Давид Самойлов

«Ты моей никогда не будешь…»

© Д. Самойлов (наследники), 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

Стихотворения

Рубеж

Свет фар упирается в ливень.

И куст приседает, испуган.

И белый, отточенный бивень

Таранит дорогу за Бутом.

Рубеж был почти неприметен.

Он был только словом и вздрогом.

Все те же висячие плети

Дождя. И все та же дорога.

Все та же дорога. Дощатый

Мосток через речку. Не больше.

И едут, и едут солдаты

Куда-то по Польше, по Польше.

Август 1944

Катерина

1

Баян спасает от тоски,

Но не спасает от печали,

Когда поет, как казаки

Дружка убитого встречали.

Есть где-то в мире Бах и власть

Высокой музыки над сором.

Органа ледяная страсть

Колючим восстает собором.

Той музыке не до любви!

Она светла и постоянна!

О руки белые твои,

О скомороший визг баяна!

Кривляется горбатый мех,

Дробится в зеркальце лучина.

И только твой счастливый смех

Я вдруг услышал, Катерина.

2

В стихах господствует закономерность,

Как в подвижном строении светил,

Как будто с мерным замыслом Гомера

Господь свое создание сличил.

И облака российского ненастья

Теряют вид нестираных рубах,

И горький ветер зла и разногласья

Приобретает старость на губах.

И бытия растерзанная глина

За столько лет, наверное, впервой

В твоем саду, родная Катерина,

Неосторожной поросла травой…

1944

Берлин в просветах стен без стекол

Берлин в просветах стен без стекол

Опять преследует меня

Оскалом сползшего на цоколь,

Как труп, зеленого коня.

Продуты смертным сквозняком

Кривые пальцы мертвых сучьев.

Над чем смеешься, страшный конь,

По уши тучи нахлобучив!..

1945

Семен Андреич

С. А. Косову

Помню! Синявинские высоты

Брали курсанты три раза подряд.

Еле уволокли пулеметы.

А три батальона – там и лежат.

Помню! Расстреливали перед строем

Солдатика девятнадцати лет

За то, что парнишка не был героем.

Бежал. А этого делать не след.

Помню! Мальчик простерт на талом

Снегу с простреленным животом.

Помню еще – о большом и малом,

Об очень сложном и очень простом.

И все же были такие минуты,

Когда, головой упав на мешок,

Думал, что именно так почему-то

Жить особенно хорошо.

И ясно мне все без лишних вопросов,

И правильно все и просто вокруг.

А рядом – Семен Андреевич Косов,

Алтайский пахарь, до смерти друг.

Да, он был мне друг, неподкупный и кровный,

И мне доверяла дружба святая

Письма писать Пелагее Петровне.

Он их отсылал не читая.

– Да что там читать, – говорил Семен,

Сворачивая самокрутку на ужин, —

Сам ты грамотен да умен,

Пропишешь как надо – живем, не тужим.

Семен Андреич! Алтайский пахарь!

С тобой мы полгода друг друга грели.

Семь раз в атаку ходил без страха.

И пули тебя, как святого, жалели.

Мы знали до пятнышка друг о друге,

И ты рассказывал, как о любви,

Что кони, тонкие, словно руки,

Скачут среди степной травы.

И кабы раньше про то узнать бы,

Что жизнь текла, как по лугу, ровно,

Какие бывали крестины и свадьбы,

Как в девках жила Пелагея Петровна.

Зори – красными петухами.

Ветер в болоте осоку режет.

А я молчал, что брежу стихами.

Ты б не поверил, подумал – брешет.

Ты думал, что книги пишут не люди,

Ты думал, что песни живут, как кони,

Что так оно было, так и будет,

Как в детстве думал про звон колокольный…

Семен Андреич! Алтайский пахарь!

Счастлив ли ты? Здоровый? Живой ли?

Помнишь, как ты разорвал рубаху

И руку мне перетянул до боли!

Помнишь? Была побита пехота,

И мы были двое у пулемета.

И ты сказал, по-обычному просто,

Ленту новую заложив:

– Ступай. Ты ранен. (Вот нынче мороз-то!)

А я останусь, покуда жив.

Мой друг Семен, неподкупный и кровный,

Век не забуду наше прощанье.

Я напишу Пелагее Петровне,

Выполню клятвенное обещанье.

Девушки в золотистых косах

Споют, придя с весенней работы,

Про то, как Семен Андреич Косов

Один остался у пулемета.

И песни будут ходить, как кони,

По пышным травам, по майскому лугу.

И рощи, белые, как колокольни,

Листвою раззвонят на всю округу.

И полетят от рощи к роще,

От ветки к ветке по белу свету.

Писать те песни – простого проще

И хитрости в этом особой нету.

10 января 1946

Ты не торопи меня, не трогай

Ты не торопи меня, не трогай.

Пусть перегорит, переболит.

Я пойду своей простой дорогой,

Только так, как сердце повелит.

Только так. До той предельной грани,

Где безверьем не томит молва,

Где перегорают расстоянья

И ложатся пеплом на слова.

Горький пепел! Он стихами правит,

Зная, что придет его черед,

Даже если женщина оставит,

Друг осудит, слава обойдет.

1946

Извечно покорны слепому труду

Извечно покорны слепому труду,

Небесные звезды несутся в кругу.

Беззвучно вращаясь на тонких осях,

Плывут по вселенной, как рыбий косяк.

В раздумье стоит на земле человек,

И звезды на щеки ложатся, как снег.

И в тесном его человечьем мозгу

Такие же звезды мятутся в кругу.

В нас мир отражен, как в воде и стекле,

То щеки уколет, подобно игле,

То шоркнет по коже, как мерзлый рукав,

То скользкою рыбкой трепещет в руках.

Но разум людской – не вода и стекло,

В нем наше дыханье и наше тепло.

К нам в ноги летит, как птенец из гнезда,

Продрогшая маленькая звезда.

Берем ее в руки. Над нею стоим,

И греем, и греем дыханьем своим.

1946

Город зимний

Город зимний,

Город дивный,

Снег, как с яблонь,

Лепестками.

Словно крыльев

Лебединых

Осторожное дыханье.

Дворники,

Как пчеловоды,

Смотрят снежное роенье.

И заснеженной природы

Принимают настроенье.

7 января 1947

Крылья холопа

Стоишь, плечами небо тронув,

Превыше помыслов людских,

Превыше зол, превыше тронов,

Превыше башен городских.

Раскрыты крылья слюдяные,

Стрекозьим трепетом шурша.

И ветры дуют ледяные,

А люди смотрят, чуть дыша.

Ты ощутишь в своем полете

Неодолимый вес земли,

Бессмысленную тяжесть плоти,

Себя, простертого в пыли.

И гогот злобного базара,

И горожанок робкий страх…

И Божья, и людская кара.

О человек! О пыль! О прах!

Но будет славить век железный

Твои высокие мечты,

Тебя, взлетевшего над бездной

С бессильным чувством высоты.

14 мая 1947

Тревога

Долго пахнут порохом слова.

А у сосен тоже есть стволы.

Пни стоят, как чистые столы,

А на них медовая смола.

Бабы бьют вальками над прудом —

Спящим снится орудийный гром.

Как фугаска, ухает подвал,

Эхом откликаясь на обвал.

К нам война вторгается в постель

Звуками, очнувшимися вдруг,

Ломотой простреленных костей,

Немотою обожженных рук.

Долго будут в памяти слова

Цвета орудийного ствола.

Долго будут сосны над травой

Окисью синеть пороховой.

И уже ничем не излечим

Пропитавший нервы непокой.

«Кто идет?» – спросонья мы кричим

И наганы шарим под щекой.

23 октября 1947

Стихи о царе Иване

(1). Мечта о море

Он видел лес,

Где распевают птахи

И где ночами ухают сычи.

И этот лес шумел, шумел в ночи.

И этот лес лежал до синя моря.

Он видел степь,

Где ястреб и орел

Ныряют в травы.

Холм за холм и дол за дол

Свободно уходили на просторе.

И эта степь легла до синя моря.

А моря он не видел никогда…

Ему ночами снилась синяя вода,

Над нею пена белая кипела,

И, словно степь, дышал ее простор.

И море пело, пело, пело,

Как по ночам поет дремучий бор.

И птицы снились не степные, не лесные,

Невиданные, новые, иные —

Не желтоглазый сыч,

Не серый беркут,

А птицы синеглазые морские,

Как гуси белокрылые, белы

И с клювами кривыми, как орлы.

Подобно морю

Простиралась степь.

Подобно морю

Волновались чащи.

И сны его тревожили

Все чаще.

Какие сны!

А им свершенья нет!

И государь державы сухопутной,

Бывало, просыпался.

Рядом с ним

Дышала женщина, как дышит море.

Но пахло духом смоляным, лесным,

И филин ухал в непроглядном боре.

А по лесным дорогам шли войска,

Шли ратники, скакали верховые,

Везли в санях припасы огневые.

И озирал просторы снеговые

Суровый воевода из возка.

О море, море – русская мечта!

Когда еще тебе дано свершиться!

И государю по ночам не спится,

А чуть прикроет грозные зеницы,

Все чудятся ему морские птицы,

И синева, и даль, и высота!

Февраль 1957

(2). Иван и холоп

Ходит Иван по ночному покою,

Бороду гладит узкой рукою.

То ль ему совесть спать не дает,

То ль его черная дума томит.

Слышно – в посаде кочет поет,

Ветер, как в бубен, в стекла гремит.

Дерзкие очи в Ивана вперя,

Ванька-холоп глядит на царя.

– Помни, холоп непокорный и вор,

Что с государем ведешь разговор!

Думаешь, сладко ходить мне в царях,

Если повсюду враги да беда:

Турок и швед сторожат на морях,

С суши – ногаи, да лях, да орда.

Мыслят сгубить православных христьян,

Русскую землю загнали бы в гроб!

Сладко ли мне? – вопрошает Иван.

– Горько тебе, – отвечает холоп.

– А опереться могу на кого?

Лисы – бояре да волки – князья.

С младости друга имел одного.

Где он, тот друг, и иные друзья?

Сын был наследник мне Господом дан.

Ведаешь, раб, отчего он усоп?

Весело мне? – вопрошает Иван.

– Тяжко тебе, – отвечает холоп.

– Думаешь, царь-де наш гневен и слеп,

Он-де не ведает нашей нужды.

Знаю, что потом посолен твой хлеб,

Знаю, что терпишь от зла и вражды.

Пытан в застенке, клещами ты рван,

Царским клеймом опечатан твой лоб.

– Худо, – ему отвечает холоп.

– Ты ли меня не ругал, не честил,

Врал за вином про лихие дела!

Я бы тебя, неразумный, простил,

Если б повадка другим не была!

Косточки хрустнут на дыбе, смутьян!

Криком Малюту не вгонишь в озноб!

Страшно тебе? – вопрошает Иван.

– Страшно! – ему отвечает холоп.

– Ты милосердья, холоп, не проси.

Нет милосердных царей на Руси.

Русь – что корабль. Перед ней – океан.

Кормчий – гляди, чтоб корабль не потоп!..

Правду ль реку? – вопрошает Иван.

– Бог разберет, – отвечает холоп.

1947–1950

(3). Томление Курбского

Над домами, низко над домами

Медным ликом выплыла луна.

Во тумане, близко во тумане

Брешут псы, сошедшие с ума.

Только совесть бродит под туманом,

Как изветник, смотрится в пробой.

Недоспорил князь с царем Иваном,

Не поладил князь с самим собой…

Пишет Курбский в лагере литовском —

И перо ломает на куски.

Сторожа по деревянным доскам

Бьют – и то, наверно, от тоски.

«Огляди меня, как саблю, на свет,

Выспроси бессонницу мою.

Предаю тебя, проклятый аспид,

Но с тобою Русь не предаю.

Не иду к льстецам твоим в науку,

Не плутаю с хитростью лисы.

Награжден за муку, за разлуку,

Говорю прямыми словесы.

Оглядись! Среди непрочных топей

Ты столбы трухлявые забил.

Воспитал вокруг себя холопей,

А высоких духом погубил.

Отворил ли правду властью царской?

Водворил ли счастье и покой?

Времена жестокости татарской

Воцарились под твоей рукой!

Годы – суть для вечности минуты,

Перейти их мыслями сумей.

Гневом Божьим не родятся ль смуты,

Царь Иван, за гибелью твоей?..»

Оплывая, свечи плачут воском,

Под глазами тени-медяки.

Пишет Курбский в лагере литовском

И перо ломает на куски.

За домами, низко за домами,

Засветилась алая черта.

Во тумане, близко во тумане,

В час рассвета кличут кочета.

Октябрь 1947

(4). Смерть Ивана

Помирает царь, православный царь!

Колокол стозвонный раскачал звонарь.

От басовой меди облака гудут.

Собрались бояре, царской смерти ждут.

Слушают бояре колокольный гром:

Кто-то будет нынче на Руси царем?

А на колокольне, уставленной в зарю,

Весело, весело молодому звонарю.

Гулкая медь,

Звонкая медь,

Как он захочет, так и будет греметь!

«Где же то, Иване, жены твои?» —

«В монастырь отправлены,

Зельями отравлены…» —

«Где же то, Иване, слуги твои?» —

«Пытками загублены,

Головы отрублены…» —

«Где же то, Иване, дети твои?» —

«Вот он старший – чернец,

Вот он младший – птенец.

Ни тому ни другому

Не по чину венец…» —

«Где же, царь-государь, держава твоя?» —

«Вот она, Господи, держава моя…»

А на колокольне, уставленной в зарю,

Весело, весело молодому звонарю.

Он по сизой заре

Распугал сизарей.

А может, и вовсе не надо царей?

Может, так проживем,

Безо всяких царей,

Что хочешь – твори,

Что хошь – говори,

Сами себе цари,

Сами государи.

Лежит Иван, в головах свеча.

Лежит Иван, не молитву шепча.

Кажется Ивану, что он криком кричит,

Кажется боярам, что он молча лежит,

Молча лежит, губами ворожит.

Думают бояре: хоть бы встал он сейчас,

Хоть потешил себя, попугал бы он нас!

А на колокольне, уставленной в зарю,

Весело, весело молодому звонарю.

Раскачалась звонница —

Донн-донн!

Собирайся, вольница,

На Дон, на Дон!

Буйная головушка,

Хмелю не проси!..

Грозный царь преставился на Руси.

Господи, душу его спаси…

1950–1952?

Осень сорок первого

Октябрь бульвары дарит рублем…

Слушки в подворотнях, что немцы под Вязьмой,

И радио марши играет, как в праздник,

И осень стомачтовым кораблем

Несется навстречу беде, раскинув

Деревьев просторные паруса.

И холодно ротам. И губы стынут.

И однообразно звучат голоса.

В тот день начиналась эпоха плаката

С безжалостной правдой: убей и умри!

Философ был натуго в скатку закатан,

В котомке похрустывали сухари.

В тот день начиналась эпоха солдата

И шли пехотинцы куда-то, куда-то,

К заставам, к окраинам с самой зари.

Казалось, что Кремль воспарил над Москвой,

Как остров летучий, – в просторе, в свеченье.

И сухо вышагивали по мостовой

Отряды народного ополченья.

И кто-то сказал: «Неужели сдадим?»

И снова привиделось, как на экране, —

Полет корабельный, и город, и дым

Осеннего дня, паровозов, окраин.

И было так трудно и так хорошо

Шагать патрулям по притихшим бульварам.

И кто-то ответил, что будет недаром

Слезами и кровью наш век орошен.

И сызнова подвиг нас мучил, как жажда,

И снова из бронзы чеканил закат

Солдат, революционеров и граждан

В преддверье октябрьских баррикад.

Конец 1947 или 1948

Элегия

Дни становятся все сероватей.

Ограды похожи на спинки железных кроватей.

Деревья в тумане, и крыши лоснятся.

И сны почему-то не снятся.

В кувшинах стоят восковые осенние листья,

Которые схожи то с сердцем, то с кистью

Руки. И огромное галок семейство,

Картаво ругаясь, шатается с места на место.

Обычный пейзаж! Так хотелось бы неторопливо

Писать, избегая наплыва

Обычного чувства пустого неверья

В себя, что всегда у поэтов под дверью

Смеется в кулак и настойчиво трется,

И черт его знает – откуда берется!

Обычная осень! Писать, избегая неверья

В себя. Чтоб скрипели гусиные перья

И, словно гусей белоснежных станицы,

Летели исписанные страницы…

Но в доме, в котором живу я – четырехэтажном, —

Есть множество окон. И в каждом

Виднеются лица:

Старухи и дети, жильцы и жилицы.

И смотрят они на мои занавески,

И переговариваются по-детски:

– О чем он там пишет? И чем он там дышит?

Зачем он так часто взирает на крыши,

Где мокрые трубы, и мокрые птицы,

И частых дождей торопливые спицы? —

А что, если вдруг постучат в мои двери и скажут: – Прочтите.

Но только учтите,

Читайте не то, что давно нам известно,

А то, что не скучно и что интересно…

– А что вам известно?

– Что нивы красивы, что люди счастливы,

Любовь завершается браком,

И свет торжествует над мраком.

– Садитесь, прочту вам роман с эпилогом.

– Валяйте! – садятся в молчании строгом.

И слушают. Он расстается с невестой.

(Соседка довольна. Отрывок прелестный.)

Невеста не ждет его. Он погибает.

И зло торжествует. (Соседка зевает.)

Сосед заявляет, что так не бывает,

Нарушены, дескать, моральные нормы

И полный разрыв содержанья и формы…

– Постойте, постойте! Но вы же просили…

– Просили! И просьба останется в силе…

Но вы же поэт! К моему удивленью,

Вы не понимаете сути явлений,

По сути – любовь завершается браком,

А свет торжествует над мраком.

Сапожник Подметкин из полуподвала,

Положим, пропойца. Но этого мало

Для литературы. И в роли героя

Должны вы его излечить от запоя

И сделать счастливым супругом Глафиры,

Лифтерши из сорок четвертой квартиры.

.

На улице осень… И окна. И в каждом окошке

Жильцы и жилицы, старухи, и дети, и кошки.

Сапожник Подметкин играет с утра на гармошке.

Глафира выносит очистки картошки.

А может, и впрямь лучше было бы в мире,

Когда бы сапожник женился на этой Глафире?

А может быть, правда – задача поэта

Упорно доказывать это:

Что любовь завершается браком,

А свет торжествует над мраком.

1948

Жаль мне тех, кто умирает дома

Жаль мне тех, кто умирает дома,

Счастье тем, кто умирает в поле,

Припадая к ветру молодому

Головой, закинутой от боли.

Подойдет на стон к нему сестрица,

Поднесет родимому напиться.

Даст водицы, а ему не пьется,

А вода из фляжки мимо льется.

Он глядит, не говорит ни слова,

В рот ему весенний лезет стебель,

А вокруг него ни стен, ни крова,

Только облака гуляют в небе.

И родные про него не знают,

Что он в чистом поле умирает,

Что смертельна рана пулевая.

…Долго ходит почта полевая.

5 февраля 1949

Начало зимних дней

Прекрасная пора – начало зимних дней,

Нет времени яснее и нежней.

Черно-зеленый лес с прожилками берез,

Еще совсем сырой, мечтающий о снеге.

А на поле – снежок и четкий след колес:

В ходу еще не сани, а телеги.

В овраге двух прудов дымящиеся пятна,

Где в белых берегах вода черным-черна.

Стою и слушаю: какая тишина,

Один лишь ворон каркнет троекратно

И, замахав неряшливым крылом,

Взлетит неторопливо над селом…

Люблю пейзаж без диких крепостей,

Без сумасшедшей крутизны Кавказа,

Где ясно все, где есть простор для глаза, —

Подобье верных чувств и сдержанных страстей.

Между 1949 и 1955

Апрель

Словно красавица, неприбранная, заспанная,

Закинув голову, забросив косы за спину,

Глядит апрель на птичий перелет

Глазами синими, как небо и как лед.

Еще земля огромными глотками

Пьет талый снег у мельничных запруд,

Как ходоки с большими кадыками

Холодный квас перед дорогой пьют.

И вся земля – ходок перед дорогой —

Вдыхает запах далей и полей,

Прощаяся с хозяйкой-недотрогой,

Следящей за полетом журавлей.

Между 1949 и 1955

На полустанке

На полустанке пел калека,

Сопровождавший поезда:

«Судьба играет человеком,

Она изменчива всегда».

Он петь привык корысти ради —

За хлеба кус и за пятак.

А тут он пел с тоской во взгляде,

Не для людей, а просто так.

А степь вокруг была огромной,

А человек был сир и мал.

И тосковал бедняк бездомный,

И сам себя не понимал.

И, сам себя не понимая,

Грустил он о былых годах,

И пел он, как поет немая

Степь в телеграфных проводах.

Не позднее 1955

Из детства

Я – маленький, горло в ангине.

За окнами падает снег.

И папа поет мне: «Как ныне

Сбирается вещий Олег…»

Я слушаю песню и плачу,

Рыданье в подушке душу,

И слезы постыдные прячу,

И дальше, и дальше прошу.

Осеннею мухой квартира

Дремотно жужжит за стеной.

И плачу над бренностью мира

Я, маленький, глупый, больной.

1956

Я наконец услышал море

Я наконец услышал море —

Оно не покладая рук

Раскатывало у Бомбори

За влажным звуком влажный звук.

Шел тихий дождь на побережье,

И, не пугая тишины,

Пел только мужественно-нежный,

Неутомимый звук волны.

Я засыпал под этот рокот,

И мне приснился сон двойной:

То слышал я орлиный клекот,

То пенье женщины одной.

И этот клекот, это пенье,

И осторожный шум дождя

Сплелись на грани сновиденья,

То приходя, то уходя…

Апрель или май 1956

Зрелость

Приобретают остроту,

Как набирают высоту,

Дичают, матереют,

И где-то возле сорока

Вдруг прорывается строка,

И мысль становится легка.

А слово не стареет.

И поздней славы шепоток

Немного льстив, слегка жесток,

И, словно птичий коготок,

Царапает, не раня.

Осенней солнечной строкой

Приходит зрелость и покой,

Рассудка не туманя.

И платят позднею ценой:

«Ах, у него и чуб ржаной!

Ах, он и сам совсем иной,

Чем мы предполагали!»

Спасибо тем, кто нам мешал!

И счастье тем, кто сам решал, —

Кому не помогали!

1956

Цирк

Отцы поднимают младенцев,

Сажают в моторный вагон,

Везут на передних сиденьях

Куда-нибудь в цирк иль в кино.

И дети солидно и важно

В трамвайное смотрят окно.

А в цирке широкие двери,

Арена, огни, галуны,

И прыгают люди, как звери,

А звери, как люди, умны.

Там слон понимает по-русски,

Дворняга поет по-людски.

И клоун без всякой закуски

Глотает чужие платки.

Обиженный кем-то коверный

Несет остроумную чушь.

И вдруг капельмейстер проворный

Оркестру командует туш.

И тут верховые наяды

Слетают с седла на песок.

И золотом блещут наряды,

И купол, как небо, высок.

А детям не кажется странным

Явление этих чудес.

Они не смеются над пьяным,

Который под купол полез.

Не могут они оторваться

От этой высокой красы.

И только отцы веселятся

В серьезные эти часы.

1956

Золушка

Веселым зимним солнышком

Дорога залита.

Весь день хлопочет Золушка,

Делами занята.

Хлопочет дочь приемная

У мачехи в дому.

Приемная-бездомная,

Нужна ль она кому?

Белье стирает Золушка,

Детей качает Золушка,

И напевает Золушка —

Серебряное горлышко.

В окне – дорога зимняя,

Рябина, снегири.

За серыми осинами

Бледнеет свет зари.

А глянешь в заоконные

Просторы без конца —

Ни пешего, ни конного,

Ни друга, ни гонца.

Посуду моет Золушка,

В окошко смотрит Золушка,

И напевает Золушка:

«Ох, горе мое, горюшко!»

Все сестры замуж выданы

За ближних королей.

С невзгодами, с обидами

Все к ней они да к ней.

Блестит в руке иголочка,

Стоит в окне зима.

Стареющая Золушка

Шьет туфельку сама…

1957

Луч солнца вдруг мелькнет, как спица

Луч солнца вдруг мелькнет, как спица,

Над снежной пряжею зимы…

И почему-то вдруг приснится,

Что лучше мы, моложе мы,

Как в дни войны, когда, бывало,

Я выбегал из блиндажа

И вьюга плечи обнимала,

Так простодушна, так свежа;

И даже выстрел был прозрачен

И в чаще с отзвуками гас.

И смертный час не обозначен,

И гибель дальше, чем сейчас…

Между второй пол. 1957 и 1959

Белые стихи

(Рембо в Париже)

Рано утром приходят в скверы

Одинокие злые старухи,

И сердитые пенсионеры

На скамейках читают газеты.

Здесь тепло, розовато, влажно,

Город заспан, как детские щеки.

На кирпично-красных площадках

Бьют пожарные струи фонтанов,

И подстриженные газоны

Размалеваны тенью и солнцем.

В это утро по главной дорожке

Шел веселый и рыжий парень

В желтовато-зеленой ковбойке.

А за парнем шагала лошадь.

Эта лошадь была прекрасна,

Как бывает прекрасна лошадь —

Лошадь розовая и голубая,

Как дессу незамужней дамы,

Шея – словно рука балерины,

Уши – словно чуткие листья,

Ноздри – словно из серой замши,

И глаза азиатской рабыни.

Парень шел и у всех газировщиц

Покупал воду с сиропом,

А его белоснежная лошадь

Наблюдала, как на стакане

Оседают озон с сиропом.

Но, наверно, ей надоело

Наблюдать за веселым парнем,

И она отошла к газону

И, ступив копытом на клумбу,

Стала кушать цветы и листья,

Выбирая, какие получше.

– Кыш! – воскликнули пенсионеры.

– Брысь! – вскричали злые старухи.

Что такое – шляется лошадь,

Нарушая общий порядок! —

Лошадь им ничего не сказала,

Поглядела долго и грустно

И последовала за парнем.

Вот и все – ничего не случилось,

Просто шел по улице парень,

Пил повсюду воду с сиропом,

А за парнем шагала лошадь…

Это странное стихотворенье

Посвящается нам с тобою.

Мы с тобой в чудеса не верим,

Оттого их у нас не бывает…

Между второй пол. 1957 и 1959

Полуфабрикаты

Продажа полуфабрикатов —

Полусупов, полусалатов,

Полуцыплят, полукотлет.

За пять минут готов обед.

Удобство. Малые расходы.

Освобожденье женских рук.

Белки, жиры и углеводы

Согласно правилам наук.

Иду. И веку не перечу.

Иду, и толпы мне навстречу —

Полубогов, полулюдей,

Полумужчин, полудетей,

Полумерзавцев, полушлюх,

Полудевиц, полустарух, —

В полупальто, в полусапожках,

И, зябко запахнув полу,

С полуулыбкою сторожкой

Они уходят в полумглу.

Удобство! Малые расходы!

На башне полунощный звон.

Дома плывут, как пароходы,

Из полуяви в полусон.

Иду в полночной тишине,

И дико мечутся во мне

Полуидеи, полустрасти,

Полунадежда, полусчастье,

Полувражда, полупечаль,

Полулюбовь, полуудача.

Иду, в карманы руки пряча,

И пахнет рыбою февраль…

1958–1959

Старик

Старик с мороза вносит в дом

Охапку дров продрогших.

В сенях, о кадку звякнув льдом,

Возьмет железный ковшик;

Водой наполнит чугунок,

Подбросит в печь полешки.

И станет щелкать огонек

Каленые орешки.

Потом старик найдет очки,

Подсядет ближе к свету,

Возьмет, как любят старики,

Вчерашнюю газету.

И станет медленно читать

И разбираться в смысле,

И все событья сочетать

В особенные мысли.

1959?

Наташа

Неужто девушке Наташе

Несладко жить в родной стране?

Чего ей мало? Хлеба? Каши?

Да нет, достаточно вполне.

Ей сладок хлеб, и сон ей сладок,

И дом ей мил, и сад ей мил.

Мила ей стопочка тетрадок

И столик с пятнами чернил.

Милы искусственные розы

И свист запечного сверчка.

А после первого мороза

Рябина горькая сладка.

А эти танцы в воскресенье

В соседнем клубе заводском!

И провожанье, и веселье,

Запорошенное снежком!

Милы ей складки юбки чинной

И новенькие башмачки.

И сладок приступ беспричинной

И обещающей тоски.

Ей мило все на белом свете

И все имеет свой резон…

А мы! А мы уже не дети,

Нам горек хлеб. И труден сон.

Я с ней беседую часами,

И мне не хочется стареть,

Когда учусь ее глазами

На мир доверчиво смотреть.

1959 или начало 1960

Я вышел ночью на Ордынку

А(нне) А(хматовой)

Я вышел ночью на Ордынку.

Играла скрипка под сурдинку.

Откуда скрипка в этот час —

Далеко за полночь, далеко

От запада и до востока —

Откуда музыка у нас?

1960

Над Невой

Весь город в плавных разворотах,

И лишь подчеркивает даль

В проспектах, арках и воротах

Классическая вертикаль.

И все дворцы, ограды, зданья,

И эти львы, и этот конь

Видны, как бы для любованья

Поставленные на ладонь.

И плавно прилегают воды

К седым гранитам городским —

Большие замыслы природы

К великим замыслам людским.

1961

Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал

Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал.

Я любил, размышлял, воевал.

Кое-где побывал, кое-что повидал,

Иногда и счастливым бывал.

Гнев меня обошел, миновала стрела,

А от пули – два малых следа.

И беда отлетала, как капля с крыла,

Как вода, расступалась беда.

Взял один перевал, одолею второй,

Хоть тяжел мой заплечный мешок.

Что же там – за горой? Что же там – под горой?

От высот побелел мой висок.

Сорок лет. Где-то будет последний привал?

Где прервется моя колея?

Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал.

И не допита чаша сия.

1960–1961

Заболоцкий в Тарусе

Мы оба сидим над Окою,

Мы оба глядим на зарю.

Напрасно его беспокою,

Напрасно я с ним говорю!

Я знаю, что он умирает,

И он это чувствует сам,

И память свою умеряет,

Прислушиваясь к голосам,

Присматриваясь, как к находке,

К всему, что шумит и живет…

А девочка-дочка на лодке

Далеко-далеко плывет.

Он смотрит умно и степенно

На мерные взмахи весла…

Но вдруг, словно сталь из мартена,

По руслу заря потекла.

Он вздрогнул… А может, не вздрогнул,

А просто на миг прервалась

И вдруг превратилась в тревогу

Меж нами возникшая связь.

Вдруг понял я тайную повесть,

Сокрытую в этой судьбе,

Его непомерную совесть,

Его беспощадность к себе,

И то, что он мучает близких,

А нежность дарует стихам…

На соснах, как на обелисках,

Последний закат полыхал.

Так вот они – наши удачи,

Поэзии польза и прок!..

– А я не сторонник чудачеств, —

Сказал он и спичку зажег.

1958–1961

Болдинская осень

Везде холера, всюду карантины,

И отпущенья вскорости не жди.

А перед ним пространные картины

И в скудных окнах долгие дожди.

Но почему-то сны его воздушны,

И словно в детстве – бормотанье, вздор.

И почему-то рифмы простодушны,

И мысль ему любая не в укор.

Какая мудрость в каждом сочлененье

Согласной с гласной! Есть ли в том корысть!

И кто придумал это сочиненье!

Какая это радость – перья грызть!

Быть, хоть ненадолго, с собой в согласье

И поражаться своему уму!

Кому б прочесть – Анисье иль Настасье?

Ей-богу, Пушкин, все равно кому!

И зá полночь пиши, и спи за полдень,

И будь счастлив, и бормочи во сне!

Благодаренье Богу – ты свободен —

В России, в Болдине, в карантине…

1961

Сороковые

Сороковые, роковые,

Военные и фронтовые,

Где извещенья похоронные

И перестуки эшелонные.

Гудят накатанные рельсы.

Просторно. Холодно. Высоко.

И погорельцы, погорельцы

Кочуют с запада к востоку…

А это я на полустанке

В своей замурзанной ушанке,

Где звездочка не уставная,

А вырезанная из банки.

Да, это я на белом свете,

Худой, веселый и задорный.

И у меня табак в кисете,

И у меня мундштук наборный.

И я с девчонкой балагурю,

И больше нужного хромаю,

И пайку надвое ломаю,

И все на свете понимаю.

Как это было! Как совпало —

Война, беда, мечта и юность!

И это все в меня запало

И лишь потом во мне очнулось!..

Сороковые, роковые,

Свинцовые, пороховые…

Война гуляет по России,

А мы такие молодые!

1961

Слава богу! Слава богу!

С(ергею) Б(орисовичу) Ф(огельсону)

Слава богу! Слава богу!

Что я знал беду и тревогу!

Слава богу, слава богу —

Было круто, а не отлого!

Слава богу!

Ведь все, что было,

Все, что было, – было со мною.

И война меня не убила,

Не убила пулей шальною.

Не по крови и не по гною

Я судил о нашей эпохе.

Все, что было, – было со мною,

А иным доставались крохи!

Я судил по людям, по душам,

И по правде, и по замаху.

Мы хотели, чтоб было лучше,

Потому и не знали страху.

Потому пробитое знамя

С каждым годом для нас дороже.

Хорошо, что случилось с нами,

А не с теми, кто помоложе.

1961

Перебирая наши даты

Перебирая наши даты,

Я обращаюсь к тем ребятам,

Что в сорок первом шли в солдаты

И в гуманисты в сорок пятом.

А гуманизм не просто термин,

К тому же, говорят, абстрактный.

Я обращаюсь вновь к потерям,

Они трудны и невозвратны.

Я вспоминаю Павла, Мишу,

Илью, Бориса, Николая.

Я сам теперь от них завишу,

Того порою не желая.

Они шумели буйным лесом,

В них были вера и доверье.

А их повыбило железом,

И леса нет – одни деревья.

И вроде день у нас погожий,

И вроде ветер тянет к лету…

Аукаемся мы с Сережей,

Но леса нет, и эха нету.

А я все слышу, слышу, слышу,

Их голоса припоминая…

Я говорю про Павла, Мишу,

Илью, Бориса, Николая.

1961

Слова

Красиво падала листва,

Красиво плыли пароходы.

Стояли ясные погоды,

И праздничные торжества

Справлял сентябрь первоначальный,

Задумчивый, но не печальный.

И понял я, что в мире нет

Затертых слов или явлений.

Их существо до самых недр

Взрывает потрясенный гений.

И ветер необыкновенней,

Когда он ветер, а не ветр.

Люблю обычные слова,

Как неизведанные страны.

Они понятны лишь сперва,

Потом значенья их туманны.

Их протирают, как стекло,

И в этом наше ремесло.

1961

Готовьте себя к небывалым задачам

Готовьте себя к небывалым задачам,

Но также готовьте себя к неудачам —

Не только к полетам, но также к паденьям,

И к бденьям суровым, и к ранам кровавым,

И к мыслям жестоким, и к здравым сужденьям.

Готовьте себя к небывалым задачам,

Без этих задач ничего мы не значим,

Без этих задач мы немногого стоим.

Но только не путайте молнию с громом,

Звезду – с метеором и лес – с сухостоем.

И вы различайте, где ум и где разум.

Готовьте себя к небывалым свершеньям,

Но только не путайте уголь с алмазом,

Служенье – со службой и долг – с одолженьем.

1961?

Хочется мирного мира

Хочется мирного мира

И счастливого счастья,

Чтобы ничто не томило,

Чтобы грустилось не часто.

Хочется синего неба

И зеленого леса,

Хочется белого снега,

Яркого желтого лета.

Хочется, чтоб отвечало

Все своему назначенью:

Чтоб начиналось с начала,

Вовремя шло к завершенью.

Хочется шуток и смеха

Где-нибудь в шумном скопище.

Хочется и успеха,

Но на хорошем поприще.

Июль 1961

Захотелось мудрым землянам

Захотелось мудрым землянам

Распрощаться с домом зеленым,

Побродить по нездешним лонам,

По иным морям-океанам.

И откуда такое желанье?

Почему со времен Дедала

Рвутся в небо наши земляне,

Неужели земли им мало?

Но птенцы готовятся летом

К их осенним большим перелетам.

Так нас тянет к дальним планетам,

К безначальным тянет высотам.

Кличет осень из синих далей,

Осыпаются листья клена…

От великих наших печалей

Звезды манят нас с небосклона.

Бурой, желтой, красной метелью

Закружились жухлые листья…

От великих наших веселий

Манят нас надзвездные выси.

Журавли курлычут. По далям

Оплывают сосны, как свечи.

И, раскрыв глаза, упадаем,

Упадаем небу навстречу.

1961

Вдохновенье

Жду, как заваленный в забое,

Что стих пробьется в жизнь мою.

Бью в это темное, рябое,

В слепое, в каменное бью.

Прислушиваюсь: не слыхать ли,

Что пробивается ко мне.

Но это только капли, капли

Скользят по каменной стене.

Жду, как заваленный в забое,

Долблю железную руду,

Не пробивается ль живое

Навстречу моему труду?..

Жду исступленно и устало,

Бью в камень медленно и зло…

О, только бы оно пришло!

О, только бы не опоздало!

Сентябрь 1961

Дом-музей

Потомков ропот восхищенный,

Блаженной славы Парфенон!

Из старого поэта

…производит глубокое…

Из книги отзывов

Заходите, пожалуйста. Это

Стол поэта. Кушетка поэта.

Книжный шкаф. Умывальник. Кровать.

Это штора – окно прикрывать.

Вот любимое кресло. Покойный

Был ценителем жизни спокойной.

Это вот безымянный портрет.

Здесь поэту четырнадцать лет.

Почему-то он сделан брюнетом.

(Все ученые спорят об этом.)

Вот позднейший портрет – удалой.

Он писал тогда оду «Долой»

И был сослан за это в Калугу.

Вот сюртук его с рваной полой —

След дуэли. Пейзаж «Под скалой».

Вот начало «Послания к другу».

Вот письмо: «Припадаю к стопам…»

Вот ответ: «Разрешаю вернуться…»

Вот поэта любимое блюдце,

А вот это любимый стакан.

Завитушки и пробы пера.

Варианты поэмы «Ура!»

И гравюра: «Врученье медали».

Повидали? Отправимся дале.

Годы странствий. Венеция. Рим.

Дневники. Замечанья. Тетрадки.

Вот блестящий ответ на нападки

И статья «Почему мы дурим».

Вы устали? Уж скоро конец.

Вот поэта лавровый венец —

Им он был удостоен в Тулузе.

Этот выцветший дагерротип —

Лысый, старенький, в бархатной блузе —

Был последним. Потом он погиб.

Здесь он умер. На том канапе,

Перед тем прошептал изреченье

Непонятное: «Хочется пе…»

То ли песен? А то ли печенья?

Кто узнает, чего он хотел,

Этот старый поэт перед гробом!

Смерть поэта – последний раздел.

Не толпитесь перед гардеробом…

Октябрь 1961

Если вычеркнуть войну

Если вычеркнуть войну,

Что останется? Не густо.

Небогатое искусство

Бередить свою вину.

Что еще? Самообман,

Позже ставший формой страха.

Мудрость, что своя рубаха

Ближе к телу. И туман.

Нет, не вычеркнуть войну,

Ведь она для поколенья —

Что-то вроде искупленья

За себя и за страну.

Правота ее начал,

Быт жестокий и спартанский,

Как бы доблестью гражданской

Нас невольно отмечал.

Если спросят нас юнцы,

Как мы жили, чем мы жили,

Мы помалкиваем или

Кажем раны и рубцы.

Словно может нас спасти

От стыда и от досады

Правота одной десятой,

Низость прочих девяти.

Ведь из наших сорока

Было лишь четыре года,

Где нежданная свобода

Нам, как смерть, была сладка…

Октябрь 1961

Дождь пришел в городские кварталы

Дождь пришел в городские кварталы,

Мостовые блестят, как каналы,

Отражаются в них огоньки,

Светофоров цветные сигналы

И свободных такси светляки.

Тихо радуюсь. Не оттого ли,

Что любви, и надежды, и боли

Мне отведать сполна довелось,

Что уже голова побелела

И уже настоящее дело

В эти годы во мне началось.

И когда, словно с бука лесного,

Страсть слетает – шальная листва,

Обнажается первооснова,

Голый ствол твоего существа.

Открывается графика веток

На просторе осенних небес.

И не надо случайных чудес —

Однодневок иль однолеток.

Эй, листва! Постарей, постарей!

И с меня облетай поскорей!

Октябрь 1961

Деревянный вагон

Спотыкался на стыках,

Качался, дрожал.

Я, бывало, на нарах вагонных лежал.

Мне казалось – вагон не бежал, а стоял,

А земля на какой-то скрипучей оси

Поворачивалась мимо наших дверей,

А над ней поворачивался небосвод,

Солнце, звезды, луна,

Дни, года, времена…

Мимо наших дверей пролетала война,

А потом налетали на нас «мессера».

Здесь не дом, а вагон,

Не сестра – медсестра,

И не братья, а – братцы,

Спасите меня!

И на волю огня не бросайте меня!

И спасали меня,

Не бросали меня.

И звенели – ладонь о ладонь – буфера,

И состав

Пересчитывал каждый сустав.

И скрипел и стонал

Деревянный вагон.

А в углу медсестра пришивала погон.

А в России уже начиналась весна.

По откосам бежали шальные ручьи.

И летели недели, года, времена,

Госпитальные койки, дороги, бои,

И тревоги мои, и победы мои!

1950-е – 1961

Бертольд Шварц

(Монолог)

Я, Шварц Бертольд, смиреннейший монах,

Презрел людей за дьявольские нравы.

Я изобрел пылинку, порох, прах,

Ничтожный порошочек для забавы.

Смеялась надо мной исподтишка

Вся наша уважаемая братья:

«Что может выдумать он, кроме порошка!

Он порох выдумал! Нашел занятье!»

Да, порох, прах, пылинку! Для шутих,

Для фейерверков и для рассыпных

Хвостов павлиньих. Вспыхивает – пых! —

И роем, как с небесной наковальни,

Слетают искры! О, как я люблю

Искр воркованье, света ликованье!..

Но то, что создал я для любованья,

На пагубу похитил сатана.

Да, искры полетели с наковален,

Взревели, как быки, кузнечные меха.

И оказалось, что от смеха до греха

Не шаг – полшага, два вершка, вершок.

А я – клянусь спасеньем, Боже правый! —

Я изобрел всего лишь для забавы

Сей порох, прах, ничтожный порошок!

Я, Шварц Бертольд, смиреннейший монах,

Вас спрашиваю: как мне жить на свете?

Ведь я хотел, чтоб радовались дети.

Но создал не на радость, а на страх!

И порошочек мой в тугих стволах

Обрел вдруг сатанинское дыханье…

Я сотворил паденье крепостей,

И смерть солдат, и храмов полыханье.

Моя рука – гляди! – обожжена,

О Господи, тебе, тебе во славу…

Зачем дозволил ты, чтоб сатана

Похитил порох, детскую забаву!

Неужто все, чего в тиши ночей

Пытливо достигает наше знанье,

Есть разрушенье, а не созиданье,

И все нас превращает в палачей?

1961

Старик Державин

Рукоположения в поэты

Мы не знали. И старик Державин

Нас не заметил, не благословил…

В эту пору мы держали

Оборону под деревней Лодвой.

На земле холодной и болотной

С пулеметом я лежал своим.

Это не для самооправданья:

Мы в тот день ходили на заданье

И потом в блиндаж залезли спать.

А старик Державин, думая о смерти,

Ночь не спал и бормотал: «Вот черти!

Некому и лиру передать!»

А ему советовали: «Некому?

Лучше б передали лиру некоему

Малому способному. А эти,

Может, все убиты наповал!»

Но старик Державин воровато

Руки прятал в рукава халата,

Только лиру не передавал.

Он, старик, скучал, пасьянс раскладывал.

Что-то молча про себя загадывал.

(Все занятье – по его годам!)

По ночам бродил в своей мурмолочке,

Замерзал и бормотал: «Нет, сволочи!

Пусть пылится лучше. Не отдам!»

Был старик Державин льстец и скаред,

И в чинах, но разумом велик.

Знал, что лиры запросто не дарят.

Вот какой Державин был старик!

Июль 1962

Красная осень

Внезапно в зелень вкрался красный лист,

Как будто сердце леса обнажилось,

Готовое на муку и на риск.

Внезапно в чаще вспыхнул красный куст,

Как будто бы на нем расположилось

Две тысячи полураскрытых уст.

Внезапно красным стал окрестный лес

И облако впитало красный отсвет.

Светился праздник листьев и небес

В своем спокойном благородстве.

И это был такой большой закат,

Какого видеть мне не доводилось.

Как будто вся земля переродилась —

И я по ней шагаю наугад.

1962

Наташа

Круглый двор с кринолинами клумб.

Неожиданный клуб страстей и гостей, приезжающих цугом.

И откуда-то с полуиспугом —

Наташа,

она,

каблучками стуча,

выбегает, выпархивает —

к Анатолю, к Андрею —

Бог знает к кому! —

на асфальт, на проезд,

под фасетные буркалы автомобилей,

вылетает, выпархивает без усилий

всеми крыльями

девятнадцати лет —

как цветок на паркет,

как букет на подмостки, —

в лоск асфальта

из барского особняка,

чуть испуганная,

словно птица на волю —

не к Андрею,

Бог знает к кому —

к Анатолю!..

Дождь стучит в целлофан

пистолетным свинцом…

А она, не предвидя всего,

что ей выпадет вскоре на долю,

выбегает

с уже обреченным лицом.

1962

Я рано встал. Не подумав

Я рано встал. Не подумав,

Пошел, куда повели,

Не слушая вещих шумов

И гулов своей земли.

Я был веселый и странный,

Кипящий и ледяной,

Готовый и к чести бранной,

И к слабой славе земной.

Не ведающий лукавства,

Доверчивый ко словам,

Плутал я – не заплутался,

Ломал себя – не сломал.

Тогда началась работа

Характера и ума,

Восторг, и пот, и ломота,

Бессонница, и луна.

И мýка простого помола

Под тяжким, как жернов, пером,

И возле длинного мола —

Волны зеленой излом…

И солоно все, и круто,

И грубо стало во мне.

И даже счастья минута.

И ночь. И звезды в окне.

1962

О господи, конечно, все мы грешны

О Господи, конечно, все мы грешны,

Живем, мельчась и мельтеша.

Но жаль, что, словно косточка в черешне,

Затвердевает камешком душа.

Жаль, что ее смятенье слишком жестко,

Что в нас бушуют кровь и плоть,

Что грубого сомнения подростка

Душа не в силах побороть.

И все затвердевает: руки – в слепок,

Нога – в костыль и в маску – голова,

И, как рабыня в азиатских склепах,

Одна душа живет едва-едва.

1962

Музыка, закрученная туго

Музыка, закрученная туго

в иссиня-черные пластинки, —

так закручивают черные косы

в пучок мексиканки и кубинки, —

музыка, закрученная туго,

отливающая крылом вороньим, —

тупо-тупо подыгрывает туба

расхлябанным пунктирам контрабаса.

Это значит – можно все, что можно,

это значит – очень осторожно

расплетается жесткий и черный

конский волос, канифолью тертый.

Это значит – в визге канифоли

приближающаяся поневоле,

обнимаемая против воли,

понукаемая еле-еле

в папиросном дыме, в алкоголе

желтом, выпученном и прозрачном,

движется она, припав к плечу чужому,

отчужденно и ненапряженно,

осчастливленная высшим даром

и уже печальная навеки…

Музыка, закрученная туго,

отделяющая друг от друга.

1962

Странно стариться

Странно стариться,

Очень странно.

Недоступно то, что желанно.

Но зато бесплотное весомо —

Мысль, любовь и дальний отзвук грома.

Тяжелы, как медные монеты,

Слезы, дождь. Не в тишине, а в звоне

Чьи-то судьбы сквозь меня продеты.

Тяжела ладонь на ладони,

Даже эта легкая ладошка

Ношей кажется мне непосильной.

Непосильной,

Даже для двужильной,

Суетной судьбы моей… Вот эта,

В синих детских жилках у запястья,

Легче крылышка, легче пряжи,

Эта легкая ладошка даже

Давит, давит, словно колокольня…

Раздавила руки, губы, сердце,

Маленькая, словно птичье тельце.

1962

Как объяснить тебе, что это, может статься

Вс(еволоду) И(ванову)

Как объяснить тебе, что это, может статься,

Уж не любовь, а смерть стучится мне в окно.

И предстоит навеки рассчитаться

Со всем, что я любил, и с жизнью заодно.

Но если я умру, то с ощущеньем воли.

И все крупицы моего труда

Вдруг соберутся. Так в магнитном поле

Располагается железная руда.

И по расположенью желтой пыли —

Иначе как себя изображу? —

Ты устремленность всех моих усилий

Вдруг прочитаешь как по чертежу.

1962

Давай поедем в город

Давай поедем в город,

Где мы с тобой бывали.

Года, как чемоданы,

Оставим на вокзале.

Года пускай хранятся,

А нам храниться поздно.

Нам будет чуть печально,

Но бодро и морозно.

Уже дозрела осень

До синего налива.

Дым, облако и птица

Летят неторопливо.

Ждут снега. Листопады

Недавно отшуршали.

Огромно и просторно

В осеннем полушарье.

И все, что было зыбко,

Растрепано и розно,

Мороз скрепил слюною,

Как ласточкины гнезда.

И вот ноябрь на свете,

Огромный, просветленный,

И кажется, что город

Стоит ненаселенный, —

Так много сверху неба,

Садов и гнезд вороньих,

Что и не замечаешь

Людей, как посторонних.

О, как я поздно понял,

Зачем я существую!

Зачем гоняет сердце

По жилам кровь живую.

И что порой напрасно

Давал страстям улечься!..

И что нельзя беречься,

И что нельзя беречься…

Апрель – декабрь 1962

Рождение

Как странно, что за сорок с лишним лет

Не накопил я опыта. Впервые

Глаза протер. Встаю. Ломаю хлеб.

Снег за окном. Деревья неживые.

Впервые припадаю к молоку.

Впервые поднимаю груз измены,

Впервые пью вино, впервые лгу,

Себе впервые вспарываю вены.

Впервые знаю: жизнь не удалась.

Захлебываясь, воду пью из горсти.

Впервые умираю. Первый раз

Покорно истлеваю на погосте.

Я прах впервые. Я впервые тень.

Впервые, грешный, я молю прощенья…

Смятенье, колыбель, сирень, метель —

Какая щедрость перевоплощенья!

Какая первородная игра!

Впервой… впервые… завтра… накануне…

Трещит доска… Ломается игла…

И я опять рождаюсь – как в июне.

Июнь 1963

Оправдание Гамлета

Врут про Гамлета,

Что он нерешителен.

Он решителен, груб и умен.

Но когда клинок занесен,

Гамлет медлит быть разрушителем

И глядит в перископ времен.

Не помедлив стреляют злодеи

В сердце Лермонтова или Пушкина.

Не помедлив рубит гвардеец,

Образцовый, шикарный воин.

Не помедлив бьют браконьеры,

Не жалея, что пуля пущена.

Гамлет медлит,

Глаза прищурив

И нацеливая клинок,

Гамлет медлит.

И этот миг

Удивителен и велик.

Миг молчания, страсти и опыта,

Водопада застывшего миг.

Миг всего, что отринуто, проклято.

И всего, что познал и постиг.

Ах, он знает, что там за портьерой,

Ты, Полоний, плоский хитрец.

Гамлет медлит застывшей пантерой,

Ибо знает законы сердец,

Ибо знает причины и следствия,

Видит даль за ударом клинка,

Смерть Офелии, слабую месть ее —

Все, что будет потом.

На века.

Бей же, Гамлет! Бей без промашки!

Не жалей загнивших кровей!

Быть – не быть – лепестки ромашки,

Бить так бить! Бей, не робей!

Не от злобы, не от угару,

Не со страху, унявши дрожь, —

Доверяй своему удару,

Даже

если

себя

убьешь!

1 декабря 1963

Все реже думаю о том

Все реже думаю о том,

Кому понравлюсь, как понравлюсь.

Все чаще думаю о том,

Куда пойду, куда направлюсь.

Пусть те, кто каменно-тверды,

Своим всезнанием гордятся.

Стою. Потеряны следы.

Куда пойти? Куда податься?

Где путь меж добротой и злобой?

И где граничат свет и тьма?

И где он, этот мир особый

Успокоенья и ума?

Когда обманчивая внешность

Обескураживает всех,

Где эти мужество и нежность,

Вернейшие из наших вех?

И нет священной злобы, нет,

Не может быть священной злоба.

Зачем, губительный стилет,

Тебе уподобляют слово!

Кто прикасается к словам,

Не должен прикасаться к стали.

На верность добрым божествам

Не надо клясться на кинжале!

Отдай кинжал тому, кто слаб,

Чье слово лживо или слабо.

У нас иной и лад, и склад.

И все. И большего не надо.

1964

Та война, что когда-нибудь будет

Та война, что когда-нибудь будет, —

Не моя это будет война.

Не мою она душу загубит

И не мне принесет ордена.

Я уже не пойму ее целей,

Оправдания ей не найду.

Лишь верхушки простреленных елей

Будут как в сорок первом году.

Та война, что когда-нибудь грянет,

Не нужна мне. Отвоевал.

И меня уже пуля не ранит,

А, настигнув, убьет наповал.

Но, скорей, не дождусь я и пули,

Потому что не нужен врагу.

Просто в том оглушающем гуле

Я, наверное, жить не смогу.

Та война, что случится не скоро, —

Мне не надо готовиться к ней.

Никогда не приму от каптера

Свежепахнущих, хрустких ремней.

Та война, что меня уничтожит,

Осторожно и тихо идет.

Все сначала она подытожит,

А потом потихоньку убьет.

1964

С эстрады

Вот я перед вами стою. Я один.

Вы ждете какого-то слова и знанья,

А может – забавы. Мол, мы поглядим,

Здесь львиная мощь или прыть обезьянья.

А я перед вами гол как сокол.

И нет у меня ни ключа, ни отмычки.

И нету рецепта от бед и от зол.

Стою перед вами, как в анатомичке.

Учитесь на мне. Изучайте на мне

Свои неудачи, удачи, тревоги.

Ведь мы же не клоуны, но мы и не боги.

И редко случается быть на коне!

Вот я перед вами стою. Я один.

Не жду одобрения или награды.

Стою у опасного края эстрады,

У края, который непереходим.

1964

Позднее лето

Вы меня берегите, подмосковные срубы,

Деревянные ульи медового лета.

Я люблю этих сосен гудящие струны

И парного тумана душистое млеко.

Чем унять теребящую горечь рябины,

Этот вяжущий вкус предосеннего сока?

И смородинных листьев непреоборимый

Запах? Чувствуют – им увядать недалеко.

Промелькнет паутинка, как первая проседь,

Прокричит на сосне одинокая птица.

И пора уже прозу презренную бросить,

Заодно от поэзии освободиться.

1964–1965

Названья зим

У зим бывают имена.

Одна из них звалась Наталья.

И было в ней мерцанье, тайна,

И холод, и голубизна.

Еленою звалась зима,

И Марфою, и Катериной.

И я порою зимней, длинной

Влюблялся и сходил с ума.

И были дни, и падал снег,

Как теплый пух зимы туманной…

А эту зиму звали Анной,

Она была прекрасней всех.

15 января 1965

Пестель, поэт и Анна

Там Анна пела с самого утра

И что-то шила или вышивала.

И песня, долетая со двора,

Ему невольно сердце волновала.

А Пестель думал: «Ах, как он рассеян!

Как на иголках! Мог бы хоть присесть!

Но, впрочем, что-то есть в нем, что-то есть.

И молод. И не станет фарисеем».

Он думал: «И конечно, расцветет

Его талант при должном направленье,

Когда себе Россия обретет

Свободу и достойное правленье».

– Позвольте мне чубук, я закурю.

– Пожалуйте огня.

– Благодарю.

А Пушкин думал: «Он весьма умен

И крепок духом. Видно, метит в Бруты.

Но времена для Брутов слишком круты.

И не из Брутов ли Наполеон?»

Шел разговор о равенстве сословий.

– Как всех равнять? Народы так бедны, —

Заметил Пушкин, – что и в наши дни

Для равенства достойных нет условий.

И посему дворянства назначенье —

Хранить народа честь и просвещенье.

– О да, – ответил Пестель, – если трон

Находится в стране в руках деспота,

Тогда дворянства первая забота —

Сменить основы власти и закон.

– Увы, – ответил Пушкин, – тех основ

Не пожалеет разве Пугачев…

– Мужицкий бунт бессмыслен… – За окном

Не умолкая распевала Анна.

И пахнул двор соседа-молдавана

Бараньей шкурой, хлевом и вином.

День наполнялся нежной синевой,

Как ведра из бездонного колодца.

И голос был высок: вот-вот сорвется.

А Пушкин думал: «Анна! Боже мой!»

– Но, не борясь, мы потакаем злу, —

Заметил Пестель, – бережем тиранство.

– Ах, русское тиранство – дилетантство,

Я бы учил тиранов ремеслу, —

Ответил Пушкин.

«Что за резвый ум, —

Подумал Пестель, – столько наблюдений

И мало основательных идей».

– Но тупость рабства сокрушает гений!

– В политике кто гений – тот злодей, —

Ответил Пушкин.

Впрочем, разговор

Был славный. Говорили о Ликурге,

И о Солоне, и о Петербурге,

И что Россия рвется на простор.

Об Азии, Кавказе, и о Данте,

И о движенье князя Ипсиланти.

Заговорили о любви.

– Она, —

Заметил Пушкин, – с вашей точки зренья

Полезна лишь для граждан умноженья

И, значит, тоже в рамки введена. —

Тут Пестель улыбнулся.

– Я душой

Матерьялист, но протестует разум. —

С улыбкой он казался светлоглазым.

И Пушкин вдруг подумал: «В этом соль!»

Они простились. Пестель уходил

По улице разъезженной и грязной,

И Александр, разнеженный и праздный,

Рассеянно в окно за ним следил.

Шел русский Брут. Глядел вослед ему

Российский гений с грустью без причины.

Деревья, как зеленые кувшины,

Хранили утра хлад и синеву.

Он эту фразу записал в дневник —

О разуме и сердце. Лоб наморщив,

Сказал себе: «Он тоже заговорщик.

И некуда податься, кроме них».

В соседний двор вползла каруца цугом,

Залаял пес. На воздухе упругом

Качались ветки, полные листвой.

Стоял апрель. И жизнь была желанна.

Он вновь услышал – распевает Анна.

И задохнулся:

«Анна! Боже мой!»

24–25 марта 1965

И всех, кого любил

И всех, кого любил,

Я разлюбить уже не в силах!

А легкая любовь

Вдруг тяжелеет

И опускается на дно.

И там, на дне души, загустевает,

Как в погребе зарытое вино.

Не смей, не смей из глуби доставать

Все то, что там скопилось и окрепло!

Пускай хранится глухо, немо, слепо,

Пускай! А если вырвется из склепа,

Я предпочел бы не существовать,

Не быть…

1965

Неореализм

Жизнь одинокого мужчины,

Интеллигентного таксиста,

Как будто из кинокартины

Во вкусе неореалиста.

Осенний вечер. Час десятый.

От фонарей не много свету.

Закуривает сигарету,

Достав ее из пачки мятой.

Подкидывает на ладони

На счастье мелкую монету.

Поднявши воротник болоньи,

Закуривает сигарету.

Заходит в бар. Берет газету

И улыбается скрипачке.

Закуривает сигарету,

Достав ее из мятой пачки.

Он пьет, чего-то ожидает,

Глядит с улыбкой виноватой.

И сигарету зажигает,

Достав ее из пачки мятой.

Вновь выпивает напоследок.

Сереет. Близится к рассвету.

– Ну что же, можно жить и эдак! —

Закуривает сигарету.

1965

Читая фантаста

С(таниславу) Л(ему)

Что, если море – мыслящее существо,

А волны – это мысли моря,

И зыбкое зеленое стекло

Подвижная пронизывает воля?

Тогда мне страшен мудрый океан

И буйное его воображенье.

И что такое лютня, и кимвал,

И стон, и необузданное пенье?

Как страшно быть смятением земли,

Быть мозгом всеобъемлющим и диким,

Топить в себе мечты и корабли —

Быть океаном – Тихим и Великим!

1965

Зима настала

В первую неделю

Остекленели

Глаза воды.

Во вторую неделю

Закоченели

Плечи земли.

В третью неделю

Загудели

Метели

Зимы.

В первую неделю

Я духом пал.

Во вторую неделю

Я чуда ждал.

А в третью неделю,

Как снег упал,

Хорошо мне стало.

Зима настала.

1965

Я видел, как, поджав колени

Я видел, как, поджав колени,

Со скал кидаются олени

И, распрямляясь на лету,

Свою являют красоту.

Летят, похожие на струйки,

На руки, или же на струнки,

На все, что так напряжено,

Что в красоту превращено.

Везде, где есть усилье взлета,

Вдруг возникает красота —

В крыле орла, в плече пилота,

В осеннем трепете куста.

11 сентября 1965

Получил письмо издалека

Получил письмо издалека,

Гордое, безумное и женское.

Но пока оно свершало шествие,

Между нами пролегли века.

Выросли деревья, смолкли речи,

Отгремели времена.

Но опять прошу я издалече:

«Анна! Защити меня!»

Реки утекли, умчались птицы,

Заросли дороги. Свет погас.

Но тебе порой мой голос снится:

«Анна! Защити обоих нас!»

31 января – 2 февраля 1966

Расставанье

Расставанье,

Век спустя после прощанья,

Ты звучишь во мне, как длинное стенанье,

Как стенанье ветра за стеной.

Расставанье,

Мне уже не нужное,

Стонешь ты, как женщина недужная,

Где-то за туманной пеленой.

Пробуждаюсь.

Вместе с пробужденьем

Оборвался звук. Но странным пеньем

Я разбужен был. Так где оно?

Я однажды в детстве слышал это:

Женский вопль далеко до рассвета,

Замиравший медленно вдали.

Мне казалось – это похищенье

Женщины. Куда ее влекли?

Так со мной бывает спозаранок,

Когда что-то нарушает сон.

Слышу похищенье сабинянок —

Длинный, удаляющийся стон.

1966

Двор моего детства

Еще я помню уличных гимнастов,

Шарманщиков, медведей и цыган,

И помню развеселый балаган

Петрушек голосистых и носастых.

У нас был двор квадратный. А над ним

Висело небо – в тучах или звездах.

В сарае у матрасника на козлах

Вились пружины, как железный дым.

Ириски продавали нам с лотка.

И жизнь была приятна и сладка…

И в той Москве, которой нет почти

И от которой лишь осталось чувство,

Про бедность и величие искусства

Я узнавал, наверно, лет с пяти.

Я б вас позвал с собой в мой старый дом…

(Шарманщики, петрушка – что за чудо!)

Но как припомню долгий путь оттуда —

Не надо! Нет!.. Уж лучше не пойдем!..

1966

Смерть поэта

Что ж ты заводишь

Песню военну,

Флейте подобно,

Милый снегирь?

Державин

Я не знал в этот вечер в деревне

Об успении Анны Андревны,

Но меня одолела тоска.

Деревянные дудки скворешен

Распевали. И месяц навешен

Был на голые ветки леска.

Провода электрички чертили

В небесах невесомые кубы.

А ее уже славой почтили

Не колонные залы и клубы,

А лесов деревянные трубы,

Деревянные дудки скворешен.

Потому я и был безутешен,

Хоть в тот вечер не думал о ней.

Это было предчувствием боли,

Как бывает у птиц и зверей.

Просыревшей тропинкою в поле,

Меж сугробами, в странном уборе

Шла старуха всех смертных старей.

Шла старуха в каком-то капоте,

Что свисал, как два ветхих крыла.

Я спросил ее: «Как вы живете?»

А она мне: «Уже отжила…»

В этот вечер ветрами отпето

Было дивное дело поэта.

И мне чудилось пенье и звон.

В этот вечер мне чудились в лесе

Красота похоронных процессий

И торжественный шум похорон.

С Шереметьевского аэродрома

Доносилось подобие грома.

Рядом пели деревья земли:

«Мы ее берегли от удачи,

От успеха, богатства и славы,

Мы, земные деревья и травы,

От всего мы ее берегли».

И не ведал я, было ли это

Отпеванием времени года,

Воспеваньем страны и народа

Или просто кончиной поэта.

Ведь еще не успели стихи,

Те, которыми нас одаряли,

Стать гневливой волною в Дарьяле

Или ветром в молдавской степи.

Стать туманом, птицей, звездою

Иль в степи полосатой верстою

Суждено не любому из нас.

Стихотворства тяжелое бремя

Прославляет стоустое время.

Но за это почтут не сейчас.

Ведь она за свое воплощенье

В снегиря царскосельского сада

Десять раз заплатила сполна.

Ведь за это пройти было надо

Все ступени беззвучного ада,

Чтоб себя превратить в певуна.

Все на свете рождается в муке —

И деревья, и птицы, и звуки.

И Кавказ. И Урал. И Сибирь.

И поэта смежаются веки.

И еще не очнулся на ветке

Зоревой царскосельский снегирь.

27 марта 1966

Была туманная луна

Была туманная луна,

И были нежные березы…

О март-апрель, какие слезы!

Во сне какие имена!

Туман весны, туман страстей,

Рассудка тайные угрозы…

О март-апрель, какие слезы —

Спросонья, словно у детей!..

Как корочку, хрустящий след

Жуют рассветные морозы…

О март-апрель, какие слезы —

Причины и названья нет!

Вдали, за гранью голубой,

Гудят в тумане тепловозы…

О март-апрель, какие слезы!

О чем ты плачешь? Бог с тобой!

5 апреля 1966

Выезд

Помню – папа еще молодой.

Помню выезд, какие-то сборы.

И извозчик – лихой, завитой.

Конь, пролетка, и кнут, и рессоры.

А в Москве – допотопный трамвай,

Где прицепом старинная конка.

А над Екатерининским – грай.

Все впечаталось в память ребенка.

Помню – мама еще молода,

Улыбается нашим соседям.

И куда-то мы едем. Куда?

Ах, куда-то, зачем-то мы едем!

А Москва высока и светла.

Суматоха Охотного ряда.

А потом – купола, купола.

И мы едем, все едем куда-то.

Звонко цокает кованый конь

О булыжник в каком-то проезде.

Куполов угасает огонь,

Зажигаются свечи созвездий,

Папа молод. И мать молода.

Конь горяч. И пролетка крылата.

И мы едем незнамо куда —

Все мы едем и едем куда-то.

15 мая 1966

Предместье

Там наконец, как пуля из ствола,

Поезд метро вылетает из-под земли.

И вся округа наклонена.

Там дивная церковь,

Оранжевая с белым,

Слегка накренясь, как в танце на льду,

Медленно откатывается вбок.

Там, в поредевших рощах,

Белые дома —

Макеты рационального воображения.

Но земля не занята городом.

Там воздух листвен.

Там иволга садится на балкон.

Там балконные двери —

Летки человеческого пчельника.

Вечером светятся окна

Пузырьками искусственных сотов.

Там ветер намывает флаг,

И свежее полотнище, пахнущее арбузом,

Хлобыщет небо.

1966

Таллинская песенка

Хорошо уехать в Таллин,

Что уже снежком завален

И уже зимой застелен.

И увидеть Элен с Яном,

Да, увидеть Яна с Элен.

Мне ведь многого не надо,

Мой приезд почти бесцелен:

Побродить по ресторанам,

Постоять под снегопадом

И увидеть Яна с Элен,

Да, увидеть Элен с Яном,

И прислушаться к метелям,

Что шуруют о фрамугу,

И увидеть: Ян и Элен,

Да, увидеть – Ян и Элен

Улыбаются друг другу.

А однажды, утром рано,

Вдруг отъехать от перрона

Прямо в сторону бурана,

Где уже не будет Элен,

Где уже не будет Яна.

Да, ни Элен и ни Яна…

Декабрь 1966?

Был ливень. И вызвездил крону

Был ливень. И вызвездил крону.

А по иссякании вод,

Подобно огромному клену,

Вверху замерцал небосвод.

Вкруг дерева ночи чернейшей

Легла золотая стезя.

И – молнии в мокрой черешне —

Глаза.

1967

Рождество Александра Блока

В тумане старые дворцы

Хирели,

Красногвардейские костры

Горели.

Он вновь увидел на мосту

И ангела, и высоту.

Он вновь услышал чистоту

Свирели.

Не музыка военных флейт,

Не звездный отблеск эполет,

Не падший ангел, в кабарет

Влетевший – сбросить перья…

Он видел ангела, звезду,

Он слышал флейту, и на льду

Невы он видел полынью

Рождественской купелью.

Да, странным было для него

То ледяное рождество,

Когда солдатские костры

Всю ночь во тьме не гасли.

Он не хотел ни слов, ни встреч,

Немела речь,

Не грела печь,

Студеный ветер продувал

Евангельские ясли.

Волхвы, забившись в закутки,

Сидели, кутаясь в платки, —

Пережидали хаос.

И взглядывали из-за штор,

Как полыхал ночной костер,

Как пламя колыхалось.

«Волхвы! Я понимаю вас,

Как трудно в этот грозный час

Хранить свои богатства,

Когда веселый бунтовщик

К вам в двери всовывает штык

Во имя власти и земли,

Республики и братства.

Дары искусства и наук,

Сибирских руд, сердечных мук,

Ума и совести недуг —

Вы этим всем владели.

Но это все не навсегда.

Есть только ангел и звезда,

Пустые ясли и напев

Той, ледяной свирели.

Увы! Мы были хороши,

Когда свершался бунт души,

Росли богатства духа.

Сегодня нам отдать их жаль,

Когда возмездья просит сталь

И выстрел ветреную даль

Простегивает глухо!»

Да, странным было для него

То ледяное рождество

Семнадцатого года.

Он шел и что-то вспоминал,

А ветер на мосту стенал,

И ангел в небе распевал:

«Да здравствует свобода!»

У моста грелись мужики,

Веселые бунтовщики.

Их тени были велики.

И уходили патрули

Вершить большое дело.

Звезда сияла. И во мгле

Вдали тревогу пел сигнал.

А рядом «Интернационал»

Свирель тревожно пела.

Шагал патруль. Вот так же шли

В ту ночь седые пастухи

За ангелом и за звездой,

Твердя чужое имя.

Да, странным было для него

То ледяное рождество,

Когда солому ветер греб

Над яслями пустыми.

Полз броневик. Потом солдат

Угрюмо спрашивал мандат.

Куда-то прошагал отряд.

В котле еда дымилась.

На город с юга шла метель.

Замолкли ангел и свирель.

Снег запорошивал купель.

Потом звезда затмилась…

23 мая 1967

Дай выстрадать стихотворенье!

Дай выстрадать стихотворенье!

Дай вышагать его! Потом,

Как потрясенное растенье,

Я буду шелестеть листом.

Я только завтра буду мастер

И только завтра я пойму,

Какое привалило счастье

Глупцу, шуту, бог весть кому, —

Большую повесть поколенья

Шептать, нащупывая звук,

Шептать, дрожа от изумленья

И слезы слизывая с губ.

22 июля 1967

Святогорский монастырь

Вот сюда везли жандармы

Тело Пушкина (О, милость

Государя!). Чтоб скорей,

Чтоб скорей соединилось

Тело Пушкина с душой

И навек угомонилось.

Здесь, совсем недалеко

От Михайловского сада,

Мертвым быть ему легко,

Ибо жить нигде не надо.

Слава богу, что конец

Императорской приязни

И что можно без боязни

Ждать иных, грядущих дней.

Здесь, совсем недалеко

От Михайловского дома,

Знать, что время невесомо,

А земля всего родней, —

Здесь, совсем невдалеке

От заснеженной поляны,

От Тригорского и Анны,

От мгновенья Анны Керн;

Здесь – на шаг от злой судьбы,

От легенд о счастье мнимом,

И от кухни, полной дымом,

И от девичьей избы.

Ах, он мыслил об ином,

И тесна казалась клетка…

Смерть! Одна ты домоседка

Со своим веретеном!

Вот сюда везли жандармы

Тело Пушкина… Ну что ж!

Пусть нам служит утешеньем

После выплывшая ложь,

Что его пленяла ширь,

Что изгнанье не томило…

Здесь опала. Здесь могила.

Святогорский монастырь.

Осень 1967 – 5 января 1968

Апрельский лес

Давайте каждый день приумножать богатство

Апрельской тишины в безлиственном лесу.

Не надо торопить. Не надо домогаться,

Чтоб отроческий лес скорей отер слезу.

Ведь нынче та пора, редчайший час сезона,

Когда и время – вспять и будет молодеть,

Когда всего шальней растрепанная крона

И шапку не торопится надеть.

О этот странный час обратного движенья

Из старости!.. Куда?.. Куда – не все ль равно!

Как будто корешок волшебного женьшеня

Подмешан был вчера в холодное вино.

Апрельский лес спешит из отрочества в детство.

И воды вспять текут по талому ручью.

И птицы вспять летят… Мы из того же теста —

К начальному, назад, спешим небытию…

13 апреля 1968

Романтическая баллада

Дремлет в будке пес-собакин,

Дремлет в будке и сопит.

А Матвей Петрович Хрякин

У себя в постели спит.

У себя, с гулящей бабой,

Спит Матвей и хоть бы хны.

В это время ангел слабый

Сочиняет ему сны.

Сны Матвея слишком хрупки.

Он не может их понять.

В нем какие-то голубки

Не устали ворковать.

Но Матвей ружье хватает

И, прицелившись, – ба-бах! —

Ангел с неба упадает

С нежной пеной на губах.

Пес-собакин, хрипло воя,

Горло голубя грызет.

Тело ангела живое

Испаряется, как лед.

И кричит в тумане тополь

Ломким голосом ветвей:

– Что ж ты ангела ухлопал,

Что наделал ты, Матвей!

Ты небесное созданье

Меткой пулей уложил

Лишь за то, что в подсознанье

Он твоем безгрешно жил! —

Баба Хрякина проснулась,

На его взглянула лик

И мгновенно ужаснулась,

Так он страшен был и дик.

Он лежал лохмат, как битник,

Лоб его пылал огнем…

И висел, как белый бинтик,

Мертвый ангел за окном.

Май 1968

Пустырь

Подвыпившие оркестранты,

Однообразный цок подков.

А мне казалось – там пространство,

За садом баронессы Корф.

Там были пустыри, бараки,

И под кладбищенской стеной

Храпели пыльные бродяги,

Не уходившие домой.

А кладбище цвело и пело

И было островом травы.

Туда бесчувственное тело

Везли под грузный вздох трубы.

Но дальше уходили трубы

Вдоль белокаменной стены,

И марши не казались грубы,

А вдохновенны и нежны.

Над белым куполом церковным

Вдруг поднималось воронье.

А дальше – в свете безгреховном

Пространство и небытие.

И светом странным и заветным

Меня пронизывал дотла

При звуках музыки посмертной

Осколок битого стекла.

1968

Я ехал по хóлмам Богемии

Я ехал по хóлмам Богемии,

Где хмель зеленел вдоль шоссе,

И слушал, что хмеля цветение

Моей говорило душе.

Та почва тяжелая, красная

И хмеля зеленый дымок

Тогда говорили про разное,

Про то, что понять я не мог.

Я ехал по хóлмам Богемии,

Вкушая движенье и цвет,

И был я намного блаженнее

В неведенье будущих бед.

1968

Тишина

На толстых ветках шапки снега.

И это самый синий час.

И долгожданная беседа

Не начинается у нас.

Пустое слово не сорвется,

Снежинка не слетит с вершин.

И только синий час прольется,

Не тронут отзвуком чужим.

Ступай, дитя! Крепи свой дух,

Лети, заносчивый и вздорный!

Ты скоро сменишь желтый пух

На крыльев шелк высокогорный.

Ступай! Ни истину, ни ложь

Не стану я внушать потомку,

Ступай! А если упадешь,

Не мне стелить тебе соломку.

Я буду лишь следить, грустя

И зная, что тебя теряю —

Следить, слезы не отирая…

Ступай, дитя! Ступай, дитя!

Начало 1960-х – 1968?

Листвой наполнены деревья

Листвой наполнены деревья,

Деревьями наполнен сад,

А где-то в высшем измеренье

Садами полнится закат.

Но так бывает слишком редко

И если сильно повезет,

Чтоб смыслы высшего порядка

Загромождали горизонт.

А чаще нерадивый кравчий

Не льет нам чашу дополна…

И тщетно бьется лист, приставший

К стеклу туманного окна.

1969

Рем и Ромул

Когда совсем свихнутся люди

И что-то страшное случится —

Тогда опять подставит груди

Двум новым близнецам волчица.

И, выкормленные волчицей,

Какие-нибудь Рем и Ромул

Замыслят снова причаститься

Новейшей из вселенских формул…

Был первый Рим, второй и третий,

И все они в пыли простерты.

И на крутом краю столетий

Уже качается четвертый.

Но лунный рог взойдет над веком,

И близнецы, под стать волчатам,

Насытясь материнским млеком,

Мечтать начнут о Риме пятом.

Там будет пахнуть волчьей шерстью

И кровью заячьей и лисьей

И стадо туров в чернолесье

Спускаться будет с горных высей.

Пойдут, плутая в диких травах,

Отъяты от сосцов обильных,

Поняв, что единеньем слабых

Побьют разъединенье сильных.

И стенами им станут кущи,

И кровлей – придорожный явор.

Но Рим построят, потому что

Без Рима торжествует варвар.

Над ними будет крик гусиный,

Пред ними будет край безлесый,

А впереди их – путь пустынный.

Но на устах язык вселенский.

И лягут и, смежив ресницы,

Заснут, счастливые, как боги.

И сон один двоим приснится

На середине их дороги.

19 апреля 1969

Распутица

Распутица. Разъезжено. Размято.

На десять дней в природу входа нет.

Лишь перелесков утренняя мята

Студит во рту. Преобладает свет.

Свет беспощадный, ярый свет весны,

Срыватель тайн с морщинок и веснушек,

Припухших век, очей полузаснувших,

С болезненной и страстной желтизны.

Свет. Ярое преображенье духа.

Размяты в тюрю колеи дорог.

Невнятица, распутица, разруха.

А там – опушек тюлевый дымок.

1969?

Ты, Боян, золотой соловей

Ты, Боян, золотой соловей,

Сочетал в рокотании славы

Суховей половецких полей

И туманное облако Лабы.

И не смыслит злосчастная чернь

В том, как древле в степи стоязыкой

Сопрягалась славянская речь

И наречья Монголии дикой.

Смесь словес, и понятий, и скул

Навсегда сохранились в народе.

И прекрасен сей смешанный гул

В женских лицах и варварской оде.

1969

Мне снился сон жестокий

Мне снился сон жестокий

Про новую любовь.

Томительно и нежно

Звучавшие слова.

Я видел твое платье,

И туфли, и чулки

И даже голос слышал,

Но не видал лица.

О чем меня просила?

Не помню. Повтори.

Опять с такой же силой

Со мной заговори.

И снова в сновиденье

Случайное вернись.

Не надо завершенья,

Но только повторись!

Ведь в этой жизни смутной,

Которой я живу,

Ты только сон минутный,

А после, наяву —

Не счастье, не страданье,

Не сила, не вина,

А только ожиданье

Томительного сна.

1969

Неужели всю жизнь надо маяться!

Неужели всю жизнь надо маяться!

А потом

от тебя

останется —

Не горшок, не гудок, не подкова, —

Может, слово, может, полслова —

Что-то вроде сухого листочка,

Тень взлетевшего с крыши стрижа

И каких-нибудь полглоточка

Эликсира,

который – душа.

26 ноября 1969

И осень, которая вдруг началась

И осень, которая вдруг началась

Прилежно,

Меня веселит на сей раз

И тешит.

Она мне настолько мила,

Что надо

На время оставить дела

Земные…

Шататься и скуки не знать

Осенней.

Да кто это вздумал пенять

На скуку!

Ленивы мы думать о том,

Что, может,

Последняя осень последним листом

Тревожит.

1971?

Ночной гость

Чадаев, помнишь ли былое?

А. Пушкин

Наконец я познал свободу.

Все равно, какую погоду

За окном предвещает ночь.

Дом по крышу снегом укутан.

И каким-то новым уютом

Овевает его метель.

Спят все чада мои и други.

Где-то спят лесные пичуги.

Красногорские рощи спят.

Анна спит. Ее сновиденья

Так ясны, что слышится пенье

И разумный их разговор.

Молодой поэт Улялюмов

Сел писать. Потом, передумав,

Тоже спит – ладонь под щекой.

Словом, спят все шумы и звуки,

Губы, волосы, щеки, руки,

Облака, сады и снега.

Спят камины, соборы, псальмы,

Спят шандалы, как написал бы

Замечательный лирик Н.

Спят все чада мои и други.

Хорошо, что юные вьюги

К нам летят из дальней округи,

Как стеклянные бубенцы.

Было, видно, около часа.

Кто-то вдруг ко мне постучался.

Незнакомец стоял в дверях.

Он вошел, похож на Алеко.

Где-то этого человека

Я встречал. А может быть – нет.

Я услышал: всхлипнула тройка

Бубенцами. Звякнула бойко

И опять унеслась в снега.

Я сказал: – Прошу! Ради бога!

Не трудна ли была дорога? —

Он ответил: – Ах, пустяки!

И не надо думать о чуде.

Ведь напрасно делятся люди

На усопших и на живых.

Мне забавно времен смешенье.

Ведь любое наше свершенье

Независимо от времен.

Я ответил: – Может, вы правы,

Но сильнее нету отравы,

Чем привязанность к бытию.

Мы уже дошли до буколик,

Ибо путь наш был слишком горек

И ужасен с временем спор.

Но есть дней и садов здоровье,

И поэтому я с любовью

Размышляю о том, что есть.

Ничего не прошу у века,

Кроме звания человека,

А бессмертье и так дано.

Если речь идет лишь об этом,

То не стоило быть поэтом.

Жаль, что это мне суждено.

Он ответил: – Да, хорошо вам

Жить при этом мненье готовом,

Не познав сумы и тюрьмы.

Неужели возврат к истокам

Может в этом веке жестоком

Напоить сердца и умы?

Не напрасно ли мы возносим

Силу песен, мудрость ремесел,

Старых празднеств брагу и сыть?

Я не ведаю, как нам быть.

Длилась ночь, пока мы молчали.

Наконец вдали прокричали

Предрассветные петухи.

Гость мой спал, утопая в кресле.

Спали степи, разъезды, рельсы,

Дымы, улицы и дома.

Улялюмов на жестком ложе

Прошептал, терзаясь: – О Боже! —

И добавил: – Ах, пустяки!

Наконец сновиденья Анны

Задремали, стали туманны,

Растеклись по глади реки.

1971–1972

Завсегдатай

Из всех печей, из всех каминов

Восходит лес курчавых дымов.

А я шагаю, плащ накинув

И шляпу до бровей надвинув.

Спешу в спасительный подвальчик,

Где быстро и неторопливо

Рыжеволосый подавальщик

Приносит пару кружек пива.

Вторая кружка для студента,

Косого дьявола из Тарту,

Который дважды выпил где-то

И починает третью кварту.

Он в сером свитре грубой вязки,

По виду – хват и забияка,

Он пьет и как-то залихватски

Разламывает шейку рака.

Он здешний завсегдатай. Дятел,

Долбящий ресторанный столик.

Он Мефистофель и приятель

Буфетчицы и судомоек.

Поклонник Фолкнера и йоги,

Буддизма и Антониони,

Он успокоится в итоге

На ординарном эталоне.

Он не опасен. Пусть он шпарит

Двусмысленные парадоксы

И пусть себе воображает,

Что он силен в стихах и в боксе.

Мне нравится его веселость,

Как он беспечен и нахален,

И даже то, как тычет в соус

Огрызок сигареты «Таллин».

А в круглом блюде груда раков,

Пузырчатый янтарь бокала,

И туч и дымов странный ракурс

В крутом окне полуподвала.

1972?

Подражание Феокриту

Песню запойте для нас, милые Музы!

Лепит понтийский закат тень на вершине.

Воздухом нежной зимы пахнут арбузы,

Медом осенней зари – спелые дыни.

Песню запойте для нас, милые Музы!

В час, когда примет волна цвет апельсина,

В час, когда к козьей тропе выйдут Отузы,

Песню запойте для нас кратко и сильно.

Песню запойте для нас, милые Музы!

Медь ядовитых высот солнце чеканит.

Вместе с вечерней зарей сбросим обузы,

Все, что тревожило нас, в вечности канет.

Но еще видно, как там, на перевале,

Вывесил цепкий кизил алые бусы.

Вспомните, как в старину вы нам певали,

Песню запойте для нас, милые Музы!

1972?

С постепенной утратой зренья

С постепенной утратой зренья

Все мне видится обобщенней.

На сугробы и на деревья

Свет ложится потусторонний.

Слабый снег сочится, как мушка,

Упадает и голубеет.

Так мне видится, потому что

Постепенно зренье слабеет.

Вместе с тем не могу не похвастать,

Что острее зрение духа.

Только ночь надо мной глазаста.

Путь лежит ледяно и сухо.

Путь лежит ледяно и сухо.

Ночь стоит высоко и звездно.

Не склоняй доверчиво слуха

К прозревающим слишком поздно.

1973

Солдат и марта

Первую брачную ночь Марта и драгун Рааб провели в доме пастора Глюка.

Из «Разысканий об императрице Екатерине Первой», т. 1, с. 86

Он. Любимая, не говори,

Что надо нам прощаться!

Пускай до утренней зари

Продлится наше счастье!..

Она. Драгун! Драгун! Ведь завтра бой,

Нам суждены печали.

Не на разлуку ль нас с тобой

Сегодня обвенчали?..

Он. Любимая! Не говори!

Нам суждено прощаться!

Но пусть до утренней зари

Продлится это счастье!..

И грянул бой. И обречен

Был город. Град чугунный

Низвергся. Рядом с трубачом

Упал воитель юный.

Его латали лекаря.

И он узнал от друга,

Что слух идет: мол, у царя

Живет его супруга.

Там купола, как янтари

Над старою Москвою…

Он. Любимая! Не говори!

Вот я перед тобою…

Она. Зачем здесь этот инвалид,

Игрушка чьих-то козней!

Беги! Не то тебя велит

Убить супруг мой грозный!

Он. Любимая! Не говори!

Как разошлись дороги!..

Спокойно властвуй и цари!..

И он упал ей в ноги.

Она. Деньгу солдату! Пусть он пьет!

Не знает сам, что мелет!

Гляди, коли Великий Петр

Словам твоим поверит!..

Он. Любимая! Не говори!

Уже настало утро!

И поскорей умри, умри,

Та ночь Мариенбурга!

Она. Да, поскорей умри, та ночь!

Умри то утро боя!

Солдат, ступай отсюда прочь, —

Я не была с тобою.

Ступай, ступай, хромой драгун,

И обо мне – ни звука!

Забудь про то, что ты был юн,

Про свадьбу в доме Глюка.

И пей, хоть день, хоть два, хоть три,

Хоть до скончанья света!..

Он. Любимая! Не говори!

Не говори про это!..

1973

Полночь под Иван-Купала

Л(идии) Ч(уковской)

Полночь под Иван-Купала.

Фронта дальние костры.

Очень рано рассветало.

В хате жили две сестры.

Младшая была красотка,

С ней бы было веселей,

Старшая глядела кротко,

Оттого была милей.

Диким клевером и мятой

Пахнул сонный сеновал.

На траве, еще не мятой,

Я ее поцеловал.

И потом глядел счастливый.

Как светлели небеса

Рядом с этой, некрасивой, —

Только губы и глаза…

Только слово: «До свиданья!» —

С легкой грустью произнес.

И короткое рыданье

С легкой грустью перенес.

И пошел, куда не зная,

С автоматом у плеча,

«Белоруссия родная!..» —

Громким голосом крича.

12 июня 1973

Стихи о Польше

(1). 1939-й

Вперед на прицел и на целик

В шеренге завзятых рубак

Шагал молодой офицерик

С улыбкой и розой в зубах.

Он шел впереди не для позы.

Он просто хотел умереть.

Он жить не хотел без улыбки и розы,

С улыбкой и розой хотел умереть.

Походкою мерной и медной,

Построенный в четкий квадрат,

Полк шел на последний, последний,

Последний, последний парад.

Еще с укрепленных позиций

Стрелки не открыли огня.

Казалось, что вечно продлится

Начало последнего дня.

Казалось, что смертное тело

Намного сильнее души…

И юная роза летела

На каменные блиндажи.

1968?

(2). 1944-й

Польских смут невольный современник,

Рано утром прибыл я в Мендзыжец.

Праздник был. И служба шла в селеньях,

В тех, что немцы не успели выжечь.

Комендант меня устроил чудно

В старом добром тихом доме. Помню,

Как Марыля Адамовичувна

Вечером читала Сырокомлю.

Брат ее, довольно кислый парень,

Шляхтич и один в дому добытчик,

Полагал, что он принципиален,

Потому что не менял привычек.

Утром отправлялся на толкучку,

Предварительно начистив обувь.

Там торчал, распродавая кучку

Барахла из старых гардеробов.

А потом он торопился бриться

(Жокей-клуб был в доме брадобрея).

Между прочим, юная сестрица

Мне стихи читала в это время.

Ах, моя чахоточная панна!

Маленького зальца воздух спертый!

Как играла ты на фортепьяно

О себе – беспомощной и гордой.

От костлявых клавиш мерзли руки.

И сжимал я в тайном трепетанье

Польшу сеймов, королей, мазурки,

Бледных панн, Мицкевича, восстаний.

Я покинул этот город в полночь,

Собрался и отвалил бесшумно.

Спали пан Станислав Адамович

И Марыля Адамовичувна.

Перед Седлицем едва серело,

И не знал я, что еще увижу

Ребра искалеченной сирены

И за Вислой снег, от крови рыжий.

4 октября 1973

Стихи и проза

Мужицкий бунт – начало русской прозы.

Не Свифтов смех, не Вертеровы слезы,

А заячий тулупчик Пугача,

Насильно снятый с барского плеча.

Мужик бунтует против всех основ,

Опровергая кесаря и Бога.

Немая Русь, обильна и убога,

Упорно ищет сокровенных слов.

И в русской прозе отреченный граф

Постиг, переболев в себе боренье,

Что вера без любви – одно смиренье,

А при любви – отстаиванье прав…

Российский стих – гражданственность сама.

Восторг ума, сознанье пользы высшей!

И ямбов ломоносовских грома

Закованы в броню четверостиший.

А в Пушкине все соединено —

Век чаяний и грез и наши лета,

Свобода летописца, честь поэта,

И прозы соль, и грозное вино

Поэзии…

Года бегут, бегут!

И время нас стихам и прозе учит.

И сочинителей российских мучит

Сознанье пользы и мужицкий бунт.

1957–1974

Выйти из дому при ветре

Выйти из дому при ветре,

По непогоду выйти.

Тучи и рощи рассветны

Перед началом событий.

Холодно. Вольно. Бесстрашно.

Ветрено. Холодно. Вольно.

Льется рассветное брашно.

Я отстрадал – и довольно!

Выйти из дому при ветре

И поклониться отчизне.

Надо готовиться к смерти

Так, как готовятся к жизни…

1974

Вас соберу, красавицы мои

Вас соберу, красавицы мои,

По прихоти воображенья.

Пускай мой сад нанижет вам свои

Рябиновые ожерелья.

Пройдите все, как пестрый хоровод,

На празднике воспоминанья.

И каждая пускай сорвет

Гроздь горького признанья.

1974

Ветры пятнадцатых этажей

Ветры пятнадцатых этажей

Не похожи на ветры,

Плутающие по изворотам

Двухэтажных улиц.

В них нет ропота листьев,

Посвиста заборных прогалов,

Шепота слуховых окон,

Гуда печных труб.

Они дуют ровно и сильно

И кажутся гулом вселенной,

Особенно ночью.

1974

Нам остается жить надеждой и любовью

Нам остается жить надеждой и любовью,

Не заносясь, не горячась,

И не прислушиваться к суесловью

Радеющих о нас.

Мы будем жить пустой надеждой, рады

Глотку любви и доброты,

И слушать о себе издевку злобной правды,

Которая ужасней клеветы.

1974

Старик

П(авлу) А(нтокольскому)

Удобная, теплая шкура – старик.

А что там внутри, в старике?

Вояка, лукавец, болтун, озорник

Запрятан в его парике.

В кругу молодых, под улыбку юнца,

Дурачится дьявол хромой.

А то и задремлет, хлебнувши винца,

А то и уедет домой.

Там, старческой страсти скрывая накал,

Он пишет последний дневник.

И часто вина подливает в бокал —

Вояка, мудрец, озорник.

21 февраля 1975

Упущенных побед немало

Упущенных побед немало,

Одержанных побед немного,

Но если можно бы сначала

Жизнь эту вымолить у Бога,

Хотелось бы, чтоб было снова

Упущенных побед немало,

Одержанных побед немного.

1975?

Поэзия пусть отстает

Поэзия пусть отстает

От просторечья —

И не на день, и не на год —

На полстолетья.

За это время отпадет

Все то, что лживо.

И в грудь поэзии падет

Все то, что живо.

Конец 1975 или начало 1976

Сперва сирень, потом жасмин

Сперва сирень, потом жасмин,

Потом – благоуханье лип,

И, перемешиваясь с ним,

Наваливается залив.

Здесь масса воздуха висит

Вверху, как легкое стекло.

Но если дождь заморосит,

Земля задышит тяжело.

Залив господствует везде,

Навязывая свой накат.

Деревья держит он в узде,

Захватывает весь закат.

Он на могучем сквозняке

Лежит пологим витражом.

И отражает все в себе,

И сам повсюду отражен.

1976

Свободный стих

Свободный стих —

для лентяев,

для самоучек,

для мистификаторов

(когда без точек и запятых).

Но в руках настоящего мастера

он являет

естественную силу речи,

то есть мысли.

Организованный стих

организован для всех —

для посредственности и таланта,

он подстегивает вдохновение

и подсказывает метафору.

Надо быть слишком уверенным

в собственной ценности,

чтобы посметь изъясняться

свободным стихом.

Отыдите, нерадивые!

1976

Рассвет в Пярну

Светает поздно. К девяти.

И долог этот час светанья,

Где начинает свет расти

И намечаться очертанья.

Сначала исподволь, едва,

В предместье, в пригороде, где-то

Чуть отступает синева

От городского силуэта.

Потом деревья и дома

Все четче на темно-лиловом.

Оказывается – зима,

Пора бы снегу и сугробам.

Прохожие. Пробег машин.

На городских часах – десятый.

А в парке посреди вершин

Ночь спит вороною лохматой.

Но, кажется, произошло

Высвечиванье перспективы.

Оказывается – светло.

Оказывается – мы живы.

1976?

И снова все светло и бренно

И снова все светло и бренно —

Вода, и небо, и песок,

И хрупкая морская пена,

И отплывающий челнок.

Уж не волнуют опасенья.

Отпущен конь, опущен меч.

И на любовь и на спасенье

Я не решусь себя обречь.

Высокой волей обуянный,

Пройду таинственной межой

И постучусь, пришелец странный,

К себе домой, как в дом чужой.

1976?

Пярнуские элегии

Г(алине) М(едведевой)

I

Когда-нибудь и мы расскажем,

Как мы живем иным пейзажем,

Где море озаряет нас,

Где пишет на песке, как гений,

Волна следы своих волнений

И вдруг стирает, осердясь.

1976

II

Красота пустынной рощи

И ноябрьский слабый свет —

Ничего на свете проще

И мучительнее нет.

Так недвижны, углубленны

Среди этой немоты

Сосен грубые колонны,

Вязов нежные персты.

Но под ветром встрепенется

Нетекучая вода…

Скоро время распадется

На «сейчас» и «никогда».

1976

III

Круг любви распался вдруг.

День какой-то полупьяный.

У рябины окаянной

Покраснели кисти рук.

Не маши мне, не маши,

Окаянная рябина,

Мне на свете все едино,

Коль распался круг души.

1976

IV

И жалко всех и вся. И жалко

Закушенного полушалка,

Когда одна, вдоль дюн, бегом —

Душа – несчастная гречанка…

А перед ней взлетает чайка.

И больше никого кругом.

1977

V

Здесь великие сны не снятся.

А в ночном сознанье теснятся

Лица полузабытых людей —

Прежних ненавистей и любвей.

Но томителен сон про обманы,

Он болит, как старые раны,

От него проснуться нельзя.

А проснешься – еще больнее,

Словно слышал зов Лорелеи

И навек распалась стезя.

1977

VI

Деревья прянули от моря,

Как я хочу бежать от горя —

Хочу бежать, но не могу,

Ведь корни держат на бегу.

5 февраля 1977

VII

Когда замрут на зиму

Растения в садах,

То невообразимо,

Что превратишься в прах.

Ведь можно жить при снеге,

При холоде зимы.

Как голые побеги,

Лишь замираем мы.

И очень долго снится —

Не годы, а века —

Морозная ресница

И юная щека.

Декабрь 1976

VIII

Как эти дали хороши!

Залива снежная излука.

Какая холодность души

К тому, что не любовь и мука!

О, как я мог так низко пасть,

Чтобы забыть о милосердье!..

Какое равнодушье к смерти

И утомительная страсть!

1977

IX

Любить не умею,

Любить не желаю.

Я глохну, немею

И зренье теряю.

И жизнью своею

Уже не играю.

Любить не умею —

И я умираю.

22 мая 1977

X

Пройти вдоль нашего квартала,

Где из тяжелого металла

Излиты снежные кусты,

Как при рождественском гаданье.

Зачем печаль? Зачем страданье,

Когда так много красоты?

Но внешний мир – он так же хрупок,

Как мир души. И стоит лишь

Невольный совершить проступок:

Задел – и ветку оголишь.

1976?

XI

В Пярну легкие снега.

Так свободно и счастливо!

Ни одна еще нога

Не ступала вдоль залива.

Быстрый лыжник пробежит

Синей вспышкою мгновенной.

А у моря снег лежит

Свежим берегом вселенной.

Декабрь 1976

XII

Когда тайком колдует плоть,

Поэзия – служанка праха.

Не может стих перебороть

Тщеславья, зависти и страха.

Но чистой высоты ума

Достичь нам тоже невозможно.

И все тревожит. Все тревожно.

Дождь. Ветер. Запах моря. Тьма.

1976

XIII

Утраченное мне дороже,

Чем обретенное. Оно

Так безмятежно, так погоже,

Но прожитому не равно.

Хотел мне дать забвенье, Боже,

И дал мне чувство рубежа

Преодоленного. Но все же

Томится и болит душа.

13 июля 1977

XIV

Вдруг март на берегу залива.

Стал постепенно таять снег.

И то, что было несчастливо,

Приобрело иной разбег.

О этот месяц непогожий!

О эти сумрачные дни!

Я в ожидании… О Боже,

Спаси меня и сохрани…

1977

XV

Расположенье на листе

Печальной строчки стихотворной.

И слезы на твоем лице,

Как на иконе чудотворной.

И не умею передать

То, что со мною происходит:

Вдруг горний свет в меня нисходит,

Вдруг покидает благодать.

22 июля 1977

XVI

Чет или нечет?

Вьюга ночная.

Музыка лечит.

Шуберт. Восьмая.

Правда ль, нелепый

Маленький Шуберт,

Музыка – лекарь?

Музыка губит.

Снежная скатерть.

Мука без края.

Музыка насмерть.

Вьюга ночная.

1976

Приморский соловей

За парком море бледною водой

На гладкий пляж беззвучно набегает.

И вечер обок с набожной звездой

Удобно облака располагает.

Напротив запада в домах – латунь,

А иногда мерцанье белой ртути.

Везде стригут, как рекрута, июнь.

Цветут сирени грозовые тучи.

И эпигоны соловья – дрозды

Стараются, лютуют в три колена.

А сам он ждет, когда замрут сады

И для него освободится сцена.

Пускай уйдут! Тогда раздастся взрыв

Кристаллов в пересыщенном растворе.

И страсть, и клокотанье, и разлив,

И в воздухе явленье сжатой воли.

Откуда это в жалком существе,

В убогой горстке встрепанного пуха,

Укрытого в спасительной листве, —

Подобное осуществленье духа?

И вот теперь – бери его врасплох,

Когда, забывшись на вершине пенья,

Оледенел, закрыл глаза, оглох

И не годится для самоспасенья.

Нет благозвучья, нету красоты

В том щелканье, в тугих засосах свиста,

Но откровенья тайные пласты

И глубина великого артиста.

Не верю, что природа так проста,

Чтоб только данью вечной несвободы

Был этот полунощный взрыв куста

И перепады бессловесной оды.

И почему вдруг сердце защемит!

И свист пространства коротковолновый

Не зря нас будоражит и томит,

Как в семь колен мечта о жизни новой.

Ноябрь 1977?

Собачий вальс

(из поэмы «филей»)

Не пой, красавица…

(Мнение Пушкина)

Собака пела. (Та, что у попа

Была собакой. Но не в этом дело.)

Слегка смеркалось. И собака пела.

Возможно, потому, что мясо съела.

И поп о ней подумал:

«Не глупа!

Конечно, дрянь! Но голос – адамант.

Да я и сам, когда б не воспитанье,

Разбоем добывал бы пропитанье.

И даже в суке надо чтить талант…»

А сам в тот день хотел ее убить.

И даже нож готовил, может быть.

Но это пенье вороватой суки,

Ее бельканто, горловые звуки

Попа от злодеянья отвлекли…

Кругом был виден горизонт земли.

Стоял апрель. Из кухни пахло мясом.

И поп стал подпевать собаке басом.

1977

Дезертир

Выскочил из окружения.

Драпанул.

Бежал, задыхаясь, захлебываясь,

Чуя спиной отдаление выстрелов.

И вдруг неизвестно как выплутал

К знакомым кочкарникам.

Там стояли стога прошлогоднего сена.

Упал под стог болотного сена.

Перестрелка суматошила слева,

Постепенно

Отдаляясь.

Долго дышал, отдыхал, принимая в сознание

То, что было вокруг: стальной холод осенней ночи,

Стога сена и звезды неба.

Звезд было густо. Метеориты

Трассировали беззвучными очередями.

Он лежал на спине.

Кто видел ночные стога, тот знает,

Что они порождают чувство движения к небу,

Что грузно вплывают в звезды,

Придавая им запах увядающих трав.

Со стогов не кажется страшной вселенная,

Потому что в них можно угреться,

И движение к небу ощущать как движение к дому.

Он проехал в уме тряским кочкарником,

Потом чистым округлым кустарником ближних делянок.

У сенного навеса,

Круто развернув передок,

Плечом поднажал и вывернул воз.

Но оттуда домой не поехал,

Ибо дома себя не увидел.

Лежал, привалившись к стогу.

Звезды чиркали с неба.

Бой смещался к востоку.

Артиллерия била слева.

Хорошо пригреться, отдыхая от смерти,

От приказа: живым не сдаваться. Да он и не сдался.

Винтовку с собой уволок – ее он припрячет в стогу.

Подобная полночь

Бывает поздней осенью,

Когда седеют трава

И осины, не отронявшие листьев.

Выйдешь, бывало, из дома

По нужде. И замрешь у крыльца,

Пока кот, черномазый колдун,

Не притрется к ногам.

Если войска отступают, надо поддерживать дом.

Он это сено косил прошлым годом.

Бабы во время покоса пахнут просушенным потом,

Жаром и соком пьяной болотницы.

Теперь он прошел в уме

Задами, по тропке – к избе.

Но в дверь не вошел,

Потому что опять дома себя не увидел.

Лежал, привалившись к стогу,

Бой смещался к востоку.

Когда шли к фронту, навстречу гнали стада.

По обочине шли пастухи,

Завернувшись в кнуты, словно в скатки.

Старый бык неумело

Волочил за собою телегу,

Свое грузное тело

Унося от набега.

А потом авиация налетела…

Тот, кто лежал в стогу осенней травы,

Знает, как далеко до рассвета

Ночь наклоняется к утру,

Как, словно без ветра,

Дуновение пробегает в осиннике.

Лежал, привалившись к стогу.

Живой, слава богу!

Бой смещался к востоку.

Там, за Вязьмой, грозный гуд:

Там фашисты наших бьют!

Закричала сова.

А-а!

Не позднее февраля 1976

Звезда

Зима. Среди светил вселенной

Звезда, как камень драгоценный.

Я звездной карты не знаток,

Не знаю, кто она такая.

Против меня передовая

Глядит на северо-восток.

И я, солдат двадцатилетний,

Счастливый тем, что я есть я.

В болотах Волховского фронта

Расположилась наша рота,

И жизнь моя, и смерть моя.

Когда дойдет звезда до ветки,

Когда вернутся из разведки

И в маскхалатах пробегут

На лыжах в тыл, придет мне смена,

Настанет, как обыкновенно,

Блаженный сон на сто минут.

Но я еще вернусь к рассвету

На пост. Звезду увижу эту.

Она как свет в окне жилья.

Не знаю, кто она такая,

Зачем она стоит, сверкая

И на меня покой лия.

Март 1978

Как странны польские эмблемы

Как странны польские эмблемы:

Седой орел или сирены,

Картавой готики орган,

Чванливой Венгрии кафтан,

Мазурка или краковячек

И воркование полячек —

Коварных, мстительных, разумных, —

Но кто прекрасней, чем они,

С которыми в порывах юных

Мы обнимались в эти дни!

В дни нашей первой заграницы

Привисленские озорницы

Нас провожали в новый бой —

В метель железных полонезов

И в гром мазурки огневой.

Как слезы юные прекрасны,

И расставанья так легки,

Желанья смерти неопасны

И все свершенья далеки!

О, если не было бы Польши,

Ее придумали бы после,

Потом, уже придя с войны, —

То краткое очарованье,

То женственное обаянье —

Война и молодые сны!

1978

Можно и так…

Можно и так. На заре

Выйти – и за садоводство,

В час, когда в алой заре

Пышное солнце печется.

Чувствовать лапой босой

Холод и влажность тропинки.

Птиц услыхать, над тобой

Пинькающих без запинки.

Можно и так. Не спеша

Ждать, чтоб глаза разлепились,

Чтобы проснулась душа,

Чтобы слова укрепились.

Как поступить? На заре,

Может быть, даже и лучше

Пальцем писать на золе

Или на утренней туче.

1978?

Два стихотворения

I

Он заплатил за нелюбовь Натальи.

Все остальное – мелкие детали:

Интриги, письма – весь дворцовый сор.

Здесь не ответ великосветской черни,

А истинное к жизни отвращенье,

И страсть, и ярость, и души разор.

А чья вина? Считайте наши вины

Те, что умеют сосчитать свои,

Когда уже у самой домовины

Сошлись концы любви и нелюбви.

И должен ли при сем беречься гений?

О страхе должен думать тот, другой,

Когда перед глазами поколений

В запал курок спускает нетугой.

1977

II

Что остается? Поздний Тютчев?

Казалось, жизнь ложится в масть.

Уже спокоен и невлюбчив.

И вдруг опять – стихи и страсть.

Что остается? Поздний тоже,

Но, Господа благодаря,

Вдруг упадающий на ложе

В шум платья, листьев, октября.

Что остается? Пушкин поздний?

Какой там – поздний! Не вчера ль —

Метель, селитры запах грозный,

И страсть, и гибель, и февраль…

Апрель 1978

Какой-то ветер нынче дул

Какой-то ветер нынче дул,

Однообразный, безутешный.

И моря равномерный гул

Мешался с ним во тьме кромешной.

Так без начала и конца,

В однообразии усталом,

Как колыбельная вдовца

Над сиротою годовалым.

1978

Средь шумного бала

Когда среди шумного бала

Они повстречались случайно,

Их встреча, казалось сначала,

Была не нужна и печальна.

Он начал с какого-то вздора

В своем ироническом тоне.

Но, не поддержав разговора,

Она уронила ладони.

И словно какая-то сила

Возникла. И, как с палимпсеста,

В чертах ее вдруг проступила

Его молодая невеста —

Такой, как тогда, на перроне,

У воинского эшелона,

И так же платочек в ладони

Сжимала она обреченно.

И в нем, как на выцветшем фото,

Проявленном в свежем растворе,

Вдруг стало пробрезживать что-то

Былое в лице и во взоре.

Вдвоем среди шумного бала

Ушли они в давние даты.

– Беда, – она тихо сказала, —

Но оба мы не виноваты.

Меж нашей разлукой и встречей

Война была посередине.

И несколько тысячелетий

Невольно нас разъединили.

– Но как же тогда, на вокзале,

Той осенью после победы, —

Вы помните, что мне сказали

И мне возвратили обеты?

– Да, помню, как черной вдовою

Брела среди пасмурных улиц.

Я вас отпустила на волю,

Но вы же ко мне не вернулись…

Вот так среди шумного бала,

Где встретились полуседыми,

Они постигали начало

Беды, приключившейся с ними.

Все, может быть, было уместно:

И празднества спад постепенный,

И нежные трубы оркестра,

Игравшего вальс довоенный.

1978

Часовой

Л(ьву) К(опелеву)

Нельзя не сменять часового,

Иначе заснет на посту.

Нельзя человека живого

Во всем уподобить кусту.

Горячего чая в землянке

Напиться ему не грешно.

Пускай переменит портянки

И другу напишет письмо.

Пусть тело, что стыло и дрогло,

Задремлет – и вся недолга,

Забыв о величии долга,

Не помня себя и врага.

1978

Стансы

Начнем с подражанья. И это

Неплохо, когда образец —

Судьба коренного поэта,

Приявшего славный венец.

Терновый, а может, лавровый —

Не в этом, пожалуй что, суть.

Пойдем за старухой суровой,

Открывшей торжественный путь.

И, сами почти уже старцы,

За нею на путь становясь,

Напишем суровые стансы

Совсем безо всяких прикрас.

В тех стансах, где каждое слово

Для нас замесила она,

Не надо хорошего слога

И рифма пусть будет бедна.

Зато не с налету, не сдуру,

Не с маху и не на фуфу,

А трижды сквозь душу и шкуру

Протаскивать будем строфу.

Великая дань подражанью!

Нужна путеводная нить!

Но можно ли горла дрожанье

И силу ума сочинить?

И как по чужому каркасу

Свое устроенье обжать?

И можно ли смертному часу

И вечной любви подражать?

Начнем с подражанья. Ведь позже

Придется узнать все равно,

На что мы похожи и гожи

И что нам от Бога дано.

1977–1978

Другу-стихотворцу

Ю(рию) Л(евитанскому)

Все, братец, мельтешим, все ищем в «Литгазете» —

Не то чтоб похвалы, а все ж и похвалы!

Но исподволь уже отцами стали дети

И юный внук стихи строчит из-под полы.

Их надобно признать. И надо потесниться.

Пора умерить пыл и прикусить язык.

Пускай лукавый лавр примерит ученица

И, дурней веселя, гарцует ученик!

Забудь, что знаешь, все! Иному поколенью

Дано себя познать и тратить свой запал,

А мы уже прошли сквозь белое каленье,

Теперь пора остыть и обрести закал.

Довольно нам ходить отсюда и досюда!

А сбиться! А прервать на полуслове речь!

Лениться. Но зато пусть хватит нам досуга,

Чтоб сильных пожалеть и слабых уберечь.

Теперь пора узнать о тучах и озерах,

О рощах, где полно тяжеловесных крон,

А также о душе, что чует вещий шорох,

И ветер для нее – дыхание времен.

Теперь пора узнать про облака и тучи,

Про их могучий лет неведомо куда,

Знать, что не спит душа, ночного зверя чутче,

В заботах своего бессонного труда.

А что есть труд души, мой милый стихотворец?

Не легковесный пар и не бесплотный дым.

Я бы сравнил его с работою затворниц,

Которым суждено не покидать твердынь.

Зато, когда в садах слетает лист кленовый,

Чей светлый силуэт похож на древний храм,

В тумане различим волненье жизни новой,

Движенье кораблей, перемещенье хмар.

И ночью, обратясь лицом к звездам вселенной,

Без страха пустоту увидим над собой,

Где, заполняя слух бессонницы блаженной,

Шумит, шумит, шумит, шумит морской прибой.

Сентябрь 1978

Что за радость!

Что за радость! Звуки шторма

Возле самого окна.

Ночь безумна и просторна,

Непонятна и черна.

Море – тыща колоколен,

Ветер – пуще топора

И готов валить под корень

Вековые тополя.

Что за радость! Непогоды!

Жизнь на грани дня и тьмы,

Где-то около природы,

Где-то около судьбы.

1978?

Свободный стих

Я рос соответственно времени.

В детстве был ребенком.

В юности юношей.

В зрелости зрелым.

Поэтому в тридцатые годы

я любил тридцатые годы,

в сороковые

любил сороковые.

А когда по естественному закону

время стало означать

схождение под склон,

я его не возненавидел,

а стал понимать.

В шестидесятые годы

я понимал шестидесятые годы.

И теперь понимаю,

что происходит

и что произойдет

из того, что происходит.

И знаю, что будет со мной,

когда придет не мое время.

И не страшусь.

Не позднее июня 1979

Был ли счастлив я в любви

Был ли счастлив я в любви,

В самой детской, самой ранней,

Когда в мир меня влекли

Птицы первых упований?

Ах! в каком волшебном трансе

Я в ту пору пребывал,

Когда на киносеансе

Локоть к локтю прижимал!

Навсегда обречены

Наши первые любови,

Безнадежны и нежны

И нелепы в каждом слове.

Посреди киноромана

И сюжету вопреки

Она ручку отнимала

Из горячечной руки.

А потом ненужный свет

Зажигался в кинозале.

А потом куда-то в снег

Мы друг друга провожали.

Видел я румянец под

Локоном из теплой меди —

Наливающийся плод

С древа будущих трагедий…

1979

Реанимация

Я слышал так: когда в бессильном теле

Порвутся стропы и отпустят дух,

Он будет плавать около постели

И воплотится в зрение и слух.

(А врач бессильно разведет руками.

И даже слова не проговорит.

И глянет близорукими очками

Туда, в окно, где желтый свет горит.)

И нашу плоть увидит наше зренье,

И чуткий слух услышит голоса.

Но все, что есть в больничном отделенье,

Нас будет мучить только полчаса.

Страшней всего свое существованье

Увидеть в освещенье неземном.

И это будет первое познанье,

Где времени не молкнет метроном.

Но вдруг начнет гудеть легко и ровно,

Уже не в нас, а где-то по себе,

И нашу душу засосет, подобно

Аэродинамической трубе.

И там, вдали, у гробового входа,

Какой-то вещий свет на нас лия,

Забрезжат вдруг всезнанье, и свобода,

И вечность, и полет небытия.

Но молодой реаниматор Саня

Решит бороться с бездной и судьбой

И примется, над мертвецом шаманя,

Приманивать обратно дух живой.

Из капельниц он в нас вольет мирское,

Введет нам в жилы животворный яд.

Зачем из сфер всезнанья и покоя

Мы все же возвращаемся назад?

Какой-то ужас есть в познанье света,

В существованье без мирских забот.

Какой-то страх в познании завета.

И этот ужас к жизни призовет.

…Но если не захочет возвратиться

Душа, усилье медиков – ничто.

Она куда-то улетит, как птица,

На дальнее, на новое гнездо.

И молодой реаниматор Саня

Устало скажет: «Не произошло!»

И глянет в окна, где под небесами

Заря горит свободно и светло.

1979?

Неизвестные поэты

Я люблю этих бедных пиитов,

Что угрюмые вирши плетут,

Тех, которые горький напиток

Непризнанья и бедности пьют.

Утешать, помогать, по головке

Их погладить, которые так

Неудачливы, странны, неловки

И в каких-то невнятных летах.

Ах, как свято они бесталанны,

И как много внушил им Господь.

Ведь утехи души им желанны,

А не ты, вожделенная плоть!

Пусть прославится ныне и присно

Искони безымянный пиит.

И пускай благодарная тризна

Безымянный курган осенит.

1979?

Я сделал вновь поэзию игрой

Я сделал вновь поэзию игрой

В своем кругу. Веселой и серьезной

Игрой – вязальной спицею, иглой

Или на окнах росписью морозной.

Не мало ль этого для ремесла,

Внушенного поэту высшей силой,

Рожденного для сокрушенья зла

Или томленья в этой жизни милой.

Да! Должное с почтеньем отдаю

Суровой музе гордости и мщенья

И даже сам порою устаю

От всесогласья и от всепрощенья.

Но все равно пленительно мила

Игра, забава в этом мире грозном —

И спица-луч, и молния-игла,

И роспись на стекле морозном.

Октябрь 1979

Дай мне нынче выйти в полночь

Дай мне нынче выйти в полночь

В незастегнутом пальто.

Не нужна ничья мне помощь,

И не нужен мне никто.

И не важно даже – худо

Или хорошо у нас.

Просто я шататься буду,

Несмотря на поздний час.

Потому что в эту полночь,

Раскачавшую прибой,

Вдруг очнешься и припомнишь,

И узнаешь, что с тобой.

Октябрь 1979 Ялта

Повтори, воссоздай, возверни

З(иновию) Г(ердту)

Повтори, воссоздай, возверни

Жизнь мою, но острей и короче.

Слей в единую ночь мои ночи

И в единственный день мои дни.

День единственный, долгий, единый,

Ночь одна, что прожить мне дано.

А под утро отлет лебединый —

Крик один и прощанье одно.

31 октября 1979

Обратно крути киноленту

Обратно крути киноленту,

Механик, сошедший с ума,

К тому небывалому лету,

За коим весна и зима!

Крути от июня до мая

Обратного времени ход,

Что стало моим – отнимая,

Приход превращая в уход.

Пускай разомкнутся объятья,

Окажется шляпа в руке.

И слезы в минуту отъятья

Покатятся вверх по щеке.

Спиною подамся к перрону,

Прощанью бессмысленно рад,

Рукою махну изумленно,

И поезд потянет назад.

Уйдут станционные зданья,

Просторный откроется вид.

И смутное счастье незнанья

Тревожно черты озарит.

Крути мою ленту обратно.

Злорадствуй, механик шальной.

Зато я увижу двукратно

Все то, что случилось со мной.

Я прожил не много не мало

Счастливых и сумрачных лет.

Я фильм досмотрю до начала

И выйду из зала на свет…

1979?

Заросшая тропа теряется в степи

Заросшая тропа теряется в степи,

Истаивает дым на небосклоне…

О, что за чепуха – дописывать стихи,

А не бросать на полуслове!..

Январь 1980

Пахло соломой в сарае

Пахло соломой в сарае,

Тело – травою и ветром,

Губы – лесной земляникой,

Волосы – яблоней дикой.

Были на раннем рассвете

Легкие свежие грозы.

Мы просыпались. И снова

Сном забывались, как дети.

Утром она убегала,

Заспанная и босая,

С крупных ромашек сбивая

Юбкой раскосые капли.

Да! Уже было однажды

Сказано: остановиться!

Сказано: остановиться!

Остановиться мгновенью!

1980

Нет слова ужасней, чем это

Нет слова ужасней, чем это

Мучительное «никогда».

Со дня сотворения света

В нем времени к людям вражда.

Отбытие в нем без прибытья,

Оно убивает и рвет,

Как зверь на загривке событья,

Ломающий лапой хребет.

1980

Что за жалкие эти уловки

Что за жалкие эти уловки —

Упованье на молодость духа,

Если на постаревшей головке

Белизна, вроде детского пуха.

Что за скромное наше величье —

Пиджаки в орденах и медалях.

Нет, слова величавей молитвы

Уж начертаны в наших скрижалях.

Старость – это вселенское горе.

Но сегодня, под стать новолунью,

Обнимаю рассветное море

И зарю молодую целую.

Июнь 1980

Я никогда не пребывал

М(ихаилу) К(озакову)

Я никогда не пребывал

В любовном исступленье Блока,

Не ведал ревности Востока,

Платок в слезах не целовал.

Влюблялся весело и просто,

Безумствовал. И в те года

Порой в порыве сумасбродства

Летел неведомо куда.

Не то чтоб лавры Дон-Жуана

Меня прельщали, но была

Любая женщина желанна

И увлекала, и звала.

И был вокруг туман любовный

И ночи светлые без сна.

И голос робкий и неровный,

Шептавший милых имена.

30 июня 1980

Тебя мне память возвратила

Тебя мне память возвратила

Такой, какою ты была,

Когда: «Не любит!» – говорила

И слезы горькие лила.

О, как мне нужно возвращенье

Из тех невозвратимых лет,

Где и отмщенье, и прощенье,

Страстей непроходящий след.

И лишь сегодня на колени

Паду. Ведь цену знаю сам

Своей любви, своей измене.

Твоей любви, твоим слезам.

1980

Что надобно солдату?

Что надобно солдату?

Натопленную хату,

Картошки котелок,

За печкой уголок.

И утром, этот рай

Навеки покидая,

Услышать, как ему

Хозяйка молодая

Прошепчет, провожая:

– Солдат, не умирай!

1981

Мне выпало счастье быть русским поэтом

Мне выпало счастье быть русским поэтом.

Мне выпала честь прикасаться к победам.

Мне выпало горе родиться в двадцатом,

В проклятом году и в столетье проклятом.

Мне выпало все. И при этом я выпал,

Как пьяный из фуры в походе великом.

Как валенок мерзлый, валяюсь в кювете.

Добро на Руси ничего не имети.

1981

Поэзия должна быть странной

Поэзия должна быть странной,

Шальной, бессмысленной, туманной

И вместе ясной, как стекло,

И всем понятной, как тепло.

Как ключевая влага, чистой

И, словно дерево, ветвистой,

На все похожей, всем сродни.

И краткой, словно наши дни.

1981

В этот час гений садится писать стихи

В этот час гений садится писать стихи.

В этот час сто талантов садятся писать стихи.

В этот час тыща профессионалов садятся писать стихи.

В этот час сто тыщ графоманов садятся писать стихи.

В этот час миллион одиноких девиц садятся писать стихи.

В этот час десять миллионов влюбленных юнцов садятся писать стихи.

В результате этого грандиозного мероприятия

Рождается одно стихотворение.

Или гений, зачеркнув написанное,

Отправляется в гости.

18 ноября 1981

Милая жизнь!

Милая жизнь! Протеканье времен.

Медленное угасание сада.

Вот уж ничем я не обременен.

Сказано слово, дописана сага.

Кажется, все-таки что-то в нем есть —

В медленном, в неотвратимом теченье,

Может, о вечности тайная весть

И сопредельного мира свеченье…

Осень. Уже улетели скворцы.

Ветер в деревьях звучит многострунно.

Грустно. Но именно в эти часы

Так хорошо, одиноко, безумно.

1980–1981

Цыгане

Нас в детстве пугали няни,

Что уведут цыгане.

Ах вы, нянюшки-крали,

Жаль, что меня не украли.

Бродил бы с табором лунным

(Странно-туманно).

Кони под месяцем юным.

Запах тимьяна.

Где вы, мои цыгане,

Плясуны, конокрады?

Где вы, мои цыганки,

Где вы, сердца отрады?

В поэзии нашей великой

Есть цыганская нота.

И звучит эта нота,

Когда уже жить неохота.

«Странно-туманно.

Расстались нежданно.

На сердце рана,

И жизнь не желанна».

Пока луна не погасла,

На свете будет цыганство:

Песня, обман, лукавство,

Скрипка и постоянство.

Я помню цыгана Игната

В городе Кишиневе.

Он мне играл когда-то

О давней моей любови.

«Странно-туманно.

Вечером рано.

Расстались нежданно,

И на сердце рана!»

Узел моей печали,

Скрипка, стяни потуже…

Ах, если б нянюшки знали,

Как спасать наши души!

1981?

Когда-нибудь я к вам приеду

Когда-нибудь я к вам приеду,

Когда-нибудь, когда-нибудь,

Когда почувствую победу,

Когда открою новый путь.

Когда-нибудь я вас увижу,

Когда-нибудь, когда-нибудь,

И жизнь свою возненавижу,

И к вам в слезах паду на грудь.

Когда-нибудь я вас застану,

Растерянную, как всегда.

Когда-нибудь я с вами кану

В мои минувшие года.

Декабрь 1980–1981

Сплошные прощанья! с друзьями

Сплошные прощанья! С друзьями,

Которые вдруг умирают.

Сплошные прощанья! С мечтами,

Которые вдруг увядают.

С деревней, где окна забиты,

С долиной, где все опустело.

И с пестрой листвою ракиты,

Которая вдруг облетела.

С поэтом, что стал пустословом.

И с птицей, что не возвратится.

Навечно – прощание с кровом,

Под коим пришлось приютиться.

Прощанье со старой луною,

Прощанье с осенними днями.

Прощание века со мною.

Прощание времени с нами.

2 января 1982

Хотел бы я не умереть

Хотел бы я не умереть,

А жить в четвертом измеренье.

И равнодушно посмотреть

Оттуда на свое творенье.

Пожать плечом – там нет плеча,

И усмехнуться – смеха нету.

И просквозить, как тень луча,

Сквозь прежнюю свою планету.

1982

Баллада

– Ты моей никогда не будешь,

Ты моей никогда не станешь,

Наяву меня не полюбишь

И во сне меня не обманешь…

На юру загорятся листья,

За горой загорится море.

По дороге промчатся рысью

Черноперых всадников двое.

Кони их пробегут меж холмами

По лесам в осеннем уборе,

И исчезнут они в тумане,

А за ними погаснет море.

Будут терпкие листья зыбки

На дубах старинного бора.

И останутся лишь обрывки

Их неясного разговора:

– Ты моим никогда не будешь,

Ты моим никогда не станешь.

Наяву меня не погубишь

И во сне меня не приманишь.

1982

Купаться в ключевой воде

Купаться в ключевой воде,

Вдыхать всей грудью воздух чистый

И взором на заре тенистой

Стремиться к молодой звезде.

Чего еще? В траве лежать,

Всю ночь прислушиваясь к полю.

И руку медленно разжать,

Чтоб сердце отпустить на волю.

3 марта 1982

Надоели поэтессы

Надоели поэтессы,

Их жеманство, их старенья.

Не важны их интересы,

Скучны их стихотворенья.

Выходите лучше замуж,

Лучше мальчиков рожайте,

Чем писать сто строчек за ночь

В утомительном азарте.

Не нудите постоянно,

Не страдайте слишком длинно,

Ведь была на свете Анна,

Ведь писала же Марина.

1982

И встану я. И слово канет

И встану я. И слово канет.

И больше ничего не станет.

Рассвет, рассвет. Начало дня.

Но это будет без меня.

И яблонь юное цветенье,

И трав и злаков воскресенье,

И пчел весенняя возня —

Все это будет без меня.

И паруса нальются туго,

И вы обнимете друг друга,

На плечи головы склоня.

Но это будет без меня.

И все, и все. Навеки кану.

Уйду. И я уже не стану

Сидеть у вашего огня.

Все это будет без меня.

1982?

Старый Тютчев

Всю дряблость ноября с шатанием и скрипом,

Все всхлипыванья луж и шарканье дождя

И все разрывы струн в ночном канкане диком

Я опишу потом, немного погодя.

И скрою ту боязнь, что не дождусь рассвета,

Хоть знаю – нет конца канкану и дождю,

Хоть знаю – сколько дней до окончанья света.

Об этом не скажу. Немного подожду.

Что означает ночь? Что нас уже приперло.

Приперло нас к стене. А время – к рубежу.

Вот подходящий час, чтоб перерезать горло.

Немного подожду. Покуда отложу.

Июль 1982

А если мир погибнет весь?

А если мир погибнет весь?

Неужто там, на дне вселенной,

Не вскрикнет кто-нибудь, смятенный,

О гибели почуяв весть?

И там – в нигде и в никогда, —

Где существует постоянство,

Не крикнет: вспыхнула звезда!

И через миг: она погасла!

А может, миг переворота

Никто на свете не узрит.

И пробу странную природа

Уж никогда не повторит.

10 июля 1982

Гроза

Накатывается издалека.

Сначала громом конского обоза

По мостовой. Гуденьем сквозняка.

Потом паденьем тяжких бочек с воза.

Потом фугасным взрывом. А за ним

Витком сверхзвукового самолета.

И вскоре – адом, где удар и дым.

И упаданье дерева в болото.

Бушуй, бушуй! Ударь в меня, ударь,

Чтоб пал близ пенной кромки океана,

Где превращается смола в янтарь

И смерть, как жизнь, светла и первозданна.

1982

Когда сумеем угадать

Когда сумеем угадать,

Что объявился новый гений,

Когда прольется благодать

В пустые окна наших келий,

Он завоюет нас легко,

Он смыслы новые заявит,

И скоро новое лицо

Словесность наша миру явит.

Усвоим мы его язык,

В ученики пойдем смиренно.

От наших пут и от вериг

Освободимся постепенно.

Пришел бы он! Пришел бы он!

Чтоб его имя воссияло,

А мы чтоб стерлись в пыль времен,

Как будто нас и не бывало.

1982

Скоморохи

Идут скоморохи по тусклым дорогам —

По главному шляху, по малой дороге,

Отвержены церковью, признаны Богом,

По русским дорогам идут скоморохи.

Что могут они? Потешать, скоморохи.

Что могут они? Рассмешить, скоморохи.

А могут ли что-то решить скоморохи?

Какие вопросы, в какие эпохи?

Навстречу – старуха с козой на аркане,

Навстречу – артель мужиков с топорами,

Навстречу боярин в брусничном кафтане.

А там уже – город горит куполами.

Войдут они в город. Осмотрятся – где бы

Устроить им игрища утречком рано.

Для красных петрушек поставить вертепы —

Поближе к базару, подальше от храма.

Как станут скакать и играть в балагане,

Посмотрит старуха с козой на аркане,

Посмотрят артельщики и горожане

И даже боярин в брусничном кафтане.

Забудет старуха невзгоды и беды,

Забудут холопы кабальные нети,

Забудет боярин войну и победы,

Когда затанцуют козлы и медведи.

Пусть к злобе и мести взывают пророки,

Пускай кулаки воздвигают над веком,

Народу надежду внушат скоморохи

И смехом его напитают, как млеком.

Воспрянут старуха с козой на аркане,

Торговые люди, стрельцы, лесорубы,

И даже вельможа в брусничном кафтане.

И ангелы грянут в небесные трубы.

1982

Весна

I

Вдруг становится хорошо,

Отчего – не поймешь.

Как точильное колесо,

Точит солнышко нож.

Узкий ножик весны,

Ее синюю сталь.

С этим звуком и мы

Устремляемся вдаль.

Ах, побольше печалей,

Побольше тревог!

Чище шорканье стали

О тугой оселок!

Смерть – вы знаете, что это?

Не конец, не беда —

Остановка сюжета

Навсегда, навсегда.

9 марта 1983

II

Все тянет меня к Подмосковью.

Я связан с ним детством и кровью.

Вы слышали дудку коровью

Когда-нибудь на заре?

Конечно, романтика стада

Уже устаревшею стала.

И – да! – остается нас мало,

Кто слыхивал выхлест кнута.

Эпоха настала не та.

Теперь уже слогом Гомера

Опишут купанье коней.

Но будет нарушена мера

У нас в отысканье корней.

Март 1983

III

Рассвет в огромном дереве —

Словно гнездо жар-птицы.

Солнцеобразно вделаны

В него большие спицы.

Весенний день высиживается

Золотой, как луковица.

И быстро солнце рыжее

Из скорлупы вылупливается.

22 марта 1983

Птицы

I

О, как я птиц люблю весенних,

Не зная их по именам.

Я горожанин. В потрясеньях

До этого ли было нам?

Я житель улиц, житель парков,

А не тайги и не степей.

И скромных городских подарков

Я жду от птиц и талых дней.

Март 1983

II

Музыка играет

В тихом кафетерии.

Воробей порхает

За окном на дереве.

Веселишься, малый,

На носу апрель.

Проживем, пожалуй,

Несколько недель.

Не позднее 1983

III

Словно пестрая корова,

Март пасется у реки.

Там от снежного покрова

Остаются островки.

Ожиданье ледохода

Наблюдается везде.

Любопытство небосвода

К лесу, полю и воде.

Не позднее 1983

IV

Люблю я март.

Вороний карк.

Зимы последний выплеск.

Грачиный крик,

Где спор возник

О пользе сочинительств.

И ветер свеж.

И вот рубеж

Между зимой и мартом.

Ветра судьбу

На берегу

Гадают нам по картам.

В раскладе карт —

Вороний карк

И вопли жадных чаек,

Грачиный шум,

Которым ум

И сердце отвечают.

Март 1983

Батюшков

Цель людей и цель планет —

К Богу тайная дорога.

Но какая цель у Бога?

Неужели цели нет?..

Март 1983

Перед тобой стоит туман

Перед тобой стоит туман,

А позади – вода,

А под тобой сыра земля,

А над тобой звезда.

Но в мире ты не одинок,

Покуда чуешь ты

Движенье моря и земли,

Тумана и звезды;

Покуда знаешь о себе,

Что ты проводишь дни

Как неживое существо,

Такое, как они.

А большего не надо знать,

Все прочее – обман.

Поет звезда, летит прибой,

Земля ушла в туман…

16 января 1984

Светлые печали

Светлые печали,

Легкая тоска

По небу промчали,

Словно облака.

А по ним осталось

Все, что я сберег:

Легкость, свет и старость,

Море и песок.

17 января 1984

Отвези меня в Грузию! здесь я хочу умереть

Л(идии) Л(ибединской)

Отвези меня в Грузию! Здесь я хочу умереть.

Но сначала хочу поглядеть со скалы над Сигнахи

На долину, где осень кует виноградную медь

И стоят полукружием горы, надвинув папахи.

В Алазанской долине пои меня местным вином,

Я потом буду долго жевать золотую чурчхелу.

Увези меня в Грузию, друг, приведи меня в дом.

Только здесь я сумею отдаться последнему делу.

Только здесь, где однажды запели Шота и Важа,

Только здесь, где стояла препона всевластью ислама,

Только здесь, где судьба доведет меня до рубежа,

Только в Грузии, здесь, и начнется последняя драма.

Пусть я буду дыханием хóлмов ее освежен.

Пусть я буду объят, опоен ее долей и волей,

Византийскою нежностью тонких грузинских княжон

И медлительным вежеством добрых крестьянских застолий.

Отвези меня в Грузию! Здесь я хочу умереть.

Здесь, с друзьями, окончится вдруг ощущенье чужбины.

И еще я хочу, и еще я хочу посмотреть

Со Сигнахских высот в глубину Алазанской долины.

Январь-февраль 1984

Романс

Поворожи, цыганка,

На картах погадай,

Ограбь меня до нитки,

Но молодость отдай!

Обобранный до нитки,

Неловкий, молодой,

Поеду я в пролетке

С лошадкою гнедой.

– Скажи-ка мне, извозчик,

Куда меня везешь?

Ведь у меня в кармане

Один несчастный грош.

Извозчик мне ответит:

– Не можешь – не плати.

Ведь сам не знаешь, малый,

Куда тебя везти!

Не молодой, не старый,

Не мертвый, не живой,

Обобранный до нитки,

Я побреду Москвой.

И вдруг – знакомый дворик,

Где сушится белье.

– Привет, мой друг Татьяна,

Пусти меня в жилье.

– Прости меня, мой милый,

Что не могу пустить.

За то, что не любила,

Не можешь мне простить.

Я отойду печальный —

Все вспомнил, все забыл.

– Тебя, мой друг Татьяна,

Так мало я любил!

Забыто – не забыто.

И больно. И светло.

И то, что будет после,

Уже произошло.

15 февраля 1984

Играй, Игнат, греми, цимбал!

Играй, Игнат, греми, цимбал!

Под скрипку и цимбал

Вот здесь я Анну целовал

И слезы проливал.

Играй, Игнат! Игра твоя

Хмельнее, чем вино.

Играй! Ведь молодость моя

Отыграна давно!

Со мной играли бой и смерть,

Начало и конец.

Со мной играли сталь и медь,

И порох, и свинец.

Со мной играли дождь и снег,

Фугас и самолет.

Со мной играл Нечеловек

И сорок первый год.

Играй, цыган! Играй, Игнат!

Терзай струну, как зверь,

Во имя всех моих наград

И всех моих потерь.

Ведь здесь последний мой привал,

Где ты тогда играл

И где я Анну целовал

И слезы проливал.

16 февраля 1984

Ночная прогулка

Ветер звал. Тропа вела.

Желтый мед луна пила.

Ночь была большой и сильной,

Как табун степных коней.

Лишь потом полоской синей

Прочертилось утро в ней.

Посерели небеса.

И заплакала роса.

В небесах уже мельчали

Кучи звездного зерна.

И, как сахар в желтом чае,

Быстро таяла луна.

Ветер звал. Тропа вела.

Солнце грызло удила.

1984?

Когда кругом цветут сады

Когда кругом цветут сады,

Душа, забывшись, отдыхает

От суесловья и вражды

И свежесть яблони вдыхает.

Она устала прозревать

Грядущее. Она устала

Прошедшее переживать,

Минувшее твердить с начала.

Она устала от оков

И, отдыхая, вновь готова

Поверить в свежесть облаков

И в святость образа людского.

1984

Когда уже надежды нет

Когда уже надежды нет,

И опостылел белый свет,

И невозможно жить с людьми,

О Господи, подай любви!

Когда нет солнца в небесах,

И птицы не поют в лесах,

И в синем море нет ладьи,

О Господи, подай любви!

Когда почти что свет угас

И близится последний час,

Душа, в порыве воззови:

О Господи, подай любви!

Когда уже лежишь на дне,

Не мысля о грядущем дне,

Но что-то теплится в крови:

О Господи, подай любви!

Июнь 1984

А на рассвете дрозд поет

А на рассвете дрозд поет.

Проснувшись, вновь тоскую.

Ведь невозможен поворот

Обратно, в жизнь мирскую.

Есть что-то нелюдское в том,

Как я живу, пытаясь

Себя изобразить пером,

И как пишу, отчаясь.

А на рассвете свищет дрозд

И тенькают синицы.

И росы падают со звезд

Деревьям на ресницы.

Июнь 1984

Водил цыган медведя

Водил цыган медведя,

Плясал его медведь,

А зрители-любители

Ему бросали медь.

И девочка-цыганочка,

Как вишенки зрачки,

Ловила в звонкий бубен

Монетки-пятачки.

А как она плясала —

Плясала, как жила.

И ножками притопывала,

И плечиком вела.

Пляши, моя цыганочка,

Под дождичком пляши,

Пляши и для монетки,

А также для души.

В существованье нашем

Есть что-то и твое:

Ради монетки пляшем —

И все ж не для нее.

15–16 февраля – 23 июля 1984

Песня без слов

Хотел бы сказать тебе:

«Радость моя!» —

Но радость мне не по годам.

Хотел бы сказать тебе:

«Сердце мое!» —

Но сердце тебе не отдам.

Хотел бы сказать тебе:

«Счастье мое!» —

Но счастьем я не дорожу.

Раскланяюсь молча

При встрече с тобой.

И молча вослед погляжу.

25 июля 1984

А помнишь, ты была тогда

А помнишь, ты была тогда

Беспамятней воды —

На светлой глади ни следа,

Ни складки, ни черты.

Мы не останемся нигде

И канем в глубь веков,

Как отраженье на воде

Небес и облаков.

Июль – 4 августа 1984

Пушкин по радио

Возле разбитого вокзала

Нещадно радио орало

Вороньим голосом. Но вдруг,

К нему прислушавшись, я понял,

Что все его слова я помнил.

Читали Пушкина.

Вокруг

Сновали бабы и солдаты,

Шел торг военный, небогатый,

И вшивый клокотал майдан.

Гремели на путях составы.

«Любви, надежды, тихой славы

Недолго тешил нас обман».

Мы это изучали в школе

И строки позабыли вскоре —

Во времена боев и ран.

Броски, атаки, переправы…

«Исчезли юные забавы,

Как сон, как утренний туман».

С двумя девчонками шальными

Я познакомился. И с ними

Готов был завести роман.

Смеялись юные шалавы…

«Любви, надежды, тихой славы

Недолго тешил нас обман».

Вдали сиял пейзаж вечерний.

На ветлах гнезда в виде терний.

Я обнимал девичий стан.

Ее слова были лукавы,

«Исчезли юные забавы,

Как сон, как утренний туман».

И вдруг бомбежка. «Мессершмитты».

Мы бросились в кювет. Убиты

Фугаской грязный мальчуган

И старец, грозный, величавый.

«Любви, надежды, тихой славы

Недолго тешил нас обман».

Я был живой. Девчонки тоже.

Туманно было, но погоже.

Вокзал взрывался, как вулкан.

И дымы поднялись, курчавы.

«Исчезли юные забавы,

Как сон, как утренний туман».

Август 1984

Могила поэта

Памяти Л(еона) Т(оома)

О нем и память уж почти мертва.

Ушла с друзьями.

Камень и могила

Заросшая. А та, что хоронила,

Его забыла и еще жива.

Земная память, в общем, пустяки.

Когда-то, может, вспомнятся стихи,

Совсем в другом, нездешнем пониманье.

Да не стихи! Две-три строки, отнюдь

Не лучшие.

Их нынешняя суть,

Скорей всего, не привлечет вниманья.

Не позднее 1985

За городом

Тот запах вымытых волос,

Благоуханье свежей кожи!

И поцелуй в глаза, от слез

Соленые, и в губы тоже.

И кучевые облака,

Курчавящиеся над чащей.

И спящая твоя рука,

И спящий лоб, и локон спящий.

Повремени, певец разлук!

Мы скоро разойдемся сами.

Не разнимай сплетенных рук,

Не разлучай уста с устами.

Ведь кучевые облака

Весь день курчавятся над чащей.

И слышится издалека

Дневной кукушки счет горчащий.

Не лги, не лги, считая дни,

Кукушка – мы живем часами…

Певец разлук, повремени!

Мы скоро разойдемся сами.

1985?

В ночном

Были ветер и дым.

Были травы и кони.

Совершенством своим

Конь подобен иконе.

Так же чист его лик,

Так же взор его светел.

Были луг и тальник,

Были травы и ветер.

Был костер и казан,

Полунощная птица.

Конь, луна и цыган.

Сны, которым не сбыться.

1985

После суровой зимы

Снег все же начал таять. Суть

Победна. И весна, хоть робко,

Но начала торить свой путь.

Уже подтаивает тропка.

Черны, крепки деревья так

В рисунке своего скелета,

Что могут сохранить костяк

В роскошном оперенье лета.

Уже на новом рубеже

Стоят небесные светила.

И время летнее уже

Нам радио провозгласило.

Так побеждает суть. В саду

Вокруг деревьев глубже лунки.

И радуют на холоду

Синиц серебряные струнки.

Суть времени уже ясна.

Пусть неуступчива погода,

Грядут иные времена,

Извечно, как у Гесиода.

Снег начал таять. В этом суть.

И здесь мерило высшей пробы.

Уже весна торит свой путь.

А формы тают, как сугробы.

16 марта 1985

Беатриче

Откуда Беатриче? Да еще не под синим небом Италии, а на фоне хмурой Прибалтики? Оттуда же, откуда многие Дамы Блока – из знаковой системы культуры. Культура накапливает образы, понятия и опыт чувств. Все, кто соприкоснется с культурой, не могут не усваивать ее знаковых значений.

Для меня Беатриче – знак суровой, требовательной и неосуществленной любви.

Мой цикл сложился как ряд переживаний, связанных с категориями чувств.

Ссылка на накопленные значения составляет суть культурной традиции, вне которой не существует развитая поэзия. Она есть и в шестикрылом серафиме Пушкина, и в сапоге ломающего каноны Маяковского, где гвоздь кошмарней фантазии Гёте.

Один критик, сторонник поэзии «простодушной», уже успел упрекнуть меня в книжности, наткнувшись в моем цикле на имена Беатриче, Лауры, Данте, Петрарки и Дон Кихота. Наверное, ученые педанты, со своей стороны, упрекнут меня в невежестве относительно реалий подлинных отношений Данте и Беатриче.

Выше я ответил тому и другим.

(1). Беатриче

Говорят, Беатриче была горожанка,

Некрасивая, толстая, злая.

Но упала любовь на сурового Данта,

Как на камень серьга золотая.

Он ее подобрал. И рассматривал долго.

И смотрел, и держал на ладони.

И забрал навсегда. И запел от восторга

О своей некрасивой мадонне.

А она, несмотря на свою неученость,

Вдруг расслышала в кухонном гаме

Тайный зов. И узнала свою обреченность.

И надела набор с жемчугами.

И, свою обреченность почувствовав скромно,

Хорошела, худела, бледнела,

Обрела розоватую матовость, словно

Мертвый жемчуг близ теплого тела.

Он же издали сетовал на безответность

И не знал, озаренный веками,

Каково было ей, обреченной на вечность,

Спорить в лавочках с зеленщиками.

В шумном доме орали драчливые дети,

Слуги бегали, хлопали двери.

Но они были двое. Не нужен был третий

Этой женщине и Алигьери.

(2). Автобусная остановка «Лаури»

У нас с тобой каникулы

В круглогодичной школе

Взаимных обучений.

Кругом леса и выгоны.

Дорога вьется в поле.

Автобус предвечерний.

А остановка «Лаури»

Вдруг может стать Лаурой,

На фоне ровной травки

Возможно в светлой ауре

Среди природы хмурой

Явление Петрарки.

Откуда здесь? В неведенье.

Но где-то за лугами,

Где не подозревают,

«Божественной комедии»

Зловещими кругами

Округа назревает.

А дальше – силы женственной

Два образа, что милы

Душе в своем различье.

Поэзии божественнной

Две жертвы. Две могилы.

Лаура. Беатриче.

(3). Ждать не умею!

Ждать не умею! Вмиг! Через минуту!

Ведь каждый миг я изменяюсь сам.

А нынче мне приснилось почему-то,

Что мы живем по солнечным часам.

А солнца нет. В душе темно, как в штольне.

И циферблат луны туманом скрыт.

И лишь на вильяндиской колокольне

Двенадцатый удар. Звонарь не спит.

(4). Желанье и совесть – две чаши

Желанье и совесть – две чаши

Весов. Если нет равновесья,

Желанья бессовестны наши.

А совесть – сплошное увечье.

И в самоубийственном раже,

Как жуткий пожар чернолесья,

Дымится нутро человечье.

(5). День

Увижу рассвет за венозным окном,

Пойму, что не надо тягаться со сном.

Теперь уже можно не спать, не дремать,

А лишь ожиданьем себя донимать.

А дождь не стихает и днем.

Сперва буду ждать вдохновенной строки.

Но рифмы трещат, как стропила.

Да! Боги мои обжигают горшки,

А я лишь леплю их уныло.

Потом ожидать начинаю письма.

И жду, чтобы дети восстали от сна.

И чтобы ты кофе сварила.

И чтобы ты заговорила.

Но оба мы ждать начинаем врага.

Ты соль уронила вблизи очага.

Ах, жаль, что солонку разбила!

Сначала его я хотел бы убить.

А после – его я хотел бы забыть.

А после – его я хотел бы любить.

Как мертвого любит могила.

А может быть, даже сильнее стократ.

Но вскоре уже наступает закат.

А дождь все шумит за венозным окном.

И можно утешиться только вином,

А может, ударом булата.

Все ждать, ожидать и опять ожидать,

И ждать, чтобы все повторилось опять.

Чтоб кончилось это когда-то.

(6). Дон Кихот

Так за день устаю от битвы с ветряками

И от фантазии испанской,

Что к вечеру хочу в трактире с мужиками

Стать Санчо Пансой.

Смешной старик, худой, седоволосый,

Молчу. Кому нужна изысканная проза!

Молчу и слушаю. Но вдруг бледнею,

Когда заговорят про Дульцинею,

Про Дульцинею из Тобозо!

Что говорят о ней, о девке с сеновала!

Смешной гидальго, встань, ведь ночь не миновала,

Клюй до утра свое небесное зерно.

А утром вновь пойдешь войной на мнимых чудищ.

Но с Санчо Пансой воевать не будешь.

Да и ему с тобой сразиться не дано.

(7). Ты подарила мне вину

Ты подарила мне вину,

Как крепость старому вину.

Сперва меня давила в чане,

Как кахетинские крестьяне

Тугие грозди Алазани

Жмут, беспощадные к плодам.

Потом меня лишила плоти.

А кровь мою, что изопьете,

Я при застолье вам подам.

(8). Страсть

В страстях, в которых нет таланта,

Заложено самоубийство

Или убийство. Страсти Данта

Равны ему. Растут ветвисто.

Страсть – вовсе не прообраз адюльтера.

В ней слепота соседствует с прозреньем,

С безмерностью – изысканная мера:

Слиянье Бога со своим твореньем.

В ней вожделенья нет. И плотью в ней не пахнет.

Есть страсть духовная. Все остальное – ложь.

И криворотый образ леди Макбет,

Которая под фартук прячет нож.

(9). Вот в эту пору листопада

Вот в эту пору листопада,

Где ветра кислое вино,

Когда и лишних слез не надо —

В глазницах сада их полно,

Тебя умею пожалеть.

Понять умею. Но доныне

Никто не мог преодолеть

Твоей заботливой гордыни.

Ты и сама над ней не властна,

Как все не властны над судьбой.

А осень гибелью опасна.

И прямо в горло бьет прибой.

(10). Соври, что любишь! Если ложь

Соври, что любишь! Если ложь

Добра, то будь благословенна!

Неужто лучше ржавый нож

И перерезанная вена?

Да! Притворись! Мне правду знать

Невыносимо, невозможно.

Лелей неправды благодать,

Как в колыбели, осторожно.

1 июля 1985

(11). 45-я Гайдна

Исчерпан разговор. Осточертели речи.

Все ясно и наглядно.

Уходят наши дни и задувают свечи,

Как музыканты Гайдна.

Брать многого с собой я вовсе не хочу:

Платок, рубашка, бритва.

Хотел бы только взять последнюю свечу

С последнего пюпитра.

Когда свой приговор произнесу в ночи

Под завыванье ветра,

Быть может, отрезвлюсь, увидев, как свечи

Истаивает цедра.

(12). Не для меня вдевают серьги в ушки

Не для меня вдевают серьги в ушки

И в зеркало глядятся.

О милая, обмана не нарушьте,

Свершая святотатство!

Не для меня небрежна эта складка,

Блеск янтаря на шейке.

О милая! Так улыбайтесь сладко,

Цветите, хорошейте.

Я знаю все равно, что на излете

Сей тривиальной прозы

Заплаканная вы ко мне придете.

Я поцелую слезы.

Я обниму вас с болью злобной ласки

И жалостной отрады.

И потечет размыв ресничной краски

На кровь губной помады.

(13). Бабочка

Я тебя с ладони сдуну,

Чтоб не повредить пыльцу.

Улетай за эту дюну.

Лето близится к концу.

Над цветами по полянам,

Над стеною камыша

Поживи своим обманом,

Мятлик, бабочка, душа.

(14). Ах, наверное, Анна Андревна

Ах, наверное, Анна Андревна,

Вы вовсе не правы.

Не из сора родятся стихи,

А из горькой отравы,

А из горькой и жгучей,

Которая корчит и травит.

И погубит.

И только травинку

Для строчки оставит.

12 июля 1985

(15). Идиллия на потом

Рассчитаемся не мы – потомки

Порешат, кто прав, кто виноват.

Так давай оставим им потемки.

Пусть мой стих им будет темноват.

Пусть от нас останется легенда,

Россказни, почтовые лубки,

Бонбоньерка, выпускная лента,

Поздравительные голубки.

И еще – любительские снимки,

Где улыбчивы Она и Он,

Что, наверно, выжмут две слезинки

У красавиц будущих времен.

Пусть останется… А остальное

Поскорей пусть порастет быльем —

Все, что мы с тобою знаем двое.

Ночь. Тоска. И ветер за окном.

(16). Реплика Данте

О, вы ее не знаете! В ней есть

Умение обуздывать порывы.

И, следовательно, свобода воли.

Мы оба несчастливы,

Но откровенны. Это можно нам зачесть

За счастье в каждом нашем разговоре.

Она меня не любит. Да и я

Люблю, быть может, лишь свое творенье.

Но часть его – она.

Когда душа моя отрешена,

Когда картину Ада видит зренье, —

Она со мной и целиком моя.

По улицам в толпе я прохожу ненастен,

Извозчичьих трактиров чуя чад.

На площади ее встречаю.

– Мастер,

Как спали вы?

– Я спал, мадонна, видел Ад.

(17). Под утро

Так с тобой повязаны,

Что и в снах ночных

Видеть мы обязаны

Только нас двоих.

Не расстаться и во сне

Мы обречены,

Ибо мы с тобою не

Две величины.

И когда расстонется

За окном борей,

Я боюсь бессонницы

Не моей – твоей.

Думаешь. О чем, о ком?

И хоть здесь лежишь,

Все равно мне целиком

Не принадлежишь.

Я с твоими мыслями

Быть хочу во мгле.

Я хочу их выследить,

Как мосье Мегре.

А когда задышишь ты

Так, как те, кто спят,

Выхожу из пустоты

В сон, как в темный сад.

Тучи чуть светающи.

Месяц невесом.

Мысли лишь пугающи.

Сон есть только сон.

(18). Действительно ли счастье – краткий миг

Действительно ли счастье – краткий миг

И суть его – несовершенство,

И правы ль мы, когда лобзаем лик

Минутного блаженства?

И где оно, мерило наших прав?..

О, жалкое мгновенье,

Когда пчела взлетает с вольных трав

И падает в варенье!

Нам суждено копить тяжелый мед,

И воск лепить, и строить соты.

Пусть счастья нет. Есть долгие заботы.

И этой жизни милый гнет.

(19). Я вас измучил не разлукой – возвращеньем

Я вас измучил не разлукой – возвращеньем,

Тяжелой страстью и свинцовым мщеньем.

Пленен когда-то легкостью разлук,

Я их предпочитал, рубя узлы и сети.

Как трудно вновь учить азы наук

В забушевавшем университете!

Как длинны расстоянья расставаний!..

В тоске деревья… Но твоя рука.

И капор твой в дожде. И ночью ранней

Угрюмый стук дверного молотка…

(20). Она

Неверие тому, что даже очевидно.

Мир полон призраков, как Лысая гора.

Ни пенье петуха, ни жаркая молитва

Не прогоняют их с утра и до утра.

Сгинь, наважденье, сгинь!

Замкни страницы, книга,

Слепи между собой, чтоб их не перечесть!..

.

Она томит, как ярость, злость и месть.

Она не чтит причин. Она равновелика,

Когда причины нет, когда причины есть.

(21). Устал. Но все равно свербишь

Устал. Но все равно свербишь,

Настырный яд, наперекор хотеньям.

Как будто душу подгрызает мышь.

Душа живет под солнечным сплетеньем.

Казалось, что она парит везде

И незаметно нам ее передвиженье.

И почему теперь я знаю, где

Ее точнейшее расположенье?

И почему она

В иные времена

Как бы растворена в потоке ровной воли?

Как будто нет ее. И лишь в минуты боли

Я знаю: есть душа и где она.

(22). Веселой радости общенья

Веселой радости общенья

Я был когда-то весь исполнен.

Оно подобно освещенью —

Включаем и о нем не помним.

Мой быт не требовал решений,

Он был поверх добра и зла…

А огненная лава отношений

Сжигает. Душит, как помпейская зола.

(23). Как я завидую тому

Как я завидую тому,

В ком чувство гордости сильнее

Обид. Кто может, каменея,

Как древний истукан глядеть во тьму.

Но сердце, подступивши к рубежу,

Окаменеть уже не может.

Его воображенье изничтожит…

Уже себе я не принадлежу.

2 июля 1985

(24). Фантазия

Фантазия – болезнь причин и следствий,

Их раж, их беззаконный произвол.

И непоследовательность последствий.

Фантазия! Она – начало зол!

Фантазия – свержение с престола,

Разъятье мировых кругов и сфер.

Ее для нас придумал Люцифер.

Фантазия – слепая ярость пола,

Ломание рогов и рык самца.

Крушение систем и крах теорий.

Она – недостоверность всех историй

До гибельной нелепости свинца.

В ней странно то, что голубых красот

Нам не рисует кисть воображенья.

А только хаос, только разрушенье.

Ее не сыщешь в устроенье сот,

В идиллии пчелиных медосборов,

В мелодиях аркадских пастушков…

Несчастлив тот, кто испытал, каков

Ее неукротимый норов.

13 июля 1985

(25). В меня ты бросишь грешные слова

В меня ты бросишь грешные слова.

От них ты отречешься вскоре.

Но слово – нет! – не сорная трава,

Не палый лист на косогоре.

Как жалко мне тебя в минуты отреченья,

Когда любое слово – не твое.

И побеждает ум, а увлеченье

Отжато, как белье.

Прости меня за то, что я суров,

Что повторяюсь и бегу по кругу,

За справедливость всех несправедливых слов,

Кидаемых друг другу.

(26). Ты скажи, чем тебя я могу одарить?

Ты скажи, чем тебя я могу одарить?

Ни свободой, ни силой, ни славой,

Не могу отпустить тебя жить и творить

И свой путь по земле невозбранно торить —

Только горстью поэзии шалой.

Потому-то у нас перекресток пути,

Потому-то нам в разные страны идти,

Где мы оба недолго покружим.

Ты раздаривать будешь осенний букет,

Я – разбрасывать старости злой пустоцвет,

Что лишь мне самому только нужен.

(27). Ты не добра

Ты не добра.

Ко мне добра.

Ты не жестока.

Ты со мной жестока.

Хоть ты из моего ребра,

Но требуешь

За око

Око.

Я очи отдал.

Новая заря

Прольется на меня,

Как неживая.

Тогда себе найду поводыря.

И побредем мы,

Песни распевая.

(28). Простите, милые, ведь вас я скоро брошу

Простите, милые, ведь вас я скоро брошу.

Не вынесет спина

Ту дьявольскую ношу,

Что мне подкинул сатана.

Но все равно я буду видеть вас

И ощущать отчизну.

Я просочусь, как газ,

Как облачко повисну.

Но Бога не увижу – сатану

Среди кривляющихся ратей,

Когда, узрев тебя в жару чужих объятий,

Услышу вздох твой и, как буря, застону.

(29). На рассвете

Почти светает. После объясненья,

Где все разъяснено,

Прозрачный воздух льется в помещенье

Сквозь тусклое окно.

Все фразы завершаем многоточьем…

Проснулись воробьи.

Залаял сонный пес.

И между прочим —

Признанье в нелюбви.

(30). Жалость нежная пронзительней любви

Жалость нежная пронзительней любви.

Состраданье в ней преобладает.

В лад другой душе душа страдает.

Себялюбье сходит с колеи.

Страсти, что недавно бушевали

И стремились все снести вокруг,

Утихают, возвышаясь вдруг

До самоотверженной печали.

20 мая 1986

(31). Я написал стихи о нелюбви

Я написал стихи о нелюбви.

И ты меня немедля разлюбила.

Неужто есть в стихах такая сила,

Что разгоняет в море корабли?

Неужто без руля и без ветрил

Мы будем врозь блуждать по морю ночью?

Не верь тому, что я наговорил,

И я тебе иное напророчу.

12 августа 1985

(32). Финал

Любить, терзать, впадать в отчаянье,

Страдать от признака бесчестья

И принимать за окончание

Начала тайное предвестье.

Утратить волю, падать, каяться,

Решаться на самоубийство,

Играть ва-банк, как полагается

При одаренности артиста.

Но, перекраивая наново

Все театральные каноны,

Вдруг дать перед финалом занавес

И пасть в объятья Дездемоны.

24 июня 1985

(33). Последний проход Беатриче

По окончанье этой грустной драмы

Пусть Беатриче снова просквозит.

Разъехались актеры. До утра мы

Одни. И нам не нужен реквизит.

Ах, реквизит не нужен. Только тени

Вещей, предметов, туч, деревьев, трав.

Я предпочту играть на голой сцене,

Всю нашу бутафорию убрав.

Я бы сыграл одни лишь наважденья.

Но вдруг услышу Беатриче шаг,

Когда она походкой Возрожденья

Минует зал и делает мне знак.

Уже от глаз моих бегут предметы,

И только слышатся ее шаги.

Ты – силуэт. Все вещи – силуэты.

Не вижу, Беатриче, помоги!

Не надо. У меня не хватит духа

На монолог – венец старинных драм.

Ступай. Уже мне яду влили в ухо.

А остальное доиграю сам.

Сыграю среди этой ахинеи

Деревья, травы, тучи и дожди…

Играть себя мне с каждым днем труднее.

Не нужно, Беатриче. Уходи.

Лето 1985 (стихи, у которых дата не указана)

Есть спор двух душ слиянных – о разъятье

Есть спор двух душ слиянных – о разъятье.

Спор двух неосторожных, жадных душ,

Спор о свободе, словно о проклятье, —

Двух душ слиянных, залетевших в глушь.

И оба мы живем под впечатленьем

Поэмы, не написанной пером.

То с просветлением, то с утомленьем

Поэмой этой дышим и живем.

В боренье том неистовом, но истом,

Слиянные навек, как два ручья,

Мы обращаемся к евангелистам:

Ведь верно – боль ценней небытия.

19 августа 1985

Уйти, раствориться в России

Уйти, раствориться в России,

Почувствовать радость ухода.

При этом пространство расширить —

Вселенная, космос, природа.

Все это услышать духовно,

Все это усвоить телесно —

Что пахнет, как свежие бревна,

Морозная, синяя бездна.

Пригубить такого настоя

Из хвои, созвездий и трав.

Вершить свое дело простое,

В России себя затеряв.

Не позднее 1986

А иногда в туманном освещенье

А иногда в туманном освещенье

Евангельский сюжет изображает клен —

Сиянье, золотое облаченье

И поворот лица, и головы наклон.

И, замерев, ты чувствуешь усладу

И с умиленьем ждешь своей судьбы.

И ждешь, чтоб месяц засветил лампаду,

Чтоб вознести молитвы и мольбы.

1986

Королевская шутка

– Вставайте, ваше величество!

– К черту! Который час?

– Вставайте, ваше величество.

Дело касается вас.

– Сам пусть дела решает

Старый лентяй сэр Джон!

– Ваш канцлер, ваше величество,

Этим кинжалом сражен!

– Как это? За убийство

Будете казнены…

– Но вы отреклись от престола

В пользу вашей жены!

Ваш канцлер не понял этого

И был сегодня смещен,

Смещен ударом кинжала.

И я за это прощен.

У нас уже новый канцлер:

Юный герцог сэр Грей…

– Этот юбочник – канцлер?

Эй, стража, ко мне скорей!

Эй, молодцы, за мною!

Бейте бунтовщиков!

– В ваших подвалах, сударь,

Для стражи хватило оков.

А те, на кого не хватило,

Валяются там, во рву!..

– Но я ваш король, сударь,

Покуда еще живу!

– Архиепископ и гвардия,

Народу подав пример,

В полночь уже присягнули

Вашей супруге, сэр!

Исполнить три ваших желанья —

Такой поступил приказ.

А с третьими петухами

Отправить к Господу вас!

– Как милостива королева!

Ее поблагодари.

Ведь я бы ее ухлопал,

Не дожидаясь зари.

Вели, чтоб стучались в двери

Таверны «Кум королю».

Будите красотку Мэри,

Которую я люблю.

Скажите, что некий пропойца,

Который был королем,

Просил, чтоб красотка Мэри

Прислуживала за столом.

Катите бочонок токайского,

Хочу умереть хмельной.

А вас за стол приглашаю,

Любезный убийца мой!

Второе мое желанье:

Острей наточите кинжал.

Тот недостоин короны,

Кто ее не удержал.

А третье мое желанье,

Чтобы к началу дня

Вы мадам королеву

Зарезали, а не меня!

Тут принесли токайское.

И долго, себя веселя,

Они хохотали над шуткой

Бывшего короля…

Над шуткою ко —

Над шуткою ро —

Ля!

А-а!

Лето 1985 – зима 1986

В крутокрышем пярнуском доме

В крутокрышем пярнуском доме

Среди ветра, среди тумана

Мы живем, как в десятом томе

Нескончаемого романа.

Забываем его высоты

И пленительные пейзажи,

И пролистываем эпизоды,

И пробрасываем пейзажи.

Но и все же ты, мудрый Диккенс,

Сочинитель добрых легенд,

Говоришь нам: «Не торопитесь,

Дотяните до хеппи-энд.

А в искусстве скорости первые

Лучше всех других скоростей.

Персонажи второстепенные

Лучше третьестепенных гостей».

Ну а мы, на него досадуя,

Нарушаем его устав.

Через пятое, через десятое,

Жизнь бросаем, перелистав.

1986

Баллада о конце света

(Из блокнота 41-го года)

Последний час сражалась рота.

И каждый к гибели привык.

Хорошая была работа,

Да мало виделось живых.

Стреляли изредка, с прищуром,

Оставшиеся храбрецы.

Засыпанные амбразуры

Обороняли мертвецы.

И приближалась грозно, внятно

Та неизбежная черта,

Где только под ноги гранату

С последним лозунгом: «За Ста…»

Но тут, врываясь в цепь событий,

Сквозь посвист пуль и минный вой,

Закаркал громкоговоритель

За вражеской передовой.

«Внимание! Бросайте ваффен!

Напрасно будет кровь пролит!

В пять сорок на участке нашем

В планету врежется болид.

Мы скоро будем тучей пыли —

И мы, и вы, кто бьется тут.

И нас не будет, всех, кто были.

Штык в землю, руссен! Всем капут!

Не призываем вас сдаваться.

И сами не идем к вам в плен.

Не призываем вас брататься,

Нас скоро побратает тлен.

Вниманье! По последней сводке,

До катастрофы ровно час.

И если вы хотите водки,

Довольно шнапса есть у нас!»

И замолкает перестрелка.

И слышно, как течет вода.

И только у комроты стрелка

Неумолима, как всегда.

Но тут, придя в соображенье,

Героев собирает в круг,

О межпланетном положенье

Повестку ставит политрук.

Что, мол, ввиду поломки раций,

Ориентация туга.

Но я зову не поддаваться

На провокации врага…

И только лица побелели.

Цветной сигнал взлетел, как плеть…

Когда себя не пожалели,

Планету нечего жалеть!

15 января 1946, 1986

Песня ясеневого листка

Жили на свете Лотта

И Гензель – лесной стрелок…

Куда ты летишь по ветру,

Ясеневый листок?

Лотта была женою

Вальдмана-лесника.

И часто певала песню

Ясеневого листка.

Лотта детей рожала,

Пекла, варила обед.

Тихо в лесной сторожке

Жили двенадцать лет.

Тринадцатый год, недобрый,

Взлетел к сверчку на шесток…

Куда ты летишь по ветру,

Ясеневый листок?

В тот год явился в сторожку

Гензель, лесной стрелок.

И пил он с Вальдманом пиво.

И Вальдман поспать прилег.

А Гензель шутил с Лоттой,

Рукою к себе привлек…

Куда ты летишь по ветру,

Ясеневый листок?

И Лотта его полюбила,

Своей любви не стыдясь,

Поскольку любила в жизни

Последний и первый раз.

И Вальдману повинилась,

И тот сказал: «Не виню».

– Спасибо, – сказала Лотта. —

Тебе я не изменю.

И вышел он в лес дремучий,

В предутреннюю полумглу.

И взял он свой лук певучий,

И верную взял стрелу.

И он подошел к поляне,

Где спал беспечный стрелок.

И лук натянул певучий,

Стрелу же послать не мог.

– Зачем причинять ей горе!

И чем я ему воздам? —

Пошел он в густой орешник,

Сказал зеленым кустам:

– В зеленые руки возьмите

Певучий мой лук и стрелу,

И сердце мое пробейте,

Чтоб я не доверился злу.

И выпустил верный орешник

Стрелу изостренную ту.

Но ворон, с ясеня прянув,

Ее подхватил на лету.

И внятно прокаркал ворон:

– Зазря себя не губи.

Ведь Лотта твоя умирает.

И скоро умрет от любви.

Пришел он домой. И Лотта

Сказала: «Прости, мой друг».

Он молча сидел у постели.

И дети стояли вокруг.

Потом в ее изголовье

Медовую свечку зажег…

Куда ты летишь по ветру,

Ясеневый листок?

А утром закрыв сторожку,

С детьми пошел на восток…

Куда ты летишь по ветру,

Ясеневый листок?

Так кончилась повесть про Лотту

И Вальдмана-лесника.

Лучше не пойте песню

Ясеневого листка.

1986

Андалузская баллада

Апельсиновая ветка

Апельсины уронила.

Черноокая Росита

Габриэля схоронила.

Как он мог быка прирезать,

Как умел водить медведя,

Как ходил в ночное дело!

Но его сгубила ведьма.

Ой, мандолина!

Пой, мандолина,

Пока так запоется,

Что струна оборвется!

По усопшему поминки

Были в ночь на новолунье.

Позвала вдова весь табор.

И сама пришла колдунья.

Невеселый это праздник.

Там без песен пили-ели.

Поминали, вспоминали

О красавце Габриэле.

Ой, мандолина!

Пой, мандолина,

Пока так запоется,

Что струна оборвется!

А потом Росита встала

В черной шали-покрывале

И сказала всем цыганам,

Так промолвила в печали —

Не по-божески сказала,

Не по дедовским обрядам:

«Если нету Габриэля,

Пусть весь табор ляжет рядом!»

Ой, мандолина!

Пой, мандолина,

Пока так запоется,

Что струна оборвется!

Тут-то ведьма и вскочила:

– Вы послушайте, цыгане!

Чтобы весь наш род извелся —

Вот Роситино желанье.

А чтоб нынче не свершилось

То злодейское заклятье,

Нечестивицу Роситу

Пусть клинком заколют братья!

Ой, мандолина!

Пой, мандолина,

Пока так запоется,

Что струна оборвется!

Но заколебались братья.

А сестра вдовы кинжалом

Десять раз пробила сердце

Под шелковым покрывалом.

Словно все окаменели.

Но раздался смех бесстыжий.

То красавица-колдунья

Вознеслась вороной рыжей…

Ой, мандолина!

Пой, мандолина,

Пока так запоется,

Что струна оборвется!

Если женщина полюбит,

А мужчина не полюбит,

То она в порыве злобы

Самого его погубит;

Если женщина полюбит,

А любимою не стала,

Пожелает в диком горе,

Чтобы вся земля пропала.

Ой, мандолина!

Пой, мандолина,

Пока так запоется,

Что струна оборвется!..

1986

Притча о сыновьях Уцы

Ехал король на охоту,

Встретил цыганку Уцу.

Сразу в нее влюбился.

Вскоре на ней женился.

И принесла ему Уца

Четырех цыганят кучерявых.

Утром, едва проснутся,

Время проводят в забавах:

Лазают по заборам,

Рвут дорогие платья.

Словно для знатных принцев

Нет другого занятья.

Помер король. Оставил

Детям четыре царства.

Стали они королями.

Тут и пошли меняться

Замками и городами.

Город – на кобылицу

Мавританской породы;

Замок, леса и воды —

На заморскую птицу.

Часто они съезжались.

Тогда вынимали скрипки.

Долго играли на скрипках,

Покуда не уставали.

А когда уставали,

Тут же и засыпали.

И даже во сне пели.

А в безлунные ночи

Ходили в соседние страны.

И табуны угоняли.

Но возмутились бароны:

«Что это за государи?

Зачем играют на скрипках?

Зачем поют при гитаре?»

И собрались бароны,

Пришли в королевский замок,

Где не было обороны,

И королей убили.

Потом заперлись бароны

С прелатами в тронном зале.

И короля выбирали.

Долго его выбирали,

Между собой препирались,

Но выбрали государя.

Тот не играл на скрипках,

Только правил и правил.

Он половину баронов

На эшафот отправил,

А остальные бароны

Радовались и похвалялись

Тем, что в живых остались.

А внуков Уцы прогнали

Обратно в цыганский табор.

И стали ее внуки

Цыганскими королями.

Они на скрипках играют.

Они поют при гитарах.

На старых гадальных картах

Есть их изображенье.

1986

Кабаретная баллада

Жил-был король Гильом Второй

И мирно правил он.

И всем, кто кланялся ему,

Он отдавал поклон.

Но в королевстве – трам-тарам!

Суровый был закон:

Чтоб каждый не в свое не лез.

Иначе дураку,

Который не в свое полез,

Оттяпают башку.

Пахали пахари его,

Погонщик гнал осла,

И дева милая одна

Ягненочка пасла.

И музыкантша там была,

Прелестная Мими,

Она играла – трам-тарам! —

На флейте до-ре-ми.

Зачем же им в чужое лезть,

В дела не по плечу

И ради этого башку

Подставить палачу?

Король уехал отдыхать.

Остался у руля

Его сиятельный маркиз

Картон де Труляля.

И он нарушил – трам-тарам! —

Законы короля.

И каждый не в свое полез

Порядку вопреки,

Поскольку страх у всех исчез

Остаться без башки.

Пошли портные воевать,

Жандармы – петь в церквах,

А мукомолы – суд вершить,

Воссев на жерновах.

Вручили звание посла

Погонщику осла.

Мими маркизу Труляля

Ребенка принесла.

Одна лишь дева – трам-тарам! —

Ягненочка пасла.

Так каждый не в свое полез,

В дела не по плечу.

Стать воспитателем детей

Осталось палачу.

Пока отсутствовал король,

Сбесилась вся печать.

И цензор начал сочинять,

Редактор – запрещать,

А сочинитель в цирк пошел

И так смешил народ,

Что мог наверняка попасть

В опасный оборот.

Но в королевстве – трам-тарам —

Все шло наоборот:

Того, кто не в свое полез,

Все чтили, как божка.

И возносилась до небес

Дурацкая башка.

Пришел из отпуска король.

И увидал король,

Что каждый подданный его

Не ту играет роль.

Башмачник пел, судья латал,

Хорист ковал металл,

Писатель в цирке гоготал,

Палач детей питал.

Но вмешиваться – трам-тарам! —

Король в сие не стал.

Поскольку не в свое полезть

Не пожелал король.

Он сел с девицей на осла

И поскакал в Тироль.

Адье, мадам, адье, мосье!

В Тироль! В Тироль!

1986

Трудней всего выздоровленье памяти

Трудней всего выздоровленье памяти.

Спрошу: – Ты помнишь? Скажешь:

– Нет причины.

Увижу камедь – я леплю из камеди.

Увижу глину – я леплю из глины.

И лепится какая-то нелепица,

Какие-то уродцы, карлы, мимы,

А память, может, вовсе и не лечится.

Пути Господни неисповедимы!

3 мая 1986

Меня ты не отпустишь. Осторожно

Меня ты не отпустишь. Осторожно

Введешь меня в Харонову ладью.

И мы тогда поймем, как невозможно

Сказать: «Постой. Не уходи. Люблю».

Но перевозчик строго, отрешенно

Нас будет ждать, нетороплив и тих,

Покуда я из той ладьи Харона

Благословлю на жизнь детей моих.

И лодочник опустит весла плавно,

Вокруг сомкнется черная вода.

Прости-прощай, княгиня Ярославна,

Твой Игорь не вернется никогда!

Так омочи в реке рукав бобровый,

Омой свои шелковые крыла!

Увидишь тень ладьи во мгле лиловой.

Тогда поймешь, что молодость прошла.

1986

Валя-Валентина

Бой вспоминается потом.

В тылу. На госпитальной койке.

Ночами часто будит стон

Тяжелораненого Кольки.

Прокручивается кино

На простыне, как на экране.

Обстрел. Команда заодно

С обрывком энергичной брани.

Все возвращается – деталь,

Неподходящая экрану,

Как комсомольский секретарь

Кишки запихивает в рану…

Азарт. Бросок. «Стреляй же…!»

«Ура!» звучащее не густо.

Нет, это не годится для

Документального искусства.

Но утренний приход сестриц

Пригоден для кинокартины,

Особенно насчет ресниц

Сестрицы Вали-Валентины.

Ее не тронь! Словцом хотя б!

И не допустят матерщины

Не больно верящие в баб

Гвардейцы Вали-Валентины.

О ней возможен разговор

Возвышенный, почти стихами.

Тяжелораненый сапер

О ней во сне скрипит зубами.

А этот госпитальный быт!

О чем еще мечтать пехоте!

Лежишь на чистой койке. Сыт.

И вроде с Родиной в расчете.

Да, было. А теперь печет:

Иные раны, карантины.

И с Родиной иной расчет.

И нету Вали-Валентины.

9 мая 1986

«Грачи прилетели»

Стояли они у картины:

Саврасов. «Грачи прилетели».

Там было простое, родное.

Никак уходить не хотели.

Случайно разговорились,

Поскольку случилась причина.

– Саврасов. «Грачи прилетели» —

Хорошая это картина.

Мужчина был плохо одетый.

Видать, одинокий. Из пьющих.

Она – из не больно красивых

И личного счастья не ждущих.

Ее проводил он до дома.

На улице было морозно.

Она бы его пригласила,

Но в комнате хаос и поздно.

Он сам напросился к ней в гости

Во вторник на чашечку чая.

– У нас с вами общие вкусы

В картинах, как я замечаю.

Два дня она драила, терла

Свой угол для скромного пира.

Пошла, на последние деньги

Сиреневый тортик купила.

Под вечер осталось одеться,

А также открытку повесить —

«Грачи прилетели». Оделась.

Семь, восемь. И девять. И десять.

Семь, восемь, и девять, и десять.

Поглядывала из-за шторки.

Всплакнула. И полюбовалась

Коричневой розой на торте.

Себя она не пожалела.

А про неудавшийся ужин

Подумала: «Бедненький тортик,

Ведь вот никому ты не нужен.

Наверно, забыл. Или занят…

Известное дело – мужчина…

А все же „Грачи прилетели“

Хорошая очень картина».

20 мая 1986

М. Козакову

Что полуправда? – Ложь!

Но ты не путай

Часть правды с ложью.

Ибо эта часть

Нам всем в потемках не дает пропасть —

Она ночной фонарик незадутый.

Полухарактер – ложный поводырь.

Он до конца ведет дурной дорогой.

Характер скажет так с мученьем и тревогой:

«Я дальше не иду! перед тобою ширь.

И сам по ней ступай. Нужна отвага,

Чтобы дойти до блага. Но смотри:

За правды часть и за частицу блага

Не осуди, а возблагодари!»

Ах, грань тонка! На том горим!

Часть… честь… «Не это» путается с «этим».

Порой фонарик правды не заметим,

За полуправду возблагодарим.

А наши покаянья стоят грош.

И осуждения – не выход.

Что ж делать?

Не взыскуя выгод,

Судить себя. В себе.

Не пропадешь.

21–24 мая 1986

Мать ушла. И тонкий полог

Мать ушла. И тонкий полог

Вдруг исчез.

Надо мною звездный холод

В семь небес.

Небеса бездонны эти —

Синь и жуть.

Нас, как рыбу, манит в сети

Млечный Путь.

И теперь иные ночи

Начались.

Ведь твои слепые очи

Смотрят вниз.

18 июня 1986

Полынь-звезда

Вновь Родина открылась мне одна,

Когда не хвалят или негодуют…

Полынь-звезда. И бездна нам видна.

И час преображенья неминуем.

Полынь-звезда! И мы пойдем ко дну,

И вот уже нельзя бряцать оружьем.

А мы забыли долг или вину

И бескорыстно Родине не служим!

Полынь-звезда! Затмится скоро свет.

И мир погибнет весь во льду безмерном.

С Отчизною противоречий нет,

Как не было когда-то, в сорок первом.

Полынь-звезда!.. Себя не пожалей.

Что стоит человеческая шкура!

Уже пора среди своих полей

Не сеять ложь!

Угомонись, цензура!

Звезда-полынь!.. Мы перед вечным льдом!..

Заткнись, цензура! Не касайся сути!

Вы, Избранные, помните о том,

Неизбранные – о себе забудьте.

Тщеславные – ничтожен ваш успех,

Корыстолюбцы – жалки все корысти.

Звезда-полынь! И лед ползет на всех.

Себя душою к Родине приблизьте!

Полынь-звезда взошла! Ее восход

Сулит оледененье наших топей…

Очнись, народ! И оглянись, народ!

Добычи нет для наших стрел и копий…

1986?

Три наброска

1. КОНЕЦ XVIII

Язык, еще необработан,

Пленяет мощным разворотом

Звучаний, форм и ударений.

В нем высь державинских парений.

С державной лирою Державин

Еще стоит.

Но мы дерзаем

Усвоить речь Карамзина.

И пробует Жуковский лиру.

И муза тяжкую порфиру

Снимает – и обнажена.

Крылов, привыкший к барским креслам,

Лукаво бьет ее по чреслам.

За шторами сентиментальных спален

Цветут романсы с запахом левкоев.

И за полночь не медлит Пален

У государевых покоев.

2. КОНЕЦ XIX

Безвременье. Отдых души. Девяностые годы.

В подпольных кружках горячо обсуждают программы.

Осенние листья ложатся на голые воды.

И на десять лет отодвинуты жгучие драмы.

Поэзия стала цыганской и кафешантанной.

И кажется вялой. Словесный сугроб не подтаял.

Печалится Чехов. Но проза душевных шатаний

Не вяжется как-то с гармошкой фабричных окраин.

Но тайные сути глядят сквозь неясные бреды.

Искусство готовит себя – и отнюдь не для рынка.

И Победоносцев уже не стяжает победы.

Престранное время грядет, где Толстой и Ходынка.

3. МАЯКОВСКИЙ ОТМАЯЧИЛ

И Маяковский отмаячил.

И отлетал «Летатлин».

Стал футуристский звероящер

Отыгранным спектаклем.

И Пастернак отпастерначил,

Оттвардовал Твардовский.

И Мелкий бес кривляться начал

В своей игре бесовской.

Он напустил гееннской серы,

Он ввел закон кулачный.

И свищет муза птичкой серой

На веточке невзрачной.

1980–1986

Лаборатория поэта

Лаборатория поэта —

Его черновики.

На них есть верная замета

Его души, его руки.

Священнодействует над темой,

Колдует над своей

Периодической системой

Любвей и нелюбвей.

Здесь строят из веществ строптивых

Состав, который загремит,

Воспитывая в тайных взрывах

Изобретенный динамит.

Здесь тот подвал или мансарда,

Где мыслят не по пустяку,

Чтоб под карету Александра

Метнуть взрывчатую строку.

1986

Маша

Маша, женщина из Подмосковья,

В странного художника влюбилась.

Он все лето жил у них в сарае

И писал окрестные пейзажи.

А потом он написал Марию.

«Господи! Неужто я такая!»

А зимой Мария постучалась

В помещенье, где творил художник.

И Мария у него осталась,

А потом он написал картину:

Женщина с зелеными глазами

В синем платье, только что надетом.

«Господи! Ведь он меня не любит!»

И Мария возвратилась к мужу.

Он ее любил. И только спьяну

За измену упрекал не часто.

Стал художник скоро знаменитым.

Он писал похожие портреты

Академиков и генералов.

Стал богат. А два портрета продал.

Маша, женщина из Подмосковья,

Как-то раз случайно прочитала,

Что открылась выставка в музее.

И она стояла у портрета.

Но ее при этом не узнали.

А ее портрет был самый лучший.

«Господи! Ведь я была такая!»

1986

Владеть всем тем, чем нам дано

Владеть всем тем, чем нам дано,

Чем человек богат и чуток!

Не опускаться до того,

Чтобы руководил рассудок!

А отдаваться тем, земным,

Слепым, глухим и безрассудным

Желаньям – тем, что мы храним

Наперекор понятьям скудным, —

Любви, сочувствию, слезам,

Прощенью, отвращенью к крови.

Все это, относясь к азам,

Естественно в своей основе.

1987

Простое величье я видел однажды

Простое величье я видел однажды

В Ахматовой Анне Андревне.

Не шли вереницей слоны магараджи,

Победные стяги не реяли.

Но в той комнатенке, в той маленькой келье,

В пристанище дружеском, подле нас —

Ее остроумие, голос и чтенье

Стихов и особая подлинность.

В ней было простое величье природы,

Дыхание высокогорное.

В ней было явленье особой породы,

Естественное, непритворное.

И как ни ласкали нас, ни привечали,

Вдруг явствовало перед лицами

С плеча ниспаданье ахматовской шали,

Описанное очевидцами.

22 февраля 1989

Подстригай и прореживай кроны

Подстригай и прореживай кроны,

Чтоб плоды наливались полней.

У поэзии те же законы —

Надо слово прореживать в ней.

Находи и вырезывай лишнее.

Не жалей и прореживай вновь!

Видишь: строчка спелою вишнею

Разбивается в кровь.

Не позднее лета 1989

Импрессионизм

Импрессионизм – дурное зренье,

Тусклый свет, расплывчатость фигур.

Но уже не время, а мгновенье

На тебя взирает сквозь прищур.

И не надо думать о дальнейшем,

Не держать идею в голове.

Почему бы не считать важнейшим

Те стога и завтрак на траве?

Как бы ни резвились по-дурацки

На траве, но в этом что-то есть.

Рядом осень смешивает краски

В октябре,

Когда темнеет в шесть.

Не позднее лета 1989

Стихотворения, автором не публиковавшиеся

Опять Гефест свой круглый щит кует

Опять Гефест свой круглый щит кует.

Морочат нас текучие измены.

Но мерные мужи уже не ждут Елены,

И время Андромахи настает.

Не женское искомое тепло,

Не ласточками сложенные руки!

Когда на наковальни тяжело

Кладут мечи и близятся разлуки —

Елена – вздор! Ахейцы спят в гробах.

И лишь одно останется от праха,

Как с Гектором прощалась Андромаха

И горечь просыхала на губах.

1940

Отступление

А у женщин глаза, как ручьи запрокинуты в небо…

Они лежат, как забытые вещи

На полях, полных зеленого хлеба

И убитых женщин.

1941

Как пахнет Самарканд зимой

Как пахнет Самарканд зимой,

Мне вспоминается сейчас.

Я жил его голубизной

Не мучаясь, не горячась.

Наверно, почки пялят рты,

Наверно, облака бегут,

Как белоснежные гурты,

Прямой дорогой на Ургут.

Наверно, старцы (пусть Аллах

Им даст еще по две жены)

Толкуют о своих делах

На солнышке у чайханы.

И прут кусты через дувал,

И на далекие холмы

Веселый март понадевал

Зеленоватые чалмы.

Шумит вода о водосток,

И самаркандская весна

Сдувает белый лепесток

На строчки моего письма.

1943

Слово о Богородице и русских солдатах

За тучами летучими,

За горами горбатыми

Плачет Богородица

Над русскими солдатами.

Плачет-заливается за тучкою серой:

«Не служат мне солдаты правдой и верой».

Скажет она слово —

лист золотится;

слезу уронит —

звезда закатится.

Чует осень долгую перелетная птица.

Стояли два солдата на посту придорожном,

ветром покрыты, дождем огорожены.

Ни сухарика в сумке, ни махорки в кисете —

голодно солдатам, холодно им на свете.

Взяла их Богородица за белые —

нет! —

за черные руки;

в рай повела, чтоб не ведали муки.

Привела их к раю, дверь отворила,

хлеба отрезала, щей наварила;

мол, – ешьте, православные, кушайте досыта,

хватит в раю

живности и жита.

Хватит вам, солдатам, на земле тужити,

не любо ль вам, солдатам, мне послужити.

Съели солдаты хлеба по три пайки.

Жарко стало – скинули «куфайки».

Закурили по толстой.

Огляделись в раю.

Стоит белая хата на самом краю.

И святые угодники меж облаками

пашут райскую ниву быками,

сушат на яблонях звездные сети…

Подумал первый солдат

и ответил:

«Век бы пробыть, Мати, с тобою,

но дума одна не дает покою, —

ну как, Богородица,

пречистая голубица,

бабе одной с пятерыми пробиться!

Избу подправить, заработать хлеба…

Отпусти ты меня, Пречистая, с неба».

И ответил другой солдат —

Тишка:

«Нам ружьишки – братишки,

Сабли востры – родные сестры.

И не надо, Богородица, не надо мне раю,

когда за родину на Руси помираю».

Не сказала ни слова, пригорюнилась

Пречистая.

И опять дорога.

Опять поле чистое.

Идут солдаты страной непогожею.

И лежит вокруг осень

мокрой рогожею.

Октябрь 1942–1943

Прости мне горькую досаду

Прости мне горькую досаду

И недоверье к чудесам.

За неименьем адресатов

Я изредка тебе писал.

И знал, что широко отверсты

Глаза бессонные твои,

Что разгадала ты притворство

Несуществующей любви.

Но как бы мог в рассветный иней

Идти по наледи шальной,

Когда бы книжной героиней

Ты не таскалася за мной.

И что ни виделось, ни мнилось

Моей кочующей судьбе,

Ты принимала все как милость,

Не помышляя о себе.

Январь 1944

О солдатской любви

Стоят у околицы женщины

И смотрят в осеннюю стынь.

Из Киевщины в Смоленщину,

Из Гомельщины на Волынь

Мятутся солдатские тысячи.

Любовь и для них отыщется,

Но горькая, как полынь…

В наградах и ранах —

Штык да сума —

В шинелишке драной

Он входит в дома.

И славная баба

Безоговорочно

Признает хозяином

Запах махорочный.

– Быть может, и мой так по свету скитается! —

Подумает бедная и запечалится.

…Озябшие птицы кричат на ветле,

Туманы заколобродили.

И мнится солдату: он снова в тепле,

Он – дома, он снова на родине.

Он снова в уютном и теплом

Дому, где живет постоянство…

А там, за темными стеклами, —

Неприбранное пространство.

А там, за темными стеклами, —

Россия

с войною,

с бедою;

И трупы с слепыми глазами,

Залитыми водою;

И мельницы,

как пугала,

Закутанные в рогожи,

И где-то родимый угол,

И дом почти такой же.

И там – почти такой же —

Солдат,

усталый и черный,

Лежит с твоею бабой,

Податливой и покорной…

Я душу с тоски разую.

Закрою покрепче двери,

Чтоб мучить тебя, чужую,

За то, что своей не верю,

За то, что сто лет не бачил,

Какая ты нынче стала,

За то, что холод собачий,

И дождь, и вороньи стаи,

И псы цепные брешут,

В ночи чужого чуя,

И реже все,

и реже

Над нами сны кочуют!..

И нет, не бредить снами,

Покуда беды дуют

И вся Россия с нами

Во весь простор бедует!

Апрель 1944

Как смеют женщину ругать

Как смеют женщину ругать

За то, что грязного солдата

Она к себе пустила в хату,

Дала попить, дала пожрать,

Его согрела и умыла,

И спать с собою положила

Его на мужнину кровать?

Не потому, что ты хорош,

А потому, что сир и жалок,

Она отдаст последний грош

И свой последний полушалок

За синеватый самогон,

Чтоб ты не в такт тоске-баяну

Стонать полы заставил спьяну,

Стуча зубастым сапогом.

О, ей не нужен твой обман,

Когда ты лжешь, напившись вдосыть:

Любви не ждет, писать не просит.

Уже звучат слова команд,

И ветер издали доносит

Лихую песню сквозь туман.

А после, на ночном привале,

Тоску сердечную скрывая,

Бахвалясь перед дураком,

Кисет с дареным табаком

Достанешь ты из шинелюхи

И, рыжеватый ус крутя,

Промолвишь, будто бы шутя:

– Да что там бабы…

Бабы – шлюхи!..

Прости, солдат, мой грубый стих.

Он мне напомнил те минуты,

Когда супротив нас двоих

Ломились немцы на редуты.

И пулемета злая дрожь

Тогда спасала нас от страха,

И ты, на бинт порвав рубаху,

Был не по-здешнему хорош.

И если нас с тобой, солдат,

Потомки будут видеть чище —

Неверность женщине простят,

Но за неблагодарность взыщут.

Апрель 1944

Девочка

Восемь дней возила иудеев

Немчура в песчаные карьеры.

Восемь дней, как в ночь Варфоломея,

Землю рыли и дома горели.

«Слушай, Бог!» – кричали их раввины.

«Слушай, Бог!» – рыдали их вдовицы.

И Господь услышал неповинных —

Спас одно дитя от рук убийцы.

Девочка, растрепанный галчонок,

Бурей исковерканная птаха.

И глаза – не как у всех девчонок —

Полусумасшедшие от страха.

Я обнял несчастного ребенка,

Сел на покосившемся крыльце с ней,

Расчесал ей волосы гребенкой,

Волосы из Песни песней.

Девочка! И я ношу и грею

Под личиной грубой и несхожей

Сердце Божьей милостью евреев,

Милости не заслуживших Божьей.

Апрель 1944

1942

Паек уменьшен был на треть,

Но только начался обстрел,

Я весь запас двухдневный съел,

Чтоб натощак не умереть.

Потом был снова путь без карт,

Без компаса, по облакам.

И таял снег. И шли сквозь март

Остатки нашего полка.

А голод пух в мозгу. Кричал

В кишках.

Тащили пушки на руках.

Был март. И снег чернел, тончал,

Сырел, как сыпь. И трупом пах.

Промерзший, черствый труп хирел

В снегу, оттаяв. И в бреду

Я у него нашел еду:

Пяток заволглых сухарей.

И, приотстав, как пес в углу,

Закрывшись рукавом, сопя,

Оглядываясь, торопясь,

Я ел.

И снова шли сквозь мглу

Остатки нашего полка.

И пушки вязли в колеях.

Был март. И снег хирел и чах,

И на оттаявших ветвях

Сырели облака.

Май 1944

Атака

Перед атакой пили ром,

Захваченный вчера в траншее.

В прокисшей глине вчетвером

Сидели мы, упрятав шеи.

Артподготовка, а за ней —

Вперед, в штыки, через лощину,

Через людей, через коней,

И раненых, и матерщину.

Сперва давленье изнутри

И только памяти биенье,

Но нагнетают пушкари

Снаружи равное давленье.

И смерть кончается. И лжет.

Штык молодец, а пули – дуры.

И рвутся смельчаки на ДЗОТ,

Закрыть собою амбразуры.

Но мины рвутся на куски,

Удар – и грудью на дорогу!

Я жив! Я ранен! Слава богу —

Отвоевался! – Нет руки.

Май 1944

Из цикла «Дорога на Польшу»

I

Мы в старый дом вошли. А стужа

Алмазом режет, как стекольщик.

Мы в угол прислонили ружья.

– Хозяйка, далеко до Польши?

Покурим. Помолчим. И в хлесткий,

Упорный дождь ныряет «виллис».

Кресты пугались перекрестков.

Погосты белые молились.

Мы снова осмотрели диски

И автоматы. Украина

Нас привечала по-бандитски —

Кривым ножом и пулей в спину.

1944

II. МАРИЯ

Рушники, расшитые цветами.

Хата мелом выбелена чисто.

Здесь живет Мария, как святая,

Хлеб печет и звякает монистом.

Здесь она. И вся, как на ладони

Ласточкой летит неосторожной,

Ручейком, источником, водою,

Зайчиком, упавшим на порожек.

Но, красноармеец, не гляди ты!

Женщине не верь, она, как кошка, —

К ней приходят хмурые бандиты

Вечерком протоптанной дорожкой.

Им она вчерашних щей согреет,

Все она расскажет им про наших,

И они, пока не посереет,

Будут водку пить из грубых чашек.

Июнь 1944 Овруч-Гладковичи

III. ПРИБЫТИЕ В КОВЕЛЬ

О, я бы зáпил, зáпил, зáпил

В суровых зарослях дождя,

Ушел в бессрочный шорох капель,

Где мокнет поле, как нужда.

Где на обломанной макушке

Печальный аист в колесе,

Где исковерканные пушки

Лежат на ковельском шоссе.

И где кресты остановились

Воспоминаньем о страстях,

Где мимо мчит упрямый «виллис»

На перегретых скоростях…

О, я бы зáпил, зáпил, зáпил

В суровых зарослях дождя.

Он хлещет вкось со звоном сабель,

Струю до блеска наведя.

О, злоба уцелевших кровель!

Дожди бессрочные стучат.

Сквозь заросли пришедший в Ковель,

Трезвеет медленно солдат.

21 августа 1944 Конколевница

IV. БЯЛА-ПОДЛЯСКА

На стенках римские святые

Ведут невинный разговор.

Воздев пространства завитые,

Пылит торжественный собор.

Старух головки черепашьи,

Молящих о своих делах.

Теней, одетых по-монашьи,

Неразговорчивость в углах.

Не та ли высохшая глина,

Соборной ставшая скалой,

В вонючих лагерях Люблина

С людскою смешана золой?

Где Польша бунтов и восстаний?

За занавеской тишины

Живут старательные пани,

Торгуют грушами паны.

Нет! Нам был дом немил и проклят,

Когда на дальних рубежах

Звучал орудий первый рокот,

Победу ворогу стяжав.

А здесь, над пыльной позолотой

Едва остынувшей земли,

Приличный пан потертый злотый

Меняет срочно на рубли.

Сентябрь 1944

Атака

Приказ проверить пулеметы.

Так значит – бой! Так значит – бой!

Довольно киснуть в обороне.

Опять, опять крылом вороньим

Судьба помашет над тобой!

Все той же редкой перестрелки

Неосторожный огонек.

Пролает мина. Свистнут пули.

Окликнут часовых патрули.

И с бруствера скользнет песок.

Кто знает лучше часовых

Пустую ночь перед атакой,

Когда без видимых забот

Храпят стрелки и пулемет

Присел сторожевой собакой.

О, беззаботность бытия!

О, юность горькая моя!

О, жесткая постель из хвои.

Мы спим. И нам не снятся сны.

Мы спим. Осталась ночь до боя.

И все неясности ясны.

А ночь проходит по окопам.

На проволоке оставит клок.

И вот – рассвет. Приедут кухни.

Солдатский звякнет котелок.

И вот рассвет синеет, пухнет

Над лесом, как кровоподтек.

И вдруг – ракета. Пять ноль-ноль.

Заговорили батареи.

Фугасным адом в сорок жерл

Взлетела пашня. День был желт.

И сыпался песок в траншеи.

Он сыпался за воротник

Мурашками и зябким страхом.

Лежи, прижав к земле висок!

Лежи и жди! И мина жахнет.

И с бруствера скользнет песок.

А батареи месят, месят.

Колотят гулкие цепы.

Который день, который месяц

Мы в этой буре и степи?

И времени потерян счет.

И близится земли крушенье.

Застыло время – не течет,

Лишь сыплется песок в траншеи.

Но вдруг сигнал! Но вдруг приказ.

Не слухом, а покорной волей

На чистое, как гибель, поле

Слепой волной выносит нас…

И здесь кончается инстинкт.

И смерть его идет прозреньем.

И ты прозрел, и ты постиг

Негодованье и презренье.

И если жил кряхтя, спеша,

Высокого не зная дела,

Одна бессмертная душа

Здесь властвовать тобой хотела.

«Ура!» – кричат на правом фланге.

И падают и не встают.

Горят на сопке наши танки,

И обожженные танкисты

Ползут вперед, встают, поют,

«Интернационал» поют.

И падают…

Да, надо драться!

И мы шагаем через них.

Орут «ура», хрипят, бранятся…

И взрыв сухой… и резкий крик…

И стон: «Не оставляйте, братцы…»

И снова бьют. И снова мнут.

И полдень пороха серее.

Но мы не слышим батареи.

Их гром не проникает внутрь.

Он там, за пыльной пеленой,

Где стоны, где «спасите, братцы»,

Где призрачность судьбы солдатской,

Где жизнь расчислена войной.

А в нас, прошедшая сквозь ад,

Душа бессмертия смеется,

Трубою судною трубя.

И как удача стихотворца,

Убийство радует тебя.

Уж в центре бросились в штыки

Бойцы потрепанной бригады.

Траншеи черные близки.

Уже кричат: «Сдавайтесь, гады!»

Уже иссяк запас гранат,

Уже врага штыком громят

Из роты выжившие трое.

Смолкает орудийный ад.

И в песню просятся герои.

8 сентября 1944 Конколевница

Пастернаку

Мы были музыкой во льду…

Пастернак

О Пастернак! О марбургский девятиклассник!

Вам слишком плоским показался свет,

Где делят всех на белых и на красных

Без прочих отличительных примет.

Нам не уйти от правды гололобой —

Она велит! – и места нет стыду,

И злоба дня святою стала злобой.

Так где же ваша музыка во льду?

Все тех же дней в окне мелькают хлопья.

Идет зима. Дома курят табак.

Неужто мы напрасно наши копья

За вас ломали в спорах, Пастернак?

Я помню лед на Ладоге. И срубы

С бойницами, где стынет пулемет.

Где ж ваша музыка! Я помню этот лед,

Мы там без музыки вмораживали трупы.

И мы не подстригались под псковских,

Куря в окопах грубую махорку.

Нас тоже жребий некогда постиг

Не поддаваться попусту восторгу.

И мы противоречили азам

Бесспорных политграмот и декретов…

Но вот простор, открывшийся глазам,

Он стал как степь, посередине света,

Он стал как музыка! И музыка была,

Пусть незатейлива. Пускай гармошкой вятской

С запавшим клапаном и полинявшей краской,

Пускай горбатая – и ей стократ хвала!

Где каждый час, свистя, влечет беду

И смерть без очереди номер выкликает,

Нельзя без музыки, без музыки во льду,

Нельзя без музыки!

Но где она такая?

Сентябрь 1944

Дом на Седлецком шоссе

Дом на Сéдлецком шоссе.

Стонут голуби на крыше.

И подсолнухи цветут,

Как улыбки у Мариши.

Там, на Седлецком шоссе,

Свищут оси спозаранок.

В воскресенье – карусель

Разодетых хуторянок.

Свищет ось – едет гость,

Конь, как облак, белоснежен.

Там Мариша ждет меня,

Ждет российского жолнежа.

Ты не жди меня, не жди —

Я давно под Прагой ранен.

Это едет твой жених —

Скуповатый хуторянин.

Скоро в доме на шоссе

Будут спать ложиться рано.

Будешь петь, дитя жалеть:

«Мое детско, спи, кохано.

Спи, кохано, сладко спи.

В небе звездочка кочует.

Где-то бродит мой жолнеж?

Где воюет? Где ночует?»

Конец 1944

Вы просите стихов. Их нет

Вы просите стихов. Их нет.

Есть только сердца боль. И бред

Ума, привыкшего вдвойне

К любым разлукам на войне.

Неужто называть стихом

Печные трубы при глухом

Проселке, тусклые кресты

На перекрестках, мертвый танк

Черты осенней пустоты.

Неужто называть стихом

Ночные вспышки батарей,

Останки боя, мелкий дождь

И вкус солдатских сухарей.

Пусть мир сперва научит нас

Тоске, бессоннице, беде,

Пусть совесть не смыкает глаз,

Пусть бой преследует везде,

Пускай в душе перегорит,

Пускай в мозгу переболит,

Пускай, как шомпол, по плечу

Сечет и колет, как игла, —

Я вынесу и различу,

Что жизнь по-прежнему светла.

Тогда я вновь приду к стихам,

Как мне писалось на роду.

Да будет так, чтоб не стихал

Огонь в душе и дождь в саду!

Конец 1944

Дом у дороги

Когда-то здесь жили хозяева,

За этими стенами белыми,

А нынче потухли глаза его,

Закрыты фанерными бельмами.

И мы здесь стояли постоем,

Недолгие постояльцы.

И мы здесь вдыхали простое

Домашней судьбы постоянство.

В цветении яблонь пернатых,

В печных разноцветных разводах

Здесь дремлет домашних пенатов

Войной потревоженный отдых…

Мы вышли в тот вечер из боя

С губами, от жажды опухшими.

Три дня рисковали собою,

Не спали три дня и не кушали.

Почти равнодушные к памяти,

Не смыв с себя крови и пороха,

С порога мы падали замертво

И спали без стона и шороха.

Так спят на оттаявшей пахоте,

Уткнувшись пробитыми лбами.

Так спят утонувшие в заводи

Слепцы с травяными чубами…

Мы спим под разметанной крышею,

Любимцы фортуны и чести,

От дома надолго отвыкшие,

Привыкшие к смерти и мести.

1944 или 1945

В шесть часов вечера после войны

Вот когда припомнились друзья!

Вот когда пошли терзать разлуки!

Вспомнили про души – ведь нельзя,

Чтоб всегда натянуты, как луки.

И куда помчится мой двойник

Через все пределы ожиданья?

С кем он в шесть часов после войны

Побежит на первое свиданье?

Он устал… Иных давно уж нет…

Камни у разбитого Рейхстага…

В тишину, как лекарь в лазарет,

Ночь идет, не замедляя шага.

Кислой медью крыши зеленя,

Ночь идет в просветы стен без стекол.

Медный труп зеленого коня

Скалится, поваленный на цоколь.

Здесь в тиши накрыт наш скромный стол.

Шесть часов… Мы празднуем победу.

Но никто на праздник не пришел.

Те, кого позвал бы я к обеду,

Где они, поэты и друзья?

Кто убит, а кто пропал без вести.

А который, может быть, как я,

Пьет коньяк в проклятом Бухаресте.

Трудно в тишине дышать и жить…

И сосед сказал, вздохнув глубоко:

– Может, этот праздник отложить —

Здесь ведь до Парижа недалеко…

1945

Божена

Нас обнимали украинки,

Нас целовали польки…

Кто сосчитает, сколько

Было их, нежных и грустных:

Бандитские жинки под Сарнами,

Под Ковелем – брови черные,

Под Луковым – очи чарные,

Под Седлецом – косы русые.

Но все равно не утолить

Душе бессмертной жажды.

И как болело, так болит

У любящих однажды.

От переправ

Левей Пулав,

Вперед передовых застав

Врывался на броневиках

Отряд, кося заслоны.

И нам полячки на руках

Тащили крынки молока

И хлеб недосоленный.

На третий день нам отдых дан:

Расположиться по домам,

Оставив караулы.

И спирта выдать по сту грамм,

Чтоб выпили и отдохнули.

Закон войны суров и строг:

Вот хлеба черствого кусок,

Вот спирта синего глоток.

Но входит женщина к тебе —

И к черту сыплется закон,

Хотя бы на короткий срок…

Был смех ее как тихий снег:

Слегка слепил и жег.

И сыпался с ресниц и век,

И я заснуть не мог,

Хотя без отдыха и сна

Три дня нас мучила война.

Божена! Здесь бы обрубить

Пути. Влюбиться наповал.

Чтоб только дальше не идти,

Чтоб только губы целовал.

Забыть, что нас сжимает сеть

Порядков и примет,

Что отступает по шоссе

Четвертый регимент,

Что отдых – несколько часов,

А после – сердце на засов…

И вдруг парабеллум пролаял

Где-то за пологом ночи.

И сразу пошла удалая

Косить пулеметная очередь.

И мы по-солдатски вставали,

Вмиг забывая про губы.

И мы на бегу надевали

Тяжелые наши тулупы.

Нас властно хватала за ворот война:

Мужская работа – да будет она!

Прощай, моя радость, Божена, Божена!

Я мог быть блаженным —

Да воля нужна!

Июль-август 1945

Так рубят лозу на скаку

Так рубят лозу на скаку,

Так гнется струя голубая,

Так прежнюю нашу тоску

Событья навек обрубают.

Не стоит на сытость менять

Бездомье и чистую совесть.

Нам хватит о чем вспоминать,

Но этим не кончилась повесть.

Пять дней тарахтел эшелон,

Деревни в потемках чернели,

И били погосты челом

Бесчисленным серым шинелям.

Курили зловредный табак,

Уже помирать приготовясь.

Так было. И помнится так.

Но этим не кончилась повесть.

На годы покой потерять

В горячем, всемирном потопе.

Солдаты судьбу матерят

В простреленном мокром окопе.

И пуля собьет на бегу.

Атака – и это не новость!

Застывшие трупы в снегу.

И этим не кончилась повесть.

В начале такого-то дня

Очнуться в дыму окаянном,

Услышав, что в море огня

Сдается Берлин россиянам.

И скинуть гранаты с ремня,

От сердца отринуть суровость.

Ты дожил до судного дня.

И этим не кончилась повесть.

1945

Бандитка

Я вел расстреливать бандитку.

Она пощады не просила.

Смотрела гордо и сердито.

Платок от боли закусила.

Потом сказала: «Слушай, хлопец,

Я все равно от пули сгину.

Дай перед тем, как будешь хлопать,

Дай поглядеть на Украину.

На Украине кони скачут

Под стягом с именем Бандеры.

На Украине ружья прячут,

На Украине ищут веры.

Кипит зеленая горилка

В беленых хатах под Березно,

И пьяным москалям с ухмылкой

В затылки тычутся обрезы.

Пора пограбить печенегам!

Пора поплакать русским бабам!

Довольно украинским хлебом

Кормиться москалям и швабам!

Им не жиреть на нашем сале

И нашей водкой не обпиться!

Еще не начисто вписали

Хохлов в Россию летописцы!

Пускай уздечкой, как монистом,

Позвякает бульбаш по полю!

Нехай як хочут коммунисты

В своей Руси будуют волю…

Придуманы колхозы ими

Для ротозея и растяпы.

Нам все равно на Украине,

НКВД или гестапо».

И я сказал: «Пошли, гадюка,

Получишь то, что заслужила.

Не ты ль вчера ножом без звука

Дружка навеки уложила.

Таких, как ты, полно по свету,

Таких, как он, на свете мало.

Так помирать тебе в кювете,

Не ожидая трибунала».

Мы шли. А поле было дико.

В дубраве птица голосила.

Я вел расстреливать бандитку,

Она пощады не просила.

Сентябрь 1944–1946

В гости

Порой затоскую по снегу,

По нежному свету,

По полю,

По первому хрусткому следу,

По бегу

Раздольных дорог, пересыпанных солью.

Там к вечеру – ветер. И снежные стружки,

Как из-под рубанка,

Летят из-под полоза,

Эх, пить бы мне зиму

Из глиняной кружки,

Как молоко, принесенное с холода!

Знакомая станция. Утренний поезд,

Окутанный паром,

Как дверь из предбанника.

Пошаркает, свистнет, в сугробах по пояс

Уйдет,

Оставляя случайного странника.

И конюх (всегда подвернется, на счастье!)

Из конторы почтовой

Спросит, соломы под ноги подкатывая:

– А вы по какой, извиняюсь, части?

А к нам почто вы?

Стужа у нас сохатая!

И впрямь – сохатая!

В отдаленье

Деревья рога поднимают оленьи,

Кусты в серебряном оледененье.

Хаты покуривают. А за хатами —

Снега да снега – песцовою тенью.

– А я не по части,

А так – на счастье…

Мороз поскрипывает, как свежий ремень.

Иней на ресницах.

Ветерок посвистывает.

Едем, едем – не видно деревень,

Только поле чистое.

И вдруг открывается: дым коромыслом,

И бабы идут с коромыслами

К проруби

По снегу, что выстлан

Дорожками чистыми,

Одеты в тулупы, как в теплые коробы.

В знакомую хату

Ворвешься с мороза,

Утешишь ребят городскими гостинцами,

Обнимет тебя

Председатель колхоза,

С которым полсвета прошли пехотинцами.

Подробно расспросит

Про то, как живу.

Потом о себе.

И добавит со вздохом:

– Вот дай только выбраться, братец, в Москву.

Хоть там отдохнешь.

А у нас суматоха!

6 января 1947

Марине Цветаевой

1

Много слов о тебе говорилось.

Я хочу, чтобы ты повторилась!

Но не так, как лицо повторяется

В зеркале бездушном,

Но не так, как облако покоряется

Водам душным.

Но не так, как эхо отворяется

В пустотах лестниц —

Только так, как сердце повторяется

В просторах песни.

Как жила ты, того не ведаю —

Мы родились врагами.

Но была ли ты легкой победою

Над словами, слогами?

Или без отдохновенья

Над черновиками

Мучило тебя вдохновенье

Каменными руками?

Мы к тебе не ходили друзьями

И в друзья не просились.

В какой парижской яме

Бредила ты о России?

Пограничные полосы,

Иноземные грады. —

Мы различные полюсы,

Между нами – разряды.

Ты – царица невольная,

Не вкусившая власти.

Между нами, как молнии,

Накипевшие страсти.

Ты – беглянка болезная,

Заплутавшая в чаще.

Между нами – поэзия,

Этот ливень кипящий.

2

Марина, Марина,

Много мы ошибались:

Сухие долины

Райским долом казались.

Трудно нам живется,

Трудно плывется

По глухому морю,

По людскому горю.

Но щедрей и угрюмей

Наши вольные страсти —

Ты – как золото в трюме,

Мы – как парус и снасти.

У глубинного кабеля

Ты заляжешь, тоскуя.

Нас же выкинут на берег,

На потребу людскую.

Может, где-то на Каме

Для веселых людей

Поплывем челноками

Под весеннею сетью дождей.

Иль, как символ братанья,

Об осенней поре

Прогорим над Бретанью

В полуночном костре.

3

Назначенье поэта —

Счастье или ярмо?

Ты, Марина, – комета

В полете ее непрямом.

Ты еще возвратишься

Из далеких гостей,

Когда в мире затихшем

Будут мерять по силе страстей.

Ты еще повторишься —

Не как облако в тихой воде,

А как в песнях парижских

И московских людей

Повторяются вольные,

Не признавшие власти

Накопившейся молнии

Накипевшие страсти.

1947

Когда я умру, перестану

Когда я умру, перестану

Любить, ненавидеть, дышать,

Хочу, чтобы много народу

Явилось меня провожать.

Пускай похоронные трубы

Рыдают о том, кто усоп.

Пусть все будет очень прилично:

Цветы, и карета, и гроб.

Поставят мой гроб на карету,

Заметят, как дом опустел.

А я даже бровью не двину,

Я всех огорчить захотел.

Мне будет до ужаса странно,

Когда зарыдают друзья.

Кого это нынче хоронят?

Неужто в гробу – это я?

Тот я, что болел скарлатиной

И видел, как падает снег,

И папа читал мне: «Как ныне

Сбирается вещий Олег».

Тот я, что с домашней котомкой

Однажды ушел на войну.

А ты на дорогу глядела,

Припав головою к окну.

Не я ли стихи о России

Записывал в старый блокнот.

Не я ли в лихую атаку

Водил пулеметный расчет.

Не я ли в дырявой шинели

Тревожно дремал у огня.

И польские панны любили

Неужто совсем не меня!

Мне будет до ужаса странно,

Что я был счастлив и любим,

Что был совершенно не этим,

Что был совершенно другим.

Ведь я же не все еще сделал!

Ведь я перед всеми в долгу…

Тогда захочу я проснуться,

Да веки открыть не смогу…

Середина 1950-х

Презренье

Презренье к себе и презренье к тебе

За то, что так поздно явилось прозренье!

За грехопаденье – презренье судьбе,

Презренье душе за елей примиренья.

Презренье руке за пожатье врагам,

Презренье устам за оковы молчанья,

Презренье согнувшим колени ногам,

И горлу, где не прекратилось дыханье,

И шее, согбенной, как выя коня,

Ушам, постепенно лишившимся слуха, —

Презренье всему, что творило меня

Из плоти трусливой и рабского духа.

1956

Жил стукач

Жил стукач на свете белом,

Жалкий, робкий и ничей —

Самый скромный, оробелый

Из сословья стукачей.

Не чиновный и не штатный,

Где-то, кем-то он служил.

И, влача свой крест бесплатный,

Честно голову сложил.

Это было у музея,

Где безумная толпа

Тяжкой дверью ротозея

Раздавила, как клопа.

По дознании нестрогом

Он попасть на небо мог.

И стоял он перед Богом

Голый, сизый, как пупок.

Бог похож на дед-мороза,

Но, пожалуй, чуть добрей.

Он сказал: «Утри-ка слезы

И не стой-ка у дверей!

Ты невинен и невзрачен.

Не тревожься ни о чем.

Ты навечно предназначен

Быть на небе стукачом».

И сошел наш небожитель

На небесные луга.

Стал он ангел-доноситель,

Бога доброго слуга.

1956

Страх

Чей-то голос звучит у заплота,

Кто-то вдаль проскакал на коне,

Где-то рядом стучатся в ворота.

Не ко мне, не ко мне, не ко мне.

Я закрылся на восемь запоров,

Я замкнулся на восемь замков.

Псы мои сторожат у заборов,

Брешут с белым оскалом клыков.

Я не слышу, не вижу, не знаю,

Я живу ото всех в стороне.

Ходят люди по нашему краю.

Не ко мне, не ко мне, не ко мне.

Ходят люди, ко мне не заходят,

Просят люди, ко мне не зайдут,

Даже споры со мной не заводят,

Разговоры со мной не ведут.

Я сквозь ставни гляжу на дорогу,

Припадаю ушами к стене.

Где-то в двери стучат. Слава богу —

Не ко мне, не ко мне, не ко мне!

Октябрь 1956

Чужие души

Я научился видеть лица

Насквозь – до самого затылка.

Что ни лицо – то небылица,

Что не улыбка – то ухмылка.

И плоть становится стеклянной…

И вот на души я глазею

И прохожу с улыбкой странной

По медицинскому музею,

Где в голубом денатурате,

Слегка похожие на уши,

С наклейкою на препарате,

Качаются чужие души.

Они уродливо-невинны,

У них младенческие лица,

Они еще от пуповины

Не постарались отделиться,

Они слепые, как котята,

Их назначенье так убого!

И в синеве денатурата

Они качаются немного.

О Боже, Боже! Что ты создал,

Помимо неба, моря, суши!

Рождаются слепые души

И падают слепые звезды…

Январь 1957

Какой нам странный март подарен!

Какой нам странный март подарен!

Он был и нежен, и суров,

И простодушен, и коварен —

И полон снега и ветров.

Был март несбывшихся желаний,

Ненужных, застарелых пут,

И затянувшихся прощаний,

Которым срока – пять минут.

Морозный март в снегу по пояс,

Он жил беспечно, как дитя,

О будущем не беспокоясь

И о прошедшем не грустя.

Март 1957

Чужая мне принадлежала

Чужая мне принадлежала.

И голова ее лежала

У губ моих, у глаз моих.

И что все это означало,

Я постигал и не постиг.

Она доверчиво дремала,

Счастливая из нас двоих.

А где-то музыка играла,

Шел дождь, светало, рассветало.

И что все это означало,

Я постигал и не постиг.

1957

Грусть

Мне больше ничего не надо!

Грусть жизни овладела мной.

Я озирал тропинки сада

За дождевою пеленой.

И думал я о том, как слабы

Рождающиеся на свет.

И как поют спросонья бабы,

Качая маленьких чуть свет.

Как грустен первый шаг младенца

И первый выход за порог.

Как он за смутной гранью детства

По-юношески одинок.

Как грустно отреченье друга,

Когда-то бывшего с тобой,

А после сбившегося с круга

И ублаженного судьбой.

Как грустны признаки старенья,

Замеченные у отца…

Как грустен каждый шаг творенья.

И этой грусти нет конца!

Я пел, я плакал, я томился,

То угасал, то пламенел.

Я б даже Богу помолился,

Когда бы веровать умел.

Я был при чем-то изначальном,

И, кровно спаянный с людьми,

Томился счастьем и печалью

Рожденья, смерти и любви.

1957

Проводила в путь последний

Проводила в путь последний.

Дверь захлопнула в передней.

Он идет по переулку

С папироской на губе.

Первый дождь полощет гулко

Горло в цинковой трубе,

Он шагает, он вдыхает

Тополиную пыльцу.

Слезы быстро высыхают —

Дождь струится по лицу.

И навстречу новым бредням

Он шагает сам не свой.

Дверь захлопнулась в передней,

Вроде крышки гробовой.

1957 или 1958

Когда любовь развеялась, истлела

Когда любовь развеялась, истлела,

Осталась только тяга к теплоте.

И доброе, доверчивое тело

Я обнимал в бездушной темноте.

И не было ни страсти, ни распутства,

Ни таинства, ни пропастей без дна.

И только лишь особенное чувство

Добра, тепла, покоя, полусна.

И мы лежим на самом дне забвенья,

Куда не достигает свет и звук.

И горько-сладкий плод грехопаденья

У нас лениво падает из рук.

1958

Запахло весной невесомой

Запахло весной невесомой

На улицах, на площадях,

И город стоит полусонный,

И страсти меня не щадят.

И, словно с крутого разбега,

Стучать начинают сердца,

Пьянея от талого снега,

Как юный солдат от сырца.

Конец 1950-х или начало 1960-х

Мальчики уходят на войну

Мальчики уходят на войну,

Возвращаются с войны – мужчины.

Девочками были в ту весну,

А теперь на лбу у них – морщины.

Смотрят друг на друга, узнают,

Бродят вместе, рук не разнимая.

Соловьи вот только не поют,

И любовь у них уже другая.

Видно, мало – памяти сердец,

Знают оба – жить им врозь отныне.

Там начало было, здесь – конец,

А война была посередине.

Около 1961

Плачет женщина чужая

Плачет женщина чужая

У окошка, глядя в ночь.

Я беды ее не знаю.

Подойти? Спросить? Помочь?

Плачет женщина чужая

Близко, рядом, за плечом,

Бессловесно продолжая

Разговор. О ком? О чем?

– Как ты мог? – одно словечко

С губ слетает, как дымок.

Как ты мог… меня… навечно…

Бессердечно… Как ты мог?

Плачет женщина чужая:

Очи, губы, плечи – вся,

Никого не замечая,

Утешенья не прося.

Плачет женщина, сжимая

Весь искусанный платок.

Как ты мог?.. Не понимаю!

Не приемлю!.. Как ты мог!

Около 1961

Становлюсь постепенно поэтом

Становлюсь постепенно поэтом.

Двадцать лет привыкаю к тому,

Чтоб не зеркалом быть и не эхом,

И не тетеревом на току.

Двадцать лет от беспамятства злого

Я лечусь и упрямо учу

Три единственно внятные слова:

Понимаю, люблю и хочу.

Декабрь 1962

Не верь ученикам!

Не верь ученикам! Они испортят дело!

Разнимут, раскрадут, растащат по частям.

И опозорят дух, и похоронят тело,

И не дадут в земле спокойно тлеть костям.

Не верь ученикам! За дверь их мирно выставь!

Им посох вслед швырни! Сложи с себя свой сан!

Бунтуйся же, Христос! Гони евангелистов

И на Голгофу поднимайся сам!

Декабрь 1962

Анне Ахматовой

Учусь у вас достоинству и трудной

Науке быть всегда самим собой.

Ни гул молвы, ни славы голос трубный

Не правят вашей медленной судьбой.

И где-то там, в подкожных ваших соках

Течет печаль и мудрость разлита,

И трудно вам дышать азотом кратких сроков

И пылью типографского шрифта.

Но все-таки какое это благо —

Когда последний сломан карандаш,

Когда молчит перо, безмолвствует бумага,

И только слышен вещий шепот ваш.

Май 1963

Ах, что-нибудь меня погубит

Ах, что-нибудь меня погубит —

Вино, стихи иль суета,

И то, что женщина не любит,

И то, что любит, но не та.

Или перед внезапной бездной

Однажды не сдержу коней…

А может быть, совет полезный

Меня убьет всего верней.

1963

Раскольников

Бойтесь совестливых, старушки.

Где засовы потяжелее?

Если эти дойдут до ручки,

Вас, старушки, не пожалеют.

Что старушка? Дешевле мышки.

Человечек – последний сорт.

Покопавшись в ее бельишке,

Гений, может быть, мир спасет.

Гениальность – она жестока,

Но зато оставляет след.

На колени, в пылу восторга!

А старушка? Старушки нет.

Нет старушки, бедной синички,

Мир на целую птичку бедней,

Он прикуривает от спички,

Петербургской ночи бледней.

Он, наверно, свой грех отмолит

Не пред Богом, перед собой.

Может, даже его заколет

У сибирской тачки конвой.

Он расплачивается тяжелой

Медной, звонкой монетой мук,

Лес беднее на листик желтый,

На былинку беднее луг.

Нет старушки, нет скопидомки,

Бесполезной старой карги.

Он лежит головой на котомке

У большой сибирской реки.

20 апреля 1964

Я, переполненный тобой

Я, переполненный тобой,

Всю ночь хотел бродить у моря,

Где берега громил прибой,

Моим воспоминаньям вторя.

Его огромную игру

Я понимал наполовину…

Люби меня, не то умру,

Люби меня, не то я сгину.

1964

Казните ангела, художник

Казните ангела, художник,

Убейте голубя, поэт!

Не надо вам кумиров ложных,

Ну а иных кумиров нет!

В вину вам это не вменяют —

Бей по друзьям, как по врагам.

И ангел крылышки роняет,

И голубь падает к ногам.

Ах, сколько нас, неосторожных,

Перемешавших тьму и свет.

Казните ангела, художник,

Убейте голубя, поэт!

1964

Два стихотворения

Только тебе

1

Таллин – тайное обиталище,

Год сегодняшний, год вчерашний.

Снег летящий, медленно тающий

Над деревьями и над башней.

Таллин – временное прибежище,

Молчаливый и стерегущий.

День, за окнами тихо брезжущий,

День прошедший и день грядущий.

Таллин – тайное обиталище,

Год минувший и год пришедший.

Поезд, медленно подъезжающий,

Поезд, медленно отошедший.

Таллин – временное прибежище,

Сонный снег, смежающий веки…

Вопрошающий: где же? Где ж еще?

Неужели – совсем? Навеки?

5 января 1965

2

Похожи – стремленьем к разлукам,

Бессильем и силой похожи.

Сердечным разбуженный стуком,

О Боже, твержу я, о Боже!

Как странно и как совершенно

С тобою мы созданы оба.

Прошедшее наше – блаженно,

Блаженно, а может – убого?

В том парке, что черным на белом —

Углем на снегу нарисован,

А может – на грифеле мелом,

На белой бумаге – свинцовым, —

В том парке, который впечатан

В меня узловатым офортом,

В том городе узком, стрельчатом

И оловом серым натертом,

В том городе – только прощанье

И запах горючего сланца.

Счастливы мы или печальны?

Как знать? И откуда дознаться?

Январь 1965

Вновь стою пред лицом событий

Вновь стою пред лицом событий,

Перед морем, сушей и твердью,

Целый день, как гений в зените,

Полон пламени и бессмертья.

Потому что чувства бессмертны,

И, когда истлевают цели,

Стая чувств, шумна и несметна,

Как в скале, гнездуется в теле.

Январь 1965

Не надо спать, не надо глаз смыкать

Не надо спать, не надо глаз смыкать,

Отсутствовать при этакой погоде,

Когда кругом такая благодать —

Во мне самом, а может быть, в природе.

Нет зла. Есть снег и солнце. Ты и я.

Коварства нет. Есть дом с надежной дверью.

Есть белизна постели. Нет вранья.

Есть ты и я. И снег. И нет неверья.

Есть ты и я. И снег. И лес. И дом.

Дорога. Сани. Белизна постели.

Печные трубы. Реки подо льдом.

Колодцы. Шубы. Нежные метели.

И валенки. И круглые следы.

И псы. И кони. Избы. И деревья.

Есть ты и я. И сны. И нет вражды.

Нет зла. Коварства нет. И нет неверья.

24 января 1965

Будь счастлив, сын, мечтой о лете

Будь счастлив, сын, мечтой о лете

В дни снегопада, в феврале,

Покуда снег, как лебедь к Леде,

Слетает медленно к земле.

Будь счастлив, сын, мечтой о юге,

В час серой скуки зимним днем,

Когда туман бинтует руки

Садов белесым полотном.

Будь счастлив, сын, мечтой о море

В глуши февральского житья,

Где сгинут снег, туман и горе

И будет море, ты и я.

Февраль 1966

Пью водку под хрустящую капустку

Пью водку под хрустящую капустку.

В окне луна. Снаружи слышен хруст

Задумчивых шагов по первопутку.

Все это вместе навевает грусть.

Пью. Наливаю. По второй, по третьей.

Шаги затихли. Вечер снова тих.

И опыт четырех десятилетий

Понуро и печально входит в стих.

Я понимаю, если бы не юмор,

Зарезаться бы надо огурцом.

Но если вышло так, что ты не умер, —

Сиди и пей с потерянным лицом.

Пью. Наливаю. Пятую. Шестую.

Закусываю, глядя на луну.

И все живу. И все же существую.

А хорошо бы снова на войну.

Февраль или март 1966

Был вечер, полный отвращенья

Был вечер, полный отвращенья,

Где в пустоту лилось вино,

Слова, лишенные значенья,

Плели мы, как заведено.

Светало. И хозяин дома,

Честолюбивый старый шут,

Нас вывел в город незнакомый

Под купол неба, как на суд.

Плелись мы улочкою странной —

Сады и нет почти жилья,

И вдруг во тьме, как дар нежданный,

Раздался голос соловья.

В нем только страсть. В нем нет порыва,

В нем только суть, в нем только страсть,

Но этот голос нам на диво

В ту ночь не дал нам запропасть.

Та ночь была началом ритма,

Началом Анны и любви

И выходом из лабиринта,

Нить Ариадны – соловьи.

Зачем, зачем в ту ночь святую

Я не поверил, что спасен,

Что полюбил, что существую,

Что жив, что это все не сон.

Был день рожденья, поезд, розы,

И страх – она не та, не та…

И снова ритм вагонной прозы:

Та-та, та-та, та-та, та-та.

А после – жар, под стать простуде,

Озноб, недомоганье, дрожь…

И вот вокруг – чужие люди

И Анны больше не найдешь…

И все уже невозвратимо.

Нет Анны, и ушли года.

Чужие руки… Запах дыма…

Какая жизнь!.. Беда! Беда!

10 сентября 1967

Хотел бы я жить, как люблю и умею

Хотел бы я жить, как люблю и умею,

Но жить не хочу я и жить не умею.

Когда-то имел я простую идею.

А нету идеи – и я холодею.

Да, я холодею, и надо неметь.

Но, Боже, ведь быть не могу бессловесен.

Ведь ты мне вручил колокольную медь,

И пенье, и странную надобность песен.

Хотел бы я жить, но, увы, не могу!

Хотел бы я верить, но, Боже, не верю.

Хотел бы не лгать – ежедневно я лгу,

Хотел бы терять, но жалею потерю.

О Боже, о Боже, кто может помочь!

Какой собутыльник приникнет к стакану?

О, как ты желанна мне, вечная ночь,

В которую кану! В которую кану!

1970

Откуда я?

Откуда я?

Из тридцатых?

А может – из сороковых?

А может – из шестидесятых

Или семидесятых?

Жизнь моя не лежит

В такой хронологии строгой.

Свои пути избирая,

Я избегал боковых.

А шел прямой дорогой.

Своей простой дорогой.

Я был всегда – пешеход.

Я не скакал на конях,

Не мчался в танковый бой,

Не резал высь самолетом.

Шел. И студеная осень

Мой осеняла шлях

И освещала меня

Легким своим позолотом.

Дальше шагал не спеша,

Непогодь пережидая.

Не манила меня

Лихость разбойных шаек.

Я находил приют

В селах и городах.

И на прощанье лобзал

Милых моих хозяек.

Я пехотный солдат.

По духу и по нутру.

Трубочкой и вином

Была бы душа согрета.

И где-нибудь на юру

Я как солдат умру,

Которого не донесли

До ближнего лазарета.

1982

Надо выйти из моды

Надо выйти из моды,

Улететь из столиц

И на лоне природы

Написать пять страниц.

Пять коротких и точных,

Тех, в которых итог,

Для которых – подстрочник

Небо, звезды и стог.

Возлегая на стоге,

Над плакучей травой,

Звезд увидеть дороги

Над своей головой.

Из высокой вселенной,

Где небесная тишь,

Ты, мой друг убиенный,

На меня поглядишь.

1982

Тогда любовью нашей грешной

Тогда любовью нашей грешной

Нисколько я не дорожил.

Я жизнью легкой и поспешной

И невзыскательною жил.

Был жар моей любовной речи

Тогда не более игры.

И, утомясь от тайной встречи,

Бежал я в легкие пиры.

Мне лишь потом открылась сила

Твоих страданий и страстей.

И то, что ты произносила,

Предстало чище и Святей.

А нынче юные созвездья

Угасли, как глаза твои.

И мне, как позднее возмездье, —

Страдание от нелюбви.

1984

Лет через пять, коли дано дожить

Лет через пять, коли дано дожить,

Я буду уж никто.

Бессилен.

Слеп.

И станет изо рта вываливаться хлеб.

И кто-нибудь мне застегнет пальто.

Неряшлив, раздражителен, обидчив,

Уж не отец, не муж и не добытчик,

Порой одну строфу пролепечу,

Но записать ее не захочу.

Смерть не ужасна. В ней есть высота.

Недопущение кощунства.

Ужасна в нас несоразмерность чувства,

И зависть к молодости не чиста.

Не дай дожить! Испепели мне силы!

Позволь, чтоб сам себе глаза закрыл,

Чтоб, заглянув за край моей могилы,

Не думали: «Он нас освободил!»

15 июля 1985

Лечение Подмосковьем

Под утро закричал петух.

В окно вошел здоровый дух

Березы и еловой хвои.

Их было больше вдвое, втрое,

Чем могут легкие и слух

Вместить: дыханье ветровое,

Болото, братний лес и луг.

Шатаясь, словно с перепоя,

Я встал. И – в бочку головою —

Весь погрузился в этот круг

Небес, где важно, как воздух,

Носили облако льняное.

Я вспомнил, что люблю пейзаж

И климат, а не микроклимат,

Где все дозировано: пляж,

Три дерева и сто былинок.

А здесь дышал огромный климат,

Где воздух в мощном небе вымок

От Астраханей до Дудинок,

И тучи брал на абордаж.

Все это подсолил Балхаш,

Вдул в ледники Кавказский кряж,

Где льда и солнца поединок.

Потом открыл врата гараж

И выпустил большое стадо

Свирепых зубров марки МАЗ.

И всю округу рев потряс,

И замычала автострада

Совсем недалеко от нас.

И встало солнце – волопас.

Я понял, что на этот раз

Я у себя. И не рассада

Смиренно пахла у оград.

Дышал огромный вертоград

Мазута, воздуха и чада.

Простор вселенной был продутым

Смолою, воздухом, мазутом,

Крахмальной свежестью палат.

Всего хватало вдвое, втрое

Для вздоха, дыха, для гобоя,

Для очистительных рулад,

Так мощно заглушивших хрипы,

Все кашли, ларингиты, гриппы,

Уколы вежливых сестер,

Рентгены и кардиограммы.

Я чуть не выпрыгнул из рамы.

Дышал. Меня лечил простор.

Май 1986

К передовой

Заснул я во втором часу,

Когда вечернюю росу

Пьют совы на кустах.

Счастливый, я заснул в лесу

С улыбкой на устах.

Я спал, как может спать солдат —

Под головой мешок.

И надо мною звездопад,

А подо мной песок.

Так только в молодости спят

Любимцы всех богов.

Так только может спать солдат:

Есть долг, но нет долгов.

И дома нет. А есть один

Мешок под головой.

И сам себе я господин —

Вблизи передовой.

И в этот час, когда я сплю,

Открытый небесам,

Во сне кого-то я люблю,

Кого – не знаю сам.

И письма я во сне пишу,

Чтобы не запропасть.

А завтра утром поспешу

Из лазарета в часть.

Там старшина еще живой

Окажет мне почет.

Кивнет приветно головой

И отошлет в расчет.

1986

Истомясь от сердечной печали

Истомясь от сердечной печали,

Истомясь, начинаем с трудом

Верить слову, что было в начале,

А не тем, что явились потом.

И понятно, и ясно, и ново

Воссияет его благодать.

Странно, что изначальное слово

Раньше мы не могли различать.

Различили. Теперь уже надо,

Чтобы силу оно обрело,

Чтоб от паствы до пастырей стада

Изначальное слово дошло.

Март 1989

Когда я распрощался с Беатриче

Когда я распрощался с Беатриче,

Я стал спокоен, сумрачен и сух.

И научился жить на свой обычай,

И постепенно укрепил свой дух.

А надо бы из моего романа

Бесстрашно вымарать почти что треть —

Все строки страсти и самообмана

И страшную потребность умереть.

И вот, освободившись от обузы,

Порою снова вижу небеса,

Когда меня в глаза целуют музы,

В мои почти незрячие глаза.

1987–1989

Писем напишу пяток

Писем напишу пяток,

Лягу и умру.

Знай, сверчок, свой шесток —

Хватит жить в миру.

Но умру не насовсем

И не навсегда.

Надо мною будет сень,

А над ней звезда.

Над звездою будет Бог,

А над Богом свет.

А над светом голубок

Посреди планет.

А над голубем цветок,

А в цветке пчела,

Что опустит хоботок.

12 декабря 1989 (Последнее стихотворение)

Content

Давид Самойлов
«Ты моей никогда не будешь…»

Стихотворения

Рубеж

Катерина

Берлин в просветах стен без стекол

Семен Андреич

Ты не торопи меня, не трогай

Извечно покорны слепому труду

Город зимний

Крылья холопа

Тревога

Стихи о царе Иване

Осень сорок первого

Элегия

Жаль мне тех, кто умирает дома

Начало зимних дней

Апрель

На полустанке

Из детства

Я наконец услышал море

Зрелость

Цирк

Золушка

Луч солнца вдруг мелькнет, как спица

Белые стихи

Полуфабрикаты

Старик

Наташа

Я вышел ночью на Ордынку

Над Невой

Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал

Заболоцкий в Тарусе

Болдинская осень

Сороковые

Слава богу! Слава богу!

Перебирая наши даты

Слова

Готовьте себя к небывалым задачам

Хочется мирного мира

Захотелось мудрым землянам

Вдохновенье

Дом-музей

Если вычеркнуть войну

Дождь пришел в городские кварталы

Деревянный вагон

Бертольд Шварц

Старик Державин

Красная осень

Наташа

Я рано встал. Не подумав

О господи, конечно, все мы грешны

Музыка, закрученная туго

Странно стариться

Как объяснить тебе, что это, может статься

Давай поедем в город

Рождение

Оправдание Гамлета

Все реже думаю о том

Та война, что когда-нибудь будет

С эстрады

Позднее лето

Названья зим

Пестель, поэт и Анна

И всех, кого любил

Неореализм

Читая фантаста

Зима настала

Я видел, как, поджав колени

Получил письмо издалека

Расставанье

Двор моего детства

Смерть поэта

Была туманная луна

Выезд

Предместье

Таллинская песенка

Был ливень. И вызвездил крону

Рождество Александра Блока

Дай выстрадать стихотворенье!

Святогорский монастырь

Апрельский лес

Романтическая баллада

Пустырь

Я ехал по хóлмам Богемии

Тишина

Листвой наполнены деревья

Рем и Ромул

Распутица

Ты, Боян, золотой соловей

Мне снился сон жестокий

Неужели всю жизнь надо маяться!

И осень, которая вдруг началась

Ночной гость

Завсегдатай

Подражание Феокриту

С постепенной утратой зренья

Солдат и марта

Полночь под Иван-Купала

Стихи о Польше

Стихи и проза

Выйти из дому при ветре

Вас соберу, красавицы мои

Ветры пятнадцатых этажей

Нам остается жить надеждой и любовью

Старик

Упущенных побед немало

Поэзия пусть отстает

Сперва сирень, потом жасмин

Свободный стих

Рассвет в Пярну

И снова все светло и бренно

Пярнуские элегии

Приморский соловей

Собачий вальс (из поэмы «филей»)

Дезертир

Звезда

Как странны польские эмблемы

Можно и так…

Два стихотворения

Какой-то ветер нынче дул

Средь шумного бала

Часовой

Стансы

Другу-стихотворцу

Что за радость!

Свободный стих

Был ли счастлив я в любви

Реанимация

Неизвестные поэты

Я сделал вновь поэзию игрой

Дай мне нынче выйти в полночь

Повтори, воссоздай, возверни

Обратно крути киноленту

Заросшая тропа теряется в степи

Пахло соломой в сарае

Нет слова ужасней, чем это

Что за жалкие эти уловки

Я никогда не пребывал

Тебя мне память возвратила

Что надобно солдату?

Мне выпало счастье быть русским поэтом

Поэзия должна быть странной

В этот час гений садится писать стихи

Милая жизнь!

Цыгане

Когда-нибудь я к вам приеду

Сплошные прощанья! с друзьями

Хотел бы я не умереть

Баллада

Купаться в ключевой воде

Надоели поэтессы

И встану я. И слово канет

Старый Тютчев

А если мир погибнет весь?

Гроза

Когда сумеем угадать

Скоморохи

Весна

Птицы

Батюшков

Перед тобой стоит туман

Светлые печали

Отвези меня в Грузию! здесь я хочу умереть

Романс

Играй, Игнат, греми, цимбал!

Ночная прогулка

Когда кругом цветут сады

Когда уже надежды нет

А на рассвете дрозд поет

Водил цыган медведя

Песня без слов

А помнишь, ты была тогда

Пушкин по радио

Могила поэта

За городом

В ночном

После суровой зимы

Беатриче

(1). Беатриче

(2). Автобусная остановка «Лаури»

(3). Ждать не умею!

(4). Желанье и совесть – две чаши

(5). День

(6). Дон Кихот

(7). Ты подарила мне вину

(8). Страсть

(9). Вот в эту пору листопада

(10). Соври, что любишь! Если ложь

(11). 45-я Гайдна

(12). Не для меня вдевают серьги в ушки

(13). Бабочка

(14). Ах, наверное, Анна Андревна

(15). Идиллия на потом

(16). Реплика Данте

(17). Под утро

(18). Действительно ли счастье – краткий миг

(19). Я вас измучил не разлукой – возвращеньем

(20). Она

(21). Устал. Но все равно свербишь

(22). Веселой радости общенья

(23). Как я завидую тому

(24). Фантазия

(25). В меня ты бросишь грешные слова

(26). Ты скажи, чем тебя я могу одарить?

(27). Ты не добра

(28). Простите, милые, ведь вас я скоро брошу

(29). На рассвете

(30). Жалость нежная пронзительней любви

(31). Я написал стихи о нелюбви

(32). Финал

(33). Последний проход Беатриче

Есть спор двух душ слиянных – о разъятье

Уйти, раствориться в России

А иногда в туманном освещенье

Королевская шутка

В крутокрышем пярнуском доме

Баллада о конце света

Песня ясеневого листка

Андалузская баллада

Притча о сыновьях Уцы

Кабаретная баллада

Трудней всего выздоровленье памяти

Меня ты не отпустишь. Осторожно

Валя-Валентина

«Грачи прилетели»

М. Козакову

Мать ушла. И тонкий полог

Полынь-звезда

Три наброска

Лаборатория поэта

Маша

Владеть всем тем, чем нам дано

Простое величье я видел однажды

Подстригай и прореживай кроны

Импрессионизм

Стихотворения, автором не публиковавшиеся

Опять Гефест свой круглый щит кует

Отступление

Как пахнет Самарканд зимой

Слово о Богородице и русских солдатах

Прости мне горькую досаду

О солдатской любви

Как смеют женщину ругать

Девочка

1942

Атака

Из цикла «Дорога на Польшу»

Атака

Пастернаку

Дом на Седлецком шоссе

Вы просите стихов. Их нет

Дом у дороги

В шесть часов вечера после войны

Божена

Так рубят лозу на скаку

Бандитка

В гости

Марине Цветаевой

Когда я умру, перестану

Презренье

Жил стукач

Страх

Чужие души

Какой нам странный март подарен!

Чужая мне принадлежала

Грусть

Проводила в путь последний

Когда любовь развеялась, истлела

Запахло весной невесомой

Мальчики уходят на войну

Плачет женщина чужая

Становлюсь постепенно поэтом

Не верь ученикам!

Анне Ахматовой

Ах, что-нибудь меня погубит

Раскольников

Я, переполненный тобой

Казните ангела, художник

Два стихотворения

Вновь стою пред лицом событий

Не надо спать, не надо глаз смыкать

Будь счастлив, сын, мечтой о лете

Пью водку под хрустящую капустку

Был вечер, полный отвращенья

Хотел бы я жить, как люблю и умею

Откуда я?

Надо выйти из моды

Тогда любовью нашей грешной

Лет через пять, коли дано дожить

Лечение Подмосковьем

К передовой

Истомясь от сердечной печали

Когда я распрощался с Беатриче

Писем напишу пяток