Сборник

Песнь о Роланде. Сага о рыцаре и подвигах

LA CHANSON DE ROLAND

VǪLSUNGA SAGA

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Песнь о Роланде

Часть первая. Измена Ганелона

В Сарагоссе Совет, который держал король Марсилий

I

Король Карл[1], наш великий император,

Целых семь лет оставался в Испании.

До самого моря завоевал он эту высокую

страну.

Ни один замок не устоял перед ним,

Не уцелело ни города, ни стены,

Кроме Сарагоссы, стоящей на горе.

Владеет ею король Марсилий[2], который

не любит Бога,

Служит Магомету и призывает Аполлона[3];

Но бедствие постигнет его: ему не спастись!

Аой![4]

II

Король Марсилий находился в Сарагоссе.

Пошел он в сад, под тень;

Ложится на сине-мраморной площадке.

Вокруг него более двадцати тысяч человек,

Взывает он и к своим герцогам, и к графам[5]:

«Внемлите, синьоры, что за горе удручает нас:

Карл, император Франции милой[6],

Явился в эту страну, чтобы разгромить нас.

У меня уже нет войска, чтобы вступить с ним в бой,

У меня нет людей, чтобы его разбить.

Посоветуйте же мне вы, люди опыта,

И спасите меня от смерти и позора».

Ни один язычник, ни один не ответил ни слова,

Кроме Бланкандрина из замка Валь-Фонда.

III

Бланкандрин меж язычников был одним

из мудрейших —

Рыцарь великой доблести,

Добрый советник в помощь своему властелину.

И он сказал королю: «Не робейте.

Пошлите посольство к Карлу, этому гордецу

и честолюбцу;

Посулите ему верную службу и великую дружбу.

Пошлите в дар медведей, львов и собак,

Семьсот верблюдов, тысячу соколов,

уже отлинявших[7];

Предложите ему четыреста мулов, навьюченных

золотом и серебром,

Сколько может уложиться на пятидесяти повозках

Словом, дайте ему столько монет чистого злата,

Чтобы король Франции мог, наконец,

расплатиться с своими воинами.

Но он слишком уж долго вел войну в этой стране,

Пора ему вернуться во Францию, в Ахен.

Вы последуете туда за ним – обещайте это ему —

к празднику Святого Михаила,

И там, приняв христианскую веру[8],

Станете его ленником, по чести и доброй воле.

Потребует он заложников – пошлите ему

Десять или двадцать, чтобы заручиться его

доверием.

Пошлем ему сыновей наших жен.

Я первый отдам ему своего, хотя бы на смерть.

Пусть лучше сложат они там свои головы,

Чем нам утратить честь и нашу землю,

И дойти до нищеты».

(Неверные ответствуют: «Следует исполнить!»)

IV

Сказал Бланкандрин: «Десницей моею

И бородой, что развевается на моей груди,

Клянусь, вы увидите: внезапно французы

соберутся

И уйдут в свою землю, во Францию.

Когда же каждый из них вернется в свой милый

приют,

Карл в своем Ахенском замке

Устроит на Михайлов день большое празднество.

Настанет день, когда пора была бы вернуться вам,

пройдет и срок,

А Карл не услышит о вас никаких известий.

Император горд, сердце его сурово:

Он повелит обезглавить наших заложников.

Но пусть лучше они потеряют там жизнь,

Чем нам утратить светлую, прекрасную Испанию

И выносить столько страданий и горестей».

«Так тому и быть!» – воскликнули неверные.

V

Король Марсилий окончил совещанье.

Тогда он призывает Кларина Балагуэрского,

Эстрамарина и Эвдропена, пэра своего,

Приама c Гварланом бородатым,

И Махинера с дядею его Магэем,

И Жоймера с Мальбьеном заморским,

И Бланкандрина, чтобы передать им свой план.

Так призвал он десять из самых коварных:

«Синьоры бароны, ступайте – вы отправитесь

к Карлу Великому,

Что осаждает ныне город Кордову.

В руках держите масличные ветви[9]

В знак покорности и мира.

Если вам удастся примирить меня с Карлом,

Я дам вам вдоволь золота и серебра,

Земель и владений, сколько захотите».

Неверные молвили: «Сказано справедливо!»

VI

Совет свой окончил король Марсилий,

Сказал он своим людям: «Синьоры,

отправляйтесь;

Масличные ветви держите в руках.

От меня скажите Карлу Великому, королю,

Что именем его Бога я молю сжалиться надо мной.

Не пройдет этот первый месяц,

Я последую за ним с тысячею моих верных,

Чтобы принять веру христианскую,

И буду служить ему правдой и любовью.

Если он хочет заложников, то, конечно, получит их».

Сказал Бланкандрин: «Добрый выйдет для вас

договор».

VII

Марсилий велел привести десять белых мулов,

Что когда-то прислал ему король Сицилии;

Удила на них из золота, седла серебряные;

Уселись на них десять послов,

Держа масличные ветви в руках

(В знак покорности и мира),

И явились к Карлу, властителю Франции.

Никак ему не уберечься: обманут они его!

В Кордове – Совет, который держал Карл Великий

VIII

Император радостен и весел:

Он взял Кордову, разгромил ее стены,

Машинами поверг ее башни.

Богатая добыча досталась тут его рыцарям —

Золотом, серебром, дорогим оружием.

В городе не осталось ни одного язычника,

Что не принял бы смерть либо крещение.

Император находится в большом саду,

Вместе с ним Роланд и Оливьер[10],

Герцог Самсон и гордый Ансеис[11],

Жоффрэй Анжуйский[12], знаменосец короля,

Там же Жерен и Жерье[13],

А с ними и многие другие

(Люди старые и с бородами)

Пятнадцать тысяч рыцарей – все франки

из Франции.

На белых коврах восседают рыцари

И для потехи играют в кости;

Более мудрые – старейшие – играют в шахматы[14],

Легкие бакалавры[15] резвятся.

Под елью, близ шиповника, —

Кресло из литого золота:

Там сидит король, что милой Францией владеет.

Бела его борода, и кудри пышны,

Прекрасен стан, и осанка величава.

Кто спросил бы о нем, узнает сам, без указки.

И послы спешились,

Поклонились ему с почтением и любовью.

IX

Бланкандрин первый заводит речь

И говорит королю: «Привет во имя Бога

Всехвального, которого вам надлежит почитать.

Так возвещает вам славный король Марсилий:

Хорошо ознакомившись с вашей спасительной

верой,

Он весьма желает разделить с вами свои богатства.

Он посылает вам львов, медведей, своры борзых,

Семьсот верблюдов, тысячу отлинявших соколов,

Четыреста мулов, навьюченных серебром

и золотом,

Сколько можно уложить на пятидесяти возах.

Вы получите столько монет из чистейшего золота,

Что уплатите всем вашим воинам.

Довольно вы побыли в этой стране,

Вам должно возвратиться во Францию, в Ахен.

Он последует за вами, так он сам сказал,

Примет там ваш закон,

Сложив руки, станет вашим вассалом,

От вас примет власть над Испанией».

Император воздел тогда руки к Богу,

Опустил голову и стал думать.

X

Император поник головой,

Ибо слово его никогда не бывало поспешным,

И, по обычаю, говорил он мерно.

Когда же он поднял голову, лицо его было надменно.

«Ладно молвили вы, – сказал он послам, —

Но король Марсилий – великий мне недруг,

И потому словам, вами произнесенным,

В какой мере могу я доверять?»

«Мы дадим вам добрых заложников, – отвечал

сарацин. —

Вам будет их десять, пятнадцать, двадцать.

В числе их пойдет мой сын, хотя бы на смерть,

И вы получите, я думаю, еще знатнейших.

Когда вы возвратитесь в свой владетельный замок,

К великому празднеству на Михайлов день,

Мой повелитель – как сказано – последует за вами

К источникам Ахена, для вас изведенным Богом[16],

И там согласится принять христианство».

Карл отвечал: «Так он может еще спастись».

XI

Прекрасен был вечер, и солнце ясно.

Карл повелел отвести десять мулов в конюшни;

В большом саду приказал разбить шатер

И в нем поместил десять послов;

Двенадцать слуг у них в услужении,

Ночь до раcсвета они провели там.

Император поднялся рано утром;

Обедню и утреню отслушал король.

Под ель отправился король,

Призвал своих баронов держать с ними совет:

Он хочет действовать лишь заодно с французами.

XII

Император идет под ель,

Зовет он своих баронов к себе на совет;

Тут герцог Ожье, архиепископ Турпин[17],

Ричард Старый и племянник его Генрих[18],

Храбрый Аселин, гасконский граф,

Тебальд Реймский с двоюродным братом Милоном.

Жерье и Жерен тоже здесь,

С ними пришел и граф Роланд,

И благородный и храбрый Оливьер.

Тут собралось более тысячи франков из Франции.

Явился сюда и Ганелон, совершивший измену.

И начался, не к добру, этот злополучный совет.

XIII

«Синьоры бароны, – сказал император Карл, —

Король Марсилий прислал мне своих послов.

Он сулит мне дать премного своих богатств:

Медведей, львов, своры борзых,

Семьсот верблюдов, тысячу соколов отлинявших,

Четыреста мулов, навьюченных арабским золотом,

Более пятидесяти нагруженных телег.

Но он мне велит возвратиться во Францию.

Он проследует в Ахен, в мой замок,

Чтобы принять там нашу веру спасительную.

Он станет христианином и от меня примет свои

владенья.

Но таково ли его намерение – не знаю».

Французы говорят: «Нам следует быть настороже!»

XIV

Император окончил свою речь.

Граф Роланд, вовсе не согласный с ним,

Поднимается и стоя возражает ему.

Говорит он королю: «Поверить Марсилию было бы

на горе.

Вот уже целых семь лет на исходе, как мы вступили

в Испанию.

Я вам завоевал Нобль и Коммибль[19];

Взял Вальтиерру и землю Пина,

Да Балагуэру, Тюделу и Севилью[20].

Король же Марсил всегда отличался коварством:

Ведь он послал к вам пятнадцать своих язычников,

Каждый нес масличную ветвь,

И держали они вам ту же речь.

Вы так же совещались тогда с французами —

Те одобрили вас по легкомыслию.

Вы отправили к язычникам двух своих графов:

Один из них был Базан, другой – Базилий[21].

Их обезглавили под Галтойской горой.

Ведите войну, как вы начали,

Пошлите вашу армию на Сарагоссу;

Осаждайте город хоть всю свою жизнь

И отмстите за умерщвленных вероломным

Марсилием».

XV

Император поник головой.

Он треплет бороду и дергает ус;

Племяннику не ответил – ни худо, ни ладно.

Все французы молчат, не молчит лишь Ганелон.

Он встает, выступает вред Карлом

И горделиво начинает такую речь; говорит королю:

«Вы были бы неправы, поверив безумцам, —

Другим или же мне, – если вам невыгодно.

Если король Марсилий объявил вам,

Что готов, сложа руки, стать вашим вассалом

И получить всю Испанию из ваших рук,

А также принять нашу веру, —

Всякий, кто посоветует отвергнуть такие

предложения,

Мало помышляет о том, какая ждет нас смерть.

Советом гордыни не должно увлекаться теперь.

Оставим безумцев и будем держаться мудрых».

XVI

Тогда, в свой черед, выступил Нэмон[22]

(Бела его борода и кудри седы);

При дворе нет лучше вассала.

И сказал он королю: «Слышали ли вы,

Что ответил вам граф Ганелон?

Разумный совет – его бы послушать!

Король Марсилий побежден в войне.

Вы отняли у него все замки,

Стенобитные машины ваши разгромили все его

стены;

Города его выжжены вами, воины разбиты.

Если он просит вас о пощаде,

Грешно было бы требовать большего;

К тому же он предлагает вам в обеспечение

заложников.

Пошлите ж к нему одного из баронов —

Не нужно затягивать дольше эту великую войну».

Французы молвили: «Хорошо сказал герцог!»

XVII

«Синьоры бароны, кого мы можем послать

В Сарагоссу, к королю Марсилию?»

Отвечает герцог Нэмон: «Я пойду, если вам угодно;

Дайте мне тотчас перчатку и жезл»[23].

«Нет, – ответил король. – Вы – человек

смышленый.

Клянусь этой бородой и усами,

Вы не уйдете ныне так далеко от меня.

Садитесь, когда вас никто не вызывает».

XVIII

«Синьоры бароны, кого мы можем послать

К сарацину, что царствует в Сарагоссе?»

Отвечает Роланд: «Я мог бы отлично пойти туда».

«Вы, конечно, не сделаете этого, – сказал граф

Оливьер.

Ваша храбрость так пылка и заносчива,

Что я опасался бы беды.

Если угодно королю, я пошел бы охотно».

Император поник главой.

Сказал он им: «Замолчите вы, оба!

Ни тот, ни другой не ступит туда ногою.

Клянусь этой белеющей бородой,

Никто из двенадцати пэров[24] не будет назначен».

Французы умолкли, затихли.

XIX

Турпин Реймский выступил из ряда.

Громким и зычным голосом крикнул Карлу:

«О славный государь[25], дайте мир вашим франкам.

Вы уже семь лет в этой стране,

И много им было трудов и горя.

Пожалуйте мне, государь, жезл и перчатку,

И я отправлюсь к испанскому сарацину,

Да поговорю с ним по-своему».

Император в гневе ответил ему:

«Ступайте, садитесь на этот белый ковер,

Не дерзайте говорить, пока я не прикажу вам».

XX

«Рыцари франкские, – сказал император Карл, —

Изберите барона из моих владений,

Который отнес бы Марсилию мое посланье

И, в случае надобности, мог бы сразиться,

как должно».

Тогда сказал Роланд: «Пусть идет Ганелон,

мой вотчим:

Оставим его здесь, вам не найти лучшего»[26].

Французы воскликнули: «Он справится отлично.

И, если позволит король, правильно будет

пойти ему».

XXI

И сказал король: «Ганелон, подойдите

И примите жезл и перчатку.

Вы слышали: вас назначили франки».

«Государь, – сказал Ганелон, – все это наделал

Роланд;

Нелюб он мне будет всю жизнь,

И Оливьер также, ибо он – друг ему,

И двенадцать пэров[27], ибо они его любят.

Ненавижу их всех за то, и говорю это пред вами».

И сказал король: «Вы слишком гневны.

Вы отправитесь, коли я повелел».

«Я поеду, но несдобровать мне,

Как некогда Базилию и его брату Базану!

XXII

Вижу, что мне не миновать идти в Сарагоссу;

Кто побывал там, назад не возвращался.

Не забудьте особливо, что ваша сестра —

жена мне.

У меня сын – прекраснее его не бывало.

Это Балдуин – если выживет, будет он витязь.

Ему завещаю мои земли и лены,

Берегите его, ибо глаза мои уже не увидят его».

Карл отвечал: «Сердце ваше слишком нежно.

Коль я повелеваю – нужно ехать».

XXIII

И граф Ганелон весь подавлен тоскою.

Он сбрасывает с плеч большой куний мех

И остается в одном шелковом кафтане[28].

Глаза его горят и чело надменно:

Он величествен станом и широк в плечах,

Он так прекрасен – им не налюбуются его пэры.

Молвит Роланду: «Безумец, за что эта ярость?

Всем известно, что я твой вотчим,

Так меня ты и обрек идти к Марсилию!

Если Богом суждено мне вернуться оттуда,

Я навлеку на тебя такую печаль и горе,

Что продлятся они всю жизнь».

Роланд отвечает: «Гордость и безумие!

Все хорошо знают, что я не боюсь угроз.

Но исполнить посольство должен ловкий человек:

Если король соизволит, я готов пойти вместо вас».

XXIV

Ганелон ответил: «Ты не пойдешь вместо меня.

Ты не мой вассал, и я тебе не господин.

Карл призывает меня к службе,

И я пойду в Сарагоссу, к Марсилию.

Но уж там я наделаю чего-нибудь,

Чтобы пораcсеять свой великий гнев».

Услыхав его речи, Роланд стал смеяться.

XXV

Когда Ганелон увидал, что Роланд смеется над ним,

Им овладела такая скорбь, что он чуть не умер

от гнева.

Он едва не лишился чувств.

«Я не люблю вас, – сказал он графу. —

Вы навлекли на меня этот несправедливый выбор.

Праведный император, я перед вами

И готов исполнить повеление ваше».

XXVI

«Сир Ганелон, – сказал Карл, – внемлите:

Вы скажете от меня Марсилию,

Чтобы стал он, сложив руки, моим вассалом

И готовился принять святое крещение.

Я намерен дать ему в лен половину Испании;

Другую же половину – Роланду барону.

Если ж он не захочет подчиниться,

Я устрою осаду Сарагоссы,

Он же будет взят насильно и связан,

Прямо отведен в Ахен, стольный город;

Приговор прекратит его жизнь,

И он умрет в горе и унижении.

Возьмите же это письмо за моей печатью

И передайте язычнику в правую руку».

XXVII

Император протянул ему перчатку с правой руки;

Но Ганелину хотелось бы не быть тут вовсе.

Когда он намеревался взять ее, перчатка упала

на землю.

«Боже! – воскликнули французы. – Что-то будет?

Это посольство причинит нам великое

несчастье!»

«Синьоры, – сказал Ганелон, – вам о нем будут

вести!»

XXVIII

«Государь! – сказал Ганелон. – Отпустите меня.

Если уж нужно ехать, то мне нечего медлить».

«Поезжайте», – сказал король, – во славу Божию

и мою!»

И правой рукою он отпустил его и перекрестил;

Затем он подал ему жезл и письмо.

XXIX

Граф Ганелон идет к себе домой

И, осмотрев свое оружие,

Отбирает лучшее, что только мог найти.

3олотые шпоры прикрепляет к ногам,

У бедра повязывает свой меч Мюрглейс[29]

И садится на ратного коня своего Ташбрена.

Дядя его Гвиннер придержал ему стремя.

Сколько рыцарей плачущих увидали бы вы там!

Все сказали ему: «О барон, что вам за несчастье!

Так давно уже вы при дворе короля,

И все вас признают благороднейшим вассалом.

Того же, кто присудил вам ехать,

Сам Карл Великий не сможет защитить.

Графу Роланду не должно бы об этом и помыслить,

Ибо вы в столь близком родстве!»

Затем сказали: «Сир, возьмите нас с собою!»

«Боже упаси! – отвечал Ганелон. —

Лучше умереть одному, чем стольким добрым

воинам.

Вы, синьоры, возвращайтесь в милую Францию.

Поклонитесь от меня моей жене

И Пинабелю, моему другу и пэру,

И моему сыну Балдуину, известному вам.

Помогайте ему и чтите как своего господина».

И пускается Ганелон в путь-дорогу.

Посольство и преступление Ганелона

XXX

Ганелон едет верхом под тенью масличных дерев.

Он догнал сарацинских послов;

Вот Бланкандрин ради него замедлил ход.

Оба вступают в беседу, оба в ней искусны:

«Странный Карл человек! – воскликнул

Бланкандрин. —

Он завоевал Апулию и Калабрию,

Константинополь и обширную Саксонию,

Ради Англии переплыл он соленое море

И учредил лепту святого Петра[30].

К чему же преследует он нас на нашей земле?»

Ганелон отвечает: «На то его воля,

И никогда не сможет никто ему противостоять!»

XXXI

Говорит Бланкандрин: «Доблестный народ —

французы!

Но ваши графы и герцоги весьма вредят

Своему повелителю, давая ему такой совет.

Его и других лишь смущают и губят».

Ганелон отвечает: «Поистине никого такого

не знаю,

Кроме разве Роланда, да и тому еще будет позор.

Намедни еще император сидел под тенью дерева;

Племянник является перед ним, одетый

в панцирь, —

Он только что взял Каркассону.

В руке он держал румяное яблоко.

“Вот, государь, – сказал он своему дяде. —

Вот короны всех королей я повергаю к вашим

ногам”.

Должно бы смирить такую гордыню.

Ежедневно он играет со смертью.

Хоть бы убил его кто-нибудь: всем тогда будет

покой».

XXXII

Сказал Бланкандрин: «Грозен Роланд,

Коли хочет покорить все народы

И подчинить своей власти все земли!

Но чтобы выполнить это, на кого он

рассчитывает?»

Отвечает Ганелон: «На французов!

Они так ему преданы, что в них недостатка

не будет.

Он столько им дарит золота и серебра,

Мулов и ратных коней, шелковых тканей

и оружия!

Император всем обязан его доблести.

Он все завоюет отсюда до Востока».

XXXIII

Сарацин взглянул на Ганелона:

Хорош он станом, а взгляд его лукав,

И содрогается все его тело —

И Бланкандрин повел к нему речь:

«Сир, – сказал он, – выслушайте меня.

Хотите отомстить Роланду?

Выдайте его нам, во имя Магомета.

Король Марсилий будет весьма благодарен:

Все свое богатство он вам предоставит».

Ганелон выслушал его и поник головой.

XXXIV

Так долго ехали вместе Ганелон

и Бланкандрин,

Что успели заключить между собою договор,

Как сообща приискать средство сгубить

Роланда.

Так долго ехали они вместе путем-дорогою,

Что в Сарагоссе сошли под тисом.

Под сенью ели находился трон,

Обвитый александрийским шелком[31].

Там сидел король, повелитель всей Испании.

Двадцать тысяч сарацинов его окружают;

Но среди них не слышно ни звука, ни слова,

Так все они жаждут услышать известий.

Вот появляются Ганелон и Бланкандрин.

XXXV

Бланкандрин выступает пред Марсилием;

Он держит за руку графа Ганелона

И говорит королю: «Привет вам именем Магомета

И Аполлина, чьи святые законы мы чтим.

Мы исполнили ваше поручение к Карлу:

Он воздел обе руки свои к небу,

Восславил своего Бога и не дал иного ответа:

Вот он посылает вам одного из своих благородных

баронов,

Человека, могущественнейшего во Франции.

От него вы услышите, будет ли вам мир или нет».

Марсилий ответил: «Пусть говорит,

мы выслушаем его».

XXXVI

Между тем Ганелон хорошо обдумал все

И начал говорить весьма искусно,

Как человек, отлично знающий свое дело,

И сказал королю: «Привет вам во имя Бога

Всехвального,

Его же мы должны почитать.

Вот что повелевает вам Карл Великий, барон:

Вы примете святое христианство;

Карл оставит вам в лен половину Испании.

Другую половину получит Роланд, барон.

Прегордого товарища будете иметь!

Если вам не люб такой договор,

Он приступит к осаде Сарагоссы.

Вас возьмут силою, закуют в цепи

И отвезут в Ахен, стольный град.

Там вас ожидает смертный приговор,

И вы умрете в позоре и униженьи».

Король Марсилий был этим весьма потрясен:

В руке он держал златоперую стрелу —

Ею хотел поразить Ганелона, но был удержан.

XXXVII

Король Марсилий изменился в лице

И замахнулся древком стрелы.

Ганелон, увидев это, положил руку на меч

И извлек его из ножен на два пальца.

Сказал он ему: «Как хорош ты и светел!

Пока ты со мной при дворе короля,

Император Франции не скажет,

Что я умер один в краю чужом —

Раньше лучшие поплатятся своею кровью».

Молвили язычники: «Разнимем смуту!»

XXXVIII

Лучшие из сарацин упросили Марсилия,

Так что он снова уселся на троне.

Сказал Калиф: «Вы бы подвели нас,

Затеяв поразить француза.

Следовало его послушать и уразуметь».

«Сир, – сказал Ганелон, – мне надлежит это снести.

Но никогда не соглашусь за все золото, созданное

Богом,

За все сокровища, находящиеся в этой стране,

Умолчать, если мне это будет предоставлено, о том,

Что Карл, могущественнейший из королей,

Чрез меня повелевает своему заклятому врагу».

Ганелон был в собольем плаще,

Крытом александрийской шелковой тканью.

Он сбрасывает его на землю, а Бланкандрин его

принимает;

С мечом же своим ни за что не хочет расстаться,

Он держит правой рукою золотую рукоятку его.

Язычники молвят: «Вот благородный барон!»

XXXIX

Ганелон приблизился к королю:

«Напрасно вы прогневались, – сказал он ему. —

Карл, владыка Франции, вам повелевает:

Вы примете веру христиан,

Он даст вам в лен половину Испании,

Другую же получит Роланд, его племянник,

Прегордого товарища вы будете иметь!

Если вам не люб такой договор,

То приступят к осаде Сарагоссы.

Вас возьмут силою и свяжут,

И отвезут прямо в Ахен, стольный град.

Не дадут вам ни боевого, ни верхового коня,

Ни мула, ни лошака, чтобы доехать верхом.

Бросят вас на жалкую клячу,

А смертный приговор лишит вас головы.

Вот письмо, что посылает вам наш император»[32].

И правой рукой он подает его язычнику.

XL

Марсилий побледнел от гнева,

Он ломает печать, роняя воск,

Глядит на письмо и видит его содержанье;

Он плачет, рвет свою белую бороду,

Встает и говорит зычным голосом:

«Смотрите, синьоры, что за безумие!

Карл, властитель Франции, велит мне

Припомнить о его великом гневе

По поводу Базана и брата его Базилия,

Что я повелел обезглавить на Галтойских горах.

Если ж своему телу хочу я обеспечить жизнь,

То должен отправить к нему дядю своего, Калифа.

Не то он меня невзлюбит».

Ни один язычник не дерзнул сказать ни слова.

После Марсилия заговорил его сын.

Он сказал королю: «Речи Ганелона безумны,

За них подобает ему смерть.

Отдайте его мне, я расправлюсь с ним».

Услыхав это, Ганелон размахнулся мечом

И оперся спиною о ствол сосны.

XLI

И вот в Сарагоссе великое смятение.

Но там оказался благородный боец,

Сын альмансора[33], сильный, могучий.

Разумно говорит он своему повелителю:

«Великий государь! Не смущайся.

Взгляни, как предатель изменился в лице».

XLII

Король отправился тогда в свой сад.

Он увел туда с собой лишь приближенных.

И седовласый Бланкандрин пошел вместе с ними,

И Жюрфалей, сын его и наследник[34],

И Калиф, дядя Марсилия и верный его друг.

Сказал Бланкандрин: «Позовите француза!

Он дал слово постоять за наше дело».

«Приведите его», – сказал король.

Тот взял Ганелона за руку

И привел его в сад к королю.

Там обсудили они нечестивую измену.

XLIII

«Сир Ганелон, – сказал король Марсилий, —

Я опрометчиво поступил с вами,

Когда во гневе чуть было не поразил вас.

Но позвольте поправить дело этим куньим мехом.

Сегодня лишь его успели кончить в пору,

И стоит он более пятисот ливров золотом —

До вечера завтра то будет прекрасный выкуп».

На шею Ганелона надевает его король Марсилий.

Ответил Ганелон: «Не откажусь.

И да воздаст вам Бог за это!»

XLIV

Сказал Марсилий: «Ганелон, воистину поверьте,

Я весьма желал бы искренне полюбить вас.

Наше совещание должно остаться тайной,

Хочу я послушать, что вы скажете о Карле Великом.

Он ведь очень стар и отжил уж свой век;

Ему, я полагаю, более двухсот лет.

По скольким землям мыкал он свое тело!

Сколько ударов принял на свой щит!

Сколько могучих королей сделал нищими!

Когда же наконец устанет он так воевать?

(Пора бы ему в Ахен на покой).

Ганелон ответил: «Нет, Карл не таков.

Все, кто видели его и знают,

Подтвердят вам, что император – истинный барон[35].

Кто его видел, уже не сможет найти и восхвалить

В ком-нибудь другом такую честь и доброту.

Кто сумел бы достойно о них поведать?

Господь озарил его такою доблестью!

Лучше умереть, чем покинуть его двор».

XLV

Язычник сказал: «Дивлюсь я, право,

Карлу Великому, такому старому и седому.

Пожалуй, ему лет более двухсот.

По скольким землям мыкал он свое тело!

Столько принял ударов копья и дротиков!

Столько могучих королей сделал нищими!

Когда же, наконец, устанет он так воевать?»

«Этого не станется, – сказал Ганелон, —

пока жив его племянник:

Под покровом неба нет такого вассала.

Его спутник Оливьер также полон отваги,

Двенадцать пэров, столь излюбленных Карлом,

Составляют авангард во главе двадцати тысяч

франков.

Спокоен Карл и не боится никого из живых».

XLVI

«Дивлюсь я, право, – сказал язычник, —

Карл так стар уже и сед.

Ему, пожалуй, лет более двухсот.

Он завоевал столько земель!

Вынес столько ударов острого комья!

Он победил в бою и умертвил столько королей!

Когда же, наконец, устанет он так воевать?»

«Этого не станется, – сказал Ганелон, —

пока жив Роланд.

Отсюда до востока нет другого такого вассала;

Полон доблестей и Оливьер, его товарищ;

Двенадцать пэров, столь излюбленных Карлом,

Составляют авангард во главе двадцати тысяч

франков.

Спокоен Карл и не боится никого из живых».

XLVII

«Сир Ганелон, – сказал король Марсилий, —

У меня такой народ, что прекраснее его не видеть вам.

Я могу собрать четыреста тысяч рыцарей[36],

Чтобы вести войну с Карлом и его французами».

Ответил Ганелон: «Но на этот раз

Вы сгубите лишь множество язычников.

Оставьте эту безумную мысль и руководствуйтесь

мудростью:

Пошлите импѳратору столько денег,

Чтобы все французы были поражены этим.

Ценою двадцати заложников, которых вы ему

пришлете,

Карл возвратится в милую Францию,

Оставив позади себя арьергард.

Вероятно, в нем будут и племянник его, Роланд,

И Оливьер, человек храбрый и учтивый.

Оба графа погибнут, если вы доверитесь мне;

Великая гордыня Карла тем сокрушится,

И у него не станет охоты с вами воевать».

XLVIII

«Сир Ганелон, – сказал король Марсилий, —

Как же взаправду мне убить Роланда?»

Ганелон отвечает: «Сумею вам сказать:

Король будет находиться в лучших ущельях Сизры[37],

А за ним сейчас же последует арьергард.

Там будет его племянник, могучий граф Роланд,

И Оливьер, которому он так доверяет;

Двадцать тысяч французов будут их дружиной.

Вы же, синьор, соберите вашу великую армию,

Устремите на них сто тысяч ваших язычников,

Они и заведут с ними первый бой;

Французское племя будет тут уязвлено и поблекнет;

Не поручусь, чтоб не разгромили и ваших.

Но дайте им и вторую битву:

Роланду не ускользнуть из той или другой.

Вы совершите богатырский подвиг,

И не будет уже вам войны во всю жизнь».

XLIX

«Если кто-нибудь сможет убить там Роланда —

Карл в нем утратит свою правую руку.

Конец чудесным полкам!

Карлу не собрать уже таких сил,

Он не украсит своего чела золотой короной,

Великая страна пребудет в покое».

Марсилий, выслушав Ганелона, поцеловал его в шею,

Затем начал открывать свои сокровища.

L

И сказал Марсилий: «К чему переговоры?

Неладен совет, если нет доверия:

Поклянитесь мне тотчас в смерти Роланда

И что я найду его в арьергарде.

А я за то поклянусь вам своей верой,

Что с ним сражусь, если встречу».

И Ганелон ответствовал: «Пусть будет по-вашему!»

На святынях меча Мюрглейса[38]

Он клянется изменить. Свершилось вероломство.

LI

Кресло слоновой кости стояло там,

Под оливковым деревом, на белом щите.

Марсилий приказал принести туда книгу:

В ней написан закон Магомета и Тервагана[39].

Испанский сарацин клянется над нею:

Если в арьергарде будет Отряд Роланда,

Он нападет на него со всей своей ратью.

Если возможно, тот будет убит.

Двенадцати пэрам тоже произнесен смертный

приговор.

Ганелон отвечает: «Да сбудется наш договор!»

LII

Вот подходит язычник Вальдабрун —

Он был восприемником короля Марсилия[40].

Ясный, смеясь, он сказал Ганелону:

«Возьмите мой меч – лучшего нет ни у кого.

Рукоять стоит более тысячи мангонов[41].

Даю его вам, сир, по дружбе.

Помогите только нам управиться с бароном

Роландом

И сделайте так, чтобы нам найти его в арьергарде».

«Будет исполнено! – ответил граф Ганелон. —

Ручаюсь, что мы с ним справимся,

И обещаю, что мы его убьем».

Затем они облобызались в щеку и подбородок.

LIII

Потом подходит язычник Климборин,

Ясный, смеясь, говорит Ганелону:

«Возьмите мой шлем: не бывало лучшего.

Драгоценный карбункул блестит там над

наносницей[42].

Помогите только нам против маркиза Роланда —

Каким бы средством его обеcчестить».

«Будет исполнено», – граф Ганелон отвечает.

Затем они облобызались в щеку и в уста.

LIV

И вот выходит королева Брамимунда[43].

«Я весьма вас люблю, сир, – сказала она графу, —

Ибо мой повелитель и весь его народ весьма вас

чтут.

Вашей жене пошлю я пару запястий;

Они из золота, аметистов и рубинов

И стоят дороже всех сокровищ Рима.

Ваш император не имел таких.

Каждый день вы будете получать от меня новые

дары».

Ганелон отвечает: «Мы к вашим услугам».

Он берет их, прячет к себе в обувь.

LV

Король призывает Мильдуита, своего

казнохранителя:

«Приготовлено ли Карлово достоянье?»

Тот отвечает: «Да, государь, готово.

Семьсот верблюдов, навьюченных золотом

и серебром,

Да двадцать заложников из числа знатнейших

под небом».

Король приблизился к Ганелону,

Нежно прижал его в своих объятиях,

Потом сказал ему: «Я должен вас очень ценить.

Дня не пройдет, чтобы я вас не одаривал из моего

достояния,

Если вы поможете мне против бойца Роланда».

Ганелон отвечает: «Лишь бы мне не опоздать!»

LVI

Марсилий взял Ганелона за плечо

И сказал ему: «Ты очень храбр и разумен;

Ради веры твоей, что у вас считается лучшей,

Не вздумай изменить своих намерений.

Я дам тебе множество сокровищ —

Десять мулов, нагруженных тончайшим арабским

золотом, —

И года не пройдет без того же.

Возьми ключи этого обширного города,

Великие дары вручи Карлу.

От имени моего ему представь двадцать

заложников;

Затем назначьте Роланда в арьергард.

Если я найду его в проходах и ущельях,

Я завяжу с ним смертный бой».

Ганелон отвечал: «Я того мнения – как бы

не опоздать!»

Потом он сел на коня и отправился в путь…

LVII

Император приближается к своей области:

Вот он прибыл уже в город Вальтиерру;

Граф Роланд ее некогда взял и разрушил,

И с того дня сто лет она была пустынна.

От Ганелона ждет король известий

И дани от Испании, великой земли.

Однажды на заре, едва забрезжил день,

Граф Ганелон явился в стан.

LVIII

Прекрасен день, и солнце ясно.

Император встал рано утром.

Обедню и утреню прослушал король[44].

На зеленой траве расположился, перед своим

шатром.

Тут были Роланд и барон Оливьер,

Герцог Нэмон и многие другие.

Сюда явился и Ганелон, изменник, предатель,

И весьма коварно повел такую речь:

«Спаси вас Господи, – сказал он королю. —

Вот ключи Сарагоссы приношу я вам,

Великие сокровища привез я для вас

И двадцать заложников: прикажите их стеречь

получше.

Доблестный король Марсилий вас просит еще

Не пенять, что я не привел Калифа:

Я видел своими глазами, что триста тысяч

вооруженных воинов

В кольчугах и стальных шлемах[45],

Имея при бедре мечи с золотой с чернью

рукояткой,

С ним вместе отправились в море:

Они удалились из-за христианской веры,

Не желая ее принять и блюсти.

Но не успели они отплыть и четырех лье,

Как их застигла буря с ветром.

Все они потонули, и их больше не видать.

Будь Калиф в живых, я бы его привел к вам.

Что до короля язычников, государь, то поверьте,

До истечения еще этого месяца

Он последует за вами во Францию

И примет там вашу веру.

Он, сложив руки, станет вашим вассалом

И получит Испанию из ваших рук».

Король сказал: «Слава Богу за это!

Вы хорошо действовали и будете отлично

награждены».

И раздались тогда в стане звуки тысячи рогов:

Франки сняли лагерь, навьючили лошадей

И все отправились в путь к милой Франции…

Арьергард. Роланд, обреченный на смерть

LIХ

Карл Великий опустошил Испанию,

Разрушил замки, разорил города.

И сказал король, что войне конец.

В милую Францию едет верхом император.

День на исходе, клонится вечер.

Граф Роланд водрузил свое знамя

На вершине холма, прямо к небу.

По всей стране франки стали сбираться в путь…

По обширным долинам скачут язычники

В кольчугах и двойной броне,

В надетых шлемах и с мечами при бедре,

На шеях щиты и копья наготове.

На вершинах гор, в лесу сделали привал:

Четыреста тысяч воинов ждут рассвета.

Боже, какое горе, что французы не знают о том!

LX

День на исходе, сгустилась ночь.

Карл, могучий император, уснул.

И снится ему, что он в обширном ущелье Сизры,

В руках его ясеневое копье;

Граф Ганелон хватает его,

Рвет из рук и потрясает им так,

Что осколки его взлетают к небу…

Карл спит – пусть не пробуждается.

LXI

Вслед за этим другое виденье[46]:

Будто он во Франции, в своем Ахенском замке.

Медведь так яростно впился в его правую руку,

Что прокусил ему тело до кости.

Потом от Арден идет к нему леопард

И так же злобно нападает на него.

Но из зала выбежала гончая

И подбегает к Карлу прыжками и галопом.

Она рвет медведя за правое ухо,

Злобно бьется с леопардом.

О великой битве говорят французы;

Но они не знают, кто будет победителем.

Карл спит – не просыпается.

LXII

Ночь на исходе, зачинается ясный рассвет.

Император гордо едет верхом,

Тысячи рогов звучат по всему войску.

«Синьоры бароны, – говорит император

Карл, —

Видите ущелья и узкие проходы?

Кого назначить мне в арьергад? Решайте».

Ганелон отвечает: «Роланда, пасынка моего:

Нет у вас другого столь великого барона.

Это будет спасением для нашего войска».

Карл услыхал, гневно взглянул на него

И сказал ему: «Вы – истый дьявол.

К вам в сердце вселилась смертельная ненависть.

А кто же будет предо мною в авангарде?»

Ганелон отвечает: «Ожье Датчанин:

Никто из баронов не управится лучше».

LXIII

Граф Роланд, услыхав, что назначили его,

Повел речь, как истый рыцарь:

«Сир вотчим, я должен вас очень ценить —

Вы назначили меня в арьергард.

Не будет оттого ущерба Карлу, королю, правителю

Франции.

Ничто из доверенного мне: ни упряжная лошадь,

ни боевой конь,

Ни мул, ни лошак верховой,

Не пропадут ни жеребчик, ни вьючная лошадь,

Без обмена на удары меча».

Ганелон отвечает: «Верно сказано, это я знаю».

LXIV

Услыхал Роланд, что пойдет в арьергард,

С гневом молвил он своему вотчиму:

«Ах, презренный, злой ты человек и смрадного

роду!

Ты полагал, что я так же оброню перчатку,

Как ты уронил жезл перед Карлом!»

LXV

Граф Роланд обращается тогда к Карлу:

«Дайте мне лук, что у вас в руке.

Пока он у меня, не упрекнут Роланда,

Что выпал он из рук моих, как сделал Ганелон

С вашей правой перчаткой, принимая жезл».

Стоит император, голову склонил:

Он треплет бороду, кусает усы,

Не может удержаться от слез.

LXVI

После того явился Нэмон.

У него белая борода и седые волосы;

Нет при дворе лучшего вассала.

И сказал он королю: «Вы слышали его.

Граф Роланд весьма разгневан:

Он яростен, он ужасен.

Ему поручали арьергард —

Не найдется барона ему взамен.

Дайте ему лук, натянутый вами,

И приищите добрую помощь».

Король подал ему лук, а Роланд его принял.

LXVII

Император обращается к Роланду:

«Любезный племянник, вы, наверно, знаете,

Что я хочу дать вам половину своего войска.

Держите их при себе – в том ваше спасение».

И сказал ему граф: «Нет, так не поступлю.

Да посрамит меня Господь, если я обесславлюсь!

Я удержу двадцать тысяч отважных французов.

А вы переходите ущелья смело;

Пока я жив, не бойтесь никого».

LXVIII

Граф Роланд взошел на вершину горы,

Надел свой панцирь, невиданно прекрасный,

Привязал свой шлем, достойный барона,

Опоясался Дюрандалем с золотой рукояткой

И возложил на шею щит, расписанный цветами.

Из коней он избрал Вейллантифа.

Держит он копье с белым значком,

Золотая бахрома его ниспадает до рукояти

меча.

Видно будет, кто любит Роланда, кто – нет.

Французы воскликнули: «Мы за вами!»

LXIX

Граф Роланд садится на коня:

К нему подъезжает Оливьер, его товарищ;

Явился Жерен и храбрый граф Жерье,

Явился Отон, и явился Беранжье,

Явились Самсон и гордый Ансеис,

Ив и Иворий, что так любы королю.

Сюда ж явился Жирар де Руссильон[47] – старик.

Явился туда гасконец Анжелье.

Сказал архиепископ: «И я пойду за моим вождем».

«И я с вами, – сказал граф Гвальтьер. —

Я предан Роланду и не должен покидать его».

Они избрали себе двадцать тысяч рыцарей.

LXX

Граф Роланд зовет Гвальтьера де л’Ом:

«Возьмите тысячу франков из Франции, нашей

земли;

Займите ущелья и высоты,

Чтобы император не утратил никого из своих».

Гвальтьер отвечает: «Для вас я обязан исполнить».

С тысячею франков из Франции, родной земли,

Гвальтьер обходит проходы и высоты.

Никто не спустится оттуда ради злых известий,

Пока семьсот мечей не будут вынуты из ножен.

Король Альмарис из Бельфернского царства

В жестокий бой вступил с ним в тот же день.

LXXI

Карл вступил в Ронсельвальскую долину;

Во главе авангарда – герцог Ожье, барон.

Стало быть, с этой стороны нет опасности.

Роланд остается, охраняя других,

И с ним Оливьер и все двенадцать пэров

С двадцатью тысячами франкских бакалавров

из Франции.

Их ждет сраженье – да поможет же им Бог!

Ганелон это знает, изменник, предатель.

Но ему дали золота, чтобы он молчал.

LXXII

Высоки горы и долины мрачны;

Скалы черны, ущелья жутки.

Сегодня перешли их французы с великим трудом:

За пятнадцать лье слышен был шум их движения.

Но когда свернули они к великой земле

И увидали Гасконию, страну их господина,

Им вспомнились их лены и владения,

Девы и милые жены:

Всякий из них плакал от умиления.

Более же всех печалился Карл:

Он оставил племянника в ущельях Испании.

Скорбь охватила его – не может он слез удержать.

LXXIII

Двенадцать пэров остались в Испании.

Двадцать тысяч франков имеется в их дружине;

Они не боятся, смерть им не страшна.

Император же возвращается во Францию.

Он плачет и рвет свою белую бороду,

Скрывает лик свой под плащом.

Рядом с ним едет герцог Нэмон.

И говорит он королю: «Что удручает вас?»

Карл отвечает: «Спрашиваешь напрасно.

У меня такое великое горе, что не могу не плакать:

Ганелон погубит Францию.

Сегодня ночью, в ангельском откровении, я видел,

Будто он сломал мое копье в руках,

Он же поставил моего племянника в арьергарде,

И я должен был покинуть его в чужом краю!

Боже! Если я утрачу его, не найти мне замены!»

LXXIV

Карл Великий не может удержаться от слез:

Сто тысяч франков питают к нему великую жалость

И какую-то странную боязнь за Роланда.

Ганелон, изменник, предал его;

Он получил от короля неверных богатые дары:

Золото и серебро, шелковые ткани и одежды,

Лошадей и мулов, верблюдов и львов.

Марсилий скликает из Испании баронов,

Графов, виконтов, герцогов и альманзоров,

Эмиров и сыновьей своих графов.

В три дня собрал он их четыреста тысяч;

Во всей Сарагоссе зазвучали его барабаны.

На самой высокой башне воздвигли Магомета;

Всякий язычник молится ему и чтит его.

Потом они, разъяренные, помчались верхом

По всей стране, по долам и по горам;

Завидели они знамена воинов Франции.

То – арьергард двенадцати дружинников[48],

Не преминут они дать им сраженье.

LXXV

Племянник Марсилия едет впереди

На муле, подгоняя его палкой.

Молвит он дяде своему, смеясь:

«О славный государь, я послужил вам много.

Вынес много труда и горя,

Много было у меня битв и побед!

Дайте же мне право сразить Роланда.

Я пронжу его острым моим копьем:

Если Магомет мне поможет,

Я избавлю от него всю Испанию,

От ущелий Аспрских и до Дурестана[49].

Карл будет обессилен, французы сдадутся,

И не будет более войны всю вашу жизнь».

Король Марсилий подал ему тогда перчатку.

LXXVI

Племянник Марсилия держит перчатку в руке

И горделиво обращается к дяде:

«О славный государь, вы дали мне великий дар.

Изберите же мне одиннадцать из ваших баронов,

И я отправлюсь сражаться с двенадцатью

дружинниками».

Первым откликнулся ему Фальзарон,

Брат короля Марсилия:

«Любезный племянник, мы пойдем с вами оба,

Вместе мы и начнем сраженье.

Арьергарду великой Карловой армии

Суждено, что мы его перебьем».

LXXVII

С другой стороны – король Корсаблис,

Он из Берберии, коварный и злобный,

Однако говорил, как добрый вассал:

«За все Божье злато не хотел бы стать трусом.

«Если встречу Роланда, не премину напасть.

Я буду третьим спутником, выбирайте четвертого».

Но вот бежит Мальпримий Бригальский,

Он мчится бегом быстрее коня

И перед Марсилием громко восклицает:

«Я поведу мой отряд в Ронсеваль,

И если найду там Роланда, убью его».

LXXVIII

Там есть эмир Балагуэрский —

Станом прекрасен, горд и ясен лицом.

Вскочив на коня,

Он красуется своим вооружением.

Из вассалов он всех знаменитее,

Будь он христианин, то был бы истый барон.

Он перед Марсилием восклицает:

«Я поведу мою рать в Ронсеваль,

Если встречу Роланда, смерть его постигнет.

И Оливьера, и всех двенадцать пэров.

Французы погибнут в скорби и унижении.

Карл Великий стар и не опасен:

Он откажется от всякой войны с нами

И оставит нам Испанию свободной».

Король Марсилий благодарит его весьма.

LXXIX

Там есть альманзор из Мавритании,

В Испанской земле нет коварней его.

Он похваляется перед Марсилием:

«В Ронсеваль поведу я мою дружину —

Двадцать тысяч человек с копьями и щитами.

Если найду Роланда, ручаюсь в его смерти:

Французы погибнут в скорби и унижении,

И дня не пройдет, чтобы Карл не оплакивал их».

LXXX

С другой стороны – Тургис из Тортозы;

Это граф, и город этот принадлежит ему.

Желанье его – вредить христианам.

Вместе с другими он выступает перед

Марсилием

И говорит королю: «Не смущайтесь!

Магомет получше святого Петра в Риме.

Если вы его чтите, поле чести за нами.

Пойду в Ронсеваль догонять Роланда:

Никто не спасет его от смерти.

Вот мой меч – и добрый, и длинный,

Скрещу я его с Дюрандалем[50].

Узнаете, кто одолеет.

Если французы начнут бой – там и полягут.

Старому Карлу достанутся горе и стыд,

Никогда уже на земле ему не носить короны».

LXXXI

С другой стороны – Эскремис из Вальтиерры.

Он – сарацин и господин этой земли.

Перед Марсилием он восклицает в толпе:

«В Ронсеваль иду посбить спеси!

Если встречу Роланда, не сносить ему головы,

И Оливьеру, что привел с собою остальных.

Всем двенадцати пэрам суждена великая гибель.

Французы перемрут, Франция опустеет.

Не будет у Карла добрых вассалов».

LXXXII

С другой стороны – язычник Эсторган,

С ним Эстрамарин, его спутник, —

Люди продажные, коварные изменники.

И сказал Марсилий: «Синьоры, подойдите.

Вы отправитесь в Ронсевальское ущелье

И поможете провести туда моих людей».

И отвечают они: «Государь, мы в вашем

распоряжении;

Мы нападем на Оливьера и Роланда,

Двенадцать пэров не спасутся от смерти.

Ибо мечи наши добры и остры,

Мы скоро окрасим их теплой кровью.

Французы погибнут, Карл будет скорбеть,

Великую землю мы принесем вам в дар.

Пожалуйте, государь, вы увидите это, наверно.

А императора мы предадим на вашу волю».

LXXXIII

Вот прибегает Маргарис из Севильи,

Что владеет землею до самого моря.

За красоту с ним дамы дружны:

Женщина, видя его, всегда просветлеет;

Хочет иль нет, улыбку сдержать не может.

Нет подобного ему рыцаря среди язычников.

Он вошел в толпу – всех покрыл его голос —

Говорит королю: «Не смущайтесь.

Я пойду в Ронсеваль и убью Роланда,

Да и Оливьер не вернется оттуда живой.

Двенадцать пэров остались там себе же на муку.

Взгляните на этот меч в золотой оправе,

Что достался мне от эмира Прима.

Клянусь, скоро он будет весь обагрен кровью.

Французы погибнут, и Франция будет посрамлена.

Старого седобородого Карла

Горе и гнев будут безграничны.

Ранее года мы завладеем Францией

И будем ночевать в Сен-Дени[51]».

Король язычников низко поклонился.

LXXXIV

С другой стороны – Шернублий из Черного Дола[52].

Волосы у него до самой земли.

Шутя, он поднимает такую большую тяжесть,

Какой не свезти четырем вьючным мулам.

В его стране, откуда он приехал,

Солнце не светит и хлеб не растет.

Там не падает дождя и роса не касается почвы.

Нет камня, который не был бы черен;

Многие уверяют, что там обиталище бесов.

И сказал Шернублий: «Я опоясался добрым мечом,

В Ронсевале окрашу его багрянцем.

Если встречу на пути своем храброго Роланда,

Я нападу на него, или не верьте мне более.

Мечом своим я одолею Дюрандаль.

Французы умрут, и Франция погибнет».

При этих словах сбираются двенадцать пэров

(Марсилия);

Они уводят с собою сто тысяч сарацин,

Которые спешат и стремятся в битву.

Они вооружаются под ельником.

LXXXV

Язычники облекаются в сарацинские кольчуги,

Большею частью подбитые тройною тканью.

Надевают отличные сарагосские шлемы

И опоясываются мечами венской стали.

Их щиты красивы, а копья у них из Валенции,

Значки у них белые, синие и красные[53].

Они оставляют тут своих мулов и вьючных лошадей,

Садятся на боевых коней и выступают тесными

рядами.

День был ясный и чудное солнце.

Все оружие сверкало-блистало.

Зазвучали тысячи рогов для вящей красы.

Шум был великий, и услыхали его французы.

Говорит Оливьер: «Товарищ, как видно,

Нам не миновать битвы с сарацинами».

Роланд отвечает: «Да пошлет ее нам Бог!

Наш долг постоять здесь за нашего короля,

Ибо за своего господина должно вытерпеть всякую

муку

И снести великий жар и великую стужу,

Если нужно – утратить и волосы, и кожу.

Долг каждого из нас – наносить покрепче удары,

Чтобы про нас не сложили недоброй песни!

Виновны язычники, христиане – правы.

Дурного примера от меня не будет!»

Часть вторая. Смерть Роланда

Приготовления к великой битве

LXXXVI

Оливьер всходит на холм.

Глядит направо, на долину, поросшую травой,

И видит, что подходит полчище неверных.

Он зовет Роланда, своего товарища:

«Что за шум доносится ко мне от Испании!

Сколько белых панцирей, сколько сверкающих

шлемов!

Много ярости будет нашим французам.

То Ганелон совершил предательство;

Из-за него нас назначил император».

«Молчи, Оливьер, – ответил граф Роланд. —

Это мой вотчим – ни слова о нем больше».

LXXXVII

Оливьер взошел на высокий холм:

Отсюда он видит хорошо испанское царство

И великое сборище сарацин.

Блистают шлемы, покрытые золотом и каменьями,

А сколько щитов, узорочных панцирей,

И пик, и накрепленных значков.

Не может он счесть всех отрядов:

Cтолько их, что он и счет потерял!

Он весьма смутился сердцем, —

Как мог, спустился с холма,

Пришел к французам, все им поведал.

LXXXVIII

Сказал Оливьер: «Я видел столько язычников,

Как никто никогда не видел на земле.

Перед нами их, право, тысяч сто; со щитами,

С надетыми шлемами, белыми панцирями,

Прямыми пиками, блестящими черными копьями.

Ждите битвы, какой никогда не бывало.

Синьоры французы, да пошлет вам Господь свою

силу.

Держитесь крепко, чтобы вас не одолели».

И сказали французы: «Да будет проклят, кто

побежит.

Ни один не дрогнет перед смертью!»

Гордость Роланда

LXXXIX

Сказал Оливьер: «Язычников великая сила,

А нас, французов, кажется, очень мало.

Друг Роланд, затрубите в свой рог:

Карл услышит и возвратится с войском».

Отвечает Роланд: «Я поступил бы безумно

И утратил бы мою славу в милой Франции!

Я ведь стану наносить жестокие удары Дюрандалем:

Клинок его будет окровавлен до золотой рукояти.

Наши французы сделают натиск на них!

Язычники-предатели на горе пришли в ущелье:

Клянусь, все они осуждены на смерть».

XC

«Друг Роланд, в олифант[54] затрубите:

Карл услышит и вернется с войском.

Король с баронами нам помогут».

Роланд отвечает: «Боже сохрани,

Чтобы родных моих из-за меня порицали,

Чтобы милая Франция была посрамлена!

Но я стану вдоволь разить Дюрандалем,

Добрым моим мечом, что висит у меня при бедре,

Вы увидите клинок его окровавленным.

Язычники-предатели собрались сюда на горе:

Клянусь, все они осуждены на смерть!»

ХСI

«Друг Роланд, в олифант затрубите!

Услышит Карл, идущий ущельем,

И Французы, клянусь, вернутся».

«Боже сохрани, – отвечал Роланд, —

Чтобы живой человек когда-либо сказал,

Что из-за язычников я трубил!

Уж за это родным моим не будет укора.

Когда буду я в пылу битвы

И нанесу и тысячу, и семьсот ударов —

Клинок Дюрандаля увидите окровавленным.

Французы, добрые воины, молодецки ударят —

И испанцам[55] не уйти от смерти».

ХСII

Сказал Оливьер: «Не знаю, в чем тут позор.

Я видел сарацин Испании;

Ими покрыты долины и горы,

И степи, и все равнины.

Сильны полчища чужеземцев,

Невелика здесь наша дружина!»

Роланд отвечает: «Тем больше мой пыл.

Не приведи Господи и его пресвятые ангелы,

Чтобы Франция из-за меня утратила честь!

Лучше смерть, чем посрамление.

За лихие удары император нас любит».

XCIII

Роланд бесстрашен, а Оливьер разумен;

Дивно доблестны оба они.

К тому же они на коне и при оружии,

Из страха смерти не уйдут от битвы.

Графы добры, и слова их возвышенны.

Коварные язычники бешено мчатся.

Говорит Оливьер: «Роланд, взгляните —

Вот они тут как тут, а Карл от нас далеко.

Вы не изволили затрубить в олифант:

Будь здесь король, нам не стало бы лиха.

Но те, что там, не должны получить в том упрека;

Взгляните ж вверх, к ущельям Аспры:

Вы видите там достойный жалости арьергард.

Кто в его составе – уж не побывает в другом.

Отвечает Роланд: «Не изощряйте.

Да будет проклят, у кого в груди трусливое

сердце!

Мы твердо будем стоять на месте!

Мы станем и бить и разить!»

ХСIV

Когда Роланд увидел, что будет бой,

Он стал грознее льва иль леопарда.

Он взывает к французам, к Оливьеру:

«Друг и товарищ, не говори таких речей;

Император, оставивший нам французов,

Отделил вот эти двадцать тысяч.

Меж них нет ни одного труса.

За своего господина должно перенести всякие

муки:

Претерпеть и сильный холод, и великий зной,

Пожертвовать и кровью, и телом.

Рази ты копьем, а я – Дюрандалем,

Добрым мечом, что подарил мне король.

И если я погибну, кто завладеет им, скажет:

«Это был меч благородного вассала!»

ХСV

С другой стороны – архиепископ Турпин;

Он пришпорил коня и поднялся на холм.

Обратился к французам, сказал им речь:

«Синьоры бароны, Карл оставил нас здесь,

За нашего короля мы должны умереть,

Помогите поддержать христианство.

Несомненно, нас ожидает битва,

Ибо вот, перед вашими глазами сарацины.

Исповедайтесь в ваших грехах и помолитесь

о милости Богу.

Для спасения душ я дам вам разрешение.

Если умрете, станете святыми мучениками:

В великом раю вам уготованы места».

Французы спешились, склонились на колени,

И архиепископ именем Божиим

благословляет их:

Во искупление велит ударить на неверных.

ХСVI

Французы воспрянули, встают на ноги:

Они разрешены, свободны от грехов.

И архиепископ во имя Господне их перекрестил:

Потом они вскочили на борзых коней.

Вооружены они по-рыцарски

И совсем готовы к битве.

Граф Роланд зовет Оливьера:

«Товарищ, вы верно сказали.

Что предал нас граф Ганелон;

Он взял за это золото, и имущество, и деньги.

Император должен был отомстить за нас.

Король Марсилий о нас сторговался,

Но мы расплатимся с ним мечами».

ХСVII

Роланд въезжает в ущелья Испании

На Вейллантифе, добром борзом коне.

На нем блестящее вооруженье.

И в руке барона копье,

Острием обращенное к небу,

А при копье прикреплен белый значок.

Золотые кисти его ниспадают до рук.

Телом он статен, лицо – светлое, веселое.

За ним следует его товарищ[56],

А французы называют его своим оплотом.

На сарацин он взглянул надменно,

И любовно-приветно – на французов.

Потом он сказал ласковое слово:

«Синьоры бароны, ступайте сдержанным шагом;

Эти язычники обретут здесь великие муки:

Еще получим добрую и славную добычу,

Какой доселе не ведал и отважнейший из королей

Франции».

При этих словах войска встретились.

ХСVIII

Сказал Оливьер: «Ни к чему теперь говорить;

Вы не изволили затрубить в олифант —

Ничего вам не будет от Карла;

Конечно, он невинен: ибо ни слова не знал о том.

Да и тех, что там, нечем упрекнуть.

Теперь скачите как можно быстрее,

Синьоры бароны, и держите поле за собой!

Заклинаю вас Богом, думайте только о том,

Как бы наносить и отражать удары.

Да не забывайте знамени Карла».

При этом слове французы вскричали разом:

«Монжуа![57]»

Кто слышал тот клич их,

Тот понял, что такое отвага.

Затем они поскакали; Боже, с каким

воодушевлением!

Чтобы ускорить бег, дали шпоры коням

И стали разить – что было делать иное?

Но сарацины не оробели,

И вот франки и язычники сошлись в бою.

Битва

ХСIХ

Племянник Марсилия (имя его Аэльрот)

Скачет первым впереди войска

У него прекрасное оружие, сильный и борзый

конь.

Нашим французам бранное молвит слово:

«Коварные французы, сегодня вы померитесь

с нами.

Ваш защитник предал вас,

Безумец король покинул вас в ущельях:

Милая Франция свою утратит славу,

А Карл Великий – свою правую руку.

«Наконец-то Испания обретет покой!»

Когда Роланд услыхал это, Боже, как он возмутился!

Пришпорив коня золотыми шпорами,

Граф разит (язычника) со всей силы.

Он разрубает его щит, рассекает кольчугу,

Пронзает тело его своим длинным мечом,

Распарывает грудь, раздробляет кости,

Отделяет крестец спины

И своим копьем исторгает душу из тела.

Удар был лих, пошатнулось тело,

С размаху он сбросил его мертвым с коня,

Шея язычника была рассечена надвое.

А тот не преминул еще ему сказать:

«Прочь, негодный! Карл не безумец вовсе,

А предательства всегда не любил.

Оставив нас в ущельях, он поступил отважно,

И Франция сегодня не утратит своей славы.

Бейте их, франки! За нами первый удар,

За нами право – хищники виновны».

С

Там есть герцог по имени Фальзарон;

Он брат короля Марсилия.

Он владеет землею Дафана и Авирона,

Под небом нет человека наглей и коварней.

Меж глаз у него – громадный лоб,

Мерою с добрых полпяди.

При виде своего убитого племянника он вне себя

от горя

Выходит из толпы, бросается вперед

И испускает обычный клич неверных

В бешенстве на французов:

«Сегодня милая Франция утратит свою честь!»

Оливьер услыхал его и воспылал великим гневом:

Золотыми шпорами он язвит коня

И разит, как истый барон.

Он расшибает его щит и рассекает панцирь,

Вонзает в тело его древко значка

И с размаху выбивает его мертвым из седла.

Смотрит на землю и, видя распростертого

хищника,

Гордо молвит слова:

«О ваших угрозах, злодей, я не забочусь.

Бейте их, франки, мы победим отлично!

Монжуа! – крикнул он. – Это Карлово знамя».

СI

Там есть король по имени Корсаблис;

Он из Барбарии, далекой страны.

Вот он взывает к остальным сарацинам:

«Мы легко можем выдержать битву,

Ибо французов так мало!

Те, что пред нами, совсем ничтожны:

Карлу тут ничем не помочь,

Так что сегодня им не миновать смерти».

Услыхал его архиепископ Турпин —

Под небом нет столь ненавистного ему человека.

Пришпорив своего коня золотыми шпорами,

Он нанес (Корсаблису) жестокий удар.

Щит разнесен в куски, панцирь изорван;

Он вонзил ему копье в середину тела.

Удар так силен, что тот пошатнулся;

С размаху он свалил его мертвым на дорогу.

Смотрит на землю – видит хищника

распростертым.

Не дав промолвить тому, он сказал:

«Подлый язычник, вы солгали!

Карл, мой повелитель, – всегдашний наш оплот,

Французы же наши неспособны бежать.

Ваших товарищей мы здесь заставим остаться,

А вы претерпите еще новую смерть[58].

Бейте, французы, и не забывайте своего долга!

Слава Богу, за нами первый удар!

Монжуа!» – крикнул он, чтобы удержать за собою

поле.

СII

А Жерен ударил на Мальпримия Бригальского —

Добрый щит не послужил тому нимало;

Хрустальное навершье разбито[59],

И половина его свалилась на землю.

Панцирь его он пробил до самого тела

И пронзил его насквозь своим добрым копьем.

От одного удара язычник свалился наземь;

Сатана забрал его душу.

СIII

А товарищ его, Жерье, поразил Амирафля;

Он разбивает его щит и рассекает панцирь,

Пронзает сердце добрым своим копьем;

Ударил так, что тот пробит насквозь

И мертвым свален на землю, с размаху.

Молвил Оливьер: «Прекрасна наша битва!»

CIV

Герцог Самсон устремляется на Альмасура;

Он разбивает ему щит, золотой, в жемчугах.

Добрый панцирь ему не защита —

Пронзает его сердце, печень и легкое

И мертвым кидает – кто пожалеет, кто нет.

Сказал архиепископ: «Вот это баронский удар!»

CV

Ансеис пустил своего коня

И устремился на Тургиса-из-Тортозы.

Под золотым навершьем он разбивает ему щит,

Разрывает подкладку двойного панциря,

Вонзает в тело доброе копье —

И ударил так, что пронзает ею насквозь,

С размаху валит мертвым наземь.

И сказал Роланд: «Вот молодецкий удар!»

CVI

И Анжелье, гасконец бордоский,

Пришпорил коня, опустил повода

И ударил на Эскремиса из Вальтиерры,

Раздробил ему щит на шее,

Прорвал кольчугу панциря,

Поразил в грудь между плеч

И с размаху мертвым выбил из седла.

Затем промолвил: «Всем вам погибель!»

СVII

И огонь поразил язычника Эсторгана

В переднюю обшивку щита

И снес с него цвета – алый и белый;

Разнес его в клочья

И в тело вогнал свое доброе острое копье,

Мертвым свалив с ускакавшего коня.

И он молвил: «Вам не будет защиты».

CVIII

И Беранжье поразил Эстрамариса:

Расшиб его щит и панцирь разорвал,

Пронзил его тело своим могучим копьем

И свалил мертвым посреди тысячи сарацин.

Из двенадцати пэров (язычников) десять уже

убиты;

Двое лишь остались в живых:

Шернублий и граф Маргарис.

СIХ

Маргарис – очень храбрый рыцарь,

И красив, и силен, и легок, и быстр;

Он пришпорил коня и ударил на Оливьера.

Под навершьем из чистого золота он разбил его щит

И копьем нацелился в бок.

Бог спас (Оливьера) – удар его не коснулся:

Копье, скользнув, ничего не задело.

Тот проскакал беспрепятственно дальше.

Затрубил в рог, чтобы собрать своих.

СХ

Битва чудовищная, общая свалка:

Граф Роланд не боится опасности,

Он разит копьем, пока цело древко;

От пятнадцати ударов расшиблось оно и разбилось —

Он обнажает Дюрандаль, свой добрый меч,

Шпорит коня и устремляется на Шернублия —

Крушит его шлем, блиставший каменьями,

Рассекает надвое тулью и волоса;

И рассекает глаза и лицо,

Белый панцирь из тонких чешуек

И все тело до самого низу,

До седла с золотым узором.

Меч врезался в тело коня,

Рассек как попало хребет —

И на густую траву свалил мертвыми обоих.

После сказал: «Презренный, некстати пожаловал ты.

Магомет не придет уж к тебе на помощь —

Не такому хищнику одержать победу!»

CXI

По полю битвы мчится граф Роланд,

Держит он Дюрандаль, что ловко сечет и рубит, —

Чрез то сарацинам великий урон.

Кто бы видел, как он бросал одного мертвеца

на другого,

И чистая кровь струилась по земле.

Весь он красен от крови, и панцирь его, и руки,

Плечи и шея его доброго коня.

И Оливьер не отстает в нанесении ударов.

Двенадцать пэров также нельзя упрекнуть,

И французы разят и дерутся.

Неверные гибнут или обмирают от страха.

Сказал архиепископ: «Молодцы наши бароны!

Монжуа! – крикнул он. – То – знамя Карла!»

СХII

И Оливьер мчится по полю битвы;

Древко его копья разбито, в руке лишь обломок его.

И наносит он удар язычнику Мальзарону.

Разбивает его щит, золотой в жемчугах,

Вырывает оба глаза из головы,

И мозг его падает к его ногам.

Он свалил его мертвым, вместе с семьюстами его

(единоплеменников).

Затем он убил Тюргина и Эсторгуса;

Копье его раздробилось до самой рукояти.

И молвит Роланд: «Товарищ, что вы делаете?

Для битвы такой не палка нужна —

Пригодны тут будут лишь сталь да железо.

Где же меч ваш, что зовется Альтклэром?[60]

Дужки у него золотые, а вершина рукоятки

хрустальная?»

«Некогда извлечь его, – отвечает Оливьер. —

Нужно разить и разить!»

CXIII

Граф Оливьер обнажил добрый свой меч,

О котором просил его товарищ,

И, как истый рыцарь, явил его.

Он поразил язычника Юстина из Валь-Феррэ —

Haдвое разрубил ему голову,

Рассек тело и расшитый панцирь,

Доброе седло в золоте и каменьях,

И рассек он также спину коня;

Свалил мертвыми обоих на луг.

Роланд молвил ему: «Отныне я с вами братаюсь.

За такие-то удары нас любит император».

Отовсюду понесся клик: «Монжуа!»

СХIV

Граф Жерен сидит на коне Сореле,

И товарищ eгo Жерье – на Пасс-Серфе;

Они опустили поводья и лихо пришпорили коней.

Оба ударили на язычника Тимозеля:

Один разил по щиту, другой – по кольчуге.

Оба копья свои сломили в его теле —

И вмиг свалили его мертвым посреди поля.

Не знаю, никогда не слышал,

Кто из двух действовал тут проворней.

Был там Эсперверис, сын Бореля —

Его убил Анжелье бордоский.

А архиепископ убил Сиглореля,

Чародея, побывавшего уже в аду,

Посредством колдовства свел его (туда) Юпитер.

И сказал Турпин: «Вот истый злодей».

Роланд же отвечал: «Сражен презренный!

Брат Оливьер, любы мне такие удары».

СХV

Битва становилась все ожесточенней:

Франки и язычники обменивались лихими ударами.

Одни нападают, другие защищаются.

Сколько сломанных и окровавленных копий!

Сколько знамен и значков разбито!

Сколько добрых французов сгубило тут свою

молодость!

Не увидеть им уже более своих матерей и жен,

Ни тех из Франции, что ждут их в ущельях.

Карл Великий плачет по ним и скорбит…

Увы, к чему? Им не будет подмоги.

Ганелон оказал им плохую услугу

В тот день, когда пошел в Сарагоссу продать

свою родню.

Потом погубил он и жизнь свою, и тело:

На суде в Ахене его приговорили к повешению,

А с ним и тридцать его родичей,

Которых не избавили от смерти.

СХVI

Король Альмарис со своей дружиной

Узким и жутким проходом

Приблизился к Гвальтьеру, охранявшему гору

И ущелья с испанской стороны.

«Изменник Ганелон, – сказал вождь Гвальтьер, —

Совершил прискорбную торговлю нами».

CXVII

Король Альмарис явился на гору,

И с ним шестьдесят тысяч язычников

Яростно напали на французов.

В великом гневе они разили их,

Сметали всех, умерщвляли, избивали.

Гвальтьер освирепел более всех остальных:

Он выхватывает меч, прижимает щит к себе,

Рысью выезжает к первому ряду язычников —

Равняясь с ними, шлет недобрый привет.

CXVIII

Едва Гвальтьер поравнялся с ними,

Язычники напали на него со всех сторон.

Крепкий щит его разбит и расшиблен,

Белый панцирь разорван и ободран.

Сам он пронзен четырьмя копьями:

Он не может терпеть и четыре раза обомлевает.

Волею-неволею надо покинуть поле битвы;

Как может, сползает с горы

И зовет Роланда: «Сюда, барон, ко мне на помощь!»

СХIХ

Битва чудовищна и тяжка:

Оливьер и Роланд разят усердно,

Архиепископ раздает тысячи ударов,

Не отстают oт них и двенадцать пэров.

Все французы дерутся сообща.

Гибнут язычники тысячей и сотней.

Кто не бежит, не ускользнет oт смерти.

Волей-неволей все здесь кончают свой век —

Французы теряют лучшую свою оборону:

Крепкие копья и острые пики,

И значки – синие, алые, белые;

Клинки их мечей зазубрились,

И сколько погибло у них храбрых рыцарей!

Не увидят ни отцов, ни семей,

Ни Карла Великого, что ждет их в ущелье.

Во Франции, меж тем, ужасное бедствие:

Буря, ветер и гром,

Дождь и град безмерный,

Молнии повсюду и часты,

И землетрясение было взаправду.

Oт Сен-Мишель-дю-Периль и до Сен-Кельна,

От Безансона до пристани Виссантской[61]

Нет дома, где бы не треснули стены.

В полдень настал великий мрак;

Проясняется, лишь когда разверзается небо.

Кто видел – боялся ужасно,

И многие молвят: «То конец света,

Исход века ныне пред нами».

Не знают они, говорят неправду.

То великая скорбь по смерти Роланда.

СХХ

Ужасны знамения и страшна гроза;

Во Франции было множество предвещаний:

С полудня и до вечернего часа —

Темная ночь и мрак.

Ни солнце, ни луна не бросают света.

Все, что видят это, боятся за жизнь.

Но поистине можно быть в таком горе,

Когда умирает Роланд, который вел всех других.

Лучше его не было еще на земле.

Чтобы побеждать язычников и покорять царства.

СХХI

Ожесточенная, лютая битва!

Французы разят острыми мечами, —

Нет никого, кто не был бы окровавлен.

Кричат: монжуа! – знаменитый призыв.

Язычники бегут повсюду.

Франки, люди святой земли, преследуют их.

Видят они теперь, как битва жестока.

CXXII

Неверные, с горем и яростью в сердце,

Бросают поле сражения и обращаются в бегство.

Их преследуют, хотят их настичь.

Вся долина покрыта бойцами:

Столько сарацин полегло на густой траве,

Столько белых панцирей, блестящих броней,

Столько изломанных копий и знамен в лоскутьях!

В этой битве победили французы:

Боже! Как тягость для них растет!

Карл потеряет в них свою опору и гордость.

Велика скорбь, ожидающая Францию!

СХХIII

Французы дерутся лихо и усердно,

Неверные гибнут тысячами, тьмами.

Из ста тысяч не осталось в живых и две.

Говорит архиепископ: «Наши воины храбры!

Под небом нет царя, имеющего лучших».

В летописях[62] Франции написано:

«Так должно быть по праву в великой стране,

Чтобы нашему императору служили добрые вассалы».

Идут они по долине, отыскивают своих.

Плачут их очи от горя и жалости,

Из сердечной любви к их родичам.

Вот пред ними покажется Марсилий с великой

ратью.

СХХIV

Граф Роланд – добрый рыцарь,

И Оливьер, и все двенадцать пэров,

Да и французы действуют весьма похвально.

Язычникам смерть приносит их доблесть.

Из ста тысяч один лишь спасся —

То Маргарис, да и тот бежит.

Но хоть он и бежит, его нельзя упрекнуть:

Он явит на теле его великие знаки (храбрости) —

Он пронзен четырьмя ударами копья.

Он возвращается в Испанию

Рассказать обо всем королю Марсилию.

CXXV

Король Маргарис отправился один.

Копье его сломано; разбитого щита

Под навершьем не длиннее полупяди осталось.

Сталь его меча окровавлена,

Панцирь пробит и растерзан,

Сам он пронзен четырьмя копьями.

Так возвращается он с поля битвы, где лихо

сражались.

Боже! Что это за барон, будь он христианин!

Он все возвещает королю Марсилию,

И внезапно падает к его ногам,

И молвит: «Государь, скорей на коня!

Вы застанете франков из Франции утомленными.

Так они били и мучили наших.

Их копья и пики утрачены,

Большая часть их перебита;

Оставшиеся в живых сильно ослабели,

Множество раненых, обагренных кровью,

И у них нет оружия для защиты!

Вы без труда отмстите за наших.

Хорошо будет их победить, государь,

знайте это».

Французы зовут Роланда и Оливьера:

«Двенадцать пэров, к нам на помощь!»

Архиепископ первый им ответствовал:

«Божьи люди, будьте добры и храбры;

Сегодня примете венцы на чело,

И вам уготован святой рай».

Горе и жалость охватили их тогда.

Один оплакивает другого по дружбе,

Все обменялись поцелуем любовно.

Роланд воскликнул: «Бароны, теперь на коней!

Вот Марсилий и с ним сто тысяч рыцарей».

СХХVI

Долиной едет Марсилий

С великим войском, которое он собрал

И разделил на двенадцать отрядов.

Сверкают каменья и золото шлемов,

И копья, и знамена,

И щиты, и узорные брони.

Семь тысяч рогов трубят наступленье.

Какой шум по всей стране!

И молвит Роланд: «Оливьер, товарищ, брат,

Ганелон-изменник поклялся в нашей смерти.

Его предательство теперь очевидно.

Но жестоко отмстит ему император.

Будет сильная и жаркая битва:

Ибо никогда еще не видано такой встречи.

Я буду рубить моим Дюрандалем,

А вы, товарищ, рубите Альтклэром.

По многим землям мы обнажали их;

Столько побед одержано ими!

Пусть же не поют про нас недобрых песен».

СХХVII

Когда французы увидали столько язычников,

Что все поле повсюду покрыто ими,

Стали звать Оливьера и Роланда

И двенадцать пэров, чтобы те их защитили.

Архиепископ сказал им тогда свое мненье:

«Синьоры бароны, не смущайтесь

Ради Бога, не побегите,

Чтобы добрые люди не пели плохого.

Лучше умереть, сражаясь.

Весьма возможно, что нас ожидает смерть.

Дольше этого дня нам уже не прожить.

Но за одно я могу вам поручиться:

Святой рай будет вам отверст,

Завтра вы воссядете там среди Невинных»[63].

После этих слов франки приободрились.

Они пришпорили вперед быстрых коней

И воскликнули все разом: «Монжуа!»

СХХVIII

Король Марсилий – коварный король.

Он молвил язычникам: «Послушайте меня:

Граф Роланд чудовищной силы,

Кто захочет его одолеть – потрудится много:

Для победы, я думаю, мало двух битв.

Если вы согласны, дадим ему три битвы.

Десять наших отрядов станут против французов.

Другие же десять останутся со мною.

Вот тут-то Карл потеряет могущество

И увидит Францию покрытой великим позором!»

Он передал Грандонию златокованое знамя,

Чтобы вести его воинов против французов:

«Он облек его королевскою властью».

СХХIХ

Король Марсилий остался наверху горы,

Грандоний же спустился вниз, на долину:

Значок его прибит тремя златыми гвоздями.

Крикнул он: «На коней, бароны!»

Тысячи рогов затрубили звонкогласных.

Сказали французы: «Господи Отче, что нам делать?

На горе пришлось нам увидеть Ганелона!

Это он нас изменнически продал.

К нам на помощь, двенадцать пэров!»

Тогда архиепископ ответил им:

«Добрые рыцари, сегодня вы получите честь —

Бог даст вам венки и цветы

В раю посреди блаженных.

Но трусам не будет там места».

Французы отвечали: «Мы исполним все.

Скорее помрем, чем станем изменниками».

Они подогнали коней золотыми шпорами

И устремились на проклятых злодеев.

СХХХ

Король Марсилий разделил свое войско:

Десять отрядов оставил при себе,

И вот остальные десять несутся в бой.

Французы говорят: «Боже! нам будет гибель!

Что станется с двенадцатью пэрами?»

Архиепископ Турпин отвечает им первый:

«Добрые рыцари, вы угодны Богу,

Ныне украситесь вы венками и цветами;

Упокоитесь на святых цветах рая.

Но трусам же вовеки не войти туда».

Французы отвечают: «Мы не отступим.

Если на то воля Божия, да будет так.

Мы станем сражаться с врагами.

Мало нас, но отваги в нас много».

И, пришпорив коней, грянули на язычников —

И вот французы и сарацины в схватке.

СХХХI

Был там некий сарацин из Сарагоссы —

Полгорода ему принадлежит.

To Климорин, но он совсем не витязь.

Он принял клятвы графа Ганелона,

По дружбе лобызал его за то в уста;

Он даже дал ему свой меч и карбункул.

«Великая страна, – сказал он, – покроется позором:

У императора отнимется венец».

Он сидит на коне, что зовется Барбамуш,

Что несется быстрее сокола и ласточки.

Он пришпорил его, опустил повода

И наносит удар Анжелье-гасконцу.

Ни броня, ни щит не могли его защитить:

Вонзилось ему в тело копье

С такою силой, что острие прошло насквозь.

С размаху он мертвым кинул его наземь.

Потом кричит: «Ловко их побеждать:

Бейте, язычники, прорвите их строй».

Сказали французы: «Боже, как жаль храбреца!»

CXXXII

Граф Роланд взывает к Оливьеру:

«Товарищ, вот и погиб Анжелье.

У нас не было рыцаря храбрее».

Оливьер отвечает: «Дай мне Бог отмстить за него!»

Он язвит коня шпорами чистого золота,

Держит Альтклэр с окровавленным клинком,

Со всей силы разит язычника.

Раcсекает тело, убивает коня.

Размахивается еще раз – и сарацин падает,

Душу его уносят бесы.

Потом он убил герцога Альфайана,

Обезглавил Эскабаба

И выбил из седла семь арабов:

Им уже никогда не придется воевать.

И Роланд говорит: «Товарищ мой разъярен,

По-моему, действует он похвально.

За такие удары Карл нас больше полюбит».

И воскликнул: «Разите их, рыцари!»

СХХХIII

С другой стороны – язычник Вальдабрун,

Что посвящал в рыцари короля Марсилия.

Он владелец четырехсот кораблей на море.

Нет моряка, что не гордился бы им;

Он изменой завладел Иерусалимом[64];

Разрушил там храм Соломона

И перед купелью умертвил патриарха.

Он-то принял уверение от графа Ганелона —

И подарил ему свой меч и тысячу мангунов.

Он сидит на коне, что зовется Грамимонд:

Сокол не быстрее его.

Он язвит коня острыми шпорами —

И ударил могучего герцога Самсона.

Расшибает его щит, разрывает кольчугу,

Вонзает в тело древко значка

И с размаху выбивает его, мертвого, из седла.

Кричит он: «Злодеи, все вы погибнете!

Разите, язычники, мы их одолеем отлично».

Французы сказали: «Боже! как жаль барона!»

СХХХIV

Когда граф Роланд увидел Самсона мертвым,

Подумайте, какое было ему великое горе.

Он пришпорил коня и помчался во весь опор.

В руке его Дюрандаль, драгоценнее чистого злата.

Он разит язычника со всей силы

По шлему, украшенному золотом и каменьями.

Рассекает голову, и броню, и тело,

Седло с золотым узором

И глубоко спину коня.

Оба убиты (в похвалу иль в укор).

Молвят язычники: «Жестокий удар нанес

он нам!»

Отвечает Роланд: «Не терплю я ваших:

В вас и гордыня, и вина».

СХХХV

Там есть африканец, пришедший из Африки:

То Малкидан, сын короля Малкуда.

Все оружие его из кованого золота

И ярче всех сверкает на солнце.

Сидит он на коне, что зовут Сальт-Пердю, —

Нет животного, чтоб его осилило в беге.

Он пришпорил его острыми шпорами

И ударил по щиту Ансенса —

И отбил с него позолоту и лазурь;

Разорвал ему полы кольчуги

И вонзает ему в тело острие и древко.

Умер граф – век его миновал.

Сказали французы: «Барон, какое несчастье!»

СХХХVI

По полю битвы носится архиепископ Турпин;

Не бывало священника, чтобы пел обедню

И выказывал такую удаль и телесную ловкость.

Молвит язычнику: «Будь ты проклят Богом!

Ты убил того, о ком сердце мое скорбит».

Затем он, припустив доброго коня,

Наносит (Мулкидану) удар по толедскому щиту

И мертвым сбивает на зеленую траву.

Говорят французы: «Лихо разит наш

архиепископ!»

CXXXVII

С другой стороны – Грандоний, язычник,

Сын Капуэля, короля Каппадокии.

Он сидит на коне, что Марморием зовется:

Птица на лету не быстрее его.

Пустил поводья, пришпорил коня

И всею силою обрушился на Жерена;

Он рассек щит его и нанес ему жестокий удар:

Разрубил его панцирь

И вонзил ему в тело весь свой синий значок —

Свалился мертвым на вершине скалы.

Еще он убил его товарища Жервье,

И Беранжье, и Гюи из Сент-Антуана;

Затем напал на Остория, богатого герцога,

Что владеет на Роне (областью) Валенцией.

Он сразил и его – язычники в радости великой,

А французы говорят: «Много наших гибнет!»

СХХХVIII

Граф Роланд держит окровавленный меч,

Повсюду вздымая и являя его.

Но услыхал он жалобы французов.

Так велико его горе, что сердце разрывается;

Молвит язычнику: «Бог попутал тебя,

Что убил ты того, за кого поплатишься дорого».

Он пришпорил коня и понесся.

Кто кого победит? Но они сошлись.

СХХХIХ

Грандоний был умен и отважен,

И доблестный воин в бою.

На пути своем он повстречал Роланда:

Никогда не видал он его, но признал тотчас

По гордому челу, по красивому стану,

По осанке его и по взгляду.

Он видит кровавую сталь Дюрандаля, —

Невольно робеет.

Он хочет бежать – увы! ни к чему.

Граф разит его столь жестоко:

Разрубает шлем до наносницы[65],

Рассекает нос, рот, зубы,

Рассекает тело, и чешуйчатый панцирь,

И серебряную луку золотого седла,

И глубоко (разрубает) спину коня —

Убивает наповал того и другого.

Выходцы из Испании испускают крики горя.

Молвят французы: «Лихо разит наш витязь!»

CXL.

Чудовищна битва и жарка.

Французы разят могуче и яростно:

Рубят руки, бока, спины,

Одежду до живого тела.

Боже! сколько рассеченных голов,

Сколько разрубленных панцирей, рваных

броней!

Пo зеленой траве струится чистая кровь.

Молвят язычники: «Нам не вытерпеть!

О великая страна, да проклянет тебя Магомет,

Твой народ из всех самый отважный!»

Не было (сарацина), что не кричал бы:

«Марсилий!

Скачи, король! Мы нуждаемся в помощи».

CXLI

Чудовищна, неимоверна битва.

Французы разят копьями из черненой стали.

Там можно было увидеть великое человеческое

страдание.

Столько людей раненых, окровавленных,

мертвых.

Один лежит на другом: то навзничь, то ниц.

Столько добрых коней, несущихся по полю

И волокущих за собой висящие поводья.

Сарацины не могут более держаться;

Волею-неволею покидают поле,

Французы живо преследуют по пятам,

До самого Марсилия гонят их, избивая.

CXLII

Роланд дерется, как мощный рыцарь;

Своим не дает он ни отдыху, ни сроку.

И французы быстро несутся на конях —

По пятам язычников, бегущих рысью, галопом.

Они по пояс в алой крови.

Их стальные клинки покривлены, иззубрены,

У них нет уже оружия для защиты своей.

Когда вспоминают они о своих рогах и трубах,

Каждый чувствует себя бодрее.

Язычники кричат: «На горе пришли мы в ущелье:

Великий потерпим мы урон!»

Покидают поле, кажут нам тыл —

Французы жестоко разят их мечами,

Ряд мертвых тянется до Марсилия.

CXLIII

Марсилий видит избиение своего народа:

Он велит трубить в рога и трубы;

Потом помчался со своей ратью.

Во главе едет сарацин Абизм —

Среди дружины нет коварнее его.

Он запятнан пороками, великим коварством,

Не верит в Бога, Сына святой Марии;

Он черен, как растопленная смола;

Измену и вероломство он предпочитает

Золоту всей Галисии;

Никто никогда не видал у него шутки иль смеха;

Он отважен и безумно храбр —

За то он и мил коварному королю Марсилию.

Он несет Дракона – знамя его дружины.

Невзлюбил этого язычника архиепископ.

Едва завидел его, как возжаждал его поразить —

И весьма покойно сказал себе:

«Этот сарацин, кажется мне, великий еретик;

Всегда не по душе мне были трусы и трусость —

Жив сам не буду, а уж убью его».

CXLIV

Архиепископ начал битву.

Он сидит на коне, отнятом некогда у Гроссаля —

То был король, убитый им в Дании.

Конь легок и статен для бега;

У него точеные копыта, стройные ноги,

Короткое бедро, широкий круп,

Длинные бока и крутая спина,

До самой глотки статная шея;

Хвост белый и желтая грива,

Маленькие уши и рыжая голова.

Ни одно животное не сравнится с ним[66].

Архиепископ так отважно пришпорил его,

Отпустив золотые удила и уздечку,

Что не замедлил напасть на Абизма:

Ударяет в его чудный щит,

Что весь в камнях, аметистах, топазах,

Хрусталях и рудных карбункулах;

Он получил его от эмира Галафра:

Дьявол дал щит ему на Валь-Метасе.

Турпин разит его – ему несдобровать.

После такого удара щит этот не стоит денье.

Рассекает тело его на куски

И валит его мертвым на месте пустом.

«Монжуа!» – восклицает; то Карла клич!

Французы молвят: «Лихой вассал.

Этот архиепископ сумеет защитить свой посох.

Пошли Бог Карлу побольше таких!»

CXLV

Граф Роланд зовет Оливьера:

«Товарищ, согласны ли вы со мною?

Архиепископ – превосходный рыцарь,

Нет лучшего на земле под небом.

Ловко разит он копьем и пикой!»

Граф отвечает: «Пойдем, подсобим ему!»

С этими словами приударили французы.

Жестоки удары, схватка жаркая.

Много мук терпят тут христиане.

CXLVI

Франки из Франции утратили свое оружие,

Но у них уцелело еще триста обнаженных

мечей.

Они знай разят да рубят по блестящим шлемам.

Боже! сколько рассеченных пополам голов!

Сколько разрубленных панцирей, изломанных лат!

Режут ноги, руки, лицо.

И говорят язычники: «Французы нас калечат.

Кто не защищается, тому жизнь не дорога».

Прямо к Марсилию держат путь,

Кричат ему: «Добрый король, к нам

на помощь!»

И молвит Марсилий, вняв своему народу:

«Великая земля, да истребит тебя Магомет,

Племя твое одолело наших!

Столько сокрушили и отобрали они у нас

городов,

Что теперь в руках седобородого Карла?

Он завоевал Рим, захватил Калабрию,

Константинополь и могучую Саксонию.

Лучше смерть, чем бегство перед французами.

Разите, язычники, не щадите себя.

Если Роланд погибнет, Карл утратит свое

подспорье:

А останется жив – несдобровать нам!»

CXLVII

Коварные сарацины разят копьями

По щитам, по шлемам, сверкающим на солнце.

Только и слышен лязг железа да стали —

Искры от них летят к самому небу.

Кто б видел, как кровь и мозг проливались!

У графа Роланда скорбь и тягость

При виде гибели стольких добрых вассалов,

вождей,

И припоминается ему Французская земля,

И дядя его, добрый король Карл Великий.

И мысли эти волей-неволей надрывают все его

сердце.

CXLVIII

Граф Роланд врезался в средину схватки

И без устали наносит удары.

Держит он Дюрандаль, меч, извлеченный из ножен.

Он пронизает им панцири, расшибает шлемы,

Сечет тела, руки, головы,

Бросает на землю сотни неверных,

Считавших себя добрыми вассалами.

CXLIX

На другой стороне – Оливьер.

Он лихо разит и теснит.

Выхватывает он свой любимый Альтклэр:

Кроме Дюрандаля нет лучше его под небом.

Граф держит его и храбро дерется.

По локоть он залит алою кровью.

«Боже, – молвит Роланд, – что это за лихой вассал!

Эх, благородный граф, столь доблестный

и храбрый,

Сегодня настанет конец нашей дружбе,

Сегодня ждет нас горестная разлука.

А императору не увидеть нас более.

Никогда не бывало еще такого горя в милой

Франции.

Нет француза, который не молился бы за нас

И не справлял священных служб по монастырям.

Души наши упокоятся в раю».

Оливьер услыхал его, пришпорил коня

И сквозь сечу пробрался поближе к Роланду:

«Товарищ, идите-ка сюда, – сказали они друг

другу. —

Мы не умрем один без другого, если даст Бог!»

CL

Кто б видел, как Роланд и Оливьер

Сражаются, разя мечами!

Архиепископ разит копьем.

Можно и счесть перебитых ими:

Число их записано в хартиях и грамотах,

И летопись говорит, что было их более четырех

тысяч.

Четыре первые схватки прошли удачно

для французов,

Но пятая оказалась пагубной и тяжкой:

Все рыцари Франции полегли в ней,

И шестьдесят только избавил Бог,

Но те уж дорого продадут свою жизнь.

Звуки рога

CLI

Граф Роланд видит великую убыль своих,

Зовет своего товарища Оливьера:

«Прекрасный, милый товарищ, ради Бога,

да благословит Он вас,

Взгляните, сколько добрых вассалов полегло

на земле:

Жаль нам тебя, милая Франция, краса!

Лишишься ты стольких баронов!

Эх, друг наш король, отчего нет тебя с нами?

Брат Оливьер, что нам делать,

Как передать ему весть о нас?»

Говорит Оливьер: «Не знаю я средства.

Но лучше смерть, чем позор отступленья».

CLII

И сказал Роланд: «В свой олифант затрублю я,

Его услышит Карл, идущий по ущелью.

Клянусь вам: французы вернутся назад».

Сказал Оливьер: «То будет великий нам срам

И укоризна всем вашим родичам,

Не избыть им этого позора во всю жизнь.

Когда я говорил вам, вы не исполнили,

Ну а теперь вам нет моего одобренья:

Трубите, пожалуй, но это совсем не отважно.

Да и обе руки ваши уже все в крови».

Отвечает Роланд: «Да, нанес я много лихих ударов!»

CLIII

И молвил Роланд: «Жесток наш бой;

Затрублю я в рог, и услышит король Карл!»

Сказал Оливьер: «Не молодецкое это дело!

Когда я советовал вам, товарищ, вы меня

не послушали.

Будь здесь король, у нас не было бы такого урона.

Но те, кто находятся там, не заслуживают упрека».

Сказал Оливьер: «Клянусь моей бородой!

Если суждено мне увидать когда-либо Альду,

прекрасную сестру мою,

Вам не бывать в ее объятиях».

CLIV

И сказал Роланд: «За что вы так гневны?»

И тот отвечал: «Товарищ, вы всему виною,

Ибо истинная храбрость не то же, что безумие,

А сдержанность лучше неистовства.

Французы погибли из-за вашего легкомыслия.

Теперь не служить уже нам более Карлу:

Поверь вы мне тогда, наш государь был бы с нами,

Мы разыграли бы эту битву,

Король Марсилий был бы взят либо убит.

Ваше удальство, Роланд, будет пагубно нам.

Ничего от вас уже не получит Карл Великий,

Лучший из людей, отныне до Божьего Суда.

Сами вы погибнете, Франция же будет посрамлена.

Сегодня конец нашему достойному

товариществу:

Еще до вечера нас постигнет лютая разлука!»

И стали они горько плакать и вздыхать друг

о друге.

CLV

Архиепископ услыхал их спор,

Пришпорил он коня шпорами чистого злата,

Подъехал к ним и стал их журить:

«Сир Роланд, и вы, сир Оливьер,

Заклинаю вас, не раздражайтесь.

Вот наши французы, обреченные на смерть.

Трубить нам было бы уже бесполезно

Карл далеко от нас и придет не скоро.

Но все-таки лучше затрубить в рог —

Придет король и отомстит за нас.

А те, что из Испании[67], не вернутся с весельем.

Наши французы сойдут с коней,

Увидят нас, убитых, изрубленных,

Соберут наши головы и тела,

Поднимут в гробах на спины коней,

Оплачут нас в скорби и жалости,

Потом схоронят нас в монастырской ограде;

Не пожрут нас ни волк, ни вепрь, ни собака».

Отвечает Роланд: «Сир, вы говорите дело».

CLVI

«Сир Роланд, трубите же в рог,

Услышит Карл, идущий по ущельям.

Чудная рать вернется назад,

Найдет нас, перебитых, изрубленных;

Но франкские воины отомстят за нас

И много испанских убьют в бою.

Они унесут с собою наши тела.

Не пожрут их ни собака, ни волк, ни вепрь».

Отвечает Роланд: «Сказано доброе слово».

CLVII

Роланд приложил олифант к устам,

Приладился получше и затрубил полной грудью.

Высоки горы, и звук весьма протяжен:

За тридцать лье слышно было его отраженье.

Слышит Карл и все его спутники.

И говорит король: «Наши сражаются».

Но граф Ганелон ему возражает:

«Скажи это кто иной, его бы лжецом назвали».

CLVIII

Граф Роланд с превеликим трудом и напряженьем,

С великой болью трубит в свой олифант;

С уст его каплет алая кровь —

На челе напряглися виски,

Но звук его рога далеко понесся!

Слышит его Карл, шедший по ущельям,

Нэмон его слышит, слышат все франки,

И сказал король: «Слышу я рог Роландов,

Ведь он не затрубил бы, если бы не было битвы».

Ганелон отвечает: «Нет никакой битвы.

Вы – старец, убеленный сединами,

А такими речами подобны ребенку.

Вы знаете хорошо великую гордость Роланда,

Могучего, удалого, дивного, великого, —

Чудесно уже и то, что Господь щадит его доселе.

Взял же он ведь Нобль без вашего приказа:

Сарацины выступили из города

И затеяли бой с добрым вассалом Роландом.

Он перебил их клинком своего Дюрандаля;

Затем велел смыть водою окровавленный луг,

Чтобы не осталось на нем никакого следа.

Из-за какого-нибудь зайца Роланд трубит весь день;

Без сомнения, он потешается теперь с своими

пэрами.

Притом же под небом нет человека, который

посмел бы на него напасть.

Продолжайте же ваш путь, государь, к чему

поднимать тревогу?

Великая страна так далеко еще пред нами».

CLIX

У графа Роланда уста в крови;

На челе его раскрылись жилы.

Он трубит в олифант с мученьем и трудом.

Карл слышит его, слышат и все французы;

И говорит король: «Какой протяжный звук рога!»

Отвечает герцог Нэмон: «Роланду пришлось трудно.

Там битва, клянусь честью;

Кто-то предал его: тот притворщик средь вас.

“За оружие!” – кликните клич

И подайте помощь вашему благородному дому.

Вы ведь слышите стоны Роланда».

CLX

Император повелел трубить своим рогам.

Французы спешились и стали облекаться

В панцири, шлемы, вооружаться золотыми мечами;

У них прекрасные щиты, длинные и крепкие копья,

Значки белые, алые, синие.

Все бароны сели на коней боевых,

Пришпорили их и все время, пока тянулись ущелья,

То и дело говорили друг другу:

«Хоть бы повидать нам Роланда, пока он не умер,

Вместе с ним мы ударили б лихо!»

Но к чему все это? Слишком они задержались.

CLXI

Сумерки стали светлеть, вот и день.

На солнце блистает оружие;

Шлемы и панцири рдеют огнем,

Да и щиты, красиво расписанные цветами,

И копья, и позлащенные значки.

Император скачет разъяренным:

Французы печальны и гневны;

Нет никого, кто не плакал бы горько

И весьма не страшился за Роланда.

Король повелел схватить графа Ганелона

И отдал под надзор придворным поварам.

Зовет он к себе старшего из них, Безгона:

«Береги мне его, как изменника,

Вероломно предавшего весь мой дом».

Тот берет его и приставляет к нему сто товарищей

Из поварни – из лучших и из худших;

Те повыдергали ему бороду и усы,

Потом каждый отвесил ему по четыре удара кулаком,

Его жестоко отколотили прутьями и палками;

Повесили ему на шею толстую цепь,

Заковали его, как медведя,

И с позором бросили на вьючную лошадь.

Так и держали, пока не сдали Карлу.

CLXII

Высоки скалы, и мрачны, и громадны!

Глубоки долины и быстры потоки!

Сзади, впереди звучат трубы,

Отвечая на призыв олифанта.

Император скачет, полный гнева,

И французы в ярости и тревоге,

Нет никого, кто не плакал бы и не скорбел,

И не молил бы Бога сохранить Роланда,

Пока они не явятся на поле битвы.

Вместе с ним лихо будут сражаться.

К чему все это? Напрасно все.

Задержались слишком они: им не поспеть вовремя.

CLXIII

Карл Великий скачет в сильном гневе;

По кольчуге развевается его белая борода.

Торопливо подгоняют коней все бароны Франции,

Нет между ними никого, кто не горевал бы,

Что он не с вождем Роландом —

В бою с сарацинами Испании.

Если он ранен, то, наверно, нет в живых ни души!

Боже! что за шестьдесят героев в его дружине.

Никогда лучших не имел ни один король,

ни вождь.

CLXIV

Мчится Карл, пока тянутся ущелья,

И надрывается в скорби и гневе.

И молвит король: «Пресвятая Мария, помоги.

Ганелон причинил мне великую печаль.

В старой хронике записано,

Что предки его были изменники;

Измена у них была делом привычным.

Они совершили ее в Риме, в Капитолии, —

Старого Цезаря умертвили.

Но плохой конец ждал проклятых:

Они погибли на жарком, медленном огне,

Этот предатель их же породы.

Он погубил Роланда, смутил моих людей,

Сорвал с главы моей венец.

У Франции нет уже рыцарей на защиту».

Он плачет, рвет свою белую бороду.

Французы молвят: «Несчастные, плохо пришлось

нам!»

Шпорят коней, пока тянутся ущелья, —

Ни один не придержал удила.

Но прежде чем явятся французы,

Роланд выиграет сраженье

И обратит в бегство Марсилия и его племя.

Поражение

CLXV

Роланд окинул взором холмы и долины:

Сколько французов сраженных увидел он там

И, как благородный рыцарь, оплакал их.

«Синьоры бароны, да помилует вас Господь,

Всем душам вашим да уготовит Он рай,

Да опочиют они на святых цветах.

Лучших вассалов я никогда не видал.

Так долго служили вы мне!

Завоевали Карлу столько обширных стран!

Император вас плохо угостил[68].

Земля Франции, милая, родная страна,

Сегодня лишилась лучших своих баронов.

Бароны Франции, ради меня, вас вижу погибшими,

И я не в силах защитить вас и спасти.

Да поможет вам Бог, не ведающий неправды.

Оливьер, брат мой, тебя я не должен покинуть.

Если меня не убьют здесь, убьет меня горе.

Товарищ, ударим вновь на врага!»

CLXVI

Роланд окинул взором горы и долины:

Какое множество язычников видно повсюду.

Оливьеру говорит он такое слово:

«Товарищ, брат, здесь умру я с вами».

На поле брани возвращаются оба.

Граф Роланд изменился в лице,

Четыре раза воскликнул: монжуа!

Берет олифант, трубит наступленье.

Жестоко пришпорив Вейлантифа,

Устремляется разить своим острым мечом.

CLXVII

Граф Роланд появляется на поле битвы:

Держит Дюрандаль и лихо разит:

Рассечены надвое Фальдрон-дель-Пюи

И двадцать четыре из лучших бойцов.

Никогда не бывало человека, столь пылкого

на мщенье.

Как олень мчится, преследуемый собаками,

Так побежали язычники перед Роландом.

Сказал архиепископ: «Вот это ладно.

Такая доблесть подобает рыцарю,

Вооруженному и сидящему на добром коне.

В битве он должен быть крепок и храбр;

Не то не стоит он четырех динарьев.

Лучше быть ему монахом в каком-нибудь

монастыре,

Где он будет всю жизнь отмаливать наши грехи».

Отвечает Роланд: «Рубите всех без пощады!»

При этих словах франки возобновили битву,

Но христианам тут был великий урон.

CLXVIII

Человек, зная, что нет пощады,

Отчаянно дерется в такой битве,

Поэтому франки были храбры, как львы.

Вот Марсилий, с виду барон,

Верхом на коне своем Геньоне,

Что мчится быстрее сокола:

Пришпорив коня, он поражает Бевона,

(Владельца Дижона и Бельна),

Разрубает его щит, рассекает кольчугу

И убивает с одного удара.

Потом он умертвил Ивория с Ивоном,

Вместе с Жераром Руссильонским.

Граф Роланд был недалеко.

Сказал он язычнику: «Будь ты Господом проклят

За то, что злодейски убил моих товарищей,

Будет тебе удар прежде, чем мы расстанемся,

И ныне познакомишься с моим мечом».

Поразил его, как подобает истому барону,

И отсек правую руку;

Потом снял голову русому Жюрфалею,

Родному сыну короля Марсилия.

Язычники кричат: «Спаси нас, Магомет!

О боги наши, отмстите за нас Карлу:

Каких лютых людей он привел к нам в страну!

Скорее умрут, чем оставят поле!»

И сказали друг другу: «Побежим скорее!»

И с этими словами сто тысяч обратились в бегство.

Звать их напрасно: не вернутся вспять.

CLXIX

Король Марсилий лишился правой руки.

Тогда он бросил на землю свой щит,

Пришпорил коня острыми шпорами,

Опустил повода и бежал в Испанию.

Двадцать тысяч (язычников) бежали вместе с ним,

И среди них не было ни одного без раны,

Сказали друг другу: «Племянник Карла победил».

CLXX

Но что из этого? Да, Марсилий бежал,

Но остался дядя его Калиф,

Владыка Карфагена, Алферна, Гармалии

И Эфиопии, проклятой страны;

В его державе черное племя

С громадным носом, широкими ушами;

С ним более пятидесяти тысяч

Скачут гордо и в гневе,

Громко испуская боевой клич язычников.

И молвил Роланд: «Вот где примем муку.

Теперь я знаю – нам недолго жить;

Но да будет проклят, кто дорого не продаст себя!

Рубите, синьоры, отточенными мечами;

Дорого продавайте и жизнь свою, и смерть,

Да не посрамится чрез нас милая Франция.

Когда ступит на это поле Карл, мой повелитель,

И увидит истребление сарацин, —

На одного нашего найдет среди них пятнадцать

трупов, —

Наверное, он не преминет нас благословить».

Смерть Оливьера

CLXXI

Когда Роланд увидел проклятое племя,

Племя чернее чернил,

У которого белы зубы одни,

Граф сказал: «Теперь я верно знаю,

Да, знаю, что сегодня всем нам смерть.

Разите ж, французы, ибо я возобновляю битву».

Оливьер сказал: «Горе медлителям!»

При этих словах французы врубились в средину

врагов.

CLXXII

Язычники, заметив, что французов так мало,

Приободрились и почувствовали себя сильнее.

Сказали друг другу: «Император не прав».

Калиф сидел на рыжем коне:

Золотыми шпорами он пришпорил его

И ударил Оливьера сзади, в средину спины,

Вогнал ему в самое тело кольца белого панциря

И копьем пронзил навылет грудь.

«Вы приняли смертельный удар, – сказал он ему. —

Карл Великий на беду бросил вас в ущелье.

Он много нам зла сделал, но не имеет права

хвалиться,

Ибо на вас одних я отомстил за всех наших».

CLXXIII

Оливьер почуял, что ранен насмерть, —

Не хочет медлить в отмщении.

В руке его Альтклэр черненой стали:

Он ударяет им Калифа в остроконечный золотой

шишак,

И посыпались с него жемчуга и камни:

Он рассекает ему голову до самых зубов;

Размахивается вновь и валит его мертвым,

Приговаривая: «Будь ты проклят, язычник!

Я не скажу, что Карлу не было потерь;

Но ты ни жене своей, ни другой даме

Не будешь хвастать, у себя на родине,

Что отнял у Карла хоть один динарий,

Что лишил его меня ли или кого другого».

Затем кликнул Роланда к себе на помощь.

CLXXIV

Оливьер чует, что ранен насмерть,

Что ему не отомстить уж за себя, как должно.

Он сыплет лихие удары Альтклэром,

Торопливо разит, как истый барон,

Рубит щиты и сокрушает копья,

Ноги, руки, плечи и бока.

Кто видел, как он посекал сарацин,

Бросая труп за трупом на землю,

Тот знает теперь, что такое добрый вассал.

Но не забыл он и Карлова клика.

«Монжуа!» – восклицает он ясно и громко.

Призывает он Роланда, друга своего и пэра:

«Товарищ, станьте поближе ко мне.

К великому горю, сегодня день нашей разлуки!»

И стали они оплакивать друг друга.

CLXXV

Роланд взглянул в лицо Оливьера:

Оно мертвенно, бледно, с синеватым отливом;

Кровь его, чистая, струится из тела,

Ручьями льется на землю.

«Боже! – граф восклицает. – Не знаю теперь,

что делать.

Какое горе, товарищ, сразило вашу отвагу!

Никогда уж не увидим столь достойного мужа.

О милая Франция, сегодня ты осиротеешь,

Лишась лучших рыцарей; ты смутишься, падешь.

Императору будет великое горе».

При этих словах, удрученный, склонился на коне.

CLXXVI

Видите ли Роланда там, склонившегося на коне,

И Оливьера, смертельно раненного.

Он так много потерял крови, что зрение его

помутилось:

Ни вблизи, ни вдали не видит ясно,

Не может узнать живого человека.

И вот, встретившись с товарищем своим,

Он наносит ему жестокий удар по шлему золотому,

в каменьях,

Рассекает его до наносницы —

К счастью, удар не проник до головы.

При этом ударе Роланд взглянул на него

И тихо, нежно спросил:

«Товарищ, вы нарочно сделали это?

Я – Роланд, который вас так любит.

Вы ведь не вызвали же меня, надеюсь?»

Говорит Оливьер: «Я слышу ваш голос,

Но не вижу – вас видит Бог.

Я нанес вам удар – простите меня».

Роланд отвечает: «Мне не больно;

Прощаю вас и здесь, и перед Богом».

При этих словах они склонились друг пред другом

И с такою любовью оба разлучились.

CLXXVII

Оливьер чувствует смертную истому,

Глаза его закатились.

Он теряет слух и совсем ничего не видит,

Сползает с коня, ложится на землю,

Вслух читает покаянную молитву.

Соединяет обе руки свои и поднимает их к небу,

Молит Бога даровать ему рай,

Осенить благословением своим Карла, милую

Францию

И друга его Роланда превыше всех людей.

Сердце в нем слабеет, голова склоняется,

Он падает на землю и вытягивается во весь рост.

Умер граф, все кончено.

Барон Роланд скорбит о нем, оплакивает.

Никогда на земле вы не услышите человека

в большем горе.

CLXXVIII

Граф Роланд, увидев, что друг его мертв,

Лежит, обратив лицо на восток,

Он не мог удержать слез и воздыханий —

Тихо-тихо стал он причитать по нем:

«Товарищ, беда постигла твою удаль!

Годы и дни проводили мы вместе.

Ты не делал мне зла, ни я тебе.

Если ты умер, горестно мне оставаться в живых».

С этим словом маркиз склонился

На коне своем Вейлантифе,

Но удержался на стременах из тонкого золота.

В какую бы сторону ни пошатнулся, ему не упасть.

CLXXIX

Едва Роланд пришел в себя,

Едва от бесчувствия очнулся,

Как увидел, сколь велико бедствие.

Все французы убиты, он всех их потерял,

Кроме архиепископа и Гвальтьера де л’Ом.

Последний спустился с горы,

Где много сражался с испанцами.

Все люди его погибли: победили язычники.

Волею или неволею, он бежал в эти долины,

И стал призывать Роланда к себе на помощь:

«Благородный граф, сир, доблестный муж, где ты?

Пока я чувствовал тебя там, я не знал страха.

Это я, Гвальтьер, сразивший Маэльгута,

Племянник Друона, старого, седого,

Я, храбростью своей достойный быть твоим другом.

Я так долго бился с сарацинами,

Что копье мое сломалось и щит исколот,

Панцирь мой весь в кусках,

А тело усеяно ударами копий.

Я умру, но дорого продам себя».

При этом слове Роланд услыхал его;

Он пришпорил коня и поскакал к нему.

CLXXX

«Сир Гвальтьер, – сказал ему граф Роланд, —

У вас был бой с неверным людом,

Вы были храбры и мужественны

И увели от меня тысячу добрых рыцарей.

Они были мои, и потому я требую их у вас.

Возвратите их мне: ибо они мне очень нужны».

Отвечал Гвальтьер: «Не увидите их более.

Все тела их я оставил на печальном поле;

Мы встретили там такое множество сарацин —

И из Бализы, все лучшие бойцы, —

Там были турки и армяне, хананеяне и великаны —

Мы так лихо повели эту битву,

Что ни один неверный не похвалится ею.

Шестьдесят тысяч убито и лежат на земле.

Мы славно отомстили нашими стальными мечами,

Зато потеряли всех наших французов.

Панцирь мой рассечен на куски,

Смертельные раны у меня на боках и груди,

Чистая кровь течет отовсюду.

Все тело мое слабеет,

И я знаю, что мне не жить.

Я ваш и считаю вас своим оплотом.

Если я и бежал, не порицайте меня».

«Никогда не стану, – сказал граф Роланд, —

Но пока вы живы, пособите мне».

От гнева и горя Роланд весь в поту.

Он разрывает надвое полы своего плаща

И перевязывает бока Гвальтьера.

CLXXXI

Роланд в горе, Роланд пылает бешенством.

Врезавшись в средину, он начинает рубить:

Бросает замертво на землю двадцать (язычников)

Испании.

Гвальтьер – шесть, архиепископ – пять.

Неверные молвят: «Какие ужасные люди!

Смотрите же, синьоры, как бы не ушли они живыми:

Они нам так навредили, что в плен их не брать.

Но тотчас изрубить и умертвить.

Да будет стыдно тому, кто не нападет на них,

В особенности же тому, кто допустит им

ускользнуть!»

И начались снова крики и вопли:

Со всех сторон охватили их.

Да поможет же им Всеправедный Бог!

Приближение Карла

CLXXXII

Граф Роланд – благородный боец,

Гвальтьер де л’Ом – прекрасный рыцарь,

Архиепископ – человек испытанного мужества.

Ни один не хочет покинуть другого:

В самую гущу язычников врубаются они.

Тут тысяча спешенных сарацин,

Да сорок тысяч верхами.

Поистине все они не смеют и приблизиться.

Издали они бросают копьями и рогатинами,

Дротиками, прутьями, стрелами и пиками.

Под первыми ударами пал Гвальтьер.

А у Турпина Реймского весь щит пробит,

Шлем рассечен, голова изранена,

Панцирь растерзан и изорван,

Четыре копья вонзились в его тело;

Конь пал под ним.

Велико будет горе, когда падет архиепископ.

Да поможет им Всехвальный Господь с небес!

CLXXXIII

Турпин Реймский, почувствовав себя сраженным

Четырьмя ударами вонзившихся копий,

Привстает на мгновение, отважный,

Ищет взором Роланда, стремится к нему

И бросает ему слово: «Я не побежден.

Добрый вассал не сдается живым».

Он обнажает Альмас, меч черненой стали,

И в ужасной схватке наносит более тысячи ударов.

Карл подтвердил позднее, что он никого

не пощадил —

Вокруг него нашли четыреста трупов:

Одни изрубленные, другие пронзенные насквозь,

Иные же обезглавленные.

Вот что передает летопись, а также бывший на поле

битвы

Святой Эгидий, для которого Бог совершает чудеса.

Он записал об этом иа хартии в Лаонском

монастыре.

Кто не знает про это, тот невежда[69].

CLXXXIV

Граф Роланд сражается храбро.

Все тело его в поту, в жару:

Боль и страдание чувствует он в голове.

Он так сильно трубил, что висок у него в крови;

Но хочет он знать, придет ли Карл.

Берет олифант и извлекает слабый звук.

Император там остановился и прислушался.

«Синьоры, – сказал он, – дело наше плохо:

Как бы нам не лишиться сегодня племянника моего

Роланда.

По звуку рога я вижу, что ему недолго жить.

Если хотите поспеть, скачите скорее.

Пусть зазвучат все трубы наши, какие есть в войске!»

Зазвучали шестьдесят тысяч труб так громко,

Что горы отдали тот звук и долины повторили его.

Язычники услыхали его – им не до смеха.

Сказали они друг другу: «Вот и Карл!»

CLXXXV

Говорят язычники: «Император идет;

То слышны французские трубы.

Если вернется Карл, погибель нас ждет;

Если Роланд останется жив, снова будет война,

И прощай, земля наша Испания».

Тогда собрались среди них четыреста в шлемах —

Лучшие воины всей их рати —

И ужасным натиском устремляются на Роланда.

Нелегкая работа еще предстоит графу.

CLXXXVI

Когда граф Роланд увидел их приближенье,

Весь возликовал, стал сильнее – готов сразиться.

Пока жив, он никому не сдастся.

Скорее умереть, чем бежать.

Садится он на коня своего Вейлантифа[70],

Пришпоривает его шпорами чистого злата

И стремительно бросается в бой:

Вместе с ним архиепископ Турпин.

(Сарацины) говорят друг другу: «Бежим, друзья!

Вот слышны трубы Франции —

Карл возвращается, могучий король!»

CLXXXVII

Граф Роланд всегда презирал трусов,

Гордых и злых людей,

Рыцарей, коль не добрые то были вассалы.

И говорит он архиепископу Турпину:

«Сир, вы пеший, а я на коне,

Из любви к вам я остановлюсь.

Мы вместе разделим и зло, и добро,

Я вас не покину ни для кого на свете,

Вдвоем мы встретим натиск язычников:

Лучшие удары – моего Дюрандаля».

Говорит архиепископ: «Стыдно тому, кто будет

слабо разить.

После этой битвы у нас не будет другой,

Карл подходит – он отомстит за нас».

CLXXXVIII

Говорят неверные: «Мы попали в беду!

Сегодня роковой нам выдался день!

Мы лишились наших синьоров и пэров,

Отважный Карл возвращается со всей своей ратью.

Мы слышим звонкие трубы Франции

И сильный шум кликов: «Монжуа!»

Ничто не сравнится с удалью графа Роланда —

Его не победить никому из живых людей.

Станем стрелять в него, и он останется на земле».

Так и сделали они – стали издали метать в него

дротики,

Копья, ники и пернатые стрелы:

Разнесли на части и прострелили щит Роландов,

Разорвали его панцирь по самый ворот,

Но тела его ничуть не коснулись.

Коню Вейлантифу досталось тридцать ран,

И под графом он пал мертвым.

Язычники, однако, бежали, оставив

Графа Роланда одного и пешим.

CLXXXIX

Язычники бегут в великом ужасе.

Говорят друг другу: «Победил нас Роланд,

Да и император вновь появился —

Слышите трубы французской рати?

Смерть тому, кто их на поле подождет;

Столько благородных королей покорилось Карлу.

Не Марсилию спасти нас —

Погибла для нас богатая Испания,

Если эмир не захочет отстоять ее нам».

Последнее благословение архиепископа

СХС

Язычники бегут, полные гнева и ярости;

Торопливо направляются они к Испании.

Граф Роланд не преследовал их —

Утратил он своего коня Вейлантифа.

Волею-неволей он остается пеший.

Идет он помочь архиепископу Турпину:

Снял с головы его золотой шлем,

Отвязал его белые легкие латы,

Мечом разрезал его платье

И перевязывает жестокие его раны.

Затем прижимает его к груди своей

И тихо опускает на зеленую траву.

Нежным голосом просит его Роланд:

«Благородный рыцарь, отпустите меня.

Наши товарищи, столь нами любимые,

Все полегли, но мы не должны оставить их тут.

Я пойду разыщу их тела,

Потом разложу их в ряд перед вами».

Говорит архиепископ: «Идите и возвращайтесь.

Слава Богу поле за нами – ваше да мое».

CXCI

Роланд ушел; одинокий, обходит он поле;

Обыскал он гору, обыскал и долину

Там нашел он Ивона и Ивория,

Находит Жерье с спутником его Жереном;

Находит гасконца Анжелье;

Находит Бераньжье и Отона:

Находит Ансеиса и Самсона;

Находит Жерара, Русильонского старца.

Одного за другим он переносит десять баронов,

Возвращается с ними к архиепископу

И кладет их в ряд у его колен.

Архиепископ не может удержаться от слез,

Он воздымает руку и дает им свое благословение;

Потом он молвит: «Злое содеялось с вами,

синьоры.

Да приимет Всехвальный Господь ваши души!

Да поселит их в раю на святых цветах!

Моя смерть нагнала на меня тоску:

Я не увижу уж более Великого Императора».

СХСII

Роланд ушел обыскивать долину:

Под елью, близ шиповника,

Находит он друга своего Оливьера,

Близко прижимает его к своему сердцу

И, как может, возвращается к архиепископу.

На щите, близ других, положил он его.

Архиепископ всех их благословил и разрешил.

Тогда снова усилились горе и плач…

И молвил Роланд: «Прекрасный друг, Оливьер,

Вы были сыном доброго графа Реньера,

Что держал под властью своей Геную[71].

Изломать копье, разнести на части щит,

Разрубить и прорвать панцирь,

Оказать поддержку и совет добрым,

Смирять злодеев и предателей —

Ни в какой стране не было рыцаря лучше».

CXCIII

Граф Роланд, видя мертвыми своих пэров

И Оливьера, которого он так любил,

Умилился – и стал он плакать;

Все лицо его оттого побледнело.

Горе его было так велико, что он не мог его снести:

Невольно на землю пал без чувств.

Архиепископ сказал: «Велика печаль барона!»

CXCIV

Архиепископ, видя Роланда без чувств,

Ощутил небывалое горе.

Протянул он руку и взял олифант.

В Ронсевале был источник ключевой воды;

Он хочет пойти к нему – дать (воды) Роланду.

После невероятных усилий он приподымается,

Шатаясь и едва передвигая ноги, он пошел,

Но так ослабел, что не в силах двигаться, —

Совсем обеcсилел от чрезмерной потери крови.

Едва перешел он часть пространства,

Сердце стеснилось, и он упал ничком:

Им овладевает смертное томление.

СХСV

Граф Роланд пришел в себя,

Он приподымается; но какое горе ему!

Смотрит он вверх, смотрит вниз;

За его товарищами, на зеленой траве,

Он видит распростертым благородного барона —

То архиепископ, представитель Бога:

Он произносит слова покаяния, смотрит ввысь,

Соединяет обе руки свои и воздевает к небу,

Молит Бога сподобить его рая…

Умер Турпин на службе Карлу:

Великими битвами и прекрасными проповедями

Он без устали боролся с язычниками.

Да ниспошлет ему Господь свое благословение!

СХСVI

Роланд, увидя, что архиепископ скончался,

Ощутил такое же горе, как об Оливьере.

И сказал он тогда слово, надрывающее сердце:

«Карл Французский, скачи сюда как можно скорее!

Велика потеря наших в Ронсевале:

Король Марсилий утратил здесь все свое войско —

На одного убитого француза их придется сорок».

СХСVII

Граф Роланд видит архиепископа на земле.

Внутренности вышли у него из тела,

А мозг выступил на челе.

Посредине груди, между плеч,

Он скрестил ему его белые прекрасные руки

И, по обычаю своей земли, произнес над ним

прощальное слово:

«Благородный человек и безупречный рыцарь!

Передаю тебя Небесному Повелителю.

Не будет человека, что служил бы Ему усердней.

Со времен апостолов не было такого пророка

Для поддержания веры, для обращения людей.

Да будет избавлена душа ваша от всяких страданий.

И да отверзнутся пред нею двери рая!»

Смерть Роланда

СХСVIII

Роланд чувствует, что смерть и к нему близка:

Мозг выступает у него из ушей.

Молится он о своих пэрах, чтобы Господь призвал их.

Потом поручает себя ангелу Гавриилу.

Берет олифант, во избежание упрека,

И меч Дюрандаль – другою рукой.

Идет он подалее, чем на выстрел из самострела,

На землю Испании, на поле,

Всходит на холмик: там, под двумя прекрасными

деревьями,

Были четыре мраморные ступени.

Роланд падает навзничь на зеленой траве,

Лишается чувств, ибо смерть близка.

СХСIХ

Высоки горы, высоки деревья.

Там были четыре мраморных блестящих ступени.

На зеленой траве граф Роланд лежит без чувств.

Какой-то сарацин подстерегал тут его,

Притворившись убитым и валяясь вместе с другими.

Он кровью испачкал тело свое и лицо.

Внезапно он встал, подбегает.

Он силен, он красив и очень отважен.

Гордость пробудила в нем лютую злобу —

Хватает он Роланда, тело его и оружие

И говорит: «Побежден племянник Карла!

Этот меч отнесу я в Аравию».

Он берет его одной рукой, а другой хватает

за бороду Роланда.

Но это несколько привело в чувство графа.

СС

Роланд слышит, что у него берут меч,

Открывает глаза, говорит лишь слово:

«Кажется, ты не из наших!»

Олифантом, который он оберегал,

Он ударил по шлему, золотому в каменьях,

Пробил – сталь, и голову, и кости,

Выбил оба глаза из его головы,

Повергнул его мертвым к своим ногам;

Потом сказал ему: «Злодей, как ты осмелился,

По праву иль неправу, коснуться меня?

Прослышь кто об этом, сочли бы тебя безумцем.

Край моего олифанта погнулся;

С него осыпались золото и хрусталь».

ССI

Роланд чувствует, что смерть торопит его;

Он встает и силится приободриться.

Краска сошла с лица его.

Держит он, обнажив, свой меч Дюрандаль:

Перед ним черная скала;

С болью и гневом, он десять раз ударяет в нее;

Сталь заскрипела, но не сломалась, не зазубрилась.

И молвит граф: «Пресвятая Мария, помоги.

О добрый мой Дюрандаль! Какое горе!

В час нашей разлуки не могу позаботиться о тебе!

С тобою я столько выиграл битв,

Столько завоевал обширных стран,

Которыми владеет ныне Карл седобородый.

Не владеть тобою человеку, что бежит от другого.

Пока я жив, тебя не отнять никому у меня!

Ты долго был в руке доброго вассала,

Какого никогда не видать Франции, свободной

земле».

CCII

Роланд ударяет по ступени из сардоникса:

Сталь заскрипела, но не сломалась, не зазубрилась.

Когда он увидал, что ему не разбить (меча),

Стал он оплакивать его:

«О Дюрандаль! как ты светел и бел!

Как ты блестишь и сверкаешь на солнце!

Карл был в долине Морианской[72],

Когда Господь с небес повелел ему через ангела

Отдать тебя храброму вождю.

Меня опоясал тобою доблестный великий король.

С тобою я завоевал ему и Анжу и Бретань,

Завоевал ему и Пуату и Мэн,

Завоевал свободную Нормандию,

Завоевал Прованс и Аквитанию,

И Ломбардию, и всю Романию;

Завоевал ему Баварию и Фландрию,

Болгарию и целую Польшу,

Константинополь, покорившийся ему,

И Саксонию, подчинившуюся его воле,

Завоевал ему Шотландию, Галлию, Ирландию

И Англию, его частное владение.

Довольно-таки завоевал я стран и земель,

Которыми ныне владеет Карл седобородый!

А теперь тягота и горе мне с этим мечом.

Скорее умру, чем оставлю его язычникам!

Господи Отче, спаси же Францию от такого стыда!»

CCIII

Роланд ударяет о черный камень:

Отколол от него так много, что я и сказать

не сумею.

Меч заскрипел, но не зазубрился, не разбился,

Отпрянул лишь к самому небу.

Когда увидел граф, что ему не разбить (меча),

Стал он тихо оплакивать его:

«О Дюрандаль! как ты прекрасен и свят!

В твоей рукояти столько святыни:

Зуб святого Петра и кровь святого Василия,

Волосы святого Дениса,

Часть одежды Девы Марии.

Было бы неправо, если бы ты достался язычникам,

Ты должен служить лишь в христианских руках.

Сколько сражений совершил я с тобою,

Сколько завоевал я с тобою земель,

Которыми ныне владеет Карл седобородый, —

Ими и славен, и богат император.

Не попадись ты в руки какого-нибудь труса!

Боже! Не попусти Францию до такого стыда».

ССIV

Роланд чувствует, что им овладевает смерть —

Уже от головы спускается в его сердце.

Он идет и ложится под елью:

На зеленой траве ложится он ничком;

Под себя кладет он свой меч и олифанта

И головой обращается к языческому люду:

Делает это он, чтобы знали

Карл и все его войско,

Что умер он, благородный граф, как победитель.

Он сокрушается, повторяет покаянную молитву.

Во искупление грехов предлагает Богу свою

перчатку.

И ангелы Божьи тотчас же принимают ее.

ССV

Чувствует Роланд, что век его кончен.

Там, на вершине скалы, глядит он на Испанию;

Рукою ударил он себя в грудь:

«Боже, ради всемогущества Твоего, прости мои

вины —

Грехи мои, великие и малые,

Содеянные мною с часа моего рождения

И до сего дня, до которого я дожил».

И протянул он к Богу перчатку правой руки своей[73];

Ангелы с неба слетают к нему.

ССVI

Граф Роланд лежит под елью;

К Испании он обратил свой взор.

О многом стал он вспоминать:

О всех завоеванных им землях,

О милой Франции и о лицах своей семьи,

О Карле Великом, его господине и кормильце,

О французах, что были столь преданы ему.

Он не в силах удержаться от слез и вздохов.

Но не хочет забыть и о себе —

Кается в прегрешеньях, о милости молит Бога:

«Праведный Отче наш, никогда не знавший

неправды,

Воскресивший из мертвых святого Лазаря

И защитивший Даниила от львов,

Спаси душу мою от всякого зла,

Вследствие прегрешений, содеянных мною в жизни».

Он вознес к Богу перчатку правой своей руки:

Святой Гавриил принял ее.

Голова его склонилась на руку,

И он со сложенными руками скончался.

Господь послал к нему своего ангела-херувима,

Святого Рафаила, святого Михаила[74].

Вместе с ними явился и святой Гавриил.

Душу графа они уносят в рай.

Часть третья. Отмщение

Наказание сарацин

ССVII

Умер Роланд, душа его в небе у Бога.

Император является в Ронсеваль.

Нет ни дороги, ни тропинки,

Ни пустого места, ни локтя, ни пяди земли,

Где не было бы тела француза или язычника.

Карл воскликнул: «Где вы, прекрасный племянник?

Где архиепископ и граф Оливьер?

Где Жерен с другом своим Жерье?

Отон где, и граф Беранжье?

Ив и Иворий, которых я так любил?

Что сталось с гасконцем Анжелье?

Герцогом Самсоном и отважным Ансенсом?

Где старый Жерар Руссильонский? —

Двенадцать пэров, оставленных мной позади?»

Но к чему все это? Никто не отвечает.

«Боже! – молвил король. – Есть отчего

сокрушаться.

Почему я не был здесь, чтобы начать битву!»

И в страшном гневе король рвет свою бороду.

Он плачет, и все его рыцари с ним.

Двадцать тысяч пали на землю без чувств;

Герцог Нэмон в великой был скорби.

ССVIII

В Ронсевале – великая скорбь:

Нет рыцаря, нет барона,

Что горько не плакал бы от жалости.

Оплакивают своих сыновей, братьев,

племянников,

И своих друзей, и ленных синьоров.

Многие без чувств падают на землю.

Но герцог Нэмон мужественно сдержал себя

И первый сказал императору:

«Посмотрите, там, два лье перед нами,

Вьется пыль на больших дорогах.

То – множество языческого люда.

Поскачем, государь, и отомстим за наше горе!»

«Боже! – молвил король. – Они уже так далеко!

Правду и честь сподоби вернуть нам!

Они отняли у меня цвет милой Франции».

Король повелевает Жебуину и Отону,

Тебальду Реймскому и графу Милону:

«Охраняйте поле, долины и горы.

Пусть мертвые лежат, как есть теперь,

Но чтобы львы и дикие звери не тронули их,

Не тронули бы оруженосцы и мальчики.

Запрещаю кому-либо коснуться их

До тех пор, пока мы, милостью Божиею,

не возвратимся».

И те отвечают ему тихо, любовно:

«Император справедливый, дорогой государь,

так исполним».

Они оставили при себе тысячу своих.

ССIХ

Император повелел своим трубам трубить;

Потом он поскакал со своей великой ратью.

Наконец они напали на след неверных

И сообща усердно начали преследование.

Лишь король заметил, что наступает вечер,

Он сходит с коня на зеленую траву на лугу,

Падает ниц и молит Господа Бога —

Для него повелеть солнцу остановиться,

Замедлить наступление ночи и задержать день.

И вот ангел, обычно беседовавший с ним,

Быстро сообщает ему такое веление:

«Карл, скачи: не убудет свет;

Ты лишился цвета Франции – это знает Бог.

Ты можешь теперь отомстить преступникам».

При этих словах император вновь сел на коня.

ССХ

Для Карла Великого Бог совершил великое чудо:

Солнце остановилось неподвижно на небе.

Язычники бегут, усердно их преследуют франки.

И, нагнав наконец у Мрачного Дола,

Сильным натиском отбросили их к Сарагоссе;

Они страшно разят их, избивают,

Отрезали им все пути, все большие дороги.

Река Эбро (она перед ними)

Весьма глубока, страшна и быстра,

Нет ни судна, ни плота, ни шлюпки;

Сарацины призывают Магомета, Тервагана

И Аполлина прийти к ним на помощь.

Затем бросаются туда, но и там нет спасенья:

Те, что в тяжелом вооружении,

Прямо пошли на дно;

Другие поплыли вниз по течению;

Кто посчастливее, сразу захлебнулись;

Все перетонули в великом смятении.

Французы воскликнули: «На беду свою вы увиделись

с Роландом».

ССХI

Когда Карл увидал, что все язычники мертвы —

Одни убиты, другие потонули, —

И громадную добычу получили его рыцари,

Благородный король сошел с коня,

Пал ниц и возблагодарил Бога.

Когда он встал, солнце закатилось.

Сказал император: «Время сделать привал —

Поздно теперь возвращаться в Ронсеваль.

Кони наши изнурены и истомлены:

Снимите с них седла и разнуздайте —

Пусть они освежатся на лугу».

Французы отвечали: «Государь, вы говорите

справедливо».

ССХII

Император остался здесь для ночлега.

Французы спешились между Вальтиеррой и Эбро:

Сняли они седла с коней,

Сняли золотые уздечки,

Потом пустили их на луг с свежей травой,

Ничего иного не могли им устроить:

Усталые, уснули тут же на земле.

В эту ночь не было дозора.

ССХIII

Император уснул на лугу;

Он поставил у изголовья длинное копье свое,

Ибо не хочет эту ночь спать безоружным,

Надел он белый панцирь с золотым отворотом.

Привязал свой шлем золоченый:

Опоясался мечом Жуайез[75] – бесподобным,

Что ежедневно раз тридцать меняет свой блеск.

Вы слыхали, конечно, о том копье,

Которым Господь наш был прободен на кресте:

Благодарение Богу, наконечник его достался Карлу,

И он оправил его в позлащенной рукояти своего

меча.

Ради такой чести и доброты

Его и назвали именем Жуайез;

Имя это незабвенно рыцарям Франции —

От него и клич их – Монжуа.

Вот почему пред ними никто не устоит.

ССХIV

Ночь светла, и луна сияет.

Карл лежит, но скорбит о Роланде,

Воспоминание об Оливьере угнетает его —

О двенадцати пэрах и всех французах,

Что он оставил мертвыми, в крови в Ронсевале.

Он не может удержаться от слез и рыданий,

Молит Бога спасти эти души.

Но король утомлен, ибо очень велики его труды.

Дрема долит, и вот он наконец засыпает.

На лугах повсюду спят франки.

Ни один конь не в силах был остаться на ногах:

Который хотел травы, щипал ее лежа.

Многое познает, кто изведал беду.

CCXV

Как человек изнеможенный, Карл уснул.

Святого Гавриила послал к нему Бог,

Повелев охранять императора.

Ангел всю ночь провел у его изголовья

И «в вещем сне» показал ему

Великую битву, что ему предстоит.

Потом он открыл его важное значенье.

Карл возвел взоры к небу

И увидел молнии, морозы, ветры,

Громы, страшные бури,

Огонь и пламя наготове.

Внезапно все это опрокинулось на его дружину.

Воспламенились копья из яблони и дуба

И щиты до наверший чистого золота;

Сокрушены древки острых пик;

Стальные шлемы и панцири изрублены.

В какой беде он видит своих рыцарей!

Медведи, леопарды хотят их пожрать —

Змеи, гады, драконы, чудовища

И более тридцати тысяч грифов.

Все они устремились на французов.

И французы кричат: «Карл великий, помоги!»

Королю великое горе и жаль:

Он хочет идти к ним, но вот помеха:

Из чащи леса громадный лев бросился на него,

Разъяренный, страшный лютый зверь

Прямо вцепился в тело короля.

Оба, в борьбе, схватились грудь с грудью.

Неизвестно, кто победит, кто нет…

Император спит непробудно.

ССХVI

После этого было другое виденье:

Будто он во Франции, в Ахене, на крыльце,

Держит медведя на двойной цепи.

Вдруг из Арден выходят тридцать медведей,

И каждый говорит по-человечьи.

И молвят они: «Государь, возвратите его нам:

Несправедливо держать вам его у себя.

Это наш родич, и мы должны помочь ему».

Тогда из дворца выбегает прекрасная борзая

И бросается на самого большого

На зеленой траве, близ его сотоварищей,

Король видит перед собою яростную борьбу.

Но неизвестно, кто победит, кто нет.

Вот что ангел Божий показал барону.

Карл проспал до завтра, до самого утра.

ССХVII

Король Марсилий бежал в Сарагоссу.

Он спрянул с коня в тени, под оливой:

Сдает он меч, шлем и панцирь,

На зеленую траву в сокрушении ложится;

Он лишился правой своей руки,

Кровь течет, и он падает без чувств.

Перед ним жена его Брамимонда

Плачет, кричит, горько жалуется.

Более двадцати тысяч человек с ним;

Все они проклинают Карла и милую Францию.

К Аполлину в пещеру бегут они,

Корят и жестоко поносят:

«Гнусный бог, почему ты довел нас до такого позора?

Почему ты посрамил так нашего короля?

Плохо награждаешь ты тех, кто тебе служит».

Потом отбирают у него скипетр и корону,

Вешают его за руки на колонну,

Стаскивают на землю к своим ногам,

Бьют его жестоко палками и разбивают.

У Тервагана отбирают его украшенья,

Магомета же кидают в ров,

Где вепри и собаки разрывают и топчут его.

Никогда не бывало богам такого посрамленья.

ССХVIII

Марсилий пришел в себя —

Велит отнести себя в палату,

Расписанную в разные краски.

Королева Брамимонда плачет над ним,

Рвет на себе волосы и называет себя несчастной.

Громким голосом восклицает она:

«О Сарагосса, ты лишилась

Благородного короля, управлявшего тобой!

Наши боги вероломно

Предали нас в битве.

Эмир поступит трусливо,

Если не сразится с этим надменным народом,

Столь отважным, что им и жизнь нипочем!

Их седобородый император

Так храбр и так отважен!

В битве он не уступит ни шагу.

Великое горе, что некому его умертвить!»

ССХIХ

Император Карл, благодаря своему могуществу,

Целых семь лет оставался в Испании;

Он взял там замки и города.

Королю Марсилию было много забот.

В первый год разослал он письма:

В Вавилонию послал Балигану[76]

(То был эмир стародревний,

Переживший и Вергилия, и Гомера),

Просил его помочь ему в Сарагоссе.

Если же тот этого не сделает, он покинет своих богов,

Отступится от идолов, которым поклонялся,

Примет святое христианство

И заключит мир с Карлом Великим.

Но (Балиган) далеко и долго медлит.

Он собрал народ из сорока царств своих,

Повелел изготовить громадные плоты,

Барки и лодки, и галеры, и корабли.

В Александрии, приморском порте,

Он собрал наконец весь флот свой.

То было в мае, в первый летний день:

Он пустил на море все свое войско.

CCXX

Велико войско неверных!

Быстро под парусами плывет, управляясь.

На верхушках мачт и на высоких реях

Висят фонари и карбункулы:

Оттуда они бросают такой свет,

Что среди ночи море кажется еще прекраснее.

А когда подошли к Испанской земле,

Вся страна озарилась ими.

Дошло и до Марсилия известие,

Что Балиган ступил на его землю

И войско привел невиданно прекрасное.

Семнадцать при нем королей стоят во главе его.

Да поможет Карлу Господь и святые Отцы:

Предстоит жестокая и яростная битва!

ССХХI

Язычники не хотят промедленья.

Выйдя из моря, вступили в пресные воды,

Оставили позади себя Марбризию и Марбрузию[77]

И вошли со всеми кораблями в воды Эбро.

На верхушке мачт и на высоких реях

Много фонарей и карбункулов!

Всю ночь от них исходит сильный свет.

В тот же день войско прибыло в Сарагоссу.

ССХХII

Ясен день, и солнце сияет.

Эмир сошел с корабля;

По правую его руку идет Эспанелис,

Семнадцать королей следуют за ним;

Графам и герцогам и счету нет.

В тени лавра, посреди поля,

На зеленой траве расстилают белый ковер;

Ставят на нем кресло слоновой кости —

На него садится язычник Балиган,

Все остальные стоят.

Их предводитель говорит первым:

«Послушайте, вольные рыцари храбрые:

Король Карл, император франков,

Не посмеет и есть, пока я не разрешу.

По всей Испании воюет он со мною слишком долго.

Пойду в милую Францию и там нападу на него,

И не перестану воевать во всю мою жизнь,

Пока он не погибнет либо не покорится живой».

И ударил себя по колену правой перчаткой.

ССХХIII

А сказав, еще пуще возгордился:

За все золото в поднебесье он не преминет

Дойти до самого Ахена, где правит Карл.

Приближенные прославляют его и советуют то же.

Тогда призывает он двух своих рыцарей:

Одного – Кларифана, другого – Клариена.

«Вы – сыны короля Мальтраэна:

Он охотно исполнял посольские поручения.

Повелеваю вам идти в Сарагоссу.

Возвестите от меня Марсилию,

Что я пришел помочь ему против французов.

Попадись мне их войско – великая будет битва!

Подайте ему эту перчатку, шитую золотом,

Наденьте на правую руку

И отнесите ему также этот жезл литого золота.

Затем, когда он придет мне поклониться,

Я отправлюсь во Францию войной на Карла:

Если тот, у ног моих, не вымолит себе пощады

И не отречется от христианской веры,

Я сорву с его головы корону».

Язычники ответствуют: «Прекрасно сказано,

государь!»

ССХХIV

Говорит Балиган: «Теперь поезжайте, бароны:

Один из вас повезет перчатку, другой – жезл».

А те отвечают: «Возлюбленный государь, исполним».

Они так поскакали, что скоро очутились

в Сарагоссе.

Проезжают десять ворот, минуют четыре моста,

Проносятся по всем улицам, где были горожане.

Приближаясь к верхней части города,

Слышат они у дворца великий шум.

То народ языческий

Плачет и кричит, предается великому горю,

Сетует на богов своих, Тервагана и Магомета,

И на того же Аполлина, что не дал им ничего.

И говорят друг другу: «Несчастные, что с нами

будет!

Над нами великая беда.

Мы лишились короля Марсилия, —

Вчера граф Роланд отсек его правую руку.

Нет больше русого Жюрфалея.

Вся Испания будет в их руках».

Два посла сошли у подъезда.

CCXXV

Они оставили своих коней под тенью оливы,

А два сарацина взяли тех под уздцы.

Потом послы, придерживая свои плащи,

Поднялись в верхнюю часть дворца.

Входя в палату со сводами,

Они любовно произносят привет неверных:

«Аполлин, держащий нас под своей властью,

И Терваган, и владыка наш Магомет

Да спасут короля и сохранят королеву!»

Сказала Брамимонда: «Вот слышу я речи без смысла:

Наши боги совсем бессильны,

И плохую помощь оказали нам в Ронсевале.

Они дали погибнуть там всем нашим рыцарям

И в битве покинули моего повелителя.

Он лишился правой руки, у него нет ее

больше —

Ему отрубил ее граф Роланд могучий.

Карл скоро овладеет всей Испанией.

Что я буду делать, бедная, слабая?

Несчастная! Хоть бы кто-нибудь меня убил!»

ССХХVI

Сказал Клариен: «Госпожа, поудержите ваши

речи.

Мы – послы язычника Балигана,

Он обещает быть пособником Марсилия:

Вот перчатку и жезл он ему посылает.

На Эбро у нас четыре тысячи плотов,

Кораблей, барок и быстрых галер,

И не перечесть мне число наших судов.

Эмир богат и могуществен.

Он пойдет преследовать Карла Великого в самую Францию,

Пока не увидит мертвым либо покорным».

Отвечает Брамимонда: «Не пойдет так ладно.

Вы можете встретиться с франками поближе

отсюда.

Семь лет уже они в этой стране.

Император – отважный, истый барон;

Он скорее умрет, чем обратится в бегство.

Все короли под небом – дети пред ним,

Карлу не страшен никто из живых людей».

ССХХVII

«Оставьте все это! – сказал король Марсилий.

И молвил послам: – Синьоры, обратитесь ко мне.

Вы видите, что я удручен смертельно:

Нет у меня ни сына, ни дочери, ни наследника.

Был у меня один – вчера вечером его убили.

Передайте же моему господину, чтобы он

повидался со мной.

Эмир имеет права на Испанскую землю;

Если он хочет, я ее уступаю ему,

Пусть он только защитит ее от французов.

Я дам добрый совет относительно Карла Великого —

И он, пожалуй, ранее месяца победит его.

Отнесите ему ключи Сарагоссы

И скажите, что он только выиграет, поверив мне».

Те ответили: «Государь, вы говорите справедливо».

ССХХVIII

И сказал Марсилий: «Карл император

Перебил моих людей, опустошил всю мою землю,

Подчинил себе и разрушил мои города.

Он с войском стоит станом над Эбро,

В семи лье отсюда, я их сосчитал.

Скажите эмиру, пусть он ведет свое войско,

А их он может найти в нашей стране.

Скажите ему от меня: пусть приготовится к битве,

Французы не откажутся от нее».

Вручил им ключи Сарагоссы.

Оба посла поклонились ему,

Распрощались и отправились в обратный путь.

ССХХIХ

Оба посла сели на коней

И быстро выехали из города.

В страхе явились они к эмиру

И подали ему ключи Сарагоссы.

Сказал Балиган: «Что же вы там нашли?

Где Марсилий, которого я звал?»

Отвечает Клариен: «Он смертельно ранен.

Император вчера прошел ущельем,

Намереваясь вернуться в милую Францию.

Для почета он велел следовать за собой арьергарду,

Где находился граф Роланд, его племянник,

И Оливьер, и двенадцать пэров,

И двенадцать тысяч французских воинов.

Король Марсилий, как истый барон, сразился с ними.

Роланд встретился с ним на поле брани

И нанес такой удар Дюрандалем,

Что отрубил ему кисть правой руки:

Он убил его сына, которого тот так любил,

И всех баронов, им приведенных.

Тот, не в силах держаться, бежал,

Император его преследовал рьяно.

Король просит, чтоб вы помогли ему,

Он же отдаст вам все Испанское царство».

И крепко задумался Балиган:

Едва не помешался – столь велико было его горе.

CCXXX

«Государь эмир, – сказал ему Клариен, —

Вчера была битва в Ронсевале;

Убит Роланд, убит и граф Оливьер,

Убиты двенадцать пэров, столь любимых Карлом,

Двадцать тысяч французов убито.

Король Марсилий лишился кисти правой руки,

И император преследовал его рьяно.

В этой стране не осталось рыцаря,

Не убитого иль не утонувшего в Эбро.

Французы стоят станом на берегу,

В этой местности, близко от нас.

Если бы вы пожелали, им отступить будет трудно».

Во взоре Балигана сверкнула гордость,

В сердце вспыхнули радость и веселье.

Он поднялся с кресла во весь рост

И воскликнул: «Бароны, не медлите!

Сойдите с кораблей, на коня, вперед!

Если старец Карл Великий не убежит от нас,

Сегодня же король Марсилий будет отмщен.

За утраченную им десницу я дам ему голову

(императора)».

ССХХХI

Язычники Аравии сошли с кораблей;

Потом сели на коней и мулов

И скачут – что им иное делать?

Эмир, двинув их в поход,

Зовет к себе Жемальфина, своего друга:

«Поручаю тебе начальство над всей моей армией».

Потом сел на вороного коня;

С собою берет он лишь четырех герцогов

И безостановочно скачет к Сарагоссе.

Он сходит с коня на мраморное крыльцо,

И стремя ему держали четыре графа.

По ступенькам поднимается он во дворец,

И Брамимонда выбегает к нему навстречу.

Она говорит ему: «О, несчастная! Горе мне!

Как постыдно лишилась я моего повелителя!

Племянник Карла смертельно ранил его

и опозорил».

Она падает к ногам его, эмир ее поднимает,

И оба в горе уходят в палаты наверх.

CCXXXII

Король Марсилий, увидев Балигана,

Зовет двух испанских сарацин:

«Возьмите меня под руки и подымите».

Левою рукой берет он одну из своих перчаток;

И говорит Марсилий: «Государь эмир,

Вручаю вам тут все мои земли

И Сарагоссу с принадлежащим к ней леном.

Себя я погубил и весь мой народ!»

А тот отвечает: «Велико мое горе;

Но мне некогда долее беседовать с вами,

Ибо знаю, что Карл не станет ждать меня.

Перчатку же от вас принимаю».

И, в горе плача, вышел из палаты,

По ступенькам спустился из дворца,

Сел на коня и поскакал к своему войску

Так быстро, что вскоре стал во главе его

И время от времени покрикивал:

«Вперед, язычники: франки убегут от вас».

ССХХХIII

Рано утром, едва показался рассвет,

Император Карл пробудился.

Святой Гавриил, охранявший его по воле Божьей,

Воздымает руку и осеняет его крестным

знамением.

Король встает и оставляет свое оружие.

Все его рыцари покидают также вооружение,

Садятся на коней и быстро скачут

Широкими путями, длинными дорогами.

Едут они взглянуть на великий погром,

В Ронсеваль, туда, где была битва.

CCXXXIV

В Ронсеваль Карл прибыл.

Над убитыми стал он плакать.

Сказал он французам: «Синьоры, умерьте шаг,

Ибо я должен один пойти вперед,

Чтобы найти племянника моего Роланда.

Однажды я был в Ахене, на годовом празднике;

Мои храбрые бакалавры хвастались

Своими сражениями, лихими и трудными битвами.

И Роланд, помнится, говорил,

Что, если умрет он в чужом краю,

(Тело) его найдут впереди его пэров и воинов,

Лицо его будет обращено к вражеской земле,

И умрет он, богатырь, победителем».

Немного далее, чем можно забросить жезл,

Он опередил других и поднялся на холм.

ССХХХV

Император, отыскивая своего племянника,

Встретил луг, весь усыпанный травой и цветами,

Багряными от крови наших баронов:

В жалости Карл не может удержаться от слез.

Наконец, взойдя наверх, под тень двух деревьев,

На трех плитах распознал он удары Роланда;

На зеленой траве лежит его племянник.

Не диво, что Карл сокрушен горем.

Он спешился, бросается к нему,

Обеими руками обнимает тело графа,

От горя падает на него без чувств.

CCXXXVI

Император приходит в себя.

Герцог Нэмон, граф Аселин,

Жоффрэй Анжуйский и брат его Тьерри

Берут короля и прислоняют его к ели.

Он смотрит на землю и видит тело своего

племянника.

Тихо начинает оплакивать его:

«Друг Роланд, да помилует тебя Бог!

Никогда не видано такого рыцаря,

Чтобы вести и довершать великие битвы.

Закатились моя слава и честь».

Карл лишился чувств, он не может владеть собой.

ССХХХVII

Король Карл приходит в себя.

Четыре барона держат его за руки.

Смотрит на землю и видит тело своего племянника.

Лицо его поблекло, но вид все еще молодецкий;

Глаза закатились и подернулись мраком.

По вере и любви Карл оплакивает его:

«Друг Роланд, да поселит Господь душу твою

на цветах,

В раю, посреди блаженных!

И зачем суждено было тебе прийти в Испанию?

Отныне не будет мне дня покоя от тоски по тебе.

Как падут теперь мое могущество и радость!

Некому теперь служить опорой моего царства.

Под небом нет у меня теперь ни одного друга!

Из родных моих нет ни одного столь доблестного».

Обеими руками рвет он свои кудри,

На него в сокрушении падает без чувств.

Сто тысяч франков проникнуты столь сильным

горем,

Что нет среди них никого, кто не плакал бы горько.

ССХХХVIII

«Друг Роланд, я возвращусь во Францию.

А когда буду в Лаоне, в моей палате,

Наедут чужеземцы из разных стран,

Станут спрашивать: “Где граф, предводитель?”

Я же отвечу им, что он умер в Испании.

Отныне в великой горести стану я править царством.

Не будет дня для меня без слез и горя».

ССХХХIХ

«Друг Роланд, богатырь, прекрасный юноша!

Когда я буду в Ахене, в замке своем,

Станут приходить люди и раcспрашивать о тебе.

Странные и жестокие вести сообщу я:

“Умер мой племянник, завоевавший мне столько

земель.

Возмутятся против меня саксонцы,

Венгры, болгары и многие противники,

Романы, апулийцы и жители Палермо,

Жители Африки и Калиферны(?).

Мучения мои будут ежедневно расти.

Кто поведет войско мое так властно,

Когда умер тот, кто всегда был у нас во главе?”

О милая Франция, и ты осиротела!

Горесть моя так велика, что я сам предпочел бы

не жить».

И стал он рвать белую свою бороду,

Обеими руками рвать волосы на голове:

Сто тысяч франков без чувств пали на землю.

CCXL

«Друг Роланд, ты лишился жизни.

Да водворится душа твоя в раю.

Твой убийца оскорбил милую Францию.

Мне так горестно, что и жить не хотелось бы

более.

Из-за меня весь дом мой погиб.

Пошли, Господи, Сыне Пресвятой Марии,

Прежде еще, чем я подойду ко входу в ущелье

Сизры,

Чтобы душа моя нынче же покинула тело,

Чтобы соединилась она с их душами,

А тело мое будет погребено рядом с их

телами».

Он плачет, рвет белую свою бороду.

И сказал герцог Нэмон: «Велика горесть Карла».

CCXLI

«Государь император, – сказал Жоффрэй

Анжуйский, —

Не давайте увлечь себя такому горю:

Прикажите разыскать на поле битвы всех наших,

Убитых воинами Испании,

И в общую могилу их перенести».

И сказал король: «Трубите в ваш рог».

CCXLII

Жоффрэй Анжуйский затрубил в свой рог,

Французы спешились по приказанию Карла.

Все их друзья, которых нашли они там

мертвыми,

Были тотчас же перенесены в общую могилу.

При войске много было епископов и аббатов,

Монахов, каноников и ставленных священников.

Они дают умершим отпущение и благословение

от Бога,

Возжигают затем фимиам и мирру,

И все с любовью окурили тела.

С великой честью предали их погребенью,

Потом оставили их – что же было делать?

ССХLIII

Император повелел сохранить (тела) Роланда,

Оливьера и архиепископа Турпина.

Он велел вскрыть их при себе:

В шелковый плат сердца их завернули,

Сложили в ларцы из белого мрамора,

А потом взяли тела баронов

И зашили в оленьи кожи троих синьоров,

Омыв их перцовым раствором и вином, —

Король велит Тебальду и Жебуину,

Графу Милону и Отону маркизу:

«Везите их в пути на трех повозках!»

Они покрыты были парчовым глазетом.

ССХIX

Предав погребению своих баронов,

Кроме тех, что он хочет перевезти в Блэй[78],

Император Карл собирается в путь,

Как вдруг является пред ним авангард

неверных.

Из рядов выступают два гонца

И от имени эмира объявляют сражение:

«Царь горделивый, ты не имеешь права уйти,

Вот Балиган – он мчится за тобою;

Громадное войско он привел из Аравии —

Теперь мы увидим, воистину ли ты храбр».

Король Карл рванул свою бороду,

Вспомнив про свое горе и великий разгром,

Испытанный им в Ронсевальской битве.

Гордо оглянул он все свое войско

И громким, мощным голосом крикнул:

«Бароны Франции, на коней и к оружию!»

CCXLV

Император стал вооружаться первым:

Быстро надел он свою броню,

Завязал шлем и опоясался Жуайезом,

Что в блеске не уступит и солнцу.

На шею повесил щит из Жиронды,

Схватил копье, сделанное в Бландонне,

И сел на доброго коня своего Тансандора,

Добытого им при Марсонне

От убитого Мальпалина из Нарбонны.

Опустил повода и лихо пришпорил коня.

Перед тридцатитысячным войском он пронесся

в галопе,

Призывая Бога и римского апостола.

После молитвы он не опасается пораженья.

И французы воскликнули: «Вот достойный венца!»

CCXLVI

По всей долине спешились французы,

Более ста тысяч вооружаются вместе.

Как пристало им их вооружение!

Кони их быстры, оружие прекрасно;

Их значки ниспадают до самых шлемов.

С какою ловкостью садятся они в седло!

При встрече с войском дадут ему битву!

Карл, увидя столь блестящий строй,

Подозвал Жоссерана из Прованса,

Герцога Нэмона и Антельма из Майнца:

«Такие рыцари невольно внушают доверие;

Сомневаться в них может только безумный.

Лишь бы арабы не отступили,

Я дорого заставлю их заплатить за смерть Роланда».

Отвечал герцог Нэмон: «Дай Бог!»

CCXLVII

Карл зовет Рабеля и Гинемана.

И говорит им король: «Синьоры, приказываю вам

Занять места Оливьера и Роланда:

Один пусть несет меч, другой – олифант.

Скачите во главе, в первом ряду,

И возьмите с собою пятнадцать тысяч французов —

Из бакалавров и самых храбрейших.

За ними последуют столько же других,

Их поведут Жебуин и Лоран».

Герцог Нэмон и граф Жозеран

Тотчас же расставили эти два отряда войска.

Попадись им неприятель – будет великий бой!

Будут разить они острыми мечами.

CCXLVIII

Французы составляют первые два отряда войска.

После двух первых собирают третий,

В который назначены вассалы Баварии,

Всего около тридцати тысяч рыцарей.

Ну эти-то уж не побегут с поля битвы —

Под небом нет народа, столь любимого Карлом,

Кроме французов, завоевателей царств.

Граф Ожье Датский, отважный боец,

Поведет их, ибо та дружина на славу.

CCXLIX

У императора Карла уже три отряда войска;

Герцог Нэмон набирает четвертый

Из рыцарей великой отваги:

То аллеманы из пограничной Марки,

Их двадцать тысяч, по словам других.

У них прекрасные кони и оружие;

Умрут, но не покинут битвы.

Предводитель их Германн, герцог Фракийский,

Скорее погибнет, чем струсит.

CCL

Герцог Нэмон и граф Жозеран

Из норманнов сбирают пятый отряд:

Их двадцать тысяч, как говорят все франки.

У них прекрасное оружие, кони крепкие и быстрые.

Они уж умрут, но не сдадутся:

Под небом нет племени, выносливей в битве.

Во главе их станет старый Ричард —

И будет острым копьем разить.

CCLI

Шестой отряд войска составлен из орегонцев;

Их до сорока тысяч рыцарей.

На коне все они, как истые бароны,

С их длинными копьями и развевающимися

значками.

Их властитель по имени Эдон

Так повелевает графу Нивелону,

Тебальду из Реймса и маркизу Отону:

«Ведите моих людей на бой, я вам их вверяю».

И все трое ответили: «Исполним ваш приказ».

CCLII

У императора готовы шесть отрядов;

Герцог Нэмон собирает седьмой

Из рыцарей Пуату и Альверны[79];

Их едва ли не сорок тысяч.

Кони у них добрые и прекрасное оружие.

Они одни там, на равнине, под горкой,

И Карл десницей их благословляет.

Предводители их – Жозеран и Годсельм.

CCLIII

Восьмой отряд герцог Нэмон составляет

Из фламандцев и рыцарей Фризии:

Более сорока тысяч всадников.

Эти, наверное, не покинут битвы.

И король говорит: «Они сослужат мне службу.

Пусть Рэмбальд вместе с Гамоном из Галисии

Поведут их, как добрую конницу, в битву».

CCLIV

Герцог Нэмон и граф Жозеран

Набирают девятый отряд из отважных людей:

То лотарингцы и бургундцы.

Всего их счетом пятьдесят тысяч всадников

В шлемах и бронях.

Мечи у них при бедре, а на шее – двойные тарчи[80];

Копья их крепки и древки коротки.

Если арабы не отступят

И затеят битву, те приударят.

Поведет их Тьерри, герцог Аргонский.

CCLV

Десятый отряд – из рыцарей Франции.

Тут сто тысяч лучших наших воинов;

У них мощный стан и вид горделивый,

Кудри седые и бороды белые.

Они надели двойные брони и панцири,

Опоясали мечи французские либо испанские;

На щитах их множество разных отличий[81];

Копья их крепки и сталь тверда;

До ногтей они защищены железною кольчугой.

Вскочив на коней, они рвутся в бой,

Восклицают: Монжуа! С нами Карл Великий.

Жоффрэй Анжуйский держит орифламму[82],

Что доселе именовалась римскою, будучи знаменем

святого Петра,

Но отныне ее стали называть Монжуа.

CCLVI

Император сходит с коня

И склоняется ниц на зеленую траву;

Поднимая глаза к восходящему солнцу,

Из глубины сердца обращается к Богу с молитвой:

«Воистину Отец наш, будь мне сегодня защитой.

Ты, воистину спасший Иону

От кита, поглотившего его;

Пощадивший царя Ниневийского,

И город, и весь его народ;

Ты, Господи, избавивший Даниила от великой муки,

Когда он брошен был в ров ко львам;

Спасший трех отроков в раскаленной печи,

Яви мне сегодня любовь свою

И, по благости Своей, сподоби меня

Отмстить за племянника моего Роланда».

Помолившись, он встает,

Осеняет чело свое знаменьем всесильным

И садится на борзого коня.

Нэмон и Жозеран держат ему стремя.

Он хватает свой щит и острое копье.

Он статен, прекрасен, бодр и представителен;

Лицо ясное, вид внушительный.

Крепко сидя на коне, он двинулся вперед.

Трубы заиграли со всех сторон;

Звук олифанта покрывает их всех.

Плачут французы – жаль им Роланда.

CCLVII

Великолепно скачет на коне император;

По латам выпустил он свою бороду —

Из любви к нему все сделали то же.

Это знак отличия ста тысяч франков.

Перешли они горы и высокие скалы,

Проходят глубокие долины, жуткие ущелья,

Минуют проходы и пустынную местность

И вступают наконец на окраину Испании.

Здесь, среди равнины, делают привал.

К Балигану являются его гонцы,

И один из них, сириец, сообщает о посольстве:

«Мы видели надменного короля Карла.

Воины его грозны, не посрамят своего короля.

Вооружайтесь – вас ожидает битва».

Говорит Балиган: «Добрый час для отважных!

Трубите в трубы, чтобы знали о том мои язычники».

CCLVIII

По всему стану зазвучали их барабаны,

Их рога, звонкие трубы,

Язычники спешились, чтобы вооружаться.

Эмир не хочет медлить:

Надевает он панцирь с цветною каймой,

Подвязывает шлем, золотой и с камнями.

И к левому бедру подвешивает меч.

Ему, из гордости, он прибрал особое название:

В подражание Карлову мечу, о котором он слыхал,

Назвал он свой «Пресьез»[83],

И это же его клич боевой и в сражении;

Рыцари его испускают этот клич.

На шею он вешает широкий щит:

Весь он золотой и оправлен в хрусталь,

Ремень у щита покрыт узорной парчой.

Берет он пику по названью «Мальтэ»;

Древко у нее толстое, как палица,

А наконечник нагрузил бы мула.

На коня своего Балиган садится,

Стремя держит Маркул из-за моря.

Стан у барона огромный,

Перехват узкий, бока широкие,

Сильная грудь, он прекрасно сложен,

Широкие плечи и светлый взгляд,

Лицо гордое и вьющиеся волосы;

Он так бел, как летний цветок.

Храбрость его много раз испытана.

Боже! Что за рыцарь, будь он христианин!

Он шпорит коня, так что алая кровь выступает;

Он скачет галопом и перескакивает через ров

Шагов в пятьдесят ширины.

Восклицают язычники: «Этот сумеет защитить

свои владения!

Француз, пожелавший с ним бы переведаться,

Волей-неволей поплатится тут своею жизнью.

Карл безумец, если не уступит ему!»

CCLIX

Эмир совсем подобен барону.

Борода его бела, как цветок;

Среди своих это человек умный,

А в битве грозен и горд.

Сын его, Мальприм, тоже вполне рыцарского

нрава —

Высокий, сильный и похожий на предков.

Говорит он отцу: «Государь, поскачем!

Будет чудо, если увидим Карла».

Говорит Балиган: «Увидишь, ибо он храбр,

Во многих сказаниях он прославлен.

Но у него нет племянника его, Роланда,

И ему не устоять перед нами».

CCLX

«Прекрасный сын Мальприм, – говорит

Балиган, —

Вчера был убит добрый рыцарь Роланд,

И Оливьер, отважный богатырь,

И двенадцать пэров, столь любимых Карлом,

С двадцатью тысячами французских воинов.

А за всех остальных я не дам и одной перчатки.

Наверное, император возвратился;

Гонец мой, сириец, донес мне:

“Карл составил десять больших отрядов.

Он храбр – это он трубит в олифант,

Товарищ его трубит в звучный рог.

Оба скачут они во главе перед строем;

С ними пятнадцать тысяч франков, —

Все юные бакалавры, что Карл зовет “отроками”,

За ними столько ж других —

Грозно ударят они на нас”».

И Мальприм молвит: «Прошу разрешения

ударить».

CCLXI

«Прекрасный сын Мальприм, – говорит Балиган, —

Разрешаю вам то, о чем просите;

И так, не медля, нападайте на французов.

Возьмите с собою Торлея, короля Персии,

И Дапамора, короля лютичей[84].

Если вы сможете посбить гордыню

И заставить умолкнуть олифант,

Я дам вам часть моего царства —

Всю страну от Шериана до Валь-Маркиза».

Тот отвечает: «Государь, спасибо!»

Он выступает вперед и принимает дар[85].

To была земля, некогда принадлежавшая королю

Флориту.

Но не суждено ему было увидать ее,

Ни принять, ни владеть ею.

CCLXII

Эмир скачет по рядам своего войска;

За ним следует сын его, ростом великан,

Вместе с королем Торлеем и королем Дапамором.

Они разделяют свою рать на тридцать отрядов;

Рыцарей у них чрезвычайно много:

В слабейшем отряде их тысяч пятьдесят[86].

Первый составлен из уроженцев Бутентротской

долины.

Иуда, предавший Господа, был родом оттуда.

Второй – из миснов с большой головой.

Посредине спины крестец у них

Покрыт волосами, точно у вепря.

Третий – из нубийцев и блосов.

Четвертый – из племени Рос и славян.

Пятый – из сорабов и сорбов,

Шестой – из мавров и армян.

В седьмом – жители Иерихона;

Негры составляют восьмой, гросы – девятый;

Десятый, наконец, из жителей города

Балид-ла-Фор —

Народ, никогда не желавший добра.

Эмир на все лады клянется

Силой и телом Магомета:

«Карл французский безумствует, скача на нас;

Будет бой, если он не уклонится,

И тогда не носить ему золотой короны на челе».

CCLXIII

И составляют они еще десять больших отрядов:

Первый из хананеян, страшных на вид;

Они перешли из Валь-Фюи.

Турки – во втором отряде, а персы – в третьем,

В четвертом – печенеги и персы,

В пятом – сольтры и авары,

В шестом – ормалы и эвглы,

Седьмой – из племени Самуила,

Восьмой – пруссы и девятый – славяне.

В десятом же – жители пустынь Оксианта,

То племя, что не служит Господу Богу,

И вероломнее его не найдется.

Их кожа тверда, как железо:

Не нужны им ни шлем, ни панцирь.

В битве они коварны и рьяны.

CCLXIV

Эмир составил десять отрядов.

В первом из них великаны-мальпрузы,

Во втором – гунны, в третьем – венгры,

В четвертом – жители Бальдиз-ла-Лонг,

А в пятом – Валь-Пенузы,

В шестом – Жои и Марузы,

В седьмом – ляхи и фракийцы,

Аргойльцы составили восьмой, а Кларбонны —

девятый,

Десятый – бородатые воины Валь-Фонды,

Племя, нелюбимое Богом.

Таков был, по сказаньям французов, состав

тридцати отрядов!

Войско огромно, звучат его рога,

Язычники скачут, как бравые воины.

CCLXV

Эмир – богатый и сильный человек —

Повелел нести перед собою Дракона,

Знамя Тервагана и Магомета,

И истукан коварного Аполлина.

Десять хананеян скачут вокруг

И громким голосом кричат:

«Кто ищет защиты у наших богов,

Тот молится и служит им благоговейно!

Язычники склоняют головы и подбородки,

Склоняются яркими шлемами.

И сказали французы: «Злодеи, сейчас помрете!

Будет у вас ныне великое смятенье!

Да сохранит Господь нашего Карла,

И да будет эта битва новой победой ему!»

CCLXVI

Эмир сведущ и опытен;

Зовет он сына и двух королей:

«Синьоры бароны, скачите впереди —

Вы поведете все мои отряды;

При себе я оставлю лишь три наилучших:

Один турецкий, другой ормалийский,

Третий – из великанов-мальпрузов.

Жители Оксианта останутся со мной —

И я пущу их в бой против Карла и французов.

Если император сразится со мной,

Не усидеть голове его на плечах —

Это верно, он того заслужил».

CCLXVII

Огромны оба войска, прекрасны их отряды.

Между ними – ни холмов, ни бугров, ни долин,

Ни лесов, ни рощиц: негде им скрыться.

Они видят друг друга на открытой равнине.

Говорит Балиган: «Вперед, мои воины!

На коня – и начинайте бой!»

Знамя несет Амбуар Олифернский.

Язычники кричат, взывают: «Пресьез!»

Французы говорят: «Да будет вам ныне гибель!»

И громко повторяют: «Монжуа!»

Император повелел трубить своим трубам,

Особенно олифанту, покрывающему всех их.

И сказали неверные: «Войско Карла великолепно.

Будет трудная и жестокая битва!»

CCLXVIII

Пространна равнина, обширна местность,

Велико войско, собравшееся тут.

Сверкают шлемы камнями и золотом,

Блистают щиты и узорные брони,

Копья и железные наконечники значков.

Звучат рога – звонки их голоса —

Зычны раскаты олифанта.

Эмир призывает брата своего

Канабея, царя Флоредеи,

Что владеет областью до Вальсеврэ.

Десять Карловых отрядов показал он ему.

«Видишь гордость хваленой Франции?

Как надменно скачет на коне император!

Он там, посреди бородатого народа;

Они распустили свои бороды по латам —

Бороды белые, что снег на льду.

Они станут разить копьем и мечом.

Нас ожидает упорный и яростный бой:

Никогда не видывали такого».

На расстояние полета стрелы

Балиган опередил свою дружину,

И говорит он ей такие слова:

«Вперед, язычники! Я покажу вам дорогу!»

И размахнулся он древком копья —

Острием его нацелился в Карла.

CCLXIX

Карл Великий, увидев эмира

С Драконом, знаменем и значком,

Увидев такое множество арабов,

Покрывших все пространство окрест,

Кроме места, занятого императором,

Король Франции крикнул тогда громко:

«Бароны Франции! Вы добрые воины.

Сколько битв видали вы в походной жизни!

Видите язычников: это вероломные трусы,

Вся их вера не стоит им и динария.

Если их и много, то что за беда!

Кто идет вперед, пусть следует за мной!

Я-то не премину напасть на них».

Он пришпорил коня —

И Тансандур сделал четыре скачка.

Сказали французы: «Как отважен король!

Вперед, рыцарь, из нас никто не отстанет».

CCLXX

Светел был день, и солнце сияло.

Прекрасны оба войска, и велики дружины.

Встретились первые отряды.

Граф Рабель и Граф Гинеман

Опустили повода своих быстрых коней,

Пришпорили их; франки помчались во весь опор

И острыми копьями принялись разить.

CCLXXI

Граф Рабель – храбрый рыцарь.

Пришпорил он коня золотыми шпорами

И нанес удар Торлею, королю Персидскому.

Ни щит, ни панцирь не сдержали такого удара.

Позлащенное железо проникло в тело —

И Рабель свалил его мертвым на кустарник.

Говорят французы: «Господь Бог да поможет нам;

Карл прав – не посрамим его».

CCLXXII

И Гинеман сразился с королем лютичей;

Щит язычника, расписанный цветами, разбит,

Панцирь растерзан вслед за тем,

И древко знамени глубоко вонзилось в его тело.

Он сразил его насмерть – на смех иль на горе.

Видя это, французы воскликнули:

«Разите, бароны, не медлите!

За Карлом право против язычников,

Это праведный суд Божий».

CCLXXIII

Вот на белом коне Мальприм

Ведет свою рать в гущу франков.

Он наносит удар за ударом,

Наваливая трупы один на другой.

Восклицает первым Балиган:

«Бароны мои, я вас так долго кормил-поил,

Взгляните на сына моего: он ищет Карла,

И сколько рыцарей вызвал он уже на битву!

Я не желал бы лучшего воина.

Помогите ему острыми вашими копьями».

При этих словах язычники двинулись вперед:

Они наносят жестокие удары – схватка жаркая,

Битва лютая и тяжелая.

Никогда не бывало такой ни раньше, ни позже.

CLXXIV

Велики оба войска, отважны дружины;

Все отряды участвуют в битве.

Язычники наносят лихие удары.

Боже! Сколько переломленных копий!

Изувеченных шлемов, разбитых щитов!

Там вы увидели б загроможденную землю,

Полевая травка, зеленая и тонкая,

Вся заалелась от крови.

Эмир обращается к своим приближенным:

«Разите, бароны, христианское племя!»

Битва жестокая, ярая —

Ни прежде, ни после не бывало столь сильной

и лютой.

Одна смерть могла бы разнять бойцов.

CCLXXV

Эмир взывает к своим:

«Рубите, язычники, затем вы и пришли сюда.

Я дам вам прекрасных жен;

Наделю вас имуществом, ленами, землями».

Язычники отвечают: «Это наш долг».

От сильных ударов их копья расшиблись —

Из ножен извлекают более ста тысяч мечей.

Возобновляется ужасная, яростная схватка:

Вот уж бой увидели, кто там побывал!

CCLXXVI

Зовет император французов своих:

«Синьоры бароны, я люблю вас и верю вам.

Столько уже вы выиграли мне сражений,

Завоевали царств, низложили королей!

Знаю, я должен дать вам награду:

Земли, деньги, хотя бы мое тело.

Отмстите же за своих сыновей, братьев

и наследников,

Павших мертвыми вчера в Ронсевале!

Вы знаете, что на моей стороне право против

язычников».

Французы отвечают: «Государь, это справедливо».

Двадцать тысяч бойцов с Карлом,

И единогласно все они дают ему клятву

Не изменять ему ни в бедствии, ни перед смертью.

Затем все они заиграли копьями

И стали рубиться мечами —

Сражение, чреватое разгромом.

CCLXXVII

Барон Мальприм скачет средь боя —

Великое множество изрубил он французов.

Герцог Нэмон на него свирепо взглянул

И нанес ему мощный удар.

Он сорвал оболочку у его щита,

Рассек панцирь,

Вонзил в его тело свой желтый значок:

Посреди семисот других сразил его наповал.

CCLXXVIII

Король Канабей, брат эмира,

Пришпорил тогда своего коня,

Обнажил меч с хрустальной ручкой

И ударил герцога Нэмона по шлему:

Он разбил половину его

И острой сталью отсек пять шнурков;

Остальная часть шлема[87] не имела значенья,

Она рассечена до тела,

И кусок ее упал на землю.

Удар был так силен, что герцог обомлел.

Он упал бы, если бы не помощь Божья:

Он ухватился за шею своего коня.

Повтори язычник удар —

И погиб бы благородный рыцарь!

Но на помощь ему явился Карл французский.

CCLXXIX

Герцог Нэмон в большой опасности —

Неверный спешит повторять удар.

Молвит Карл: «Презренный, на беду твой удар!»

И отважно устремился на него,

Рассек его щит, разбил у самого сердца,

Разорвал его панцирь,

Пронзил тело насквозь своим длинным копьем

И сразил его наповал: седло опустело.

CCLXXX

Велика была горесть Карла Великого,

Когда он увидел герцога Нэмона раненым перед

собой,

Чья потекла чистая кровь на зеленую траву.

Император дал ему добрый совет:

«Прекрасный сир Нэмон, держитесь поближе

ко мне.

Убит негодяй, вас сокрушивший,

Тело его я пронзил моим копьем».

Отвечает герцог: «Государь, я верю вам

И, если останусь жив, хорошо отплачу вам

за эту услугу».

Затем помчались они рядом, с верой и любовью.

С ними двадцать тысяч французов —

И всякий разил и рубил.

CCLXXXI

По полю битвы скачет эмир,

Держа в руке длинное и острое копье.

Устремляется он на графа Ганемана,

Против сердца его расшибает белый щит,

Разрывает полы его панциря,

Разрубает его надвое

И валит замертво с его быстрого коня.

Потом убивает Жебуина и Лорана,

Старого Ричарда, повелителя норманнов.

Неверные кричат: «Пресьез – лихой меч.

Бейте, бароны, это могучий наш защитник».

CCLXXXII

Кто бы ни посмотрел на арабских рыцарей,

Рыцарей Оксианта, Арголии и басков,

Как наносят они в схватке удары копьем!

Но французы не намерены уступить им поля.

Много гибнет и с той, и с другой стороны,

До вечера длится ожесточенная битва.

Велика убыль франкских баронов.

Сколько еще будет горя до конца дня!

CCLXXXIII

Один лучше другого, дерутся французы и арабы.

Древка и сверкающие острия копий раздроблены.

Кто видал это множество разбитых щитов,

Кто слышал скрипение белых панцирей

И лязг шлемов о щиты;

Кто видел затем падение этих рыцарей,

Вопли людей, умирающих на земле,

Тот знает, что такое страдание!

Тяжко выносить такую битву,

И эмир молит Аполлина,

Тервагана и Магомета:

«Боги-повелители мои, я верно служил вам!

Ныне я воздвигну изображения ваши из чистого

золота,

Если вы поможете мне против Карла».

И является к нему Жемальфин, друг его.

Плохие вести принес он ему и говорит:

«Сир Балиган, лихой вам выдался день.

Вы потеряли Мальприма, вашего сына,

И убит Канабей, брат ваш.

Два француза сразили их.

Один из них, кажется, император.

Это рослый человек, по виду маркиз,

Борода его бела, как апрельский цветок».

Эмир опустил свой шлем

И поник головою —

Чуть не умер от великого горя.

Зовет он Жанглея заморского.

CCLXXXIV

Говорит эмир: «Жанглей, подойдите.

Вы – храбрый воин и человек великого опыта,

Я всегда следовал вашему совету.

Что же вы полагаете об арабах и французах?

За нами ли будет победа?»

И тот отвечал: «Балиган, вы – человек погибший.

Не ждите спасения от ваших богов.

Карл храбр, и воины его отважны,

Я не видывал подобных бойцов.

Но позовите рыцарей Оксианта,

Турок и энфрунов, арабов и великанов

И делайте поскорее, что должно».

CCLXXXV

Эмир распустил по кольчуге свою бороду,

Столь же белую, как цветок шиповника.

Будь что будет, он не станет скрываться.

Он приставил к устам звонкую трубу

И громко трубит в нее, чтобы язычники

услыхали его.

На поле боя он собирает все свои дружины,

Племя Оксианта, ревущее по-ослиному

и ржущее,

И аргойльцев, лающих и визжащих по-собачьи;

Как безумные, все ринулись на франков,

Врезались в самую гущу, прорвали их строй

И сразу положили замертво семь тысяч.

CCLXXXVI

Граф Ожье не ведает трусости —

Никогда еще лучший воин не надевал брони.

Когда он увидал, что французские отряды смяты,

Позвал он Тьери, герцога Аргонского,

Жоффрэя Анжуйского да графа Жозерана

И Карлу сурово вещал:

«Видите, как язычники убивают ваших воинов.

Сохрани Бог, удержите ли вы корону на челе,

Если не ударите всей силой, чтобы отплатить

за позор!»

Никто ни слова не сказал в ответ:

Все яростно дали шпоры коням и опустили повода;

Повсюду при встрече разят неверных.

CCLXXXVII

Лихо разят Карл Великий, король,

Герцог Нэмон, Ожье Датчанин,

Жоффрэй Анжуйский, знаменосец;

Но особенно отважен Ожье Датчанин.

Пришпорив коня, опустив повода,

Ринулся он на державшего Дракона

С такою силой, что вмиг раздавил

И Дракона, и знамя эмира.

Балиган видит падение своего значка

И хоругвь Магомета без защиты;

Начинает эмир замечать,

Что неправ он, а прав Карл Великий.

И стал утихать пыл арабских язычников.

Император взывает к французам:

«Скажите ради Бога, бароны, поможете ли вы мне?»

Отвечают франки: «Что и спрашивать об этом?

Да будет проклят, кто не рубит сплеча!»

CCLXXXVIII

День на исходе, близок вечер;

Франки и язычники рубятся мечами.

Доблестны рыцари, что собрали эти два войска,

И не забыли они своих воинственных кличей.

«Пресьез!» – восклицает эмир.

«Монжуа!» – Карл отвечает.

Они узнали друг друга по сильным и зычным

голосам.

На средине поля оба они встретились,

Ринулись друг на друга, обменялись сильными

ударами

Копий по узорным щитам,

Под выпуклым навершьем их разбили

И изорвали друг на друге полы кольчуг,

Но не коснулись тела;

Подпруги коней их лопнули, и седла сползли вниз,

Короли упали и очутились на земле.

Быстро встали на ноги,

Доблестно обнажили мечи.

Этот поединок уже не прекратится,

Не кончится без гибели одного из них.

CCLXXXIX

Доблестный рыцарь – Карл, король милой

Франции,

Но эмир не боится, не страшится его.

«Ты убил моего сына, – говорит тогда Балиган, —

И несправедливо занял мою землю;

Будь моим слугой, и я дам тебе ее в лен».

У обоих в руках обнаженные мечи,

Жестоко рубятся ими по щитам,

Рассекают двойную обшивку и дерево их;

Выпадают гвозди, дробятся навершья;

Тогда – грудь с грудью – разят по броням;

От светлых шлемов сыплются искры.

Этот поединок не может прекратиться,

Пока один из них не признает себя виновным.

CCXC

Говорит эмир: «Карл, поразмысли

И решись покаяться предо мной.

Я знаю, что ты убил моего сына,

Несправедливо захватил мою землю.

Будь мне слугой, и я дам тебе ее в лен,

Если станешь моим вассалом отсюда до Востока».

Карл отвечает: «То великое для меня униженье;

Язычникам нет от меня ни мира, ни любви,

Прими веру, что Бог открыл нам!

Сделайся христианином – и я тотчас полюблю

тебя,

Если ты уверуешь и будешь служить Царю

Всемогущему».

Сказал Балиган: «Плохую проповедь затеваешь.

По мне, лучше погибнуть от острого меча».

ССХСI

Эмир – человек страшной силы.

Он рубит Карла Великого по шлему черной стали,

Мнет и ломает его на голове.

Мечом отсекает волосы

И сносит кусок тела величиной поболее ладони —

Кость совсем обнажилась на том месте.

Карл зашатался, едва не упал.

Но Бог не хочет, чтобы он погиб или был побежден.

Святой Гавриил снова слетает к нему.

Он спрашивает его: «Великий король, что ты

делаешь?»

ССХСII

Когда Карл услыхал святой ангельский голос,

Ему стало не страшно, не боязно умереть;

Силы и сознание вернулись к нему.

Французским мечом он ударил эмира,

Разгромил шлем, сверкавший драгоценными

камнями,

Рассек голову, из которой вылился мозг,

И до белой бороды разрубил его лицо,

Замертво свалив его на землю.

«Монжуа!» – крикнул он, чтобы его признали.

При этом слове подбежал к нему герцог Нэмон;

Он придержал Тансандура, и великий король

сел на него.

Язычники показали тыл – не хочет Бог,

чтобы они держались,

И французы получили, наконец, то, о чем молили.

CCXCIII

Язычники бегут – так хочет Бог.

Франки с императором преследуют их.

И молвит король: «Синьоры, отмстите за ваши

страдания;

Утолите ваши стремленья и сердца,

Ибо сегодня утром я видел, как плакали ваши очи».

Франки отвечают: «Государь, так должно быть!»

Каждый наносит жестокие удары, сколько может;

Из тех, что им попались, немногие спаслись.

ССХСIV

Велик жар; пыль подымается;

Язычники бегут; французы теснят их;

До Сарагоссы продолжается преследование.

На верх своей башни взошла Брамимонда,

С канониками и причетниками

Ложной веры, которой не любит Бог,

Не установленными святым таинством

и без тонзуры.

Она, увидав погром арабов,

Бежит к королю Марсилию и ему возвещает:

«Увы! благородный король, воины наши разбиты;

Эмир погиб постыдной смертью».

Слышит это Марсилий, поворачивается к стене,

Плачет, лицо закрывает

И умирает с горя. А так как он подавлен грехами,

То юркие черти овладевают его душой.

ССХСV

Язычники перебиты или бежали;

Карл остался победителем в битве.

Ворота Сарагоссы разбиты —

Он ведь знает, что город некому защищать.

Овладел он городом, вступает его дружина,

И победители тут проводят ночь.

Горд седобородый король,

И Брамимонда сдала ему башни,

Десять больших и пятьдесят малых.

Хорошо потрудится, кому Бог поможет.

ССХСVI

Окончен день, стелются тени ночные,

Луна светла, звезды блещут.

Император взял Сарагоссу.

Тысяча французов обходят город,

Синагоги и мечети,

Ударами железных молотов и топоров

Сокрушают Магомета и всех идолов:

Колдовства и лжи не осталось и следа.

Карл верует в Бога и хочет Ему отслужить.

Тогда епископы освящают воду

И ведут язычников ко святому крещению.

А того, кто противится воле Карла,

Он велит повесить, умертвить или сжечь.

Так обратили более ста тысяч

В добрых христиан, кроме королевы.

Ее пленницей отвезут в милую Францию —

Король хочет любовью ее обратить.

CCXCVII

Ночь на исходе, настает ясный день.

Карл вооружает башни Сарагоссы:

Он оставляет в них тысячу боевых рыцарей,

На охране города для императора.

Карл и все воины садятся на коней,

Увозя с собою пленную Брамимонду;

Но ей он лишь блага желает.

И возвращаются они в радости и веселье.

Быстро, как победители, проходят они через

Нарбонну.

Карл приезжает в Бордо, славный город.

Здесь, в различных вариациях «Песни о Роланде», начинаются вставочные эпизоды, сравнительно с оригинальной (Оксфордской) версией нашей поэмы. Приводить их мы находим излишним; но считаем уместным сообщить рассказ, приводимый во всех других текстах поэмы, за исключением Оксфордского, и помещаемый после стиха «И возвращаются они в радости и весельи».

Вот этот рассказ: «Итак, Карл в Ронсевале, изнемогая от горя перед бездыханным телом Роланда. Он хочет предать погребению своего племянника, проклинает Ганелона. Бесконечные молитвы. Погребают французов, убитых в великом бою. Ангелы поют, исходит божественный свет, зеленые деревья чудесно вырастают из каждой могилы. Тогда Карл переходит ущелья Пиренеев и останавливается в С. Жан-Пье-де-Пор, где основывает монастырь. Император посылает Жирара Орлеанского, Гиона де-Сент-Омер и Жоффрэя Анжуйского в качестве послов к Жирару де-Виану, чтобы пригласить его к себе, с тем чтобы он привез с собою прекрасную Альду. Потом он отправляет четырех других рыцарей за своей сестрой Тильдой, которую они должны привезти к императору. Послы уезжают, Карл приближается к Франции. Приезжает он в Сорг, где совершается первый побег Ганелона по направлению к Сарагоссе. Две тысячи французов бросаются за ним в погоню и ревностнее всех От, Ганелон встречается с купцами, которых обманывает, а те, в свою очередь, обманывают Ота относительно расстояния, отделяющего его от беглеца. Таким образом, французы являются к императору без Ганелона. Гнев Карла. Поселянин указывает Оту, где скрывается Ганелон. Предатель уснул под деревом, и добрый конь его будит своего

хозяина. Битва между Ганелоном и Отом, сражающимися сперва пешими. От предлагает затем сражаться, как и подобает рыцарям, на коне. Ганелон бросается к коню своего противника и убегает. От снова принимается преследовать его. Бог совершает для него чудо: оружие кажется ему лишенным веса и потому не обременяет его. Беглец падает с лошади: новая битва. Являются Самсон и Изорэ и овладевают наконец Ганелоном, которого и приводят к Карлу. Император проезжает всю Гасконию и возвращается в Блэ. Здесь поэт переносит нас к послам короля, отправляющимся к Жирару де-Виану. Послы прибывают и исполняют поручение. Они скрывают от Жирара смерть Роланда и Оливьера. “Карл Великий, – прибавляют они, – желает отпраздновать свадьбу своего племянника с прекрасной Альдой. Привезите к нему скорее вашу племянницу”. Радость Жирара. Едут в Блэ. Предчувствия Альды: ее зловещие сны. Причетник, знакомый с чернокнижием, старается благоприятным образом истолковать их, но он сам видит их мрачное значение. От Альды стараются всячески скрыть истину; наконец, ей объявляют, что Роланд отправился в Вавилон, чтобы жениться на сестре Балигана. Альда не верит ничему: “Роланд, – объявляет она, – умер!” В эту минуту является Гильда, сестра короля и мать Роланда. Карл без стеснения объявляет ей о смерти ее сына. “Мать, – полагает он, – лучше приготовлена к таким ударам, чем невеста”. Наконец, сама Гильда открывает истину сестре Оливьера. Горе Альды. Она хочет, по крайней мере, видеть тело своего жениха, которое Карл привез из Испании. Ее молитвы и слезы. Ангел в образе Оливьера является к ней и приглашает подумать о небесном блаженстве. Альда, наконец, решается умереть. Возвращение Карла в Лаон. Теперь у него одна только мысль: отмстить Ганелону. Собираются судить предателя. Гондребеф из Фризии предлагает с копьем в руке изобличить злодея. Ганелон выставляет заложниками своих родственников. Но в ту минуту, когда собираются приступить к поединку между обвинителем и обвиняемым, последний еще раз убегает. Гондребеф преследует его, настигает. Битва. Ганелон схвачен. Тогда на сцену выступает племянник Ганелона, Пинабель, поддержка своего дяди. Вызов делает “слуга” от имени Тьерри, сына Жоффрэя Анжуйского, выступающего защитником дела Роланда. Приготовления к поединку. В конце концов, Пинабель побежден и умирает. Тридцать заложников Ганелона повешены. Теперь остается лишь избрать казнь Ганелону. Каждый из баронов Франции предлагает особое наказание: кто виселицу, кто костер, а кто диких животных. Останавливаются на четвертовании. На этом прерывается Парижская рукопись. Лионская дает нам лишнюю строфу и описывает отъезд французских баронов, прощающихся с Карлом Великим».

Вот и все эпизоды из текста Remaniements, не вошедшие в содержание нашей поэмы.

На алтарь рыцаря, святого Северина,

Возлагает он олифант, наполненный золотом

и мангонами;

Там пилигримы могут его видеть.

На больших кораблях переплыл Жиронду;

Он везет в Блей своего племянника

И Оливьера, его благородного товарища,

И архиепископа, который был так храбр и мудр.

В белых гробницах положены были синьоры

В Сен-Ромене – там и покоятся бароны.

Франки поручают их Богу и святым Его.

Карл несется по долам и горам,

Не останавливаясь нигде, до Ахена;

Мчится так быстро, что вот он и у своего крыльца.

Едва он взошел к себе во дворец,

Как разослал гонцов звать к себе судей:

Саксонцев и баварцев, лотарингцев и фризов,

Бургиньонцев и аллеманов,

Бретонцев, норманнов, пуатевинцев

И из Франции самых мудрейших.

Тогда начинается суд над Ганелоном.

Наказание Ганелона

ССХСVIII

Император возвратился из Испании

И прибыл в Ахен, лучший город Франции;

Поднялся во дворец, вошел в залу.

К нему явилась Альда, прекрасная дева.

Она сказала королю: «Где вождь Роланд,

Что поклялся взять меня женой своею?»

Мучительно-тягостно Карлу,

Из глаз текут слезы, рвет он свою белую бороду:

«Сестра, друг милый, ты вопрошаешь меня

о мертвом.

Но я постараюсь тебе его заменить;

Я дам тебе Луи – чего же лучшего желать:

То сын мой, ему достанутся мои марки[88].

Альда отвечает: «Странны мне эти речи:

Сохрани Бог, все святые и ангелы Его,

Чтобы я осталась жить, когда умер Роланд!»

Она побледнела и упала к ногам Карла.

Она мертва: помилуй Бог ее душу!

Французские бароны оплакивают ее и жалеют.

ССХСIХ

Прекрасная Альда скончалась.

Король полагает, что она только без чувств;

Жаль ее, плачет по ней император:

Берет ее руки, приподнимает ее,

Но голова склоняется на плечи.

Когда Карл убедился, что она мертва,

Он тотчас же позвал четырех графинь —

Они перенесли ее в женский монастырь

И бодрствовали при ней всю ночь до рассвета;

Близ алтаря ее великолепно погребли,

Король оказал ей величайшие почести.

ССС

Император возвращается в Ахен.

Предатель Ганелон – в железных цепях,

В городе, перед дворцом.

Рабы привязывают его к столбу,

Руки стягивают ремнями из оленьей кожи

И нещадно бьют его палкой и воловьими жилами.

Не заслужил он иной, лучшей, участи.

И в таких великих мучениях ждет он над собою

суда.

CCCI

Написано в древней хронике,

Что Карл созвал людей из всех своих земель.

Собрались они в Ахенском замке.

То был великий день, большой праздник —

Праздник, говорят, рыцаря святого Сильвестра.

Отныне начался суд, и известья получались

О Ганелоне, совершившем предательство.

Император повелел притащить его к нему.

CCCII

«Синьоры бароны, – молвил Карл король, —

Судите вы Ганелона по праву.

Он шел в войске моем, со мною, до Испании.

Он лишил меня двадцати тысяч моих французов,

И моего племянника – его вам уж более

не видеть, —

И Оливьера, храброго и учтивого.

За деньги, наконец, он предал двенадцать пэров».

Говорит Ганелон: «Будь я проклят, если

отрекусь от того.

Роланд нанес мне ущерб золотом и серебром —

За это я искал его гибели и желал его смерти.

Но я не признаю все это изменой».

Отвечают франки: «О том мы будем держать совет».

CCCIII

Перед королем стоит Ганелон;

Телом он статен, лицо с свежим румянцем;

Будь он благороден, совсем бы был рыцарь.

Видит он рыцарей Франции и всех судей;

Тридцать родных его с ним.

Тогда громким голосом восклицает он:

«Ради любви вашей к Богу, выслушайте меня,

бароны.

Я был в войске императора,

Служил ему верою и любовью.

Роланд, племянник его, возненавидел меня,

Осудил на смерть и мучения.

Я был отправлен послом к королю Марсилию,

Но спасся благодаря моей ловкости.

Я стал не доверять храброму Роланду,

И Оливьеру, и всем их товарищам.

Карл и благородные рыцари знали это.

Я отомстил, но предательства нет».

Отвечали франки: «О том мы будем держать совет».

СССIV

Когда увидел Ганелон, что начинается большое

дело,

Он собрал тридцать своих родных.

Одного из них слушают все остальные:

То Пинабель из замка Соранс.

Он хорошо говорит и умеет все оправдать,

Добрый рыцарь при защите оружием.

И сказал ему Ганелон: «Я вам доверяюсь;

Избавьте меня от смерти и позора».

Говорит Пинабель: «У вас будет защитник.

Первому французу, что присудит вас к виселице,

Или если император заставит нас бороться,

Я дам отпор сталью моего меча».

Граф Ганелон бросился ему в ноги.

CCCV

Саксонцы и баварцы сошлись на совет,

И пуатевинцы, и норманны, и французы;

Много и алеманов, и немцев.

Альвернские бароны наиболее снисходительны,

Спокойны и расположены к Пинабелю.

Говорят они друг другу: «Хорошо бы

и остановиться на этом.

Оставим судилище и попросим короля

Помиловать на этот раз Ганелона:

Впредь он будет служить ему верой и любовью.

Роланд мертв – его уж больше не увидишь;

Золото и серебро не в силах нам его вернуть.

Затевать же поединок было бы безумием».

Все бароны одобрили и согласились,

Кроме Тьерри, брата синьора Жоффрэя.

CCCVI

К Карлу Великому обращаются бароны.

Говорят королю: «Государь, мы вас просим

Отпустить графа Ганелона.

Впредь он будет служить вам верой и любовью.

Оставьте ему жизнь, ведь он человек

благородный.

Роланд ведь умер, мы уж его не увидим,

Ни золото, ни серебро не могут нам вернуть его».

Сказал им король: «Все вы – предатели».

СССVII

Когда Карл увидел, что все отступились от него,

Он с грустью поник головою,

И с горя несчастным себя он назвал.

Но вот перед ним рыцарь Тьерри,

Брат герцога Жоффрэя Анжуйского.

Он тонок, строен, сухощав,

Волосы черные, карие глаза;

Ростом ни мал, ни велик.

Почтительно говорит он императору:

«Достославный король, не печальтесь!

Вы знаете, что я служил вам верно.

По предкам и я имею право быть в числе

судей, —

Что бы ни сделал Роланд Ганелону,

Служба вам должна была стать ему защитой.

Ганелон – предатель, ибо он его предал.

Пред вами он – клятвопреступник и изменник.

За это все я присуждаю его к смерти, пусть его

повесят

И тело его выбросят собакам.

Это кара, достойная предателей.

Если у него есть родственник и пожелает

опровергнуть меня

Этим самым мечом, что у меня при бедре,

Я готов поддержать свой приговор».

Отвечали франки: «Сказано ладно».

СССVIII

Пред королем выступает Пинабель.

Он высок, силен, быстр и храбр;

Смерть тому, кого он ударит хоть раз.

И говорит он королю: «Государь, тяжба ваша.

Прикажите же, чтобы утих весь этот шум.

Вот Тьерри, произнесший свой приговор:

Опровергаю его я и буду с ним драться».

И он кладет ему в правую руку перчатку оленьей

кожи.

Говорит император: «Требую хороших

заложников».

Тридцать родных Пинабеля служат

законными заложниками.

Говорит король: «Я сам вам тоже буду

поручителем».

И он повелел задержать их, пока не свершится

правосудие.

СССIХ

Когда Тьерри увидал, что близок поединок,

Он подал Карлу правую перчатку;

Император поручился за него и представил

заложников.

Потом он приказал поставить на площадке четыре

скамьи;

Там сядут те, кто должен сражаться;

По общему приговору, суд идет правильно:

Все уладил Ожье Датчанин.

Затем (противники) потребовали коней и оружие.

СССХ

Прежде чем стать в ряд на поединок,

Исповедались, получили разрешение

и благословение;

Прослушали обедню, причастились,

Оставили большие подаяния на церковь.

Пред Карлом они явились снова,

К ногам своим подвязали шпоры,

Надели белые панцири, крепкие и легкие,

На головах укрепили светлые шлемы

И опоясались мечами с рукоятями чистого

золота;

На шею вешают себе щиты;

В правой руке держат острые копья;

Затем садятся на быстрых коней.

И заплакали сто тысяч рыцарей;

Им ради Роланда жаль и Тьерри.

Богу известно, чем все это кончится.

СССХI

Под Ахеном – обширная равнина.

Здесь произойдет поединок двух баронов.

Оба они мужественны, и храбрость их велика;

Быстры, горячи их кони;

Они дают им шпоры, опускают повода

И со всей силы разят друг друга;

Разбивают и дробят щиты,

Изрубают свои панцири, разрывают подпруги,

Седла сворачиваются, всадники падают.

Сто тысяч человек глядят на них, плача.

CCCXII

Оба всадника очутились на земле;

Быстро вскакивают они на ноги.

Пинабель силен, проворен и легок.

Они ищут друг друга (оба остались без коней);

Своими мечами с золотой рукоятью

Они рубят по шлемам стальным.

То удары, способные сокрушить всякий шлем.

Горько сетуют все рыцари французские.

«О Боже, – молвит Карл, – покажи нам,

где правда».

СССХIII

Говорит Пинабель: «Тьерри, сдавайся!

Стану твой и буду служить тебе верой

и любовью,

Из богатств моих отдам тебе все, что пожелаешь:

Примири лишь Ганелона с королем».

Отвечает Тьерри: «И не подумаю о том.

Да будет мне стыдно, если соглашусь!

Пусть свершится сегодня суд Божий над нами».

СССХIV

Говорит Тьерри: «Пинабель, ты – истиный

рыцарь,

Ты высок, силен, гибок телом,

Пэры твои знают твою храбрость.

Оставь ты эту битву,

Я примирю тебя с Карлом.

Над Ганелоном должно свершиться

правосудие,

Никогда уж о нем мы не услышим более».

Говорит Пинабель: «Сохрани Боже!

Я сумею поддержать всю мою родню

И не отступлю ни перед кем из смертных.

Лучше умереть, чем заслужить такой упрек!»

Стали снова они рубиться мечами

По шлемам, изукрашенным золотом.

Яркие искры сыплются oт них, взлетая к небу.

Их уж ни развести, ни разнять:

Не кончиться этому без чьей-нибудь смерти.

СССХV

Храбрый человек Пинабель из Соранса.

Он разит Тьерри по его провансальскому

шлему:

Брызнул огонь – и зажглась сухая трава;

Он являет острие стального меча,

Рассекает у него шлем на лбу

И проводит клинком до средины лица

(Правая щека вся залилась кровью);

Панцирь разодран до самого живота.

Господь уберег его от угрожавшей смерти.

СССХVI

И Тьерри видит, что ранен в лицо;

Светлая кровь течет на полевую травку.

Он ударяет Пинабеля по шлему вороненой

стали,

Рассекает его надвое до самой наносницы.

Весь мозг из головы выпадает на землю,

Он взмахнул мечом и свалил его замертво,

Этот удар окончил битву.

Франки воскликнули: «Господь совершил

чудо!

Теперь справедливо будет повесить

Ганелона —

Его и родных, что за него поручались».

СССХVII

Когда Тьерри одержал победу в поединке,

Явился к нему император Карл

И с ним четыре его барона:

Герцог Нэмон, Ожье Датчанин,

Жоффрэй Анжуйский и Вильгельм де Блэ.

Король заключил Тьерри в объятия;

Он отер ему лицо (большим своим) куньим

мехом,

Скинул его; тотчас ему подали другой.

Осторожно снимают с рыцаря вооружение,

Усаживают его на арабского мула;

В таком виде, ликующий, возвращается барон.

Приезжают в Ахен, сходят на площади.

Тогда начинается казнь других.

СССХVIII

Карл призывает своих графов и герцогов:

«Что мне делать с теми, что я задержал?

Они явились на суд за Ганелона

И были поручителями Пинабеля».

Отвечали французы: «Смерть им всем!»

Король повелел палачу Басбрену:

«Ступай, на этом проклятом дереве повесь их всех;

Клянусь этой бородой, которой волосы седы,

Если ускользнет хоть один, ты погиб, ты умрешь».

Он отвечает: «Что же мне делать иное!»

Сто сержантов силою приводят их,

И скоро тридцать из них были повешены.

Так погиб предатель, так сгубил и других.

СССХIХ

Затем удаляются баварцы и аллеманы,

И пуатевинцы, и бретонцы, и норманны.

По мнению всех, и особенно французов,

Ганелону должно погибнуть от лютой казни.

Вывели четверку коней;

К ним его привязали за руки и за ноги.

Быстры и дики кони.

Четыре сержанта направляют их

К кобылице, стоящей там, посреди поля.

Настал Ганелону конец.

Все жилы его страшно напряглись;

Все члены его отрываются от тела;

Светлая кровь струится на зеленую траву.

Ганелон умирает, как предатель и изменник.

Кто предает, да не похвалится изменой.

CCCXX

Император, свершив свое мщение,

Призывает епископов из Франции,

Баварии и земли аллеманов:

«Во дворце моем есть благородная пленница;

Она столько слышала наставлений и примеров,

Что желает верить в Бога и жаждет христианства.

Окрестите ее, чтоб душу ее спас Господь».

Те отвечали: «Пусть дадут ей в крестные матери

Благородных и знатных дам».

Много народа собралось на источники в Ахен;

Там окрестили королеву Испании,

Дали ей имя Юлиании.

Она стала христианкой по доброй воле.

Конец песни

СССХХI

Когда император свершил правосудие,

Утолив тем свой великий гнев,

И в христианство обратил Брамимонду,

День кончился, наступила темная ночь.

Король ложится в своей сводчатой палате;

Святой Гавриил от имени Бога говорит ему:

«Карл, собери все войско твоей империи;

Поспешно иди в землю Бир[89]

На помощь королю Вивиену в Имфе,

Городе, осажденном язычниками,

Где христиане зовут тебя с воплем».

Императору не хотелось бы идти туда.

«Боже! – молвит король. – Как тяжела моя

жизнь!»

Из очей текут слезы, он рвет свою белую

бороду…

Здесь прерывается дееписание Турольда[90].

Сага о Волсунгах

I

Здесь начинается и говорится о том человеке, что звался Сиги и слыл сыном Одина. И другой еще человек помянут в саге, а имя ему – Скади; он был властен и велик, а все же из них двоих был Сиги и властнее, и родовитее, как говорили люди в то время. Был у Скади раб, о котором стоит сказать в саге, звали его Бреди; он был разумен во всем, за что ему приходилось браться; иные слыли поважнее его, но искусства и сноровки было у них не меньше, да, пожалуй, чуточку и побольше.

Надо теперь сказать о том, что всякий раз, как Сиги выезжал на звериный лов, был с ним и раб тот, и гонялись они за зверем весь день до вечера. А когда вечером сходились, то всегда случалось так, что Бреди убил много больше… чем… Сиги (и тому казалось), хуже худого (что какой-то) раб охотится лучше его.

Вот приезжает он под вечер домой и говорит, что Бреди ускакал от него в лес – «и скрылся он с глаз моих, и ничего я о нем не знаю», Скади слышит речь Сиги и думает, что это, верно, обман и что Сиги убил раба. Вышли люди его искать, и тем кончились поиски, что нашли его в некоем сугробе, и велел Скади тому сугробу именоваться отныне Сугробом Бреди, и переняли это люди и зовут так всякий сугроб, который побольше. Тут и открылось, что Сиги убил раба и умертвил преступно. Тут объявили его лишенным мира[91], и не может он больше оставаться дома у отца. Тогда Один проводил его вон из той страны и совершил с ним долгий путь, и не оставлял его, пока тот не пришел к боевым стругам. И вот собрался Сиги в поход с тою дружиною, что дал ему отец при расставании, и в походе том был он удачлив. И так повернулось его дело, что, наконец, завоевал он себе землю и владение, а затем взял за себя знатную невесту и стал могучим конунгом и большим человеком и правил в Гуннской земле и слыл величайшим воителем. Был у него от жены сын по имени Рери; он рос у отца и вскоре стал высок ростом и ко всякому делу годен.

Вот стал Сиги стар годами. Было у него много завистников, так что, наконец, сговорились против него те, кому он крепче всего верил; а то были его шурья. Напали они на него, когда он меньше всего ожидал, и было у него мало людей, а у них больше, и в той схватке пал Сиги со всею своею гридью.

Сын его Рери не был при том побоище, но получил он от друзей своих и властителей такую силу войска, что овладел и землею, и престолом после Сиги, отца своего. И вот он видит, что стал обеими ногами на своем господарстве, и вспоминает он о распре своей с дядьями, убийцами отца; и собирает тут конунг большую дружину и идет войною на родичей своих с тою ратью. И они знают, какова их вина перед ним и что мало он теперь ценит родство с ними. И сделал он так, что ушел оттуда не раньше, чем убил всех кровников своих, хотя и было это совсем негоже. Тут завладел он землею и властью, и богатством, и стал он теперь большим человеком, чем был отец. Взял Рери большую добычу и жену такую, чтоб была ему под стать. И вот живут они вместе долгое время, и нет у них ни детей, ни наследников. Это показалось им за беду, и просят они богов с великим рвением, чтобы родилось у них дитя. И вот говорят, что Фригг услыхала их мольбу и Один тоже, о чем они просили; он недолго думает и зовет свою валькирию, дочку Хримни-йотуна, и дает в руки ей яблоко и велит отнести к конунгу. Она взяла яблоко то, надела на себя воронье платье[92] и полетела, пока не прибыла туда, где конунг тот сидел на кургане. Она уронила яблоко конунгу на колени. Он схватил то яблоко и догадался, к чему оно. Идет он тогда домой к своей дружине и вошел к королеве и поел от того яблока.

II

Рождается Волсунг

Надо теперь сказать, что королева вскоре затяжелела, и много времени проходит, а она не может разродиться. Тут пришла пора Рери выступить в поход, по обычаю конунгов, чтобы защитить свою землю. В этом походе случилось так, что Рери заболел, а затем умер и собрался в путь к Одину, и многим это казалось желанным в те времена.

А с болезнью королевы происходит все то же; ребенок у нее не рождается, и вот уже шесть зим, как длится этот недуг. И вот она решает, что больше ей незачем жить. И приказала она, чтобы вырезали у нее ребенка, и было сделано так, как она приказала. То был мужской приплод, и мальчик тот был велик ростом, когда родился, как и следовало ждать. Сказывают так, что этот мальчик поцеловал мать свою, прежде чем она умерла. Тут дали ему имя, и был он наречен Волсунгом; он сел на королевство в Гуннской земле после отца своего; стал он вскоре велик и силен и решителен во всем, что требует мужества и мужской мощи; сделался величайшим воителем и победоносцем в битвах тех, что случались на ратных походах.

Когда же он созрел годами, тут посылает Хримни к нему дочь свою Хльод, о которой прежде говорилось, что она летала с яблоком к Рери, отцу Волсунга. И тут он берет ее за себя, живут они вместе долгое время, и брак их счастлив. Родилось у них десять сыновей и одна дочь. Старший сын их звался Сигмундом, а дочь – Сигню; эти двое были близнецами и слыли во всем первыми и были красивее других детей Волсунга-конунга, хотя и все прочие сыновья выросли крепкими мужами; и долго жила о том молва и память, что были Волсунги великими богатырями и были превыше едва ли не всех людей и в мудрости, и в ловкости, и во всяческой доблести, как о том говорится в преданиях.

Сказывают, что Волсунг-конунг велел выстроить славную некую палату, а строить велел так, чтобы посреди палаты росло огромное дерево и ветви того дерева с дивными цветами ширились над крышей палаты, а ствол уходил вниз в палату ту, и звали его родовым стволом.

III

Сиггейром звали одного конунга; он правил Гаутской землей[93]; был он могучий конунг и многодружинный. Он поехал к Волсунгу-конунгу и посватал Сигню себе в жены; этому слову рад был король, а с ним и сыновья, а сама она была не рада, но все же просила отца быть тут судьею, как и во всем прочем, что до нее касалось. А конунгу тому помыслилось за благо ее выдать; и так была она обручена Сиггейру-конунгу. Когда же начнется тот пир и свадьба, то пусть-де приедет Сиггейр-конунг на пир к Волсунгу-конунгу. Сготовил конунг пир, какого нет лучше, и когда пир тот был готов, сошлись там гости Волсунга-конунга и Сиггейра-конунга в назначенный день, и было с Сиггейром-конунгом много знатных людей.

Сказывают так, что было разложено много костров вдоль палаты той; и вот стоит посреди палаты большая эта яблоня, о которой была речь. И тут говорится, что, когда расселись люди вечером вокруг костров, то человек некий вошел в палату[94]. Тот человек был людям неведом с виду. Тот человек так был одет: плащ на нем заплатанный, ступни босые, а на ногах холстинные штаны. Тот человек в руке держал меч и шел прямо к родовому стволу, а на голове у него шляпа; был он очень высок и стар и крив на один глаз. Он взмахнул мечом и так вонзил его в ствол, что меч тот вошел в дерево по рукоять. Все люди приветствовали того человека; тогда он заговорил и сказал:

– Тот, кто этот меч вытащит из ствола, получит его от меня в дар, и сам он в том убедится, что никогда не держал в руках лучшего меча.

Затем выходит этот старик вон из палаты, и никто не знает, кто он такой и куда идет. Тут повскакали они с мест и заспорили о том, кому взяться за меч; думали, что достанется он тому, кто первым до него доберется. Наконец знатнейшие подошли первыми, один за другим, но не было тут такого, кому бы удалось это дело, ибо меч не шелохнулся ни в какую сторону, сколько за него ни хватались. И вот подошел Сигмунд, сын Волсунга-конунга, схватил меч и вырвал его из ствола, точно он там лежал свободно, дожидаясь Сигмунда. Это оружие так всем было по душе, что никто, думалось им, не видал ему равного, а Сиггейр предложил в обмен тройной вес меча в золоте. Сигмунд сказал:

– Ты мог взять этот меч раньше меня оттуда, где он лежал, если бы тебе подобало его носить. А теперь, раз он достался мне в руки, никогда ты его не получишь, хоть бы отдал ты за него все свое золото.

Сиггейр-конунг осердился на такую речь и подумал, что это заносчивый ответ. Но так как норов его был такой, что был он большой кознодей, то притворился он, будто это дело ничуть его не заботит, а сам в тот же вечер задумал месть, которую после и совершил.

IV

Надо теперь сказать о том, что Сиггейр в тот вечер возлег на ложе вместе с Сигню. А на другой день настала хорошая погода, и сказал Сиггейр-конунг, что собирается домой и не хочет ждать, пока ветер рассвирепеет и плыть будет нельзя. Ничего не говорится о том, что Волсунг-конунг или сыновья его удерживали зятя, особливо когда увидели, что он ничего другого не хочет, как только уехать с пира. Тогда молвила Сигню отцу своему:

– Не хочу я ехать на чужбину с Сиггейром, и душа моя ему не рада, и знаю я от прозрения своего[95] и от родовой нашей фюлгьи, что из-за этого брака пойдут у нас великие невзгоды, если тотчас он не будет расторгнут.

– Не должна ты так говорить, дочка, – сказал он, – ибо срам великий и ему и нам – расторгнуть с ним брак без всякой вины, и не будет у него к нам ни веры никакой, ни дружбы после такого разрыва, и злом он нам оплатит, как только сумеет, да и нам не пристало нарушать слово.

Вот собрался Сиггейр-конунг в обратный путь, но прежде чем уехать со свадьбы, позвал он Волсунга-конунга, свояка своего, к себе в Гаутскую землю и всех сыновей его с ним через три месяца времени, а также и всю дружину, какую пожелает он с собой взять, чтоб чести его было пристойно. Хочет-де Сиггейр-конунг искупить вину свою, что прогостил на свадьбе той всего одну ночь, а это у людей не в обычае. Тут обещал Волсунг-конунг приехать и быть там в назначенный день; на том расстались свояки, и поплыл Сиггейр-конунг домой с женой своею.

V

Гибель Волсунга

Надо теперь сказать про Волсунга-конунга и сыновей его, как едут они в уговоренный срок в землю Гаутов по зову Сиггейра-конунга, свояка своего, и есть у них три струга на море, и все хорошо снаряжены; и удачно переплыли и подошли на стругах своих к Гаутской земле поздним вечером. И в этот самый вечер вышла к ним Сигню, дочка Волсунга-конунга, и зовет отца своего на тайную беседу и братьев тоже, и говорит им мысли свои про Сиггейра-конунга, что собрал он непобедимое войско, – «и хочет он вас обмануть, и прошу я вас, – говорит она, – чтобы вы поплыли отсюда обратно в свои земли и собрали как можно больше дружины, и вернулись сюда, и отомстили за себя, и не попали бы в беду, ибо не избежать вам его коварства, если не прибегнете к тому, что я вам предлагаю».

Тогда молвил Волсунг-конунг:

– Ходит о том молва среди всех народов, что молвил я во чреве матери слово и дал зарок никогда не бежать страха ради ни от жара, ни от железа, и так творил я досель – и стану ли я отступаться от слова на старости лет? Пусть девы не корят сыновей моих на игрищах, будто испугались они смерти, ибо всякий умрет в некий час, и никто в свой час не избегнет кончины. Такой мой совет: никуда не бежать и работать десницей, сколь силы хватит. А бился я сотни раз; и было у меня дружины часом больше, а часом меньше – и всякий раз я побеждал. И пусть не пронесется слух, будто я вспять повернул иль просил пощады.

Тут горько заплакала Сигню и все умоляла его, чтобы ей не возвращаться к Сигтейру-конунгу. Волсунг-конунг отвечает:

– Конечно, должна ты идти домой к своему хозяину и быть при нем, что бы ни стряслось с нами.

Тут вернулась Сигню домой, а они заночевали. А наутро то, едва рассвело, велит Волсунг-конунг людям своим встать и сойти на берег и изготовиться к бою. Вот выходят они на берег во всеоружии, и немного погодя является Сиггейр-конунг со всем своим войском, и начинается меж ними жесточайший бой, и побуждает конунг людей своих, чтоб нападали как можно яростней, и сказывают, будто Волсунг-конунг и сыновья его выходили против полков Сиггейра-конунга восемь раз в один день и рубили оберучь, а как вздумали выйти в десятый, пал тут Волсунг-конунг посреди рати своей и вся дружина его с ним, кроме десятерых сыновей, хоть и стояла против них много большая сила, чем они могли отразить. Вот все сыны его схвачены, и узами связаны, и в плен уведены.

Сигню увидела, что отец ее убит, а братья живьем взяты и обречены на смерть; тут позвала она Сиггейра-конунга на тайную беседу. И молвила Сигню:

– Хочу я просить тебя, чтобы ты не сейчас велел убить братьев моих, а лучше велел бы посадить их в колоду. А со мною случилось, как говорится, что «рад глаз, пока видит»; и не прошу я о них дольше, так как знаю, что просьба мне не поможет.

Тогда отвечал Сиггейр:

– Мудра ты и мощна мыслью, раз просишь для братьев своих худшей муки, чем быть им порубленными. И будет по просьбе твоей, ибо больше мне по сердцу, чтоб они злее мучились и дольше терзались до смерти.

Тут велит он сделать, как она просила. И взяли большую колоду и набили ее на ноги тем десяти братьям на некоем месте в лесу; и вот сидят они там целый день до ночи. А как сидели они в колоде той до полуночи, вот выходит к ним из лесу старая волчиха; была она и велика, и собой безобразна. Удалось ей загрызть одного из них насмерть; затем съела она его без остатка и пошла прочь. А наутро то послала Сигню к братьям своим человека, которому больше всех доверяла, узнать, что деется; а когда он вернулся, то сказал ей, что умер один из них. Очень ей показалось тяжко, что все они так умрут, а она им помочь не может. Коротко сказать, девять ночей кряду приходила эта самая волчиха в полночь и заедала одного из них до смерти, пока все погибли и Сигмунд один остался. И вот, когда настала десятая ночь, послала Сигню верного своего человека к Сигмунду-брату и дала в руки ему меду и велела, чтоб он смазал лицо Сигмунда, а немного положил ему в рот. Вот идет тот к Сигмунду и делает, как ему велено, и возвращается домой. Ночью приходит тут эта самая волчиха по своей привычке, и думала она загрызть его насмерть, как братьев; и тут чует она дух тот медвяный и лижет ему все лицо языком, а затем запускает язык ему в рот. Он не растерялся и прикусил волчице язык. Стала она крепко тянуть и с силой тащить его назад и так уперлась лапами в колоду, что та рассеклась пополам; а Сигмунд так мощно сжал зубы, что вырвал ей язык с корнем, и тут приключилась ей смерть. И сказывают иные так, будто эта самая волчиха была матерью Сиггейра-конунга, а приняла она такое обличье через свое волшебство и чародейство.

VI

И вот Сигмунд освободился, и разбита колода та, и остался Сигмунд в лесу. Снова Сигню посылает проведать, что деется и жив ли Сигмунд. А когда они пришли, рассказал он им все, что было между ним и волчихой той. Вот возвратились они домой и поведали Сигню, что сделалось. Пришла она тогда и разыскала брата, и порешили они, чтобы он сделал землянку в лесу; и проходит так некоторое время, и Сигню прячет его там, и все, что нужно, ему носит. А Сиггейр-конунг думает, что все умерли Волсунги.

Породил Сиггейр-конунг с женою своею двух сыновей, и сказывают о них, что, когда старшему сыну минуло десять зим, послала она его к Сигмунду, дабы быть ему в помощь, если тот пожелает предпринять что-либо в отместку за отца своего. Вот идет мальчик в лес и поздно вечером приходит к землянке Сигмундовой. Тот принял его хорошо, как подобает, и велел ему, чтобы замесил тесто – «а я пойду набрать хворосту». И дает он ему в руки мешок с мукой, а сам идет за хворостом тем. А когда он вернулся – не замесил мальчик теста. Тут спрашивает Сигмунд, готово ли тесто, а он отвечает:

– Не посмел я тронуть мешок тот с мукой; там в муке что-то копошится.

Понял тут Сигмунд, что не будет этот мальчик так крепок духом, чтобы взять его к себе. И вот когда они с сестрою свиделись, говорит Сигмунд, что нет с ним настоящего, пока мальчик тот при нем. Сигню молвила:

– Тогда возьми ты его и убей; не должен он дольше жить.

Так он и сделал.

Вот прошла эта зима, а на следующий год посылает Сигню младшего сына к Сигмунду; и нечего тут долго сказывать, а случилось с ним, как и с первым: убил Сигмунд этого мальчика по совету Сигню.

VII

Сигню породила Синфьотли

И гласит предание, что сидела Сигню однажды в своей горнице и пришла будто к ней туда колдунья одна, вещая очень. Тут стала Сигню с ней говорить.

– Хотела бы я, – молвила она, – чтобы мы поменялись обличьем. Ты, – говорит она колдунье, – тут хозяйствуй.

И вот сделала она по своему ведовству, что они поменялись обличьем, и уселась колдунья в палате Сигню на ее хозяйстве и вечером легла в постель с королем, а он и не приметил, что не Сигню с ним спит. Надо теперь сказать про Сигню, как пошла она к землянке брата своего и просит приюта на ночь:

– Потому что заблудилась я в лесу том и не знаю, куда идти.

Он сказал ей, чтоб она оставалась и что он не откажет ей, женщине, в ночлеге, а сам подумал, что она не отплатит ему предательством за добрый прием. Вот вошла она к нему, и сели они за стол. Он часто на нее поглядывал, и показалась она ему красивой и пригожей. А когда они насытились, говорит он ей, чтоб была у них одна постель на эту ночь, если ей угодно. Она тому не противится, и кладет он ее подле себя на три ночи сряду. Потом возвращается она домой и застает колдунью ту и просит ее опять поменяться обличьями, и колдунья так и сделала.

А когда пришло время, родила Сигню мальчика-сына. Мальчика того назвали Синфьотли. А когда он подрос, то вышел он и крупным, и сильным, и с лица красивым – и весь в род Волсунгов. И не минуло ему еще и десяти зим, как послала его мать в землянку к Сигмунду. Прежних сыновей своих, перед тем как посылать, испытывала она, пришивая им рукава к коже и мясу; они не могли стерпеть и кричали. И так же поступила она с Синфьотли, а он и не шелохнулся. Тогда сдернула она с него свиту, так что кожа пошла следом за рукавами. Она сказала, что, верно, ему больно. Он молвил:

– Малой показалась бы эта боль Волсунгу.

И вот приходит мальчик тот к Сигмунду. Тогда Сигмунд приказал ему замесить для них тесто, а сам-де он пойдет хворосту набрать, – и дает в руки ему мешок, Затем уходит он за хворостом тем, а когда вернулся, Синфьотли уже с хлебом управился. Спросил тогда Сигмунд, не нашел ли он чего в муке.

– Показалось мне, – отвечал тот, – точно было в муке той что-то живое, как я начал месить; так я и замесил заодно и то, что там было.

Тогда промолвил Сигмунд, а сам засмеялся:

– Не дам я тебе есть этого хлеба нынче вечером, потому что ты замесил в него самую ядовитую змею.

Сигмунд был таким богатырем, что принимал яд, и тот ему не вредил; а Синфьотли мог выносить яд только извне, но не мог ни есть его, ни пить.

VIII

Сигмунд с сыном надевают волчью шкуру

Надо теперь сказать о том, что Синфьотли показался Сигмунду слишком молодым для мести, и захотел он сперва приучить его понемногу к ратным тяготам. Вот ходят они все лето далеко по лесам и убивают людей ради добычи. Сигмунду показался мальчик похожим на семя Волсунгов, а считал он его сыном Сиггейра-конунга и думал, что у него – злоба отца и мужество Волсунгов, и удивлялся, как мало он держится своего рода-племени, потому что часто напоминал он Сигмунду о его злосчастии и сильно побуждал убить Сиггейра-конунга.

Вот однажды выходят они в лес на добычу и находят дом некий и двух людей, спящих в доме, а при них толстое золотое запястье. Эти люди были заколдованы, так что волчьи шкуры висели над ними: в каждый десятый день выходили они из шкур; были они королевичами.

Сигмунд с сыном залезли в шкуры, а вылезть не могли, и осталась при них волчья природа, и заговорили по-волчьи: оба изменили говор. Вот пустились они по лесам, и каждый пошел своей дорогой. И положили они меж собой уговор: нападать, если будет до семи человек, но не более; и тот пусть крикнет по-волчьи, кто первый вступит в бой.

– Не будем от этого отступать, – говорит Сигмунд, – потому что ты молод и задорен, и может людям прийти охота тебя изловить.

Вот идет каждый своею дорогой; но едва они расстались, как Сигмунд набрел на людей и взвыл по-волчьи, а Синфьотли услыхал и бросился туда и всех умертвил. Они снова разлучились. И недолго проблуждал Синфьотли по лесу тому, как набрел он на одиннадцать человек и сразился с ними, и тем кончилось, что он всех их зарезал. Сам он тоже уморился, идет под дуб, отдыхает…

Он молвил… «…[96]на помощь, чтоб убить семерых, а я против тебя по годам ребенок, а не звал на подмогу, чтоб убить одиннадцать человек».

Сигмунд прыгнул на него с такой силой, что он пошатнулся и упал: укусил его Сигмунд спереди за горло. В тот день не смогли они выйти из волчьих шкур. Тут Сигмунд взваливает его к себе на спину и несет в пещеру: и сидел он над ним и посылал к троллам волчьи те шкуры.

Видит однажды Сигмунд в лесу двух горностаев, как укусил один другого за горло, а затем побежал в лес и воротился с каким-то листом и приложил его к ране, и вскочил горностай жив-здоров. Сигмунд выходит из пещеры и видит: летит ворон с листком тем и приносит к нему; приложил он лист к ране Синфьотли, и тот вскочил здоровым, точно и ранен никогда не бывал. После этого вернулись они в землянку и были там, пока не пришла им пора выйти из волчьих тех шкур. Тут взяли они шкуры и сожгли на костре и закляли их, чтобы они никому не были во вред. А в том зверином обличье свершили они много славных дел на землях Сиггейра-конунга. И когда Синфьотли возмужал, то решил Сигмунд, что хорошо испытал его.

Вот немного времени проходит, и задумывает Сигмунд отомстить за отца, если удастся. И вот однажды выходят они вон из землянки и подкрадываются к дому Сиггейра-конунга поздно вечером и вступают в сени, что перед палатой; а стояли там пивные чаны, и они за ними спрятались. А королева знает, что они тут, и хочет с ними повидаться; а когда они сошлись, то и порешили, что примутся за месть, как только стемнеет.

У конунга с Сигню было двое детей, оба в младенческих летах. Играют они на полу золотыми кольцами и бегают за ними по палате и прыгают. А одно кольцо выкатилось в сени те, где сидел Сигмунд с сыном, и мальчик выскочил вслед, чтоб поймать кольцо. Вот видит он, сидят два человека, огромных и грозных, и шлемы у них нахлобучены, и брони блестят. Тут бежит он назад в палату к отцу и говорит ему все, что видел. Тут догадался конунг, что хотят его застигнуть врасплох.

Вот слышит Сигню, что они говорят; встает она с места, берет обоих детей и ведет в сени те и молвит:

– Да будет вам ведомо, что они выдали вас, и вам мой совет, чтобы вы их убили.

Сигмунд говорит:

– Не хочу я убивать детей твоих, хотя они меня и предали.

Но Синфьотли не смутился и ударил мечом и убил обоих детей и бросил их в палату перед Сиггейром-конунгом. Тут конунг встает и велит людям, чтоб они схватили тех двух людей, что спрятались в сенях в тот вечер. Вот выбегают люди и хотят наложить на них руки, но они защищаются крепко и храбро, и хуже всех достается тому, кто к ним поближе. Но, наконец, одолевают их числом, и вот они схвачены и узами связаны, и в цепи закованы, и сидят так всю ночь. Вот думает конунг про себя, какой бы смерти их предать, чтоб подольше они умирали; а когда настало утро, велит тут конунг насыпать большой курган из камней и дерна. А когда курган соорудили, повелел он поставить посреди кургана того огромную плиту, одним концом кверху, другим книзу. Была она так велика, что шла от края до края кургана, и обойти ее было нельзя. Тут велит он взять Сигмунда и Синфьотли и посадить в курган тот по обе стороны плиты, ибо думал, что тяжелее им будет умирать врозь и все же слышать друг друга. А как начали закрывать курган тот дерном, то приходит туда Сигню и несет в охапке пук соломы и бросает в курган к Синфьотли и велит рабам скрыть это от конунга; они на то согласились, и засыпан был курган. А когда стемнело, молвил Синфьотли Сигмунду:

– Сдается мне, что хватит нам пищи на время; вот королева бросила нам в курган мяса и обернула его соломой.

А как взялся он за мясо – видит: засунут туда меч Сигмундов, и узнал он его на ощупь по рукояти, потому что темно было в кургане том. И сказал он про то Сигмунду, и оба обрадовались. Вот всадил Синфьотли острие то в плиту и нажал крепко – и меч пробивает камень. Ухватился тут Сигмунд за острие, и стали они пилить плиту ту и не переставали, пока не перепилили, как в песне сказывается:

Камень огромный крепко режут

Сталью Сигмунд и Синфьотли.

И вот они – оба вместе в кургане том и режут насквозь дерн и камень и так выходят вон из кургана.

Вот идут они назад к палате той, – а люди там все спят. Они натаскали дров к палате и подожгли дрова. И проснулись от дыма те, что были внутри, а палата та уж над ними пылает. Конунг спрашивает, кто зажег огонь.

– Здесь я сам-друг с Синфьотли, сестричем моим, – сказал Сигмунд, – и сдается нам, знаешь ты теперь, что не все Волсунги умерли.

Он просит сестру свою выйти к нему и принять от него добрый почет и великую честь, и хочет он возместить ей за все ее горести. Она отвечает:

– Узнай теперь, как припомнила я Сиггейру-конунгу смерть Волсунга-конунга. Я послала на смерть наших сыновей, потому что казались они мне негодными для мести; и я же ходила к тебе в лес под видом волчицы, и Синфьотли – наш сын. И оттого у него великое мужество, что рожден Синфьотли от сына и от дочери Волсунга-конунга. И с тех пор я делала все, чтоб Сиггейр-конунг принял смерть. И так много учинила я для мести той, что дольше мне жить не под силу. Умру я теперь с Сиггейром-конунгом добровольно, хоть жила я с ним неохотно.

Затем поцеловала она Сигмунда, брата своего, и Синфьотли и вошла в огонь и пожелала им счастья. Тут приняла она смерть вместе с Сиггейром-конунгом и всей его гридью. Оба родича взяли корабли и дружину, и поехал Сигмунд в свою отчину и прогнал из страны того князя, что сел там на место Волсунга-конунга.

Стал тут Сигмунд мощным конунгом и славным, мудрым и великим; взял он себе жену по имени Боргхилд. Было у них двое сынов: один звался Хелги, а другой Хамунд. А когда родился Хелги, явились норны и предвещали ему судьбину и молвили, что быть ему из всех конунгов славнейшим. Сигмунд в то время вернулся с войны и подошел к сыну с пучком порея в руке, и тут дал он ему имя Хелги и при даче имени такие дары: угодья Хрингстадир и Солфьол и меч, и пожелал ему хорошо расти и удаться в род Волсунгом. Вырос Хелги великодушным и многолюбимым и первым среди мужей во всяком деле. Сказывают, что он выступил в поход пятнадцати лет от роду. Был Хелги конунгом над дружиной, а Синфьотли был придан ему в помощь, и правили дружиною оба.

IX

Хелги добыл Сигрун

Сказывают так, что Хелги повстречался на походе с конунгом тем, что звался Хундингом. Он был могучим конунгом и многодружинным и правил землею. Начинается тут между ними бой, а Хелги крепко наступает, и тем завершается битва, что Хелги достается победа, а Хундинг-конунг падает среди своей дружины. Вот думает Хелги, что сильно он вырос, раз поразил он такого могучего конунга. Сыновья же Хундинга собрали войско против Хелги и хотят отомстить за отца. Было у них жестокое сражение, и выходит Хелги навстречу полкам братьев тех и ищет по приметам сыновей Хундинга-конунга и поразил сынов Хундинга – Альфа и Эйолфа, Херварда и Хагбарда – и славную добыл победу.

И как поехал Хелги с поля битвы, повстречал он в лесу женщин многих и прекрасных на вид; но одна возвышалась над всеми. Скакали они в прекрасных доспехах. Хелги спросил имя той, что ехала впереди; а она назвалась Сигрун, дочерью Хогни-конунга. Хелги молвил:

– Поедем к нам и будьте желанными гостями.

Говорит тут королевна:

– Другие есть у нас дела, нежели пить с тобою.

Хелги отвечает:

– Что это за дела, королевна?

Она отвечает:

– Хогни-конунг обещал меня Ходбродду, сыну Гранмара-конунга, а я дала зарок, что не охотнее я выйду за него, чем за вороненка. И все же это случится, если ты ему не помешаешь и не выйдешь против него с войском и не увезешь меня к себе, потому что ни с одним конунгом не буду я жить охотнее, чем с тобою.

– Утешься, королевна! – сказал он. – Прежде померяемся мы силами, чем будешь ты ему отдана, сперва испытаем мы, кто кого победит, и о том заручимся жизнью.

После этого рассылает Хелги людей с дарами, чтобы созвать воителей, и назначает сбор всей дружине у Красных Гор. Ждал Хелги там до тех пор, пока пришел к нему большой отряд с острова Хединсейя, и еще пришла большая дружина из Норвасундов с кораблями прекрасными и крупными. Хелги-конунг зовет корабельного начальника своего, Лейфа, и спрашивает его, сосчитал ли он войско. А тот отвечает:

– Нелегко сосчитать, государь, корабли те, что с Норвасундов: на них двенадцать тысяч человек, а второе войско в полтора раза больше.

Молвил тогда Хелги-конунг, что нужно им войти в тот фьорд, что зовется Варинсфьорд, и так они сделали.

Тут застигла их великая непогода и такая буря, что волны с шумом били о борт, точно сшибались друг с другом утесы. Хелги приказал людям не пугаться и не спускать парусов, напротив, поднять их выше, чем прежде. Было похоже на то, что море захлестнет их раньше, чем они доплывут до суши. Вдруг сходит к берегу Сигрун, дочь Хогни-конунга, с большой дружиной и приводит их в добрую гавань, что зовется Гнипалундом. Это увидели местные люди, и пришел на берег брат Ходдбродда-конунга, правившего той землей, что зовется «у Сваринсхауга». Он подал голос и спросил, кто ведет большую ту дружину. Встает Синфьотли, и на голове у него шелом блестящий, как стекло, и броня белая, как снег, копье в руке с видным прапорцем и золотом окованный щит. Мог он умело молвить конунгу:

– Скажи, когда покормишь свиней и собак и зайдешь к жене, что прибыли Волсунги и можно здесь встретить Хелги-конунга среди дружины, если Ходбродд захочет его видеть: радость для Хелги – биться со славой, пока ты за печкой целуешь служанок.

Гранмар отвечает:

– Уж верно ты не умеешь слова сказать пристойно, ни о стародавних делах вести беседу, раз ты врешь в глаза хофдингам. Видно, ты долго кормился в лесу волчьей сытью и братьев своих убил, и дивно мне, как ты осмеливаешься ходить в войске рядом с честными людьми, – ты, сосавший кровь из многих холодных трупов.

Синфьотли отвечает:

– Верно, ты запамятовал, как был ты волчицей на Варинсейе и говорил, что хочешь замуж, и сманивал меня на это дело, чтоб я был тебе мужем; а затем был ты валькирией в Асгарде, и чуть-было все там не передрались из-за тебя; а я породил с тобою девять волков на Ланганесе, и всем им я был отцом.

Гранмар отвечает:

– Здоров ты врать! Мне же сдается, что ничьим отцом ты не мог быть с тех пор, как оскопили тебя дочки йотуна на Торснесе; ты – пасынок Сиггейра-конунга, и валялся ты в лесах с волками; и сотворил ты все злодеяния сразу, братьев своих убил и стяжал дурную славу.

Синфьотли отвечает:

– А помнишь ли, как был ты кобылой у жеребца Грани, и скакал я на тебе во весь опор по Браваллу? Был ты затем козопасом у Голни-иотуна.

Гранмар отвечает:

– Раньше накормлю я птиц твоей падалью, чем говорить с тобою.

Тут промолвил Хелги-конунг:

– Лучше и доблестнее было бы вам сразиться друг с другом, чем говорить так, что срам слушать. А сыны Гранмара, хоть мне не друзья, а все же отважные мужи.

Едет тогда Гранмар назад к Ходбродду-конунгу, в место, именуемое Солфьол. Кони их звались: Свейпуд и Свеггьюд. Братья встретились у ворот замка, и Гранмар рассказал конунгу о войске. Ходбродд-конунг был в броне, а на голове у него – шлем. Он спросил, кто они такие «и почему ты так сердит?»

Гранмар говорит:

– Явились сюда Волсунги, а с ними двенадцать тысяч человек на суше, да еще семь у острова того, что зовется Сок; а самая большая сила стоит там, где местность зовется «перед Гаванью»; и думаю я, что Хелги намерен биться.

Конунг говорит:

– Разошлем призыв по всей нашей стране и двинемся им навстречу. Нечего тому сидеть дома, кто хочет биться. Пошлем весть сынам Хринга и Хогни-конунга и Алфу-старому: они – великие воины.

Сошлись они на месте, что зовется Фрекастейн, и завязалось там жестокое сражение. Хелги шел навстречу полкам; великое было побоище. Тогда увидали они большой отряд полениц, точно в ярком огне; то была Сигрун-королевна. Хелги-конунг выступил навстречу Ходбродду-конунгу и сразил его под самыми стягами. Тут молвила Сигрун:

– Благодарствуй за этот подвиг. Все по-иному будет в этих землях. Для меня это день великой радости, а ты добудешь честь и славу, сразив столь могучего конунга.

Завладев тою землею, Хелги-конунг и долго там прожил, и взял за себя Сигрун, и стал славным конунгом и знаменитым, и дальше о нем не говорится в этой саге.

X

О Волсунгах

Вот едут Волсунги домой, и больше еще увеличили они свою славу. А Синфьотли опять собрался в поход. Встретил он там красивую женщину и сильно пожелал ею завладеть. А к этой же женщине сватался брат Боргхилд, жены Сигмунда-конунга. Решают они это дело боем, и убивает Синфьотли того конунга. Вот воюет он широко и далеко и бьется во многих битвах и повсюду побеждает. Стал он среди людей славнейшим и знаменитейшим и воротился домой под осень со многими кораблями и большим богатством.

Он рассказал отцу своему, что случилось, а тот передал королеве; велит она Синфьотли уехать из их земли и говорит, что не хочет его видеть. Сигмунд сказал, что не отпустит его, и предложил ей заплатить виру за брата золотом и многим добром, хоть ни разу прежде не платил он виры ни за кого: сказал он, что нет чести тягаться с женщинами. Видит она, что своего не добьется. Она молвила:

– Вам решать, государь: таков обычай.

И стала она править тризну по брату своему с дозволения конунга и устроила пир богатейший и созвала много властителей. Боргхилд потчевала людей брагой. Она подошла к Синфьотли с большим рогом. Она сказала:

– Выпей, пасынок.

Он принял рог, поглядел в него и молвил:

– Мутное питье.

Сигмунд молвил:

– Дай его мне, – и отпил.

Королева молвила:

– Неужели должны другие пить за тебя брагу?

Вторично поднесла она ему рог:

– Пей же! – и укоряла его многими словами.

Он принял рог тот и молвил:

– Обманное это питье.

Сигмунд молвил:

– Дай его мне.

В третий раз подошла она и велела ему пить, если бьется в нем сердце Волсунга. Синфьотли принял рог тот и молвил:

– Яд в этом питье.

Сигмунд ответил:

– Дай усам напиться, сын! – сказал он. Потому он так молвил, что был тогда конунг сильно пьян.

Синфьотли выпил и рухнул на землю. Сигмунд встал на ноги, и была скорбь его почти как смерть. И взял труп в объятья и пошел в лес и вышел на берег фьорда. Там увидел он человека на челне малом[97]. Человек спросил, не хочет ли Сигмунд, чтоб он перевез его через фьорд. Тот согласился. Челнок был так мал, что всех не мог свезти. Погрузили сперва труп, а Сигмунд пошел по берегу фьорда. И тут же исчез челнок из глаз Сигмунда, а с ним и человек тот. После этого пришел Сигмунд домой и прогнал прочь королеву ту; и, мало погодя, умерла она.

Сигмунд-конунг вновь стал править своею страною, и был он, думается, величайший витязь и конунг в стародавнее время.

XI

Эулими звался конунг могучий и славный; дочь его звали Хьордис, что всех жен краснее и мудрее. И прослышал о том Сигмунд-конунг, что как раз ему под стать она – и никакая другая.

Ситмунд отправляется в землю Эулими-конунга; тот готовит в честь него пир великий, – если только не пришел он с боем. И приходят послы и говорят, что с дружбой они пришли, а не с войною. И был тот пир очень богат и многолюден. Устраивали всюду для Сигмунда-конунга торг и прочие путевые удобства. Вот приходят они на пир, и садятся оба конунга в одной палате. Прибыл туда и Люнгви-конунг, сын Хундинга-конунга, и хочет он тоже породниться с Эулими-конунгом. Эулими знает, что приехали они по одному и тому же делу, и знает также, что надо ждать войны от того, кому будет отказано. Тогда молвит конунг дочери своей:

– Ты – умная женщина, и я обещал, что сама ты изберешь себе мужа. Выбирай же теперь одного из этих двух конунгов. А твоя воля будет моей.

Она отвечает:

– Трудным кажется мне этот выбор; а все же выбираю я того конунга, который славнее, а это Сигмунд-конунг, хоть и очень он стар годами.

И отдали ее Сигмунду, а Люнгви-конунг уехал прочь. Сигмунд женился и взял за себя Хьордис; и угощение шло изо дня в день все лучше и все усерднее. После этого поплыл Сигмунд-конунг домой, в Гуннскую землю, и Эулими-конунг, свояк его, с ним; и прибыл он в свою страну.

А Люнгви-конунг и братья его собирают войско и идут войной на Сигмунда-конунга, потому что прежде всякий раз терпели неудачу, а это задело их за живое: хотят они теперь превозмочь Волсунгов. Вот приплывают они в Гуннскую землю и посылают сказать Сигмунду-конунгу, что не хотят к нему исподтишка подкрадываться, а сами верят, что он не убежит. Сигмунд-конунг отвечал, что выйдет на бой; он собрал войско, а Хьордис увезли в лес с одной служанкой, и много добра поехало с ними; там она и была, пока они бились. Викинги сошли с кораблей, а за ними непобедимая рать. Сигмунд-конунг и Эулими подняли боевые стяги, и тут загремели трубы. Вот Сигмунд-конунг трубит в свой рог, что остался ему от отца, и побуждает дружину. Было у Сигмунда дружины много меньше. Завязалась тут жестокая битва, и хоть был Сигмунд стар, а все же сражался он люто и все время был впереди своих. Не устоит перед ним ни щит, ни броня, а он весь день идет прямо на вражескую дружину, и никто не знает, чем кончится бой между ними. Много там летало дротов и стрел, и так помогали ему вещие его дисы, что не был он ранен, и неведомо, сколько людей пало от него, и были у него обе руки в крови по самые плечи. А когда продлился бой тот некое время, явился на поле том человек в нахлобученной шляпе и синем плаще; был он крив на один глаз, и в руке у него – копье. Этот человек выступил навстречу Сигмунду-конунгу и замахнулся на него копьем. А когда Сигмунд-конунг ударил со всей силы, столкнулся меч с копьем тем и сломался пополам на две части. Тут Сигмунда-конунга покинули удачи, и многие пали из его дружины. И случилось, как говорится, что «никто – против многих»: в том бою пали Сигмунд-конунг и Эулими-конунг, свояк его, во главе полков и большая часть их дружин.

XII

Вот принялся Люнгви-конунг рыскать по Сигмундову дому и думает, что захватит королеву. Но не удалось это ему: не нашел он ни жены, ни богатства. Проехал он тогда по всей стране и раздал людям своим земли. Мыслит он, что перебил все племя Волсунгов и что отныне нечего ему страшиться.

Хьордис пошла на поле после битвы той и ночью пришла туда, где лежал Сигмунд-конунг, и спрашивает, можно ли его выходить; а он отвечает:

– Многие живы, от малой надежды. Меня же бросили боги, так что не позволю я себя лечить, не хочет Один, чтоб мы обнажали меч, раз сам он его разбил; бился я в битвах, пока ему было угодно.

Она молвила:

– Ни о чем бы я не жалела, если бы только ты излечился и отомстил за моего отца.

Конунг сказал:

– Иное нам суждено. Ты тяжела мальчиком. Его ты вырасти хорошо и умело, и станет тот мальчик знаменитым и славнейшим в нашем роду. Крепко храни обломки меча: из них скуют добрый меч по имени Грам, и сын наш будет носить его и много подвигов им совершит, что вовек не забудется; и имя его будет греметь, пока мир стоит. Так учини; а меня донимают раны, и отойду я теперь к родичам нашим ушедшим.

Просидела Хьордис над ним, пока он не умер – и вот засиял день. Видит она, что много кораблей пристало к берегу. Молвила она служанке:

– Поменяемся платьем, и ты назовешься моим именем и скажешь, что ты – королевна.

Так они и сделали.

Викинги пришли посмотреть на великое боище, и видят: идут две женщины к лесу. Догадались они, что совершилось великое дело, и сбежались со всех кораблей. А вел ту дружину Алф, сын Хьялпрека-конунга из Дании; он прибыл в ту страну со своим войском. Вот приходят они на поле и видят великое боище. Тут конунг приказывает разыскать женщин, и это было исполнено. Он спрашивает, кто они такие, и узнает весть против ожидания. Служанка та держит ответ перед ним и рассказывает о кончине Сигмунда-конунга и Эулими-конунга и многих других знатных мужей и о том, кто это сделал. Конунг спросил, не знают ли они, где спрятаны сокровища конунга. Служанка та отвечает:

– Разумеется, знаем! – и показала ему сокровища те. И находят они большое богатство, так что люди не помнили, чтобы когда-либо им приходилось видеть так много золота в одном месте и столько драгоценностей сразу. Отнесли все на корабли Алфа-конунга. Хьордис последовала за ним и служанка тоже. Плывет он домой, в свою землю, и говорит: «Пали ныне те конунги, что всех были славнее».

Конунг стал на руль, а они уселись на корме; он разговорился с ними и оценил их речи. Прибыл конунг домой с великим богатством. Алф был человек отменнейший. И когда побыли они недолгое время вместе, спросила старая та королева сына своего Алфа:

– Почему у той, что красивее, меньше колец и наряд поплоше? И сдается мне, что та из них высокороднее, которую вы меньше почтили.

Он отвечает:

– И мне показалось, что не холопский у нее обычай, а когда мы с ней повстречались, умела она сказать знатным людям приветное слово, – и теперь мы ее испытаем.

И вот однажды за питьем повел конунг с ними беседу и спрашивает:

– Как узнаете вы время, когда ночь клонится к концу, а звезд на небе не видно?

Служанка отвечает:

– Есть у нас такой знак: я смолоду приучена много пить на заре, а когда я от этого отстала, то начала я потом просыпаться в тот час – и это мой знак.

Усмехнулся конунг и молвил:

– Плохо воспитали королевну.

Тут он подходит к Хьордис и задает ей тот же вопрос. Она ему отвечает:

– Отец мой подарил мне золотое колечко с таким свойством, что оно перед зарей холодеет у меня на пальце – это мой знак.

Конунг отвечает:

– Много же там было золота, что и служанки его носили. А теперь довольно ты от меня скрывалась. И все равно обошелся бы я с тобой, как если бы мы от одного конунга родились оба, хоть ты и назвалась служанкой. А теперь будешь ты почтена более того, потому что станешь ты моей женой, и дам я за тебя вено, как только родится твой ребенок.

Она ответила ему и рассказала всю правду о себе. И стала она жить там в великой чести и в почете.

XII

Рождается Сигурд

Сказывают так, что Хьордис родила мальчика-сына и отвезли мальчика того к Хьялпреку-конунгу. Обрадовался конунг, когда увидел острые те глаза, что были у него во лбу, и сказал, что ни с кем он не будет схож и никому не равен. И окропили его водою и дали ему имя – Сигурд. И был он взращен у Хьялпрека-конунга в большой любви. И как начнут исчислять наиславнейших людей и конунгов в древних сагах, так всегда будет Сигурд впереди всех по силе и сноровке, по крепости и мужеству, в коих был он превыше всех людей на севере земли.

Рос Сигурд у Хьялпрека, и все дети его любили. Хьялпрек женил Алфа-конунга на Хьордис и назначил ей вено.

Регином звался пестун Сигурдов, и был он сыном Хрейдмара; он научил Сигурда всякому искусству: тавлеям и рунам и на разных языках говорить, как подобало королевичу, и многим другим хитростям. Однажды спросил Регин Сигурда, когда были они наедине, знает ли он, какое великое богатство было у его отца и кто его хранит. Сигурд отвечает и говорит, что охраняют его конунги. Ренги спросил:

– Крепко ли ты им веришь?

Сигурд отвечает:

– Надлежит им хранить его, пока мне не понадобится, потому что лучше они сберегут его, чем я.

В другой раз повел Регин беседу с Сигурдом и молвил:

– Дивно мне, что ты хочешь стать конюхом у конунгов и жить, как приблудный.

Сигурд отвечает:

– Это не так, потому что мы сообща всем заправляем. И они дают мне все, что я захочу.

Регин молвил:

– Попроси их дать тебе коня.

Сигурд отвечает:

– Будет так, если я пожелаю.

Тут идет Сигурд к королю. Король спросил Сигурда:

– Чего ты от меня хочешь?

Сигурд отвечает:

– Хотим мы получить коня себе на забаву.

Конунг молвил:

– Выбери себе сам коня, какого захочешь, из нашего табуна.

На другой день пошел Сигурд в лес, и встречает он старика с длинной бородой, и был он ему незнаком. Старик спросил, куда Сигурд идет. Тот ответил:

– Надо мне выбрать коня. Присоветуй мне.

Тот молвил:

– Пойдем и погоним коней к реке той, что зовется Бусилтьорн.

Они стали гнать коней в глубокое место реки, а те поплыли обратно к берегу, кроме одного жеребца, и его-то взял себе Сигурд. Тот жеребец был серой масти и молод годами, велик ростом и красив собой; никто еще не садился к нему на спину. Бородатый человек молвил;

– Этот жеребец происходит от Слейпни, и тщательно надо его взрастить, чтобы стал он всех коней лучше.

И тут человек исчез. Сигурд назвал коня Грани, и был тот конь превосходен: Один его выбрал. Снова молвил Регин Сигурду:

– Очень мало у тебя добра. И мне это обидно, что ты бегаешь, как деревенский парнишка; а я могу показать тебе великое сокровище, и уж верно то, что будет тебе честь и хвала до него добраться, если сумеешь.

Сигурд спросил, где оно находится и кто его стережет. Регин отвечает:

– Фафни зовется тот, кто лежит на нем неподалеку отсюда, в месте, коему имя – Гнитахейд. И когда ты придешь туда, то сам скажешь, что никогда не видал больше золота в одном месте, и не надо тебе больше того, хоть бы ты стал всех королей и старше, и славнее.

Сигурд отвечает:

– Известен нам род этого змея, хоть и молоды мы еще; и слышал я, что никто не смеет супротив него выйти ради величины его и злости.

Регин отвечает:

– Это не так, рост его – как у степных змеев, и больше о нем говорят, чем есть на деле; и могло так показаться давним твоим предкам. А ты хоть и из рода Волсунгов, но, видно, не ихний у тебя нрав, ибо они считались первыми во всех похвальных делах.

Сигурд отвечает:

– Может то быть, что мало у нас от их богатства и крепости. А все же тебе нечего нас хулить, пока мы малы и в детских летах. И зачем ты так сильно меня подстрекаешь?

Регин отвечает:

– Есть о том сага, и я тебе ее поведаю.

Сигурд молвил

– Дай мне послушать.

XIV

– С того начинается сага эта, что Хрейдмаром звался мой отец, великий и богатый. Один сын его звался Фафни, другой – Отр, а третий был я, и был я всех меньше и в мастерстве, и в проворстве: умел я из железа поделки делать, и из серебра, и из золота, и каждый раз я мастерил что-нибудь новое. У Отра, брата моего, другая была стать и природа: он был ловец великий превыше всех людей, и днем он ходил в образе выдры и все время плавал в воде и зубами ловил рыбу. Добычу относил он отцу, и было это тому большой подмогой. Очень он был похож на выдру; приходил вечером домой и ел, зажмурившись, и поодаль от всех, так как плохо видел на суше. Фафни был всех больше и свирепее, и хотел он назвать своим все, что у нас было.

– Карлик некий назывался Андвари, – говорил Регин, – плавал он все время в водопаде том, что зовется Андварафорс, в образе щуки и ловил себе там пищу, ибо множество рыбы было в водопаде. Отр, брат мой, всегда прыгал в тот водопад, выхватывал рыбу мордою и каждый раз выплывал на берег.

Один, Локи, Хени шли своею дорогой и пришли к Андварафорсу. Отр как раз поймал лосося и, зажмурившись, ел на берегу. Локи схватил камень, бросил в выдру ту и убил насмерть. Показалось это асам счастливой охотой, и содрали они с выдры шкуру. В тот же вечер пришли к Хрейдмару и показали ему добычу ту. Тут захватили мы их в плен и наложили на них выкуп и виру, чтобы они наполнили золотом шкуру ту и сверху прикрыли красным золотом. Тогда послали они Локи набрать золота. Он пошел к Ран и взял у нее невод; вернулся к Андварафорсу и закинул невод, и прыгнула в невод щука та. Тут молвил Локи:

(Регинсмол, I)[98]

Что здесь за рыба, что плавает в речке,

А сметкой спастись не сможет?

Коль вызволить хочешь из Хел свою голову,

Выдай мне пламя вод.

Андвари – имя мне. Один – отец мой.

В разных реках я плавал.

В давние дни недобрые дисы

Сулили мне жить средь жижи.

Локи видит золото то, что было у Агдвари. А когда тот выдал золото, оставался у него один перстень, но и тот отнял Локи. Карлик ушел под камень и молвил, что всякому перстень будет к смерти, кто им завладеет, а также и золотом всем.

Асы те отдали Хрейдмару клад и туго набили шкуру выдры и поставили ее на ноги: тут должны были асы насыпать золота и прикрыть шкуру снаружи; а когда это было исполнено, подошел Хрейдмар и увидел, что торчит волосок от усов, и приказал прикрыть. Тут снял Один с руки своей перстень Андваранаут и прикрыл волосок. Тогда сказал Локи:

(Регинсмол, 6)

Выдана вира, взял ты выкуп

Жирный за нашу жизнь.

Не на радость он будет тебе и роду:

С сыном примешь ты смерть.

– Затем убил Фафни отца своего, – сказал Регин, – он зарезал его, а я ничего не получил от богатства. Стал он так свиреп, что ушел от людей и не хотел, чтобы кто-нибудь насладился кладом тем, кроме него самого, а после обернулся он лютым змеем и лежит теперь у этого клада. Пошел я тогда к конунгу и стал у него кузнецом. И в том суть моего сказа, что остался я без отчины и без виры за брата. Золото с тех пор прозвано «вира за выдру», и отсюда извлекают сравнения.

Сигурд отвечает:

– Многого ты лишился, и великие злодеи были твои родичи. Скуй ты теперь меч по своему уменью, чтоб равного ему никогда сковано не было, а я совершу великое дело, если смелости хватит и если ты хочешь, чтобы я убил большого того дракона.

XV

Регин выковал Грам

Тогда Регин смастерил меч и дает его Сигурду. Тот принял меч и молвил:

– Такова ли твоя ковка, Регин? – и ударил по наковальне и разбил меч. Он выбросил клинок тот и приказал сковать новый, получше. Смастерил Регин другой меч и дал Сигурду, и тот на него взглянул.

– Этот тебе уж верно понравится, хоть и трудно тебе угодить.

Сигурд испытал этот меч и сломал, как и прежний. Тогда молвил Сигурд Регину:

– Видно, ты похож на древних своих родичей и очень коварен.

Тут пошел он к своей матери, и она хорошо его принимает, и вот они друг с другом беседуют и пьют. Молвил тогда Сигурд:

– Правду ли мы слыхали, будто Сигмунд-конунг отдал вам меч Грам, надвое сломанный?

Она отвечает:

– Это правда.

Сигурд молвил:

– Отдай его в мои руки! Я хочу им владеть.

Она сказала, что он обещает быть славным воином, и дала ему меч тот. Тут пошел Сигурд к Регину и приказал ему починить меч по своему уменью. Регин рассердился и пошел в кузницу с обломками меча, и думает он, что трудно угодить Сигурду ковкой. Вот смастерил Регин меч, и, когда вынул он его из горна, почудилось кузнечным подмастерьям, будто пламя бьет из клинка. Тут велит он Сигурду взять меч тот, а сам говорит, что не может сковать другого, если этот не выдержит. Сигурд ударил по наковальне и рассек ее пополам до подножья, а меч не треснул и не сломался. Он сильно похвалил меч и пошел к реке с комком шерсти, и бросил его против течения, и подставил меч, и рассек комок пополам. Тогда Сигурд весело пошел домой. Регин молвил:

– Нужно теперь выполнить наш уговор, раз я сковал меч, – и разыскать Фафни.

Сигурд отвечает:

– Выполним мы это; но сперва – другое: отомщу я за отца своего.

Тем дороже был Сигурд народу, чем старше он становился, так что каждый ребенок любил его от всего сердца.

XVI

Грили звался человек некий и приходился Сигурду дядей по матери. Немного погодя, после того как меч тот был скован, поехал Сигурд к Грили, потому что тот слыл премудрым и знал судьбы людей. Сигурд вопросил, как протечет его жизнь, а тот долго отнекивался, но под конец, по настойчивой просьбе Сигурда, поведал всю его судьбу, – и все после исполнилось. А когда Грили сказал все, что ему хотелось знать, то поехал он домой. И вскоре затем встретился он с Регином, и тот молвил:

– Убей Фафни, как обещал.

Сигурд отвечает:

– Совершится это, но сперва – другое: отомстим мы за Сигмунда-конунга и других родичей наших, что пали в том бою.

XVII

Сигурд убил Люнгви, и Хьорварда, и всех тех

Вот идет Сигурд к конунгам и говорит им:

– Здесь побыли мы довольно и очень вам благодарны за любовь и за великую честь. А теперь хотим мы ехать в чужие страны и разыскать сыновей Хундинга; и хочу я, чтоб они знали, что не все умерли Волсунги. И для этого дела просим мы вашей помощи.

Конунги обещали дать ему все, чего он пожелает. Собрали тогда большую дружину и все как можно лучше снарядили – и струги, и все доспехи, чтобы поход его был лучше других прежде бывших. Сигурд управлял тем драконом, который больше всех и виднее. Паруса их были отлично сотканы и великолепны на вид. Поплыли они с попутным ветром; но немного дней прошло, как поднялась непогода великая с бурей, и стало море – словно из крови. Сигурд запретил спускать паруса, хоть бы они порвались; напротив, приказал поднять их выше прежнего.

И когда поравнялись они с неким скалистым носом, то какой-то человек крикнул оттуда и спросил, кто ведет дружину. Ему ответили, что воеводой у них Сигурд Сигмундарсон, славнейший средь юных мужей. Человек отвечал:

– Все в один голос говорят про него, что ни один королевич не сравнится с ним. Хочется мне, чтобы вы спустили паруса на одном из кораблей и захватили меня с собою.

Они спросили, как ему имя. Он отвечал:

(Регинсмол, 18)

Хникаром звался я, когда свою храбрость

В войнах я тешил, Волсунг юный.

Кличь меня ныне Старцем с Камня,

Фенгом иль Фьолни[99]. Еду я с флотом.

Они подошли к берегу и взяли старца на струг. Тут унялась непогода, и едут они, пока не прибывают в землю сынов Хундинга. Тогда Фьолни исчез.

Тут дают они разгуляться железу и жупелу, убивают людей и жгут жилье и все разоряют на своем пути. Спасаются толпы к Люнгви-конунгу и говорят, что напала рать на землю ту и злее свирепствует, чем все прежние воинства. Называли они непрозорливыми сынов Хундинга, что мнили, будто нечего им бояться Волсунгов, – а вот теперь войско ведет Сигурд Сигмундарсон.

Тут Люнгви-конунг посылает по всей земле скликать войско; зовет он к себе всех мужей, что хотят помочь ему оружием, – и вот он выходит навстречу Сигурду с огромною ратью и братья его с ним. Завязывается там жесточайший бой между ними. Можно было в воздухе видеть много дротов и стрел множество, секиры, крепко разящие, щиты расщепленные, брони рассеченные, шеломы разбитые, черепа расколотые и груды людей, павших на землю. Долго так бушевала битва, – и вот идет Сигурд прямо к стягам, а в руках у него меч тот Грам; порубает он и людей, и коней, и выступает навстречу полкам, и обе руки у него в крови по плечи. И разбегаются люди на его пути, и никого не спасает ни шлем, ни броня, и всякий думает, что никогда не видал подобного мужа.

Долго длилось это сражение с великим побоищем и грозным натиском. Редко бывает, чтоб напала сухопутная рать и дело ничем не кончилось. Так и тут было: стольких потеряли сыны Хундинга, что никто им не знает счета. А когда Сигурд далеко углубился во вражеские ряды, то вышли против него сыновья Хундинга-конунга. Ударил тогда Сигурд Люнгви-конунга и рассек его шлем и голову, и живот под броней; и затем разрубил он Хьорварда, брата его, пополам на две части, а после перебил всех сынов Хундинга, что еще остались в живых, и большую часть их дружины.

Едет теперь Сигурд домой с дивной победою и великим богатством и славой, добытою в этом походе. А дома, в родной земле, устроили в честь его пирование. А когда Сигурд побыл дома малое время, приходит Регин на беседу с Сигурдом и говорит:

– Верно, хотите вы теперь, как обещали, скинуть с Фафни шлем тот, раз вы отомстили за отца и прочих своих родичей.

Сигурд отвечает:

– Исполним мы все, как обещали тебе, и не выпало у нас это из памяти.

XVIII

Вот едут Регин и Сигурд

Вот едут Сигурд и Регин в пустынные горы к той тропе, по которой обычно проползал Фафни, когда шел на водопой, и сказывают, что с тридцать локтей был тот камень, на котором лежал он у воды, когда пил.

Тогда промолвил Сигурд:

– Сказал ты, Регин, что дракон этот не больше степного змея, а мне сдается, что следы у него огромные.

Регин молвил:

– Вырой яму и садись в нее, а когда змей поползет к воде, ударь его в сердце и так предай его смерти; добудешь ты этим великую славу.

Сигурд молвил:

– Как быть, если кровь змея того зальет меня?

Регин отвечает:

– Нечего тебе и советовать, раз ты всего пугаешься, и не похож ты отвагою на своих родичей.

Тут поехал Сигурд в пустыню, а Регин спрятался от сильного страха. Сигурд выкопал яму; а пока он был этим занят, пришел к нему старик с длинной бородой и спросил, что он делает, и Сигурд ему сказал. Отвечает ему старик:

– Это дурной совет: вырой ям побольше, чтобы кровь туда стекала, а ты сиди в одной и бей змея того в сердце.

Тут старик исчез, а Сигурд выкопал ямы, как было сказано. А когда змей тот пополз к воде, то задрожала вся округа, точно сотряслась земля, и брызгал он ядом из ноздрей по всему пути, но не устрашился Сигурд и не испугался этого шума. А когда змей проползал над ямой той, вонзил Сигурд меч под левую ключицу, так что клинок вошел по рукоять. Тут выскакивает Сигурд из ямы той и тянет к себе меч, и руки у него – все в крови по самые плечи. И когда огромный тот змей почуял смертельную рану, стал он бить головой и хвостом, дробя все, что под удар попадало. И когда принял Фафни смертельную рану, стал он спрашивать:

– Кто ты таков, и кто твой отец, и какого ты роду, что дерзнул занести на меня оружье?

Сигурд отвечает:

– Род мой неведом, и имя мне – Статный Зверь, и нет у меня ни отца, ни матери, и один совершил я путь.

Фафни отвечает:

– Если нет у тебя ни отца, ни матери, то от какого же чуда рожден ты? И если ты скрываешь от меня имя свое в смертный мой час, то знай, что ты – лжец.

Тот отвечает:

– Называюсь я Сигурд, а отец мой – Сигмунд.

Фафни отвечает:

– Кто подговорил тебя на это дело и как дал ты себя подговорить? Разве ты не слыхал, что все люди боятся меня и моего шлема-страшилища? Остроглазый отрок, отважен был твой отец.

Сигурд отвечает:

– Подстрекнул меня крепкий дух, а совершить помогла эта мощная длань и этот мой острый меч, как ты теперь изведал; и редко тот в старости стоек, кто в детстве дрябл.

Фафни говорит:

– Знаю я, что если бы взращен ты был в роду своем, то умел бы биться грозно; но большое диво, что кощей плененный отважился биться со мною, ибо редко пленник отважен в поле.

Сигурд молвил:

– Попрекаешь ты меня тем, что возрос я вдали от рода. Но хоть был я взят на войне, никогда я не был рабом, и ты на себе испытал, что я – свободнорожденный.

Фафни отвечает:

– За обиду принимаешь ты все, что я говорю. Но будет тебе на погибель золото то, которым я владел.

Сигурд отвечает:

– Всяк в добре своем властен лишь по некий день, и когда-нибудь всякий умрет.

Фафни молвил:

– Мало, сужу я, ты совершишь, коль опрометчиво выйдешь в море, а лучше пережди на берегу, пока уляжется ветер.

Сигурд молвил:

– Скажи ты мне, Фафни, если ты премудр: каковы те норны, что метят детей при родах?

Фафни отвечает:

– Много их, и различны они по роду:

(Фафнисмол, 13)[100]

Иные – из асов, иные – из алфов,

Иные – дочери Двалина.

Сигурд молвил:

(Фафнисмол, 14)

– Что за остров, где будут брагу мечей

Смешивать Сурт и асы?

Фафни отвечает:

– Он зовется Оскапт.

И еще молвил Фафни:

– Регин-брат – виновник моей смерти, и так сдается мне, что станет он виновником и твоей смерти, и все идет, как он пожелал.

Еще молвил Фафни:

– Я носил шлем-страшилище перед всем народом, с тех пор как лежал на наследии брата, и брызгал я ядом на все стороны вдаль, и никто не смел приближаться ко мне, и никакого оружия я не боялся, и ни разу не видел я пред собой стольких людей, чтоб не считал я себя много сильнее их; и все меня страшились.

Сигурд молвил:

– Тот шлем-страшилище, о коем ты говоришь, мало кому дает победу, ибо всякий, кто встречается со многими людьми, познает однажды, что самого смелого – нет.

Фафни отвечает:

– Мой тебе совет, чтобы ты сел на коня и ускакал отсюда как можно скорее, ибо часто случается, что тот, кто насмерть ранен, сам за себя отомстит.

Сигурд сказал:

– Такой твой совет, но я поступлю иначе; поскачу я к твоему логову и возьму великое то золото, которым владели родичи твои.

Фафни отвечает:

– Поедешь ты туда, где найдешь так много золота, что скончает оно твои дни; и это самое золото будет тебе на погибель и всякому другому, что им завладеет.

Сигурд встал и молвил:

– Поехал бы я домой, хоть бы и лишился великого этого богатства, если бы знал, что никогда не умру.

(Фафнисмол, 21)

И отважнейший воин властен над золотом

По некий суженый срок.

Ты ж, Фафни, майся в предсмертных муках,

И пусть тебя примет Хел.

И тут умер Фафни.

XIX

Регин испил крови Фафни

После этого пришел Регин к Сигурду и молвил:

– Благо тебе, господин мой! Великую победу ты одержал, убивши Фафни, и до сей поры никто не дерзал стать ему поперек дороги, и этот подвиг будут помнить, пока свет стоит.

Вот стоит Регин и глядит в землю, а затем говорит в великом гневе:

– Брата моего ты убил, и вряд ли я непричастен к этому делу.

Тут берет Сигурд свой меч Грам, и вытирает о траву, и молвит Регину:

– Далеко ушел ты, когда я совершил это дело и испытал этот острый меч своею рукою; и своею мощью поборол я силу змея, покуда ты лежал в степном кустарнике и не знал, ни где земля, ни где небо.

Регин отвечает:

– Долго пролежал бы этот змей в своем логове, если бы ты не владел мечом, что сковал я тебе своею рукою, и не совершил ты этого один без чужой помощи.

Сигурд отвечает:

– Когда доходит до боя между мужами, лучше тут служит человеку храброе сердце, чем острый меч.

Тогда молвил Регин Сигурду в великой печали:

– Ты убил моего брата, и вряд ли я непричастен к этому делу.

Тут вырезал Регин сердце у змея тем мечом,

что звался Ридил; тут испил Регин крови Фафни и молвил:

– Исполни мою просьбу; для тебя это легкое дело: пойди к костру с сердцем этим, изжарь его и дай мне поесть.

XX

Сигурд съел змеиное сердце

Сигурд пошел и стал жарить на вертеле, а когда мясо зашипело, он тронул его пальцем, чтоб испытать, хорошо ли изжарилось. Он сунул палец в рот, и едва сердечная кровь попала ему на язык, как уразумел он птичий говор.

Услышал он, как сойки болтали на ветвях подле него:

– Вот сидит Сигурд, жарит сердце Фафни, что сам бы он должен был съесть. Стал бы он тогда мудрее всех людей.

Другая говорит:

– Вот лежит Регин и хочет изменить тому, кто во всем ему доверяет.

Тут молвила третья:

– Лучше бы он отрубил ему голову, мог бы он тогда один завладеть золотом этим несметным.

Тут молвит четвертая:

– Был бы он разумнее, если бы поступил так, как они ему советуют, а затем поехал к логову Фафни и взял несметное то золото, что там лежит, а после поскакал бы на Хиндарфьалл, туда, где спит Брюнхилд, и может он там набраться великой мудрости. И был бы он умен, если бы принял наш совет и думал бы о своей выгоде, ибо волка я чую, коль вижу уши.

Тут молвила пятая:

– Не так он быстр рассудком, как мне казалось, раз он сразил врага, а брата его оставляет в живых.

Тут молвила шестая:

– Ловко было бы, если бы он его убил и один завладел богатством.

Тут молвил Сигурд:

– Да не будет такой напасти, чтобы Регин стал моим убийцей, и пусть лучше оба брата пойдут одной дорогой.

Взмахнул он тогда мечом тем Грамом и отрубил Регину голову, а затем съел он часть змеиного сердца, а часть сохранил. После вскочил он на коня своего и поехал по следам Фафни к его пещере и застал ее открытой. И из железа были двери все и также все петли и ручки, и из железа же все стропила постройки, и все это под землей. Сигурд нашел там многое множество золота и меч тот Хротти, и там взял он шлем-страшилище, и золотую броню, и груду сокровищ. Он нашел там так много золота, что, казалось, не снесут ни двое коней, ни трое. Это золото он все выносит и складывает в два огромных ларя.

Вот берет он под узды коня того Грани. Конь тот не хочет идти, и понукание не помогает. Тут Сигурд понял, чего хочет конь: вскакивает он ему на спину, дает шпоры – и мчится тот конь, словно совсем без ноши.

XXI

О Сигурде

Вот едет Сигурд по дальним дорогам. И все он ехал, пока не прибыл на Хиндарфьалл и не свернул на юг, к Франкской земле. На горе увидал он пред собою свет великий, точно огонь горит, и сияние поднималось до неба, а когда он подъехал, встала перед ним стена из щитов[101] и высилась над лесом. Сигурд вошел за ограду ту и увидал, что там спит человек и лежит в полном вооружении. Сигурд сперва снял с него шлем и увидел, что это женщина: она была в броне, а броня сидела так плотно, точно приросла к телу. И вспорол он броню от шейного отверстия книзу и по обоим рукавам, и меч резал панцирь, словно платье. Сигурд сказал ей, что слишком долго она спала. Она спросила, что за мощное оружье вскрыло броню ту – «и кто разбил мою дрему? Разве явился Сигурд Сигмундарсон, что носит на голове шлем Фафни и убийцу его в руках»

Отвечает на это Сигурд:

– От семени Волсунгов тот, кто это сделал; и слышал я, что ты – могучего конунга дочь. И сказывали нам тоже о вашей красе и мудрости, и это мы хотим проверить.

Брюнхилд поведала, как сразились два конунга: одного звали Хьалмгуннар; был он старик и величайший воин, и ему обещал Один победу, а другой звался Агнаром, или братом Ауд.

– Я убила Хьалмгуннара в бою, а Один уколол меня сонным шипом в отместку за это и рек, что никогда больше не одержу я победы, и приказал мне выйти замуж. А я в ответ дала клятву: не выходить за того, кому ведом страх.

Сигурд молвил:

– Научи меня великому веденью.

Она отвечает:

– Вы сами лучше знаете, но с радостью научу я вас, если есть что-либо, что нам известно, а вам может прийтись по сердцу – руны и прочие знания на всякие случаи жизни. И выпьем мы вместе кубок, и да пошлют нам боги те счастливый день, а ты запомни нашу беседу.

Брюнхилд наполнила кубок и подала Сигурду и промолвила:

(Сигрдрифумол, 5)[102]

Вот кубок браги, вождь бранного веча,

В нем смешана сила с мощной славой,

Плен он песен, письмен на пользу

Разных заклятий и радостных рун.

(Сигрдрифумол, 6)

Знай ты руны побед, коль разума жаждешь.

И режь их на ручке оружья,

По краю меча и по кромке стали,

Дважды тайно вызови Тю[103].

(Сигрдрифумол, 9)

Руны волн ты ведай, коль вызволить хочешь,

Парусных коней из пены,

Нарежь их на реи, на руль и штевень

И выжги на веслах огнем.

При быстром прибое, при бурных волнах

Без горя войдешь ты в гавань.

(Сигрдрифумол, 11)

Руны слов ты сведай, чтоб тебе не смели

Злобой воздать за зло.

Их и вьют, их и ткут,

Их всех сразу сводят

На тинге том, куда толпы придут

На самый последний суд.

(Сигрдрифумол, 7)

Руны браги ведай, коль веришь чужой жене

И хитрой измены не хочешь.

На роге их режь и на кисти рук

И пометь на ногте «Науд»[104].

Осени свой кубок, хранись от козней

И брось в братину порей[105].

Ведомо мне, что вовек ты не выпьешь

С черными чарами меду.

(Сигрдрифумол, 8)

Руны горные[106] помни, коль помощь хочешь подать

Матери в муках родильных.

На ладони их выведи, вей вкруг тела,

Добрым дисам молись.

(Сигрдрифумол, 10)

Руны леса познай, коль лекарем хочешь ты стать

И ведать разные раны.

На лыке их режь и на листьях ствола,

Что вытянул ветви к востоку.

(Сигрдрифумол, 12)

Руны мысли ты помни, коль самым мудрым

Хочешь на свете слыть.

Их чертил, их читал,

Измыслил их хитрый Хропт[107].

(Сигрдрифумол, 15)

На щит они были нарезаны, что носит богиня блеска,

На уши Арвака, на бабку Алсвина[108],

На резвый обод повозки Рогни[109],

На зубы Слейпни и на санный подрез.

(Сигрдрифумол, 16)

На лапу бурого, на язык Браги,

На волчьи когти и на клюв орла,

На кровавые крылья, на мостовые крепи,

На ладонь избавителя, на лекаря след[110].

(Сигрдрифумол, 17)

На стекла и золото, на серебро светлое,

В вина и в солод, на кресло волвы.

На лезвие Гунгнир[111] и на грудь великанши

На ноготь норны и на нос совы.

(Сигрдрифумол, 18)

Все они были соскоблены, те, что были нарезаны;

В священный замешаны мед

И посланы в дальний путь:

Иные – к алфам, иные – к асам,

Иные – к вещим ванам,

Иные – к людям людским.

(Сигрдрифумол, 19)

Это руны бука, это руны брега

И разные руны браги,

И славные руны силы.

Кто помнит, не портя, кто помнит, не путая,

Тому они будут во благо.

Коль понял, так пользуйся

До гибели горних[112].

(Сигрдрифумол, 20)

Выбери ныне (волен твой выбор),

О, крепких копий клен,

Молчать иль молвить, как сам ты мыслишь,

Кончена речь о рунах.

Сигурд отвечает:

(Сигрдрифумол, 21)

Не брошусь в бегство, хоть бы близилась смерть.

Не робким рожден я родом.

Твой добрый совет хранить я должен,

Покуда есть в жилах жизнь.

XXII

Премудрые советы Брюнхилд

Сигурд молвил:

– Не найдется в мире женщины мудрее тебя. Продолжай же свои поучения.

Она отвечает:

– Нет препоны к тому, чтоб исполнить вашу волю и дать совет на благо по вашему настоянию и любопытству.

И тут она заговорила:

– Будь благостен к родичам своим и не мсти им в распрях, и сноси терпеливо, и добудешь тем долговечную хвалу.

Сторонись от дурного дела, от любви девы и мужней жены; часто от них чинится зло.

Не заводи свары с глупым человеком на многолюдном сборище; часто он болтает, чего сам не знает, а тебя потом ославят трусом и скажут, что ты опорочен справедливо: уж если так, то лучше убей его на другой день и воздай за злобные речи.

Если въедешь на путь, где гнездятся вредные ведьмы, крепко себя береги: не заночуй близ дороги, если даже застигнет тьма, ибо часто сидят там злые ведьмы, что сбивают мужей с пути.

Не поддайся путам прекрасных жен, которых на пиршествах видишь, чтоб не лишился ты сна и не впал в тоску. Не мани их к себе поцелуем иль иною ласкою. И если услышишь слова пьяного человека, не спорь с тем, кто напился вина и потерял рассудок: многим это было на горькое горе и даже на гибель. Лучше сразиться с врагами, чем быть сожженным, и не давай ложной клятвы, ибо – грозная месть нарушителю мира.

Бережно блюди трупы умерших от мора, умерших от моря, умерших от меча. Воздай их телу должную почесть; но берегись тех, кого ты убил: бойся отца, или брата, или близкого родича, даже самого юного, ибо часто скрыт волк в юном сыне.

Опасайся предательских советов друзей, ибо нечего было бы нам бояться за жизнь, если бы злоба свойственников нас не настигла.

Сигурд молвил:

– Нет человека мудрее тебя, и в том я клянусь, что женюсь на тебе, ибо ты мне по сердцу.

Она отвечает:

– За тебя я пойду охотнее всего, хоть бы пришлось мне выбирать между всеми людьми.

И так обменялись они клятвами.

XXIII

Обличие Сигурда

Вот поехал Сигурд оттуда прочь.

Щит его был так расписан: весь он был залит червонным золотом, и начертан на нем дракон, сверху темно-бурый, а снизу ярко-алый, и так же были расписаны его шлем, и седло, и камзол; носил он золотую броню, и все оружие его было отделано золотом. И для того был дракон начертан на всех его доспехах, чтобы всякий, кто его увидит, мог узнать, что это он, от всех, слышавших о том, как он убил того великого дракона, которого варяги называют Фафни. И потому доспехи его отделаны золотом и окрашены в коричневую краску, что много он выше всех людей по вежеству и придворному обхождению и вряд ли не по всем прочим статьям. И когда примутся исчислять всех наивеличайших витязей и наиславнейших вождей, то всегда называют его в первую голову, и имя его – у всех на языке к северу от Греческого моря, и так будет, пока свет стоит.

Волосы его были темно-русые и красивые на вид и ниспадали длинными волнами; борода – густая, короткая, того же цвета. Нос у него был большой, а лицо открытое и ширококостное. Взор у него был такой острый, что редко кто осмеливался заглянуть ему под брови. Лопатки у него были широкие, как у двух людей сразу. Тело его было соразмерно в высоту и в ширину и сложено как нельзя лучше. И вот – примета его роста; когда он опоясывался мечом тем Грамом, – а был тот меч длиною в семь пядей, – и шел по заколосившемуся ржаному полю, то конец ножен еле касался колосьев; а сила его – больше, чем рост.

Хорошо умеет он мечом рубить, и копьем колоть, и дротом метать, и щит держать, и лук натянуть, и на коне скакать и всяческому придворному вежеству научился он смолоду.

Он был так мудр, что ведал грядущее, разумел птичий говор, а потому почти ничто не застигало его врасплох. Он был красноречив и находчив, так что когда начинал говорить, то никогда не кончал без того, чтобы не убедились все, что не может быть никак иначе, а только так, как он сказал. И в том было его веселье, чтобы помогать своим людям и испытывать себя в великих подвигах и отнимать добро у недругов и раздавать друзьям. Ни разу не покинуло его мужество, и никогда он не испытал страха.

XXIV

Сигурд прибыл к Хейми[113]

Вот поехал Сигурд, пока не прибыл к большому двору; тем двором владел некий великий хофдинг по имени Хейми. Он был женат на сестре Брюнхилд, что звалась Бекхилд, потому что она оставалась дома и училась рукоделию, а Брюнхилд носила шлем и броню и ходила в бой, и потому прозвали ее Брюнхилд[114]. У Хейми и Бекхилд был сын по имени Алсвин, куртуазнейший из людей.

Все забавлялись перед домом, но когда увидели человека, скакавшего по двору, то бросили игру и очень удивились, ибо никогда не видали ему подобного; вышли они ему навстречу и приняли радушно. Алсвин предложил Сигурду остаться у него и взять все, что пожелает. Сигурд принял приглашение, и ему назначили подобающую челядь; четверо человек сняли с коня золото то, а пятый помог ему слезть. Тут можно было видеть множество сокровищ, славных и редкостных. Любо было разгядывать брони и шлемы, и крупные запястья, и дивно-огромные золотые кубки, и всякого рода бранные доспехи. Сигурд пробыл там долго в великом почете. Разнеслась тогда весть по всей земле, что убил он ужасного того дракона. И подружились они с Алсвином и полюбили друг друга. И отправляют они свое оружие и точат свои стрелы и кормят своих соколов.

XXV

Беседа Сигурда с Брюнхилд

Прибыла тогда к Хейми и Брюнхилд, воспитанница его. Она сидела в тереме со своими девами. Была она искуснее всех женщин. Вышивала она золотом на пяльцах те подвиги, что совершил Сигурд: гибель дракона и захват сокровища и смерть Регина.

И сказывают, что однажды поехал Сигурд в лес с собаками своими и соколами и с множеством людей, а когда он вернулся домой, взлетел его сокол на башню и уселся на оконнице. Сигурд поднялся на башню за соколом тем; тут увидел он прекрасную женщину и узнал Брюнхилд. Показалось ему замечательной и красота ее, и работа. Приходит он в палату и уже не хочет веселиться с другими мужами. Тут молвил Алсвин:

– Почему вы так молчаливы? Это огорчает нас и всех твоих друзей, и почему бы тебе не быть веселым? Соколы твои поникли головой и с ними конь тот Грани, и мы не знаем утехи.

Сигурд отвечает:

– Добрый друг, слушай, что у меня на душе. Мой сокол взлетел на башню, а когда я пошел за ним, то увидел прекрасную женщину: она сидела за пяльцами и золотом вышивала дела мои, былые и прошлые.

Алсвин отвечает:

– Ты видел Брюнхилд Будладоттир[115], женщину необычайную.

Сигурд отвечает:

– Это, пожалуй, верно. Но как она прибыла сюда?

Алсвин отвечает:

– Это случилось вскоре после вашего приезда.

Сигурд говорит:

– Сейчас только узнаём мы об этом. Женщина та нравится нам больше всех на свете.

Алсвин молвил:

– Не должен привязываться к женщине такой человек, как ты; нехорошо тосковать по тому, чего не получишь.

– К ней я пойду, – сказал Сигурд, – и дам ей свое золото, и добьюсь от нее радости и взаимной любви.

Алсвин отвечает:

– Никогда не было человека, кому дала бы она место подле себя и кому б нацедила браги: она думает о походах и о славных подвигах.

Сигурд молвил:

– Мы не знаем, ответит ли она нам или нет, и предложит ли место подле себя.

А на следующий день пошел Сигурд в терем, а Алсвин стоял перед теремом на дворе и точил свои стрелы.

Сигурд молвил:

– Будь здорова, госпожа! Как поживаешь?

Она отвечает:

– Хорошо мы живем; родичи живы и други. Неизвестно только, какое счастье донесет человек до последнего часа.

Он сел подле нее. А затем вошло четверо женщин с большими золотыми кувшинами, полными лучшего вина, и стали перед ними. Тут молвила Брюнхилд:

– Никому не будет предложено это место, разве что придет мой отец.

Он отвечает:

– Теперь оно предложено тому, кого я избрал.

Горница та была увешана драгоценнейшими тканями, и устлан коврами весь пол. Сигурд молвил:

– Вот случилось то, что вы нам обещали.

Она отвечает;

– Добро вам пожаловать.

Затем она поднялась (а с нею – четыре девы) и подошла к нему с золотым кубком и попросила его испить. Он протянул руку к кубку и захватил его вместе с ее рукой и посадил ее с собою рядом. Он обнял ее шею и поцеловал ее и промолвил:

– Не родилась еще женщина прекраснее тебя.

Брюнхилд молвила:

– Мудрее было бы не доверяться женщине, ибо всегда нарушают они обещания.

Он молвил:

– Да сойдут на нас лучшие дни, чтоб мы могли насладиться счастьем.

Брюнхилд отвечает:

– Не судила судьба, чтоб мы жили вместе: я – поленица, и ношу я шлем с конунгами ратей; им прихожу я на помощь, и мне не наскучили битвы.

Сигурд отвечает:

– Больше будет пользы от нас, если будем мы вместе, и тяжелее мне терпеть горе, которое ты мне сулишь, чем рану от острой стали.

Брюнхилд отвечает:

– Я буду водить дружины латников, а ты возьмешь в жены Гудрун Гьюкадоттир.

Сигурд отвечает:

– Не обольстит меня ни одна королевна, и нет у меня двух мыслей в этом деле; и в том клянусь я богам, что на тебе я женюсь и ни на ком другом.

Она сказала то же. Сигурд поблагодарил ее за согласие и дал ей золотой перстень. И вновь обменялись они клятвами, и пошел он к своим людям, и побыл он там некое время с великою честью.

XXVI

О Гьюки-конунге и сыновьях

Гьюки звался некий конунг. Королевство его было к югу от Рейна. Родилось у него трое сыновей, и звали их так: Гуннар, Хогни, Готторм. Гудрун звалась его дочь: была она прекраснейшей девой. И выдавались его сыновья над прочими королевичами всеми доблестями, красою и ростом. Постоянно бывали они в походах и совершили много славных дел. Гьюки был женат на Гримхилд-волшебнице.

Будли звался конунг; он был могущественнее, чем Гьюки; но оба были многомощны. Атли звался брат Брюнхилд; Атли был свирепый человек, большой и черноволосый, но собой сановитый и великий воитель.

Гримхилд была женщиной лютого нрава. Царство Гьюкунгов цвело пышным цветом, более всего из-за королевичей: намного они превосходили большинство людей.

Однажды говорит Гудрун девам своим, что нет ей веселья. Одна женщина спрашивает, что ее печалит. Та отвечает:

– Не к радости видим мы сны: и скорбь у нас на сердце. Разгадай же ты сон тот, раз ты о нем спросила.

Та отвечает:

– Расскажи мне сон и не пугайся, ибо часто сны бывают к погоде.

Гудрун отвечает:

– Это не к погоде. Снилось мне, будто я вижу прекрасного сокола у себя на руке; перья его отливали золотом.

Женщина отвечает:

– Многие слышали о вашей красоте, мудрости и вежестве; посватается к тебе какой-нибудь королевич.

Гудрун отвечает:

– Ничто не казалось мне прелестнее этого сокола, и со всем богатством охотнее рассталась бы я, чем с ним.

Женщина отвечает:

– Тот, кого ты выберешь, будет добронравен, и сильно будешь ты его любить.

Гудрун отвечает:

– Обидно мне, что я не знаю, кто он такой. Нужно нам поехать к Брюнхилд; верно, она знает.

Собралась она в путь с золотом и с великою пышностью и поехала вместе с девицами своими, пока не прибыла к Брюнхилдиной палате; палата эта была изукрашена золотом и стояла на горе. И когда увидели оттуда их поезд, то доложили Брюнхилд, что едет много – в золоченых колесницах.

– Верно, это Гудрун Гьюкадоттир: снилась она мне нынче ночью. Выйдем же к ней навстречу. Никогда не приезжали к нам женщины прекраснее этих.

Вышли навстречу и приняли их хорошо. Вступили они в тот прекрасный чертог. Палата та изнутри была расписана и богато убрана серебром; ковры постелили им под ноги, и все им услуживали. Пошли у них тут разные забавы. Гудрун была молчалива. Брюнхилд сказала:

– Почему вы не предаетесь веселью? Оставь это. Будем забавляться все вместе и говорить о могучих конунгах и великих подвигах.

– Хорошо, – говорит Гудрун. – А кто, по-твоему, был славнее всех конунгов?

Брюнхилд отвечает:

– Сыны Хамунда, Хаки и Хагбард: много славных дел совершили они в походах.

Гудрун отвечает:

– Велики были они и славны, и все-таки Сигар похитил их сестру, а потом сжег их в доме, и до сих пор они не отомщены. А почему не назвала ты братьев моих, что нынче слывут первыми среди людей?

Брюнхилд говорит:

– Есть на это надежда, но сейчас они еще мало себя показали, и знаю я одного, который во многом их превосходит. Это Сигурд, сын Сигмунда-конунга; он еще был ребенком, когда поразил сынов Хундинга-конунга и отомстил за отца и за Эулими, деда своего.

Гудрун молвила:

– Что замечательного в этом? Ты говоришь, что он родился после смерти своего отца?

Брюнхилд отвечает:

– Мать его вышла в поле и нашла Сигмунда-конунга раненным, и хотела перевязать его раны, но он сказал, что слишком уж стар для боя, и велел ей помнить, что она родит великого сына, и было то провидение мудреца. А после кончины Сигмунда-конунга уехала она к Алфу-конунгу, и был Сигурд воспитан там в большом почете, и изо дня в день свершал он множество доблестных деяний, и теперь он славнейший человек на свете.

Гудрун молвила:

– С любовью ты, видно, о нем осведомлялась. Но я приехала сюда, дабы поведать тебе свои сны, что сильно меня тревожат.

Брюнхилд отвечает:

– Не огорчайся так. Живи с родичами твоими, и все будут тебя веселить.

XXVII

Сон Гудрун разгадала Брюнхилд

– Снилось мне, – сказала Гудрун, – что вышло нас много вместе из терема, и увидели мы большого оленя. Много он возвышался над всеми зверьми; шерсть его была из золота. Все мы хотели поймать оленя, но мне одной удалось; казался мне олень тот краше всего на свете. А затем застрелила ты оленя того у ног моих; стало мне это за великое горе, так что едва могла я снести. А затем дала ты мне волчонка: он забрызгал меня кровью братьев моих.

Брюнхилд отвечает:

– Я могу предсказать все, что будет. Приедет к вам Сигурд, которого я избрала себе в мужья. Гримхилд даст ему с чарами сваренного меда: и будет это всем нам к великой распре. Ты им завладеешь, но скоро потеряешь; затем возьмешь ты Атли-конунга. Лишишься ты братьев и убьешь Атли.

Гудрун отвечает:

– Великое горе мне, что я это узнала.

И вот поехали они домой к Гьюки-конунгу.

XXVIII

Сигурду сварили дурманного меду

Уехал тогда Сигурд прочь со многим тем золотом, и расстались они друзьями. Едет он на Грани со всеми своими доспехами и поклажей. Едет он, пока не приезжает к палате Гьюки-конунга. Въехал он в замок; а это увидел один из королевских людей и молвил:

– Сдается мне, что едет сюда некий бог: человек этот весь покрыт золотом; конь его много больше других коней; и дивно прекрасны его доспехи; сам он выше других людей и во всем их превосходит.

Конунг вышел с гридью своей и заговорил с человеком тем и спросил:

– Кто ты такой и как въехал ты в замок? Никто еще не дерзнул на это без дозволения моих сыновей.

Тот отвечает:

– Зовут меня Сигурдом; я – сын Сигмунда-конунга.

Гьюки-конунг молвил:

– Добро пожаловать к нам, и бери все, что пожелаешь.

И вошел Сигурд в палату, и казались там все подле него низкорослыми, и все услуживали ему, и был он там в большой чести.

Стали они ездить вместе, Сигурд и Гуннар и Хогни, но Сигурд был впереди их во всех делах, хоть и слыли они великими людьми.

Проведала Гримхилд, как сильно Сигурд любит Брюнхилд и как часто он о ней говорит. Думает она про себя, что было бы большим счастьем, если бы он обосновался здесь и взял за себя дочку Гьюки-конунга. Видела она, что никто не может с ним сравняться; видела также, как крепко можно на него положиться и как велико его богатство: много больше того, что когда-либо видывали люди.

Конунг обходился с ним, как с родными сыновьями, а они почитали его больше, чем самих себя.

Однажды вечером, когда сидели они за шитьем, встала королева и подошла к Сигурду, и заговорила с ним, и молвила:

– Радость нам оттого, что ты здесь, и всякое добро готовы мы тебе сделать. Вот прими этот рог и испей.

Он принял рог и выпил. Она сказала:

– Отцом твоим станет Гьюки-конунг, а я – матерью, а братьями – Гуннар и Хогни, и все вы побратаетесь, и не найдется никого вам равного.

Сигурду это пришлось по душе, и, выпив того меду, позабыл он о Брюнхилд. И оставался он там некоторое время.

И однажды подошла Гримхилд к Гьюки-конунгу и обвила руки вокруг его шеи и молвила;

– Вот прибыл к нам величайший витязь, какой есть на свете, на него можно положиться. Отдай ему свою дочь с великим богатством и столькими землями, сколько он сам пожелает, и пусть он здесь изведает радость.

Конунг отвечает:

– Не очень пристойно предлагать своих дочерей, но лучше предложить ему, чем принять сватов от других.

И однажды вечером Гудрун подносила кубки гостям. Сигурд увидел, что она статная женщина и куртуазнее всех. Пять полугодий пробыл там Сигурд, и жили они во славе и в дружбе, и вот однажды повели конунги меж собой беседу. Гьюки-конунг молвил:

– Много добра сделал ты нам, Сигурд, и сильно ты укрепил нашу державу.

Гуннар молвил:

– Все мы готовы сделать, чтобы ты здесь подольше остался: и земли, и сестру нашу сами тебе предлагаем, а другой не получит ее, хоть бы и просил.

Сигурд отвечает:

– Спасибо вам за честь, и я не отказываюсь.

Тут они побратались и поклялись быть, словно родные братья. Вот справили знатный пир, и длился он много дней; выпил Сигурд с Гудрун свадебную чару. Можно было видеть там всякие забавы, и угощение было день ото дня все лучше.

Стали они тогда ходить в далекие походы и творить многие славные дела, убили множество королевичей, и никто не совершил столько подвигов, сколько они. Вернулись они домой с большой добычей. Сигурд дал Гудрун вкусить от сердца Фафни, и стала она с тех пор много злее и умнее. Сын их был назван Сигмундом. И однажды пошла Гримхилд к Гуннару, сыну своему, и молвила:

– Ваша держава цветет пышным цветом, кроме только одного, что нет у вас жены. Посватайтесь к Брюнхилд. Это достойнейший брак; и пусть Сигурд поедет вместе с вами.

Гуннар отвечает:

– Она всем ведомая красавица, и я не прочь посвататься, – и сказал он об этом отцу своему и братьям и Сигурду, и все они согласились.

XXIX

Сигурд проскакал сквозь полымя к Брюнхилд Будладоттир

С умом снаряжаются они в поход и едут по горам и долам к Будли-конунгу, сватать невесту. Он дал согласие, если она не откажет, и сказал, что она горделива и что возьмет ее лишь тот, кого она захочет.

Едут они тогда к Хлюмдалир. Хейми принимает их хорошо, и говорит ему Гуннар, зачем они прибыли. Хейми сказал, что ей принадлежит выбор, за кого ей пойти. Он поведал, что палата ее недалеко оттуда, и возвестил, что лишь за того она пойдет, кто проскачет сквозь огонь горючий, разведенный вокруг палаты. Они разыскали палату ту и огонь тот и увидели там ограду, украшенную золотом, а крутом полыхало пламя. Гуннар ехал на Готи, а Хогни на Холкви. Гуннар погнал коня к огню тому, но конь уперся. Сигурд молвил:

– Отчего ты остановился, Гуннар?

Тот отвечает:

– Не хочет лошадь та прыгать через огонь. – И просит он Сигурда одолжить ему Грани.

– Нет к тому препоны, – говорит Сигурд.

Вот подъехал Гуннар к огню, но Грани не хочет идти дальше. Не может Гуннар проехать через тот огонь. И вот поменялись они обличьями, как научила Гримхилд их обоих, Сигурда и Гуннара.

И тут скачет Сигурд, а в руке у него Грам, и золотые шпоры – на ногах. Грани прыгнул прямо в огонь, едва почуял знакомые шпоры. Тут поднялся гром великий, и огонь зашипел, и земля затряслась, пламя взмыло до неба. Никто до него не посмел этого сделать, а ему казалось, точно едет он сквозь густую мглу.

Тогда огонь погас, и он пошел в палату, как поется в песне:

Пышет огонь, почва трясется,

Взмыло полымя вверх до неба.

Редкий решится из ратников княжьих

Через пламя прыгать иль прямо проехать.

Сигурд Грани сталью гонит,

Огонь угас перед одлингом,

Жар ложится пред жаждущим славы,

Рдеет Регина ратная сбруя.

А когда Сигурд проехал сквозь полымя, увидел он там некий прекрасный дом; а в доме сидела Брюнхилд. Она спросила, кто этот муж; а он назвался Гуннаром Гьюкасоном, «и назначена ты мне в жены (если я перескочу через твое полымя) с соизволения отца твоего и пестуна и с вашего согласия».

– Не знаю я, право, что мне на это ответить.

Сигурд стоял во весь рост в покое том и опирался на рукоять меча и молвил Брюнхилд:

– Дам я за тебя большое вено в золоте и славных сокровищах.

Она отвечает со своего престола, как лебедь с волны; и в руке у нее – меч, а на голове – шлем, и сама она – в броне.

– Гуннар, – говорит она, – не говори со мною так, если ты не сильнее всех людей; и должен бы убить тех, что ко мне сватались, если хватит у тебя духа. Сражалась я в битве вместе с русским конунгом, и окрасились доспехи наши людской кровью, и этого жаждем мы вновь.

Он отвечает:

– Много подвигов вы совершили. Но вспомните теперь о своем обете, что, если будет пройден этот огонь, пойдете вы за того человека, кому это удастся.

Видит она тут, что правилен его ответ и верен довод в этом деле, встает и принимает его радушно. Оставался он там три ночи, и спали они на одной постели. Он берет меч Грам и кладет его обнаженным между собой и ею. Она спрашивает, почему он так поступает. Он отвечает, что так суждено ему справить свадьбу со своею женой или же принять смерть. В ту пору взял он у нее перстень тот, который подарил ей прежде, и дал ей другой из наследия Фафни.

После этого поехал он обратно через тот же огонь к своим товарищам, и снова поменялись они обличьями, а потом поехали в Хлюмдалир и рассказали, как было дело.

В тот же самый день поехала Брюнхилд домой, к пестуну своему, и доверила ему, что пришел к ней конунг – «и проскакал сквозь мое полымя и сказал, что приехал на мне жениться, и назвался Гуннаром; а я говорю, что это мог совершить один только Сигурд, которому дала я клятву на горе той, и он – мой первый муж». Хеймир сказал, что другого исхода нет. Брюнхилд молвила:

– Дочь моя от Сигурда, Аслауг, пусть воспитывается здесь у тебя.

Едут тогда конунги домой; а Брюнхилд отправилась к отцу свому. Гримхилд принимает их радушно и благодарит Сигурда за помощь. Вот приготовили пир, и съехалось туда множество гостей. Прибыл Будли-конунг с дочерью и сыном Атли, и длился тот пир много дней. А когда кончился пир, вспомнил тут Сигурд о всех клятвах, которыми обменялся он с Брюнхилд, но не подал виду. Брюнхилд и Гуннар сидели рядом в веселии и пили доброе вино.

XXX

Спор королев тех, Брюнхилд и Гудрун

В некий день, когда поехали они обе на реку купаться, зашла тут Брюнхилд дальше в воду. Гудрун спросила, как ей это удалось. Брюнхилд говорит:

– Почему мне в этом равняться с тобою, если ни в чем ином мы не равны. Думается мне, что отец мой могущественнее твоего, и муж совершил много подвигов и проехал сквозь огонь горючий, а твой мужик был рабом у Хьяльпрека-конунга.

Гудрун отвечает во гневе:

– Умнее бы ты была, если бы молчала, чем порочить мужа моего. Все люди говорят, что не бывало на свете людей, подобных ему, ни в одном деле. А тебе и вовсе не пристало его чернить, потому что он первый тебя познал; это он убил Фафни и проехал сквозь полымя то (а ты думала, что это Гуннар-конунг), и спал он с тобой и снял с руки у тебя перстень тот Андваранаут, – и можешь его, если хочешь, узнать.

Тут видит Брюнхилд перстень и узнает его… и тут побледнела она, словно мертвая. Пошла Брюнхилд домой и весь вечер не проронила ни слова. А когда Сигурд лег в постель, спросила Гудрун:

– Почему так печальна Брюнхилд?

Сигурд отвечает:

– Не знаю я точно, но сдается мне, что вскоре мы больше узнаем.

Гудрун молвила:

– Почему не радуется она богатству и счастью и похвалам всех людей, и тому, что получила мужа по своей воле.

Сигурд молвил:

– А разве она не сказала, что владеет мужем, отменнейшим из всех, кроме того, за которого бы она охотнее всего вышла?

Гудрун отвечает:

– Завтра утром я спрошу, за кого она пошла бы охотнее всего.

Сигурд отвечает:

– Это я тебе запрещаю, и раскаешься ты, если спросишь.

А наутро сидели они в тереме, и Брюнхилд была молчалива.

Тогда молвила Гудрун:

– Развеселись, Брюнхилд! Сердишься ты за наш вчерашний разговор или что другое тебя печалит?

Брюнхилд отвечает:

– Одна лишь злоба в тебе говорит, и свирепое у тебя сердце.

– Не суди так, – говорит Гудрун, – а лучше скажи, что у тебя на душе.

Брюнхилд отвечает:

– Одно только скажу тебе: лучше было бы, если бы ты знала, что приличествует знатным женам; и хорошо тогда наслаждаться благом, когда все вершится по вашей воле.

Гудрун отвечает:

– В чем ты нас упрекаешь? Мы не сделали вам никакого зла.

Брюнхилд отвечает:

– Заплатишь ты за то, что Сигурд – твой муж; и не потерплю я, чтобы ты владела им и золотом тем великим.

Гудрун отвечает:

– Не знала я о вашей тайности, и властен был отец мой избрать мне мужа, не спросясь у тебя.

Брюнхилд отвечает:

– Не было у нас никакой тайности, а дали мы друг другу клятву; и вы знаете, что обманули меня, и будет за это месть.

Гудрун отвечает:

– Лучшего мужа ты добыла, чем тебе подобает; но нелегко будет унять твою гордыню, и многие от нее потерпят.

– Была бы я довольна, – говорит Брюнхилд, – если бы муж твой не был лучше моего.

Гудрун отвечает:

– Так хорош твой муж, что неизвестно, кто из двоих больший конунг, и довольно у тебя земли и богатства.

Брюнхилд отвечает:

– Сигурд убил Фафни, а это дороже стоит, чем вся держава Гуннара-конунга, как в песне поется:

Сигурд змея сразил, и слава об этом

Не может померкнуть до гибели мира,

А твой родич слишком был робок,

Чтоб прыгнуть сквозь пламя иль прямо проехать.

Гудрун отвечает:

– Грани не захотел идти в огонь под Гуннаром-конунгом; а сам он не боялся, и нельзя обвинить его в робости.

Брюнхилд отвечает:

– Не скрою, что не желаю я Гримхилд добра.

Гудрун отвечает:

– Не поноси ее, потому что она обходится с тобой, как с родной дочерью.

Брюнхилд отвечает:

– Она – виновница всей скорби, что меня гложет; она поднесла Сигурду коварную брагу, так что позабыл он даже имя мое.

Гудрун отвечает:

– Много недобрых слов говоришь ты, и великая это ложь.

Брюнхилд отвечает:

– Наслаждайтесь же с Сигурдом так, будто вы меня не обманули. Брак ваш – нечестен, и да будет с вами, как я замыслила.

Гудрун отвечает:

– Слаще мне будет, чем тебе угодно, и никто не добьется того, чтобы хоть раз кто-нибудь полюбился ему больше меня.

Брюнхилд отвечает:

– Злобно ты говоришь, и раскаешься ты в том, что вылетает у тебя изо рта, но не будем браниться.

Гудрун говорит:

– Ты первая бросила в меня бранным словом. Теперь ты прикинулась, будто хочешь уладить дело миром, но под этим кроется злоба.

– Бросим ненужную болтовню, – говорит Брюнхилд. – Долго я молчала об обиде, что жила у меня в груди; но люблю я только твоего брата… и давай говорить о другом.

Гудрун отвечает:

– Много дальше идут твои мысли.

И стряслось великое горе от того, что поехали они на реку, и узнала Брюнхилд перстень тот, и случилась у них эта распря.

XXXI

Разрослось горе Брюнхилд

После того ложится Брюнхилд в постель, и доходит весть до Гуннара-конунга, что Брюнхилд хворает. Он едет к ней и спрашивает, что с ней приключилось, но она не отвечает ни слова и лежит, словно мертвая. А когда он стал спрашивать настойчиво, она ответила:

– Что сделал ты с перстнем тем, что я дала тебе, а сама получила от Будли-конунга при последнем расставании? Вы, Гьюкунги, пришли к нему и грозили войной и огнем, если вам меня не отдадут. В ту пору позвал меня отец на беседу и спросил, кого я выберу из тех, что прибыли; а я хотела оборонять землю и быть воеводой над третью дружины. Он же велел мне выбирать; либо выйти за того, кого он назначит, либо лишиться всего имения и его приязни. Говорил он, что больше будет мне пользы от любви его, чем от гнева. Тут я стала размышлять про себя, должна ли я исполнить его волю или убить многих мужей. Решила я, что не в силах бороться с отцом, и кончилось тем, что обрекла я себя тому, кто прискачет на коне том Грани с наследием Фафни и проедет сквозь полымя мое и убьет тех людей, которых я назначу. И вот никто не посмел проехать, кроме Сигурда одного. Он проскакал сквозь огонь, потому что хватило у него мужества. Это он убил змея, и Регина, и пятерых конунгов, а не ты, Гуннар, что побледнел, как труп: не конунг ты и не витязь. Я же дала зарок у отца моего в доме, что полюблю лишь того, кто всех славнее, а это Сигурд. А теперь я клятвопреступница, потому что не с ним я живу; и за это замыслила я твою смерть, и должна я отплатить Гримхилд за зло: нет женщины бессердечнее ее и злее.

Гуннар отвечает так, что никто не слышал:

– Много остудных слов ты молвила, и злобная же ты женщина, если порочишь ту, что много лучше тебя: не роптала она на судьбу, как ты, не тревожила мертвых[116], никого не убила и живет похвально.

Брюнхилд отвечает:

– Я не совершала тайнодействий и дел нечестивых, не такова моя природа, но охотнее всего я убила бы тебя.

Тут она хотела убить Гуннара-конунга, но Хогни связал ей руки. Она сказала:

– Брось думать обо мне, ибо никогда больше не увидишь ты меня веселой в своей палате: не стану я ни пить, ни играть в тавлеи, ни вести разумные речи, ни вышивать золотом по добрым тканям, ни давать вам советы.

Почитала она за величайшую обиду, что не достался ей Сигурд. Она села и так ударила по своим пяльцам, что они разлетелись, и приказала запереть теремные двери, чтобы не разносились далеко горестные ее речи. И вот настала великая скорбь, и узнал об этом весь дом. Гудрун спрашивает девушек своих, почему они так невеселы и хмуры – «и что с вами деется, и отчего ходите вы, как полоумные, и какая бука вас испугала».

Отвечает ей одна челядинка по имени Свафрлод:

– Несчастный нынче день: палата наша полна скорби.

Тогда молвила Гудрун своей подруге:

– Вставай! Долго мы спали! Разбуди Брюнхилд, сядем за пяльцы и будем веселы.

– Не придется мне, – сказала та, – ни разбудить ее, ни говорить с нею; много дней не пила она ни вина, ни меда, и постиг ее гнев богов.

Тогда молвила Гудрун Гуннару:

– Пойди к ней, – говорит она, – скажи, что огорчает нас ее горесть.

Гуннар отвечает:

– Запрещено мне к ней входить и делить с ней благо.

Все же идет Гуннар к ней и всячески старается с ней заговорить, но не получает ответа; возвращается он и встречает Хогни и просит его посетить ее; а тот отвечал, что не хочет, но все-таки пошел и ничего от нее не добился. Разыскали тогда Сигурда и попросили зайти к ней; он ничего не ответил, и так прошел день до вечера. А на другой день, вернувшись с охоты, вошел он к Гудрун и молвил:

– Предвижу я, что не добром кончится гнев этот, и умрет Брюнхилд.

Гудрун отвечает:

– Господин мой! Великая на нее брошена порча: вот уже проспала она семь дней, и никто не посмел ее разбудить.

Сигурд отвечает:

– Не спит она: великое зло замышляет она против нас.

Тогда молвила Гудрун с плачем:

– Великое будет горе – услышать о твоей смерти; лучше пойди к ней и узнай, не уляжется ли ее гордыня; дай ей золота и умягчи ее гнев.

Сигурд вышел и нашел покой незапертым. Он думал, что она спит, и стянул с нее покрывало и молвил:

– Проснись же, Брюнхилд. Солнце сияет по всему дому, и довольно спать. Отбрось печаль и предайся радости.

Она молвила:

– Что это за дерзость, что ты являешься ко мне? Никто не обошелся со мной хуже, чем ты, при этом обмане.

Сигурд спрашивает:

– Почему не говоришь ты с людьми, и что тебя огорчает?

Брюнхилд отвечает:

– Тебе я поведаю свой гнев.

Сигурд молвил:

– Околдована ты, если думаешь, что я мыслю на тебя зло. А Гуннар – твой муж, которого ты избрала.

– Нет! – говорит она. – Не проехал Гуннар к нам сквозь огонь и не принес он мне на вено убитых бойцов. Дивилась я тому человеку, что пришел ко мне в палату, и казалось мне, будто я узнаю ваши глаза, но не могла я ясно распознать из-за дымки, которая застилала мою хамингью[117].

Сигурд говорит:

– Не лучшие мы люди, чем сыны Гьюки: они убили датского конунга и великого хофдинга, брата Будли-конунга.

Брюнхилд отвечает:

– Много зла накопилось у нас против них, и не напоминай ты нам о наших горестях. Ты, Сигурд, победил змея и проехал сквозь огонь ради меня, а не сыны Гьюки-конунга.

Сигурд отвечает:

– Не был я твоим мужем, ни ты – моей женой, и заплатил за тебя вено славный конунг.

Брюнхилд отвечает:

– Никогда не смотрела я на Гуннара так, что сердце во мне веселилось, и злобствую я на него, хоть и скрываю пред другими.

– Это бесчеловечно, – сказал Сигурд, – не любить такого конунга. Но что всего больше тебя печалит? Кажется мне, что любовь для тебя дороже золота.

Брюнхилд отвечает:

– Это самое злое мое горе, что не могу я добиться, чтобы острый меч обагрился твоею кровью.

Сигурд отвечает:

– Не говори так! Недолго осталось ждать, пока острый меч вонзится мне в сердце, и не проси ты себе худшей участи, ибо ты меня не переживешь, да и мало дней жизни осталось нам обоим.

Брюнхилд отвечает:

– Ни малой беды не сулят мне твои слова, ибо всякой радости лишили вы меня своим обманом, и не дорожу я жизнью.

Сигурд отвечает:

– Живи и люби Гуннара-конунга и меня, и все свое богатство готов я отдать, чтобы ты не умерла.

Брюнхилд отвечает:

– Не знаешь ты моего нрава. Ты выше всех людей, но ни одна женщина не так ненавистна тебе, как я.

Сигурд отвечает:

– Обратное – вернее: я люблю тебя больше себя самого, хоть я и помогал им в обмане, и теперь этого не изменишь. Но всегда с тех пор, как я опомнился, жалел я о том, что ты не стала моей женой; но я сносил это, как мог, когда бывал в королевской палате, и все же было мне любо, когда мы все сидели вместе. Может также случиться, что исполнится то, что предсказано, и незачем о том горевать.

Брюнхилд отвечает:

– Слишком поздно вздумал ты говорить, что печалит тебя мое горе; а теперь нет нам исцеления. Сигурд отвечает:

– Охотно бы я хотел, чтоб взошли мы с тобой на одно ложе, и ты стала моей женой.

Брюнхилд отвечает:

– Непристойные твои речи, и не буду я любить двух конунгов в одной палате, и прежде расстанусь я с жизнью, чем обману Гуннара-конунга. Но ты вспомни о том, как мы встретились на горе той и обменялись клятвами; а теперь они все нарушены, и не мила мне жизнь.

– Не помнил я твоего имени, – сказал Сигурд, – и не узнал тебя раньше, чем ты вышла замуж, – и в этом великое горе.

Тогда молвила Брюнхилд:

– Я поклялась выйти за того, кто проскачет сквозь полымя, и эту клятву я хотела сдержать или умереть.

– Лучше женюсь я на тебе и покину Гудрун, лишь бы ты не умерла, – молвил Сигурд, и так вздымалась его грудь, что лопнули кольца брони.

– Не хочу я тебя, – сказала Брюнхилд, – и никого другого.

Сигурд пошел прочь, как поется в Сигурдовой песне:

Скорбно с беседы Сигурд ушел,

Добрый друг доблестных дышит тяжко.

Рвется на ребрах у рьяного к битвам

Свита, свитая из светлой стали.

И когда вернулся Сигурд в палату, спрашивает его Гуннар, знает ли он, в чем ее горе и вернулась ли к ней речь. Сигурд отвечал, что она может говорить. И вот идет Гуннар к ней во второй раз и спрашивает, какая нанесена ей обида и нет ли какого-либо искупления.

– Не хочу я жить, – сказала Брюнхилд, – потому что Сигурд обманул меня, а я тебя, когда ты дал ему лечь в мою постель: теперь не хочу я иметь двух мужей в одной палате. И должен теперь умереть Сигурд, или ты, или я, потому что он все рассказал Гудрун, и она меня порочит.

XXXII

Предан Сигурд

После этого выходит Брюнхилд и садится перед своим теремом и горько причитает. Говорила она, что опостылели ей и царство, и господарство, раз нет у нее Сигурда. И вновь пришел к ней Гуннар. Тогда молвила Брюнхилд:

– Потеряешь ты и землю, и богатство, и жизнь, и меня, а я поеду домой к своему роду и буду жить в горести, если ты не убьешь Сигурда и сына его: не вскармливай ты у себя волчонка.

Сильно огорчился тут Гуннар и не знал, на что решиться, так как с Сигурдом был он связан клятвою, и колебался в душе своей; казалось ему тяжким позором, если уйдет от него жена. Гуннар молвил:

– Брюнхилд мне всего дороже, и славнейшая она среди женщин, и лучше мне жизни лишиться, чем потерять ее любовь.

И призвал он к себе Хогни, брата своего, и молвил:

– Тяжкая передо мною задача.

Говорит он, что хочет убить Сигурда, что тот обошел его обманно.

– Завладеем мы тогда золотом и всеми землями.

Хогни говорит:

– Не пристало нам нарушать клятву усобицей, да и сам он для нас – великий оплот: ни один властитель с нами не сравняется, пока жив гуннский этот конунг, а второго такого свояка нам не найти. И подумай о том, как хорошо нам иметь такого свояка и сестрича. И вижу я, откуда это идет: проснулась Брюнхилд, и будет нам ее совет на великий урон и бесчестие.

Гуннар отвечает:

– Это должно совершиться, и вижу я способ: подговорим Готторма, брата нашего. Он – молод и скудоумен, и непричастен он к нашим клятвам.

Хогни говорит:

– Не по мысли мне этот совет, и если так будет, дорого мы заплатим за то, что предали такого мужа.

Гуннар говорит, что Сигурд должен умереть, – «или сам я умру».

Он просит Брюнхилд встать и ободриться. Поднялась она, но сказала, что не ляжет с нею Гуннар на одну постель, пока это дело не свершится.

Стали тогда братья совещаться. Гуннар говорит, что достоин Сигурд смерти, ибо похитил он девство Брюнхилд, – «и надо нам подговорить Готторма на это дело».

И зовут они его к себе, и предлагают золото и многие земли, чтобы его разохотить. Взяли они змею и кус волчьего мяса и сварили, и дали ему поесть, как сказал скальд:

Взяли рыб подколодных, резали волчье мясо,

Дали Готторму плоти Гери

С пенным пивом и прочим зельем,

Сваренным с чарами…

И от этой снеди стал он жесток и жаден, и так разожгли его подговоры Гримхилд, что он поклялся совершить это дело: к тому же они обещали ему за это великие почести.

Сигурд и не подозревал об их заговоре, да и не мог он противостоять судьбам и своей участи, и не считал он, что заслужил такую измену. Готторм вошел к Сигурду рано утром, когда тот покоился на ложе; но когда тот взглянул на него, не посмел Готторм поразить его и выбежал вон, но вернулся вторично. Взгляд Сигурда был так грозен, что редко кто смел глядеть ему в глаза. И в третий раз вошел он, и на этот раз Сигурд спал. Готторм занес меч и поразил Сигурда, так что острие вошло в перину под ним. Сигурд пробудился от раны, а Готторм бросился к дверям. Тогда схватил Сигурд меч тот Грам и метнул ему вслед, и попал меч в спину и разрубил Готторма надвое посредине; вон вылетела нижняя половина, а голова и руки упали обратно в горницу.

Гудрун спала на груди Сигурда и проснулась с несказуемой горестью, плавая в его крови, и так рыдала она с плачем и причитаниями, что поднялся Сигурд с изголовья и молвил:

– Не плачь! – сказал он. – Живы твои братья на радость тебе; а у меня сын слишком мал, чтобы оборониться от врагов своих. Но плохую уготовили они себе участь: не найдут они ни лучшего свояка, чтоб ходил с ними в походы, ни лучшего сестрича, если бы он вырос… А теперь свершилось то, что давно было предсказано и чему я не верил; но никто не может одолеть судьбины. А виною тому Брюнхилд, что любит меня превыше всех людей. Но я могу в том поклясться, что не учинил Гуннар обиды и крепко держался нашей клятвы, и не был я ближе к его жене, чем должно. И если бы я это знал наперед или мог бы я встать на ноги с оружьем в руках, многие лишились бы жизни прежде, нежели б я погиб, и убиты были бы эти братья, и труднее было бы им свалить меня, чем крепчайшего зубра или дикого кабана.

И тут конунг расстался с жизнью, а Гудрун еле дышала. Засмеялась Брюнхилд, услыхав ее вздохи, тогда молвил Гуннар:

– Не так ты смеешься, точно весело у тебя в корнях сердца. И почему побледнела ты с лица? Злобное ты чудовище, и сдается мне, что ты обречена на смерть. Больше всех заслужила ты, чтоб Атли-конунга убили у тебя на глазах и тебе бы пришлось стоять над его трупом. А теперь мы будем сидеть над свояком своим – братоубийцы.

Она отвечает:

– Никто не жалуется, что мало убитых. А Атли-конунг не боится ни угроз ваших, ни гнева, и будет он жить дольше вас и тешиться большею властью.

Хогни молвил:

– Вот исполнилось то, что предсказала Брюнхилд, и для злого дела нет искупления.

Гудрун молвила:

– Родичи мои убили моего мужа. Выступите вы теперь в поход, и когда дойдет до первой битвы, тогда увидите вы, что нету Сигурда у вас под рукой, и поймете вы, что в Сигурде были ваша удача и сила. И если бы были у него сыновья, подобные ему, опирались бы вы на его потомство и на родичей его.

И никто не мог понять, почему с плачем скорбит Брюнхилд о том, чего добивалась со смехом. Тогда молвила она:

– Снилось мне, Гуннар, будто лежу я в холодной постели, а ты скачешь прямо в руки недругам своим. И весь ваш род должен погибнуть, потому что вы – клятвопреступники. Видно, забыл ты, когда предавал его, как смешали вы кровь, Сигурд и ты; и злом отплатил ты ему за то, что он творил тебе добро и возвеличил тебя. И тогда проявилось, как блюдет он свою клятву, когда пришел он ко мне и положил между нами остроконечный меч, пропитанный ядом. Слишком скоро решились вы на расправу с ним и со мной. Когда жила я дома у отца своего и все у меня было, чего душа желала, и не думала я, что кто-нибудь из вас станет моим мужем, тогда приехали вы к нашему дворцу – три конунга. Тогда позвал Атли меня на беседу и спросил, хочу ли я выйти за того, кто скачет на Грани; не похож он был на вас, и обещала я себя в ту пору сыну Сигмунда-конунга и никому другому. Но вам не будет блага от моей смерти.

Тогда Гуннар встал и обвил руками ее шею и стал просить ее, чтобы она не умирала и наслаждалась богатством, и все прочие старались удержать ее от смерти. Но она отстранила всех, кто к ней подходил, и сказала, что напрасно отговаривать ее от того, что она задумала. Тогда пошел Гуннар к Хогни и спросил у него совета и велел ему пойти и разведать, не может ли он смягчить ее душу, и сказал, что крайняя настала нужда усыпить ее скорбь, пока она не пройдет. Хогни отвечает:

– Пусть никто не удерживает ее от смерти, потому что не была она на радость ни нам, ни другим с тех пор, как прибыла сюда.

Тогда приказала она принести много злата и велела собраться всем, кто хочет получить дар; затем взяла она меч и вонзила его в себя и опустилась на подушки и молвила:

– Пусть возьмет от золота всякий, кто хочет.

Все молчали.

Брюнхилд сказала:

– Берите золото и пользуйтесь на благо.

И еще молвила Брюнхилд Гуннару:

– Теперь скажу я тебе в недолгий час все, что сбудется впредь. Скоро помиритесь вы с Гудрун с помощью Гримхилд-волшебницы. Дочь Гудрун и Сигурда будет названа Сванхилд, и будет она прекраснее всех женщин на свете. Выдана будет Гудрун за Атли против воли. Ты захочешь взять за себя Оддрун, но Атли наложит запрет. Тогда будете вы тайно сходиться, и будет она тебя любить. Атли обманет тебя и засадит в змеиный замок. А после погибнут Атли и сыновья его: Гудрун убьет их. А после высокие волны вынесут ее к замку Ионакра-конунга; там родит она славных сынов. Сванхилд пошлют в чужую землю и отдадут ее за Йормунрека-конунга; на гибель ей будут советы Бикки. И вот погибнет весь ваш род, и постигнут Гудрун великие скорби.

XXXIII

Просьба Брюнхилд

– Прошу я тебя, Гуннар, последнею просьбой: прикажи воздвигнуть большой костер на ровном поле для всех нас – для меня и для Сигурда, и для тех, что вместе с ним были убиты. Вели устлать его тканью, обагренной человеческой кровью, и сжечь меня рядом с гуннским конунгом, а по другую сторону – моих людей (двоих в головах, двоих в ногах) и двух соколов; так будет все по обряду. Положите между нами обнаженный меч, как тогда, когда мы вошли на одно ложе и назвались именем супругов, и не упадет ему тогда дверь на пятки[118], если я за ним последую, и не жалкая будет у нас дружина, если пойдут за нами пять служанок и восемь слуг, что отец мой дал мне, да еще сожжены будут те, кто убит вместе с Сигурдом. Больше хотела бы я сказать, если бы не была ранена; но теперь рана прорвалась и вскрылась. Сказала я истину.

Снарядили тут тело Сигурда по старинному обычаю и воздвигли высокий костер, а когда он слегка разгорелся, возложили на него тела Сигурда Фафниробойцы и сына его трехлетнего, которого Брюнхилд велела убить, и Готторма. Когда же запылал костер сверху донизу, взошла на него Брюнхилд и сказала своим девушкам, чтобы они взяли золото то, что она им подарила. И тут умерла Брюнхилд и сгорела вместе с Сигурдом, и так завершился их век.

XXXIV

Уход Гудрун

Ныне говорит всякий, кто это сказание слышит, что нет такого человека в мире и никогда не родится больше такой человек, каким был Сигурд во всех делах, и имя его никогда не забудется ни в немецком языке, ни в северных странах, пока свет стоит.

Сказывают так, что однажды Гудрун, сидя в тереме своем, говорила:

– Краше была наша жизнь, когда жила я за Сигурдом. Так возвышался он надо всеми людьми, как золото над железом, или порей над прочим зельем, или олень над прочим зверьем, пока братья мои не позавидовали, что муж мой лучше всех. Не могут они уснуть с тех пор, как убили его. Громко заржал Грани, когда увидал рану своего ленного государя; заговорила я с ним, как с человеком, а он опустил голову до земли и знал, что погиб Сигурд[119].

После этого ушла Гудрун в леса и слышала повсюду вокруг себя волчий вой и рада была бы умереть. Шла Гудрун, пока не дошла до палат Халфа-конунга и прожила там у Торы Гаконардоттир в Дании семь полугодий, и была там дорогой гостьей, и сидела за пяльцами, и вышивала на них многие и великие подвиги и чудные игры, что приняты были в те времена, мечи и брони и все королевские доспехи, струги Сигмунда-конунга, как скользят они вдоль берега; и еще вышивала она, как сразились Сигар и Сиггейр на юге у Фюнена. Таковы были их забавы, и несколько позабыла Гудрун о своем горе.

Прослышала Гримхилд о том, где поселилась Гудрун. Зовет она на беседу своих сыновей и спрашивает, как хотят они возместить Гудрун утрату сына и мужа, и говорит, что это неизбежно. Гуннар ответил, что согласен дать ей золота в искупление ее горести. Послал он за друзьями своими, и справили они коней своих, шлемы, щиты, мечи и брони и всякую ратную сбрую, и поход этот был снаряжен с величайшею роскошью, и ни один витязь покрупнее не остался дома; кони их были в бронях, и у каждого рыцаря был либо золоченый шлем, либо шлифованный. Гримхилд собралась в дорогу вместе с ними и сказала, что тогда только дело их будет полностью сделано, когда Гудрун выйдет замуж. Ехало с ними всего человек пятьсот; и захватили они с собою знатных людей: там были Валдимар Датский и Эумод и Ярислейф[120]. Вошли они в палату Халфа-конунга; были там лонгобарды, франки и саксы, они приехали в полном вооружении, а поверх него накинуты были красные шубы, как в песне поется:

(Вторая песнь о Гудрун, 11, 20)

В панцирях куцых, с мечами у пояса,

Кованый шлем, черные кудри.

Предлагали они сестре своей дорогие дары и ласково с ней говорили, но она не верила никому из них. А затем поднесла ей Гримхилд волшебного питья, а она не могла отказаться и, выпив, обо всем позабыла: это питье было сварено из земной тяги и морской воды и жертвенной крови, и на роге том были начертаны всевозможные руны, окрашенные кровью, как здесь говорится:

(Вторая песнь о Гудрун, 23)

Много на роге рун было разных,

Червленых, начерченных, трудных для чтения:

Рыба степи длинная с родины Хаддингов,

Жито несжатое, жилы оленьи.

(Вторая песнь о Гудрун, 24)

Были в той браге беды и боли,

Жженые желуди, внутренность жертв,

Разные корни, росы огнища[121],

От хряка печень, чтоб худа не помнить.

И когда желание их исполнилось, пошло у них великое веселье. Тогда молвила Гримхилд, придя к Гудрун:

– Благо тебе, дочка! Я даю тебе золото и разные сокровища в твое владение после смерти отца, драгоценные кольца и ткани гуннских дев, самые роскошные, в виру[122] за мужа. Теперь ты должна выйти за Атли-конунга Могучего; тогда будешь ты владеть его богатством. И не отрекайся от родичей своих ради мужа, а лучше сделай по нашей просьбе.

Гудрун отвечает:

– Никогда не выйду я за Атли-конунга, и не пристало нам вместе продолжать род.

Гримхилд отвечает:

– Не должна ты думать о ненависти, и если будут у тебя сыновья, поступай так, будто живы Сигурд и Сигмунд.

Гудрун говорит:

– Не могу я его забыть; он был всех лучше.

Гримхилд говорит:

– За этого конунга суждено тебе выйти; иначе тебе ни за кого не выйти.

Гудрун говорит:

– Не навязывайте мне этого конунга, ибо одно зло случится от этого для нашего рода, и жестоко расправится он с твоими сынами, и постигнет его за это свирепая месть.

Гримхилд не по душе пришлись ее ответы, и сказала она:

– Сделай, как мы хотим, и получишь ты за это великие почести и нашу дружбу, и уделы те, что зовутся Винбьорг и Валбьорг.

Ее слова так почитались, что нельзя было ослушаться. Гудрун молвила:

– Пусть будет так, хоть и нет на то моей воли, и мало тут будет на радость, а больше на горе.

Затем сели они на коней, а жен усадили на колесницы, и ехали так четыре дня на лошадях, а четыре – в ладьях, а третьи четыре – по большой дороге, пока не доехали до высоких палат. Навстречу ей вышло много народа, и устроили там славный пир, как заранее было условлено между ними, и пировали там с великою честью и пышностью. И на том пиру выпил Атли с Гудрун свадебную чару, но никогда сердце ее не радовалось ему, и не в любви жила она с мужем.

XXXV

Гудрун нарезала руны

И вот сказывают, что однажды ночью, пробудившись от сна, заговорил Атли с Гудрун:

– Приснилось мне, – сказал он, – что ты пронзила меня мечом.

Гудрун разгадала сон тот и сказала, что сон – к огню, если снится железо, – «и еще к тому, что суетно мнишь ты себя выше всех».

Атли молвил:

– И еще снилось мне, будто выросли две тростинки, а я не хотел их ломать; но потом были они вырваны с корнем, и окрашены кровью, и поданы в палату, и даны мне в пищу. И еще снилось мне, будто с руки у меня слетело два сокола, и были они без добычи и полетели к Хел; привиделось мне, будто их сердца были обмазаны медом и я их ел. А затем мне казалось, точно два красивых щенка лежат передо мною и громко лают, а я ем их мясо против воли.

– Нехорошие это сны; но они исполнятся: сыновья твои обречены на смерть, и великие тяготы падут на нас.

– И еще снилось мне, – говорит он, – что я лежу на одре и смерть моя решена.

И так тянется их жизнь, живут они несогласно.

Вот размышляет Атли-конунг, куда могло деться то великое золото, которым владел Сигурд; а знают об этом Гуннар-конунг и его братья. Атли был великий властелин и могучий, мудрый и многодружинный. Вот держит он совет со своими людьми, как ему быть. Знает он, что у Гуннара так много добра, что ни один человек не может с ним равняться. И вот решает он послать людей к тем братьям и позвать их на пир и всячески их почтить; послали мужа того, что звался Винги.

Знает королева та об их тайных речах, и сдается ей, что ковы куются против ее братьев. Гудрун нарезала руны, а потом взяла золотой перстень и обмотала волчьим волосом и отдала его в руки посланцам королевским.

Тогда поехали они по слову конунга, и прежде чем вышли они на берег, заметил Винги руны те и перечертил их на иной лад, будто Гудрун побуждает их рунами теми, чтоб они приехали ее навестить. Затем пришли они в палату Гуннара-конунга, и приняли их хорошо и зажгли для них большие огни; и стали они в веселье пить отменнейшее питье.

Тогда молвил Винги:

– Атли-конунг прислал меня сюда, и хочет он, чтобы вы прибыли к нему с великою честью и приняли бы от него великую честь – щиты и шеломы, мечи и брони, золото и добрые ткани, лошадей и людей и обширные лены, и даст он вам все лучшее, что есть в его землях.

Тогда покачал Гуннар головой и спросил у Хогни:

– Что думать нам об этом посольстве? Оно сулит нам большие богатства; а я не знаю ни одного конунга, у которого было бы столько золота, сколько есть у нас, раз мы владеем всем золотом тем, что лежало на Гнитахейде; и есть у нас большие коморы, полные золота и отменного оружия и всякого рода ратных доспехов. Знаю я, что конь мой лучше всех, меч острее всех, казна богаче всех.

Хогни отвечает:

– Дивлюсь я его посольству, ибо редко он так поступал; и неразумно, быть может, ехать к нему в гости. И еще я дивлюсь, потому что, глядючи на сокровища те, что послал нам Атли-конунг, заметил я волчий волос, обернутый вокруг одного перстня; и может статься, Гудрун думает, что волчью мысль таит он против нас, и не хочет она, чтобы мы ехали.

Тут Винги показывает ему те руны, говоря, будто их прислала Гудрун. И вот пошла вся челядь спать, и осталось их за столом немного. Тогда подошла жена Хогни, что звалась Костберою, красивейшая из женщин, и взглянула на руны те. Супруга Гуннара звалась Глаумвор, отменная жена. Они обе разливали мед. Конунги сильно захмелели; подметил это Винги и молвил:

– Нечего скрывать, что Атли-конунг отяжелел очень и состарился очень и не может оборонять свое царство, а сыновья его малы и ни на что не пригодны. И хочет он теперь передать вам власть над своею землею, пока они так молоды, и считает, что вы лучше всех управитесь.

И вот по двум причинам: потому что Гуннар сильно захмелел и потому что предлагалось большое царство (да и не мог он одолеть судьбины), соглашается конунг приехать и говорит о том Хогни, брату своему. Тот отвечает:

– Твое слово да будет нерушимо, и последую я за тобой; но не рад я этой поездке.

А когда люди напились вволю и разошлись на покой, стала Костбера разглядывать руны и прочитала знаки; и увидела она, что другое начертано сверху, нежели было внизу, и что спутаны руны. Все же она разобралась в них по мудрости своей; после этого легла она в постель подле мужа. А когда они пробудились, молвила она Хогни:

– Из дому хочешь ты ехать, а это неразумно. Лучше поезжай в другой раз. И несведущ ты в рунах, если думаешь, что приглашает тебя сестра твоя. Я прочитала руны те, и дивлюсь я на такую мудрую женщину, что неладно она написала; а внизу как будто начертано, что смерть вам грозит. А приключилось тут одно из двух: либо не хватило у ней дощечки, либо другие подменили руны. А теперь выслушай мой сон.

XXXVI

Хогни разгадал сны жены своей

– Снилось мне, будто ринулся сюда бурный поток и сорвал стропила в палате.

Он отвечает:

– Часто мыслите вы дурное, а у меня не в обычае, чтобы встречать людей подозрениями, если нет к тому повода; быть может, он нас хорошо примет.

Она говорит:

– Испытаете вы на себе, что не дружбу сулит приглашение. И еще снилось мне, что ворвался сюда второй поток и грозно бурлил, и поломал все скамьи в палате, и раздробил ноги вам, двум братьям. И это что-нибудь да значит.

Он отвечает:

– Верно, то волновались нивы, а ты приняла их за воду: а когда мы ходим по ниве, часто закрывают нам ноги высокие стебли.

– Снилось мне, будто одеяло твое горит, и огонь тот полыхает над палатой.

Он отвечает:

– Хорошо мне известно, что это значит: платье наше лежит тут без призора и легко может загореться; а тебе показалось, что это одеяло.

– Привиделось мне, будто вошел сюда медведь, – говорит она, – и разбил престол конунга, и так ударял лапой, что все мы перепугались, и вскоре забрал он нас всех в пасть, так что мы не могли пошевелиться, и настал от того великий ужас.

Он отвечает:

– Разразится сильная буря, а тебе она показалась белым медведем.

– Привиделось мне, что явился сюда орел, – говорит она, – и пролетел вдоль по палате той и забрызгал кровью меня и всех нас, и недоброе это предвещает, ибо показалось мне, что это Атли-конунг обернулся орлом.

Он отвечает:

– Часто мы бьем скотину во множестве и режем много голов себе на довольство, и если приснится орел, это значит – к говядине; и не умыслил Атли зла против нас.

И на том прервали они беседу.

XXXVII

Выезд братьев тех из дому

Надо теперь сказать про Гуннара, что и с ним повторилось то же: когда они проснулись, стала Глаумвор, жена его, рассказывать многие свои сновидения, которые, казалось ей, предвещали измену, а Гуннар во всем перечил.

– И было в одном из тех снов, что привиделось мне, будто кровавый меч внесли сюда в палату, и был ты пронзен мечом, и выли волки по обе стороны меча того.

Конунг тот отвечает:

– Малые псята захотят нас там укусить, и часто лают собаки на кровавое оружье.

Она молвила:

– И еще привиделось мне, будто вошли сюда женщины, скорбные с виду, и выбрали тебя себе в супруги; может быть, это твои дисы.

Он отвечает:

– Трудно это растолковать, и никто не может отдалить своей кончины, и нет невозможного в том, что будем мы недолговечны.

И наутро вскочили они и собрались в дорогу, но другие их удерживали. Затем сказал Гуннар человеку по имени Фьорни:

– Встань и дай нам напиться из больших кубков доброго вина, ибо может статься, что это будет последним нашим пиром. И пусть доберется матерый тот волк до золота, если мы умрем, и медведь тот не задумается поработать клыками.

И тут проводила их дружина с плачем. Сын Хогни сказал:

– Счастливый вам путь и добрая удача.

Дома осталась большая часть их дружины. Поехали Солар и Сневар, сыны Хогни, и витязь один великий, что звался Оркнинг; он был братом Беры. Народ проводил их до кораблей, и все отговаривали, но ничто не помогло. Тогда промолвила Глаумвор:

– Винги, – сказала она, – по всему видно, что великое несчастье будет от твоего приезда, и грозными делами чреват твой путь.

Он отвечает:

– Клянусь я в том, что не лгу; и обрекаю я себя высокой виселице и всем злыдням, если солгал я хоть в одном слове.

И мало он щадил себя в этих речах. Тогда молвила Бера:

– Счастливый вам путь и добрая удача.

Хогни отвечает:

– Будьте веселы, что бы с нами ни сталось.

Тогда разлучились они, как было им суждено.

Затем принялись они грести так крепко, что киль под судном тем стерся на добрую половину. Крепко ударяли они веслами с резкой оттяжкой, так что ломались ручки и уключины, а когда вышли на берег, то не привязали они своих стругов. Затем поскакали они малое время на своих славных конях по темному бору. И вот видят они королевский тот двор, и слышат они там великий шум и лязг оружия, и видят множество людей и крепкие доспехи, что были на них. И все ворота кишели народом. Подъезжают они к замку, а он заперт. Хогни сломал ворота, и въехали они в замок. Тогда молвил Винги:

– Лучше бы ты этого не делал; а теперь подождите вы здесь, пока отыщу я дерево, чтоб вас повесить. Ласкою заманил я вас сюда, но хитрость скрывалась под нею. Теперь уж недолго ждать, пока вы высоко повиснете.

Хогни отвечает:

– Не поддадимся мы тебе; и не думаю я, чтобы мы отступили там, где мужи должны сражаться; и не удастся тебе нас застращать, и плохо тебе придется.

И стали его бить тупиками секир и забили насмерть.

XXXVIII

Битва в замке том и победа

Вот едут они к королевской палате. Атли-конунг строит дружину для боя, и так построились полки, что двор некий оказался между ними.

– Добро пожаловать к нам, и отдайте мне золото то несметное, что мне припадает по праву, богатство то, что принадлежало прежде Сигурду, а теперь – Гудрун.

Гуннар говорит:

– Никогда не владеть тебе этим богатством, и с крепкими людьми придется вам встретиться, прежде чем мы лишимся жизни, если вы нам предлагаете бой; и может статься, что по-господски угостишь ты на этом пиру орла и волка.

– Давно я задумал добраться до вас и завладеть золотом тем, и отплатить вам за подлое дело, что убили вы доблестного вашего свояка, и теперь я отомщу за него.

Хогни отвечает:

– Не на пользу вам долгие разговоры, и вы еще не снарядились для боя.

Тут начинается жестокая битва, и сперва сыплются стрелы. И вот доходят вести до Гудрун, и, прослышав об этом, распалилась она гневом и сбросила с себя корзно. Затем вышла она из палаты и приветствовала гостей, и поцеловала братьев своих, и явила им любовь. И такова была последняя их беседа; молвила она тогда:

– Думалось мне, будто все я сделала, чтоб не ехали вы сюда; но никто не в силах одолеть судьбины.

И еще спросила она:

– Будет ли польза в переговорах?

Все наотрез отказались. Видит она тогда, что плохую игру сыграли с ее братьями. Надела она броню, взяла меч и сражалась вместе с родичами своими, и шла вперед, как отважнейший муж, и все говорили в один голос, что вряд ли где была оборона сильнее. Настало тут великое побоище, но сильнее всех был натиск братьев. И вот длится эта битва вплоть до полудня. Гуннар и Хогни двигались прямо навстречу полкам Атли-конунга, и сказывают так, что все поле было затоплено кровью. Сыны Хогни твердо шли вперед. Атли-конунг молвил:

– Была у нас дружина большая и отменная и могучие витязи; а теперь много наших погибло, и есть нам за что отплатить вам злом: убито двенадцать витязей моих, и всего одиннадцать осталось в живых; и пусть будет передышка в сражении том.

Молвил в ту пору Атли-конунг:

– Четверо было нас, братьев; а теперь я один остался. Добился я знатного свойства и думал, что оно послужит мне к чести. Жену взял я красивую и мудрую, высокой души и твердого нрава; но не было мне прока от ее мудрости, потому что редко жили мы в мире. Теперь вы убили много моих родичей и обманом взяли мои земли и богатство и предали мою сестру, и это мне хуже всего.

Хогни отвечает:

– Как смеешь ты говорить такие слова? Ты первый нарушил мир; ты взял женщину из моего рода и голодом загнал в Хел[123], предательски убил и забрал именье, а это не по-королевски. И смешно мне, что ты исчисляешь свои обиды, и хвала богам, что пришлось тебе плохо.

XXXIX

Хогни взят в плен

Вот горячит Атли-конунг дружину свою для крепкого натиска. Принялись они теперь жестоко рубиться, а Гьюкунги нападали так грозно, что Атли-конунг убежал в палату и схоронился там. А битва закипела свирепая. Эта схватка прошла с большим уроном и кончилась тем, что пала вся дружина братьев, и остались они вдвоем, но еще много народа отправилось к Хел от их оружия. Тогда набросились враги на Гуннара-конунга, и по причине их многолюдства был он взят в плен и заключен в оковы. Тогда Хогни стал сражаться один от великой своей отваги и богатырства и поразил из сильнейших витязей Атли-конунга двадцать человек. Многих он бросил в тот костер, что был разведен в палате.

Все, как один, признали, что вряд ли есть на свете муж, ему равный. И все же под конец одолело его множество, и был он взят в плен. Атли-конунг молвил:

– Великое это чудо, что так много людей от него погибло. Вырежьте же у него сердце, и такова да будет его смерть.

Хогни молвил:

– Поступай, как знаешь. Весело буду я ожидать того, что вы захотите со мною сделать, и увидишь ты, что не дрожит мое сердце, и показал я себя твердым в деле, и рад я был нести ратный искус, пока не был ранен; а теперь одолели нас раны, и можешь ты сам решить нашу участь.

Тогда молвил советник Атли-конунга:

– Вижу я лучший выход: возьмем раба того Хьялли и пощадим Хогни. Раб этот обречен на смерть; всю жизнь он был жалок.

Услышал это раб тот и завизжал в голос, и стал носиться повсюду, где только чаял найти убежище: кричал, что терпит за чужую усобицу и всех больше страдает; проклинал день, когда придется ему умереть и уйти от сытой своей жизни и от свиного стада. Его поймали и всадили в него нож: он громко запищал, почуяв лезвие. Тогда молвил Хогни (как редко кто говорит, когда дело дойдет до испытания отваги), что дарит холопу жизнь и что не в силах он слушать этот визг; сказал, что самому ему легче вынести эту игру. Тогда раба того оставили в живых.

Вот заковали их обоих, Гуннара и Хогни. Тогда молвил Атли-конунг Гуннару-конунгу, чтобы сказал он, где золото то, если хочет сохранить жизнь. Тот ответил:

– Прежде должен я увидеть кровавое сердце Хогни, брата моего.

И вот снова схватили они раба того и вырезали сердце и показали конунгу тому, Гуннару. Он же сказал:

– Сердце Хьялли вижу я робкого, несхожее с сердцем Хогни хороброго, ибо сильно дрожит оно, и даже вдвое сильней, чем дрожало в груди.

Тогда пошли они по приказу Атли-конунга к Хогни и вырезали у него сердце, и такова была его стойкость, что смеялся он, терпя эту муку, и все дивились его отваге, и с тех пор это не забылось. Они показали Гуннару сердце Хогни; он сказал:

– Вот вижу я сердце Хогни хороброго, несхожее с сердцем Хьялли робкого, ибо слабо оно трепещет и даже меньше, чем у него в груди. И так же ты, Атли, умрешь, как ныне мы умираем. А теперь я один знаю, где скрыто золото, и Хогни тебе не скажет. Я колебался, пока мы живы были оба, а теперь я сам за себя решаю: лучше пусть Рейн владеет золотом тем, что заберут его гунны в свои руки.

Атли-конунг молвил:

– Уведите узника прочь! – И было это исполнено. Тут Гудрун сзывает людей и идет к Атли-конунгу.

– Да будет тебе худо, как худо сдержал ты слово, данное мне и братьям.

Тогда бросили Гуннара-конунга в змеиный загон: было там много змей, а руки у него были накрепко связаны. Гудрун послала ему арфу, а он показал свое умение и заиграл на арфе с большим искусством, ударяя по струнам пальцами ног, и играл до того сладко и отменно, что мало кто, казалось, слыхал, чтоб так и руками играли. И так долго забавлялся он этим искусством, покуда не заснули змеи те. Но одна гадюка, большая и злобная, подползла к нему и вонзила в него жало, и добралась до сердца, и тут испустил он дух с великим мужеством.

ХL

Разговор Атли с Гудрун

Думал теперь Атли-конунг, что одержал великую победу, и сказал Гудрун не без насмешки и словно хвастаясь:

– Гудрун, – сказал он, – потеряла ты теперь своих братьев, и сама ты в том виновата.

Она отвечает:

– Любо тебе хвалиться предо мною этим убийством; но может статься, что раскаешься ты, когда увидишь, что за этим последует: а будет это наследие долго сохраняться, но слаще не станет; и не знать тебе блага, пока я жива.

Он отвечает:

– Давай помиримся, и дам я тебе виру за братьев, золотом и драгоценностями по твоему желанию.

Она отвечает:

– Долго была я неуживчивой и стояла на своем, пока жив был Хогни; и никогда бы тебе не отплатить мне за братьев моих так, как мне бы хотелось, но часто смиряет нас, женщин, ваше могущество. Вот умерли все мои родичи, и теперь ты один надо мною властен. Принимаю я твое условие, и устроим мы большой пир: хочу я справить тризну по братьям своим, да и по твоим родичам.

Стала она на словах ласкова, но иное под этим скрывалось. Он дал себя уговорить и поверил ее речам, когда она притворилась, что все принимает легко. Вот справляет Гудрун тризну по братьям, а Атли-конунг – по своим людям, и пируют они с большим великолепием. Думает Гудрун о своих невзгодах, а сама выжидает, как бы учинить конунгу великий позор. И под вечер взяла она сыновей своих от Атли-конунга, когда они играли на помосте; мальчики те удивились и спросили, чего она от них хочет. Она отвечает:

– Не спрашивайте. Умрете вы оба.

Они ответили:

– Властна ты учинить над детьми своими, что хочешь, никто не смеет запретить тебе, но стыдно тебе так поступать.

Тут она перерезала им горло. Конунг тот спросил, где его сыновья. Гудрун отвечает:

– Могу тебе сказать и повеселить твое сердце. Ты учинил нам великую обиду, умертвил моих братьев; а теперь выслушай мои слова: потерял ты сыновей своих – и вот черепа их, превращенные в чаши, и сам ты пил их кровь, с вином смешанную; а затем взяла я сердца их и поджарила на вертеле, и ты их съел.

– Свиреп твой дух, раз убила ты своих сыновей и дала мне поесть их мяса, и мало времени оставляешь ты между двумя злодействами.

Гудрун говорит:

– Хотела бы я нанести тебе великий позор, но всякого зла мало для такого конунга, как ты.

Конунг молвил:

– Так ты поступила, что люди не знают тому примера, и много безумства в такой жестокости, и заслужила ты, чтоб тебя сожгли на костре или камнями прогнали в Хел, и нашла бы ты тогда то, чего искала.

Она отвечает:

– Прибереги это для себя; а я приму другую смерть.

Так говорили они друг другу многие злобные речи. После Хогни остался сын по имени Нифлунг. Он таил великий гнев против Атли-конунга и поведал Гудрун, что хочет отомстить за отца. Она обрадовалась, и стали они совещаться. Она сказала, что большая была бы удача, если бы это свершилось.

И под вечер конунг напился и отошел ко сну. А когда он започивал, вошли к нему Гудрун и сын Хогни. Гудрун взяла меч и пронзила грудь Атли-конунга: так учинили они вдвоем, она и сын Хогни. Атли-конунг пробудился раненый и молвил:

– Тут уж не нужно ни перевязок, ни ухода. Но кто совершил надо мной это злодейство?

Гудрун говорит:

– Есть тут доля моей вины, да еще сына Хогни.

Атли-конунг молвил:

– Негоже тебе так поступать, хоть и есть за мной кое-какая вина; ведь все же была ты выдана за меня с согласия рода, и дал я за тебя вено, тридцать добрых рыцарей и столько же дев и много другого люда, а тебе все казалось, что мало тебя почтили, раз не можешь ты сама государить над всеми владениями Будли-конунга, и часто доводила ты свекровь свою до слез.

Гудрун молвила:

– Много ты наговорил неправды: никогда я об этом не думала. Но часто бывала я неприветлива, и немало тут твоей вины. Не раз бывали на дворе твоем побоища, и бились между собой родные и присные и враждовали друг с другом. Куда лучше жилось нам, когда была я за Сигурдом: убивали мы конунгов и владели их добром, и давали защиту всем, кто просил. И хофдинги приходили к нам на поклон, и кто хотел, того мы обогащали. Затем потеряла я его, но не так еще тяжко было называться вдовою: хуже всего, что тебе я досталась после того, как владела я славнейшим конунгом. Ведь ни разу не вернулся ты с войны непобежденным.

Атли-конунг отвечает:

– Неправда это! Но от таких речей не будет лучше ни мне, ни тебе, и оба мы пострадаем. Теперь же поступи со мною, как подобает, и вели обрядить тело мое с честью.

Она говорит:

– Это я сделаю: велю вырыть тебе почетную могилу и вытесать из камня пристойную гробницу и завернуть тебя в роскошные ткани, и приготовить все, что подобает.

После этого он умер, а она сделала, как обещала; а затем приказала зажечь палату. А когда гридь проснулась со страхом, то не захотели люди терпеть ожогов и поубивали себя сами и так погибли. И завершился век Атли-конунга и всех гридней его. Гудрун тоже не хотела жить после таких деяний, но еще не настал ее последний день.

Сказывают люди, что Волсунги и Гьюкунги были прегордыми и властными вождями, и то же находим мы во всех старинных песнях. И завершилась таким образом эта усобица на давних этих деяниях.

XLI

О Гудрун

Гудрун родила от Сигурда дочь по имени Сванхилд; была она всех женщин краше, и глаза у нее были блестящие, как у отца, так что редко кто осмеливался заглянуть ей под брови. Возвышалась она красою своею над прочими женами, как солнце над прочими звездами.

Однажды Гудрун пошла к морю и набрала камней за пазуху, и вошла в море, и хотела утопиться. Тогда подняли ее высокие волны и понесли по морю, и поплыла она с их помощью, пока не прибыла к замку Йонакра-конунга. Он был могучий король и многодружинный. Взял он за себя Гудрун. Дети их были: Хамди, Сорли и Эрп. Там воспитали и Сванхилд.

ХLII

Выдана Сванхилд и растоптана конскими копытами насмерть

Йормунреком звался некий конунг. Был он могучим конунгом в те времена. Сын его звался Рандвер. Конунг позвал сына на беседу и молвил:

– Ты поедешь послом от меня к Йонакру-конунгу, а с тобой мой советник, что зовется Бикки. Воспитывается там Сванхилд, дочь Сигурда Фафниробойцы: известно мне, что она красивейшая девушка под вселенским солнцем. На ней хочу я жениться, и ты посватаешь ее для меня.

Тот говорит:

– Долг велит, государь, справить ваше посольство.

Тут приказывает он снарядить их в поход, как подобает. Вот едут они, пока не прибывают к Йонакру-конунгу, видят Сванхилд и восхищаются ее лепотою. Рандвер зовет конунга на беседу и говорит:

– Йормунрек-конунг хочет с вами породниться. Прослышал он о Сванхилд и намерен избрать ее себе в жены, и невероятно, чтоб удалось ей выйти за более могущественного мужа.

Конунг ответил, что это достойный брак «и Йормунрек весьма прославлен».

Гудрун говорит:

– Ненадежное дело – доверять счастью: может оно разбиться.

Но с согласия короля и всех, кого дело касалось, сладилось это сватовство, и взошла Сванхилд на корабль с подобающей челядью и села на корме подле королевича. Тогда молвил Бикки Рандверу:

– Разумнее было бы, чтоб у вас была такая пригожая жена, а не у такого старца.

Тому это пришлось по душе, и он заговорил с нею ласково, а она ему отвечала. Прибыли они в свою землю и предстали перед конунгом. Бикки молвил:

– Подобает тебе знать, государь, как обстоит дело, хотя и нелегко мне это высказать; а идет тут речь об измене, что учинил сын твой: добился он от Сванхилд полной любви, и она – его полюбовница, и ты не оставляй этого безнаказанным.

Много дурных советов давал он ему и прежде, но этот всех злее его укусил. Конунг слушался многих его злых советов: он не мог сдержать гнева и приказал Рандвера схватить и вздернуть на виселицу. А когда его привели к виселице, взял он сокола и выщипал у него все перья и сказал, чтобы сокола того показали отцу. А когда конунг тот увидел сокола, молвил:

– Ясно, что он хотел мне этим показать: я-де так же лишился всяческой чести, как сокол тот перьев, – и приказал снять его с виселицы. Но Бикки между тем устроил так, что он уже был мертв. И снова заговорил Бикки:

– Ни на кого ты не должен гневаться больше, чем на Сванхилд: повели предать ее позорной смерти.

Конунг ответил:

– Этот совет мы примем.

Тогда положили ее, связанную, под городские ворота и погнали на нее коней. Но когда она раскрыла глаза, то не посмели кони ее растоптать. И Бикки, увидевши это, сказал, что нужно набросить ей на голову мешок, и так было сделано, и лишилась она жизни.

ХLIII

Гудрун подстрекает сыновей своих к мести за Сванхилд

Вот прослышала Гудрун о кончине Сванхилд и молвила сыновьям:

– Что сидите вы мирно и болтаете весело, когда Йормунрек убил вашу сестру и раздавил под копытами коней с великим бесчестием? Нет в вас духа Гуннара и Хогни; отомстили бы они за свою сестру.

Хамди отвечает:

– Не очень ты хвалила Гуннара и Хогни, когда они убили Сигурда и была ты обагрена его кровью; и плоха была твоя месть за братьев, когда убила ты своих сыновей. Но лучше нам всем вместе убить Йормунрека-конунга, чем сносить тяжкую укоризну, которой ты нас подстрекаешь.

Смеясь, вышла Гудрун и принесла им напиться из больших кубков, а затем дала им брони большие и крепкие и прочную бранную сбрую.

Тогда молвил Хамди:

– Здесь мы простимся навеки; а ты услышишь о нас и справишь тризну по нам и по Сванхилд.

После этого ускакали они; а Гудрун пошла в горницу, подавленная горем, и молвила:

– За тремя мужьями была я. За первым – за Сигурдом Фафниробойцей, но он был предательски убит, и это мое тягчайшее горе. После выдали меня за Атли-конунга, но так озлобилось сердце мое против него, что в горе убила я своих сыновей. Тогда пошла я к морю тому, но вынесло меня на берег волнами, и вышла я тогда за этого конунга. Затем выдала я Сванхилд в чужую землю с великим богатством, и после убийства Сигурда больнее всего мне та обида, что была она растоптана конскими копытами. И горько мне было, когда бросили Гуннара в змеиный загон; и тяжко – когда у Хогни вырезали сердце. И лучше было бы, если бы пришел за мной Сигурд и увел бы меня к себе. Не осталось здесь теперь ни сына, ни дочки, чтоб меня утешить. Помнишь ли, Сигурд, наше слово, когда мы с тобою всходили на ложе, что придешь ты за мною и из Хел прискачешь?

И на том кончается ее заплачка.

XLIV

О сынах Гудрун глава

Нужно теперь сказать про сыновей Гудрун, что она так справила их доспехи, чтобы не пробивало их железо, и запретила им метать камни и другие тяжести, и сказала, что на горе им будет, если ослушаются. А когда выехали они на дорогу, то встретили Эрпа, брата своего, и спросили, как собирается он им помочь. Он отвечает:

– Как рука руке или нога ноге.

Им показалось, что это неправда, и они убили его. Затем поехали они своей дорогой, и немного времени прошло, как оступился Хамди и удержался рукою и молвил:

– Правду, пожалуй, молвил Эрп: упал бы я теперь, если бы не подперся рукою той.

Немного погодя оступился Сорли, но уперся одной ногой в землю и удержался на них и молвил:

– Упал бы я теперь, если бы не уперся обеими ногами. – И признали они, что неправо поступили с Эрпом, братом своим.

Вот поехали они дальше, пока не прибыли к Йормунреку-конунгу, и ворвались к нему и тотчас на него напали: отрубил ему Хамди обе руки, а Сорли – обе ноги. Тогда молвил Хамди:

– Отскочила бы и голова та, если бы Эрп был жив, брат наш, которого убили мы на дороге; и поздно мы это уразумели. Так и в песне поется:

(Хамдисмол, 26)[124]

Прочь череп слетел бы, если б Эрп не пал,

Братец наш, бойкий в битвах,

Ныне в поле убитый нами.

И в том преступили они приказ матери своей, что бросались камнями. Тогда ринулись на них люди, а они защищались хорошо и храбро и многих перебили. Не брало их железо.

Тогда явился некий муж, высокий и могучий и кривой на один глаз:

– Не умные же вы люди, раз не можете этих двоих предать смерти.

Конунг тот отвечает:

– Посоветуй, если можешь.

Тот молвил:

– Загоните их камнями в Хел.

Так было сделано, и со всех сторон полетели в них камни, и тут постигла их смерть.

Примечания

1

В момент, которым начинается описываемое в Песни о Роланде действие, Карл – по словам легенды – изображается как владетель всей северной Испании. Согласно историческим сведениям, в 778 году Карл действительно предпринял поход в Испанию. Перейдя Пиренеи, он овладел Пампелуной, но перед Сарагоссой, по-видимому, потерпел неудачу и завладел страной только до Эбро. На обратном пути из этой экспедиции произошла знаменитая Ронсевальская битва.

2

Личность, неизвестная в истории, но играющая значительную роль в эпических сказаниях того времени.

3

Автор Песни о Роланде, подобно многим своим современникам, воображал, что сарацины поклонялись идолам, как греки и римляне. Богами их по Chansons de geste были Аполлон, Магомет и Терваган.

4

«Аой!» – восклицание, оканчивающее каждую строку и до сих пор остающееся необъясненным. Ни одно из многих предложенных толкований пе установилось прочно. По мнению западных ученых Л. Готье и Г. Пари, «Аой!» служит припевом. При следующих строфах это восклицание не приводится.

5

Певцы-поэты того времени, не зная учреждений мусульманских племен, давали им политическую организацию христианских народов феодального периода и употребляли названия герцогов (dux), графов (cuntes) и баронов.

6

France dulce – обычный эпитет Франции в эпических произведениях.

7

Линяние у соколов составляло тяжелую болезнь, сопровождавшуюся значительной смертностью. Поэтому соколы, уже отлинявшие, ценились дорого.

8

Имя святого Михаила и день 16 октября, посвященный его памяти, имели важное значение, и потому поэт часто упоминает это имя.

9

Масличные ветви – символ мира у древних.

10

Орест и Пилад – герои французских сказаний, сделавшиеся друзьями после страшного поединка, на котором они встретились как враги.

11

Два пэра из числа двенадцати; Самсон – герцог Бургундский.

12

Историческая личность – Жоффруа Гризегоннелль, умер в 987 году.

13

Пэры.

14

Шахматы и кости играют большую роль во французских поэмах. Это игра знатных.

15

Юноши, еще не посвященные в рыцари.

16

Намек на событие, совершившееся в Ахене, согласно легенде: чудесное появление источников из-под порога Карлова дворца.

17

Ожье – сын датского короля Жоффруа, один из знаменитейших героев Французской народной эпопеи. Имя Турпина, архиепископа в Реймсе, встречается в истории (756 год), но здесь другое, скорее всего, вымышленное лицо, замечательный тип феодального клерика-воина.

18

Ричард I – герцог Нормандии, прозванный Старым или Без Страха (умер в 996 году).

19

Коммибль – город в Испании, принадлежавший язычникам. Нобль – город в Испании, взятый Роландом.

20

Вальтиерра – город в Испании, Пина – город к юго-западу от Сарагоссы, Балагуэра – город в Каталонии, Тюдела – в Наварре, на границе с Аррагонией; Севилью поэт представлял себе, очевидно, на севере Испании.

21

Подробное описание этого происшествия находится в поэме начала XIV века: «Prise de Pampelane».

22

Нэмон – сын баварского короля, которому Карл помог возвратить себе престол, отнятый узурпатором. Это Нестор французских эпических песен, старик осторожный и разумный.

23

Назначение посла, как и вообще облачение в какое-нибудь право, инвеститура, – была совершаема вручением назначаемому перчатки и жезла, то есть как бы руки и скипетра.

24

Происхождение двенадцати пэров объясняется различно. Одни видят в них следы германского влияния и отождествляют с «двенадцатью соратниками», другие объясняют влиянием христианства и ссылаются на двенадцать апостолов. Вот имена двенадцати пэров Карла Великого: Роланд, Оливьер, Жерен, Жерье, Беранжье, Отон, Самсон, Анжелье, Ивон, Иворий, Ансеис и Жирар.

25

Bels sire reis.

26

В Хронике Турпина Роланд ни при чем в этом выборе; ненависть Ганелона не мотивирована; измена – следствие подкупа.

27

Пэры – представители особого учреждения, члены которого связаны товариществом.

28

Blialt – одежда, надевавшаяся в военное время под кольчугой, а в мирное – под меховым плащом. Она обыкновенно изготовлялась из белой камки, обшитой по краям другой тканой шелковой материей фиолетового цвета.

29

Меч – излюбленное оружие витязей старофранцузского эпоса. Он является как бы живым существом. Ему даются особые названия: Мюрглейс – меч Ганелона, Дюрапдаль – Роланда, Альтклэр – Оливьера и т. д. Меч состоял из длинного, широкого и плоского клинка, украшенного посредине желобком. Рукоять его состояла из дужек (которые часто покрывались золотом), короткой трубки и широкой массивной головки из хрусталя или золота.

30

На самом деле основание так называемой лепты святого Петра (налога в пользу святого престола) – дело современника Карла Великого – короля Мерсии Оффы (умер в 796 году).

31

Александрия славилась издавна производством шелковых тканей и вела ими обширную торговлю с Востоком и Западом.

32

В старину в обычае посла было (что встречается равно и в нашем эпосе) наговорить враждебной стороне как можно больше оскорблений.

33

Almancur – альмансор, победитель, богатырь.

34

Убит от руки Роланда в Ронсевале.

35

То есть рыцарь.

36

Противоречие строфе II, где М. жалуется на недостаток войска. Вероятно, обе строфы восходят к различным версиям.

37

Местность, непосредственно примыкающая к Ронсевалю, – узкие проходы, составляющие часть Французской Наварры и ныне известные под названием Сизы.

38

В рукоять меча вделывались реликвии, и вот почему над ним произносятся клятвы, перед ним совершаются молитвы.

39

Магомет, Аполлин и Терваган – имена трех главных богов у сарацин согласно французским эпическим песням.

40

При посвящении в рыцари полагалось быть восприемнику, как крестному отцу при крещении.

41

Название монеты, которую Дюканж сближает с mancusa, manca и marca.

42

Часть шлема в виде узкой металлической пластинки, закрывающей нос.

43

Жена Марсилия, названная также Брамидонией.

44

Все песни единодушно отмечают, подчеркивают благочестие Карла Великого.

45

Защитой груди служила броня, состоящая из кожаной туники, покрытой металлическими пластинками (впоследствии их сменили кольца). Сверху броня оканчивалась капюшоном, прикреплявшимся к шлему.

46

Сравн.: «Слово о полку Игореве»: Ярослав «смутен сон виде».

47

Один из знаменитейших героев французского эпоса – принадлежит к двенадцати пэрам.

48

Cumpaignuns – пэры.

49

Знаменитый проход в Пиренеях через Сомнор и долину Асны.

50

Знаменитый меч Роланда Дюрандаль, по преданию, выкован был известным кузнецом Галандом или, по другим сведениям, Мунификаном. Малакин Ивонский отдал его Карлу в качестве выкупа за отца своего Авраама, а тот подарил Роланду. Обладая множеством необыкновенных качеств, перечисляемых Роландом в этой поэме, Дюрандаль обеспечивает за своим владельцем обладание всей Испанией.

51

Ранее резиденцией императора считался Ахен. Вероятно, эта часть составляет позднейшую вставку.

52

Val-Neire.

53

К концу копья привешивались разноцветные значки (gonfanon), которые бывали свернуты в походе и распускались во время битвы.

54

У каждого рыцаря был свой рожок, в войске Карла шестьдесят тысяч рожков, но только один рог-олифант, сделанный из слоновьей кости, украшенный резьбою и отличающийся необыкновенной силой звука.

55

Испанцы, то есть испанские мавры, сарацины.

56

Оливьер.

57

Monjoie – слово, начертанное на знамени Карла Великого и сделавшееся военным кличем французов. Этимология этого слова до сих пор не выяснена точным образом. Некоторые исследователи, и в числе их Ф. И. Буслаев, полагают, что этот воинственный клич остался в память Карлова меча, который назван Joyeuse от святыни, заключенной в его рукояти (от слова joie, имеющего значение «драгоценный»).

58

По мнению Турпина, Корсаблиса как язычника ожидает еще смерть души за гробом.

59

Щит, состоявший из досок, обтянутых кожей, с разноцветными полями, имел посредине хрустальное либо золотое навершье. Он был так велик, что закрывал воина с головы до ног. При походе его вешали на шею.

60

Меч этот выкован был кузнецом Веландом, а по другим сказаниям – Мунификантом и принадлежал некогда римскому императору Клозамонту, который потерял его в лесу. Затем он найден был косарями, которые принесли его папе. От него он перешел к Нинину, который подарил его какому-то герцогу, а последний продал еврею. Еврей же уступил этот меч Оливьеру как раз перед поединком его с Роландом под стенами Вены.

61

Виссан – деревня между Булонью и Калэ.

62

La geste Francur. Одна из предполагаемых хроник, на которую охотно ссылается французский эпос. Дело идет, несомненно, о более древней песне либо устном предании.

63

Разумеются младенцы, избитые Иродом, особо чтимые в Средневековье, как первые мученики за Христа; к ним приравнивались христианские воины, на брани убиенные.

64

В 1012 году калиф Гакем, преследуя христиан, разрушил большой храм в Иерусалиме и велел выколоть глаза патриарху Иеремии. Слух об этих злодеяниях распространился по всей Европе и, может быть, вдохновил автора песни о Роланде или одного из его предшественников.

65

Наносница – часть шлема, пластинка, защищающая нос.

66

Тип коня, общий эпической поэзии.

67

Cil d’Espaigne (ceux d’Espagne), то есть испанские мавры, сарацины.

68

Сравнение битвы с пиром присуще вообще народной поэзии.

69

Поэтическая легенда переносит св. Эгидия, жившего собственно при Карле Мартелле, ко временам сына Пепина. В датской хронике Keiser Karl Magnus’s автор, перечисляя различные чудеса, которыми возвещена была смерть Роланда, говорит: «В тот день у франков совершилось великое чудо. Стало так темно, как ночью. Солнце не давало света, и люди страшились за жизнь свою. Св. Эгидий сказал, что чудо это произошло, чтобы показать, что в тот день умрет Роланд». Таковы данные, на основании которых имя св. Эгидия внесено в поэму. Разумеется, отсюда нет оснований приписывать ему ведение самой летописи, как то утверждалось некоторыми.

70

В Chanson d’Aspremont (XIII век) заключается описание того, как Роланд, еще ребенком, добыл меч Дюрандаль и коня Вейлантифа у молодого Омона, сына языческого короля Аголанта, в Калабрии.

71

Граф Реньер Генуэзский, брат Жирара Венского, был сыном Гарена Монгланского. Одно время он находился при дворе Карломана, который, желая отделаться от него, послал его в Геную, где он женился на Оливии, дочери местного герцога, и имел от нее двух детей: Оливьера и Альду. Первый под стенами Вены, сражаясь против Роланда, в конце концов делается его другом, а вторая пленила собою Роланда – и была его невестой.

72

В Савойе или, может быть, в Сиерра-Морена.

73

Издатель песни о Роланде, Женен, говорит следующее: «Это бесподобное движение рыцарской наивности, с которою подносит Роланд свою перчатку Самому Господу Богу в знак чествования и в искупление своих грехов, вместе с тем есть такая черта нравов, которая свидетельствует о глубокой древности произведения».

74

Который прозывается del peril (du peril, то есть спасающий от погибели).

75

Копье, которым был прободен наш Спаситель на кресте, было предметом многочисленных сказаний в течение Средних веков. По одному из них – «Путешествие в Иерусалим» – Карл Великий, по возвращении из Константинополя, привез с собою святыню, подаренную ему Константинопольским царем. Святыня эта была оправлена им в рукоятке меча, который, вследствие этого, и назван был Joyeuse – драгоценность, по древнелатинскому значению gaudium, откуда испанское joya, итальянское – gioja и древнефранцузское – joie, в том же значении. Это название меча стало впоследствии обычным эпическим кличем: Monjoie, с которым французы бросались в битву.

76

По «Хронике Турпина», Марсир и Белиган были братья, посланные Вавилонским эмиром в Испанию и царствовавшие в Сарагоссе. Оба они напали на арьергард, которым начальствовал Роланд, причем Марсир был убит, а Белиган бежал. Здесь, напротив, Балиган является великим эмиром Вавилона, имеющим в своем распоряжении сорок других королей, словом, верховным главою ислама; Марсир же – один из его вассалов.

77

Названия, по-видимому, фантастические.

78

По историческим данным, Карл похоронил в Бордо тела многих убитых баронов, Роландов же меч, по преданию, был помещен на гробу Роланда, а рог – в ногах.

79

АlVеrnе – ныне Овернь (Auvergne).

80

Тарч – длинный щит (targes).

81

Знаки для распознавания друг друга в битве, подобно кресту на щитах у крестоносцев.

82

Хоругвь. Древнейшее изображение орифламмы находится на мозаике триклиниума святого Иоанна Латеранскаго в Риме. На одной из мозаик изображен Карл, которому апостол Петр вручает зеленое знамя (это цвет знамени города Рима). На другой – Христос вручает Карлу красное знамя (цвет имперского знамени). Впоследствии произошло смешение этих двух знамен.

83

Драгоценный.

84

Leutiz, лат. форма Lutici; лютичи, жившие в нынешнем Мекленбурге.

85

Как инвеституру.

86

Перечисляемые ниже полчища эмира принадлежат частью к вымышленным, частью – к историческим народностям, современным эпохе сложения поэмы, то есть X–XI векам.

87

Capeliers – железная пластинка, которая находилась под шлемом, чтобы лучше предохранить череп от ударов меча.

88

Владения, области – от готск. marka, граница.

89

Что такое земля Бир и город Имф – до сих пор не выяснено комментаторами.

90

Личность Турольда, имя которого упоминается в заключительном стихе нашей поэмы, почти так же мало известна, как и личность Бояна из нашего «Слова о полку Игореве». Автор ли это песни или только один из ее переписчиков – вопрос тоже не решенный.

91

То есть каждый может его убить. Безнаказанно.

92

Волшебная одежда из перьев, надевший которую человек превращался в птицу; оборотни часто воспринимались как «ряженные» в звериный или птичий наряд.

93

Гаутская земля – область в нынешней Швеции. Здесь «лишено какой-либо исторической конкретности».

94

Óдин.

95

Сигню, подобно многим героиням сказаний, обладает способностью предвидеть будущее; о вере германцев в сверхъестественную интуицию женщин упоминает еще Тацит (кон. I в.).

96

Место, не поддающееся прочтению в рукописи.

97

Один.

98

Регинсмол – «Речи Регина».

99

Один. Все перечисленные имена его.

100

Фафнисмол – «Речи Фафнира».

101

Обычно – вид построения войска, но в данном случае – преграда волшебного свойства.

102

Сигрдрифумол – «Речи Сигрдривы».

103

Руна «Тю», похожая на наконечник стрелы. А еще – Тюр.

104

Руна «Науд» – «Н». «Нужда», «притеснение».

105

Лук-порей – использовался в магии как оберег.

106

Здесь в смысле «защитные», а еще точнее – «повивальные».

107

И это тоже Один.

108

Арвак и Алсвин – кони, везущие колесницу Солнца.

109

Рогни больше известен как Тор.

110

Темное место. В летописи «целительный след» (?).

111

Копье Одина – Гунгнир.

112

Горние: здесь – боги (в смысле асы).

113

Часть предания, изложенная в главах 24–31, приходится на утраченную тетрадь Старшей Эдды. Некоторые из описанных здесь событий известны по Младшей Эдде.

114

Бек – скамья, Брюн – броня, Хильд – битва. В Старшей Эдде – Сигрдрива.

115

Дочь Будли.

116

Еще одно темное место. Видимо, подразумевается, что Брюнхильд вызывала мертвых, чтобы расспросить их.

117

Хамингья – «покровительница», незримый дух, персонифицирующий удачу.

118

Имеется в виду дверь в Хель. Сигурд после смерти идет туда, а не в Валгаллу, ибо он не был убит в бою.

119

Здесь имеется в виду другая версия, согласно которой Сигурд был убит в лесу.

120

Наш Ярослав Мудрый (1019–1054).

121

Сажа.

122

Вира – плата за убитого мужа.

123

О чем речь, неизвестно. В «Старшей Эдде» это обвинение повторяется.

124

Хамдисмол – речи Хамдира.

Content

Сборник
Песнь о Роланде. Сага о рыцаре и подвигах

Песнь о Роланде

Часть первая. Измена Ганелона

В Сарагоссе Совет, который держал король Марсилий

В Кордове – Совет, который держал Карл Великий

Посольство и преступление Ганелона

Арьергард. Роланд, обреченный на смерть

Часть вторая. Смерть Роланда

Приготовления к великой битве

Гордость Роланда

Битва

Звуки рога

Поражение

Смерть Оливьера

Приближение Карла

Последнее благословение архиепископа

Смерть Роланда

Часть третья. Отмщение

Наказание сарацин

Наказание Ганелона

Конец песни

Сага о Волсунгах

Примечания