивах не нашлось никого с таким именем, закончившего или хотя бы проходившего там курс. Другой информации мне уже не понадобилось (господин Готлиб, я могу объяснить), не надо, какая разница? (Почему же вы не рассказали об этом Софи?), вообще-то я рассказал. (Рассказали? забеспокоился Ханс, и что она ответила?) Что ей все равно. Вот что она ответила. Что не это важно! К данной теме мы с ней больше не возвращались. Вижу, что и вы с ней тоже. Софи решительная девушка. Что еще я мог сделать? Сидел здесь и ждал. И, как видите, все обернулось чудовищным бесчестьем. Настоящим бесчестьем. (Я хотел бы только повторить, что мне искренне жаль.) Могу себе представить! Могу себе представить!

Господин Готлиб тяжело встал. У Ханса начала кружиться голова. Пройдя несколько шагов, господин Готлиб остановился в дверях кабинета: провожать гостя по коридору он не собирался. Ханс не знал, сымпровизировать ли какие-то слова прощания или просто исчезнуть как можно быстрей. Его сомнения разрешил сам господин Готлиб: он положил руку ему на плечо, уставшую, потемневшую руку, и сказал, со злостью глядя ему в лицо: Оставьте мою дочь одну. Не уверен, ответил Ханс, что правильно вас понимаю. Я говорю, повторил господин Готлиб, оставьте мою дочь в полном одиночестве, проклятый лицемер.

В последний день своего пребывания в Вандернбурге Ханс встретился с Софи в кафе «Европа». Они сели в глубине зала и заказали горячий шоколад. За соседним столиком, покачивая ногой, читала Эльза.

Ханс говорил медленно, но Софи заметила, что голос его звучит как-то придушенно, словно он зажимает себе нос. Внешне она казалась спокойной, но Ханс видел, как бурно вздымается ее коралловое ожерелье в вырезе платья. Ханс слишком часто приглаживал волосы. Софи хваталась то за чашку, то за блюдце, то за ложку.

Значит, сказал Ханс, свадьбу ты отменила. Софи пожала плечами и перевела взгляд на потолок. А твой отец? спросил он, должно быть, он в ярости? Она вяло кивнула, попробовала улыбнуться, но лишь сморщила губы. Как это все странно, сказал Ханс. Страннее некуда, прошептала Софи.

Между столами прошел официант, держа крючок с зажженной горелкой. Лампы в светильниках начали оживать, как клетки, вновь обретшие своих птиц. Сколько уже времени? спросила Софи. Ханс ощупал запястья. Она посмотрела на часы на стене. Снова перевела взгляд на Ханса, несколько раз быстро моргнула, сморщила губы. Он видел, что она готова встать. Эльза захлопнула книгу. Ханс чувствовал, как копятся в нем недосказанные слова. С бешеной скоростью звучали в голове все те объяснения, которые он мог ей дать, все причины, по которым вынужден был уехать. Он представил себе, как бросается к ней. Целует у всех на глазах. Демонстративно опрокидывает мраморный столик. Срывает с нее одежду. Он не двигался с места. Софи уходила. Ханс оставил возле чашки несколько монет и пошел за ней следом. Все трое цепочкой продвигались к выходу. Когда Софи была уже в дверях, Ханс схватил ее за руку и удержал. Уже за дверью они оказались лицом друг к другу. Любой посетитель, сидевший близко к окну, мог видеть, как Эльза, заметив движение Ханса, пошла вперед, сжимая в руках книгу, потряхивая волосами под шалью и не оборачиваясь назад.

Ханс и Софи смотрели, как уходит Эльза.

Софи, пойми! пробормотал он, застегивая сюртук, после всего, что здесь произошло, я не могу, вернее, не мог бы. Тсс! прошептала она, завязывая шаль, так лучше. Лучше для нас обоих. Игра стоила свеч. Для меня, сказал Ханс, ты была настоящим чудом. Замолчи, сказала Софи, поднося к губам указательный палец, и уходи! Чудес нет. Тебя тоже.

Пока они молча заканчивали одеваться, как два бойца, вновь натягивающие всю свою амуницию перед боем, Софи видела, что Ханс откровенно плачет, плачет для нее. И она засомневалась, или не засомневалась, зная, что совершает самое трудное, зная, что так будет лучше. Какой ты таинственный господин! попыталась она пошутить, уезжаешь так же, как приехал. Да, сказал он, беря себя в руки. Нет. Уезжаю я не так, как приехал.

Когда Ханс сделал шаг в другую сторону, Софи окликнула его: Подожди. Он быстро обернулся.

— Спасибо!

— Я тоже хотел тебе сказать. Спасибо!

Он уходил по Стекольному проезду. Его тень переползала с одной витрины на другую. Софи смотрела ему вслед, и глазам ее было холодно. Не переставая чувствовать иголку в желудке, которую терпела с самого прихода в кафе, она ощутила странное удовлетворение.

Чтобы догнать Эльзу, ей пришлось пробежать пару улиц. А Ханс в это время шел широким шагом к Рыночной площади. Если бы кто-то подсматривал за ними сверху, с высокого балкона или из бойницы Ветряной башни, они показались бы ему незначительными персонажами, двумя черточками на снегу. Но на уровне земли это были два живых человека.

Ханс пришел на постоялый двор, поднялся к себе в комнату и открыл сундук. Он порылся в нем, отыскивая пространное письмо, которое написал тем утром, когда решил уезжать из Вандернбурга. Перечитав его, он многое вычеркнул, но кое-что добавил. Сперва он хотел отдать его Альваро, но затем побоялся, что тот его прочтет. Запечатав письмо в конверт, Ханс пошел искать Лизу.

Лиза оказалась в гостиной, где, стоя на коленях, раздувала огонь в очаге. Она резко вскочила, отряхнула подол и грустно посмотрела на Ханса. Это правда, что ты завтра уезжаешь? спросила она. Правда, ответил он, сдерживаясь, чтобы ее не приласкать. Не может быть, сказала она, качая головой. Может, улыбнулся он. И добавил: Я хотел попросить тебя о последнем одолжении. Все, что хочешь, сказала Лиза. Мне нужно, объяснил Ханс, чтобы ты сегодня же отнесла этот конверт в дом Готлибов, сейчас уже слишком поздно? или ты сможешь выйти? Лиза посмотрела на улицу, оценила, насколько там светло, и гордо сказала: Если прямо сейчас, то смогу. Отлично, воскликнул Ханс, тогда слушай. Это письмо нужно, как всегда, отдать горничной. И очень, очень важно передать ей, чтобы она отдала его не раньше, чем завтра после завтрака. Поэтому сегодня ночью ей следует держать его у себя и сделать все, чтобы его никто не увидел, ясно? Буду тебе бесконечно благодарен, если ты сделаешь это как можно скорее. Завтра на рассвете я уеду и, возможно, мы уже не увидимся. Ты не представляешь себе, как для меня важен этот конверт и как я ценю твою помощь, моя дорогая Лиза.

Она с важным видом взяла конверт. Спрятала его между юбкой и рубашкой, глубоко вздохнула и бросилась в объятия Хансу, едва успевшему отреагировать, чтобы не дать ей грянуться об пол. Почувствовав его руки, Лиза поцеловала его в уголок губ и объявила: Я скажу матери, что Томас забыл в школе тетрадку, которая ему нужна, чтобы доделать уроки. А если твой брат узнает? забеспокоился Ханс, если скажет матери, что это не так? Она усмехнулась, как истинная героиня, и сказала: А что, по-твоему, я собираюсь сейчас выкрасть из комнаты? Далеко же ты пойдешь! удивился он. Это мы увидим, сказала Лиза и направилась к двери. А! и неплохо бы тебе чем-нибудь отвлечь это исчадье ада. Он здесь, играет в коридоре. Пожелай мне удачи.

Ханс пошел искать Томаса, который в тот момент был крайне сосредоточен на изувечивании, расчленении и изучении деревянной тележки. Во что играешь? спросил его Ханс. Мальчик показал Хансу погнутую ось и оторванное колесо. Томас, малыш, наклонился к нему Ханс, я завтра уезжаю, ты знаешь? А мне что? ответил мальчик и ущипнул Ханса за ногу.

Лиза пулей помчалась к Оленьей улице. В одной руке она сжимала конверт, другой придерживала капор. Она думала о важности своей миссии, о том, какой же Ханс красивый и как безмерно ей доверяет. Однако к середине пути что-то начало ее тревожить, затем раздражать и вдруг взбесило. Она замедлила шаг. Резко остановилась. Осмотрела конверт. Беглый, твердый почерк Ханса. Имя этой идиотки Софи, которую Лиза наконец-то могла проклясть и выдать. Лиза огляделась в поисках освещенного подъезда. Села на ступеньку и без колебаний вскрыла конверт, стараясь не повредить. С трудом осилила несколько первых абзацев. Предложения были неимоверно длинными, почерк оказался слишком неразборчивым. Ей удалось расшифровать обрывки фраз, отдельные слова. Она заметила много знакомых глаголов и некоторые существительные. Содержания письма она не поняла, но ей было ясно, что это любовное письмо Ханса к этой идиотке. Любовное письмо, которое Лиза не смогла даже прочесть. Она в ярости вскочила. Что она делает? Как можно быть такой простофилей? Она побежала в другую сторону. Добралась до Высоких ворот. Едва впереди, под мостом, блеснула река, она разорвала конверт на миллион клочков и бросила их в Нульте.

Ханс и Альваро прощались в «Центральной». Говорили они мало, только поглядывали друг на друга, неловко улыбались и сдвигали кружки. Холод проникал в щели заведения, сводя на нет усилия дровяных печей. Прямо перед ними, по краям Рыночной площади, торговцы с вечера готовили рождественские прилавки с трещотками, ржаными хлебами, звездами, колотым сахаром, блестящими шарами, флягами с вином, разноцветными свечками, миндальной пастой и гирляндами.

Не надо было приходить, проворчал Альваро, последний вечер — это всегда такой кошмар! Заказать тебе еще пива, мученик? спросил Ханс, похлопав его по спине. Стало быть, на этот раз точно? допытывался Альваро, в самом деле уезжаешь? Да! ответил Ханс, тебя это так удивляет? Нет, пожал плечами Альваро, ну, может быть, чуть-чуть: наверно, я надеялся, что случится что-то, сам не знаю что, да что угодно! и ты все-таки останешься. Amigo mio, поднял кружку Ханс, мне нужно продолжать свой путь. Еще тебе нужно, поднял кружку Альваро, поработать над своим испанским произношением. Если хочешь, сказал Ханс, мы могли бы поговорить о твоем немецком произношении. Их дружный смех резко оборвался. Короче, вздохнул Альваро, я никогда не видел, чтобы кто-то уезжал из Вандернбурга. Для точности давай оговоримся, сказал Ханс, что я пока еще здесь. Никогда! изумленно повторил Альваро. Что ж, наверно, я не выношу рождественских праздников. А я расставаний, сказал Альваро, поэтому, если ты не против, я предпочел бы завтра не оказываться в том месте, откуда отправится твой экипаж.

Друзья вышли из таверны. Шагая рядом, они пытались сменить тему, на что-нибудь отвлечься, и так до тех пор, пока не остановились на углу улицы Старого Котелка. Здесь они встретились глазами. Вздохнули. Кивнули одновременно. Пообещали писать. Снова вздохнули. Ханс сделал шаг вперед и раскрыл объятия. Альваро отступил назад. Нет, лучше не надо, сказал он, хватит. Не могу я, серьезно. Хватит с меня того, что завтра придется одному возвращаться в эту чертову таверну. Давай сделаем вид, что завтра встретимся, как обычно. Вот так. И все. Я пошел домой. Спокойной ночи. Que descanses, hermano[168].

Альваро поднял руку, развернулся и исчез за поворотом.

Он ударил себя по щекам ледяной водой и сам же вздрогнул. Затем побрился перед разбитым зеркальцем акварельной картинки. Порезался в двух местах. Ему хотелось верить, что ночью он немного поспал, но не проходило ощущение, что до рассвета он что-то тихо говорил.

Одежду пришлось утрамбовывать, книги втискивать плотнее, бумаги складывать в несколько раз. Наконец удалось закрыть все крышки. Ханс огляделся вокруг, проверяя, не забыл ли чего. Под кроватью, среди клочьев пыли, пестрела какая-то тонкая тряпица, которую он принял за носок, но это оказался совершенно неожиданный предмет: в руках он держал ночную сорочку Лизы. Он расставил по стенам стулья, подровнял канделябры, прикрыл ставни, и сразу же оконные створки разлиновали крыши соседних домов. Ханс вытащил в коридор чемодан, сундук за обе ручки, остальные пожитки. Сундук показался ему еще более тяжелым, чем в день приезда. Оборачиваться на пустую комнату он не стал. Просто вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

По дороге к лестнице он чудом не налетел на елку: накануне вечером ее здесь вроде бы не было. Весь багаж он оставил на лестничной площадке. Спустился вниз и застал госпожу Цайт уже облаченной в рабочую робу, подвязанной фартуком, в разгаре кипучей деятельности. Завтракать? спросила она, держа в каждой руке по ведру грязной воды. Спасибо, только кофе, ответил Ханс. Как это «только»? осекла его хозяйка, собираетесь отправиться в путь на пустой желудок? ничего не выйдет! а ну подождите! Госпожа Цайт поставила ведра (две грязные тряпки зашевелились в мыльной воде, как осьминоги) и вышла на кухню. Затем она снова появилась с двумя свиными колбасами, головкой сыра и глиняным горшком, обвязанным салфеткой. Возьмите, приказала она Хансу, и питайтесь как следует. Сейчас подойдет муж и поможет вам с вещами.

Физиономия господина Цайта краснела, надувалась, поблескивала, выталкивала воздух со свистом, как воздушный шар. Пока они спускались по лестнице, Хансу казалось, что хозяйское пузо, передавленное свертками и расплывшееся по ним сверху, добавляло тяжести его поклаже. Они составили все вещи за конторкой. Господин Цайт рухнул на стул (дрожащий, с провисшей, как гамак, спиной) и раскрыл гроссбух. Сегодня понедельник, неуверенно объявил он. Ханс протянул ему кошель с монетами. Хозяин развязал кошель и вопросительно взглянул на Ханса. Чаевые, пояснил Ханс. Это лишнее, сказал господин Цайт, но я не из тех, кто отказывается. Скажите, спросил Ханс, а Лиза дома? Только что ушла, ответил хозяин, повела Томаса в школу, ей что-то передать? Нет, нет, заколебался Ханс, спасибо, ничего.

Чтобы убить время до назначенного возницей часа, Ханс в последний раз обошел Вандернбург. На улицах пахло грязью, хлебом и мочой. В магазинах и лавках уже заскрипели решетки. Рассвет подтопил ночную наледь. Ханс прогулялся по Стрельчатой улице, миновал церковь, обошел Рыночную площадь, постоял на углу. Он заметил нищего, тот шел, пиная ногами воздух, чтобы размять затекшие члены. Хансу показалось, что это Олаф. Он окликнул его. Нищий обернулся: это был не он. Извините, сказал Ханс, вы помните шарманщика, который играл здесь, на этом месте? Какого еще шарманщика, буркнул нищий и пошел дальше.

Ханс взглянул на часы Ветряной башни. И медленно побрел обратно на постоялый двор. Только оказавшись перед дверью, он с удивлением сообразил, что ни разу не сбился с пути. На двери дрожал рождественский венок.

Ветер — это борона, подъемный блок, рычаг, ветер всё знает, полирует земную поверхность, бегает повсюду, всюду чужой, приближается и принимает определенные формы, очерчивает пояс вокруг Вандернбурга, позволяет себе обрушиться вниз, фланирует между крышами, оголяет трубы, будит фонари, царапает стены, скользит по ним со свистом, раскидывает снег, присаживается на порогах, стучится в двери, вертится, кружит, снует по переулкам, летит на площадь, на площади пустынно, мостовая скользит, рождественские прилавки еще не готовы, из барочного фонтана сочится нечто вроде ледяного крошева, ветер стряхивает его и разметает, делает резкий вираж, ускоряется, уносится вверх, словно по откосу, карабкается на башню, земля внизу мельчает, козырьки крыш вибрируют, сама башня невозмутима, но не заключенное в ней время, оказавшись в ловушке, оно кашляет в механизме часов, и ветер развлекается тем, что трясет флюгер, заставляя его повернуться в другую сторону, проделывает пару кругов, с силой вытягивается вверх, выбрасывается наружу, падает по параболе, уходит в штопор, обрушивается на крышу экипажа, немного тормозит его ход, отскакивает и ползет между каменными плитами, гудит на заднем дворе городского совета, на Рыночной площади пусто или почти пусто, бродит только собака, обнюхивает прилавки, черная собака с треугольными ушами, с подвижным хвостом и внимательной мордой, ветер прикасается к загривку Франца, лохматит его хвост, Франц поднимает голову, в животе у него урчит, он спешит дальше, покидает площадь, рыщет возле чьих-то дверей, копает лапами землю, что-то находит в разных местах, ошметки жира, шелуху, подгнивший фрукт или кость, теперь он глядит веселее, любопытствует там и тут, поворачивает за угол, пересекает Стрельчатую улицу и, пробегая мимо церкви Святого Николауса, мимо ее кривого фасада, готового сию минуту рухнуть, задерживается, чтобы обильно его обмочить, стена впитывает в себя часть мочи, Франц продолжает путь, исчезает из виду, остаток мочи сохнет на ветру, ветер вытирает стену, разбегается по разным лестничным пролетам, обнимает портик, вылизывает арки, проникает под железную дверь, катится по центральному нефу, заставляя дрожать свечи и масло в лампадах, кружит по боковым нефам, налетает на лавки, ознобом пробегает по спинам ранних пташек, одна из прихожанок ежится, подносит руку к груди и теребит свои четки, госпожа Питцин шевелит накрашенными губами, под глазами у нее синяки, она молится и молится, в то время как другая спина, покостлявей, читает те же молитвы в голос, госпожа Левин выразительно интонирует, расставляет акценты, смакует каждую фразу, ветер сворачивает к алтарю, протирает распятие, канделябры, выстуживает ангелам ноги, а в это время в ризнице, по другую сторону алтарных украшений, отец Пигхерцог опоясывается цингулумом, открывает дверь, и, едва она оказывается открытой, внутренний воздух сталкивается с ветром, и, словно отброшенный поршнем, ветер отскакивает назад, проскальзывает под дверью, снаружи распадается на части, и на какое-то время воздух над Вандернбургом замирает в неподвижности, дым из печных труб выпрямляется, оконные стекла обретают покой, белье на веревках отдыхает, но лишь до тех пор, пока ветер не находит все свои части, не собирает их воедино, после чего крепчает и снова ска-чет по лестницам, берет высоты, покоряет церковь, ломает шпиль на башне, трясет колокольню, пролетает несколько улиц и слабеет, смягчается, струится по балконам, изливается каплями, смешавшись с водой из цветочных горшков, делит себя на пряди, одна из которых ползет по земле, бродит по Стекольному проезду, извивается между лошадьми, колесами и ногами, избегает витрин, не появляясь в их отражениях, облизывает вход в кафе «Европа», пропитывается запахом шоколада, медлит у двери, за которой Альваро сидит у стола, опершись локтями на экземпляр «Газеты», он всю ночь не спал, давно уже здесь и, не читая, смотрит в стену, ветер летит дальше, спешит вперед и на следующем перекрестке сталкивается с остальными своими частями, кружит на месте, раздается в объеме, пересекает улицу Старого Котелка и через заднюю дверь проникает на постоялый двор, подметает коридор, врывается в комнаты Цайтов, заглядывает в детскую, трогает игрушки Томаса, обнаруживает Лизу со свечой под кроватью, где она занята тайной учебой и чтением по слогам из тетради, пока на другом конце комнаты трещат дрова, ветер ныряет в дымоход, преодолевает его и вылетает к белесому небу, гибко вытягивается над центром города, опирается на рыночную башню, обматывается вокруг нее, как лассо, крутит флюгер и прокладывает диагональ до Оленьей улицы, дверные молотки на воротах Готлибов, лев и ласточка, готовы ударить по толстой древесине или даже незаметно ударяют, вибрация передается на галерею, в каретный сарай, в заледеневший сад, верхушка ветра уже забралась наверх, наверху господин Готлиб спит и не желает вставать, Бертольд не утруждает себя уговорами, Петра проклинает еду, которую готовит напротив пяти колокольчиков, ведущих в пять комнат, оборудованных устройством для вызова прислуги, а на последнем этаже Эльза без особого запала листает учебник английского языка, в последнее время у нее мало работы, этажом ниже настенные часы ждут, чтобы кто-нибудь завел их пружину, в гостиной все кажется неподвижным, но шторы цвета берлинской лазури все-таки шевелятся, они изгибаются, образуют складки от проникающего через неплотно закрытую раму ветра, его порывы выбрасывают немного пепла из мраморного камина, на каминной полке скучают позолоченные статуэтки и бесполезные цветы, по одну его сторону, между семейными портретами, копиями Тициана, трактирами и сценами охоты, скромно красуется картина с изображением путника, уходящего в лес, в заснеженный лес, похожий на сосновую рощу, в которой и сейчас дует ветер, прокладывая путь между камнями холма, между скелетами тополей и замерзшей лентой Нульте, между иглами сосен и входом в пустую пещеру, ветер проникает во всё и всё покидает, покидает гладкие, белесые поля, посевы озимых, застывшие пастбища, стада овец, начавших ягниться наперекор зиме, он покидает огороженные участки, на которых крестьяне закапывают корни, покидает лопасти ветряков, текстильную фабрику, красящую воздух, стертые тропинки, главную дорогу, огибающую Вандернбург с востока вместе с немногими дилижансами, спешащими на север, в сторону Берлина, или, может быть, на юг, в сторону Лейпцига, покидает дорогу, ведущую к мосту, на которой стоит с двумя чемоданами Софи, придерживая от ветра капор, и ждет ближайшего экипажа, с двумя чемоданами, заполненными одеждой, бумагами и сомнениями, а вдали, очень далеко отсюда, ветер впрягается в карету Ханса, который едет неизвестно куда со своим сундуком, трясущимся на брезентовой крыше, придавленным парусиной, веревками и снегом, Ханса, который везет в ногах деревянный ящик с шарманкой, Ханса, который расчищает рукавом окошко, открывает его, выглядывает наружу и чувствует, как его приветствует ветер.

Гранада, июнь 2003 — ноябрь 2008

Выходные данные

Андрес Неуман

Редактор П. К. Добренко

Корректор Л. А. Самойлова

Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

Подписано к печати 01.08.2024.

Издательство Ивана Лимбаха

197348, Санкт-Петербург, Коломяжский проспект, 18

(бизнес-центр «Норд Хаус»)

тел.: 676-50-37, +7 (931) 001-31-08

e-mail: limbakh@limbakh.ru

www.limbakh.ru

Примечания

1

Один из так называемых малых часов, время для молитвы в христианской традиции, соответствует девяти часам утра, то есть третьему часу после восхода солнца. Здесь и далее примеч. пер.

2

«Слава в вышних» (лат.).

3

Господь с вами (лат.).

4

И с духом твоим (лат.).

5

Имеется в виду работа немецкого философа, теолога и проповедника Фридриха Даниэля Эрнеста Шлейермахера (1768–1834) «Идея катехизиса разума для благородных дам (Фрагмент)», впервые напечатанная в журнале братьев Шлегель «Атенеум».

6

Речь идет о Германском таможенном союзе начала XIX в.

7

Адам Смит (1723–1790) — шотландский экономист и философ.

8

Речь идет о короле Фердинанде VII, войне за независимость и испанской революции 1808–1814 гг.

9

Гаспар Мельчор де Ховельянос (1744–1811) — испанский писатель, юрист, экономист и политик. Пабло Антонио Хосе де Олавиде и Хауреги (1725–1803) — испанский писатель, переводчик, юрист и политик.

10

В докладе «История зрелищ в Испании» Ховельянос пишет: «Что касается меня, то я убежден: нет более веского доказательства испорченности нашего вкуса и развращенности наших идей, чем холодное равнодушие к постановкам драм, в которых откровенно попираются целомудрие, милосердие, честность, порядочность, все прочие добродетели и все принципы здоровой морали, все максимы благородства и хорошего воспитания».

11

Вероятно, профессор намекает на труды Шарля Луи де Секонда, барона де ла Бред и де Монтескье (1689–1755), в первую очередь — на книгу «О духе законов».

12

Позволяйте делать, позволяйте идти (фр.) — классическая формула, выражающая принцип невмешательства государственной власти в экономические отношения, как внутренние, так и международные.

13

Фридрих Вильгельм III, король Пруссии с 1797 г.

14

Свобода, братство… Конечно, что тут спорить, кто бы этого не хотел? (фр.)

15

Я вижу… насмешка вам не чужда (фр.).

16

Но таковы мои мысли (фр.).

17

Роман Карла Вильгельма Фридриха фон Шлегеля (1799).

18

И во-вторых, мой друг (англ.).

19

Но пусть идут в задницу (исп.).

20

Черт возьми! (исп.)

21

И в испанском, и в немецком языках есть слово с одинаковым корнем: peroratа (исп.), Peroration (нем.).

22

Милостивый (нем.).

23

Провинция Страны Басков.

24

Загородная резиденция эмиров, правивших Гранадой в XIII–XIV вв.

25

Центральная площадь в Гранаде.

26

Законодательные и исполнительные органы власти при Наполеоне.

27

Испанская монета.

28

Сто тысяч сыновей Людовика Святого — название французской армии, вторгшейся в Испанию в 1823 г. с целью восстановить на троне Фердинанда VII.

29

Уют, удобство (нем.).

30

Удобство (исп.).

31

Спокойствие (исп.).

32

Они так безоговорочно очаровательны! (фр.)

33

Здесь: больше мне нечего добавить! (фр.)

34

«Буря и натиск» (нем.) — название литературного движения в Германии второй половины XVIII в.

35

В ногу со временем (фр.).

36

Богемный район Мадрида.

37

Очищение сердца (лат.) — молитва, предшествующая чтению Евангелия в католической мессе.

38

Приими, Святой Отче (лат.).

39

Предлагаем тебе, Господи (лат.).

40

Псалом 26, который священник традиционно читает, когда омывает руки.

41

Молитесь, братья (лат.).

42

И ныне и присно и во веки веков (лат.).

43

Мир Господень да пребудет всегда с вами (лат.).

44

Евхаристический агнец (лат.).

45

Избави нас (лат.).

46

Дай благословенно (лат.).

47

Тем же самым (лат.).

48

Который с тобой, вовеки (лат.).

49

Сие единение (лат.).

50

Да простят Небеса (лат.).

51

Павел Самосатский (200–275) — епископ Антиохийский, осужденный как еретик на Антиохийском соборе 268 г.

52

Леовигильд (519/525–586) — вестготский король, проповедовавший христианство арианского толка.

53

Опера, истинное чудо! (фр.). Речь о Гранд-опера в Париже, одном из самых известных и значимых театров оперы и балета мира.

54

«Детский журнал» (фр.); книга Жанны-Мари Лепренс де Бомон вышла в России в 1971 г. в переводе П. Свистунова под названием «Детское училище, или Нравоучительные разговоры между разумною учительницею и знатными разных лет ученицами».

55

Всегда по-французски, естественно (фр.).

56

Бог знает почему (фр.).

57

«Всё женщине быть в услуженье; / Лишь услужая, она добивается в доме влиянья / И полноправной хозяйкой становится в нем постепенно» (И. В. Гёте, «Герман и Доротея». Перевод Владимира Бугаевского, Давида Бродского).

58

Видимо, фамилия Ламберга намеренно издевательски искажена, поскольку Flamme по-немецки означает пламя, огонь.

59

Сапог, страх, голод (фр.).

60

Твою мать (исп.).

61

Свобода… равенство… братство (фр.).

62

Королевой бала (фр.).

63

Так называемое крыло Редутен дворцового комплекса Хофбург в Вене. Состоит из танцевального, концертного залов и ряда небольших вестибюлей. Место проведения балов начиная с XVIII в.

64

Либо мы патриоты, либо нет (фр.).

65

Бенито Иеронимо Фейхо (1676–1764) — испанский монах-бенедиктинец, теолог и философ.

66

Толедская школа перевода появилась в XII в. В то время интеллектуальное наследие Древней Греции и Востока начали переводить на латынь, используя в качестве промежуточного языка кастильский, или только лишь на кастильский. Захват арабами Толедо в 1085 г. и религиозная терпимость той эпохи способствовали развитию культурного процесса, который привел к возрождению философии, теологии и других наук в Испании и во всей Европе.

67

Иоанн Севильский (или Иоанн Толедский; Севилья — ок. 1180, Толедо) — один из выдающихся переводчиков с арабского и арамейского языков в Толедской школе, иудей по происхождению, позднее крещеный.

68

Понятие из даосской практики фэншуй, связанное с земным счастьем человека.

69

Игнасио де Лусан Кларамунт де Суэльвес-и-Гурреа (1702–1754) — испанский писатель и критик, основной теоретик неоклассицизма в Испании, мастер деструктивного критицизма, суровый критик произведений Лопе де Веги и Кальдерона.

70

Установление культа (фр.).

71

Юстус Пертес (1749–1816) — немецкий издатель, основатель одноименного издательства.

72

Возможно, имеется в виду «Stuttgarter Morgenblatt» («Штутгартская утренняя газета»).

73

Газета «Allgemeine Literatur-Zeitung» издавалась в Йене с 1785 г.

74

«La Gaceta de Madrid» («Мадридская газета») издавалась с 1697 по 1936 г.

75

«Diario de avisos de Madrid» («Ежедневник новостей Мадрида») издавался в XIX в. начиная с 1825 г.

76

Ежемесячный журнал «Ocios de Españoles Emigrados» издавался в Лондоне с 1824 по 1827 г.

77

Здесь: мерзавец (исп.).

78

Сам понимаешь! (англ.)

79

Новалис «Гимны к ночи». Перевод В. Б. Микушевича.

80

Песня (нем.).

81

Здесь: детка! (исп.)

82

Энциклопедический словарь (нем.), начал издаваться в 1796 г., предшественник энциклопедии Брокгауза.

83

Бдительностью возвышаемся (лат.) — девиз ордена Белого Сокола, основанного герцогом Великого герцогства Саксен-Веймар-Эйзенах Эрнестом Августом в 1732 г. и возобновленного в 1815 г. Карлом Августом.

84

Итальянское название XIII века, которое используется для обозначения переходного периода от Средневековья к Возрождению.

85

Ход вещей всегда извилист (итал.).

86

Посылаю тебе итальянский поцелуй и от всего сердца надеюсь скоро тебя увидеть, любимый (итал.).

87

Здесь: душа моя (итал.).

88

Точно в меру (фр.).

89

Дети, кухня, церковь (нем.).

90

Всемирная литература! (нем.)

91

Джузеппе Мадзини (1805–1872) — итальянский политик, писатель и философ, сыгравший важную роль в Рисорджименто, итальянском народно-освободительном движении.

92

Предисловие было написано У. Вордсвортом к сборнику «Лирические баллады», впервые опубликованному в 1798 г.

93

Перевод В. В. Рогова

94

Перевод К. Д. Бальмонта.

95

Перевод К. Д. Бальмонта.

96

«Фантазии бессонной нас не обманет трепетный полет…» — строка из стихотворения Джона Китса «Ода соловью». Перевод Г. Оболдуева.

97

Там же.

98

«Ты не рожден для смерти, о, бессмертный!» — «Ода соловью» Д. Китса.

99

Иоганн Георг Гаман (1730–1788) — немецкий философ, идеолог литературного движения «Буря и натиск».

100

Летняя любовь, лето любви (итал.).

101

Ах, мадемуазель Готлиб…у нас сегодня много всего интересного! (фр.)

102

Один из первых стихотворных сборников Виктора Гюго.

103

Утрата величия (фр.).

104

Перевод Э. Линецкой.

105

Перевод Э. Линецкой.

106

Очень хорошо! (искаж. исп.)

107

Рассуждать (нем.) — слово, использованное Кантом в эссе «Что такое просвещение?» (1784).

108

Ваше здоровье! (исп.)

109

Строки из философской драмы Педро Кальдерона де ла Барка «Жизнь есть сон». Перевод К. Бальмонта.

110

Мало того, погрязла в злобе (лат.).

111

«Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется…» (Ин 10, 9).

112

Перевод Н. Славятинского.

113

«Словарь испанского и английского языков, содержащий правильные объяснения слов в соответствии с их различными значениями» (англ.).

114

Меня не любит тот, кого люблю,

я не люблю того, кем я любима;

к слезам немилого неумолима,

сама перед любимым слезы лью.

Хулящему меня любовь сулю,

хулю того, кем я боготворима,

смеясь над нелюбимым нестерпимо,

насмешки от любимого терплю.

Любя и не любя, я оскорбляю

всегда невольно одного из двух…

(Перевод И. Чежеговой.)

115

Diamante — бриллиант, алмаз, di — скажи, amante — возлюбленный (исп.).

116

…сама, любя и не любя, страдаю.

Пытают оба мой смятенный дух:

один — меня мольбами оглушая,

другой — к моим мольбам оставшись глух.

(Перевод И. Чежеговой.)

117

В душе моей написан образ ваш,

и как бы я хотел писать о вас (исп.).

118

…одна вы написали это, и я совсем один читаю,

поскольку до сих пор вас в этом берегусь… (исп.)

119

«Моя душа вас выкроила на свой лад» (исп.).

120

Длиннюще длинных, черт бы их забрал! (исп.)

121

В былые времена… спасаться, убегать (исп.).

122

О краткости жизни и о том, насколько ничтожным кажется то, что прожито

Кто скажет, что такое жизнь?.. Молчат!

Оглядываю лет моих пожитки,

истаяли времен счастливых слитки,

сгорели дни мои — остался чад.

Зачем сосуд часов моих почат?

Здоровье, возраст — тоньше тонкой нитки,

избыта жизнь, прожитое — в избытке,

в душе моей все бедствия кричат!

Вчера — ушло, а Завтра — не настало,

Сегодня — мчать в былое не устало.

Кто я?.. Дон Был, Дон Буду, Дон Истлел…

Вчера, Сегодня, Завтра — в них едины

пеленки и посмертные холстины.

Наследовать успенье — мой удел.

(Перевод П. Грушко.)

123

То есть почему лирический герой говорит о себе не в первом, а в третьем лице.

124

Начало цитаты из Книги пророка Даниила (3, 38): «…и нет у нас в настоящее время ни князя, ни пророка, ни вождя, ни всесожжения, ни жертвы, ни приношения, ни фимиама, ни места, чтобы нам принести жертву Тебе и обрести милость Твою».

125

Перевод А. Сидорова.

126

Перевод А. Сидорова.

127

Перевод А. Сидорова.

128

«Новостная газета» (исп.).

129

Здесь: Так бывает, мадемуазель Боденлиб (фр.).

130

Застенчивость, стыдливость (порт.).

131

Понять (катал.).

132

«Карманный словарь итальянского, испанского, португальского и немецкого языков» (англ.).

133

Перевод В. Резниченко.

134

«Вестник новой лиры» (итал.).

135

Перевод А. Ахматовой.

136

Отрывок из стихотворения «Суббота в деревне». Перевод А. Ахматовой.

137

Отрывок из стихотворения «Суббота в деревне». Перевод А. Ахматовой.

138

Круг! (нем.)

139

Жозеф Бонапарт (1768–1844) — старший брат Наполеона, король Неаполя в 1806–1808 гг., король Испании в 1808–1813 гг. Испанцы прозвали его Дон Пепе ла Ботелья за пристрастие к алкоголю.

140

Речь идет о кровопролитной борьбе греков в 20-е гг. ХIХ в. против турецкого владычества.

141

Рафаэль Риего-и-Нуньес (1784–1823) — испанский военный деятель и либерал, казнен в 1823 г. после захвата Испании войсками Священного союза.

142

Вероятно, имеется в виду английский литературный журнал «European Magazine and London Review», основанный в 1782 г.

143

Псевдоним немецкого писателя, поэта и публициста Иоганна Пауля Фридриха Рихтера (1763–1825). Этот псевдоним он взял в память о Жан-Жаке Руссо.

144

«Волшебный рог мальчика» — сборник народных песен, изданный Ахимом фон Арнимом и Клеменсом Брентано.

145

«Ночная песня стражника». Перевод Е. Калининой.

146

Дословно: Паганини никогда не повторяет (итал.). Этой фразой Паганини якобы ответил на просьбу короля Карла Феличе повторить понравившийся ему фрагмент неповторимой импровизации.

147

Друг! (исп.)

148

Перевод, кроме оговоренного случая, Д. Петрова.

149

Перевод К. Бальмонта.

150

Журнал основан Фридрихом Брокгаузом.

151

Перевод М. Михайлова.

152

Перевод М. Михайлова.

153

Месса жениха и невесты в католическом обряде бракосочетания (лат.).

154

Войдите! (нем.)

155

Отправляйтесь! (нем.)

156

Черт побери! (исп.)

157

Блез Паскаль «Мысли о религии и прочих предметах»: «26. La puissance des rois est fondée sur la raison et sur la folie du peuple, et bien plus sur la folie» («Могущество царей основано на рассудительности и на глупости народов, причем на глупости много больше». Перевод Ю. Гинзбург).

158

«Цель, без сомнения, высокая и благородная, достойная великих похвал, но все же не таких, каких заслуживает военное искусство, коего цель и предел стремлений — мир, а мир есть наивысшее из всех земных благ». Перевод Н. Любимова.

159

Пьеса (1634) Педро Кальдерона де ла Барка.

160

Перевод Н. Любимова.

161

Ваше здоровье! (нем., исп.)

162

Твою мать! (исп.)

163

Месса девятого часа (лат.).

164

Здесь: у каждого бывают минуты слабости (лат.).

165

Здесь: приятель! (исп.)

166

Образ действий (лат.).

167

Растительное масло использовалось для очистки уборных и устранения неприятных запахов.

168

Спокойной ночи, брат (исп.).

Content

Андрес Неуман
Странник века

I. Свет дня здесь стар

II. Что-то вроде сердца

III. Гигантская поворотная ручка

Акт I. Сцена первая

Акт V. Сцена третья

IV. Мрачный аккорд

Действие II, стихи 455–562

V. Ветер полезен

Выходные данные

Примечания