Элена Гарро

Воспоминания о будущем

Посвящается Хосе Антонио Гарро

Магистраль. Главный тренд

Elena Garro Los recuerdos del porvenir

D. R. © 1963, Elena Garro + D. R. © 2021, Roberto Tabla, por la titularidad de los derechos patrimoniales + D. R.© 2022, Penguin Random House Grupo Editorial, S.A. de C.V. (Mexico)

Перевод с испанского Екатерины Даньшиной

© Даньшина Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Воспоминания о будущем. Элена Гарро

Часть первая

I

Я здесь. Сижу на камне, который кажется вполне обычным. И только памяти моей ведомо, что он в себе таит. Смотрю на камень и вспоминаю себя. Подобно тому, как ручеек впадает в реку, я впадаю в печаль и вижу себя в этом камне. В камне, покрытом пылью, заросшем травой, заключенном в самоё себя и осужденном на вечную память и ее многоликие зеркала. Смотрю на камень, на себя и превращаюсь в разноцветное месиво эпох. Я был и я есть во множестве глаз. Я всего лишь память о памяти.

С этих высот я обозреваю себя: огромного, распростертого в иссохшей долине. Вокруг меня острые пики гор и желтые равнины, населенные койотами. Мои дома приземисты, выкрашены в белый, их кровли матовые от солнца или глянцевые от воды – засуха то или сезон дождей. Бывают дни, как сегодня, когда мне больно себя вспоминать. Вот бы совсем не иметь памяти или стать милосердной пылью, дабы избежать проклятия видеть себя.

Я помню времена. Когда меня заложили. Когда подвергли осаде. Меня завоевывали и украшали, встречая войско за войском. Познал я и неописуемый экстаз войны, рождающей хаос и неопределенность. Затем меня оставили в покое, пока вдруг не появились новые воины. Они выкрали меня и перенесли на новое место. И вот уже я в зеленой и светлой долине, у всех на виду. До тех пор, пока иная армия под предводительством молодых генералов не явилась под стук барабанов, чтобы захватить меня и вознести на гору, полную воды. И узнал я о водопадах и обильных дождях. Там провел я несколько лет. Когда же Революция впала в агонию, ее последняя армия, охваченная поражением, забросила меня в это умирающее от жажды место. Многие дома мои уничтожил огонь пожара, а их хозяев – огонь из ружей.

Помню, как кони в полном безумии метались по моим улицам и площадям, помню вопли испуганных женщин, захваченных всадниками. Когда последние из них скрылись из виду, а пламя уступило место пеплу, из колодцев начали выходить юные девы, бледные, онемевшие и разгневанные из-за того, что не смогли вмешаться в погром.

Мои люди смуглы. Носят белые накидки, ходят в кожаных сандалиях. Носят на шее золотые цепи или платки из розового шелка. Они неспешны, немногословны, и взгляд их устремлен к небу. Вечером, на закате, они поют.

По субботам церковная площадь, усаженная миндальными деревьями, наполняется торговцами и покупателями. Сверкают на солнце разноцветные бутыли с газировкой, переливаются ленты, горят бусины, розовеют и синеют ткани. В воздухе витают ароматы жарений и дровяного угля, запахи пьяных глоток и ослиных стойбищ. Ночь взрывается шумом петард и разборок: рядом с батареями кукурузных початков поблескивают мачете и масляные лампы. По понедельникам, рано утром, шумные захватчики уходят, оставляя мне парочку мертвецов, которых подбирают люди из городской управы. Так и повторяется, сколько себя помню.

На площади, где растут тамаринды, сходятся все мои улочки. Одна из них убегает дальше всех, пока не скрывается из виду на выезде в Кокулу. Вдали от центра уже редок камень, которым она вымощена. Чем ниже спускается улица, тем выше дома по ее обочинам – они растут на насыпях высотой два или три метра.

На этой улице стоит большой каменный дом с парадным входом в виде буквы L и садом, полным растений и пыли. Время здесь застыло: движение воздуха остановилось после стольких слез. В день, когда из дома вынесли тело сеньоры Монкада, кто-то, кого я уже не помню, распустил слуг и запер ворота. С тех пор магнолии цветут без зрителей и дикая растительность покрывает дворовые плиты; пауки свершают долгие прогулки по картинам и пианино. Давно умерли пальмы, когда-то дававшие тень, и ни один звук не проникает под своды коридора. Летучие мыши гнездятся в позолоченной лепнине зеркал. Рим и Карфаген, стоящие друг против друга, до сих пор нагружены плодами, падающими с веток от зрелости. Всюду забвение и тишина. И тем не менее сад в моей памяти до сих пор залит солнечным светом, пестрит птицами, оживлен беготней и криками. Дымящаяся кухня в фиолетовой тени жакаранд, стол, за которым завтракают слуги семьи Монкада.

Утреннюю тишину прорезает крик:

– Солью тебя засыплю!

– На месте хозяйки я бы приказал срубить эти деревья! – говорит Феликс, старейший из слуг.

Николас Монкада, забравшись на самую высокую ветвь Рима, наблюдает за своей сестрой Изабель, которая устроилась среди ветвей Карфагена и задумчиво разглядывает собственные руки. Девочка знает, как можно победить Рим: только молчанием.

– Глотки твоим детям перережу!

Сквозь листву Карфагена просвечивает небо. Николас слезает с дерева, идет в кухню за топором и быстро возвращается к сестриному дереву. Изабель, медленно спустившись по ветвям, оглядывается; затем пристально смотрит на Николаса, и тот, не зная, что делать, замирает с орудием в руке. Хуан, самый младший из детей, принимается плакать: «Нико, не режь ей глотку!»

Изабель медленно отходит назад, в тень деревьев, и внезапно пропадает.

– Мам, ты это видела?

– Оставь ее в покое, она злая!

– Она исчезла! Она умеет колдовать.

– Да она спряталась, глупый.

– Нет, мама, она колдунья, – твердит Николас.

Я знаю, все это было до генерала Франсиско Росаса и до события, которое печалит меня здесь и сейчас, у этого явственного камня. И поскольку память моя содержит все времена, а порядок их непредсказуем, я стою перед созданием геометрии света, что творит сей иллюзорный холм – предвестник моего рождения. Светлая точка – долина. Этот миг образует геометрическую связь с камнем и с наложением пространств, формирующих воображаемый мир, память возвращает мне неизменными те дни; и вот она, Изабель, снова танцует с братом Николасом в оранжевеющем от ламп коридоре, вращаясь на каблуках, кудри ее в беспорядке, на губах – ослепительная улыбка. Хор девушек, одетых в светлое, окружает брата и сестру. Мать смотрит на Изабель с укором. Слуги выпивают на кухне.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, – поговаривают люди, сидящие у бразеро [1].

– Изабель! Для кого танцуешь? Выглядишь как безумная!

II

Когда генерал Франсиско Росас пришел наводить свои порядки, меня охватил страх, искусство устраивать праздники было забыто. Мои люди больше не танцевали перед этими солдатами, чужеземными и молчаливыми. Керосиновые лампы гасили в десять вечера, и ночь становилась мрачной и устрашающей. Генерал Франсиско Росас, начальник гарнизона, был печален. Он прогуливался по моим улицам, постукивая плеткой по сапогам, ни с кем не здоровался и смотрел на нас равнодушно, как на чужих. Он был высокий и жестокий. Глаза его тигрились желтизной. Росаса сопровождал его заместитель, полковник Хусто Корона, тоже мрачный, с красным платком на шее и техасской шляпой, заломленной набок. Говорили, они оба с Севера. Каждый носил по два пистолета. Пистолеты генерала звались «Всевидящее око» и «Любимица», их имена были выгравированы золотыми буквами в окружении орлов и голубей.

Присутствие военных нас тяготило. Они были частью правительственных войск, которые вошли силой и продолжали насильничать. Частью армии, бросившей меня в этом месте без дождей и надежд. Из-за них затаились сапатисты, которых с тех пор мы ждали. Ждали ржанья их лошадей, гула их барабанов и дыма их факелов. В те дни мы все еще верили в ночь, полную песен, и радостное пробуждение. Она существовала вне времени, эта светлая ночь, и, хотя военные отняли ее у нас, один лишь невинный жест или неожиданное слово могли ее вернуть. И потому мы тихо ждали. Я погрузился в печаль под пристальными взглядами мужчин, в молчании развешивавших висельников по деревьям. Всюду чувствовался страх, а шаги генерала Росаса наполняли нас ужасом. Пьяные тоже были печальны и время от времени заявляли о своей боли протяжными криками, провожая гаснущий вечер. В темноте же их пьянство заканчивалось смертью. Кольцо смыкалось вокруг меня. Возможно, мое угнетение было связано с постигшим меня забвением и со странным чувством, будто я потерял предназначение. Эти дни давались мне тяжело, в тревоге ждал я чуда.

Также и генерал, неспособный очертить свои дни, жил вне времени, без прошлого и будущего. Чтобы забыться в обманчивом настоящем, он устраивал серенады для Хулии, своей возлюбленной, и бродил по ночам со свитой из помощников и военного оркестра. Я молчал закрытыми балконами, а утро петушилось хвостом из песен и выстрелов. Спозаранку на деревьях у входа в Кокулу появлялись повешенные. Мы проходили мимо, делая вид, что их не замечаем, не видим их высунутых языков, болтающихся голов и длинных тощих ног. То были скотокрады или мятежники, как гласили военные сводки.

– Вот и новые грехи у Хулии, – приговаривала Доротея, шагая ранним утром мимо деревьев у входа в Кокулу, чтобы надоить себе у коровы стакан молока. – Да упокоит Господь их в Святой Славе! – добавляла она, глядя на босых и одетых в рубища повешенных, безразличных к ее милосердию. «Царство Небесное для смиренных», – вспоминала старая женщина, и перед ее взором представала Слава в золотых лучах и в окружении белоснежных облаков. Достаточно протянуть руку – и коснешься вечности. Но Доротея воздерживалась от этого жеста; она знала, что в самой маленькой доле времени помещалась бесконечность ее грехов, отделяя ее от вечного настоящего. Повешенные же индейцы подчинялись иному распорядку и уже пребывали в вечности, которой она была лишена.

«Они-то там из-за бедности». Узрев, как слова ее срываются с языка и достигают ног повешенных, не касаясь их, она вдруг осознала: подобной смерти она не заслужила. «Не все люди достигают совершенства в смерти; есть отошедшие в мир иной и есть трупы, и я буду трупом», – произнесла она с грустью; отошедшие в мир иной – это обнаженное Я, чистый акт, ведущий к Славе; а труп живет наследством, ростовщичеством и рентами. Доротее не с кем было поделиться своими мыслями, жила она одна-одинешенька в доме-развалюхе по соседству с доньей Матильдой. Были времена, когда родители Доротеи владели шахтами Ла Альяха и Ла Энконтрада в Тетеле. После смерти отца и матери Доротея продала свой большой дом и купила тот, что принадлежал семье Кортина, и жила в нем, пока те не умерли. Оставшись одна, занялась она вязанием кружев для алтаря, вышиванием покровов для Младенца Иисуса и покупкой украшений для Девы. Люди называли ее «божьей душой». Когда наступали праздники, Доротея и донья Матильда обряжали фигуры святых. Дон Роке, церковный староста, спускал фигуры со стен и уходил. Старушки, запертые в церкви, исполняли свои обязанности с благоговением.

– Мы хотим посмотреть на голую Деву! – кричали Изабель и ее братья, вбегая в церковь.

Женщины в спешке накрывали фигуры.

– Бога ради, детям нельзя на это смотреть!

– Уходите! – умоляла тетя Матильда.

– Тетя, пожалуйста, всего разочек!

Доротея с удовольствием посмеялась бы над любопытством и беготней детей. Жаль, что смеяться в церкви было бы кощунством!

– Приходите ко мне, я уж вам расскажу сказочку, почему любопытные долго не живут, – обещала она.

Дружба старушки с семьей Монкада насчитывала много лет. Дети чистили ее сад, вынимали из ульев пчелиные соты, срезали побеги бугенвиллей и цветы магнолий, потому что Доротея, когда деньги закончились, заменила позолоту цветами и занималась плетением гирлянд для украшения алтарей. В те дни, о которых я вспоминаю, Доротея была стара уже настолько, что забывала пищу на огне, и такос ее получались с горелым привкусом. Заходя к ней в гости, Изабель, Николас и Хуан кричали:

– Горелым воняет!

– А? С тех пор как сапатисты сожгли мой дом, у меня все время подгорают бобы… – сетовала старушка, не вставая с низкого стульчика.

– Но ты же сама сапатистка, – возражали ей со смехом дети.

– Сапатисты были бедны, и мы прятали для них еду и деньги. Поэтому Бог и послал нам Росаса, чтобы мы начали по ним скучать. Только бедный может понять бедного, – объясняла Доротея, не отрывая взгляда от своих цветов.

Дети подходили, чтобы расцеловать старушку, и она взирала на них так удивленно, будто они в один миг успели повзрослеть до неузнаваемости.

– Как вы быстро растете! Пора бы уж следовать приличиям! Не ведитесь на козни дьявола!

Дети хохотали, сверкая ровными белыми зубами.

– Доро, можно я зайду в твою комнату? – просила Изабель.

В комнате, где жила Доротея, стены были обклеены картинками святых и веерами, которые принадлежали еще ее матери. В воздухе пахло фитилем и жженым воском. Изабель восхищала эта комната, вечно погруженная в полумрак. Ей нравилось рассматривать веера с миниатюрными пейзажами, освещенными луной, с темными террасами, на которых целовались крошечные мужчины и женщины. То были видения любви, нереальной, но реалистично подробной и уменьшенной до таких размеров, чтобы помещаться на этих маленьких предметах, скрытых во тьме. Девочка имела давнюю привычку подолгу рассматривать сцены, неизменные, зато очень детальные. Другие комнаты состояли из темных стен с юркими кошачьими силуэтами и узорами из побегов плюща.

– Николас, в старости у меня будет такая же комната!

– Не болтай глупости, ты-то точно одна не останешься! Вот выйдешь замуж и возьмешь себе веера, которые больше всего нравятся.

Николас мрачнел:

– Ты хочешь замуж, Изабель?

Опираясь на стену в коридоре, он наблюдал, как сестра выходит из комнаты Доротеи с изменившимся лицом, пребывая в мире, ему неизвестном. Она предавала его, бросала одного, разрывала их детские узы. А ведь они должны быть вместе, Николас точно знал. Они вместе сбегут из Икстепека. Их ждут дороги в ореоле из сверкающей пыли. Поля, готовые к битве… Какой? Что это будет за битва, им еще предстояло выяснить, и в этой картине мира не должна была появиться ни одна трещина. А дальше они повстречаются с героями, призывающими их из мира славы и фанфар. Они, Монкада, не умрут в своих влажных от пота постелях, цепляясь за жизнь, точно пиявки. Их звал гул улиц. Далекий грохот Революции становился отчетливей – стоило лишь открыть дверь, чтобы оказаться в самой гуще тех тревожных дней.

– Уж лучше умереть на улице или в какой-нибудь пьяной драке! – заявил Николас с негодованием.

– Вечно ты твердишь о смерти, юноша, – отозвалась Доротея.

Николас не ответил ей, продолжая внимательно глядеть на сестру. Да, она изменилась; его слова уже не оказывали на нее никакого влияния. Изабель хотела сбежать, но не с ним. «И каким будет ее муж?» – подумал он со страхом.

Его сестра думала о том же:

– Нико, думаешь, он уже родился?

– Не будь дурой! – воскликнул он.

Сестра начинала его раздражать.

– Где он сейчас? – продолжала Изабель не моргнув и глазом. И опять унеслась мыслями в неизвестные дали, встретив там кого-то, кто прошел мимо, даже не взглянув. Помрачнев, она добавила: – Нет, наверное, замуж я выходить не стану…

– Нечего выдумывать то, чего нет, не к добру это, – проворчала старуха, когда юные Монкада уже собирались уходить.

– Доро, как раз несуществующее и нужно выдумывать, – возразила ей Изабель из коридора.

– Что за глупости! О чем ты?

– Об ангелах, – закричала девочка и поцеловала на прощанье старушку, которая замерла на пороге, глядя, как трое ее последних друзей уходят по мощеной улице.

III

– Не знаю, что с вами и делать…

Дон Мартин Монкада прервал чтение и с недоумением взглянул на детей. Слова слетели с его губ и, не оставив эха, затерялись в углах комнаты. Ребята, склонившиеся над доской для шашек, даже не пошевелились. Эту фразу их отец повторял уже давно. Круги света, разбросанные по комнате, замерли и не двигались. Время от времени от доски раздавался легкий шум, будто открывалась и закрывалась крошечная дверь, куда падала побежденная шашка. Донья Ана отложила книгу, медленно подняла фитилек лампы и в ответ на слова мужа воскликнула:

– Ох и трудно же иметь детей! Совсем другие люди…

На черно-белой доске Николас передвинул шашку, Изабель наклонилась, чтобы оценить расстановку, а Хуан несколько раз щелкнул языком, предотвращая возможную ссору между старшими. Из ящика красного дерева раздался глухой стук часов.

– Ну и шум ты устраиваешь по ночам, – погрозил им пальцем дон Мартин.

– Девять часов, – отозвался из угла Феликс.

По давней привычке он встал с табурета, подошел к часам, открыл стеклянную дверцу и снял бронзовый маятник. Часы смолкли. Феликс отнес маятник на письменный стол хозяина и вернулся на прежнее место.

– Сегодня ты нас больше не потревожишь, – проговорил Мартин, глядя на замершие стрелки на белоснежно-фарфоровом циферблате.

Без тиканья часов комната и ее обитатели погрузились в другое, печальное время, в котором их жесты и голоса двигались от настоящего в прошлое. Донья Ана, ее муж, их дети и Феликс отделились от реальности и застыли каждый в пятне света; превратились в воспоминания о самих себе, в персонажей без будущего, тех, кто живет только в памяти. Такими я вижу их и сейчас: каждый склонился над своим кругом света, в забвении, вне самих себя и вне той печали, которая нависала надо мной по ночам, когда дома закрывали свои ставни.

– Грядущее! Грядущее… Что такое грядущее? – воскликнул Мартин Монкада с нетерпением.

Феликс покачал головой, донья Ана и дети замолчали. Когда Мартин думал о будущем, на него обрушивалась лавина дней, слепленных друг с другом. Они угрожали ему, его дому и его детям. Дни для Мартина были вовсе не тем же, что и для остальных. Он никогда не говорил себе: «В понедельник я сделаю то-то», потому что между ним и этим самым понедельником толпились непрожитые воспоминания, и это лишало его необходимости сделать «что-то в понедельник». Он боролся между несколькими воспоминаниями, а единственным для него нереальным была память о том, что когда-то случилось. В детстве он проводил долгие часы, вспоминая то, чего никогда не видел и не слышал. Его больше удивляло присутствие бугенвиллей во дворе его дома, чем разговоры о странах, покрытых снегом. Он помнил снег как форму тишины. Сидя у подножия бугенвиллеи, он ощущал себя охваченным белой тайной, такой же реальной для его темных глаз, как и небо над его домом.

– О чем думаешь, Мартин? – как-то спросила у него мать, удивленная серьезным видом сына.

– Вспоминаю снег, – ответил мальчик.

Ему тогда было пять лет.

По мере того как он рос, его память отражала тени и цвета непрожитого прошлого, которые смешивались с образами и событиями будущего. Мартин Монкада всегда жил меж этих двух огней, которые в нем слились в единое целое. В то утро мать рассмеялась, не поверив сыну, пока тот с недоверием взирал на буйство бугенвиллей. В Икстепеке были запахи, которых никто, кроме него, не ощущал. Если служанки разжигали огонь на кухне, запах горящего соснового дерева будил в нем образы сосен, и по телу мальчика поднимался прохладный смолистый ветер, становясь осознанным в его памяти. Мартин удивленно озирался и обнаруживал себя сидящим возле пылающего очага, вдыхая воздух, наполненный болотными запахами из сада. И странное чувство накрывало его: будто он в неведомом, чужом месте и не узнает голосов и лиц своих нянек. Через открытую дверь кухни врывалась пламенем цветущая бугенвиллея, вызывая в нем ужас, и он принимался плакать, ощущая себя потерянным в незнакомом месте. «Не плачь, Мартин, не плачь!» – успокаивали служанки, нависая над его лицом темными косами. А он, еще более одинокий, чем когда-либо, среди этих неузнаваемых лиц, ревел только громче. «Поди пойми, что с ним», – говорили служанки и отворачивались от ребенка. И мальчик постепенно начинал узнавать себя в Мартине, который сидит дома, в кухне, на плетеном стуле и ждет, когда подадут завтрак.

После ужина, когда Феликс останавливал часы, Мартин Монкада погружался в свои непрожитые воспоминания. Календарь заставлял его жить в каком-то ином времени, лишая того, которое существовало внутри его. В этом времени понедельник был всеми понедельниками, слова становились магическими, люди превращались в бестелесных персонажей, а пейзажи размывались до цветных пятен. Мартину нравились праздничные дни. Люди бродили по площади, околдованные позабытым воспоминанием о празднике; из этого забвения проистекала печаль тех дней. «Когда-нибудь мы вспомним, вспомним», – твердил он себе, уверенный, что праздник, как и все движения человека, существовал нетронутым во времени и что достаточно лишь усилия, желания увидеть, чтобы прочесть во времени историю этого же времени.

– Сегодня был у доктора Арриеты и сказал ему о ребятишках, – донеслись до его ушей слова Феликса.

– У доктора? – переспросил Мартин Монкада.

Что бы он делал без Феликса? Феликс каждый день становился его памятью. «Чем нужно заняться сегодня?» «На какой странице я остановился вчера?» «Какого числа умер Хустино?» Феликс помнил все, что забывал Мартин, и отвечал на его вопросы безошибочно. Феликс был его вторым «я» и единственным человеком, с которым он не чувствовал себя чужим. Родители Мартина представлялись ему какими-то загадочными фигурами. То, что они умерли, казалось более невероятным, чем то, что они родились в ту же эпоху, что и он, которая тем не менее в памяти его отстояла дальше, чем рождение Клеопатры или Кира. Его удивляло, что родители не существовали всегда. Когда Мартин был маленьким и ему читали Священную историю, те главы, в которых говорилось о Моисее, Исааке и Красном море, он думал, что только его родители сравнимы с тайной Пророков. Эта причастность родителей к древности вызывала у мальчика уважение к ним. Будучи малышом и сидя на коленях у отца, он тревожился из-за биения его сердца, и память о бесконечной печали, о хрупкости человеческой жизни тяготила его и лишала речи еще до того, как он узнал, что такое смерть.

«Скажи что-нибудь, не будь глупеньким», – просили Мартина. А он не мог найти ни единого слова, чтобы выразить глубочайшую боль. Сострадание перечеркнуло годы, отделяющие его от родителей, оно заставляло его постоянно беспокоиться о других, мешало ему вести деятельную жизнь. Вот почему Мартин Монкада был сломлен. Он работал то тут, то там, и ему едва хватало на жизнь.

– Я объяснил ему, в каком состоянии наши счета, и он согласился нанять мальчиков на шахты, – сказал Феликс.

Лампады мерцали и испускали черный дым, напоминая, что пора сменить масло. Младшие Монкада убрали шашки и сложили доску.

– Не волнуйся, пап, мы уедем из Икстепека, – заявил Николас, улыбаясь.

– Вот и посмотрим, есть ли у этих тигрят зубы, овец-то на всех не хватит, – отозвался Феликс из своего угла.

– А мне бы хотелось, чтобы Изабель вышла замуж, – проговорила донья Ана.

– Не собираюсь я замуж, – ответила дочь.

Изабель не нравилось различие между ней и ее братьями. Мысль, что замужество – единственное будущее для женщины, унижала ее. Разговоры о браке делали ее товаром, который можно продать по любой цене.

– Если девочка уедет, а ребята останутся, дом уже не будет прежним. Уж лучше пусть уедут все вместе, как сказал Николас, – проговорил Феликс. Он и думать не хотел о том, что Изабель покинет их ради какого-то незнакомца.

До сих пор слышу, как слова Феликса витают в воздухе гостиной, преследуя уже несуществующие уши и повторяясь во времени только для меня.

– Не знаю, не знаю, что мне с вами делать, – все твердил Мартин Монкада.

– Мы все устали. – С этими словами Феликс встал и исчез. Через несколько минут он вернулся с кувшином тамариндовой воды. Ребята поспешно осушили свои бокалы. К тому времени жара чуть спала, ароматы ночи и жасмина наполнили дом теплом.

– Мальчикам это было бы полезно, – добавил Феликс, собирая пустые бокалы. Дон Мартин поблагодарил его взглядом.

Позже, лежа в постели, он мучился сомнениями: что, если, отправив детей на рудники, он нарушит их волю? «Бог меня рассудит! Бог рассудит!» – беспокойно повторял Мартин Монкада. Он никак не мог заснуть: дом окружало нечто странное, будто злые чары, наложенные когда-то давно на него и на его семью, этой ночью обрели форму. Дон Мартин попытался вспомнить, что за напасть преследовала его детей, однако в памяти всплыл лишь ужас, который охватывал его каждую Страстную пятницу. Он начал было молиться, но не смог отогнать угрожающую ему тьму.

IV

Я помню, как Хуан и Николас отправились на рудники Тетелы. Подготовка длилась целый месяц. Однажды утром появилась швея Бландина в очках и с корзиной для шитья. Ее смуглое лицо и миниатюрное тело несколько мгновений размышляли, прежде чем войти в швейную комнату.

– Не люблю я стены; мне нужно видеть листья, чтобы запомнить крой, – мрачно заявила она и отказалась входить.

Феликс и Рутильо вынесли «Зингер» и рабочий стол в коридор.

– Так лучше, донья Бландина?

Швея медленно села за машинку, поправила очки, наклонилась и сделала вид, что работает, затем подняла голову и с тревогой проговорила:

– Нет, нет, нет, нет! Отнесите вон туда, к тюльпанам… Там очень интересные папоротники!

Слуги поставили швейную машинку и стол перед тюльпанами.

Бландина покачала головой:

– Слишком вычурно! Слишком! – произнесла она с отвращением.

Феликс и Рутильо нетерпеливо развернулись к женщине.

– Если вы не возражаете, я бы предпочла перед магнолиями, – мягко попросила она и бодрой рысью направилась к деревьям, однако, дойдя до них, обескураженно воскликнула: – Они слишком торжественны! Тоска!

Утро прошло, а Бландина так и не нашла подходящего места. Наступил полдень, а она все еще размышляла над своей проблемой, сидя за столом. Швея ела, не замечая того, что ей подают, безучастная и неподвижная, точно идол. Феликс менял ей тарелки.

– Не смотрите на меня так, дон Феликс! Поставьте себя на мое место: как можно орудовать ножницами, кроя дорогие ткани, в окружении неблагодарных стен и мебели… Я не могу найти себя!

После обеда Бландина наконец-то «нашла себя» в углу коридора.

– Отсюда я вижу только листву; все остальное теряется среди зелени, – прокомментировала она, улыбаясь, и взялась за работу.

Донья Ана пришла составить ей компанию, и руки Бландины принялись шить рубашки, москитные сетки, брюки, покрывала и простыни. В течение нескольких недель она шила до семи часов вечера. Сеньора Монкада помечала одежду инициалами детей. Время от времени швея поднимала голову:

– Это Хулия виновата в том, что дети уезжают одни и так далеко, в самую гущу опасностей и дьявольских искушений!

В те дни Хулия определяла судьбу всех нас, мы винили ее в самых незначительных несчастьях. Она же, защищенная собственной красотой, казалось, нас и не замечала.

Тетела находилась в горах, всего в четырех часах езды на лошади от Икстепека, во времени же эта дистанция была просто огромной. Тетела, полностью заброшенная, принадлежала прошлому. Все, что от нее осталось, – золотой престиж ее названия, гремящий в памяти, как погремушка, да несколько сгоревших дворцов. Во время революции те, кто владел содержимым рудников, исчезли, а вслед за ними эти места покинули и жившие там бедняки. Осталось лишь несколько семей, занимавшихся гончарным делом. По субботам на рассвете мы видели, как они приходили на рынок Икстепека, босые и оборванные, чтобы продать свои горшки. Дорога к рудникам пересекала сьерру и продолжалась сквозь «квадрильи» крестьян, измученных голодом и лихорадкой. Почти все они присоединились к восстанию сапатистов и после нескольких коротких лет борьбы вернулись в эти места, такие же бедные, как и прежде, чтобы занять свое место в прошлом.

Метисы боялись сельской местности. То было делом их рук, следствием их грабежа. Они пришли с насилием, а попали во враждебную страну, окруженную призраками. Террор, который они навели, привел их же самих к обнищанию. А меня – к деградации. «Ах, если бы мы только могли истребить всех индейцев, они – позор Мексики!» Индейцы молчали. Метисы, прежде чем покинуть Икстепек, набрали еды, лекарств, одежды и «пистолетов, хороших пистолетов, индейские ублюдки!» Собравшись вместе, они недоверчиво смотрели друг на друга, чувствуя, что нет у них ни страны, ни культуры. Они были как искусственный нарост, они жили за счет незаконно добытых денег. Из-за них мое время остановилось.

– С индейцами лучше не церемониться! – посоветовал Томас Сеговия на одной из встреч, устроенных семьей Монкада для проводов молодых людей. Сеговия привык к педантизму своей аптекарской лавки и раздавал советы таким же тоном, что и лекарства: «По бумажке каждые два часа».

– Они такие коварные! – вздыхала донья Эльвира, вдова дона Хустино Монтуфара.

– Они все на одно лицо, потому так опасны, – добавил Томас Сеговия, улыбаясь.

– Раньше с ними было легче. Что бы сказал мой бедный отец, да упокоится с миром его душа, если бы увидел этих восставших индейцев. А он ведь всегда был такой благородный! – сказала донья Эльвира.

– Веревка по ним плачет. Медленно не ходить. Оружие держать в порядке, – настаивал Сеговия.

Феликс, сидя на своей скамейке, невозмутимо слушал их. «Мы, индейцы, всегда храним молчание», – и оставил свои слова при себе. Николас смотрел на него и ерзал на стуле. Ему было стыдно за слова друзей его семьи:

– Не надо так говорить! Мы все наполовину индейцы!

– Во мне нет ничего индейского! – задыхаясь от негодования, воскликнула вдова.

Жестокость, холодным ветерком пронесшаяся над моими камнями и моими людьми, сгустила воздух в комнате и затаилась под стульями. Гости лицемерно улыбались. Кончита, дочь Эльвиры Монтýфар, взглянула на Николаса с восхищением. «Какое счастье быть мужчиной и иметь возможность высказывать свое мнение», – мрачно подумала она. Не принимая участия в разговоре, она скромно сидела и слушала, как падают слова, и переносила их стоически, как человек, который терпит ливень. Беседа утратила легкость.

– А знаете, что Хулия заказала себе диадему? – спросил Томас у вдовы и улыбнулся, чтобы загладить гнев, вызванный словами Николаса Монкада.

– Диадему? – изумилась вдова.

Имя Хулии разрядило мрачную обстановку, навеянную темой об индейцах, и разговор оживился. Феликс не остановил часы, их стрелки подхватывали слова, слетавшие с губ доньи Эльвиры и Томаса Сеговии, превращая их в армию пауков, сплетающих и расплетающих бесполезные фразы. Перебивая друг друга, гости с азартом мусолили имя Хулии, главной любовницы Икстепека.

Вдалеке раздался звон церковной башни. Часы в зале Монкада повторили этот звук более низким голосом, и посетители разбежались с паучьей быстротой.

Томас Сеговия сопровождал донью Эльвиру и Кончиту по темным улицам. Вдова воспользовалась темнотой, чтобы обсудить любимую тему аптекаря – поэзию.

– Скажите, Томас, о чем же нам говорит поэзия?

– Об этом все забыли, донья Эльвира; только я время от времени посвящаю стихам пару часов. Это страна неграмотных, – с горечью ответил тот.

«Что это он о себе возомнил», – сердито подумала женщина и замолчала.

Дойдя до дома вдовы, Сеговия галантно подождал, пока женщины задвинут засов и запрут ворота, а затем в одиночестве зашагал по улице. Он думал об Изабель, о ее мальчишеском профиле. «Она по натуре неуловимая», – сказал он себе в утешение за равнодушие девушки, невольно зарифмовав «неуловимая» с «неумолимая», и вдруг посреди ночного одиночества улицы его жизнь показалась ему огромным хранилищем прилагательных. Удивленный, Томас ускорил шаг; ноги его тоже отмеряли слоги. «Я слишком много сочиняю», – сказал он себе в каком-то недоумении и, придя домой, написал первые две строки первого четверостишия сонета.

– Лучше бы уделяла больше внимания Сеговии и не пялилась, как дурочка, на Николаса! – воскликнула Эльвира Монтуфар, сидя перед зеркалом.

Кончита не ответила: она знала, что мать говорит только для того, чтобы не молчать. Молчание пугало вдову, напоминало о неудобстве тех лет, что она провела с мужем. В то мрачное время она даже забыла о собственном облике. «Забавно, я не знаю, как я выглядела, когда была замужем», – признавалась она подругам.

«Девочка, хватит смотреться в зеркало!» – наказывали ей старшие, когда та была маленькой, но Эльвира не могла остановиться: собственный образ был для нее способом познавать мир. Через него она училась понимать траур и праздники, любовь и важные даты. Перед зеркалом она училась говорить и смеяться. Когда Эльвира вышла замуж, Хустино монополизировал и слова, и зеркала, так что женщина пережила несколько тихих, размытых лет, в течение которых двигалась как слепая, не понимая, что происходит вокруг. Единственное, что она помнила о тех годах, – это то, что их у нее не было. Не ей одной пришлось пережить то время страха и молчания. Теперь, хотя она и советовала дочери выйти замуж, ей нравилось, что Кончита не обращает на нее никакого внимания. «Не всем женщинам приличествует быть вдовами», – говорила она себе тайком.

– Смотри, если не поторопишься, останешься старой девой.

Кончита молча выслушала упрек матери и поставила поднос с водой под ее кровать, чтобы отпугнуть злых духов; затем положила «Ла Магнифика» и четки между наволочками. С самого детства Эльвира принимала меры предосторожности перед сном: она боялась своего спящего лица. «Я не знаю, как выгляжу с закрытыми глазами», – говорила она и накрывалась с головой одеялом, чтобы никто не видел ее лица, изменившегося до неузнаваемости. Она чувствовала себя беспомощной перед собственным спящим лицом.

– Как неприятно жить в стране индейцев! Они пользуются сном, чтобы навредить человеку, – заявила Эльвира, стыдясь того, что ее дочь в такое время занимается подобными делами вместо того, чтобы спать. Вдова энергично расчесала волосы и с удивлением осмотрела себя в зеркале. – Боже мой! Неужели это я? Эта старуха в зеркале? И такой меня видят люди? Никогда больше не выйду на улицу, не хочу вызывать жалость!

– Не говори так, мама.

– Слава богу, твой бедный отец умер. Представь его удивление, если бы он увидел меня сейчас… А ты, чего ты ждешь? Сеговия – лучшая партия в Икстепеке. Он, конечно, беден! И слушать его всю жизнь – сплошное наказание!.. Но разве это я? – повторила Эльвира, зачарованно разглядывая мимику собственного лица в отражении.

Кончита воспользовалась замешательством матери, чтобы уйти в свою комнату. Она хотела побыть одна, чтобы свободно помечтать о Николасе. В прохладе своей комнаты она представляла лицо молодого человека, слышала его смех. Жаль, что так и не осмелилась сказать ему ни слова! Вот мать ее говорила чересчур много, нарушая все очарование. Замуж за Томаса Сеговию! Как только ей в голову пришло ляпнуть такую глупость? Когда Сеговия говорил, его слова будто слипались у Кончиты в ушах. Она представила волосы Томаса и почувствовала, как его сальная голова к ней прикоснулась. «Если завтра мать о нем опять скажет, устрою истерику». Истерики дочери пугали донью Эльвиру.

Кончита злобно улыбнулась и с удовлетворением положила голову на подушку. Под подушкой она хранила смех Николаса.

– Не могу дождаться, когда вы уедете в свою Тетелу! – сердито крикнула Изабель, едва гости вышли за порог дома. Однако, как только братья уехали из Икстепека, она горько пожалела о своих словах: дом без них превратился в пустую скорлупку; Изабель перестала его узнавать, а также голоса родителей и слуг. Она отдалилась от них, превращаясь в потерянную точку в пространстве и наполняясь страхом. Существовали две Изабели: одна бродила по патио и комнатам, а другая жила в далекой сфере, застывшей в пространстве. Неприкаянная, она касалась предметов, чтобы хоть как-то связаться с видимым миром, брала в руки книгу или солонку, словно пытаясь удержаться за них и не упасть в пустоту. Так она создавала связь между реальной и нереальной Изабель и находила в этом утешение. «Молись, будь добродетельной!» – говорили ей, и девушка повторяла волшебные формулы молитв, пока те не распадались на бессмысленные слова. Между силой молитвы и словами, которые ее составляли, существовало такое же расстояние, как между двумя Изабелями: она не могла объединить ни молитвы, ни себя. И, зависшая в пространстве, Изабель могла в любой момент оторваться и упасть, как метеорит, в неизвестное время. Мать не знала, как к ней и подойти. «И это моя дочь Изабель», – повторяла она самой себе, с недоверием глядя на высокую и загадочную фигуру девушки.

– Иногда бумага как будто над нами смеется…

Дочь удивленно посмотрела на мать, и та покраснела. Ана хотела было сказать, что ночью сочинила письмо, которое разрушило бы пропасть, отделяющую ее от дочери, но утром, перед наглой белизной бумаги, ночные фразы развеялись, словно утренний туман в саду, оставив лишь набор бесполезных слов.

– А ночью я была такой умной! – вздохнула она.

– Ночью мы все умны, а наутро оказываемся глупцами, – прокомментировал Мартин Монкада, глядя на неподвижные стрелки часов.

Его жена вновь погрузилась в чтение. Мартин услышал, как она перевернула страницу, и посмотрел на нее так, как смотрел всегда: как на странное и очаровательное существо, которое делило с ним жизнь, ревностно храня священную тайну. Мартин чувствовал благодарность за ее присутствие. Ему не суждено узнать, с кем он живет, но ему это и не надо; достаточно знать, что он живет с кем-то. Мартин перевел взгляд на Изабель, утонувшую в глубоком кресле, ее взгляд был устремлен на пламя лампы; кто его дочь, он тоже не знал. Ана любила повторять: «Дети – совсем другие люди», удивляясь тому, что ее дети и она – не единое целое. Мартина поразила заметная тревога, охватившая Изабель. Феликс и его жена, трудолюбивые и спокойные, каждый возле своей лампады, казалось, не чувствовали никакой опасности: Изабель могла превратиться в падающую звезду, убежать, исчезнуть в пространстве, не оставив видимых следов присутствия в этом мире, где только грубые предметы обретают форму. «Метеорит – яростное желание побега», – сказал Мартин сам себе. Эти потухшие громадины казались ему странными: они сгорали в собственной ярости, осужденные на еще более мрачное заточение, чем то, от которого пытались сбежать. «Отделиться от целого по собственной воле – настоящий ад».

Изабель встала с кресла, оно казалось ей жестким; в отличие от матери, с ней говорила не только бумага, но и весь дом. Пожелав родителям спокойной ночи, девушка вышла из комнаты. «Семь месяцев прошло, как они уехали». Она забывала, что братья иногда приезжали в Икстепек, проводили с ней несколько дней и вновь уезжали на шахты. «Завтра попрошу отца их привезти», – с этими словами Изабель натянула на голову простыню, чтобы не видеть жаркую тьму и тени, которые с оглушительным шумом сливались и распадались на тысячи темных точек.

Николас тоже томился вдали от сестры. Во время поездок в Икстепек, пересекая сухую и безжизненную горную местность, он чувствовал, будто под копытами лошади вырастают валуны, а путь преграждают горы. Ехал он молча. Казалось, только воля помогает ему проложить путь в этом каменном лабиринте. Воля и воображение, без которых он ни за что не доберется до дома и останется в плену этих каменных стен, посылающих ему зловещие знаки. Хуан ехал рядом, радуясь возвращению к свету своей комнаты, теплу глаз отца и скупой на ласку руке Феликса:

– Как хорошо вернуться домой…

– Когда-нибудь я туда больше не вернусь, – сказал Николас с обидой.

Ему не хотелось признавать, что дома он боялся услышать новость о замужестве сестры, и этот страх мучил его. Николас был уверен: отец отправил их на шахты не из-за бедности, а чтобы заставить сестру выйти замуж.

– Изабель предательница, а отец – подлый…

– Помнишь, когда вы топили меня в пруду? Сейчас я чувствую себя точно так же, в этой темноте со всех сторон, – отозвался Хуан, напуганный словами брата.

Николас улыбнулся; в детстве они с Изабель толкали Хуана в воду и боролись друг с дружкой, кто первый его спасет. Затем с риском для жизни бросались в пруд и, вытащив брата из воды, шли в деревню с «утопленником» на руках, едва не лопаясь от гордости за собственный героизм. Тогда все трое пребывали в бесконечном удивлении от мира. В то время даже наперсток матери излучал волшебное сияние, когда та вышивала пчел и маргариток. Некоторые из тех особых дней остались в их памяти навсегда. Потом мир стал тусклым, потерял яркие краски и запахи, свет посерел, дни сделались одинаковыми, а люди начали казаться карликами. Хотя все еще оставались места, не тронутые временем, например, зияющая чернотой яма, откуда добывали уголь. Годы прошли с тех пор, когда они, сидя на кучах угля, с трепетом слушали перестрелку сапатистов во время набегов на деревню. За этими кучами их прятал Феликс. Куда уходили сапатисты после набегов на Икстепек? К зелени, к воде, где ели кукурузу и смеялись до упаду, часами резвясь с соседями. Теперь никто не приходил, чтобы скрасить их дни. Время стало тенью Франсиско Росаса. Повсюду в стране остались только «повешенные». Люди учились приспосабливать свои жизни к капризам генерала. Изабель тоже пыталась приспособиться, найти мужа и кресло, в котором она могла бы укачивать свою скуку.

Поздно ночью братья прибыли в Икстепек. Изабель помогла им спешиться. Родители ждали в столовой. Феликс подал ужин, который заставил Николаса и Хуана забыть о посиневших тортильях и лежалом сыре Тетелы. Наклонившись над столом, братья и сестра смотрели друг на друга, с трудом узнавая. Николас говорил только с Изабель. Дон Мартин со своего места прислушивался к их разговору.

– Если не хотите, не возвращайтесь в шахту, – тихо произнес он.

– Мартин, ты витаешь в облаках! Ты же знаешь, нам нужны эти деньги, – встревоженно ответила его жена.

Ее супруг молчал. «Мартин, ты витаешь в облаках» – эту фразу ему повторяли каждый раз, когда он совершал ошибку. Но разве принуждать детей – ошибка не более серьезная, чем потерять немного денег? Мартин не понимал непрозрачности мира, в небе которого единственным солнцем сияли деньги. «Мое призвание – быть бедным», – повторял он, оправдывая свое неизбежное разорение. Дни казались ему невыносимо короткими, чтобы тратить их на усилия ради добывания денег. Он чувствовал удушье среди «непрозрачных тел», как называл он жителей Икстепека: они растрачивали себя на мелочные интересы, забывали о своей смертности, их ошибка проистекала из страха. Мартин знал: будущее – это быстрое отступление к смерти, а смерть – совершенное состояние, драгоценный момент, когда человек полностью восстанавливает свою иную память. А потому он легко забывал об обещании самому себе «сделать это в понедельник» и смотрел на деловитую суету окружающих с изумлением. «Бессмертные» выглядели довольными в своем заблуждении, и Мартин думал, что лишь он один возвращается к драгоценному моменту смерти.

Ночь просачивалась в дом из сада через открытую дверь. В комнате поселились насекомые и сумеречные запахи. Сквозь дом будто текла таинственная река, связывая столовую семьи Монкада с сердцем далеких звезд. Феликс убрал тарелки и сложил скатерть. Бессмысленность и еды, и слов обрушилась на обитателей дома, и они замерли, неспособные выразить себя в настоящем.

– Не помещаюсь я в этом теле! – воскликнул Николас, обессиленный, и закрыл лицо руками, точно собираясь заплакать.

– Мы все устали, – отозвался Феликс со своего места.

В течение нескольких секунд весь дом словно взлетел в ночное небо, слился с Млечным Путем и беззвучно упал в то же самое место. Изабель, ощутив удар от падения, вскочила со своего места, посмотрела на братьев и вдруг почувствовала уверенность; она вспомнила, что находится в Икстепеке и что нечто неожиданное может вернуть их к утраченному порядку.

– Сегодня взорвали поезд. Возможно, они придут…

Остальные смотрели на нее, как сомнамбулы, и только ночные бабочки трепетали в пыльном танце вокруг ламп.

V

Каждый вечер в шесть прибывал поезд из Мехико. Он привозил газеты, и ждали мы их с таким нетерпением, будто они могли снять заклятье, в тихий плен которого мы попали. Напрасно: в газетах появлялись лишь фотографии казненных. То было время расстрелов. Тогда мы думали, что ничто нас уже не спасет. Расстрельные стены, контрольные выстрелы, виселицы появлялись по всей стране. Лавина ужаса стирала нас в пыль и песок ровно до шести вечера следующего дня. Иногда поезд не приходил по несколько дней, и повсюду разносился слух: «Теперь точно придут!» Однако на следующий день поезд с его обычными новостями прибывал как положено, и неумолимая ночь опускалась на меня.

Со своей кровати донья Ана слышала ночные шорохи, полузадушенная неподвижным временем, охранявшим двери и окна дома. До нее донесся голос сына: «Не помещаюсь я в этом теле». Она вспомнила свое бурное детство на севере страны. Вспомнила дом с дверями из красного дерева, как они открывались и закрывались, впуская ее братьев; их звучные и дикие имена отзывались эхом в комнатах с высокими потолками, где зимой витал запах горящего дерева. Она вспомнила снег на подоконниках и звуки польки в коридоре, где гулял холодный ветер.

С гор спускались дикие коты, и слуги шли на них охотиться, заливая хохочущие глотки сотолем [2]. На кухне жарили мясо и раздавали кедровые орехи, и тишину дома вспарывали резкие голоса гостей. Предчувствие радости ломало застывшие дни один за другим. Революция вспыхнула внезапно, открыв двери времени. В тот сияющий миг братья Аны отправились в Сьерра-де-Чиуауа и вернулись оттуда в солдатских ботинках и военных беретах. За ними шли офицеры, и на улицах зазвучала «Аделита».

Если Аделита уйдет к другому,

Пойду я за ней по земле и по морю;

Если по морю – на корабле;

А по земле – то на поезде…

Братья не дожили до своих двадцати пяти лет, погибли один за другим: в Чиуауа, в Торреоне, в Сакатекасе; и у Франсиски, матери Аны, остались только их портреты да она сама с сестрами, в траурных платьях. Затем завоевания Революции были сведены на нет предательскими руками Каррансы, и убийцы пришли делить добычу, играя в домино в борделях, которые сами же и открыли. Мрачная тишина распространилась с севера на юг, и время вновь затвердело. «Если б только мы снова могли петь “Аделиту”! – сказала сама себе Ана, и ей понравилось, что взорвали поезд из Мехико. – Такие события заставляют жить». Возможно, еще может случиться чудо, которое изменит нашу кровавую судьбу.

Поезд возвестил о своем прибытии длинным победным гудком. Прошло уже много лет, никого не осталось из семьи Монкада, только я – свидетель их упадка – все еще здесь, каждый день, в шесть вечера, слушаю, как прибывает поезд из Мехико.

– Хоть бы приличное землетрясение случилось! – воскликнула донья Ана, сердито вонзая иглу в вышивку. Она, как и все мы, страдала от тоски по катастрофам. Дочь услышала гудок поезда и промолчала. Донья Ана направилась к балкону, чтобы через занавески подглядеть за генералом Франсиско Росасом, который шел в кантину Пандо, чтобы там напиться. – Какой молодой! Наверное, ему не больше тридцати! И уже такой несчастный! – добавила она с состраданием, наблюдая за генералом, высоким, стройным и равнодушным.

Из кантины доносился запах свежей еды. Слышался стук катящихся по столу игральных костей, и монеты со звоном переходили из рук в руки. Генерал, знатный игрок и любимец удачи, выигрывал. И по мере того как выигрывал, он терял самообладание и пил с еще большим отчаянием. Опьянев же, становился опасным. Его подручные старались выиграть у него хотя бы партию и беспокойно озирались, когда тот в очередной раз побеждал.

– А ну-ка, вы, подполковник мой дорогой, сыграйте партейку с генералом!

Подполковник Крус, улыбаясь, с готовностью шел обыгрывать Франсиско Росаса. Он был единственным, кому это легко удавалось. Полковник Хусто Корона, стоя позади своего командира, пристально наблюдал за игрой. Пандо, хозяин кантины, чутко следил за каждым движением военных; по выражениям их лиц он угадывал, когда атмосфера слишком накалялась.

– Пора на выход, генерал выигрывает!

И клиенты кантины, один за другим, постепенно исчезали. «Если генерал выигрывает, значит, Хулия его не любит; вот он и злится», – говорили мы со смехом и, выйдя на улицу, выкрикивали в сторону кантины то, что бесило военных.

Поздно ночью стук копыт лошади Франсиско Росаса нарушал тишину. Мы слышали, как он галопом проезжал по улицам, потерянный в своих мыслях. «Что ему нужно в такое время?» – «Набирается смелости перед тем, как идти к ней?» Не спешиваясь, заскакивал он во двор гостиницы «Хардин», а затем шел в комнату Хулии, своей возлюбленной.

VI

Однажды вечером с поезда сошел незнакомец в темном костюме, дорожной кепке и с маленьким чемоданом в руке. Он остановился на разбитом перроне и стал оглядываться по сторонам, как бы сомневаясь, туда ли приехал. Постоял так несколько секунд, затем начал смотреть, как разгружают тюки из вагонов. Он был единственным пассажиром, сошедшим с поезда, и грузчики с доном Хусто, начальником станции, взирали на него с удивлением. Молодой человек, похоже, осознал любопытство, которое вызвал к своей персоне, и лениво зашагал по перрону к грунтовой дороге. Пересек ее и двинулся к почти пересохшей реке. Перейдя ее вброд, он направился к Икстепеку кратчайшим путем и вошел в город под изумленным взглядом дона Хусто. Казалось, молодой человек улыбался самому себе. Он миновал дом семьи Каталан, и дон Педро, прозванный «копилкой» из-за дырки, оставленной пулей на щеке, заметил его, пока разгружал банки с жиром у дверей своего магазинчика. Там из дверного проема уже выглядывала его любопытная жена Тоньита.

– Это кто еще? – поинтересовалась она, не ожидая ответа.

– Похож на инспектора… – проговорил ее муж с подозрением.

– Нет, точно не инспектор! Это кто-то другой! – уверенно возразила Тоньита.

Незнакомец тем временем продолжил свой путь, его взгляд блуждал по крышам домов и кронам деревьев. Не замечая любопытства, вызванного своим появлением, молодой человек завернул за угол улицы Мельчор Окампо. Увидев приезжего из окна, девицы Мартинес принялись громко обсуждать его появление, совершенно забыв про своего отца, дона Рамона, который разглагольствовал по поводу замены конных экипажей, что стояли на площади под тамариндами уже пятьдесят лет, на автомобили, а также по поводу электрической станции и того, как хорошо было бы заасфальтировать улицы. Дон Рамон восседал на стуле из тростника, пока донья Мария, его жена, готовила кокосовые конфеты с кедровыми орешками, пирожные из яичного желтка и пабельонес [3] для продажи на рынке. Услышав восклицания дочерей, сеньор Мартинес подошел к балкону, правда, успел увидеть лишь спину пришельца.

– Современный человек, двигатель прогресса! – воскликнул он с энтузиазмом.

И тут же принялся размышлять о том, как использовать новоприбывшего для осуществления своих проектов. «Жаль, что военный командующий – так называл он генерала Росаса, – сущий ретроград!»

То, что приезжий был чужаком, не вызывало никаких сомнений. Ни я, ни самый старый житель Икстепека не помнили, чтобы видели его раньше. И тем не менее, казалось, молодой человек прекрасно знает планировку моих улиц, потому как, не колеблясь, добрался прямиком до дверей отеля «Хардин». Дон Пепе Окампо, хозяин, показал ему просторную комнату с глинобитным полом, растениями в кадках, железной двуспальной кроватью под белыми простынями и москитной сеткой. Приезжий выглядел довольным. Дон Пепе, будучи человеком разговорчивым и гостеприимным, чрезвычайно обрадовался новому постояльцу.

– Так давно уже никто сюда не приезжал! То есть никто издалека. Индейцы не в счет; они спят в дверях или во дворе. Раньше приезжали коммивояжеры с чемоданами, набитыми всякой всячиной. Вы, случайно, не из них?

Чужак покачал головой.

– Видите, сеньор, до чего дошел я из-за всей этой политики! Раньше в Икстепек кто только не приезжал, торговля била ключом, и отель был всегда полон. Видели бы вы! Столы ломились от еды. Посетители до поздней ночи! Вот было время! Сейчас почти никого. Ну, если не считать генерала Росаса, полковника Короны, кое-кого из низших чинов да их любовниц…

Последнее слово дон Пепе произнес полушепотом, подавшись к приезжему, который слушал с улыбкой. Молодой человек достал две сигареты и предложил одну хозяину гостиницы. Последний потом утверждал, что сигареты в руках пришельца появились буквально из воздуха. Якобы чужак вытянул руку, и между его пальцами сами собой возникли сигареты, причем уже зажженные. Однако в тот момент дон Пепе ничему не удивился, сей факт показался ему вполне естественным. Он зачарованно смотрел в глаза своего нового постояльца и тонул в их глубине, блея, будто послушная овечка. Оба закурили и вышли в коридор, уставленный влажными папоротниками. Оттуда доносился стрекот сверчков.

Неподалеку от них, в ярко-розовом халате, с распущенными волосами, сквозь которые поблескивали золотые серьги, дремала в своем гамаке красавица Хулия, любовница генерала Росаса. Как будто почувствовав чужое присутствие, она открыла глаза и сонно, но с любопытством взглянула на незнакомца. Будучи вполне способной скрыть испуг, она тем не менее совсем не встревожилась. С тех пор как я увидел ее выходящей из военного поезда, она казалась мне женщиной опасной. Никто раньше в Икстепеке не вел себя как она. Ее привычки, манера говорить, ходить и смотреть на мужчин – все в Хулии было иным. Я так и вижу, как идет она по перрону, принюхиваясь к воздуху, будто ей чего-то не хватает. Раз увидев такую женщину, уже не забудешь! Видел ли ее раньше новый постоялец, я не знаю, однако на него красота Хулии не произвела особого впечатления. Он приблизился к ней и долго разговаривал, склонившись над ее гамаком. Хулия, растрепанная и полуобнаженная, внимательно слушала. Дон Пепе так и не смог припомнить потом, что тот ей говорил.

Ни Хулия, ни дон Пепе, по всей видимости, не осознавали опасности, которой подвергались. В любой момент мог возникнуть генерал Росас, звереющий от ревности при одной лишь мысли, что кто-то осмелился разговаривать с его возлюбленной, смотреть на ее зубы и розовый кончик языка, когда она улыбается. Именно по этой причине дон Пепе тут же бросался навстречу генералу, едва тот приходил, дабы сообщить, что сеньорита Хулия ни с кем не общалась. По вечерам Хулия облачалась в розовое шелковое платье, усыпанное белым бисером, и украшала себя золотыми ожерельями и браслетами. Генерал, скрипя зубами, выводил ее прогуляться на площадь. Она шла, высокая и цветущая, и как будто освещала собой ночь. Невозможно было не смотреть на нее. Мужчины, что сидели на скамейках или гуляли по площади, глядели на красавицу с тоской. Не раз генерал стегал их плетью, не раз давал пощечину Хулии, когда та отвечала на их взгляды. Но женщина, казалось, не боялась его и оставалась равнодушной к его ярости. Говорили, генерал ее выкрал откуда-то издалека; никто не знал, откуда именно, судачили также, что разбила она немало мужских сердец.

Жизнь в отеле «Хардин» была полна тайн и страстей. Жители соседних домов подглядывали со своих балконов за постояльцами в надежде увидеть красивых и экстравагантных женщин – любовниц военных.

Часто из отеля слышался смех Розы и Рафаэлы, сестер-близняшек, возлюбленных подполковника Круса. Обе северянки, переменчивые и темпераментные, и когда злились, то швыряли свои туфли на улицу. Если же дамы были довольны, то украшали волосы красными тюльпанами, одевались в зеленое и прогуливались, привлекая взгляды. Обе высокие и крепкие. По вечерам, сидя на балконе, сестры лакомились фруктами и дарили улыбки прохожим. Шторы в их комнате никогда не задвигались, и дамы щедро выставляли свою интимную жизнь на всеобщее обозрение. Вдвоем они возлежали на одной кровати с белым кружевным покрывалом, демонстрируя стройные ноги. Подполковник Крус, томно улыбаясь, ласкал их бедра. Крус был человеком добродушным и одинаково баловал обеих.

– Жизнь – это женщины и удовольствия! Как можно лишать женщин того, что они просят, если меня они ничего не лишают… – И он смеялся, широко открывая рот и показывая белые, как у молодого канибала, зубы. Долгое время весь Икстепек дивился паре серых лошадей с белыми звездами на лбу, которых подполковник подарил сестрам. Чтобы найти двух одинаковых, он объехал всю Сонору. – Женские капризы нужно удовлетворять! Неудовлетворенные капризы убивают. Мои девочки хотели лошадок, я дал им лошадок!

Любовница полковника Хусто Короны, Антония, была светловолосой и меланхоличной уроженкой побережья; она часто плакала. Полковник дарил ей подарки, заказывал серенады, однако ничто ее не утешало. Говорили, по ночам ее мучили страхи. Самая юная из всех, Антония никогда не выходила на улицу одна. «Она же совсем ребенок!» – восклицали дамы Икстепека с возмущением, когда по четвергам и воскресеньям, бледная и напуганная, Антония появлялась на людях под руку с полковником Короной.

Луиса принадлежала капитану Флоресу. Тот, как и прочие постояльцы отеля, ее побаивался – характер у дамы был весьма скверным. Старше капитана, маленького роста, с голубыми глазами и темными волосами, она ходила в платьях с глубоким декольте и без лифчика. По ночам Хулия слышала, как она ругалась на Флореса, а потом выходила в коридор и стучала туда-сюда каблуками.

– Не понимаю, что Флорес нашел в этой кошке, вечно она воет! – комментировал генерал с раздражением.

Он чувствовал неприязнь, которую Луиса испытывала к Хулии, а потому любовница его помощника была ему неприятна.

– Ты разрушил мою жизнь, негодяй! – Крики Луисы эхом отражались от стен отеля.

– Боже мой, жизнь так коротка, зачем ее тратить на ссоры! – замечал Крус.

– Вечно она ревнует, – отвечали близняшки, потягиваясь в постели.

Антония дрожала. Хусто Корона потягивал коньяк.

– А ты что скажешь? Я тоже разрушил твою жизнь?

Антония молчала, забившись в самый дальний угол кровати.

Франсиско Росас курил, ожидая, когда смолкнут крики. Лежа на спине, он наблюдал за Хулией – та лежала рядом, абсолютно невозмутимая. А что, если бы она хоть раз упрекнула его в чем-либо? Росас решил, что почувствовал бы облегчение. Ему было тяжко видеть ее такой пассивной и равнодушной, неизменно безразличной, приходил ли он или пропадал на несколько дней. Лицо Хулии, ее голос никогда не менялись. Росас напивался перед тем, как идти к ней. В полночь, по мере приближения к отелю, его охватывала тревога. С мутными глазами, прямо верхом на лошади, он приближался к дверям ее комнаты.

– Хулия, выйдешь ко мне?

В ее присутствии голос ему изменял, становился тихим, подавленным. Росас заглядывал Хулии в глаза, желая узнать, что его возлюбленная в них прячет. Она же уходила от его взгляда, склоняла голову, улыбалась, смотрела на свои обнаженные плечи и погружалась в далекий безмолвный мир, точно призрак.

– Пойдем, Хулия! – умолял генерал, и она, полураздетая, с улыбкой садилась к нему на коня. Они скакали галопом по моим улицам, отправляясь на ночную прогулку до Лас-Каньяс, к месту, где была вода. Поодаль за ними следовали подручные генерала. В полночь Икстепек слышал смех Хулии, но не имел права видеть ее при свете луны, верхом на лошади со своим молчаливым любовником.

В гостинице остальные женщины ждали возвращения своих мужчин. Луиса, в ночной сорочке, с лампой в одной руке, с сигаретой в другой, выходила в коридор и стучала в двери соседних комнат.

– Открой, Рафаэла!

– Хватит уже, иди спать! – отвечали ей близняшки.

– За Хулией приехали, не вернутся теперь до рассвета, – умоляла Луиса, прижав губы к дверной щели.

– Тебе какое дело? Иди спать…

– Не знаю, что со мной, живот тянет.

– Ну, иди к Антонии, она такая же полуночница, как и ты, – сонно отвечали ей сестры.

В соседней комнате Антония слышала их голоса и притворялась спящей. До ее слуха доносились звуки того, как Рафаэла в конце концов зажигала лампу. Антония с широко открытыми глазами натягивала одеяло и ощущала себя потерянной в этой странной темноте. «Что сейчас делает папа? Наверняка все еще меня ищет…» Прошло пять месяцев с тех пор, как полковник Корона похитил ее там, на побережье.

Луиса постучала в ее дверь. Антония зажала себе рот, чтобы подавить крик.

– Пойдем к девочкам! Нечего одной куковать.

Антония не ответила. Той ночью в дверь их дома точно так же постучали. «Антония, иди, посмотри, кто явился в такой час», – велел отец.

Девушка открыла дверь и успела заметить лишь сверкающие в темноте глаза. Ей на голову накинули плотную ткань, подняли на руки и вырвали из родного дома. Похитителей было много. Она слышала их голоса: «Сюда ее, быстро!» Другие руки подхватили ее и усадили на лошадь. Сквозь ткань Антония чувствовала тепло их тел: и лошади, и человека, который ее увозил. Лошадь скакала галопом, Антония задыхалась под покровом, как и сейчас, когда Луиса ее звала, а она пряталась под одеялом, не понимая почему. Парализованная страхом, девушка не осмеливалась ни пошевелиться, ни вздохнуть.

Мужчина остановил лошадь:

– Нельзя везти ее всю ночь под покрывалом, задохнется.

Антония увидела перед собой молодые глаза, которые смотрели на нее с любопытством.

– Она гуэрита [4]! – удивленно воскликнул мужчина, и любопытство в его глазах сменилось грустью.

– Ну, да! Конечно! Ее папаша – гачупин [5] Паредес, – ответили ему.

Капитан Дамиан Альварес приобнял девушку:

– Не бойся, ничего с тобой не случится. Передадим тебя полковнику Хусто Короне.

Антония вновь задрожала. Мужчина прижал ее крепче.

Начинало светать, и они подъезжали к Тексмелукану, где их ждал полковник.

– Не отдавайте ему меня… Лучше возьмите с собой, – умоляла Антония.

Капитан не ответил. Он опустил взгляд, избегая ее глаз.

– Не отдавайте ему меня…

Альварес крепко прижал ее и поцеловал.

– Пожалуйста, оставьте меня с вами! – рыдала Антония.

Капитан, не отвечая, накрыл ее вновь и молча передал Короне. Сквозь ткань пленница чуяла запах застарелого перегара.

– Все вон! – приказал полковник.

Шаги капитана Альвареса стихли вдали. Запах перегара становился все крепче. Никогда прежде Антония не испытывала такого ужаса, даже той давней ночью, когда услышала пугающий вопрос:

– Антония, к тебе приходил уже Бледнолицый Монико?

В темном коридоре ее дома, полном ветвящихся теней, странные девочки тянули к ней любопытные лица и с нетерпением ждали ответа.

– Нет.

– Тогда не открывай, если постучит.

– Он спустится с луны и укусит тебя между ног. Кровищи будет!

Антония застыла в ужасе, не в силах двинуться, посреди клубящихся черных теней на белых стенах.

– Бледнолицый Монико приходит каждое полнолуние!

И девочки убежали.

Никогда прежде Антония не испытывала такого ужаса, ровно до тех пор, пока не осталась в полной беспомощности, обернутая покрывалом, перед полковником Хусто Короной. Он сдернул ткань, и незнакомые глаза, темные и маленькие, приблизились к ее губам. Антония вмиг покрылась ледяным потом и заерзала на кровати…

«Где же морской бриз? Задохнешься в этой долине…» В соседней комнате разговаривали.

– Иди, приведи гуэриту. Наверняка плачет.

– Не пойду я. Ты же знаешь, она кричит, как чокнутая, когда стучат в ее дверь.

Луиса нервно курила и смотрела на близняшек, лежащих в одной постели, полураздетых, с нежными грудями и красивой кожей цвета кедрового ореха. Их сонные глаза и по-детски приоткрытые рты будто намекали на то, чтобы Луиса вернулась в свою комнату.

– Почему она такая? – поинтересовалась Роза.

– Не знаю. Я говорила ей, чтобы она не волновалась и, когда он будет брать ее, чтоб вела себя так, будто привыкает. Тогда он успокоится и даст ей больше свободы, – задумчиво произнесла Рафаэла.

– В конечном итоге сначала тебе плохо, но это длится недолго, а потом даже начинает нравиться, – добавила Роза.

– Совершенно верно! – воскликнула Рафаэла и, оживившись, вскочила с кровати и потянулась к корзине с фруктами.

– Перекусим, пока эти не вернулись…

– А что бы они сказали, если бы мы сбежали куда-нибудь повеселиться? – произнесла Луиса, надкусывая апельсин.

– Нельзя. Нельзя оставлять генерала одного. Не видишь, как он себя ведет? Коварство этой Хулии ни к чему хорошему не приведет.

Луиса в ярости выпрямилась:

– Прибил бы он ее уже! Тогда бы все успокоились.

– Заткнись! Не будь такой грубой!

Луиса внезапно почувствовала себя одинокой, с горечью осознавая, как сильно она отличается от этих двух девушек.

– Я детей бросила, чтобы пойти за ним. Всем ради него пожертвовала. Я не такая, как вы, я здесь не только для удовольствия. У меня был дом, семья. А Хулия – потаскушка. Если не верите, спросите у отца Бельтрана.

– Полностью согласна, да только мы все в этом участвуем, – признала Рафаэла.

– Я не участвую! – отрезала Луиса, выпрямляясь.

– Ага! Ты его законная жена, что ли? – пошутила Роза.

– Я сделала ошибку из-за любви. Я была слепа. И он меня не заслуживает!

– Ну, хоть чего-то да заслуживает. Глаза вот у него красивые, а когда мы купались в бассейне, я заметила, что у него красивые плечи.

Луиса с негодованием взглянула на Рафаэлу. Та была права: они все шлюхи. Луиса представила, как плечи ее любимого накрывают плечи Рафаэлы. В бассейне она чувствовала себя неуверенно. И рядом с этими жаждущими фруктов женщинами – тоже. Они выглядели глупо, сидя полуголыми на смятой постели. Луисе захотелось уйти, сквозь щели в дверях пробивался свет: скоро утро. Пройдет еще немного времени, и Хулия вернется в отель вместе со своим любимым и его дружками.

Днем женщины были лишены общества военных. В эти часы они расчесывали волосы, качались в гамаках, вяло ели и ждали наступления ночи, полной обещаний. Иногда по вечерам они выезжали на лошадях: Роза и Рафаэла восседали на серых седлах, Хулия – на зеленом, все трое смеялись, в золотых украшениях, с серебряными шпорами, у каждой в руке хлыст, которым они сбивали шляпы с мужчин, зазевавшихся на дороге. За дамами следовали их любовники. Икстепек завороженно наблюдал, как они проезжали мимо, а они посматривали на нас сверху вниз и удалялись, покачиваясь в такт пыльной рыси своих лошадей.

Луисе эти конные выезды доставляли страдания. Верхом она ездить не умела, к тому же вид Флореса в свите отъезжавших любовников вызывал у нее горькие слезы. Оставшись одна, она сидела на балконе и пыталась привлечь внимание проходящих по улице мужчин: обнажала плечи, курила и бросала на них кокетливые взгляды. Какой-то пьяненький солдат остановился:

– Сколько, красавица?

– Иди сюда!

Мужчина вошел в гостиницу, а Луиса позвала солдат, которые чистили ботинки возле фонтана.

– Привяжите его к столбу и отстегайте ремнями! – приказала она.

Солдаты в недоумении переглянулись. Луиса разозлилась, и на ее крики прибежал дон Пепе Окампо.

– Ради Бога, Луиса, успокойся!

– Отстегайте его ремнями, иначе прикажу генералу расстрелять вас!

Поняв бесполезность своих уговоров, дон Пепе закрыл лицо руками. Кровь вызывала у него головокружение. В ужасе он наблюдал, как мужчину привязывали к столбу, затем слушал удары ремней по телу жертвы и видел, как солдаты выбросили окровавленного человека на улицу. Хозяину гостиницы стало плохо, и он ушел к себе в комнату. Вечером он рассказал капитану Флоресу о случившемся. Молодой офицер прикусил губы и попросил комнату подальше от своей возлюбленной. Когда его адъютанты пришли забрать вещи, Луиса, плача, выбежала в коридор. «Но капитан заперся в комнате, и она всю ночь прорыдала у его двери…» – позже рассказывал дон Пепе жителям Икстепека.

VII

Незнакомец, который и ведать не ведал о тайной и полной страстей жизни обитателей отеля «Хардин», все еще разговаривал с Хулией, когда прибыл генерал. Увидев молодого мужчину, склонившегося над его возлюбленной, генерал, как потом сплетничали, ударил его по лицу плетью, а дона Пепе обозвал сводником. Хулия в страхе выбежала на улицу. Генерал догнал ее и вернул в отель.

– Почему ты так испугалась, Хулия?

Он подошел к женщине и приподнял ее лицо, заглядывая в глаза. Тогда Хулию впервые ужаснула вспышка его гнева. Однако она лишь улыбнулась и подставила губы для поцелуя. Никогда она не скажет Росасу, почему так испугалась, увидев багровый след на лице незнакомца.

– Что тебя напугало? – снова с мольбой спросил генерал, но Хулия, изогнувшись, как кошка, поцеловала его в шею. – Кто он, Хулия, скажи мне…

Женщина высвободилась из объятий любовника и, не проронив ни слова, легла на кровать, закрыв глаза. Генерал долго на нее смотрел. Оранжевые всполохи заката просочились сквозь жалюзи. С последними отблесками солнца ступни Хулии приобрели эфемерную и полупрозрачную жизнь, не зависящую от тела, закутанного в розовый халат. Жар дня, накопленный в углах комнаты, дрожал в зеркале комода. Гиацинты в вазе утопали в своем аромате; из сада доносились тяжелые запахи, с улицы – сухие и пыльные. Франсиско Росас на цыпочках вышел, чувствуя себя побежденным молчанием Хулии.

Он осторожно закрыл дверь и с гневом позвал дона Пепе Окампо. В тот день моя судьба была решена.

Незнакомец же, получив удары по лицу, молча взял свой чемодан и вышел из отеля. Я видел, как он невозмутимо стоял на пороге. Затем спустился по улице, дошел до угла, свернул вниз, направляясь в сторону улицы Герреро, и зашагал по узкому тротуару. Казалось, он просто размышлял на ходу, пока не столкнулся с Хуаном Кариньо, который как раз выходил из борделя на ежедневную прогулку. Незнакомец не удивился ни фраку, ни президентской ленте, перекинутой через грудь Хуана Кариньо.

Тот остановился:

– Вы к нам издалека?

– Из Мехико, сеньор, – вежливо ответил незнакомец.

– Сеньор президент, – серьезно поправил его Хуан.

– Простите, сеньор президент, – быстро повторил приезжий.

– Приходите завтра в мой дворец. Девушки проводят вас ко мне в кабинет.

Хуан Кариньо определенно был самым лучшим из всех моих сумасшедших. Не припомню, чтобы он когда-нибудь плохо поступил или проявил грубость. В любой ситуации он неизменно оставался добрым и внимательным. Если мальчишки бросали камни, пытаясь сбить с головы его цилиндр, и тот катился по земле, Хуан Кариньо молча поднимал его и с достоинством продолжал вечернюю прогулку. Он подавал милостыню и навещал больных. Произносил речи и расклеивал манифесты на стенах. Какое отличие от Упы… Тот был сущим бесстыдником! Валялся целыми днями где попало, гонял вшей и пугал прохожих. А то внезапно появлялся из-за угла, хватал кого-нибудь за руку и, вонзая в нее длинные черные ногти, рычал: «Упа! Упа!» И ту ужасную смерть, которая его постигла, несомненно заслужил: местные мальчишки обнаружили его, лежащего в канаве, с разбитой головой и грудью, исполосованной ножом. Да, этот был настоящим чокнутым.

Хуан Кариньо всегда жил в борделе. На стенах его комнаты висели портреты героев: Идальго, Морелоса, Хуареса. Когда обитательницы борделя предлагали повесить к ним и его портрет, Хуан Кариньо сердился:

– Ни один великий человек не воздвигал себе памятник при жизни! Для этого нужно быть как минимум Калигулой!

Это имя впечатляло девушек, и они замолкали. Если между куртизанками и солдатами, которые их посещали, вспыхивали ссоры, Хуан Кариньо вмешивался всегда очень вежливо:

– Девочки, немного порядка! Что подумают о нас гости!

В тот день, когда зарезали куртизанку по имени Пипила, Хуан Кариньо организовал ее похороны с большой помпой и возглавил процессию, которая сопровождалась музыкой и фейерверками. За голубым гробом шли девушки с накрашенными лицами, в коротких фиолетовых юбках, черных чулках и туфлях на изогнутых шпильках. «Все профессии благородны», – заявил господин президент, стоя у края могилы. Процессия вернулась в публичный дом, и он закрылся на девять дней, пока читались молитвы. Хуан Кариньо носил траур целый год.

В тот вечер он решил помочь приезжему. Тот вежливо поблагодарил и продолжил свой путь. Хуан Кариньо на миг задумался и догнал его:

– Молодой человек, приходите завтра. Сейчас трудные времена, нас оккупировал враг, и наши возможности ограничены. Но что-то мы все-таки можем!

– Спасибо! Большое спасибо, сеньор президент!

Оба поклонились друг другу и разошлись. Незнакомец несколько раз прошел по моим улицам и вернулся на Площадь де Армас. В нерешительности присел на скамейку. Смеркалось. Сидя там, молодой человек выглядел сиротой. По крайней мере, так объяснил дон Хоакин донье Матильде, когда явился домой с незнакомцем.

Дон Хоакин был хозяином самого большого дома в Икстепеке; его патио и сады занимали почти два квартала. Первый сад, засаженный раскидистыми деревьями, защищался от солнца мрачными густыми кронами. Ни один звук не проникал в это место, окруженное стенами, перекрытиями и галереями. По саду змеились каменистые дорожки, обрамленные гигантскими папоротниками, вольготно росшими в тени. «Сад папоротников», как он назывался, справа заканчивался павильоном с четырьмя комнатами. Если двери павильона вели в «Сад папоротников», то его окна выходили в другой сад, который носил имя «Сад зверушек». Тот сад, в свою очередь, являлся продолжением задней комнаты павильона, ее также называли салоном, стены которого были расписаны маслом: череда лесочков в полумраке, охотники в красных куртках с охотничьими рогами на поясах преследуют оленей и кроликов, убегающих в густые заросли. В детстве Изабель, Хуан и Николас проводили долгие часы, разгадывая эту миниатюрную охоту.

– Тетя, что это за страна?

– Англия…

– Ты была в Англии?

– Я-то?.. – И донья Матильда загадочно смеялась.

Когда дети выросли, павильон был закрыт и в доме забыли об Англии.

Темнота и тишина окутывали все строения. В комнатах с каменными стенами царил немилосердно деревенский порядок: жалюзи всегда опущены, а накрахмаленные занавески – задернуты. Дом жил размеренной и расписанной по минутам жизнью. Дон Хоакин приобретал только самое необходимое, пытаясь достичь совершенства в функционировании дома. Что-то в хозяине нуждалось в этом регулярном одиночестве и тишине. В крошечной комнате дона Хоакина едва помещалась кровать, балкон отсутствовал вовсе, только небольшое окно под самым потолком. Белый деревянный туалетный столик, на котором сверкал фарфором умывальник с одиноким кувшином, дополнял аскетичность жилища, а тонкий запах мыла, лосьонов и крема для бритья с этикетками на французском странным образом с ней контрастировал. Комната сообщалась с комнатой доньи Матильды, супруги дона Хоакина. В молодости донья Матильда была веселой и шумной; она совсем не походила на своего брата Мартина. Годы замужества, тишина и уединение сделали ее тихой улыбчивой старушкой. Она утратила легкость общения с людьми, и какая-то подростковая застенчивость заставляла ее краснеть и смеяться всякий раз при встрече с незнакомцами. «Теперь я помню только, как ходить по моему дому», – говорила донья Матильда своим племянникам, когда те упорно пытались вывести ее на улицу. Когда же кто-то из соседей умирал, старушка не появлялась на похоронах. Почему-то мертвые лица знакомых вызывали у нее смех:

– Сделали одолжение! Нарядили бедного покойника как на праздник!

Неожиданное появление мужа с незнакомцем смутило донью Матильду и вызвало моментальный приступ головокружения: как будто все ее одиночество и порядок, накопленные за годы, были нарушены.

– Молодой человек будет нашим гостем столько, сколько пожелает, – объявил дон Хоакин, игнорируя недовольство в глазах жены.

Она же, обменявшись парой слов с незнакомцем, благополучно забыла про свой гнев. Донья Матильда привыкла к тому, что муж вечно тащит в дом всякую живность, однако человека он привел впервые. Она заглянула в кухню объявить слугам, что у них гость, хотя, честно говоря, ее так и подмывало сказать: «Еще одно животное». Затем донья Матильда сопроводила мужа с незнакомцем в павильон: ей не терпелось убрать гостя подальше от своей интимной зоны.

– Здесь, в Англии, вы почувствуете себя вольготней…

И она робко взглянула на молодого человека.

Тефа, служанка, отперла павильон с нарисованными охотниками, открыла двери спальни и зажгла лампы. Гость пришел в восторг от своего нового жилища. Дона Матильда выбрала для него самую большую комнату, с помощью Тефы застелила кровать, открыла окно, выходящее в «Сад зверушек», и дала гостю несколько рекомендаций о том, как следует натягивать москитную сетку, дабы избежать вторжения летучих мышей, которые, впрочем, были безобидны.

Молодой человек, представившись как Фелипе Уртaдо, пристроил свой чемодан на прикроватный столик. Служанка обновила воду в кувшине, принесла кусочек французского мыла и положила на полки в ванной чистые полотенца.

За ужином хозяйка была очарована гостем и его улыбкой. Затем молодой человек удалился, а хозяева остались вдвоем. Дон Хоакин рассказал жене о жуткой сцене, произошедшей в отеле «Хардин»: ему об этом поведал дон Пепе Окампо.

– Вот и нажили мы себе врага в лице генерала! – заметила донья Матильда.

– Не может же этот человек делать все, что ему вздумается.

– Но он делает! – возразила донья Матильда с улыбкой.

Рано утром приезжий проснулся, напуганный вторжением кошек, которые обрушились на его постель: хозяева забыли предупредить, что в «Саду зверушек» живут сотни этих животных. Спозаранку, голодные, они спускаются с крыш, направляясь к месту, где слуги оставляют миски с молоком и куски мяса. Не зная этого, Уртaдо ничегошеньки не понимал. В открытое окно непрерывным потоком текли кошки. Лавируя меж садовых валунов, вышагивала стая крякающих уток. Были там и олени, и козлята, и собаки, и кролики. Гость не мог прийти в себя от изумления. Когда же он осознал, что животные были подобраны так же, как и он, на него накатила смесь нежности и иронии.

Позже, решив выйти из комнаты, Уртaдо обнаружил, что солнце уже высоко и его лучи едва пробиваются сквозь густую листву. Он, робко прогуливаясь среди папоротников, поднял какой-то камень и с отвращением отпрянул: под камнем обнаружилось мерзкое существо.

– Скорпион! – пояснила Тефа, наблюдавшая за гостем неподалеку.

– Ах! Доброе утро, – ответил приезжий вежливо.

– Убейте его! Они опасны. У вас на родине разве их нет? – недоброжелательно поинтересовалась служанка.

– Нет, я из холодных мест…

Над садом парило. Растения с мясистыми листьями источали влажные резкие запахи. Водянистые стебли яростно тянулись вверх, побеждая жару. Банановые плети издавали странные шорохи. Земля была черной и влажной. В чаше фонтана стояла зеленоватая вода, на поверхности которой плавали разлагающиеся листья и огромные бабочки-утопленницы. От фонтана тянуло болотной затхлостью. Сад, что ночью загадочно светился в темноте и манил листьями и цветами, угадать которые можно было лишь по интенсивности их аромата, днем наполнялся угрожающими запахами. Приезжий почувствовал тошноту.

– Во сколько возвращается сеньор? – спросил он у служанки.

– Если вообще выходит, – ответила та насмешливо.

– Я думал, он уходит на работу.

– Ага, уходит, да только вон туда.

И женщина кивнула головой, указывая на открытую дверь в ограде сада.

– Лучше тогда его не беспокоить.

Тефа не ответила. Гость почувствовал враждебность женщины.

Вдруг он словно вспомнил что-то:

– А где живет сеньор президент?

– Хуан Кариньо? В Аларконе, почти на окраине, рядом с выездом на Лас-Крусес, – ответила удивленная служанка, проглотив рвущийся с кончика языка вопрос: равнодушие молодого человека заставило ее замолчать.

– Пойду к нему. Вернусь к обеду, – сказал чужак так естественно, будто навещал сумасшедшего каждый день.

И Фелипе Уртадо направился к воротам. Тефа смотрела ему вслед, и ей казалось, будто он шел по траве, не оставляя следов.

– Кто знает, откуда взялся этот тип! Я бы на месте хозяина не подбирала бродяг, – поторопилась она сообщить слугам, которые обедали на кухне.

– А вы знаете, что он натворил в гостинице? – спросила Тача, горничная. – Он хотел спутаться с Хулией, а генерал их всех чуть не убил: его, Хулию и дона Пепе.

– Не думаю, что он порядочный человек. Когда я зашла заправить его постель, она уже была заправлена, а сам он читал какую-то красную книгу.

– Видите? Кто знает, чем он там занимался ночью!

– Угадайте, куда он сейчас пошел, – сказала Тефа и, когда остальные вопросительно посмотрели на нее, объявила с триумфом: – К шлюхам!

– Вот это да! А он из ранних! – проговорил, ухмыляясь, Ка`стуло.

– Думаю, что-то нехорошее привело его в Икстепек, – добавила Тефа убежденно.

– Явно замешана женщина, – с достоинством заметил Кастуло.

Фелипе Уртадо тем временем, далекий от сплетен прислуги, уже прошел через весь город, миновав гостиницу «Хардин». Дон Пепе, заметив его издалека, поспешно юркнул за дверь и выглянул, когда приезжий прошел. «Тот еще наглец! Натворил неприятностей и опять здесь болтается!» – пробормотал старик с обидой, глядя в спину молодому человеку.

Накануне Росас появился, чтобы допросить дона Пепе. Никогда еще генерал не выглядел таким мрачным:

– Кто этот человек?

Дон Пепе, смущенный холодным взглядом Росаса, не знал, что и ответить, так как понятия не имел, кем был приезжий.

– Не знаю, мой генерал, какой-то чужак. Комнату искал. У меня не было времени его расспросить, потому что вы сразу же пришли…

– И какое право ты имеешь сдавать комнаты без моего разрешения? – спросил Росас так, будто он сам, а не дон Пепе Окампо был владельцем отеля «Хардин».

– Нет, мой генерал, я не собирался сдавать ему комнату. Я как раз говорил ему, что свободных номеров нет, когда вы пришли…

Луиса, лежа в своем гамаке, внимательно слушала их диалог.

– Генерал, он говорил с Хулией больше часа, – вмешалась она, мстя таким образом и Хулии, и дону Пепе.

Франсиско Росас не удостоил ее взгляда.

– Слышала, они говорили о Колиме, – злобно добавила Луиса.

– О Колиме! – повторил Росас мрачно.

Это было явно не то, что он хотел услышать. Не отвечая, генерал вернулся в свою комнату. Дон Пепе взглянул на Луису с ненавистью. Та немного покачалась еще в своем гамаке, затем тоже ушла к себе. Тогда хозяин отеля тихонько подошел к приоткрытой двери любовников и попытался подслушать их разговор:

– Скажи, Хулия, почему ты испугалась?

– Не знаю, – ответила та спокойно.

– Говори правду, Хулия, кто он?

– Не знаю…

Дон Пепе видел женщину: она свернулась на постели, как кошка, откинув голову на плечо и глядя миндалевидными глазами на умоляющего генерала. «Какая она ужасная! Я бы выбил из нее правду!» – подумал старик. Появление подполковника Круса заставило его поспешно отойти от двери и прекратить свои размышления.

– Попался! Подслушивал! – засмеялся офицер.

– Не смейтесь… – Напуганный старик все ему рассказал.

Подполковник Крус, казалось, забеспокоился.

– Ох уж эта Хулия! – проговорил он, на сей раз серьезно.

Франсиско Росас вышел из комнаты. Он был бледен и ушел, не позвав никого из своих приятелей. Вернулся в отель около полуночи мертвецки пьяным.

– Хулия, поедем в Лас-Каньяс…

– Не хочу.

Впервые женщина ему отказала. Генерал швырнул вазу с гиацинтами в зеркало на комоде, и она разбилась вдребезги. Хулия закрыла глаза руками.

– Что ты наделал? Это к несчастью!

Постояльцы отеля услышали шум.

– Боже мой, невозможно спокойно жить! – вздохнула Рафаэлита.

– Я хочу домой! – закричала Антония, и полковник Хусто Корона зажал ей рот рукой.

Тем временем Фелипе Уртадо нашел дом, который искал. Он понял, что это тот самый дом, потому что тот выделялся среди остальных, словно отражение в разбитом зеркале. Дом практически лежал в руинах, претендуя на незначительность, при этом казался огромным на фоне редких булыжников, которыми заканчивалась улица.

– Вот он! – крикнули несколько мальчишек, глядевших на чужака с любопытством. Тот осмотрел облупленную дверь и нишу, в которой стояла фигура Святого Антония, затем дернул за шнурок звонка.

– Входи, открыто! – послышался скучающий голос.

Уртадо толкнул дверь и оказался в коридоре с каменным полом. Коридор вел в комнату, выполнявшую роль гостиной. Несколько кресел с бархатной обивкой, грязные бумажные цветы, столики и закопченное зеркало составляли всю мебель. На выкрашенном в красный цвет полу валялись окурки и бутылки. Его встретила Таконситос в исподнем, с растрепанными волосами и в шлепках на перекошенных каблуках.

– Рановато ты пришел милостыню просить, – сказала женщина с улыбкой, в которой сверкал золотой зуб.

– Извините, я искал сеньора президента.

– Ты нездешний, верно? Сейчас сообщу, что у него посетитель.

И женщина ушла, не переставая улыбаться.

Сеньор президент не заставил себя ждать. Любезно предложил приезжему кресло, и тот занял соседнее. Появилась Лучи со свинцовым подносом, на котором стояли две чашечки.

– Вы приятель Хулии, так? Будьте осторожны, – предупредила Лучи и нагло рассмеялась.

– Приятель? – пробормотал Уртадо.

Хуан Кариньо, увидев замешательство гостя, выпрямился, откашлялся и заговорил:

– Мы страдаем от оккупации и не можем ожидать от захватчиков ничего хорошего. Торговая палата, мэрия и полиция находятся под их контролем. Я и мое правительство не имеем никакой защиты. Поэтому вы должны быть осторожны в своих действиях.

– Влюбился, а мы тут страдаем, – прервала его Лучи.

– Девочка! Что за речи! – возмутился господин президент и добавил после неловкой паузы: – Иногда капризы доводят человека до безумия. Без преувеличения можно сказать, что молодая Хулия свела генерала Росаса с ума.

– Вы сюда надолго? – поинтересовалась Лучи.

– Не знаю…

– Не подходите к Росасу слишком близко.

– Лучше вам прислушаться к совету Лучи. Всякий раз, когда генерал ссорится с сеньоритой Хулией, кого-нибудь сажают в тюрьму или вешают… Хорошо хоть, что его преследования пока не добрались до словарей…

– Господин президент – большой друг словарей, – быстро добавила Лучи.

– А как же иначе? Ведь в них заключена вся мудрость человечества. Что бы мы делали без словарей? Невозможно даже представить. Язык, на котором мы говорим, был бы непонятен без них. «Они». Что значит «они»? Ничего. Шум. Но если мы обратимся к словарю, мы увидим: «Они, третье лицо, множественное число».

Гость рассмеялся. Сеньору президенту понравился его смех, и, развалившись в своем потертом кресле, он положил несколько ложек сахара в кофе и неспешно его помешал. Он был доволен: ему удалось сбить приезжего с толку – он не соврал и при этом, что гораздо важнее, умолчал о главном: слова опасны, потому что существуют сами по себе, а словари предотвращают немыслимые катастрофы. Слова должны оставаться тайными. Если бы люди знали об их существовании, ведомые своей злобой, они бы взорвали ими весь мир. Слишком уж много слов знают невежды и пользуются ими, чтобы причинять страдания. Секретная миссия Хуана Кариньо заключалась в том, чтобы ходить по моим улицам и собирать злые слова, произнесенные в течение дня. Одно за другим, он незаметно поднимал их и прятал под шляпой-цилиндром. Попадались слова весьма коварные: они удирали, и сеньору президенту приходилось пробегать несколько улиц, прежде чем их поймать. Сеть для ловли бабочек пришлась бы весьма кстати, но она была слишком заметной и вызвала бы подозрения. В некоторые дни улов оказывался настолько велик, что слова не помещались под шляпу, и сеньору президенту приходилось несколько раз выходить на улицу. Вернувшись домой, он запирался в своей комнате, чтобы превратить слова обратно в буквы и спрятать их в словарь, чтобы они оттуда больше не выходили. Весь ужас заключался в том, что, как только злое слово находило путь к злобным языкам, оно непременно сбегало, и поэтому работа Хуана Кариньо не заканчивалась никогда. Каждый день он искал слова «повесить» и «пытать», и когда они ускользали от него, то возвращался проигравшим, не ужинал и проводил ночь без сна. Он знал, что утром в Транкас-де-Кокула будут повешенные, и чувствовал себя за это ответственным.

Хуан Кариньо внимательно посмотрел на гостя. Со дня встречи тот внушал ему доверие. Сеньор президент не просто так пригласил приезжего в свой дворец: он решил посвятить его в тайну своей власти. «Когда я умру, кто-то должен продолжить мою миссию по очищению мира от злых слов. Иначе что станет с нашим народом?» Однако прежде следовало выяснить, чистое ли у преемника сердце.

– Метаморфозы! Что значило бы слово «метаморфозы» без словаря? Просто горстка черных букв.

Хуан Кариньо заметил, какой эффект произвели эти слова на приезжего: его лицо превратилось в лицо десятилетнего ребенка.

– А что значило бы «конфетти»?

Это слово вызвало целый праздник в глазах Фелипе Уртадо, и Хуан Кариньо обрадовался.

Лучи могла часами его слушать. «Какая жалость! Не будь он сумасшедшим, имел бы настоящую власть, и мир был бы таким же ярким, как праздник». – И Лучи становилось грустно от мысли, что такой человек живет в борделе. Девушка хотела понять, когда именно Хуан Кариньо превратился в сеньора президента, и никак не могла найти трещину, которая разделяла эти два образа: через эту трещину ускользало счастье мира; из этой ошибки родился человечек, запертый в публичном доме, без надежды вернуть свое блестящее предназначение. «Может быть, ему приснилось, что он сеньор президент, и он так и не проснулся, и ходит теперь во сне, но с открытыми глазами», – думала Лучи, вспоминая свои собственные сны и свое странное поведение в них. Поэтому она подавала Хуану Кариньо много кофе и обращалась с ним бережно, точно с лунатиком. «На случай, если он проснется…» – И она вглядывалась в глаза сеньора президента, пытаясь обнаружить в них удивительный мир снов: как они спиралями крутятся к небу; как слова угрозами падают в одиночестве; как деревья растут в ветре; как синие моря разливаются над крышами домов. Разве сама она не летала во сне? Летала. Над улицами, которые тоже летали, преследуя ее, а внизу ждали фразы. Если бы Лучи проснулась посреди такого сна, она бы точно поверила в существование своих крыльев, и люди говорили бы со смехом: «Посмотрите на Лучи. Сумасшедшая. Считает себя птицей». Поэтому девушка постоянно следила за Хуаном Кариньо, пытаясь понять, удастся ли ей его разбудить.

– Если пожелаете погрузиться в мир слов, приходите сюда, мои словари к вашим услугам, – услышала Лучи слова сеньора президента.

– Спешу заверить, ваше приглашение не пропадет даром, – ответил гость с улыбкой.

– У меня есть три тома словаря английского языка. Мне удалось добыть не все… Вот несчастье!

И Хуан Кариньо погрузился в глубокую печаль. У кого сейчас эти книги? Бедствие, царившее в мире, совсем его не удивляло.

Лучи вышла из комнаты и вернулась через несколько минут, держа в руках оранжевый словарь с золотыми буквами. Хуан Кариньо с почтением взял книгу и начал показывать новому другу свои любимые слова. Он произносил их по слогам, таким образом, чтобы их сила рассеивала мрак Икстепека и избавляла город от власти слов, сказанных на улице или в кабинете Франсиско Росаса. Внезапно сеньор президент остановился и серьезно взглянул на собеседника.

– Полагаю, вы ходите на мессу.

– Да. По воскресеньям.

– Не лишайте нас вашего голоса. Литании так прекрасны!

И Хуан Кариньо принялся нараспев читать молитву.

– Уже больше половины второго, а огонь даже не разожгли, – объявила Таконситос, чья растрепанная голова показалась в дверном проеме.

– Половина второго? – переспросил Хуан Кариньо, прерывая молитву.

Ему хотелось забыть грубый голос женщины, вернувший его к жалкому существованию в доме с грязными стенами и кроватями.

– Половина второго! – повторила женщина, и ее голова исчезла в дверном проеме так же, как и появилась.

– Вольнодумка… Такие люди превратили наш мир в кошмар, – сказал Хуан Кариньо сердито.

Он встал и медленно подошел к Фелипе Уртадо.

– Сохраните мой секрет. Алчность генерала не знает границ. Он вольнодумец, который уничтожает все прекрасное и тайное. Он может начать гонения на словари, что вызовет катастрофу. Человечество потеряется в хаосе языка, и мир рухнет, превратившись в пепел.

– Мы будем как собаки, – пояснила Лучи.

– Хуже, потому что собаки умеют лаять организованно, хоть нам это и непонятно. Знаете ли вы, что такое вольнодумец? Это человек, отказавшийся от мысли.

И господин президент проводил гостя до дверей:

– Наилучшие пожелания сеньоре Матильде и сеньору Хоакину, весьма сожалею, что они никогда не заходят ко мне в гости.

Хуан Кариньо в задумчивости замер на пороге, махая на прощанье приезжему, который удалялся в лучах послеполуденного солнца. Затем с грустью закрыл дверь, вернулся в неряшливую гостиную и сел в то же самое кресло, стараясь не замечать разбросанные по полу окурки и грязь вокруг.

– Сеньор президент, нам птица славы пропела! Сейчас принесу вам такос, – сказала Лучи, пытаясь его развеселить. Остальные женщины в этот час только начинали вставать.

Я был так несчастен тогда, что часы для меня сливались в однообразную массу, а память превращалась в ощущения. Несчастье, как и физическая боль, уравнивает минуты. Все дни становятся одним и тем же днем, действия – одним и тем же действием, а люди – одним человеком. Мир теряет разнообразие, свет исчезает, чудеса отменяются. Инерция тех повторявшихся дней сдерживала меня, заставляя наблюдать за бесполезным бегом времени и ожидать чуда, которое все никак не происходило. Будущее было повторением прошлого. Неподвижный, позволял я жажде точить каждый мой уголок. Чтобы разбить окаменевшие дни, у меня оставался лишь тщетный мираж насилия, и жестокость свирепствовала над женщинами, уличными псами и индейцами. Мы будто жили в трагедии, в застывшем времени, где все герои гибнут, пойманные в ловушку момента. Напрасно совершали они все более и более кровавые деяния. Мы отменили время.

Новость о прибытии незнакомца разнеслась с быстротой молнии. Время, впервые за много лет, пронеслось по моим улицам, озаряя их и отражаясь светом на камнях и листве; в миндальных деревьях защебетали птицы, солнце с наслаждением поднялось над горами; прислуга в кухнях шумно обсуждала прибытие чужака. Запах настоя из апельсиновых листьев проник в спальни, пробуждая дам от их бесполезных снов. Неожиданное присутствие другого нарушило застой. Пришелец был вестником, не зараженным несчастьем.

– Кончита! Кончита! У Матильды гость. Одевайся! – закричала донья Эльвира, когда служанка сообщила ей новость.

Сеньора шустро встала с кровати, намереваясь успеть на семичасовую мессу, дабы первой разузнать все новости о незнакомце. Кто он? Каков он? Чего хочет? Зачем приехал? Она быстро оделась и бесстрастно посмотрела на себя в зеркало.

– Смотри, какой у меня хороший цвет лица! Жаль, твой бедный отец не видит! Как бы он мне сейчас позавидовал! Он был таким желтолицым!

Кончита терпеливо ждала у туалетного столика, когда мать закончит любоваться собой.

– Вот и он! Вот и он! Следит за мной из зеркала, злится, что я хоть и вдова, но все еще молодая! Я ухожу, Хустино Монтуфар!

И сеньора показала язык отражению мужа.

«Так он там и застрял, слишком часто на себя смотрел, – думала она по дороге в церковь. – В жизни не видала более самовлюбленного человека!» Она с раздражением вспомнила, как аккуратно ее муж гладил манжеты своих рубашек, какими идеальными были его галстуки и стрелки на брюках. Когда он умер, Эльвира не захотела его наряжать: «Просто саван!» – плача, попросила она подруг, довольная тем, что лишила покойника прихотей, которыми так долго он ее тиранил при жизни. «Поделом ему!» – говорила она самой себе, пока подруги пеленали тело в дешевую простыню: в тот момент донья Эльвира вновь стала хозяйкой собственной воли и мстительно наблюдала за тем, как покойник, бледный и твердый, вертелся в простыне, будто бы в ярости от ее мыслей.

– Как же она долго! Старухи все делают так медленно, – с досадой воскликнула она, заметив, что Матильда все еще не появилась у церкви. В раздражении донья Эльвира топнула ногой. Кончита опустила взгляд. Ей казалось, мать привлекает всеобщее внимание. Остальные тоже ждали с нетерпением, однако сдерживали себя.

– Она может и не прийти. Ей нравится корчить из себя загадочную! Бедный парень, не знает, в какой дурдом попал.

Кончита сделала матери знак замолчать.

– Что ты мне машешь? Все знают, что Хоакин сумасшедший. Воображает себя царем зверей… – И Эльвира засмеялась своей же шутке.

Впрочем, закончить речь ей не удалось: к ней подходила донья Лола Горибар в сопровождении своего сына Родольфо.

– Ну вот! Сюда идет эта толстуха! – произнесла со злостью донья Эльвира.

Донья Лола почти не выходила из дома. Возможно, именно этим объяснялась ее чудовищная полнота. Донья Лола боялась. Однако страх ее был иной природы, чем наш. «Если у тебя не будет денег, никто тебе и руки не протянет», – твердила она с ужасом и старалась не отходить надолго от высоких шкафов, где хранились плотные, ровные столбики золотых монет. По субботам и воскресеньям слуги слышали, как донья Лола, запершись в своей комнате, пересчитывала деньги. В прочие дни она яростно патрулировала дом. «Никогда не знаешь, что нам уготовано свыше» – эта мысль приводила ее в ужас. Донья Лола не исключала, что создатель может сделать ее бедной, и, дабы предупредить божественную кару, копила все, что только можно. Будучи истовой католичкой, она превратила часть дома в часовню, где слушала мессу. Она любила повторять о «священном страхе Божьем», и все мы прекрасно знали, что ее «священный страх» касался лишь денег. «Не доверяй никому, не доверяй», – шептала донья Лола на ухо сыну.

Сейчас она медленно шла, опираясь на руку Родольфо. «На нас смотрят», – тихо сказала донья Лола, заметив наши любопытные взгляды. Да, мы любовались костюмом из габардина, ловко сидящем на молодом человеке, и бриллиантовой брошью, сверкавшей на груди его матери. Родольфо одевался в Мехико, и слуги поговаривали, будто у него тысяча галстуков. Его мать, в свою очередь, носила одно и то же черное платье, которое уже начинало зеленеть на швах.

Сеньора Монтуфар вышла ей навстречу, и донья Лола посмотрела на Кончиту с недоверием: девушка казалась ей опасной. Родольфо же старался и вовсе не смотреть на нее. «Лучше не давать ей никакой надежды; от женщин никогда не знаешь, чего ждать; они пользуются малейшим поводом, чтобы захомутать мужчину».

Донья Лола Горибар опасалась, что чужак, остановившийся у Матильды, имеет дурные намерения, которые поставили бы под угрозу спокойствие ее сына.

– Я говорю, это несправедливо, несправедливо! Фито и так уже столько пережил!

– Не беспокойся за меня, мамочка.

Донья Эльвира сдержанно прислушивалась к их диалогу. Сеньора Горибар безмерно восхищалась собственным сыном: благодаря его стараниям, ей вернули земли, и правительство выплатило компенсацию за ущерб, нанесенный сапатистами. Неудивительно, что она так хвалила сына на людях: это было самое меньшее, что она могла для него сделать.

– Он у меня такой хороший, Эльвира! – Донья Лола приложила руку к бриллиантовой броши.

Сеньора Монтуфар наклонилась, чтобы полюбоваться украшением. «Хустино тоже был очень хорошим сыном», – подумала она с иронией.

Родольфо постоянно ездил в Мексику, а вернувшись в Икстепек, частенько заходил в штаб военного командования, чтобы побеседовать с генералом Франсиско Росасом.

– Опять передвинул межевые знаки! – говорили мы, видя, как он с улыбкой выходит из кабинета генерала.

Действительно, после каждого такого путешествия Родольфо с кучкой вооруженных людей, которых он привез из Табаско, двигал межевые знаки, чтобы увеличить собственные владения, после чего совершенно бесплатно получал новых рабочих, новые хижины и новые земли.

Под одним из миндальных деревьев у входа в церковь, ожидая мессу, стоял Игнасио, брат пекарши Агустины. Он долго наблюдал за сыном доньи Лолы, а затем подошел к нему и вежливо попросил побеседовать наедине. Говорили, что Игнасио был аграрием. Правда же заключалась в том, что раньше он служил в рядах Сапаты, а теперь вел босоногую жизнь простого крестьянина. Его хлопчатобумажные брюки и пальмовую шляпу съели солнце и нужда.

– Послушайте, дон Родольфо, лучше оставить межевые знаки в покое. Аграрии могут вас убить.

Родольфо улыбнулся и повернулся к Игнасио спиной. Тот, обиженный, отошел и начал издали наблюдать за маленькой фигурой Горибара, который не удостоил его даже взглядом. Сколько раз ему угрожали? Родольфо чувствовал себя в полной безопасности. Даже крохотная царапина на его теле стоила бы жизни десяткам аграриев. Правительство защищало его и разрешало брать столько земли, сколько пожелает. Его поддерживал и генерал Франсиско Росас. Всякий раз, расширяя свои владения, Родольфо Горибар давал генералу крупную взятку, которая затем превращалась в очередную цацку для Хулии.

– Видишь, как женщина может управлять мужчиной? Бессовестная, она нас разоряет!

Родольфо целовал мать, компенсируя вред от оскорблений, которые Хулия наносила ей своим бесстыдством. И тоже дарил ей украшения, чтобы загладить обиду.

– Он платит, а индейцы не работают, – услышал Родольфо слова матери.

Он подошел к ней. Ее голос звучал для него как исцеление после жестких слов Игнасио. Родольфо чувствовал, что их с матерью связывает особенная, исключительно нежная любовь. Лучшие моменты своей жизни он проводил по ночам, когда они с матерью вели задушевные беседы через открытую дверь, лежа каждый в своей постели. Родольфо был единственным утешением для доньи Лолы после неудачного брака. Маленькому Родольфо смерть отца подарила сладость исключительной материнской любви. Донья Лола считала сына слабеньким и робким и не скупилась на ласку и похвалы.

– Секрет завоевания мужчины – лесть и хорошая еда… – лукаво повторяла она и одинаково внимательно следила и за прихотями сына, и за его тарелкой. Когда ребенком он натыкался на стул или стол, она велела по ним бить, чтобы показать мальчику: это мебель виновата, а не он. «Фито всегда прав», – утверждала донья Лола весьма серьезно и оправдывала каждую его вспышку гнева.

– Ты даже не представляешь, Эльвира, какое счастье иметь такого сына, как Фито… Не думаю, что он когда-нибудь женится. Ни одна женщина не поймет его лучше матери…

Донья Эльвира не успела ответить. Ее отвлекло прибытие доньи Матильды.

– Ты заметила? Заметила, какая нахалка? – спросила донья Лола у сына, едва девушка и ее мать отошли.

– Да, мама. Не волнуйся.

– Она пожирала тебя глазами!

Донья Матильда пересекла двор перед церковью бодрой рысью. Она задержалась, беседуя с Хоакином об их госте, и теперь переживала, что не успеет к концу мессы. Увидев подруг, ожидающих ее, старушка с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться. «Вот любопытные! Придется позвать их в гости!»

Тем же вечером в доме дона Хоакина зажгли лампы, вынесли на террасу стулья и приготовили подносы с напитками и сладостями. Давненько в Икстепеке не устраивали званых вечеров, и дом поначалу наполнился радостью. Однако веселье улетучилось, едва гости прибыли: они почувствовали себя неловко перед незнакомцем. Коротко с ним поздоровались, затем заняли свои места и принялись в молчании смотреть на ночной сад. Там стоял душный воздух; густые папоротники и плотные тени заполонили каждый уголок, а покатые склоны гор, окружающих меня, нависли над крышей. Дамы онемели: их жизни, любовные истории, бесполезные кровати растворились, искаженные тьмой и плотным зноем. Приезжий затаился в мрачном ритме машущих вееров, пытаясь избавиться от странного ощущения, вызванного встречей с чужими лицами. Изабель и Кончита, обреченные медленно увядать в стенах собственного дома, без аппетита жевали сладости, сочащиеся горячим медом. Томас Сеговия тщился выдать блестящие фразы, нанизывая слова, как бусины, однако перед молчанием гостей совершенно потерял нить рассуждения и лишь с грустью наблюдал, как бусины слов катятся по полу и теряются меж ножками стульев. Мартин Монкада сидел в одиночестве в отдалении ото всех. До него долетали некоторые слова Сеговии.

– Он очень странный человек! – прошептала донья Эльвира на ухо приезжему.

Ей казалось, парочка откровений компенсирует неудавшийся вечер. Уртадо взглянул на донью Эльвиру с удивлением, и вдова указала на Мартина Монкада, добровольно изолировшего себя от остальных. Ей хотелось поделиться своим мнением о Мартине, но она боялась, что ее услышит Ана.

– Он был сторонником Мадеро! – прокомментировала она шепотом, завершая обзор странностей своего друга.

Чужак лишь улыбнулся, не зная, что ответить.

– С Мадеро начались наши несчастья… – притворно вздохнула вдова, зная, что эта тема оживит умирающую беседу.

– Франсиско Мадеро стоит за приходом Франсиско Росаса, – подхватил Томас Сеговия.

Тут же в самом центре сада будто бы возникла темная фигура генерала Росаса и продвинулась к группе людей на террасе доньи Матильды. «Он ведет себя так, точно он один имеет право на жизнь», – твердили гости, чувствуя себя загнанными в невидимую ловушку, лишившую их денег, любви и будущего.

– Тиран!

– Кому ты рассказываешь? Сеньор видел это собственными глазами!

– С тех пор, как Росас приехал в Икстепек, он только и делает, что совершает преступления, одно за другим.

В голосе Сеговии прозвучала двусмысленность: казалось, он почти завидовал Росасу, вешавшему аграриев вместо того, чтобы сидеть на какой-то террасе какого-то дома и говорить бессмысленные слова. «Должно быть, он переживает ужасные моменты», – подумал он, испытывая странные эмоции. – У римлян тоже не было этого нелепого представления о милосердии, особенно перед побежденными. А в нашем случае побежденные – это индейцы». Мысленно Сеговия опустил большой палец в жесте смерти, как люди на гравюрах в его «Римской истории». «Мы – народ рабов с несколькими патрициями». – И он мысленно поместил себя в ложе патрициев, справа от Франсиско Росаса.

– С тех пор как мы убили Мадеро, все, что у нас есть, – лишь долгая ночь, которую придется искупить, – воскликнул Мартин Монкада, по-прежнему не глядя на остальных.

Все посмотрели на него с ненавистью. Разве Мадеро не был предателем своего класса? Выходец из богатой креольской семьи, он тем не менее возглавил восстание индейцев. Смерть Мадеро была не только справедливой, но и необходимой. Из-за него на страну обрушилась анархия. Годы гражданской войны, последовавшие за его смертью, стали ужасными для метисов, страдавших от индейцев, которые, в свою очередь, сражались за права и земли, им не принадлежавшие. Когда же Венустиано Карранса предал победоносную революцию и захватил власть, состоятельные классы вздохнули с облегчением. После убийств Эмилиано Сапаты, Франсиско Вильи и Фелипе Анхелеса они почувствовали себя в безопасности. Однако генералы, предавшие революцию, установили кровожадное и жестокое правительство, которое делилось богатствами и привилегиями только со своими бывшими врагами и сообщниками по предательству: крупными землевладельцами эпохи Порфирио Диаса.

– Мартин, как ты можешь так говорить? Ты правда считаешь, что мы заслужили Росаса?

Слова друга смутили донью Эльвиру Монтуфар.

– Не только Росаса, но и Родольфито Горибара и его табаскских головорезов. Вы обвиняете Росаса и забываете о его сообщнике, еще более кровожадном… Впрочем, другой порфирист уже дал Викториано Уэрте деньги, чтобы убить Мадеро.

Остальные молчали. Кровавый союз между католиками-порфиристами и атеистами-революционерами их ошеломил. И тех и других объединяли жадность и позорное происхождение метиса. Вместе они открыли варварскую эпоху, не имевшую прецедента в истории.

– Я не верю, что они заплатили за убийство Мадеро, – проговорила вдова, хотя без уверенности.

– Лухан заплатил шесть миллионов песо Уэрте, дорогая Эльвира, – яростно парировал Монкада.

– Мартин прав, и нас ждет еще кое-что похуже. Как думаете, зачем Родольфито привез головорезов из Табаско? Чтобы охотиться на бездомных собак?

Говоря это, дон Хоакин содрогнулся, представив орды голодных и грязных псов, бегущих по моим мощеным улицам, гонимых жаждой и так похожих в своем убожестве и дворняжьем происхождении на миллионы индейцев, лишенных всего и подвергнутых жестокости со стороны правительства.

«Пистолерос!» Это слово, еще новое и непривычное, нас ошеломило. Пистолерос были людьми нового сорта, родившимися в результате союза предательской революции с порфиризмом. В дорогих габардиновых костюмах, темных очках и в мягких фетровых шляпах, они выполняли грязную работу – похищали людей, а вместо них возвращали изувеченные трупы. Сей трюк генералы называли «Рождение Отечества», а порфиристы – «Божья справедливость». Оба выражения означали грязные и жестокие дела.

– Уж лучше бы остался Сапата. По крайней мере, он был с Юга, – вздохнула донья Матильда.

– Сапата? – воскликнула донья Эльвира.

Ее гости, должно быть, сошли с ума или, возможно, решили выставить ее на посмешище перед приезжим. Она вспомнила, какое облегчение испытал народ, узнав об убийстве Эмилиано Сапаты. Еще долго потом им казалось по ночам, что они слышат, как со стуком падает его тело во дворе Асиенды Чинамека, и только поэтому могли спокойно заснуть.

– Матильда говорит так же, как и генералы в нашем правительстве, – весело изрек Сеговия, одновременно подумав об официальном новоязе, в котором слова «справедливость», «Сапата», «индеец» и «аграризм» использовались для оправдания захвата земель и убийства крестьян.

– Точно! А знаете, что правительство хочет поставить ему памятник? – радостно подхватила донья Эльвира.

– Ага! Чтобы никто не говорил, что оно не революционное! Ничего не поделаешь, лучший индеец – это мертвый индеец! – воскликнул аптекарь, вспомнив фразу, которой руководствовалась диктатура Порфирио Диаса. Он произнес ее с насмешкой, используя имя Эмилиано Сапаты. Остальные отреагировали на иронию аптекаря громким смехом.

– Как по мне, глупая шутка, – парировал Мартин Монкада.

– Не сердитесь, дон Мартин, – ответил Сеговия.

– Все это очень грустно…

– Так и есть. А в выигрыше всегда остается только Хулия, – горько произнес аптекарь.

– Да, да! – воскликнула сеньора Монтуфар. – Во всем виновата эта женщина.

– Разве в Мехико не в курсе, что здесь творится? – осторожно поинтересовалась донья Матильда в надежде прогнать призрак Хулии.

– А нет ли в Икстепеке театра? – вмешался в разговор пришелец.

– Театра? Вам не хватает спектаклей, которые устраивает эта женщина? – спросила мать Кончиты, испуганно глядя на гостя сеньора Хоакина.

– Нет? Весьма досадно! – спокойно сказал приезжий.

Остальные в недоумении переглянулись.

– Люди могли бы быть счастливей. Театр – иллюзия, а чего не хватает Икстепеку, так именно этого: иллюзии!

– Иллюзия! – с тоской повторил хозяин дома.

И темная одинокая ночь опустилась на собравшихся, наполняя каждого из них печалью. Они с грустью искали нечто неопределенное, чему они никак не могли придать форму; что-то, чтобы преодолеть бесконечные дни, представшие перед ними как гигантский пейзаж из старых газет, на страницах которых перемешались преступления, свадьбы, объявления; хаотично, без структуры, как события, лишенные смысла; вне времени, без памяти.

На женщин навалилась усталость, мужчины беспомощно смотрели друг на друга. Насекомые в саду уничтожали друг друга в невидимой, но яростной и шумной борьбе. «Крысы грызут мою кухню», – подумала донья Эльвира Монтуфар и встала. Остальные последовали ее примеру, и все вместе вышли в ночь. Фелипе Уртадо вызвался проводить гостей. Люди медленно шли по моим тихим улицам, опустив головы. Стараясь избежать ям и неровностей на пути, они почти не отвлекались на разговоры. Ближе к опустевшей площади стало видно, что сквозь жалюзи на балконе Хулии пробивается свет.

– Вон они! – произнесла донья Эльвира с ненавистью.

Что же там происходило? Видение чужого счастья заставило всех замолчать. Возможно, прав был Франсиско Росас. Возможно, лишь улыбка Хулии могла развеять газетную серость дней и заменить ее солнечным светом и слезами. Гости, неуверенно потоптавшись, отошли от балкона, пытаясь затеряться в темноте улицы и поскорее вернуться к своим жилищам и их дверям, которые изо дня в день, неизменно, видели их входящими и выходящими.

На обратном пути Фелипе Уртадо остановился напротив балкона главной любовницы Икстепека. Затем перешел улицу и сел на одну из скамеек на площади, чтобы наблюдать за окном Хулии. Опустив голову на руки, он погрузился в печальные мысли и просидел так до рассвета.

Утром дон Хоакин и его жена посмотрели на своего гостя с удивлением. Они хотели было попенять ему, что всю ночь его прождали, опасаясь, не случилось ли что-то, однако так и не решились. Квартирант появился кротким и покорным, точно кот, что вполне удовлетворило хозяев.

VIII

Каков был язык, на котором впервые произнесли те слова, что должны были определить мою судьбу? Прошло много лет, а я до сих пор не знаю. Я все еще вижу Фелипе Уртадо, преследуемого той самой фразой, которая, словно маленькое и опасное животное, день за днем гналась за ним. «Он приехал из-за нее». В Икстепеке не было другой «нее», кроме Хулии. «Он приехал из-за нее», – сказали дочери дона Рамона, когда со своих балконов заметили высокую фигуру чужака. Их отец, сеньор Мартинес, вышел ему навстречу, проявив дружелюбие, и попытался вывести приезжего на откровенность.

– Думаете остаться у нас надолго? – поинтересовался он, внимательно всматриваясь в глаза незнакомца.

– Пока не знаю… Зависит от обстоятельств.

– Но, в конце концов, молодой человек должен знать, чего хочет… Может, вас раздражает моя нескромность, – поспешил добавить сеньор Мартинес, почувствовав холодность, с которой были встречены его слова.

– Почему вы думаете, что меня это раздражает? Скорее, я благодарен за ваш интерес, – ответил незнакомец.

– Когда я увидел вас впервые, то принял за одного из тех энергичных молодых людей, которые ищут возможности для процветающего бизнеса… Что-нибудь продуктивное…

– Бизнеса? – переспросил Фелипе Уртадо, будто эта идея впервые пришла ему в голову. – Нет, я никогда о таком не думал! – добавил он, рассмеявшись.

– Ну, представьте себе, мой друг, что Каталан подумал, будто вы инспектор. Я заверил его, что он весьма далек от реальности.

Фелипе Уртадо от души рассмеялся.

– Инспектор! – прокомментировал он так, будто идея дона Педро Каталана на самом деле была забавной.

– Он тот еще болтун! – сказал дон Рамон, оправдываясь за свое любопытство и пытаясь продолжить разговор, однако Фелипе Уртадо сделал нетерпеливый жест, и его собеседнику не оставалось ничего другого, как уступить ему дорогу.

– Совершенно точно! Теперь у меня уж точно нет ни малейшего сомнения! – торжествующе воскликнул дон Рамон, входя в дом. Его дочери бросились к нему навстречу. – Приезжий, который называет себя Фелипе Уртадо, точно «приехал из-за нее» – с уверенностью заявил сеньор Мартинес.

Женщины сочувствовали приезжему и вторили словам, следовавшим за ним по моим улицам. Молодой человек же, казалось, не замечал фразу, кочующую из уст в уста, и спокойно уходил на открытое поле, где ярилось солнце, где земля ощетинилась колючками, а меж камнями дремали змеи. Погонщики встречали чужака возле Наранхо бредущим куда-то или сидящим на камне с книгой, лицо его при этом было омрачено неведомой нам печалью.

Возвращаясь, молодой человек всегда проходил по тротуару мимо отеля «Хардин». У окна появлялась Хулия, но никто никогда не видел, чтобы они здоровались. Только смотрели друг на друга. Она невозмутимо наблюдала, как он исчезает в арках. Прохожие обменивались многозначительными взглядами и повторяли жестами: «Приехал из-за нее».

Творилось что-то неладное. С приездом чужака поведение Росаса ухудшилось. Казалось, кто-то прошептал ему на ухо эту расхожую фразу, предназначавшуюся для всех ушей, кроме его собственных, и он жил, терзаемый сомнением.

Со злобой и удовольствием следили мы за страстными, опасными отношениями Росаса и Хулии и неизменно приходили к выводу: «Он ее убьет». Эта мысль приносила нам тайное удовольствие, и, когда в церкви появлялась Хулия с черной шалью, накинутой на плечи так, чтобы показать изящное декольте, мы тут же обменивались взглядами, начиная безмолвный хор упреков.

Генерал беспокойно ждал перед церковью. Он никогда не ходил на мессу: не смешивался с богомолками и святошами. Нервно курил, прислонившись к миндальному дереву. Его приспешники ошивались там же, ждали окончания службы. Их любовницы были набожными и регулярно посещали мессу. После богослужения мы избегали приближаться к Росасу с его холодным взглядом. Наблюдали за ним издалека.

– Эта женщина не боится даже бога!

Дамы покидали церковь траурными группами, с жадностью глядя на Хулию, удалявшуюся под руку со своим любовником.

– Надо сказать отцу Бельтрану, чтобы не пускал ее в церковь, – предложила Чарито, дочь Марии. Она руководила маленькой школой в Икстепеке.

– У каждого есть право ходить на мессу! – возразила Ана Монкада.

– Разве ты не понимаешь, Ана, какой дурной пример она подает молодым? К тому же это оскорбление для порядочных женщин.

Хулия не слышала враждебных голосов. Под руку с Франсиско Росасом она выходила из церкви. Одинокая и потерянная в Икстепеке, она игнорировала мои голоса, мои улицы, мои деревья, моих людей. В ее темных глазах отражались другие города, далекие нам и чуждые. Росас торопился, желая уберечь Хулию от завистливых взглядов, бегущих за ее стройной фигурой.

– Я хочу пройтись, – возражала молодая женщина с легкой улыбкой, как бы извиняясь за свой каприз.

– Пройтись? – Франсиско Росас через плечо смотрел на ее невозмутимый профиль. О чем она думала? Почему решила пройтись, ведь обычно она такая ленивая? В памяти генерала всплыло имя, и он направился к отелю. – Скажи мне, Хулия, с чего это ты хочешь пройтись?

Родольфо Горибар в сопровождении двух своих табаскских стрелков ждал генерала у отеля. Росаса и Хулию он приметил еще издалека и двинулся им навстречу, предполагая, что его появление окажется неуместным.

– Генерал… – робко позвал он.

Росас посмотрел на Горибара, не узнавая.

– Одно словечко, генерал…

– Позже, – не глядя, ответил Росас и удалился вместе с Хулией.

Родольфо Горибар вернулся к приятелям.

– Подождем его, – предложил он и начал прогуливаться перед дверью отеля. Опыт подсказывал Родольфо, что внутри генерал не задержится. Когда он злился на Хулию, то был способен абсолютно на все, включая убийство. Родольфито блаженно улыбнулся.

– Чертовы индейцы!

Его прихвостни посмотрели на него, сплюнули сквозь зубы и нахлобучили шляпы. Ждать они могли часами. Время летело быстро, когда добыча была гарантирована, и спокойное выражение лица главаря только подтверждало их уверенность.

– Пара часов, не больше, – сказали они, проглатывая окончания.

Хулия бросилась на кровать лицом вниз. Франсиско Росас, не зная, что делать и что сказать, подошел к окну. Его глаза, потускневшие от страха, вызванного скукой любовницы, встретились с потоками солнца, проникающими через жалюзи. Ему хотелось заплакать. Росас не понимал Хулию. Почему она так упорно хотела жить в мире, отличном от его? Никакие слова, никакие действия не могли вытащить ее из улиц и дней, предшествующих их встрече. Генерал чувствовал себя жертвой проклятия. Как ему стереть прошлое? Ослепительное прошлое, в котором сияла Хулия, в смутных комнатах, на смятых кроватях в безымянных городах. Эта память была не его, и он страдал от нее, как от непрекращающегося, смутного ада. В этих чужих и расплывчатых воспоминаниях он видел глаза и руки, что смотрели на Хулию, касались ее и затем уводили туда, где он терялся, пытаясь ее найти.

«Ее память – это ее удовольствие», – с горечью сказал он сам себе и услышал, как Хулия встала с кровати, позвала служанку и приказала наполнить горячей водой ванную. Он слышал, как она двигалась за его спиной, искала флаконы с духами, выбирала мыло, полотенца.

– Пойду мыться, – прошептала женщина и вышла из комнаты. Росас почувствовал себя одиноким. Без Хулии комната казалась ему безжизненной, лишенной воздуха и будущего. Генерал обернулся, увидел отпечаток ее тела на кровати и почувствовал, будто вращается в пустоте. Он не имел собственной памяти. До Хулии его жизнь была глубокой ночью, в которой он ехал верхом на лошади, пересекая Сьерру Чиуауа. То было время Революции, однако Росас не искал в ней того, что искали его товарищи-вильисты. Он испытывал ностальгию по чему-то горячему и совершенному, в чем можно было бы потеряться. Он хотел сбежать из той ночи в Сьерре, где единственным утешением было смотреть на звезды. Он предал Вилью, перешел на сторону Каррансы, однако ночи его не изменились. Нет, власти он не жаждал. В день, когда генерал встретил Хулию, у него возникло ощущение, словно он прикоснулся к одной из звезд на небе Сьерры, преодолел ее световые мили и достиг нетронутого тела Хулии. И забыл все, кроме ее сияния. Но Хулия не забыла, и в ее памяти жили голоса, улицы и мужчины, которые были до него. Росас стоял перед ней, как одинокий воин перед осажденным городом, невидимые жители которого ели, занимались любовью, думали, вспоминали. А за стенами, хранящими мир Хулии, оставался он один. Гнев Росаса, его атаки и мольбы были напрасны, город не пускал его. «Память – это проклятие», – говорил он и бил кулаками в стену своей комнаты, пока боль не останавливала его. Разве то движение, которое он совершает сейчас, не останется навсегда во времени? Сколько раз, пока он разговаривал с друзьями, нагая Хулия прогуливалась в его воображении? Он следил за ее шагами, видел ее глаза и шею и слышал, как его подчиненные болтали о деньгах и картах.

«Память невидима», – повторил генерал с горечью. Память Хулии настигала его даже тогда, когда он нес ее, спящую, по улицам Икстепека. Это была его неизлечимая рана: не видеть того, что жило внутри Хулии. Прямо сейчас, пока он страдал, глядя на лучи солнца, она забавлялась под струями воды и думать забыв про Франсиско Росаса, мучимого тем, что помнила она и не знал он. Она купалась в воспоминаниях о других ваннах и других мужчинах, которые с трепетом ее ждали. Генерал видел себя в тех мужчинах, вопрошающих ее без надежды на ответ: «О чем ты думаешь, любовь моя?»

До него донесся аромат Хулии, и он услышал, как она возвращается, шлепая босиком по красным плиткам. Он слышал, как она идет во множество одинаковых комнат, оставляя за собой влажные следы, что исчезали в легком испарении. Хулия входила во множество комнат, и множество мужчин слышали ее шаги и вдыхали ее ванильный аромат, поднимающийся вверх, в невидимый мир.

– Хулия! – позвал Росас, не оборачиваясь.

Женщина подошла ближе. Генерал почувствовал приближение этого огромного мира, скрытого за ее прекрасным лбом, который отделял его от нее, будто высоченная стена. «За этой стеной она меня и обманывает», – подумал он и увидел ее бегущей по незнакомым пейзажам, танцующей в темных деревенских комнатах, ложащейся в огромные кровати с мужчинами без лиц.

– Хулия, есть ли хоть кусочек твоего тела, который никто не целовал? – спросил Росас, не оборачиваясь, испугавшись своих слов.

Женщина молча к нему приблизилась.

– Хулия, я целовал только тебя, – смиренно сказал он с мольбой в голосе.

– Я тоже. – И ее ложь коснулась его затылка.

Франсиско Росас мысленно нарисовал в лучах солнца, проникающих сквозь жалюзи, спокойное лицо Фелипе Уртадо. Не сказав ни слова, он вышел из комнаты и громко позвал дона Пепе Окампо.

– Не открывайте окна сеньориты Хулии!

Генерал вышел на улицу, желтыми глазами ища приезжего. Родольфито Горибар подошел и встал у него на пути, но генерал прошел мимо. Горибар дал знак своим людям, и все трое последовали за генералом, соблюдая дистанцию. Прохожие, видя генерала, злорадно ухмылялись. «Куда это направляется Росас?»

В отель он вернулся поздно ночью. Глаза генерала были покрасневшими, лицо обожжено солнцем, а губы пересохли от пыли. Хулия ждала его с улыбкой. Мужчина рухнул на кровать и уставился на темные балки потолка. Его вновь преследовали воспоминания, мучили своей неполнотой. «Если бы только я мог вспомнить все, – повторял Росас с пересохшей волей, которая наполняла его голову пылью, – но я не помню лиц».

Хулия наклонилась над его обожженным лицом.

– Ты слишком долго был на солнце, – произнесла она, проводя рукой по его лбу.

Генерал не ответил. Когда-то в прошлом Хулия делала тот же самый жест, проводила рукой по лбу, только не по его лбу, и он, Росас, отчетливо видел в собственной памяти, как Хулия ласкает незнакомца.

– Ты мой лоб гладишь сейчас?

Словно обжегшись, Хулия отдернула руку и испуганно прижала ее к груди. За ее веками промелькнули воспоминания, которые Росас успел уловить. Спокойная в этой душистой комнате, в такой же ночи, как и все другие, Хулия казалась той же самой Хулией, но он, Росас, был другим мужчиной, с другим телом и лицом. Он поднялся и подошел к Хулии. Он станет другим, будет целовать ее так, как ее целовали в прошлом.

– Иди сюда, Хулия, иди с кем угодно. Плевать, что Франсиско Росас такой несчастный.

Утром служанки принесли новость: в мангровых зарослях Транкас-де-Кокула найдены повешенными пятеро мужчин, среди них Игнасио, брат булочницы Агустины. Женщина ходила хлопотать, чтобы ей разрешили снять тело брата, и все мы остались без печенья.

– Бедные… Наверное, не захотели отдавать свои земли… – объяснила дона Матильда приезжему, не желая говорить о том, о чем на самом деле думала. Ей бы пришлось обвинить в преступлении одного из своих друзей, так что она предпочла молчать. Донье Матильде было стыдно. Фелипе Уртадо не ответил. Это были первые смерти с момента его приезда в Икстепек. Гость посмотрел на приготовленный для него завтрак, налил чашку кофе и попытался улыбнуться. Дона Матильда больше не произнесла ни слова.

– Это все Хулия… Она виновата во всем, что с нами творится… Когда же насытится эта женщина? Не буду завтракать! – закричала донья Эльвира и в ярости отодвинула кофейник, который только что поставила на стол служанка Инес.

Кончита налила себе кофе и прямо взглянула на мать. Как можно злиться из-за отсутствия печенья, когда бедный Игнасио висит на солнце, мертвый и несчастный, окончив таким жалким образом свою еще более жалкую жизнь? Она помнила Игнасио с детства. Он всегда ходил босиком, в старой одежде, покрытой заплатами. Сколько раз он с ней здоровался? Девушка мысленно услышала его голос: «Доброе утро, сеньорита Кончита», – и едва не расплакалась.

– Если ты заплачешь, я тоже заплачу, – пригрозила донья Эльвира, угадывая скрытые слезы дочери, и, незаметно налив себе кофе, медленно выпила его, погруженная в мысли, которые посетили ее впервые в жизни. «Бедный Игнасио! Бедные индейцы! Может, не такие уж они и плохие!» И мать с дочерью уставились друг на дружку, не зная, что сказать. Их ждал длинный и тяжелый день, один из тех, столь частых в Икстепеке, наполненных смертями и зловещими предзнаменованиями.

Донья Лола Горибар встала рано и тщательно проверила порядок в доме. Ей было неспокойно. Сын же спал совершенно мирно, не ведая о том, в какой опасный день должен проснуться. Лола долго смотрела на него, чувствуя себя бессильной перед тревогой, осознавая, что живет во враждебном мире. «Боже мой, боже мой! Почему люди так злы к нам?» – думала она с жалостью, глядя на спящего Родольфито. Угрозу она чувствовала с детства: все люди желали ей зла. С детства существовала пропасть, отделявшая ее от игр и оставлявшая ее одну на праздниках. Эта пропасть между ней и миром появилась из-за жадности, которую донья Лола видела в глазах других. Постепенно, вынужденная страдать от этой зависти, Лола Горибар отдалилась от друзей и посвятила себя одинокой и упорядоченной жизни. Когда родился сын, она вся наполнилась страхом, желая оградить его от зла, которое так мучило ее и казалось наследственным, потому что Родольфито в Икстепеке вызывал точно такую же зависть, что и она. Опыт научил донью Лолу, что она ничего не может сделать против этой угрозы и что ей оставалось – лишь ходить на цыпочках. «Не забудь, сынок: кто ударил первым, тот бьет дважды». Родольфо мирно спал, точно невинное дитя, не подозревая о кознях города, в то время как злые языки и недобрые взгляды угрожали ее дому. Лола Горибар в задумчивости вышла в коридор и позвала слуг. Хитро прищурившись, она сказала:

– Не шумите. Малыш Фито пришел очень поздно… Ему нужно выспаться, он очень устал.

Слуги выслушали ее с ненавистью и ушли не ответив. Донья Лола смотрела, как они исчезают среди растений в саду. Да, они и правда ее ненавидели. Когда плотность ненависти в ее доме сгущалась, донья Лола упражнялась в своей власти с еще большим удовольствием. Она направилась в столовую выпить чашку горячего ароматного шоколада.

– Печенья нет, сеньора.

– Я знаю, нам приходится расплачиваться за чужие грехи. – И Лола Горибар начала пить шоколад маленькими глотками, растягивая удовольствие и наблюдая за аккуратными движениями своей служанки.

Остальная прислуга завтракала на кухне черным кофе и тортильей.

– Это он, мерзавец… Воспользовался ревностью Росаса.

– Кто знает, какой его самого ждет конец…

Служанки, печальные и несчастливые, сидели босиком, их ступни растрескались от хождения по камням. С какой радостью ушли бы они из дома доньи Лолы Горибар, но голод, вечный голод, который они испытывали в поле, заставлял их оставаться на ее кухне.

– Не говорите такого при ребенке! – закричала Ана Монкада, услышав известие о смерти Игнасио.

Ее муж принял новость с печалью и посмотрел на светлое голубое утро, которое отражалось на глянцевых листьях растений. Много лет назад его собственная мать прокричала те же самые слова: «Не говорите такого при ребенке!» Почему служанки не могли сказать, что Сарита тем утром умерла? В памяти Мартина живо возник тот день: церковь и белая ткань, покрывавшая голову Сариты. Он вспомнил ее еще живой, как стояла она на коленях перед алтарем, вспомнил ее белые блестящие туфли с желтыми подошвами. Тогда служанки умолкли, как и сейчас при крике Аны, а его мать подошла к кастрюле с шоколадом и с наслаждением вдыхала его аромат. В тот день Мартин молча покинул кухню, направился к воротам и открыл их. Он впервые тогда вышел один на улицу. Его притягивали окна покойной. Мартин мысленно видел себя ребенком пяти лет, идущим по булыжной мостовой. Он узнал дом по застывшему над ним воздуху. Мартин вскарабкался по стене, чтобы добраться до зарешеченного окна, и заглянул внутрь. Узнал юбку и белые неподвижные туфли, указывающие на окно, в которое он подглядывал. Сарита была одна. Мертвая. Маленького Мартина удивила не столько смерть, сколько то, что умерла именно Сарита. Спустившись на тротуар, он вернулся домой с опущенной головой.

– Где ты был? – набросились на него родители, сестра Матильда и слуги.

Мартин не ответил. Одинокий, он погрузился в события того дня, и его наполнили незнакомые воспоминаниями. Ночью, лежа в кровати, он вспомнил свою собственную смерть. Он видел ее уже не раз, свершившуюся, в прошлом, а также много раз в будущем, до ее свершения. Но странно было то, что в прошлом умирал он, Мартин, а в будущем – какой-то незнакомый человек; и, пока Мартин, уютно пристроившись у потолка своей комнаты, наблюдал сверху за двумя своими смертями, реальность его крошечной кровати, его пятилетнего тела и его комнаты переходила в другое измерение, теряя всякую значимость. Темные балки потолка с солнечными зайчиками возвращали его в банальное настоящее, с его няньками и их заботами. Но именно с той самой ночи будущее Мартина смешалось с его несбывшимся прошлым и нереальностью каждого дня.

Мартин посмотрел на часы, скучно раскачивавшие свои секунды, и маятник напомнил ему повешенного Игнасио, качающегося в застывшем времени утра.

– Их уже сняли?

– Нет, сеньор, – робко ответил Феликс. Он не хотел, чтобы кто-либо догадался о его печали по собратьям: «Бедные – мы лишь помеха…»

– Пойдем и скажем, чтобы их сняли и вернули, – предложил Мартин, убежденный, что проживает неизвестное утро, и не зная, чьи тела он требует вернуть и откуда хочет, чтобы их сняли.

– Возможно, вам их вернут, сеньор, ведь к тем, кто в костюме, всегда больше уважения, – произнес Феликс, чувствуя себе еще более убогим и бедным.

– Девочки! Девочки! Вставайте, ради бога! – закричал Хуан Кариньо, когда узнал о смерти Игнасио и его четырех друзей.

Обитательницы дома услышали его крик, однако продолжили спать. Сеньор президент постучал костяшками пальцев в двери женских комнат: никогда еще он не чувствовал себя таким встревоженным. Накануне он видел Родольфо Горибара и его головорезов, которые следовали за генералом Росасом, пока тот бездумно бродил по городу. «Этот мальчишка жаждет крови», – думал Хуан Кариньо и тоже ходил за Горибаром целый день. Он не видел, чтобы тот разговаривал с генералом, и уже ночью, когда Франсиско Росас зашел в кантину, потерял след Горибара и его приспешников и спокойно вернулся домой. Во сне ему привиделось, что Родольфито в тени ждал, когда выйдет пьяный Росас. Теперь Хуан Кариньо никак не мог простить себе этот промах.

Он вновь постучал в двери комнат девушек, но те не отозвались.

– Девочки, убили пятерых аграриев! Надо идти в военную комендатуру!

– Сеньор президент, все будут над нами смеяться. Протестовать бесполезно, – взмолилась Лучи.

– Бесполезно? Невежда! Если бы все так думали, мы бы до сих пор жили в каменном веке, – воодушевленно ответил Хуан Кариньо.

Термин «каменный век» вызывал у него мурашки, и он надеялся, что на остальных он подействует так же. Сеньор президент внимательно посмотрел на девушек и мрачно повторил:

– Вы слышите: в каменном веке!

Девушки испуганно замолчали и приготовились исполнить его требование. Хуан Кариньо начал ворошить свои вещи, пока не нашел черную ленту. Взял ее и аккуратно пришил к лацкану сюртука. Ему было грустно. Он старел и терял власть, запертый в комнате, в окружении своих словарей. Да! Он пойдет в комендатуру, вооруженный словами, способными разрушить власть Франсиско Росаса и Родольфито. Девушки ему помогут.

– Вам нужно лишь повторять слова, которые я скажу генералу.

– Ладно. Но только у нас нет права появляться в центре города. Вы же помните об этом, сеньор президент?

– Неважно, глупость какая!

Около пяти вечера Хуан Кариньо прошел по моим улицам в сопровождении своих девочек. Те шли с опущенными головами, стыдясь, и пытались скрыть лица черными платками. Люди провожали их удивленными взглядами.

– И куда вы идете?

– В комендатуру. Хотите к нам присоединиться? – отвечал сеньор президент.

Мы смеялись и отвечали на приглашение Хуана Кариньо непристойными словами, которые тот пытался ловить на лету. Размышляя целый день, он пришел к убеждению, что его проклятие уничтожит Франсиско Росаса. Впредь он будет отвечать на насилие насилием. Он не желал больше смотреть на муки невинных.

Когда Хуан Кариньо и обитательницы публичного дома прибыли в военную комендатуру, солдаты встретили их хохотом:

– Опа! Что это вас сюда привело? Решили к нам переехать? Отлично, так будет даже удобнее!

Девушки не ответили. Сгорая от стыда, они последовали за сеньором президентом, когда тот уверенно подошел к двери приемной генерала Франсиско Росаса. Капитан Флорес, сидя перед дверью за столом, уставился на него.

– Что вам угодно, сеньор президент? – поинтересовался он, и глаза у него округлились от удивления.

– Будьте любезны, сообщите генералу о моем визите. Я пришел от имени пяти невинных жертв.

Капитан Флорес промолчал, не зная, что ответить. Хуан Кариньо застал его врасплох. Загипнотизированный глазами безумца, он поднялся и исчез за дверью, ведущей в кабинет Росаса.

– Сядьте и помните: повторяйте хором каждое слово, которое я скажу генералу, – наставлял Хуан Кариньо девушек, которые расселись по стульям в приемной и замерли в ожидании.

Сеньор президент тем временем вполголоса повторял заготовленные проклятья. Он желал наполнить их такой мощью, чтобы в момент произнесения они вылетели с силой выстрела, и голоса девушек должны были ему в этом помочь.

Прошел час, затем другой. Церковные часы пробили восемь вечера. Хуан Кариньо забеспокоился и подошел к двери, за которой исчез капитан Флорес. Несколько секунд постоял так, прислушиваясь, затем постучал. Никакого ответа. Он подождал несколько мгновений и вновь постучал. Та же тишина. Безумец испугался. Что, если одна только сила его проклятий, еще до их произнесения, уже подействовала и Франсиско Росас, капитан Флорес и Родольфо Горибар лежат там, внутри, мертвые? Хуан Кариньо толкнул дверь: в кабинете Франсиско Росаса никого не было.

– Они посмеялись над нами! – заорал он в бешенстве.

Хуан Кариньо кричал что-то бессвязное, словно и впрямь сошел с ума.

Испуганные девушки пытались его успокоить.

На крики вышли военные.

– Что за шум? Вон отсюда!

– Где он? Где Франсиско Росас? Где он прячется?

– Ой как страшно! – начал кривляться один из солдат, имитируя женский голос.

– Убирайтесь! Сеньор генерал давно ушел! Убирайтесь, или я вас всех арестую! – И солдаты вытолкали Хуана Кариньо вместе с его свитой на улицу: девушки в порванных шалях, президент – лишенный своего цилиндра.

– Скажите этому убийце, чтоб больше не появлялся у меня во дворце! – пригрозил Хуан Кариньо.

– Вот так так! Забастовка шлюх! – расхохотались военные.

И долго смеялись им в спину, пока Хуан Кариньо искал на земле свою помятую шляпу. Вернувшись домой, он запер дверь на ключ.

– Убийцы сюда не войдут, пока не смоют кровью свои преступления.

Обитательницы притона не возражали. Этой же ночью несколько солдат и офицеров громко барабанили в дверь. Лучи не удосужилась им открыть.

Тайные шепотки, пробегая от одного уха к другому, обвиняли Родольфо Горибара в убийстве Игнасио и его друзей. Возможно, некоторые деяния остаются написанными лишь в воздухе, и мы читаем их чужими глазами. Много раз проходили мы возле дома доньи Лолы. «Здесь спит убийца» витало в воздухе, и сквозь стены мы видели, как Родольфо Горибар просыпается далеко за полдень и мать приносит ему поднос с едой.

– Как ты себя чувствуешь, сыночек?

Донья Лола склонялась над Родольфо и тревожно заглядывала ему в глаза. «Вот сейчас он кушает», – говорили мы, зная, что происходит в доме. Мы не могли отвести глаз от комнаты Родольфито, а его подхалимы, запершись в своих домах, наблюдали, как донья Лола носила ему котлеты, салаты и супчики.

Утром Мартин Монкада ждал несколько часов, прежде чем Росас отдал приказ снять тела повешенных. Днем, пока Хуан Кариньо сидел в приемной военной комендатуры, дон Мартин, в сопровождении доктора Арриеты, Феликса и нескольких солдат, направился к Транкас-де-Кокула и в семь вечера пришел к дому Агустины с пятью изуродованными телами.

– Ох, боже мой, зачем они с ними так? – заплакала Агустина сухими глазами.

С той ночи Родольфо Горибар, самый верный сын Икстепека, вызывал у нее ужас. Она пыталась не думать о нем, забыть полноту и грубые слова его матери и только в чтении находила утешение.

Когда наступила ночь, моих жителей охватил внезапный страх. Донья Эльвира в панике воскликнула дочери: «Пойдем к Матильде!»

Она не хотела оставаться дома одна. Встретив в доме Хоакина и Матильды других, она в изумлении воззрилась на них, а они – на нее. Никто не знал, что делать и что говорить. Никто не осмеливался упоминать Родольфито. Лишь изредка из уст кого-нибудь вырывалось: «Бедный Игнасио». Демарш Хуана Кариньо с проститутками тоже не обсуждался. В молчании гости пили напитки и придвигали поближе друг к другу стулья, чтобы не чувствовать себя такими одинокими этой негостеприимной ночью. Следовало похоронить Игнасио, чтобы никого больше не пугало его изуродованное тело. А вдруг настоящий виновник его смерти – кто-то другой? Трудно было признать, что это Родольфито.

Донья Эльвира беспокойно заерзала в кресле. Ей хотелось что-то сказать, нарушив тем самым молчание, которое обвиняло их перед глазами Фелипе Уртадо.

– Говорят, она сводит его с ума… – начала вдова и слегка покраснела, переводя разговор на Хулию.

Хулия! Вот кто во всем виноват! Сплетни о ней начинались в кухне отеля «Хардин», откуда попадали затем в кухни и столовые остальных домов. Гости посмотрели на Эльвиру с интересом, ожидая, что она расскажет им все, что знает о причастности Хулии к смерти Игнасио.

– Видели, какое лицо было у генерала сегодня утром?

– Да, мрачнее тучи.

– Представьте, прошлой ночью он приехал в отель около полуночи, наверняка после того, как повесил бедного Игнасио, да простит Господь его грехи, а около трех утра разбудил дона Пепе, чтобы тот приготовил что-нибудь изысканное, потому что, видите ли, Хулия была голодна.

– Интересно, что эти женщины делают так поздно по ночам? Бродят как привидения? – воскликнула донья Кармен Арриета.

– Это чувство вины терзает их и не дает спать, – простодушно сказала донья Матильда.

– О господи, Матильда, у этих дам просто дурные привычки!

Мужчины слушали молча. Изабель вдруг почувствовала себя чужой среди людей, которых знала с детства, и подошла к Уртадо. Он внушал ей доверие, и в отсутствие братьев девушка предпочитала его компанию компании жителей Икстепека.

– Он водит ее на мессу. Кстати, сегодня она так и не показалась там, заметили? – продолжали болтать женщины.

– Это правда. А остальные, что они делают?

– Ну что они могут делать? Вы же знаете, когда хозяин грустит, слуги тоже притворяются печальными.

Донья Кармен перебила донью Эльвиру, чтобы поведать о подарках для Хулии, которые ежедневно прибывали поездом из Мехико. Она подробно описала наряды, украшения и изысканные блюда, которыми генерал одаривает свою любовницу. Гости слушали разинув рты.

– И на это уходят народные деньги! – прокомментировал доктор.

– А она ходит вся в золоте и драгоценностях!

– И ради вот таких женщин мы совершили Революцию!

– Революцию не мы совершили. С чего вы взяли, что вам полагается добыча? – рискнула высказаться Изабель и покраснела.

– Добыча! – ошеломленно повторил сеньор Арриета.

– Доктор, она имеет в виду историю Рима, – попытался смягчить высказывание девушки Томас Сеговия.

Изабель обожгла его гневным взглядом. Фелипе Уртадо встал, взял ее за руку и отвел в сторонку. Вместе они вышли в сад и затерялись среди папоротников. Кончита, которой надоело слушать одно и то же, с тоской посмотрела им вслед. Ее мать склонилась к донье Кармен.

– Она спит голая!

– Да что ты!

– Хулия спит голая! – Сие драгоценное откровение Эльвира получила от жены доктора, и Томас Сеговия не преминул поделиться им с Уртадо, когда тот вернулся в дом.

Приезжий обратился к Изабель:

– Иногда мы чувствуем себя лишними в этом мире, – тихо произнес он.

– Я всегда себя так чувствую, – ответила Изабель.

Обремененная преступлениями дня, пришла ночь и медленно растекалась по саду, который начал выгорать на солнце в отсутствие дождей. Гости, утолив тревогу, вызванную именем Хулии, вернулись к мрачным мыслям. Они смотрели на сочные и влажные папоротники, единственные растения в саду, не пострадавшие от засухи. Чрезвычайная жара этого года и преступление Родольфито не давали присутствующим покоя.

Каждый из них подумал: «Если Хулия снова поссорится с генералом, нам всем не поздоровится», и каждый твердил это на свой лад, оправдывая Горибара. Хулии предназначалась роль роковой красавицы, которая одним своим существованием должна была загладить нашу вину. Теперь я задаюсь вопросом, знала ли Хулия, что именно она означала для нас? Знала ли она, что являлась нашей судьбой? Возможно, да, так как время от времени бросала на нас благосклонные взгляды.

IX

Прошло несколько дней, и образ Игнасио, такой, каким я его вижу сейчас, висящим на дереве, искажающим утренний свет, как луч солнца преломляется в зеркале, постепенно начал бледнеть в нашей памяти. Мы больше о нем не упоминали. В конце концов, еще один индеец, чья жизнь мало кого волновала. Мы даже не помнили имена четырех его повешенных друзей. Мы знали, что другие безымянные индейцы вскоре займут их места на деревьях. Лишь Хуан Кариньо упорно избегал появляться на моих улицах и, запершись у себя в комнате, отказывался даже смотреть на меня. Без его вечерних прогулок мои улицы были усеяны шелухой от плодов хикама, скорлупой арахиса и сквернословиями.

Дом Лучи все еще был закрыт, когда сыновья Монкада вернулись в город. Их прибытие нас оживило. Братья и сестра веселились, наполняя мои улицы звонким смехом. Их сопровождал Фелипе Уртадо. «Он выглядит как их брат», – заметила Матильда, наблюдая, как те смеются и болтают.

«Изабель, не перебивай!» – крикнул Николас, сам же перебивая сестру. Девушка ответила ему громким хохотом, который заразил остальных. Было воскресенье, и в доме доньи Матильды устроили вечеринку. То тут, то там мелькали подносы с напитками, и нарядные гости обсуждали новости и политику.

– Кальес хочет переизбираться, – легкомысленно заметил кто-то.

– Но это же противоречит конституции, – вмешался доктор.

– «Эффективное голосование, без переизбрания!» – педантично процитировал Томас Сеговия, бросив взгляд на Изабель.

Та, не обращая на него внимания, продолжала веселиться в компании братьев и приезжего. Кончита и аптекарь пытались уловить отдельные слова из их болтовни.

– Мне кажется, они говорят о любовницах военных. – Сеговия вмешался в разговор молодых людей, изобразив жест, который, как ему казалось, выглядел светским.

Изабель, братья и Уртадо непонимающе на него уставились.

– О ком?

– А знаете, что эта женщина вчера натворила? – сказала донья Эльвира, радуясь возможности вновь посплетничать о Хулии.

– И что же? – спросила донья Кармен.

– Напилась! – с удовлетворением заявила мать Кончиты.

– Да отстаньте вы уже от нее! – раздраженно проговорил Николас.

Гости возмутились. Как ему в голову пришло сказать такое! Ведь именно Хулия во всем виновата. Это ее капризы стоили им всем спокойствия.

– Она так красива! Любой из нас отдал бы что угодно, лишь бы оказаться на месте генерала, – парировал Николас, вызвав целую бурю женских протестов.

– А вы, сеньор Уртадо, вы же видели ее вблизи. Правда ли, что она так красива, как говорят? – зло поинтересовалась донья Эльвира.

Фелипе Уртадо задумался. Затем взглянул прямо в глаза вдове и, тщательно взвешивая каждое слово, ответил:

– Сеньора, я не видал женщины прекраснее, чем Хулия Андраде…

Слова приезжего были встречены гробовой тишиной. Никто не осмелился спросить, откуда гостю известно ее полное имя, ведь все в Икстепеке звали ее просто Хулия.

Разговор сделался напряженным. Младшие Монкада, сами того не ведая, заставили приезжего сказать нечто, что никогда не должно было срываться с его губ.

– Что это все вдруг загрустили! – воскликнул Николас, пытаясь оживить компанию.

– Загрустили?

До дома доньи Матильды донеслись звуки марша, который играл военный оркестр на площади.

– Может, пойдем послушаем музыку? – предложил Хуан Монкада.

– Там можно увидеть Хулию! – И Николас поднялся, приглашая остальных последовать его примеру.

Когда гости пришли на площадь, развлечение было в самом разгаре. Военный оркестр трубил бравурные марши. Мужчины двигались по левой стороне, женщины – по правой. Они кружили так часа три, встречаясь взглядами при каждом проходе. Изабель и Кончита отделились от молодых людей. Дамы в сопровождении доктора уселись на одну из скамей.

Единственными, кто нарушал этот порядок, были военные. Они не выпускали своих любовниц из рук, а те выделялись в толпе яркими платьями, глянцевитыми волосами и золотыми украшениями. Казалось, они принадлежали другому миру. А присутствие Хулии наполняло горячий ночной воздух смутными предчувствиями. Розовое платье на ней контрастировало с ее сумеречной красотой. Равнодушная, она шла рядом с Франсиско Росасом, улыбаясь одними губами. Генерал зыркал по сторонам желтыми рысьими глазами.

– Ревнует! – злобно заметили мы.

Генерал выглядел обеспокоенным, полным мрачных дум; он шагал с прямой спиной, стараясь скрыть тревогу и понять, откуда исходит угроза. Появление Уртадо на площади в сопровождении семьи Монкада заставило его вздрогнуть. Хулия же оставалась спокойной. Она двигалась в толпе как призрак, удивляя нас полупрозрачной кожей, дымчатыми волосами и веером из тончайшей соломки в форме бледного, будто обескровленного сердца.

Пара совершила несколько кругов по площади, пока не остановилась у скамьи. Точно светлая бухта в темном море образовалась вокруг Хулии, когда та села. Она излучала свет в центре этого магического круга из мужчин в военной форме, всеми как один в нее влюбленными. Хулия словно растворилась в последнем печальном луче света. Ветви деревьев отбрасывали подвижные синие тени на ее лицо. Из кантины Пандо принесли прохладительные напитки. Генерал склонился перед своей любовницей, предлагая ей бокал.

Остальные мужчины, те, что не носили военную форму, непроизвольно ускоряли шаг, чтобы оказаться поближе к Хулии. Они не желали терять ее из виду, они следовали за шлейфом ее ванильного аромата. Сейчас они и не помнили, как прежде осуждали Хулию, ведь здесь, в присутствии красавицы, не могли устоять перед чарами ее глаз. Так и Фелипе Уртадо, проходя мимо женщины, украдкой на нее смотрел, только ему, в отличие от остальных, вид Хулии, казалось, причинял страдания. На слова юных приятелей он едва реагировал.

Та ночь была одной из последних, когда мы видели Хулию. Она казалась грустной, исхудавшей и бледной, черты ее лица заострились.

Вся фигура ее излучала грусть и отстраненность. Хулия покорно следовала за любовником и едва улыбалась, когда он менял ей напитки. Она лишь меланхолично помахивала бледнокровным веером и молча смотрела на Франсиско Росаса.

– Она вообще его любит? – спросила Изабель, наблюдая издалека за парой.

– Кто знает! – ответила Кончита, ища глазами Николаса, который, в свою очередь, подглядывал за Хулией на другом конце площади. Казалось, молодой человек хочет навсегда запечатлеть в своей памяти призрачный образ любовницы Росаса.

Кончита покраснела. Как и все девушки Икстепека, втайне она завидовала Хулии. Проходя мимо этой женщины, она чувствовала себя некрасивой и глупой. Кончита знала, что в сиянии Хулии ее красота бледнеет. Тем не менее даже в этом мучительном унижении Кончита была очарована Хулией и каждый раз стремилась приблизиться к ней, словно надеясь заполучить себе хоть немножко ее чар.

– Я бы хотела быть Хулией! – воскликнула Изабель с пылом.

– Ты с ума сошла! – возмущенно ответила Кончита, хотя и сама не раз думала об этом.

Донья Ана Монкада наблюдала за Хулией с восторгом, который она разделяла со своими детьми.

– Нельзя отрицать, в ней что-то есть… – сказала она сеньоре Монтуфар.

Подруга взглянула на нее с упреком:

– Что ты говоришь? Она же порождение порока.

– Нет, нет. Она не только красива, в ней есть что-то еще…

Донья Эльвира рассердилась. Она нашла взглядом свою дочь и жестом ее подозвала. Кончита и Изабель послушно подошли.

– Сидите здесь и больше не смотрите на эту женщину! – потребовала донья Эльвира.

– Но все на нее смотрят! Она такая красивая…

– Ночью, да еще вся накрашенная, она, может быть, и ничего. Что бы вы сказали утром, когда все пороки этой женщины у нее на лице…

– Красота Хулии не зависит от времени суток… – вмешался Уртадо, приближаясь к дамам. Уже несколько дней он ходил в некотором раздражении.

Приезжий наблюдал за Хулией издали, видел, как она потягивает напиток из бокала, видел ее точеный профиль на фоне светлой коры дерева и как Росас, точно коршун, за ней следит. В такие моменты Уртадо мрачнел.

– Да ты влюблен в нее, – прошептал ему на ухо Николас.

Фелипе Уртадо отстранился, будто услышал что-то неприличное. Он не произнес ни слова и широкими шагами покинул площадь. Николас проводил его взглядом, затем с неприязнью посмотрел на донью Эльвиру. Он вспомнил Хулию, сидящую на балконе отеля, – свежую, чистую, без капли краски на лице. Ярость сеньоры Монтуфар была понятна Николасу. Для него, как и для Уртадо, и для всего Икстепека, Хулия воплощала собой любовь. Много раз, перед сном, Николас с досадой думал о генерале, который владел этой женщиной, такой далекой и нереальной. Исчезновение Уртадо, вызванное его словами и словами доньи Эльвиры, подтверждало эти мысли. Николас мельком взглянул на подругу своей матери. «Старая уродина», – злобно подумал он, как бы мстя Эльвире Монтуфар за уход Уртадо.

Печаль Хулии, казалось, передалась всем, кто ее сопровождал, а от них распространилась и по площади. На лицах военных, внезапно погрустневших, черные кружева теней рисовали зловещие знаки.

Несколько одетых в белое мужчин, прислонившись к стволам тамариндовых деревьев, протяжно стонали, их крики разрывали ночь. Ничто не вызывало у моего народа столь внезапного проявления горя. Несмотря на трубы и тарелки громыхавшего золотом оркестра, музыка кружилась в печальных вихрях.

Генерал встал, поклонился Хулии, и оба они покинули площадь. Мы смотрели, как любовники уходят, пересекают улицу, опускаются под арку и исчезают во внутреннем дворе отеля. Их окутывала странная аура. Мы словно прощались с Хулией навсегда.

Еще до того, как оркестр на площади перестал играть, в дверях отеля вновь появился генерал. Росас был бледен. Он не вернулся на площадь, а пошел прямо в кантину Пандо.

«Пришел пьяный, и всю ночь оба не смыкали глаз, – шептал на следующий день дон Пепе всем любопытствующим. – Чем больше он ее любит, тем больше она от него отдаляется. Ничто ее не радует: ни драгоценности, ни лакомства. Она словно ушла в себя. Видел я ее скучающий взгляд, как только он к ней приближается. Его я тоже видел: просидел всю ночь на краю постели».

– Ты меня любишь?

Генерал в расстегнутой гимнастерке, с опущенным взглядом стоял перед Хулией. Этот вопрос он задавал ей тысячи раз. Молодая женщина повернулась к нему и апатично улыбнулась.

– Да, я очень тебя люблю…

– Только не говори мне об этом так…

– А как ты хочешь, чтобы я тебе это говорила? – спросила Хулия с прежним безразличием.

– Не знаю… Но только не так…

Между ними повисло молчание. Хулия улыбалась, лежа на кровати. Генерал нетерпеливо мерил шагами комнату.

– Хочешь покататься на лошадях? – предложил он, вспомнив, как давно они не совершали конных прогулок по ночам.

– Как тебе угодно.

– Чего ты хочешь, Хулия? О чем мечтаешь? Проси что угодно!

– Ничего. Я ничего не хочу. Мне и так хорошо…

И женщина тихо свернулась на краешке кровати. Росасу хотелось спросить, о чем она думает, но он не решился. Его пугало то, что он мог услышать в ответ.

– Ты ведь знаешь, что я живу только ради тебя? – смиренно признался он.

– Знаю… – И Хулия состроила милую гримаску.

– А ты бы умерла ради меня?

– Почему бы и нет?

Генерал вышел из комнаты, не сказав ни слова. Он собирался напиться. Обычно после выпивки у него появлялось больше смелости с ней говорить.

На выходе Росас приказал дону Пепе:

– Проследи, чтобы сеньорита не выходила из комнаты и ни с кем не говорила.

Его указания для дона Пепе становились все более строгими.

– И чтоб балконы сеньориты не открывались!

И правда, балконы Хулии оставались закрытыми, и она больше не выходила слушать музыку по четвергам и воскресеньям. Напрасно мы ждали ее на площади.

X

«Что-то должно случиться, – шептали люди. – Слишком уж жарко!»

Жара тревожила нас или ожидание, которое затянулось? На ветвях манговых деревьев у выхода из Кокулы покачивались на утреннем солнце тела повешенных. Бесполезно было спрашивать, из-за чего умерли эти люди. Ответ знала Хулия, хоть и отказывалась нам его давать.

Никто не смотрел на генерала, когда тот появлялся на улицах. Даже его адъютанты едва осмеливались с ним заговаривать. Дон Пепе испуганно провожал Росаса до дверей отеля и наблюдал за тем, как он удалялся. Потом усаживался в плетеное кресло и стерег вход в отель, отказываясь сообщать какую-либо информацию.

– Да, да, что-то должно случиться! Идите, идите, не задавайте вопросов, – отвечал дон Пепе любопытным, которые подходили к нему, желая хоть что-нибудь выведать.

«Что-то должно случиться», – проговорила Лучи, когда Дамиан Альварес вышел из ее комнаты. Ей хотелось, чтобы слова эти прозвучали как предвестие катастрофы, однако они не потревожили грязный воздух ее жилища. Лучи заломила руки и беспокойно заерзала на смятой постели. Солнце ярко светило в окно, и нищета комнаты показалась ей невыносимой. «Как я устала, что-то должно случиться», – снова подумала она и испугалась своих мыслей. Она боялась, что тот самый день наступил. «А если это случится сегодня?» Лучи закрыла лицо руками. Она не хотела вспоминать, как окончила свою жизнь Пипила. «Нож ошибся телом», – сказала она в тот день самой себе, стоя перед убитой. С тех пор в ней поселился невыразимый страх, который вынуждал ее уступать воле других. Она опасалась спровоцировать преступление, которое подстерегает каждого из нас. Лучи села на кровати и осмотрела хрупкость своей кожи и своих костей. Сравнила мягкость своих колен с прочностью прутьев на изголовье кровати и почувствовала болезненную жалость к себе. «Этот Дамиан так и нарывается, чтобы его убили…» Лучи вспомнила молодого человека, как он голый рыдал из-за Антонии, любовницы Хусто Короны. Она знала, что больше его не увидит. Что до Антонии, то Лучи пару раз видела издалека светлые волосы девушки и смутные очертания ее лица. Антония, конечно, знать не знала о том, как горько сожалел Дамиан Альварес, что в ту ночь не увез ее с собой, а передал Короне. Единственной в Икстепеке, кто об этом знал, была она, Лучи. Альварес сам ей рассказал в постели, как жалеет об упущенном шансе и как хочет вытащить Антонию из «Хардина». «Даже не пытайся, тебя убьют!» – воскликнула Лучи, испугавшись за хрупкое тело Дамиана.

В день убийства Лучи вошла в комнату Пипилы. «Она мертва!» – сказал Дамиан и поднял руку мертвой женщины, не веря собственным глазам. Рука покойницы безжизненно упала на ее окровавленную грудь. «Не думал, что она будет такой покорной», – произнес Дамиан, глядя на Лучи по-детски невинно. Лучи посмотрела на него, голого и напуганного собственным преступлением, затем обратила внимание на кожу убитой, такую же, как и у Дамиана, и вышла из номера, точно сомнамбула. Ей и в голову не пришло вызвать полицию; уверенность, что нож может оставить ее саму в такой же кошмарной неподвижности, погрузила Лучи в мрачное состояние. Дамиан Альварес, как и все мужчины, которые с ней спали, искал в ее теле другую и ненавидел ее за то, что не находил. «Шлюхи обречены на одиночество», – говорила себе Лучи, когда мужчины, спавшие с ней, рассказывали о «другой»; они все сливались в одного мужчину; ее собственное тело, комната и слова исчезали, и оставался лишь страх перед неизвестным. Ее действия совершались в пустоте, и каждый спавший с ней мужчина был никем. «Что я здесь делаю?» – сказал Альварес и отвернулся от нее. «Ты здесь, потому что ищешь беду на свою голову». Ночью офицер едва не полез в драку с пьяницами в борделе, и Флорес, испугавшись, отвел его прямо в постель к Лучи. «Трижды она просила меня забрать ее…» – пожаловался Альварес, и Лучи дала ему выплакаться. Она сидела на кровати и курила одну сигарету за другой, пока Дамиан Альварес рыдал из-за любовницы Хусто Короны. «Если увезешь ее из отеля, это будет стоить тебе жизни. Лучше беги из Икстепека». Дамиан с яростью посмотрел на Лучи: «Да что ты знаешь о любви, потаскушка!» И ушел, хлопнув дверью. Комната погрузилась в тишину. Солнце освещало скудную обстановку комнаты, и казалось, что мебель висит в воздухе, отделившись от стен. «А вдруг это случится уже сегодня?» – снова подумала Лучи и накрылась простыней, пытаясь избежать головокружения, вызванного полуденным светом.

Постучал Хуан Кариньо, и Лучи быстро натянула платье. Редко когда безумец заходил в комнаты женщин.

– Открыто, сеньор президент.

– Альварес напрашивается на неприятности. Что-то случится…

– Вы так думаете, сеньор президент? – пробормотала, приуныв, Лучи.

А тем временем в синеве моих небес, не омраченных ни единым облачком, все кружили и кружили стервятники, следя за телами повешенных в Транкас-де-Кокула.

– Что-то должно случиться! – повторяли собравшиеся в доме доньи Матильды.

Все устали и не знали, о чем говорить: темы для бесед иссякли. Перед нами растянулась ночь, долгая и тягостная, как и все остальные. Звезды казались ближе в жарком дрожащем воздухе, они словно висели на деревьях. Разговор застыл, повторялись лишь имена Хулии и Росаса.

– Еще и эти, в отеле! – Эльвира Монтуфар была полна обиды на упрямство любовников, не желавших делиться с нами своей тайной.

Они игнорировали нас, были недосягаемы, и слова возвращали нам лишь размытые тени их далеких фигур. Они не жаждали нашего общества. Их вела самоубийственная гордыня, а мы ожесточенно пытались разгадать то скудное, что просачивалось до нас сквозь стены отеля «Хардин».

– Они все покойники! – заявила донья Кармен.

Услышав это, Изабель вспомнила ночные шаги и настороженный свист, который их сопровождал. Она тогда была маленькой и просыпалась в испуге от звуков, доносившихся с улицы, как будто кто-то громко стучал в церкви.

– Нико! Мне страшно! – И она с братьями слушала, как удалялись зловещие шаги, а улица вновь погружалась в тишину.

– Кто ходит в такое время? – спросил Хуанито, дрожа от страха.

– Это смерть, Хуанито. Пришла за кем-то…

– Шшш! Не зовите ее… Не надо, чтобы она нас слышала, – отзывался Николас, испуганно прячась под одеяло.

– Это Федерико, – отвечала им мать из соседней комнаты.

– Наверное, нужно принимать роды, а Аристидес в отъезде, – вторил ей отец.

– Как же этот парень рискует! – уже тихо говорила своему мужу Ана.

– Он свистит, потому что ему страшно, – отвечал ей дон Мартин.

Дети слышали странный разговор родителей. А потом смотрели на Федерико, не понимая, что тот ищет среди ночи, свистом отгоняя страх.

– Изабель, что ищет Федерико, когда доктор уходит?

– Не знаю.

– Неправда, ты знаешь все.

– Да, но я не знаю, что ищет Федерико.

Теперь донья Кармен, обмахиваясь японским веером, ожидала смерти Хулии и Франсиско Росаса.

– Служанки рассказали мне, что видели сегодня утром трех повешенных индейцев, – ответила сеньора Монтуфар, делая глоток освежающего напитка из гибискуса.

– Грех какой!

В памяти Изабель всплыло имя индейца Себастьяна. Давным-давно, когда они с братьями были еще маленькими, Доротея им сказала: «Никогда не лгите, если не хотите, чтобы с вами случилось то, что случилось с индейцем Себастьяном».

– А что с ним случилось? – испуганно спросили дети.

– Себастьян работал у Монтуфаров. Все было хорошо, пока однажды он не украл у них деньги. Дон Хустино вызвал его к себе: «Себастьян, верни мои деньги», – сказал он. «Я ничего у вас не брал, сеньор». Себастьян, как и все индейцы, был упрямым и лживым. Дон Хустино, человек прямой и неумолимый, разозлился.

«Послушай, Себастьян, ты работаешь на меня уже много лет, и я всегда тебе доверял. Скажи, куда ты спрятал деньги». «Я ничего не брал, сеньор», – вновь ответил индеец. «Даю тебе пять минут на признание. Разве ты не знаешь, что ложь – еще больший грех, чем воровство?» – «Но я ничего не брал, сеньор».

И дон Хустино, устав от упрямства Себастьяна, приказал его выпороть, пока тот не признается. На следующий день были именины Эльвиры, и мы пришли ее поздравить. И что же мы увидели, когда подошли к ее дому? Эльвира не знала, что делать, потому что слуги сбежали из-за смерти Себастьяна. «Посмотрите на этого упрямого индейца, что с ним стало!» И она отвела нас во двор, чтобы мы увидели тело Себастьяна. Оно лежало среди камней, пока его родственники не пришли, чтобы забрать его и похоронить.

«Бедный Себастьян!» – вскрикнули дети, испуганные рассказом Доротеи.

«Видите, к чему приводит ложь? Она доводит праведных до предела терпения».

Сейчас же донья Эльвира забыла о Себастьяне и жалела бедных индейцев, повешенных Франсиско Росасом.

– Естественно, что они вешают их сейчас, раз вы сами вешали их раньше, – заявил Николас.

– Ради бога, Нико, не начинай! – воскликнул доктор с раздражением.

И примирительно добавил:

– Наша нация еще молодая, она кипит, это временно… Жара будоражит души. Так всегда происходит в это время года. Солнце сводит нас с ума…

Гости обмахивались веерами: слова доктора будто усилили зной, застоявшийся в саду. В тишине они вдыхали тяжелые ароматы ночи и, неподвижно сидя на венских стульях, задумчиво смотрели на свои яркие, прохладные напитки.

– А где Уртадо? – спросила Изабель, прерывая молчание.

Вопрос, который задала Изабель, вертелся у всех на языке, просто никто не осмелился его задать.

– Где Уртадо? – снова спросила девушка.

Вдруг молния пронзила небо, будто слова Изабель разбудили таинственную силу. Первая гроза в этом году заставила встрепенуться весь город. Гости встали, вглядываясь в темное небо, и его осветила новая молния.

– Скоро пойдет дождь!

Все радостно воскликнули. За второй молнией последовали еще две. Упали первые капли дождя, крупные и тяжелые. Изабель вытянула руку, ловя их.

– Пошел! – радостно воскликнула она и принялась жадно всматриваться в сад, раздираемый внезапным ветром.

Миг – и началась буря! Вихри осыпали лепестки с жакаранд и акаций и гнули папайи. Птичьи гнезда, устроенные высоко на пальмах, падали на землю. Ветер свистел над крышами, прокладывая путь сквозь ливень, унося с собой зеленые ветви и обезумевших птиц.

Гости доньи Матильды молчали. Они смотрели в небо над садом, на церковный шпиль, который гасил одну молнию за другой.

– Кто придумал громоотвод? – проговорила Изабель, охваченная страхом.

В детстве она часто задавала этот вопрос взрослым, когда шел дождь, но ответ забывала. И вот опять, напуганная грозой, спрашивала себя об этом, зачарованная первобытной стихией. Девушка обернулась. Ветер бросил прядь ее черных волос на лицо. Смеясь, она поправила волосы.

– Сегодня ночью мы будем спать под одеялом! – закричала Изабель так, чтобы все ее услышали. – Холодно!

Внезапная гроза заставила ее совершенно забыть об Уртадо.

– Бедняжка, вот он идет! – сказала донья Матильда, указывая на сад.

Уртадо медленно, с усилием двигался по каменистой дорожке к дому. Все с любопытством наблюдали за тем, как он продирался сквозь ветер. Уртадо весь согнулся, чтобы избежать хлеставших его ветвей. Его волосы и костюм развевались на ветру. В вытянутой руке он держал зажженный фонарь. Гости доньи Матильды завороженно наблюдали, как Уртадо приближается, прокладывая себе путь сквозь дождь и ветер.

– Бедный, худо ему, – проговорила донья Матильда с нежностью.

Приезжий наконец добрался до дома. Он был в хорошем настроении, улыбался. Задул фонарь и поставил его на стол.

– Ну и ветрище! Думал, меня поднимет в воздух и унесет куда-нибудь в дальние страны!

Много времени спустя, когда Уртадо уже не было среди нас, гости доньи Матильды спрашивали себя, как он сумел пройти через ту бурю с зажженным фонарем, при этом остаться сухим и даже не растрепаться. Однако той ночью все это казалось совершенно нормальным.

Изабель радостно встретила Фелипе и захлопала в ладоши. Хуан и Николас хохотали и топали ногами. Уртадо, сам не зная почему, тоже начал громко смеяться.

– Надо что-то устроить! Удача на нашей стороне! – закричала Изабель.

– Да! Надо что-то устроить! – подхватили ее братья.

Николас достал из кармана брюк губную гармонику и заиграл веселую мелодию, кружась на одном месте и пританцовывая. Изабель кинулась к Хуану, приглашая его присоединиться, и все трое заплясали в ритме музыки и дождя.

Вдруг Изабель остановилась.

– А давайте устроим спектакль! – предложила она, вспомнив, как Уртадо однажды заговорил о театре.

Фелипе принял ее слова с энтузиазмом:

– Да, давайте устроим спектакль!

Не обращая внимания на возражения старших, приезжий ринулся в сад, за ним последовал Николас. Оба вернулись с мокрыми волосами и лицами. Уртадо держал под мышкой обернутую в ткань книгу. Он открыл ее и медленно пролистал. Остальные с любопытством наблюдали. Изабель, глядя в книгу через плечо Фелипе, сказала:

– Это пьеса.

– Читай вслух! – попросил Николас.

– Да! Да! – подхватили остальные.

С крыш лились потоки воды, вторя голосу Фелипе Уртадо. Его слова текли волшебным дождем. Братья и сестра слушали приезжего, полностью погрузившись в действо, которое разворачивалось в их воображении. Уже совсем поздно, когда ливень все еще буйствовал, гости с неохотой разошлись по домам. Уртадо их проводил. В ту ночь разговоров у них было много, и впервые они рассуждали о поэзии.

Однако не у всех в городе дождь вызвал такой восторг. В кантине Пандо он застал завсегдатаев врасплох, вынудив сидеть и ждать в четырех стенах. У Пандо обычно собирались военные, для которых дождь не значил ничего особенного: ни урожая, ни удачи. Ту радость, что переполняла нас, никто из них не ощущал.

Росас сидел на привычном месте, в окружении помощников. Глаза генерала были печальны, и время от времени он рассеянно смотрел в сторону улицы, склонив голову, чтобы через открытую дверь увидеть черное небо, разрезаемое молниями. В задумчивости он забывал бросить игральные кости.

За соседним столом пили Дамиан Альварес и лейтенант Флорес, печально прислушиваясь к шуму дождя.

– Бог знает, о чем люди думают, когда идет дождь, – заметил Флорес.

– Я-то знаю, о чем думаю, – ответил Дамиан Альварес.

– Ну так и молчи об этом! – посоветовал его друг.

– Во мне много смерти. – Голос Дамиана прозвучал мрачно.

– Понимаю…

– Нет, ничего ты не понимаешь. Я – трус.

Флорес налил Альваресу еще одну рюмку, чтобы тот замолчал, но это его не остановило:

– Ты их видишь? Вот он я, вон там – они!

Альварес указал на место, где сидели генерал, полковник и подполковник.

– Может, пойдем уже! – настаивал испуганный Флорес.

– Отсюда меня вытащит только моя судьба. Выпей рюмку с несчастным!

Никто не обращал внимания на страдания Дамиана Альвареса, на его слова. Все продолжали наблюдать за дождем, каждый погрузившись в свои собственные мысли. В кантине царила тихая грусть, вызванная погодой, и атмосфера была спокойной и почти безмолвной. Дон Рамон Мартинес играл в домино то с одним, то с другим посетителем из тех, которые предпочли застрять в кабаке, чем идти и мокнуть под дождем. Обычно он уходил, едва завидев Росаса с его людьми. Но сегодня промокнуть до нитки ему не хотелось. Дон Рамон украдкой наблюдал за военными, прячась за спинами своих собеседников.

– Небеса меняются в ночь к утру. Так и судьба человека, – задумчиво проговорил Росас. Лишь его судьба не менялась, оставаясь связанной с судьбой Хулии, которая сейчас затерялась где-то в иных дождях. «Мне нравится, когда меня целуют под дождем», – сказала она генералу как-то в похожую грозовую ночь. «Не сказала “Мне нравится, когда ты меня целуешь…” Хулия никогда мне не принадлежала».

– Абсолютно точно, мой генерал.

Ответ подполковника Круса подтвердил мысли Росаса: «Абсолютно точно, Хулия никогда мне не принадлежала». Она всегда ускользала от него, яркая и текучая, как капля ртути, и исчезала в незнакомых краях, в сопровождении незнакомых теней.

– Кто бы мог подумать, что я так кончу. В этом городе!

Полковник Хусто Корона сощурил тронутые оспой веки, глядя на своего начальника.

Хулия никогда не бывала в этом городе. Никогда не ступала на землю. Потерянная, она блуждала по улицам городов без времени, без запахов, без ночей… только блестящая пыльца, в которой она исчезала всякий раз, когда он видел сияние ее розового платья.

– Я проиграл! – тихо добавил Корона.

– Победа ничего не значит. Я всегда это знал. Еще тогда, когда бродил ночами по горам у нас на севере.

Последнюю фразу Франсиско Росас произнес с горьким сожалением, словно говорить о родине ему было больно. Особенно здесь, на юге, который он никогда не любил.

– Как далеко теперь север!

Подполковник тоже тосковал по яблоням и холодному ветру.

Хулия, точно ледяная роза, возникла перед взором Росаса, затем исчезла в порыве холодного горного ветра, чтобы снова появиться над верхушками сосен. Она улыбалась ему среди града, который скрывал ее лицо и морозное платье. Росас не мог достать ее, не мог коснуться даже холодного шороха ее следов, которые она оставляла, проходя через замерзшие горы…

– Там, на севере, мы другие. С детства знаем, что такое жизнь и что мы от нее хотим. Поэтому смотрим прямо, не пряча глаз. А здесь, на юге, люди хитрые, как звери. Никогда не знаешь, чего от них ждать.

Так, с ненавистью, нас судил полковник Хусто Корона.

– Как будто им приносит радость чужое страдание, – вторил ему Росас.

– Ничего, они за это уже расплачиваются, – мрачно добавил Корона.

– На севере мы не любим смотреть на человеческие страдания, мы добросердечные. Так, мой генерал?

Голос Круса звучал примирительно.

Но Росас его не услышал. Погруженный в свое скорбное молчание, он мысленно вернулся к Хулии и тому далекому миру, в котором она жила. Генерал пристально смотрел на дождь и пытался увидеть его глазами своей возлюбленной. «Для нее эта ночь под дождем будет вечной», – с горечью подумал он, а вслух сказал:

– Когда же закончится ливень?

И ударил кулаком по столу. Спутники генерала встревоженно посмотрели на улицу, словно буря насмехалась над ними.

– Надо что-то сделать, с ума можно сойти от этой тишины! – произнес Росас, растягивая гласные и глотая окончания слов, как это делают северяне.

Остальные тревожно переглянулись.

– Проклятый ливень! Когда же он кончится! – Генерал огляделся и заметил дона Рамона, который в этот момент как раз пригнулся, чтобы его не узнали.

– Посмотрите на него! Чего это он прячется? – сказал он с раздражением.

Его спутники тоже заметили дона Мартинеса.

– Вот, видите? О чем мы говорили? Они только и умеют, что шептаться и прятаться, – ответил Корона.

В кантину ворвался порыв влажного ветра, остро пахнуло листвой, и этот запах смешался с прохладой алкогольных паров.

Генерал налил себе рюмку коньяка и залпом выпил.

– Тащите его сюда, дайте ему выпивку! – приказал он, тускло глядя на дона Рамона.

Когда Хусто Корона подошел к столику, за которым сидел Мартинес, тот приподнялся, делая вид, что прощается со своими собеседниками.

– Генерал просит вас присоединиться к нему.

– Большое спасибо, но мне как раз нужно идти… Меня ждут дома.

– Отказ не принимается, – строго сказал Крус.

Старик встал. Подполковник взял его под руку и проводил к столу генерала Росаса. Посетители кантины молча смотрели на испуганного старика, который покорно позволил себя увести к генералу.

– Сеньор Мартинес, садитесь, прошу вас, – любезно предложил Росас.

Дон Рамон почувствовал себя немного уверенней. В конце концов, не так уж и плохо немного сблизиться с этой мрачной компанией. Возможно, он даже смог бы убедить их в своих идеях о благоустройстве сельского хозяйства. Эти идеи то и дело приходили ему в голову, и сейчас намечался неплохой шанс серьезно поговорить с военными. Дон Рамон выпил пару рюмок и принялся излагать свои мысли.

Генерал Росас внимательно его слушал. Время от времени он кивал в знак согласия, продолжая тем временем наполнять рюмки.

– Нам нужен покровитель! Тот, кто чувствует новое время, время моторов, заводских сирен, больших рабочих масс, великих идей и великих революций. Кто-то вроде вас, мой генерал! – продолжал вещать дон Рамон, уже наполовину пьяный. Он ждал вождя, который привел бы в движение отсталый Икстепек; вождя, который подал бы пример глупым, крестьянским городам, прозябающим на задворках современности, о которой Мартинес читал в газетах. Промышленность, забастовки и европейские войны наполняли его презрением к нашим мелким проблемам. – Мы никогда не страдали от кризиса! Вот Германия – да! Она переживает сейчас великий кризис. А у нас только бунты голодных и ленивых. Нам не нравится работать, а источник всего прогресса – работа. Поэтому нам нужен такой вождь, как вы, мой генерал.

– Правда? Кто-то вроде меня… чтобы заставить вас работать? – переспросил генерал с иронией.

– Совершенно верно! – подтвердил старик.

– Приятно знать.

– Чтобы стать великой державой, нам нужны такие люди, как вы…

Генерал, похоже, начал уставать от глупостей своего гостя.

– Может, хватит болтать? Не пора ли тебе самому поработать? – резко оборвал его Франсиско Росас.

– Но, мой генерал, я как раз объяснял вам…

– Хватит объяснять. Пандо, принеси метлу, наш товарищ хочет поработать, – крикнул генерал.

– Но, мой генерал, я говорил о другом…

– Пандо, метлу! – снова приказал Росас.

Появился Пандо с метлой и молча передал ее Росасу. Генерал сунул метлу в руки дону Рамону, и тот, не зная, что делать, встал и улыбнулся.

– Подмети здесь все, – приказал Росас.

Дон Рамон отступил на несколько шагов. Военные весело за ним наблюдали. Старик принялся неуверенно мести, и его покорность развеселила военных еще больше. Шум дождя снаружи вторил их гоготу. Только Росас оставался серьезным, продолжая равнодушно пить коньяк. Про дона Рамона он, казалось, забыл. Офицеры, продолжая веселиться, кидались в старика бутылочными пробками, тушили сигареты о его голову. А тот, перепуганный, уклонялся от ударов, беспомощно вертясь на месте с метлой в руке. Военные вошли во вкус. Они проливали выпивку, разбивали бутылки, бросали на пол тарелки с остатками еды и высыпали содержимое пепельниц.

– Уборщик! Здесь намусорено! – кричали они.

Пандо не двигался, глядя на своих посетителей с осуждением. Поставив локти на барную стойку, он мрачно наблюдал за тем, как дон Мартинес подметает его заведение, как стыд старика еще больше разжигает азарт военных. Они продолжали глумиться над доном Рамоном, а Пандо ждал, когда же закончится этот фарс. Однако военные не унимались и продолжали кидать мусор туда, где старик закончил подметать.

– Прямо сейчас заберу ее из отеля! – Голос Альвареса перекрыл и шум дождя, и хохот военных.

Капитан Флорес побледнел. Он встал и попытался увести приятеля из кантины.

– Оставь меня, гад!

Росас заметил их и, не мигая, принялся наблюдать за тем, как Флорес пытается утихомирить Альвареса.

– Ты пьян, сам не знаешь, что говоришь!

– Говорю, что сейчас же заберу ее из отеля! Сукины дети!

С этими словами Дамиан Альварес, шатаясь, подошел к Росасу. Его офицеры забыли о доне Рамоне, и в кантине опять воцарилась тишина, нарушаемая лишь равномерным гулом дождя и стуком капель о крыши. Воспользовавшись моментом, Флорес наконец сгреб Дамиана в охапку и вытолкнул на улицу. Оттуда до Росаса долетали крики и угрозы пьяного офицера, который продолжал бороться с Флоресом у входа. Кого хотел увезти из отеля Дамиан Альварес? Франсиско Росас, прищурив глаза, продолжал пить коньяк, не замечая, как побледнели его офицеры. Невидимое присутствие Хулии, далекое от Дамиана Альвареса, наполнило кантину ароматом ванили и предчувствием чего-то ужасного.

Дон Рамон бросил метлу и с глазами, полными слез, исчез за дверью уборной.

С улицы доносился неумолчный шум дождя. Крики Альвареса прекратились. Куда он подевался? Приближенные генерала опасались, что пьяный офицер направился к Хулии, и молча наблюдали за Росасом. Тот выпил еще несколько рюмок. Затем спокойно пожелал всем спокойной ночи и в одиночестве вышел из кантины. Его адъютанты молча наблюдали, как он с прямой спиной исчезает в темноте. Вскоре заведение опустело, и Пандо поторопился к сеньору Мартинесу, который продолжал плакать в уборной.

– Он бездушный! Бездушный!

– Не плачьте так, дон Рамон, они пошутили, – попытался утешить его хозяин кантины, стыдясь стариковских слез.

Но бедный дон Рамон рыдал пуще прежнего.

Альвареса нашли юные Монкада и Фелипе Уртадо. Они наткнулись на него, когда шли через площадь. Тело офицера лежало в луже. Его форма насквозь промокла, волосы колыхались в воде под дождем, который поливал его уже добрых полчаса.

XI

День наступил яркий и свежий. Листья, напитанные влагой, сверкали всеми оттенками зелени. С поля доносился острый запах земли, с влажных гор поднимался пар, насыщенный ароматами. Река, разлившаяся после долгих месяцев засухи, яростно текла, неся в своих водах сломанные ветви и утонувших животных. Утренний ветерок разнес по городу весть: «Ночью генерал убил капитана Альвареса». Кто-то утверждал, как слышал крик: «Повернись, Дамиан Альварес, не хочу стрелять тебе в спину!», однако не мог поручиться, что это был голос Росаса.

– Я ничего не знаю. Он пришел пьяный и завалился к себе в номер. Мне показалось, он там плакал. Но точно не знаю. Было поздно, может, мне это приснилось, – твердил дон Пепе Окампо.

Мы не выяснили, кто именно перенес тело Дамиана в штаб, но к утру оно уже было там. Мы проходили мимо штаба, мы проходили под балконами отеля «Хардин», но ничего не слышали. И там, и там тщательно хранили секрет. Единственное, что нам было известно наверняка: Дамиан Альварес умер прошлой ночью неподалеку от входа в отель. Солдаты с черной повязкой на рукавах по приказу Росаса охраняли его тело.

Около четырех часов дня Родольфито Горибар, одетый в черное, пересек деревню в сопровождении своих дружков и вошел в штаб Росаса.

«Лучше бы это был ты! – думали мы, когда он проходил мимо. И сами же себе отвечали: – Солома не сохнет!» После смерти Игнасио тощая фигура Родольфито редко появлялась на моих улицах. Межевые столбики он больше не трогал. Возможно, боялся и сидел дома под присмотром матери. С наступлением сумерек в часовне у доньи Лолы начался девятидневный молебен за упокоение души капитана Альвареса. Розарий держала сама сеньора Горибар, присутствовали ее сын с дружками и слуги. Нас не пригласили.

В отеле не было слышно голосов любовников, и двери их номеров не открывались. Казалось, они тоже умерли. Ночью бледный Росас появился на поминках, чтобы отдать долг телу офицера. Сестры-близнецы Роза и Рафаэла воспользовались его отсутствием, чтобы заглянуть к Антонии:

– Бедняжка, умер так рано. Всего двадцать три года!

Антония испуганно посмотрела на сестер. Ей не верилось, что тепло тела Дамиана осталось лишь воспоминанием и что никто и никогда больше не почувствует этого тепла, которое согревало ее в ту ночь.

– А как это произошло? – спросила Антония.

– И ты тоже не знаешь? – удивились близняшки.

– Нет… Не знаю, – пробормотала Антония.

Девушки замолчали, гадая, как умер Дамиан Альварес.

– Из-за Хулии, – заявила Луиса, стоя у двери, однако ни она сама, ни остальные в это не верили.

Из-за смерти капитана атмосфера в отеле стала еще более гнетущей.

На рассвете военные вернулись переодеться и побриться. С мрачным видом выпили горячего кофе и вновь ушли в штаб, где их ждал Дамиан Альварес в форме, пробитой пулями и еще мокрой от дождя, единственного свидетеля его гибели. Похороны прошли рано утром, и этот понедельник остался в моей памяти как «понедельник, когда похоронили Дамиана Альвареса». Ему отдали почести, и в тот день его имя было у всех на устах.

Однако уже через несколько дней мы стали забывать о парне, который погиб из-за Антонии, дочери гачупина Паредеса. Не забыл только Хусто Корона. Он утопил в реке свой револьвер и никогда никому не рассказывал, чем был занят в ночь смерти Дамиана и почему вернулся в отель лишь на рассвете.

Воды мы больше не видели. Белый жгучий жар поедал растительность на склонах гор и скрывал от нас небо. И горы, и наши головы горели и плавились.

– От такой жарищи одни только беды, – говорил дон Рамон и на улице не появлялся. Он надеялся, что со временем его унижение забудется, и, чтобы сохранить достоинство хотя бы в собственном доме, добавлял: – Эти пули предназначались мне! Если бы не мое мужество и смекалка, Росас меня убил бы. Генерал ведь дикарь, его можно победить только умом.

– Бедному Дамиану досталась твоя смерть, – сочувственно отвечала его жена.

– Надо поехать в Мехико и поблагодарить Деву Гваделупскую, которая спасла папочку, – добавляли дочери дона Рамона, восхищенные его мужеством.

Тот слушал их, не слыша. Он чувствовал себя одиноким и напуганным. Вспоминал, как все смеялись над ним в кантине, и его уши наполнял странный жар. «Все должны это знать», – думал с горечью старик и проклинал и город, и его жителей – свидетелей его унижения.

– Этот город надо сжечь, уничтожить, чтоб камня на камне не осталось! – возмущался дон Рамон, когда злоба душила его по ночам и когда днем раздавались смешки: «Вот это да, наконец-то Франсиско Росас сделал что-то хорошее! Заставил Рамона Мартинеса работать!»

Горькими эти дни были и для меня. Как сейчас чувствую и ту тоску, и ту лесть; лица, которых мы больше не увидим, исчезнувшие и запечатленные в гримасах, вызванных словами, от которых не осталось даже эха. В первую ночь в Икстепеке Фелипе Уртадо сказал гостям дона Хоакина, что городу не хватает иллюзии. Никто не понял его тогда, но слова эти остались в моей памяти; они, точно дым, то появлялись, то исчезали, в зависимости от настроения, которое нами управляло. Жизнь тех дней потускнела, да никто и не жил своей жизнью. Мы все жили жизнью генерала Росаса и его любовницы.

Мы отказались от иллюзии.

Где же мое небо с его облаками и оттенками разных цветов? Где великолепие долины, сверкающей, как топаз? Никто не хотел смотреть на солнце, катящееся с синих гор в оранжевых языках пламени. О жаре говорили как о проклятии, забывая, в чем прелесть знойного воздуха: он отражает лица будто в чистейшем зеркале. Юные девы и не догадывались, что глаза их сияли в точности как густой свет августа. Зато себя я видел драгоценностью. Камни приобретали различные формы и размеры. Их грани сверкали серебром и золотом. Углы домов расширялись в вечернем воздухе и заострялись на рассвете. Деревья меняли форму. От людских шагов камни звучали, и мои улицы наполнялись барабанной дробью. А что церковь? Площадь становилась больше, и стены храма отрывались от земли. Ветерок на флюгере указывал своим серебряным хвостом на море, тоскуя по воде.

Пение цикад наполняло долину, отражалось от стен зданий; они лишь одни благодарили солнце, стоящее в зените. Никто не обращал внимание на ящериц с переливающейся чешуей. Вся красота моя оставалась в неведении, в нежелании взглянуть на меня, в добровольном забывании. Эта иллюзорная и переменчивая красота исчезала и возрождалась, как саламандра посреди пламени. Напрасно облака желтых бабочек парили над садами: никто не благодарил их за внезапное появление. Тень Франсиско Росаса окутывала мраком мои небеса, гасила блеск моих вечеров, чернила мои углы и проникала ядом в разговоры. Возможно, единственным, кто видел мою красоту, был Фелипе Уртадо, и он же был единственным, кто страдал от неподвижности, в которую впали мои люди. Наверное, поэтому он и придумал устроить театр, а Изабель его поддержала. Его вера в иллюзию убедила дона Хоакина, и тот предоставил им свой павильон.

В спектакле Изабель переставала быть собой и превращалась в молодую иностранку. Фелипе играл роль путешественника, а реплики были яркими, как фейерверки.

Хуан и Николас строили сцену. Павильон с окнами, выходящими в «Сад папоротников», стал казаться больше и просторнее. Ана Монкада принесла туда свои стулья, чтобы разместить всех зрителей. Кончита нарядилась в белое, Изабель – в красное.

– А луна в небе и луна, что появляется на сцене, – одна и та же, – повторял Уртадо, наполовину всерьез, наполовину в шутку.

Девушки кивали и повторяли свои роли снова и снова. По Икстепеку пошли слухи о волшебном театре у доньи Матильды. Изабель и Кончита, завороженные собственной красотой, шествовали по моим улицам, как два отражения в роскошном зрелище августа. «Что-то будет», – говорила молодежь, не понимая, что именно. Хуан и Николас мастерили скипетры и мечи и примеряли голубые накидки для своих персонажей.

Сцена была почти готова, репетиция началась. Молодые артисты, едва поднявшись на подмостки, оказывались в другом мире, где царили танцы, где говорили иначе. Слова наполнялись таинственными пейзажами, и все, кто играл в пьесе, чувствовали, что из их уст, как в сказке, вылетают цветы, звезды и дикие звери. Сцена из криво сколоченных досок была для них целым миром, в котором все менялось. Стоило только Николасу произнести: «Пред этим бурным морем…», как из таинственного уголка сцены изливалось море с высокими волнами и белой пеной, а в павильоне неизвестно откуда начинал дуть ветер, наполняя воздух солью и йодом.

– Я так хотела увидеть море! – крикнула Изабель, когда Николас закончил реплику.

Все засмеялись. Донью Ану охватило счастье; когда на сцену выходили ее дети, внезапное сияние озаряло ее взгляд. Впервые она видела их такими, какие они есть, в воображаемом мире, о котором они мечтали с детства.

– Вы были правы, в Икстепеке не хватало иллюзии. – И Ана Монкада снова рассмеялась.

А затем осеклась, услышав реплику Фелипе Уртадо: его слова прозвучали, как обращение генерала к Хулии.

– Как печально! – Изабель перебила Фелипе.

Он замолчал, и все вдруг вернулись в реальность. Фраза гостя вернула всех к жалкой фигуре генерала и к Хулии, невозмутимой, прячущейся за тенями своих ресниц: «Посмотри на меня, Хулия!» И Хулия смотрела в его рысьи глаза и даровала ему слепой взгляд.

Изабель нарушила внезапную паузу. Она медленно начала произносить свою реплику и остановилась на полуслове, испуганно посмотрев на братьев.

Спустя много лет я вижу их так же ясно, как и тем вечером. Изабель, стоящая в центре сцены. Уртадо, рядом с ней, словно ошеломленный внезапным и болезненным воспоминанием. Николас и Хуан с лицами, на которых застыл вопрос. Кончита, сидящая в зале в ожидании, когда ее вызовут на сцену. Я прохожу по дому и нахожу в гостиной доньи Матильды цветные ленты, накидки, недошитые мантии. Я возвращаюсь в павильон и все еще слышу фразу Изабель, на которой она осеклась: «Посмотри на меня, прежде чем я превращусь в камень!»

Слова Изабель открыли темную и безнадежную бездну. Они все еще отзываются эхом в павильоне, и тот момент изумления все еще там, как знак судьбы. Братья и сестра глядят друг другу в глаза, как будто видят себя детьми, скачущими на резвых лошадках у кладбищенской ограды, и связывает их нечто тайное и невидимое. В их глазах что-то бесконечно трагичное. Они всегда казались готовыми к смерти и с детства вели себя так, будто были бессмертны.

– Что случилось? – спросила донья Ана, испуганная внезапной тишиной и затуманенными взглядами детей.

– Ничего… Я подумала о чем-то ужасном, – ответила Изабель, продолжая смотреть на братьев, которые не сводили с нее глаз.

– Кто-то умер, – сказала дона Матильда, перекрестившись.

– Да, – отозвалась Изабель бесцветным голосом.

После этого продолжили репетировать до поздней ночи.

XII

Заклятие было разрушено, и впервые у нас появилось нечто иное, помимо несчастий. Что-то наше собственное, чем мы могли заниматься и о чем думать. Волшебство, распространившееся по павильону дона Хоакина и доньи Матильды, за несколько дней преобразило Икстепек. Мои жители говорили о «театре» с восхищением, считали дни до премьеры и удивлялись, почему раньше мы лишали себя такого развлечения. «Во всех городах есть театры, и они работают каждый день. Это естественно», – заметила сеньора Кармен.

– Кармен права, не понимаю, как нам самим не пришло в голову устроить театр. Жили, как дикари. Какой ужас! Ты знала, что дикари до сих пор существуют? Сегодня я читала в газете о путешественниках, которые съели друг друга на Северном полюсе. Мол, им было холодно! Глупости. Мы тоже из-за жары могли бы съесть кого-нибудь, но ведь не съели. Ты читала об этом, Кончита?

Донья Эльвира, вернувшись с репетиции, весело болтала, сидя перед зеркалом у туалетного столика.

– Нет, мама, не читала.

– Прочти, может, тебе придет в голову то же, что и мне.

И Эльвира, мечтательно держа в руке расческу, с нежностью смотрела на свое круглое, аппетитное плечико.

– Наверное, мясо белых людей очень сладкое. Мне пришло в голову, что оно имеет вкус флана, – продолжила она.

– Мама!

– А каков на вкус Томас Сеговия? Он все-таки темный, что бы он там ни говорил на сей счет. Заметила, что он не ходит на репетиции? Завидует Уртадо, потому что сам не догадался собрать труппу.

И донья Эльвира заснула, даже не вспомнив о Хулии. Ей снились новые и легкие сны.

Мы забыли про балконы отеля «Хардин», и теперь все наше внимание было приковано к балконам доньи Матильды. Те дни были полны удовольствия. Успокоились и военные. Загадочная смерть Дамиана Альвареса стала передышкой для ревности Росаса. Лишь Хулия продолжала оставаться невозмутимой, она замкнулась в своей грусти.

К прежним, дотеатральным дням нас вернуло ее внезапное появление на публике. Облаченная в одно из своих серебристо-розовых платьев, усыпанных мелкими прозрачными кристаллами, сверкающими, как капли воды, в украшениях, обвивающих шею, с волосами, окутанными дымкой, покачивающимися, как легкие перья на затылке, Хулия сделала несколько кругов по площади, едва опираясь на руку Росаса. Генерал шел рядом с ней с таким почтением, будто вместе с рукой своей возлюбленной держал всю невыразимую красоту ночи. Лицо Хулии оставалось бесстрастным. Перед ними расступались люди, и любовница генерала двигалась сквозь толпу и тени деревьев, точно ярко освещенный корабль. Франсиско Росас проводил ее на привычное место. Хулию тут же окружили обожатели, радуясь возможности с ней поговорить. Женщина едва отвечала на комплименты. Она внимательно изучала площадь. Генерал, стоя за скамейкой, на которой сидела его пассия, наклонился к Рафаэле – та говорила, пытаясь перекричать музыку:

– Как же я счастлива! Вот и кончились плохие дни!

И, будучи суеверной, она наклонилась, чтобы прикоснуться скрещенными пальцами к каблучку своего сапога. Росас улыбнулся.

– Как же красив мир! – продолжила Рафаэла, наслаждаясь впечатлением, которое произвела ее фраза на генерала. – Как здорово любить, правда?

Росас кивнул и предложил ей сигаретку.

Девушка взяла сигарету с легкомысленной грацией и прикоснулась к руке Росаса в благодарственном жесте. Радость Рафаэлы передалась и ее сестре. Франсиско Росас расцеловал обеих в щеки и заказал всем выпивку. Только Луиса, казалось, была чем-то недовольна и совершенно не разделяла радость генерала. Когда Росас протянул ей напиток, она отказалась:

– Спасибо, я не хочу!

С появлением Хулии площадь наполнилась огнями и голосами. Женщины кружились в танце и весело щебетали; мужчины, не решаясь взглянуть на красавицу генерала Росаса, проходили мимо, вдыхая аромат жасмина, которым была пропитана ночь. А что же Хулия? Кого она ожидала увидеть? Для кого оставила едва заметную улыбку?

Она внимательно осматривала площадь, стараясь скрыть волнение. Даже прошлась немного, отдалившись от поклонников. Женщина провела на площади не более получаса, после чего, разочарованная, попросила вернуться в отель. Росас наклонился к ней и прикоснулся кончиками пальцев к ее волосам. Похоже, он был готов уступить.

– Ты же только что пришла! – посетовали близняшки.

– Я хочу уйти, – ответила Хулия.

Она встала, повернулась к Росасу и что-то сказала ему на ухо.

– Останься еще немного!

– Вечно она всем портит настроение!

– Пусть идет, раз ей надо! – прокомментировала Луиса.

– Я просто устала, – возразила Хулия.

Она решительно развернулась, готовая вот-вот уйти.

Вдруг на площади появилась шумная компания. Громко и заразительно смеясь, к гуляющим присоединились юные Монкада. С ними были Фелипе Уртадо и Кончита. Помню, как Николас воскликнул: «Изабель, один песо за смех!» – и показал сестре серебряную монету, которую она тут же и выиграла, запрокинув голову и легко рассмеявшись.

Хулия заколебалась.

– Останься! Смотри, народ собирается, – попросила Рафаэла.

– И чего это они так веселятся? – поинтересовалась ее сестра.

– Поди, угадай! Иногда мне так и хочется познакомиться с местными, – ответила Рафаэла.

Хулия вновь присела на скамейку, приняв равнодушный вид.

Когда Монкада с друзьями прошли мимо, Уртадо чуть замедлил шаг и перестал смеяться. Хулия на него даже не взглянула. Однако лицо генерала Росаса, еще минуту назад спокойное, исказилось от недовольства.

– А зачем тебе знакомиться с этими малолетками и их дешевым шутом? – вмешался подполковник Крус, обращаясь к Рафаэле.

Последнее слово он произнес с презрением, глядя краем глаза на Росаса.

– Да так… – легкомысленно ответила Рафаэла. По правде говоря, у нее не было особого интереса знакомиться с Монкада и их друзьями.

– Зато Хулия знает одного из них, – сказала Луиса со злостью.

Ее слова повисли в молчании. Женщины замерли, мужчины принялись разглядывать верхушки деревьев. В этой тишине музыка, казалось, звучала все громче и громче, и вся площадь закружилась вокруг Хулии, которая оставалась все такой же невозмутимой. Генерал склонился над ней.

– Пойдем, Хулия.

Его любовница неподвижно сидела с веером в руке, глядя в пустоту. Рафаэла испуганно проговорила:

– Останьтесь еще немного… Ночь такая прохладная, хочется побыть на свежем воздухе.

– Ты не слышишь, Хулия? Вечно ты перечишь генералу, – упрекнула Луиса.

Хулия проигнорировала ее слова. Она не двигалась и казалась хрустальной; любое движение могло разбить ее на тысячи осколков. Генерал схватил ее за руку и грубо заставил подняться. Хулия сдалась без сопротивления.

– Спокойной ночи, – произнес Росас, дрожа от ярости. Он перешел площадь и зашагал через улицу, уводя с собой женщину.

– Он ее побьет!

– Да! Побьет! – повторила Антония, с ужасом глядя на полковника Корону.

Тот, скрестив руки, держался невозмутимо. На рукаве его кителя все еще оставалась черная лента, которую Росас приказал носить всем в знак траура по смерти Дамиана Альвареса.

– Она слишком упряма. Проучить бы ее хорошенько, а потом сахарку, как хорошей лошади, – заявил он.

– Надеюсь, он вытрясет из нее это своенравие! – Глаза Луисы сверкнули.

Ее любовник, капитан Флорес, встал.

– Мне пора на дежурство.

Он покинул площадь и направился к публичному дому.

– Ты завидуешь Хулии? – позже спросил Флорес у Лучи.

Девушка задумалась на несколько секунд.

– Почему ты спрашиваешь?

– Хочу понять, почему женщины ее не выносят.

– Может быть, потому что ни одну из нас не любят так, как ее, – твердо ответила Лучи и обняла капитана.

Горничные в отеле шептались, что Росас отстегал Хулию плетью «безо всякой жалости». Они слышали удары и прерывающийся, жалобный голос генерала. Голоса Хулии они не слышали. Затем Росас пошел к Грегории, старухе, что помогала на кухне, – та знала снадобья.

– Не хочу звать доктора Арриету. Пойди к сеньорите Хулии, помоги ей. – Голос генерала звучал глухо.

В одиннадцать вечера старуха вышла из отеля и отправилась домой за травами. Когда она вернулась и постучала в номер Росаса, генерал вышел и скрылся в глубине сада. Грегория наложила компресс на израненную кожу Хулии, промыв раны целебным раствором. Затем приготовила отвар для генерала, чтобы охладить его любовный жар.

– Послушайте меня, сеньорита Хулия, добавьте отвар в его бокал перед тем, как лечь с ним в постель. Только не говорите, что это я вам посоветовала, иначе не сносить мне головы.

Хулия лежала с закрытыми глазами, продолжая молчать.

– Вот увидите, девочка моя. С Божьей помощью он перестанет вас любить. Когда мужчина так себя ведет, он заставляет женщину платить за его любовь жизнью. Но, с Божьей помощью, это скоро пройдет, обещаю, – наставляла Грегория.

Хулия дрожала и пила небольшими глотками коньяк, чтобы прийти в себя. Фиолетовая полоска на щеке делала ее кожу еще бледнее.

– Поклянитесь мне, сеньорита Хулия, что дадите ему это снадобье! Оно заколдовано. И простите мое любопытство, какую траву вы ему дали, чтобы так его приворожить? – не унималась старуха.

– Ничего я ему не давала.

– Так это он сам обезумел от любви?

– Да, Грегория, сам.

Уже совсем поздно Росас вернулся в комнату, посмотрел на Хулию, подошел к ней и кончиками пальцев погладил ее волосы. Молодая женщина даже не шевельнулась. Генерал сел в кресло и заплакал, не обращая никакого внимания на старуху.

– Я ухожу, сеньорита Хулия, – сухо сказала Грегория.

Никто ей не ответил.

– Оставляю ваш настой, девочка. Генералу тоже дайте немного, он устал, – добавила старуха и незаметно подмигнула.

Хулия продолжала молчать. Генерал, уронив лицо на ладони, даже не потрудился пожелать старухе доброй ночи.

XIII

Отсюда я вижу дом Грегории, и мне чудится, как той ночью приходит она домой, открывает дверь и крестится перед тем, как войти. В доме у нее растут герани и тюльпаны в больших стеклянных банках, в которых раньше хранили керосин. В саду у нее травы, одни – чтобы забыть, другие – чтобы любить, третьи – чтобы спастись от врага. Нет, Грегория вовсе не была ведьмой. По крайней мере, не такой, как Ньевес, которая принесла мне дурную славу. К той люди приходили издалека, приносили обрезки одежды, пряди волос и фотографии тех, кого хотели приворожить или отворотить. Сколько лет прошло с того дня, когда Марта с побережья приехала в Икстепек с Хуаном Уркисо? Она привезла его, чтобы Ньевес дала ему одно из своих зелий. Прошли годы. Марта умерла у себя на побережье; мы узнали об этом от самого Хуана Уркисо, который ходил в Мехико через Икстепек пешком, с глупым выражением, которое навела на него Ньевес. С тех пор он появлялся на моих улицах дважды в год: один раз, когда шел в Мехико, а второй – когда возвращался оттуда. В день годовщины смерти Марты он всегда ходил на побережье пешком. Шесть месяцев в году он тратил на дорогу туда и шесть месяцев – на дорогу обратно. Когда мы видели, как он возвращается, то знали наверняка, что прошел ровно год. Так он и жил себе спокойно, не осознавая собственного несчастья. А раньше он был торговцем, его мулы возили товары. Теперь же он ходил в дырявых сандалиях, изношенной одежде, с кожей, почерневшей от солнца, с синяками под глазами, и люди его жалели. Никто не знал, кто его семья, потому что Хуан Уркисо был испанцем. Проходя через Икстепек, дон Хоакин принимал его у себя дома, приказывал приготовить мыло и полотенце в ванной с красными кирпичными стенами и давал ему чистую одежду. Хуан Уркисо с благодарностью принимал подношение. Он оставался в городе на одну ночь и один день, а на рассвете отправлялся в путь – либо в Мехико, либо к побережью, в зависимости от того, шел ли он туда или обратно. Донья Матильда умоляла его:

– Послушайте, дон Хуан, отдохните здесь несколько дней.

Но Хуан Уркисо не мог позволить себе отдых:

– Донья Матильда, вы очень добры, но я не могу подвести Марту. Если я потеряю хотя бы один день, то не успею добраться до побережья к четырнадцатому ноября. Вы же знаете, донья Матильда, какое несчастье со мной случилось. Марта умерла в этот день, и я не могу оставить ее одну. Это единственный день, когда я могу с ней поговорить. Помните ее, донья Матильда?

И Хуан Уркисо продолжал плакать, пока донья Матильда не говорила ему:

– Не плачьте, дон Хуан, четырнадцатое ноября уже не за горами.

Прошло пятнадцать лет с тех пор, как Хуан Уркисо перестал совершать свое путешествие. Говорят, он умер где-то на равнинах возле Тистлы. Был он таким старым, что на голове у него осталось всего несколько седых волосков, а солнце в тот день уж точно палило нещадно.

Мы так и не узнали, дала ли Хулия генералу то зелье. Она всегда держалась с нами как чужая, запертая в своей улыбке, что менялась по мере того, как менялась ее судьба. А дни шли за днями, похожие друг на друга. Обед накрывали в двенадцать тридцать, и в три часа дня мало кто выходил на мои улицы. Все спали в своих гамаках и ждали, пока спадет жара. Над садами и площадью неподвижно висела пыль, и дышать было невозможно. Собаки, лежащие в тени миндальных деревьев возле церкви, едва приоткрывали глаза, очаги в кухнях гасили и не разжигали до шести вечера. Турки Селимы, муж и жена, владевшие магазином одежды «Новая элегантность», дремали за прилавком, держа ножницы на груди. Дети носили им чашки с крепким кофе, который «очень хорош от жары». У них на родине это помогает прогнать сон.

Андрес, торговец сладостями, прятался под навесом, стоя у прилавка, и большим розовым пером отгонял ос и мух, которые жадно облепляли его кокосовое печенье.

– А меня не волнует эта Хулия. Вот кто хорош, так это сестры-близняшки. Повезло подполковнику, нашел двух красоток, и обе его! – говорил он.

И когда Роза и Рафаэла покупали у него сладости, Андрес отдавал им лакомства почти даром.

Рядом с ним сидела орлица Лусеро, прикованная цепью к стволу тамаринда. Она следила свирепым взглядом за кусками гнилого мяса, которым ее кормил хозяин.

– Где ты ее поймал? – спрашивали сестры, пораженные силой птицы.

– Высоко, девочки, очень высоко, там, где всегда все хорошо.

Хуана, продавщица напитков, дремала в своем магазинчике. Ее пальцы были розового цвета, потому что она беспрестанно давила фрукты для своих лимонадов. С приходом жары ей стало лень ругать «солдатиков», которые приходили пить ее разноцветные напитки.

Хавьер больше не играл со своими корзинками, зазывая покупателей. Он клал на лицо соломенную шляпу и, лежа на циновке, следил за ногами женщин, которые проходили мимо.

Возницы не шевелились, сидя в своих повозках, и тишину нарушал только стук копыт, когда лошади отгоняли оводов. Все вечера проходили одинаково. Только доктор Арриета работал по-настоящему, ибо в такое жаркое и сухое время в Икстепеке свирепствовала лихорадка.

В один из таких вечеров из отеля «Хардин» вышла Хулия. Остальные девушки дремали. Опущенные ставни их окон намекали на обнаженные тела и влажные волосы. Дон Пепе Окампо попытался остановить Хулию:

– Пожалуйста, сеньорита, не выходите!

– Это мое дело! – презрительно ответила Хулия.

– Генерал скоро придет. Не верьте тому, что он вам сказал. Чую, он вернется раньше.

– Ну, так задержите его.

– Сеньорита Хулия! – умолял старик, мечась по коридору и пытаясь преградить ей путь.

Хулия холодно посмотрела на него и остановилась, ожидая, пока тот прекратит суетиться.

– Пожалейте меня. Я не могу позволить вам выйти, подумайте о последствиях… если он узнает.

– Так не говорите ему ничего. Я скоро вернусь, – сказала Хулия, оттолкнула дона Пепе и вышла на улицу.

Она не накрасилась, но тщательно уложила волосы.

Увидев Хулию, торговцы на площади повскакивали со своих мест.

– Смотри, кто идет! – воскликнул Андрес.

– Да еще одна! – ответил Хавьер, выглядывая из-под шляпы.

– Как она посмела? Она плохо кончит!

Хуана смотрела на Хулию, открыв рот. Любовница генерала шла в светлом муслиновом платье. На ее бледном лице все еще оставался след от удара плетью. При дневном свете женщина казалась еще более хрупкой. Хулия пересекла площадь и пошла по улице Коррео.

– Идет к нему.

– Я же говорил, он приехал за ней.

– Жаль, она такая красивая! Больше мы ее не увидим! – сказал Хавьер, сдвигая набок шляпу.

– Это ее последняя прогулка, – заключила Хуана.

Возницы, глядя со своих лошадей, комментировали, куда направлялась Хулия, куда именно она быстро шла на каблучках, покачивая бедрами: «Только что прошла мимо ворот Пастрана».

Фигура Хулии становилась все меньше и в конце концов исчезла в извилистых улочках. Она прошла мимо ворот Монтуфаров, пересекла улицу и остановилась у двери дома дона Хоакина. Постучала несколько раз. Стук затерялся в густой зелени сада. Хулия спокойно стояла у двери. Тефа открыла не сразу – сегодня в доме гостей не ждали.

– Сеньора дома? – спросила Хулия.

– Минуту… – пробормотала Тефа, испуганная ее появлением.

Хулия осталась на улице под палящим солнцем, не решаясь войти, пока не вернулась Тефа, запыхавшись от бега.

– Проходите, сеньорита.

Хулия вошла в дом, оглядываясь по сторонам миндалевидными глазами, словно кого-то искала. В коридоре появилась донья Матильда, тоже испуганная, с опухшими от сна веками. На ее щеке отпечатался след от подушки.

Хулия замешкалась, словно сама не знала, зачем пришла.

– Простите, сеньора, простите меня, пожалуйста! Я Хулия Андраде.

– Я знаю, кто вы… Слышала о вас.

Жестом донья Матильда указала Хулии следовать за ней по темному коридору. Обе женщины двигались осторожно, будто таясь от кого-то. Шаги гулко раздавались на красных плитках. «Зачем пришла эта женщина? Добром это не закончится…» – думала донья Матильда, пока Хулия вспоминала слова, которые она приготовила, чтобы объяснить свой визит.

«Не скажу ничего… Не смогу…» – повторяла мысленно Хулия, когда хозяйка дома подвела ее к дверям гостиной.

Они вошли в прохладную и просторную комнату, где на полках обитали фарфоровые пастушки, а женщины из Помпеи возлежали на террасах с розами в волосах и у их ног вальяжно разлеглись спокойные золотые тигры. Эта гостиная использовалась редко. Здесь также хранились веера, зеркала, букеты цветов, а на передней стене – статуя Иисуса Святого Сердца с зажженными свечами. На кресле лежали готовые наряды для Изабель и Кончиты. Донья Матильда их быстро убрала.

– Простите, это театральные костюмы, – смущенно улыбнулась она. Что подумает ее гостья? Театральные костюмы в приличном доме! – Это для моих племянниц, они готовят представление, только для семьи.

Обе женщины сели на диван и обменялись растерянными взглядами. Хулия, покраснев, попыталась улыбнуться, затем перевела взгляд на кончики своих пальцев. Она не могла заставить себя заговорить. Впрочем, донья Матильда тоже не знала, что сказать, и в смятении ждала, когда гостья заговорит первой. Так они и сидели несколько минут, едва осмеливаясь смотреть друг на друга, улыбаясь украдкой, обе робкие и напуганные.

– Сеньора, скажите Фелипе, чтобы он уходил из города. Генерал уехал сегодня в Тустпан и не вернется до поздней ночи. Поэтому я пришла предупредить…

Поначалу донья Матильда не поняла, о ком идет речь. Потом вспомнила, что Фелипе – имя ее постояльца, и застыла с открытым ртом, охваченная вихрем смутных мыслей. «Почему Фелипе должен уйти? Почему Хулия пришла его предупредить?»

– Он его убьет… – прошептала Хулия.

Донья Матильда посмотрела на нее с испугом. Как бы ей хотелось, чтобы Хулия никогда не появлялась на пороге ее дома, а раз уж она здесь, то пусть поскорее уйдет. Но как сказать об этом гостье? Донья Матильда смотрела на Хулию в полной уверенности, что первой, кого убьет генерал, будет эта женщина.

– А как же вы? – спросила она наконец.

– Я? Он не узнает, – неуверенно ответила Хулия.

– Всегда найдется кто-нибудь, кто ему расскажет.

И донья Матильда подумала, что, возможно, видит Хулию в последний раз. Она смотрела на гостью завороженно. Ей показалось, что перед ней существо, которое своей хрупкостью способно принести в мир насилие. Хулия вошла в ее дом как вестница беды. Она была опасней целой армии солдат. Сеньора глядела на ее нежный вырез, ломкие ключицы, розовое муслиновое платье и руки, забытые на коленях. Мерцание свечей отбрасывало оранжевые отблески на ее золотистую кожу. Глаза Хулии увеличились, наполнились слезами, на влажных губах появилась улыбка. В гостиной доньи Матильды начиналась буря с градом.

– Могу я его увидеть?

Голос Хулии донесся до Матильды будто бы из самого центра этой бури, он исходил от светящегося тела женщины. Ее яркий образ раскололся и рассыпался осколками. Сеньора почувствовала головокружение.

– Всего на несколько минут. – Голос Хулии теперь раздался совсем близко, у самых ушей доньи Матильды.

Буря прошла, град исчез. Осталась эта женщина с глазами газели. В тот же миг в дверном проеме возник Фелипе Уртадо. Хулия встала и медленно пошла к нему, и оба исчезли в коридоре. Донья Матильда разрыдалась. Видения, вызванные присутствием Хулии, не нашли другого выхода, кроме слез. Хотя, возможно, она просто почувствовала себя очень старой.

Хулия и Фелипе медленно шли через сад. Они обнимались. Слугам, которые подглядывали за ними с кухни, казалось, что эта женщина и их гость принадлежат другому миру.

– Сама пришла!

– Дон Кастуло был прав: «Впереди шагов мужчины идут шаги женщины», – и они искали в воздухе следы, которые привели Фелипе Уртадо в Икстепек.

Слуги столпились под аркой, соединяющей кухню с остальной частью дома, и уставились в сторону комнаты Фелипе Уртадо. О чем говорили чужак и эта странная женщина? Они любят друг друга, это несомненно! Павильон погрузился в тишину, сад тоже был спокоен, и даже до кухни долетело ощущение покоя. Церковные часы на площади пробили пять часов вечера, небо начало менять цвет, ветви деревьев потемнели. Птицы замолчали, и по дому заструились первые ароматы ночных растений. Время шло, но павильон оставался закрыт.

– За такое расплачиваются жизнью.

Слуги печально смотрели на тень от платья Хулии, когда странная гостья вновь появилась в саду. Фелипе догнал ее. Возлюбленные спокойно шли, и на их лицах не было и следа тревоги.

– Какая жалость! Какая жалость! – шептали слуги.

Молодые люди вернулись в гостиную, где все еще сидела донья Матильда. Казалось, она совсем забыла о них, потому что, увидев Фелипе и Хулию, испытала приступ паники.

– Милая! Зачем ты пришла?

– Чтобы сказать ему, чтобы он уехал.

– Да, да, конечно. Я сейчас же все подготовлю к отъезду.

Сеньора вышла, чтобы позвать слуг. «Надо много сделать, много сделать…» – твердила она самой себе, стоя в коридоре и беспомощно разглядывая собственные руки.

Когда Уртадо пришел к ним в дом, прежде всего донья Матильда почувствовала – он здесь, чтобы нарушить порядок в ее доме. Точно песчинка, попавшая в часовой механизм, он начал незаметно, но неизбежно менять ход времени. Сегодня, когда чужак покидал ее дом, и часы, и весь заведенный порядок разбились на мелкие кусочки и упали к ее ногам в катастрофическом хаосе. «Что же мне делать? – Слова потеряли смысл, вся жизнь доньи Матильды, состоящая из тщательно подогнанных мелочей, превратилась в сломанный механизм. – Мой брат Мартин прав, живя вне времени», – сказала она себе, не понимая того, что говорит. Все ее расчеты оказались бесполезными.

Слуги ждали распоряжений.

– Нужно подготовить отъезд молодого человека, – сказала донья Матильда, не понимая, о каком отъезде идет речь и что нужно подготовить. – Хоакин уже пришел?

– Нет, сеньора.

«Почему он бродит по улицам в такое время?» – Ей казалось, что та невидимая трещина, которая появилась в ее жизни с приходом чужака, сейчас разрастается с ужасающим грохотом и что весь ее дом летит в эту черную пропасть с быстротой молнии.

– Стемнело, – произнесла Хулия странным голосом, и сеньоре показалось, что голос молодой женщины привлек в ее дом все тени Икстепека.

Донья Матильда посмотрела на Фелипе Уртадо, узнала его приветливое лицо, которое теперь выглядело мрачным, и, как тогда, увидев его в первый раз, она смирилась с появлением незнакомца, так же смирилась сейчас с его уходом. «Судьба всегда выбирает неожиданный облик», – подумала она обреченно.

– Я помогу вам, – пообещала донья Матильда, зная, что теперь ничто не сможет отделить ее судьбу от судеб Уртадо и Хулии.

Хулия молча пожала ей руку и отступила на несколько шагов. Затем развернулась и стремительно выбежала на улицу.

Фелипе побежал за ней, но звук захлопнувшейся двери его остановил. Он на мгновение замер в нерешительности, провел рукой по лбу, достал сигарету, закурил и, не сказав ни слова, прошел через сад в павильон и там закрылся.

– Скажите моим племянникам, что сегодня спектакля не будет… А о сеньорите Хулии – ни слова! – крикнула донья Матильда с яростью и во второй раз за вечер разрыдалась.

XIV

Хулия не вернулась в отель обычным путем. Она шла по городу, прячась в узеньких улочках. Шагала медленно, жалась к стенам домов. Казалось, она пребывала в полном изумлении. Люди не узнавали ее в свете фонарей. Хулия шла, теряя воспоминания, и на камни мостовой следом за ней падали ее ярко освещенные праздники и танцы, платья, украшения, бесполезные любовники и жесты. Она почувствовала, что каблуки ей мешают, сняла туфли и осторожно поставила их на пороге одного из домов. И пошла дальше босиком к своему будущему, которое вставало перед ее глазами, точно белая стена. А за стеной ее ждала сказка, точно такая же, как в детстве: «Когда-то жили-были говорящая птица, поющий ручей и дерево, дающее золотые плоды». И Хулия уверенно двигалась к этой сказке. У дверей отеля, преграждая вход, стоял Франсиско Росас, высокий и мрачный. Он ждал Хулию. Женщина посмотрела на него, не узнавая.

– Куда ты ходила? – спросил генерал тихим голосом.

– Никуда… Мне надо кое-что посмотреть, – ответила Хулия и в этот момент стала похожа на девочку.

Росас заметил ее спутанные волосы и босые ноги.

– Что еще за «кое-что»? – спросил он, тряся ее с силой за плечи и чувствуя, что его руки касаются какого-то незнакомого существа. Он вновь что есть силы встряхнул Хулию за плечи.

– Дерево, – ответила Хулия.

– Дерево? – Франсиско Росас снова принялся трясти свою возлюбленную с такой ненавистью, будто бы она сама была деревом, закрывающим ему весь мир.

Дон Пепе Окампо, прячась за углом, наблюдал за ними и бормотал: «Знаю, куда ты ходила, несчастная тварь».

Рафаэлу и Розу заперли в их комнате. Антония, сидя на краю кровати перед Хусто Короной, безучастно отвечала «да» или «нет» на вопросы, которые он ей задавал. Луиса погасила лампы и неподвижно лежала в постели. С того момента, как Хулия покинула отель, в нем воцарилась невероятная тишина, но никто не услышал, как Франсиско Росас и Хулия Андраде вернулись.

Донья Матильда заперла ворота и выпустила собак. Слуги, собравшись в кухне, молча паковали вещи Фелипе Уртадо. Тефа позвала его, но он так и не вышел. Сад окутывала ночная темнота, и испуганный дом как будто втягивался сам в себя.

В ворота постучали, и слуги вместе с хозяйкой кинулись в переднюю.

– Кто там? – спросила донья Матильда, стоя у двери с таким видом, будто ожидала врага.

– Это я! Хоакин… – ответили с другой стороны.

«Что-то случилось», – подумал хозяин дома, уловив в голосе жены испуг.

Слуги сдвинули засовы и отперли ворота.

– Хоакин, тут такое произошло!

Хоакин побледнел. О визите Хулии он узнал, прогуливаясь по улицам Икстепека. Люди говорили: быть беде.

«Мы знали, добром это не кончится», – повторял Икстепек голосами его жителей. Они закрыли окна, быстро свернули торговлю, и улицы опустели.

Супруги вошли в комнату доньи Матильды. Вскоре дон Хоакин вышел оттуда и направился к павильону, который занимал их гость. Он долго стучал в дверь, однако никто ему не ответил. Дон Хоакин хотел убедить Фелипе Уртадо бежать. Кастуло отвезет его в Тистлу и там укроет до тех пор, пока не минует опасность. Затем он может уехать куда угодно. Но гость не отвечал на стук. Погруженный в темноту своей комнаты, он оставался глух к ударам по двери и к мольбам друга. Кто знает, о чем думал Фелипе, оставшись наедине с самим собой, лежа на постели и не двигаясь.

Собаки почуяли страх и преданно следили за садом. Слуги тихо переговаривались в кухне, курили и прислушивались к ночным звукам. Время от времени до них доносился аккуратный стук – дон Хоакин продолжал звать Фелипе. Он стоял у двери с сумкой, набитой съестным, и тугим кошельком и ждал, когда постоялец выйдет, чтобы отправиться в путь.

– Молодому Уртадо жить надоело, – говорили слуги.

– Как же он уйдет, если приехал за ней? – отвечал им Кастуло, убежденный в своей правоте.

Около десяти вечера Франсиско Росас, в мундире нараспашку, весь в пыли, появился в городе. Он шел по улицам с ощущением, будто за ним следят из каждого окна.

«Вот он! Вот он!» – шептались с балкона на балкон. Генерал продолжил свой путь, не обращая внимания на тени в окнах. Он пересек безлюдную площадь, которая в этот тихий час казалась гигантской, толкнул дверь в кантину Пандо и сел за стол с отсутствующим видом. Его глаза выдавали усталость. Никто из военных не осмелился заговорить с генералом. Они пили свой коньяк и старались на него не смотреть. Росас положил руки на стол и склонил голову. Казалось, он спит.

Донья Эльвира помахала донье Матильде со своего балкона: «Он здесь!» Донья Матильда отпрянула от окна и вышла в сад. На пороге павильона сидел ее муж: он все еще продолжал звать Фелипе Уртадо.

– Поздно, Хоакин… Он уже здесь… – пробормотала донья Матильда.

– Теперь нам остается лишь уповать на волю Бога.

Супруги вернулись в спальню, потушили лампы и остались при свечах.

– Бедный мальчик, такой ведь хороший… – вздохнула Матильда, сидя на краешке стула.

– Переоденься, как будто мы уже легли! А то заподозрят что-то странное, – велел дон Хоакин.

Так и ждали они в своей спальне, в ночных рубахах. Белая ночная рубашка доньи Матильды окрашивалась разными цветами: то оранжевым, то зеленым, потом синим, затем красным и снова желтым. Отражения пламени свечей замедляли время. В углах дрожали странные тени, а щели в полу пахли огромными тараканами. Влага, точно смола, прилипла к стенам и простыням. Снаружи раздавался шорох падающих листьев. Тропическую ночь пожирали тысячи насекомых, и супруги, онемев, слушали, как те проедают темноту до дыр.

– Я боюсь… Бедный мальчик, такой ведь хороший…

– Был хороший! – ответил ее муж с раздражением.

– Да… Такой был хороший.

Около одиннадцати ночи на смену тревоге, которую дон Хоакин и донья Матильда испытывали часом ранее, пришел странный покой. Возможно, генерал внушил им слишком большой страх. Возможно, он вовсе не такой ужасный, как им казалось, и все будет хорошо. Часы отсчитывали минуты в своем привычном ритме, и ночь перестала тянуться бесконечно. Проедающие темноту звуки стихли, запахи насекомых растворились в мягких ароматах сада. Супруги легли на кровать и услышали, как часы пробили двенадцать.

– Бог миловал! – решили они.

Тем временем Фелипе Уртадо, один на один со своими мыслями, ждал в темноте. Донья Матильда пыталась представить его – в полном одиночестве пред лицом опасности.

– Настоящий мужчина. Не согласился бросить ее. Предпочел разделить с ней свою судьбу, – сказал дон Хоакин.

Супруги пытались представить молодого человека: о чем он думал в это время? Вероятно, вспоминал Хулию… Быть может, плакал по ней.

– Как считаешь, он любит ее больше, чем генерал? – спросила донья Матильда.

– Не знаю… Ты видела их вместе, что сама думаешь?

Донья Матильда не знала, что ответить, и оба замолчали, смущенные своим внезапным любопытством: они нарушали доверие друга, тайна его любви должна оставаться в секрете. Легкий сон затуманил их разум, и супруги мирно заснули.

После часа ночи послышалась военная музыка.

– Он идет к нам! – закричала донья Матильда, проснувшись от испуга.

Музыка слышалась все громче. Без сомнения, военные шли по улице Дель Коррео, к дому дона Хоакина Мелендеса.

Дон Хоакин не ответил. По его спине заструился холодный пот. Он закрыл глаза и стал ждать.

Генерал ехал верхом. Жители соседних улиц подглядывали из-за занавесок своих окон. Сквозь музыку слышался цокот копыт лошади Росаса. За ним следовали другие всадники. Военные остановились перед решеткой, закрывающей окно комнаты доньи Матильды. Кто-то громко вызвал ее мужа и с силой застучал по дверям:

– Дон Хоакин Мелендес, откройте!

Это был голос Франсиско Росаса. Донья Матильда, парализованная страхом, не шевелилась. Ее муж вскочил с кровати и метался по комнате. Он был в полном замешательстве, все еще надеясь, что это ошибка, что эти ужасные люди ищут не его дом. Собаки лаяли и стремительно носились по коридору. Мебель дрожала от ударов, стекла дребезжали. Голос генерала гремел по всему Икстепеку:

– Открывайте!

Дон Хоакин направился к двери. Жена попыталась остановить его, но он грубо ее оттолкнул.

– Ты же первая получишь пулю…

– Иду, мой генерал! Что привело вас сюда в столь поздний час? – спросил дон Хоакин, решительно открывая ворота. – Как я благодарен вам за музыку, мой генерал! – добавил он, стараясь выглядеть приветливо и с тревогой вглядываясь в лицо Росаса.

Тот, не слезая с лошади, ответил:

– Видите ли, сеньор Мелендес, я приехал охотиться на зайца.

Дон Хоакин рассмеялся:

– Ах, генерал! Не спугните его таким шумом.

Росас покачивался в седле, едва не падая. Он был пьян.

– Пусть даже не надеется!

– Так о каком зайце идет речь, мой генерал?

Франсиско Росас посмотрел на дона Хоакина с презрением и вцепился в поводья.

– О том самом, который пробрался в ваш почтенный дом.

– Черт возьми! Матильда, принеси бутылку коньяка, выпьем с генералом!

Дон Хоакин хотел отвлечь Росаса, надеясь, что дружелюбный тон разоружит генерала. Тот склонил голову. Он выглядел очень усталым, и казалось, вот-вот заплачет.

– Корона! Передай мне «Хеннесси»!

Из ночного мрака появился полковник Хусто Корона с бутылкой.

Росас взял у него бутылку, сделал глоток, затем передал дону Хоакину.

– Братцы, сыграйте что-нибудь веселое, чтобы разбудить этого ублюдка!

Военный оркестр исполнил приказ генерала.

Франсиско Росас, сидя на лошади, слушал музыку, не обращая внимания на хозяина потревоженного им дома.

– За ваше здоровье, генерал! – крикнул дон Хоакин.

– За здоровье! – ответил Росас и приложился к бутылке.

– Несправедливо страдать из-за женщины, – пожаловался он, делая еще один глоток. – Одевайтесь… Пойдем вместе разбираться с этим зайцем! – приказал он внезапно.

– Но, генерал, почему бы нам немного не побеседовать?

– Одевайтесь! – повторил генерал и посмотрел на Хоакина мутным взглядом.

Дон Хоакин вернулся в дом и начал медленно одеваться. Донья Матильда бессильно рухнула на стул. В коридоре горничные громко молились:

– Святые угодники! Помогите нам! Пресвятая Дева!

Комната Фелипе Уртадо оставалась тихой.

Крики и музыка продолжали звучать.

– И пусть оденется! Не люблю убивать голых! – сказал Росас.

– У этого зайца должно быть имя, генерал, – ответил дон Хоакин холодно, чтобы заставить его назвать имя соперника.

– Эй, Йеронимо, слышишь? Как его зовут? – крикнул генерал одному из своих солдат.

– Фелипе Уртадо, генерал! – быстро ответил тот с противоположной стороны улицы и, подгоняя лошадь, подъехал к дому.

– Еще глоток, генерал? – предложил дон Хоакин, пристегивая к своему ремню кобуру.

– Почему бы и нет? – Росас отпил из бутылки.

Тем временем донья Матильда подошла к двери постояльца и тихо постучала. Гость открыл сразу. В темноте угадывались его грустные глаза. Фелипе встал перед доньей Матильдой, и она разрыдалась.

– Сынок… За тобой пришли…

Уртадо вновь исчез в комнате, затем вернулся с чемоданом в руке. До них донесся пьяный голос генерала:

– Знаете ли, дон Хоакин, не хочу убивать его у вас дома.

Фелипе Уртадо обнял донью Матильду.

– Прощайте и большое спасибо. Простите! Простите за все эти неприятности из-за того, кто и сам не знает, кто он.

И напоследок добавил:

– И скажите Николасу, чтобы поставил пьесу!

Слуги смотрели, как он уходит. Полураздетые, с растрепанными волосами и тревожными лицами, они едва не плакали. Никогда не простят они себе, что шептались за его спиной и частенько игнорировали. Весь Икстепек отчаянно переживал за судьбу чужака, который уходил так же загадочно, как и появился. Мы и правда не знали, кто был этот молодой человек, сошедший с поезда из Мехико. Только сейчас мы осознали, что ни разу не спросили, откуда он и что привело его сюда. Но было уже поздно. Фелипе Уртадо покидал город посреди ночи. Снаружи Франсиско Росас понукал коня. Один из его солдат вел за поводья другую лошадь, для дона Хоакина. Обе лошади предназначались также и для Уртадо, его собирались привязать к ним за ноги и пустить животных вскачь.

Музыка все еще играла. Ночь поджидала свою жертву. Фелипе Уртадо, прощаясь, пожал руки слугам, которые уже не сдерживали слез.

Франсиско Росас пустил коня галопом и проехал мимо ворот. Военные поскакали за ним, увозя музыку.

Дон Хоакин попытался остановить Уртадо.

– Он убьет нас всех! – умолял старик.

Чужак посмотрел на него взглядом, полным странных далей. Затем отпер ворота и вышел. Дон Хоакин хотел пойти за ним, и тут случилось то, что никогда не случалось со мной прежде: время остановилось. Я не знаю, остановилось ли оно или ушло, погрузив меня в сон – сон, который никогда мне раньше не снился. Одновременно наступила тишина. Такая, что не слышно было ударов сердца. Я оказался вне времени, там, где нет ни ветра, ни шорохов, ни шума листвы и дыхания. Я попал туда, где цикады, готовые вот-вот запеть, замерли без звука, где в воздухе повисла пыль и роза застыла под неподвижным небом. Я был там. Мы все были там: дон Хоакин у ворот, с поднятой рукой, как будто он навечно замер в этом отчаянном, призывающем жесте; его слуги со слезами, которые остановились, не дойдя до середины щек; донья Матильда, осеняющая себя крестным знамением; генерал Росас на коне по кличке Север и Север, вскинувший передние ноги, с глазами из другого мира, которые смотрели на то, что происходило в этом; барабаны и трубы без музыки; Хусто Корона, с кнутом в руке и в шляпе, заломленной набок; Пандо в своей наполовину опустевшей кантине, склонившийся над завсегдатаем, который протягивал ему монеты; Монтуфары с бледными от страха лицами, выглядывающие со своих балконов; Монкада, Пастрана, Ольвера и все остальные. Я не знаю, сколько времени мы провели, потерянные в этом остановившемся моменте.

В деревню вошел погонщик мулов. Он поведал, что в полях уже рассветало, когда он добрался до Транкас-де-Кокула, но, едва он вошел в Икстепек, небо над ним сделалось непроглядно черным. Погонщик испугался, увидев, что ночь продолжается только в Икстепеке. При этом он клялся, что не видел ночи чернее, чем ночь в Икстепеке, окруженная утренним светом, который остановился в полях, не дойдя до города. В своем страхе погонщик не знал, пересекать ли ему эту границу между тенью и светом. Он видел, как мимо него проехал всадник, везя перед собой женщину в розовом платье. Всадник был одет в темное. Одной рукой он обнимал женщину, другой держал поводья. Женщина смеялась. Погонщик пожелал им доброго утра.

– Доброй ночи! – закричала Хулия.

Мы узнали ее по розовому платью, смеху и золотым украшениям, обвивающим шею. Всадники промчались галопом.

Выезжая из ночи, они исчезли на дороге в Кокулу в розовом свете восходящего солнца. Погонщик рассказал нам, как весь Икстепек замер, круглый и черный, с неподвижными фигурами на улицах и балконах.

– Как черное море, окруженное утренним светом с полей, – сказал он.

Больше о влюбленных мы никогда не слышали.

Часть вторая

I

Потом я вернулся к молчанию. Странное исчезновение Фелипе Уртадо и Хулии Андраде оставило нас без слов, мы едва обменивались утренними приветствиями.

Нам не хватало Хулии: концерты на площади стали скучными без сияния ее платьев; ее золотые ожерелья больше не сверкали в темноте; генерал пустил пулю в ее лошадь по имени Каскабель, и теперь от Хулии уже ничего не осталось. «Что за жизнь! Поскорей бы она закончилось!» – и мы проживали дни, которые больше не были нашими.

Требовалось также и забыть о Фелипе Уртадо, стереть след его пребывания в Икстепеке; только так мы могли бы избежать еще большей беды. «Этот человек был магом!» – говорил дон Пепе Окампо и выносил свой стул на крыльцо, ставил его у стены и, сидя, наблюдал за тем, как проходит вечер и люди. Он был зол.

– Убирайтесь! Глаза б мои на вас не глядели! – с ненавистью бросал дон Пепе тем немногим, кто осмеливался к нему подойти.

Что он мог им сказать? Что Рафаэла и Роза больше не поют? Что Луиса и Антония тоже молчат? И что четыре женщины, запертые в своих обыкновенных именах, избегают встречи с Франсиско Росасом? Незначительность их существования приводила дона Пепе в раздражение. В молчании он восстанавливал тот вечер с чужаком. «Он меня загипнотизировал!» – повторял он, не в силах вспомнить слова Фелипе Уртадо. Он упустил тайну, которая однажды появилась в его тусклой жизни содержателя дешевой гостиницы в пыльном южном городке. «Подумать только, она была здесь все это время, и я так и не смог выудить из нее ни слова!» – думал он о Хулии.

Дон Пепе вспоминал ее жесты и улыбку. Здесь произошло чудо, а он его не заметил. Теперь же время текло перед ним, и один день ничем не отличался от другого.

– Какое-то время лучше не ходить в гости к Матильде. Как считаешь?

– Да, мама, – грустно ответила Кончитa. Она тосковала по павильону и коридорам дома доны Матильды. Театр и беседы закончились, те вечера никогда не вернутся. Теперь по воле генерала Франсиско Росаса Кончита была обречена на вечную тоску.

– Не думай, что Росас простит им связь с Уртадо. Они за это поплатятся! – предсказала донья Эльвира в сумерках, высунувшись из окна и с ностальгией глядя на закрытые ставни у Мелендесов.

Донья Матильда закрыла свой павильон, и они с доном Хоакином превратились в затворников в собственном доме. Только брат Матильды, Мартин Монкада, продолжал к ним заглядывать.

Поговаривали, что дон Хоакин заболел, но никто не заходил справиться о его здоровье. Его племянники, Хуан и Николас Монкада, убрали недошитые театральные костюмы и уехали в Тетелу, ни с кем не попрощавшись.

Франсиско Росас блуждал по городу без цели. Утром его часто видели пьяным, когда он шел из кантины, шаркая сапогами по мощеным улицам. Эти шаткие шаги, разбивающиеся о дни, – все, что осталось от внушающего страх генерала.

Утром служанки шушукались:

– Вы видели его прошлой ночью? Шел к проституткам.

Лучи боялась Росаса: он приходил мрачный, опускался на стул и пил коньяк, ожидая, когда наступит ночь. Ему было страшно возвращаться в номер отеля «Хардин», где звучало эхо голоса Хулии и на смятой постели оставался след от ее тела.

Любое слово о времени до появления Фелипе Уртадо настораживало генерала, и одним махом он сбрасывал со стола посуду.

Присутствие Хуана Кариньо раздражало Росаса. Его беспокоили глаза и улыбка безумца, который за ним наблюдал. Капитан Флорес, друг Хуана, пытался увести его.

– Пора, сеньор президент, уже поздно! Пойдемте!

– Генерал не должен так шуметь. Он не уважает меня, и я вынужден его уволить. Генерал, завтра жду вас в моем кабинете! Ваше поведение оставляет желать лучшего.

Хуан Кариньо с достоинством покидал гостиную в доме Лучи, и тогда приятели Росаса окружали генерала с притворным весельем. Они твердили: «Мой генерал! Мой генерал!» А он не двигался, с безразличием глядя на них, погруженный в свои мысли.

– Чую, девочка Хулия не дала ему настойку, теперь он будет несчастным до конца жизни… Надеюсь, он не закончит ее так, как Хуан Уркисо! – повторяла Грегория каждый раз, когда сталкивалась с Росасом в отеле, и вспоминала ту ночь, когда она лечила Хулию и видела, как он плакал.

Шло время, а мы так и не могли смириться с уходом Хулии. Ее красота цвела и не увядала в нашей памяти. На что любовались ее глаза, которые больше не видели нас? Чей слух услаждал ее смех, какие камни на какой улице отзывались эхом на ее шаги, какие ночи озаряло ее яркое платье? Мы, как и Франсиско Росас, искали ее и водили по воображаемым местам. Возможно, укрывшись в ночи, она наблюдала, как мы зовем ее. Возможно, она видела свою скамейку на площади под деревьями тамаринда и слышала, как для нее играл военный оркестр. Возможно, она пряталась под миндальными деревьями во дворах и улыбалась, подсматривая за женщинами в траурных одеждах, которые входят и выходят из церкви, скучая по прелести ее декольте. Те, кто уезжал из Икстепека, всегда возвращались с новостями о ней: один видел ее в Мехико, она шла под руку с Уртадо, смеясь, как в те ночи, когда Франсиско Росас возил ее на лошади до Лас-Каньяс. Другой рассказывал шепотом, что видел блеск ее платья на ярмарке в Тенанго, а когда подошел, чтобы поздороваться, она исчезла: «Наверняка испугалась, что я сообщу генералу, где она». Другие думали, что она умерла, и по ночам слышали ее потусторонний смех: «Прошлой ночью мы слышали, как смех Хулии пронесся по улице Дель Коррео и ускользнул сквозь щель в воротах дома Мелендес. Она бродила по саду, а затем исчезла в павильоне. Там она провела ночь с Уртадо, смеясь над Росасом и над тем, как он несчастен из-за нее».

Мы понимали, что с самого начала чужак обладал большей властью над Икстепеком, чем генерал Росас. Тот, чувствуя, что мы за ним наблюдаем, затаивался, как тигр перед прыжком.

– Бедный! – Ана Монкада отложила вышивку и подошла к окну посмотреть сквозь шторы на Франсиско Росаса. Тот шел по улице в мундире нараспашку, невидяще глядя перед собой.

– Смотри, Изабель, вон он! Сам себя наказывает!

Изабель подошла к балкону и посмотрела на Росаса через плечо матери. Генерал шел, чтобы в очередной раз забыться в выпивке.

– Бедняжка! – Она вернулась на свое место и жестко посмотрела на бесстрастное лицо матери, подумав: «На самом деле ты считаешь, что он заслуживает таких страданий за свои грехи».

С тех пор, как исчезли Хулия и Фелипе, Изабель бродила по коридорам и комнатам, избегая скользких теней, которые заставляли ее пересаживаться с места на место. Она не хотела навещать дядю и тетю, боялась обнаружить там невидимое присутствие их бывшего постояльца. Не хотела она заходить и в павильон, где разрушалась недоделанная сцена. То были остатки чудесного мира, который волшебным образом появился в ту дождливую ночь; мира, который ночью же и растаял, стоило генералу Росасу появиться на пороге дома. Теперь Изабель чувствовала себя заброшенной в пыльный угол. Будь с ней братья, жизнь казалась бы терпимей. Им не надо ничего объяснять, достаточно одной фразы: «Нико, мне очень грустно».

И за этими словами Нико сразу же угадывал крушение их общих надежд. С родителями приходилось долго разговаривать, приводить аргументы, которые для них всегда звучали неубедительно, а их советы никогда не приносили облегчения. Родители привыкли к уродству этого мира и выдумали несуществующий, за которым скрывался настоящий мир – именно его Изабель с Хуаном и Нико искали с самого детства.

По ночам, сидя в гостиной, Изабель молчала. Наблюдала, как Феликс останавливает часы, и этот иллюзорный способ избежать повседневного времени наполнял ее состраданием к отцу, прикованному к креслу с его вечными газетами. Мать продолжала вышивать, чередуя шитье с глотками кофе, который подносил ей время от времени Феликс.

– Политикам не хватает деликатности, – произнесла донья Ана.

– Деликатности?

– Да. Как они смеют считать себя незаменимыми?

Изабель улыбнулась. Только ее мать могла заявить, что Каллес не обладает деликатностью, тогда как он безжалостно расстреливал всех, кто мешал его власти.

– Это не просто отсутствие деликатности… – сказал Мартин.

Он вернулся к чтению газеты. В те дни отношения между правительством и церковью становились все более напряженными. Обе стороны готовились к борьбе, единственной целью которой было скрыть от народа захват и дележ земель. Газеты писали о «христианской вере» и «революционных правах». Порфирианцы-католики и революционеры-атеисты собирались похоронить политику аграризма. Прошло меньше десяти лет с тех пор, как обе фракции договорились о убийствах Эмилиано Сапаты, Франсиско Вильи и Фелипе Анхелеса, и память о революционных вождях все еще была свежа в сознании индейцев. Церкви и правительству требовался повод, чтобы унять недовольных крестьян.

– Это религиозные преследования! – закончил он свою мысль, дочитав новость.

Народ, измученный нищетой, ввязался бы в такую борьбу. Пока крестьяне и деревенские священники готовились к смерти во имя веры, архиепископ играл в карты с женами правителей-атеистов.

– Весьма печально!

И Мартин с гневом отбросил газету, заполненную новостями о «прогрессе Мексики». На самом деле пресса сеяла лишь вражду и сомнения.

– А ты что об этом думаешь? – спросила донья Ана, надеясь своим вопросом вывести дочь из ступора.

Но Изабель не ответила; уставшая и рассеянная, она едва слушала отца, читающего новости. Какое ей дело до новых несчастий, если она уже была во власти старых.

Апатично пожелав родителям спокойной ночи, она направилась к выходу из гостиной и уже в дверях спросила:

– Папа, когда приедут Нико и Хуан?

– Пусть они там остаются! – ответила Ана. Ее раздражало, что Изабель ничем не интересуется и думает лишь о себе.

– Мне одиноко! – бросила Изабель со злостью и ушла в свою комнату.

Отец с тревогой посмотрел ей вслед. Постоянное недовольство дочери его беспокоило.

В комнате Изабель поставила лампу на прикроватную тумбочку и разделась. Она теперь одна на всю жизнь. Лицо, которое являлось ей в снах, никогда на нее не смотрело. Изабель меланхолично закрыла дверцы шкафа, затем посчитала количество слогов в последней фразе, которую произнесла мать: «Пусть они там остаются». Семь слогов! Она попыталась добраться до кровати за восемь шагов. Последний отрезок преодолела одним прыжком и упала на кровать, запутавшись в москитной сетке. Так она хотела избежать бед, которые подстерегали ее в будущем. Эту комнату с детства она делила с братьями, а когда те подросли, мать переселила их в другую. Сейчас Изабель было страшно, как в детстве, – тогда ее пугала москитная сетка, которая колыхалась над кроватью, точно призрак. Единственным источником света был светильник, он горел, как маяк в темном море. Изабель вспомнила, как в детстве она звала Николаса:

– Нико!

Ее голос протыкал густую черноту и блуждал в углах, куда не доходил свет от лампы.

– Тебе страшно, Изабель?

Голос брата был ее защитой.

– Это свечи… Думаешь, моя уже почти сгорела?

И брат с сестрой представляли, что они в сказке, которую им рассказывала Доротея. Они, взявшись за руки, спустились в темное подземелье, где хранятся человеческие жизни. Горят миллионы свечей разного размера; некоторые из них уже потрескивают, догорая. Черная женщина, проходя меж свечей, задувает их одну за другой. А на земле те, чья свеча погасла, умирают.

Николас заканчивал сказку неуверенным голосом:

– Твоя свечка такого же размера, как и моя…

В комнату входила мать:

– Не мешайте спать брату!

Она отодвигала полог над кроватью Николаса, наклонялась и целовала его. Затем направлялась к Изабель, которая отказывалась от ласки, и наконец шла к Хуану.

– Спокойной ночи!

Голос матери звучал иначе, чем днем. Она делала несколько шагов по комнате, склонялась над лампой и тушила ее одним дуновением. Трое детей оставались в своих корабликах посреди черного моря, один на один с ночью.

– Николас, я не люблю маму!

– Я знаю, ты никогда ее не любишь по ночам.

«Когда же братья вернутся?..» Мысли в голове у Изабель Монкада были чернее тучи.

– Ты понимаешь, что творится у нас в стране? Чего хотят эти люди в правительстве?

– Не знаю, мама, – ответила Кончита, которая думала о Николасе Монкада и о своих одиноких днях в стенах материнского дома.

– Видишь? Никто ничего не понимает.

Донья Эльвира скинула газеты на пол и нетерпеливо закачалась в кресле. Что еще она могла сделать? Нечто чуждое ее воле разрушало ее маленькие каждодневные радости. «Эти юстиносы никогда не закончатся!» – думала она, без малейшего угрызения совести нарекая всех тиранов именем своего мужа.

От жизни она ничего не просила, кроме как слышать пение своих канареек, отмечать праздники, смотреть на мир в отражениях зеркал и общаться с друзьями. Однако и это ей никак не удавалось: исходящее издалека ощущение враждебности превращало невинные проступки в преступления. Праздники и спокойные дни больше не вернутся. С досадой донья Эльвира осмотрела разбросанные по полу газеты.

– Инес, собери газеты! Эта комната похожа на хлев.

Бесшумно появилась Инес в фиолетовом платье, с тугими черными косами, собрала газеты и протянула их хозяйке. Донья Эльвира с любопытством стала рассматривать фотографии.

– Что за лицо! Вы видели? Он никогда не улыбается. С таким лицом только смертные приговоры выносить.

Инес и Кончита склонились над газетой через ее плечо, чтобы взглянуть на лицо диктатора.

– Чего можно ожидать от такого, как этот Кальес? А что вы скажете об одноруком? – добавила донья Эльвира, указывая на пухлое лицо Альваро Обрегона.

– Они плохо кончат, – убежденно изрекла Инес.

– Но прежде нас ждут времена похуже.

– Это да! Но что бы ни случилось, они все равно плохо кончат! – настаивала Инес.

Чуть позже смерть Альваро Обрегона, который упал прямо лицом в тарелку с соусом моле [6] во время роскошного банкета, принесла нам великую радость, несмотря на то что в то время нас одолевала жестокость невероятной силы.

II

Вечерело. Крики газетчиков, объявляющих о приостановке религиозных обрядов, разносились по улицам, проникали в магазины, в дома и приводили в движение весь город. Люди выходили на улицы, объединялись в группы и направлялись к церковной паперти.

– Посмотрим, отнимут ли у нас святых!

Толпа становилась все больше и больше под багровеющим закатным небом.

– Мы еще посмотрим, кто кого!

Сдерживая ярость, бедняки собирались под миндальными деревьями: босые ноги с твердыми от хождения по камням пятками, непокрытые головы.

– Пресвятая Дева Гваделупская, помоги нам прикончить этих ублюдков!

Время от времени толпа выкрикивала эти и другие проклятия, затем наступала тишина. Мужчины курили дешевые папиросы, женщины присматривали за детьми. Чего мы ждали? Не знаю! Знаю только, что в моей памяти это ожидание кажется бесконечным. Сеньоры из Икстепека со своими женами смешались с индейцами, как будто впервые их постигло одно и то же бедствие.

«Что происходит?» – этот вопрос был у всех на устах. В семь вечера появились первые солдаты. Они заняли позиции, чтобы перекрыть людям возможный путь отхода от паперти. Пронесся громкий ропот негодования. Солдаты его услышали, но не пошевелились. Жаркая ночь спустилась с верхушек миндальных деревьев и окутала паперть.

Дон Роке, церковный староста, пробрался сквозь толпу. Он был весь в пыли и с растрепанными волосами.

– Расходитесь по домам!

Толпа его не послушала, и на паперти загорелись костры и свечи. Люди молились. За полночь к ним присоединились жители соседних деревень. Над церковной площадью поднялась пыль, она смешивалась с дымом костров, криками «да пошел он, козел!» и запахами пищи, приготовленной на открытом воздухе. На земле валялись пьяные. Женщины лежали смирно, закутавшись в накидки.

Прошли годы, но та бесконечная ночь всплывает в моей памяти с яркостью светлячка и, подобно светлячку, ускользает.

Появилась оранжевая полоска, возвещающая рассвет; свет разливался по небу, а мы все еще ждали у церкви; нам хотелось пить и спать, но мы не желали оставлять церковь военным. Что бы мы делали без нее, без праздников, без икон, которые терпеливо выслушивали наши жалобы? К чему нас хотели приговорить? К мучениям среди камней и к работе на сухой земле? Чтобы мы сдохли, как уличные псы, прожив напрасно свою жалкую жизнь?

– Лучше умереть в бою! – закричал какой-то мужчина, швыряя в воздух шляпу. Остальные ответили на его крик стонами, которые превратились в протяжный вопль: «Сволочи!»

Вокруг церкви собрались продавцы прохладительных напитков и такос с ароматом кинзы. Солдаты, косясь жадными глазами, посматривали на недоступные для них лакомства. Дон Роке объявил, что падре благословит всех желающих и крестит всех невинных.

Его слова прозвучали торжественно, и люди замолкли. В дверях церкви появился отец Бельтран, и к нему выстроилась очередь из людей, передвигающихся на коленях. День тоже медленно продвигался; пыль оседала, нещадно палило солнце. Отец Бельтран казался постаревшим в своей рясе, которую носил уже тридцать лет. Ах, если бы Бог его услышал и снял немного тяжести с плеч этих несчастных! Священник почувствовал, что в этот миг он проживает все те дни, которые ему не суждено было прожить. Чарито с голубой лентой Дочери Марии на груди кричала:

– Прольется кровь мучеников!

Ни ее крики, ни возгласы продавцов сладостей отнюдь не мешали падре. Объятый неведомым ему доселе вдохновением, он наблюдал за всем, не покидая дверей церкви. Когда стемнело, из комендатуры поступил приказ освободить храм к полуночи. У нас оставалось четыре часа, чтобы проститься с местом, которое радушно принимало нас с самого детства. Толпа начала суетиться: все хотели войти в церковь в последний раз. Падре оставил свой пост у двери. Побледнев, он перешел к подножию алтаря.

Под сводом центрального нефа, в толпе, Доротея встретила Изабель и ее мать. У всех троих лица были в поту, а черные вуали измяты.

– Мы должны уйти до полуночи, – сказала сеньора Монкада.

– Я пойду к генералу, – объявила Доротея, в то время как волна верующих отделила ее от подруг.

– Я с вами! – Донья Ана пробралась сквозь толпу, чтобы догнать Доротею, и они вместе вышли на улицу.

Изабель осталась одна, ожидая возвращения матери. Толпа то и дело подхватывала и носила ее туда-сюда, как потоком качает водное растение. Изабель позволила себе отдаться этому движению. Она чувствовала, что некая не зависящая от нее сила отделяет ее от остальных и уносит в неизвестное место.

– Семеро матерей не увидят свет дня!

Угроза передавалась из уст в уста, Изабель слышала, как эти слова кружатся между колоннами нефа. Франсиско Росас пересек море зажженных свечей, а внизу, далеко внизу, остались слова, брошенные им в церкви. «Он нас не боится», – подумала Изабель, и над головами верующих возник образ генерала. Франсиско Росас жил в мире, отличном от нашего: его никто не любил, и он никого не любил; его смерть не значила ничего, даже для него самого: он был несчастен. Возможно, как Изабель с братьями, он тоже не нашел секрет, который искал с детства; ответ, которого не существовало.

«Изабель, как ты думаешь, горы существуют?»

Голос маленького Николаса достиг ее слуха, перенеся из рыдающей церкви в то утро, когда они с братьями сбежали из дома. Они поднялись на колючий холм, полный игуан и цикад. Нет, это был не холм! Это была настоящая гора: голубая, сотканная из воды, близкая к небу, к свету ангелов. Какой-то погонщик вернул их родителям глубокой ночью. Соседи обсуждали детей, глядя на их красные от солнца лица и распухшие от жажды языки: «Монкада плохие!»

Может быть, Франсиско Росас тоже был плохим, потому что искал ту водяную гору и не нашел ее. Изабель почувствовала сострадание к генералу. Оглянулась на собравшихся и не узнала себя среди них. Что она здесь делает? В Бога она почти не верила, и судьба церкви была ей безразлична. Девушка увидела мать, которая пробиралась к ней сквозь толпу. «Идет вся такая обеспокоенная, а сама все время ругает священников».

– Нас не приняли!

Слова матери не произвели на Изабель никакого впечатления, и встревоженное лицо Доротеи оставило ее равнодушной. Изабель знала, что для старухи церковь была домом, а святые – единственной семьей. Доротея всегда говорила о них как о своих дорогих знакомых. «Доротея – кузина Девы Марии и близкая подруга Святого Франсиска», – смеялся Николас. В тот момент уныние старушки вызвало у Изабель странное удовлетворение. Если бы она могла, то сделала бы шаг навстречу Франсиско Росасу: она хотела быть в мире тех, кто одинок; не хотела ни общих слез, ни небесных родственников. Донья Ана несколько раз позвала ее. Изабель почувствовала, как ее взяли за руку и твердо провели сквозь толпу. Она оказалась на ароматном воздухе атриума, глядя в лицо матери. Затем они молча пересекли темные улицы и вернулись домой.

– Он очень странный… Такой молодой…

Изабель не ответила на слова матери. Донья Ана сняла черную вуаль и равнодушно посмотрелась в зеркало. Ее дочь, сидя на краю кровати, не придала значения ни ее словам, ни жестам. Она была далеко от своей комнаты, шагая по пути в будущее, которое начинало вырисовываться в ее памяти.

– Будут убитые, – добавила сеньора.

Между ними повисло молчание. Было слышно, как тикали часы, точно термиты, бегущие по мебели. Феликс забыл снять маятник, и девушка позволила точным шагам времени унести ее в будущее, которое она ясно видела перед собой. Ее мать открыла шкаф, чтобы повесить шаль, и из него вывалился запах нафталина и духов. В комнату вошел отец. Он не ходил в церковь. Изабель опустила глаза и почувствовала себя виноватой. Послышались удары церковного колокола, двенадцать раз. Монкада переглянулись и замерли в ожидании. Через несколько минут раздались первые выстрелы, похожие на звуки хлопушек.

– Будут убитые, – повторила донья Ана.

Улица наполнилась стонами и топотом. Людей разгоняли, и в панике они разбегались от слитных залпов «маузеров». Дон Мартин закурил сигарету и отвернулся к стене. Ему показалось, что на белой штукатурке проступили брызги крови.

– Папа, папа! Меня никто не понимает… Никто! – закричала Изабель, обнимая его.

– Успокойся! – сказал отец, гладя ее по волосам.

– Никто! – причитала Изабель, содрогаясь от рыданий.

– Это все нервы! – Донья Ана ушла на кухню приготовить липовый настой для дочери.

К четырем часам утра последние защитники церкви сдали позиции. Под миндальными деревьями остались женщины, чьи головы были разбиты прикладами, и мужчины с искалеченными в драке лицами. Родственники оттащили их тела, а солдаты заперли ворота церкви на цепи и замки. Затем, возбужденные боем, начали отстреливать бездомных собак, что рыскали в поисках съестного. Утром порядок, столь желанный властями, был восстановлен: под ярким солнцем, как остатки бедняцкого войска, валялись трупы собак, окровавленные накидки, потерянные в спешке сандалии и разбитые горшки с едой. Роты солдат их охраняли.

В тот день балконы и магазины Икстепека не открывались. Никто не гулял по моим улицам, и Франсиско Росас заперся в отеле. Днем появилась Доротея с гирляндами цветов. Как всегда, она шла быстро и говорила сама с собой. Подойдя к церкви, она проигнорировала кучи мусора, преграждавшие ей путь, и присутствие войск. Уверенной рукой она попыталась открыть ворота, запертые на замок. Солдаты ее остановили:

– Эй, сеньора!

– Дети божьи! – ответила им старуха.

Солдаты, гогоча, вырвали у нее из рук гирлянды и зашвырнули подальше. Цветы разлетелись, упав на камни. Разозленные мухи зажужжали вокруг собачьих трупов. Солдаты глумились, делая вид, что собираются проткнуть Доротею штыками. Их дикий гогот вызвал эхо на пустой площади. Доротея, сдавшись, села посреди улицы и заплакала. Она казалась одним из камней, валявшихся рядом с кучами мусора.

– Иди домой, бабушка! – смирились солдаты, увидев, как она плачет.

Напрасно звучали их просьбы в тишине города – Доротея плакала до самой ночи.

Прошло несколько тихих дней, а потом вновь начались бессмысленные и кровавые стычки. Меня охватил глухой гнев. Я уже не был тем, что раньше, с закрытой церковью и солдатами у ее ворот, которые дулись в карты, сидя на корточках. Откуда только взялись люди, способные на такое? Я не находил ответа. За всю мою долгую жизнь я еще никогда не оставался без крещений, свадеб, отпеваний и молитв. Мои улицы и небеса лишились колоколов. Церковный календарь и святые праздники отменили, и я откатился в неизвестное время. Я чувствовал себя чужим, без воскресений и будней. Волна гнева наводнила мои улицы и пустые небеса. Невидимая волна, которая вдруг поднимается, разрушает мосты, дома, отнимает жизни и делает людей генералами.

«Зло не длится вечно! Кто в небо плюет, себе на лицо попадет!» – кричали с деревьев и крыш. Франсиско Росас слышал крики и замедлял шаг. «Смотри, Франсиско, тебе повезло, что я такой добрый!» Генерал, улыбаясь, пытался разглядеть того, кто бросал угрозы. Казалось, он забыл о Хулии и теперь отрывался на нас. Если он и боялся, то никак этого не показывал. Более того, спустя всего лишь несколько дней после закрытия церкви он превратил приход в военную комендатуру и однажды приказал сжечь иконы. Я видел, как горела Дева Мария, ее мантия превращалась в длинное голубое пламя. Военные все шли в церковь и выносили оттуда полотна, которые без колебаний бросали в огонь. На площади осталась куча пепла, который развеялся по городу.

Отец Бельтран исчез. Говорили, он сбежал. Но куда? В Тетелу или в Кокулу? Я не видел, чтобы он выходил из города, не видел, как он бродил по моим горам. Другие поговаривали, что священника взяли под арест и что военные готовы убить его в любой момент. Мы предпочитали верить, что он сбежал, что он в безопасности, далеко от Росаса, идет по зеленым кукурузным полям в своей длинной сутане, развевающейся на ветру.

«Он ушел, чтобы рассказать о том, что у нас творится, и скоро нас спасут». И пока мы ждали спасения, на дверях домов и приходов появились плакаты с изображением Плата Вероники с ликом Христа и надписью: «Да здравствует Христос, Король наш!» Начались ночные перестрелки. Утром находили на рынке мертвых солдат; некоторые из них держали в застывших пальцах свинцовую ложку, с которой ели ароматный суп посоле. Мужчины из Икстепека исчезали, наутро мы находили тела некоторых из них, изувеченные и разбросанные на равнинах вокруг города. Другие пропадали навсегда или уходили, и никто не знал куда. По ночам нельзя было носить фонари. «Не свети, ублюдок!» – и выстрел тушил свет. Я начал бояться наказания и собственной ярости. В темноте, запертые в домах, мы ждали, придут или не придут нас спасти.

Нет. Никто не пришел. Никто о нас не помнил. Мы были всего лишь камнем, по которому постоянно стучали, словно неумолимые капли воды. Была пятница. Ночь стояла неподвижная. Слышалось тяжелое дыхание сухих гор. Черное небо опустилось так низко, что касалось земли. Зловещий жар делал невидимыми очертания домов. Улица Дель Коррео молчала; ни один луч света не проникал сквозь ее тьму. Было, вероятно, около двух часов ночи, когда послышался дробный стук бегущих по мостовой каблуков. Он звучал, как барабанный бой. За ним послышались другие звуки: обувь преследователей стучала по булыжникам, как удары плетей. Кто-то убегал, и множество ног его догоняли. Беглец внезапно остановился. Послышалось тяжелое дыхание. Другие тоже остановились, раздались приглушенные голоса.

– Давай! Давай!

Посыпались камни. С грохотом они бились о мостовую, о деревянные ставни окон, катились по брусчатке, высекая искры. Люди в домах замерли: кого-то убивали.

– Давай! Давай еще!

Голоса требовали больше камней. Человек звал на помощь:

– Откройте, добрые люди! Помогите во имя Иисуса!

– Сейчас мы тебе поможем, ублюдок! – И на молящего обрушился дождь камней.

Голос, цепляясь за решетки балкона доньи Матильды, простонал:

– Пресвятая Дева…

Последний камень заставил его замолкнуть.

– Уходим! – раздался голос убийц.

– Позже вернемся и заберем его.

– Как позже? Нужно сейчас.

– Он испачкает нас кровью, – возразил плаксивый голос.

– Верно. Лучше подождем, когда кровь перестанет течь.

Вдруг раздался скрип ворот и звук раздвигающегося засова.

Голоса умолкли, удалились на другую сторону улицы, затаились у ворот почты.

Донья Матильда в ночной рубашке вышла из своего дома с зажженной лампой. Она осторожно двигалась в тени улицы.

– Где ты? Где ты, сынок?

Убийцы бросились бежать, и женщина, услышав их быстрые шаги, застыла на месте. «Они обойдут квартал, чтобы напасть со спины, когда я дойду до угла», – подумала донья Матильда и не смогла заставить себя двинуться дальше. Шаги быстро удалялись, и ночь вновь погрузилась в тишину. Прикованная к земле страхом, донья Матильда вглядывалась в темноту. Напрасно – ее маленькая лампа не могла разогнать мрак. Старой женщине казалось, что секунды падали на нее, как огромные хлопья пепла. Из окна своего дома напротив сестры Монтуфар наблюдали за ней сквозь занавески. Они тоже замерли от страха, зачарованно следя за доньей Матильдой, которая поднимала и опускала светильник, словно пыталась развеять тени. «У меня почти не осталось времени», – подумала она и попыталась идти дальше, но земля уходила у нее из-под ног. Когда она наконец вернулась к своему дому, ее встретила тишина, которая бывает там, где произошло преступление. Тело исчезло, и кровь стремительно утекала меж камней. «Они его забрали». – И донья Матильда с недоумением посмотрела на решетку окна и окровавленную стену. Сестры Монтуфар из окна делали ей знаки, которых старушка не замечала. Несколько пар жадных глаз следили за доньей Матильдой от угла улиц Аларкон и Дель Коррео. Убийцы действительно вернулись и с нетерпением следили за женщиной из темноты. Донья Матильда еще постояла, пытаясь что-то разглядеть; затем вернулась в дом и заперла дверь. Ночь, лишенная света ее лампы, сгустилась. Стая жадных глаз осторожно двинулась к месту преступления.

– Теперь можно! – прошептал один голос.

– Что случилось? – жалобно спросил другой голос.

– Кто знает! – ответили два других, дрожащих от страха.

– Связываться с Богом – дело нехорошее… – снова заговорил жалобный голос.

– Покойник ускользнул.

– Пошли отсюда.

И тихие голоса удалились от дома доньи Матильды. Спустя полчаса с другой стороны Икстепека, недалеко от Транкас-де-Тетела, послышался стук копыт четырех лошадей.

– Что-то случилось…

– Да… они не пришли. Пойдем домой, – тихо приказал Николас.

Он и Хуан, а также двое конюхов, которые сопровождали братьев, двинулись в сторону дома Монкада. На их пути возник патрульный отряд.

– Кто идет?

– Люди мирные! – ответил Хуан.

– Запрещено ходить по ночам.

– Мы не знали. Мы только что из Тетелы, – сказал Хуан.

– Вы задержаны.

– Задержаны? – гневно закричал Николас.

– Да, вдруг вы из тех, кто по ночам охотится на солдат.

Солдаты вырвали из рук братьев поводья и под прицелами винтовок повели к дому отца Бельтрана. Теперь здесь располагался штаб командования. Во дворе, засаженном апельсиновыми деревьями, резкий запах алкоголя смешивался с ароматом листвы. Задержанных повели в комнату, которая принадлежала отцу Бельтрану. Безупречный порядок здесь был безжалостно нарушен: везде валялись окурки и мятая бумага, на побелке стен отпечатались грубые следы. На стене, где прежде висели изображения святых, теперь красовался мрачный лик Главного Вождя Революции – титул, который сам себе присвоил диктатор, – и пухлое лицо Альваро Обрегона.

– А где падре? – спросил Хуан.

– Сбежал… – ответил солдат.

– Теперь закон такой, что священников держат под арестом, вот он и сбежал, – добавил другой.

– И когда нас отпустят? – нетерпеливо поинтересовался Николас.

– Как только приедет генерал. Он никогда не медлит, чтобы повесить врагов.

Братья замолчали. Солдаты раскинули карты. Комната наполнилась дымом горьких сигарет и криками:

– Трефовая дама!

– Конь червей!

– Туз бубновый!

Карты зарницами сверкали в грязной комнате. Каждая дама, каждый конь будто бы разрушали испачканные стены и впускали светлых персонажей ночи.

– Хотите «фарито», молодой человек? – скромно предложил один из солдат.

Николас с улыбкой принял табак.

– Чтобы не заснуть, – добавил солдат, как бы оправдываясь.

Николас закурил, и они посмотрели друг другу в глаза.

– Жизнь не такая, как в наших мечтах, – произнес солдат, стыдливо опуская глаза.

Оба продолжили курить молча. Николас сидел с угрюмым видом, расставив ноги. Солдат заискивающе смотрел на него, желая поговорить.

– Нужно выбирать между своим удовольствием и… удовольствием других, – сказал он тихо.

То, как деликатно солдат заменил слово «жизнь» на слово «удовольствие», заставило Николаса улыбнуться. И солдат понял, что между ними не осталось обиды. Из дворика с апельсиновыми деревьями послышались шаги и голоса. Солдаты встали, убрали карты и поправили черные вихры.

– Где заговорщики?

– Здесь, мой генерал.

Дверь с грохотом распахнулась, и перед братьями возник Франсиско Росас, пристально на них глядя. Генерал осмотрел их грязные ботинки, помятые брюки и загорелые лица. Рядом лежали дорожные сумки, на столе – пистолеты.

– Откуда вы идете в такое время?

– Из Тетелы. Мы решили ехать ночью, чтобы избежать жары, – ответил Хуан.

Генерал еще несколько секунд смотрел на них, потом обратился к солдатам:

– Вы что, не узнали братьев Монкада?

Солдаты промолчали.

– Можете идти, – бросил Росас с раздражением.

Хуан и Николас взяли мешки.

– Оружие оставьте здесь, – приказал генерал.

Монкада направились к выходу.

– Стойте… Вы не встречали в горах Абакука? – поинтересовался Росас безразличным тоном.

Абакук был старым сапатистом. Когда Венустиано Карранса убил Сапату, Абакук сохранил молчание, сложил оружие и занялся мелкой торговлей. Он путешествовал верхом на муле из деревни в деревню, продавал всякую мелочь и отказывался говорить о правительстве Каррансы. Он видел, как Обрегон убил Каррансу и захватил власть, чтобы затем передать ее Каллесу. Абакук продолжал продавать свои бумажные бусы, золотые серьги и шелковые платки, пока правительство не начало уничтожать всех старых революционеров. Когда начались гонения на религию, Абакук и его мул исчезли с рынков. Говорили, он уехал в горы и готовил восстание «кристерос» [7].

– Не видели, генерал, – ответил Николас с серьезным видом.

– К нему бежит много людей, – заметил Росас без энтузиазма.

– Похоже.

Генерал поднял руку в знак прощания:

– Пока, Монкада.

И повернулся к ним спиной.

Рассвет только начинался, когда братья открыли ворота своего дома.

III

Две новости разлетелись утром: «Росас боится Абакука» и «Ночью убили дона Роке, а теперь ищут его пропавшее тело».

В штабе командования исчезновение тела священника вызвало ярость Франсиско Росаса.

– Найдите его и принесите сюда! – в ярости кричал он на полковника Хусто Корону.

Полковник опустил взгляд и закусил губу. В восемь утра в сопровождении отряда солдат он начал поиски исчезнувшего тела. С суровым лицом и завязанным на шее платком направился на улицу Дель Коррео. Прибыв на место, где упал церковный староста, он осмотрел следы крови на стене дома и подержал в руке, взвешивая, несколько камней, которыми солдаты разбили ему голову.

– Здесь, мой полковник, он и исчез.

– Труп не может исчезнуть! – Голос Хусто Короны разнесся по улице.

Монкада, наблюдавшие за военными из-за штор, состроили недовольные лица. Донья Матильда, узнав о происходящем у ее окон, бросилась на кухню и, не понимая зачем, принялась взбивать яйца. Доротее новость сообщили через забор, но она невозмутимо продолжала поливать свою герань.

– Да, мой полковник, не может, но исчез! – уверенно доложил солдат.

– Видите, мой полковник, иногда случается то, что не может случиться, – поддержал его другой солдат.

– Должно быть, выжил, – задумчиво проговорил Корона.

– Нет, полковник, мертвее мертвого. Ни один человек не выдержит такого количества ударов по голове.

– Мы проверили его глаза, полковник, он точно умер.

Хусто Корона пнул камни у себя под ногой.

– Из какого дома вышли?

– Было совсем темно, мой полковник, – ответил обладатель жалобного голоса.

– Примерно можешь сказать? – настаивал Корона, нахмурив лоб.

– Оттуда. – Один из солдат указал на ворота семьи Мелендес.

– Нет, нет, оттуда! – возразил другой, указывая на угол улицы Аларкон.

– В такой темноте трудно было что-то увидеть.

– Но это же труп! – Корона оглядел солдат с недоверием.

– Скоро он начнет вонять, мой полковник, так мы его и найдем! – предложил первый солдат, стараясь развеять недоверие, которое он заметил во взгляде Короны.

Тот молча его выслушал. Затем направился к углу улицы. Оттуда оценил расстояние до калитки Доротеи. Дом старушки был ближе к месту преступления, чем дом Мелендес. Корона искал следы крови на земле. Улица Аларкон, перпендикулярная улице Дель Коррео, была чисто выметена и помыта. Полковник посмотрел на дверь дома Доротеи.

– Старуха живет одна?

– Одна-одинешенька, полковник.

– И что она за птица? – поинтересовался Корона.

– Да совсем уж старая! – рассмеялись солдаты.

– Старенькая и кривенькая! – добавил второй с улыбкой.

– Мы же говорим, не она это. С другой стороны улицы кто-то вышел. Да и что она могла видеть? Труп-то уже исчез.

– Видели бы вы ее, полковник. Все искала и искала.

Хусто Корона вернулся на улицу Дель Коррео и жадно вперился взглядом в дверь доньи Матильды.

– Значит, вышла, чтобы подшутить над нами, да?

– Как мы сказали, выйти-то она вышла, только ничего не нашла.

Корона в раздумьях провел рукой по подбородку. Из дома напротив за ним подглядывали. Полковник заметил тени за светлыми шторами и с яростным видом перешел улицу. Остановившись у дома семьи Монтуфар, он кровожадно глянул на бронзовую ручку двери и несколько раз постучал.

– Поговорим с этими благочестивыми дамочками, посмотрим, что скажут!

Вышла горничная. Губы у нее дрожали.

– Позови хозяйку! – приказал полковник и вошел в дом, оттолкнув девушку.

Его люди последовали за ним. Военные оказались в прихожей, заполненной клетками и пением канареек. Горничная шла впереди, полковник бесцеремонно следовал за ней по коридору с цветущими азалиями и попугаями, которые кричали при его приближении: «Игр-р-р-ай-птичч-ка-на-тр-р-убе-гене-р-рал-пр-р-ри-казал!»

Хусто Корона недовольно поморщился, будто попугаи обращались лично к нему. От злости его лицо налилось краской. Горничная указала на дверь в столовую, и полковник твердым шагом вошел в комнату. Там стоял накрытый для завтрака стол, но было заметно, что вдова и ее дочь только что сели. Обе бледные, они не могли скрыть тревогу. Полковник, довольный своим неожиданным вторжением, улыбнулся.

– Доброе утро, сеньора! Доброе утро, сеньорита!

– Доброе утро… – пробормотала Кончитa.

Ее мать слабо взмахнула рукой, приглашая полковника сесть.

Кончитa опустила голову и старалась справиться с дрожью в руках. Ей никак не удавалось налить себе кофе. Глаза полковника остановились на ней.

– Вы нервничаете, сеньорита, – произнес он.

– Нервничаю?

Наступила тишина. «Что делать? Налить ей кофе?» – думала донья Эльвира, безвольно сложив руки на коленях. Из коридора доносились беззаботные песни канареек и крики попугаев.

– Как весело птички поют! – сказала Кончитa, сама от себя не ожидая.

Мать посмотрела на нее с благодарностью. Она бы все отдала, чтобы сейчас оказаться на месте канарейки. В клетке, зато подальше от взгляда этого мужчины.

Корона улыбнулся.

– Не так уж и весело, сеньорита, они сидят в клетке, хотя не совершили никакого преступления. Люди же оказываются в клетке, только если совершили преступление… или его скрыли.

И Хусто Корона пронзительно взглянул на женщин. Обе продолжали сидеть неподвижно.

– Например, если вас подозревают и вам грозит оказаться за решеткой.

Эльвира и ее дочь испуганно переглянулись. Мать положила руку на грудь, чтобы успокоить бешеное сердцебиение, которое, казалось, грохотало по всей комнате.

– За решеткой? – спросила Кончитa беззащитно.

– Да, сеньорита.

Кончитa опустила голову, а донья Эльвира попыталась улыбнуться.

– Ночью на этой улице было совершено преступление, и убийцы скрыли труп. Обязанность властей – найти виновных и жертву. До чего бы мы докатились, если бы спокойно убивали и прятали наших врагов!

Донья Эльвира и Кончита ничего не ответили. Значит, их подозревают в преступлении? Или полковник приготовил им ловушку, чтобы они выдали тех солдат? Братья Монкада видели убийство, а не они с Кончитой! Эльвира напряженно смотрела на дочь, пытаясь передать ей свои мысли, но та не обращала на нее внимания. Она задумалась, вспомнив, как в детстве ей твердили: «В закрытый рот муха не залетит!» Эта фраза определила ее детство, стала барьером между ней и миром, сформировала непреодолимую преграду между ней и сладостями, фруктами, чтением, друзьями и праздниками. Она ее парализовала. Кончитa вспомнила, как отец и дед обсуждали женщин и их невыносимую болтливость. Они повторяли ей это снова и снова, и все ее игры заканчивались, так и не начавшись: «Тсс! Молчи. Запомни, в закрытый рот муха не залетит!» Кончитa ошеломленно замолкала, в то время как дед и отец продолжали бесконечно рассуждать о неполноценности женщин. Она так и не осмелилась перескочить через эти шесть слов и задуматься о том, чего же хочет от жизни. Сейчас эта фраза стеной встала между ней и полковником, который выжидательно смотрел на нее.

– Люди должны сотрудничать с властями, чтобы раскрыть это ужасное преступление.

Корона вынул сигарету и, не попросив разрешения, с наслаждением затянулся, ожидая реакции на свои слова. Кончитa после неудачного упоминания о птичках решительно настроилась молчать. Разговор принимал опасный оборот, и она переложила ответственность за него на мать. Донья Эльвира выпрямилась на стуле, посмотрела на Корону и попыталась улыбнуться. Она придумывала ответ, который ее бы не скомпрометировал.

– Что мы можем, полковник? Мы всего лишь две одинокие женщины.

– Сказать, что вы видели и слышали прошлой ночью, – объяснил Корона, чувствуя, что нащупал более легкий путь выведать правду.

– Мы спали! Сами подумайте, зачем нам бродить по дому в такое время.

– В такое время? Ага! Значит, вы знали, сколько было времени?

– Мы ложимся спать в семь вечера, – ответила Эльвира, побледнев.

– У женщин легкий сон, а убитый перед смертью долго кричал.

– Если бы мы что-то слышали, то сказали бы вам.

Хусто Корона скривил губы и посмотрел на Эльвиру с отвращением. Он знал, что ему лгут.

– Труп был на вашей улице!

Женщины замолчали и потупили взгляд. Голос Короны прозвучал трагично:

– Сеньора Монтуфар, нам придется обыскать ваш дом! Мне жаль, но я вынужден объявить вас соучастницей преступления.

– Делайте что хотите, – проговорила Эльвира.

Корона повернулся к горничной, которая ошеломленно наблюдала за происходящим.

– Скажи моим людям, чтобы пришли сюда. Двое пусть останутся охранять вход.

Горничная исчезла.

– У меня приказ найти труп и арестовать соучастников, – важно добавил полковник.

Кончитa и ее мать молчали. Вернулась горничная, за ней шли несколько военных. Менее чем за час дом Монтуфар стал неузнаваем.

Корона опустошил шкафы, комоды и ящики, сбросил на пол матрасы, перетряс подушки. Затем проверил сад, обыскал складские помещения, допросил горничных. И вернулся к Эльвире и ее дочери. Обе, побелев от гнева, сидели в креслах и не шевелились. Полковник понял, что больше не добьется от них ни слова. Попрощался кивком и зашагал к выходу. Дойдя до двери, он обернулся.

– Если что-нибудь узнаете о пропавшем теле, сообщите мне, дабы избежать наказания.

Тщетно он ждал несколько секунд. Монтуфары не открыли рта. Оказавшись на улице, полковник целиком и полностью отдался ярости. Он чувствовал себя униженным и беззащитным перед упрямством этих женщин. Его солдаты прятали глаза, смущенные поражением своего командира.

– С женщинами лучше не иметь дела!

– Совершенно верно, полковник! Так и есть!

– Злоупотребляют нашей галантностью, – добавил Корона.

– Они хитрые, полковник.

– Пойдем к этой, – зло сказал Корона, указывая на дом доньи Матильды. И решительно, широким шагом пересек улицу.

С тех пор как сеньора Мелендес бросила взбивать белки и принялась нервно прохаживаться по коридору, ожидая прибытия полковника, прошло уже довольно много времени. Услышав стук в дверь, она не стала рассчитывать на слуг и сама поспешила открыть дверь. Корона удивился, увидев ее на пороге.

– Сеньора… Я вынужден обыскать ваш дом!

Лучше сразу перейти к делу, не тратя время и терпение на разговоры с хозяйкой. Донья Матильда улыбнулась и посторонилась, пропуская полковника и его солдат. Военные обошли сад, проверили фонтаны, колодцы. Затем потребовали ключи от павильона, где прежде обитал Уртaдo. Корона и трое солдат направились к его жилищу следом за доньей Матильдой. В мрачной тишине дома их шаги звучали маршем. В конце коридора, под арками кухни, столпились любопытные слуги. Пройдя дальше, полковник увидел хозяина дома, лежащего в постели.

– Болен? – строго спросил он у него.

– Да, полковник, лихорадка, – ответил дон Хоакин, исхудавший после той ночи, когда военные пришли за их странным гостем.

Учтиво, но тщательно Корона проверил комнату. Хозяин молчал. Донья Матильда замерла у кровати мужа, глядя, как военные обыскивают помещение. До нее доходил шум, который солдаты устроили в соседних комнатах.

Корона обернулся.

– Вы выходили прошлой ночью, сеньора…

Донья Матильда не дала ему договорить:

– Я услышала, как солдаты убивают бедного человека, и вышла, чтобы помочь ему, но никого не нашла.

– Сеньора, осторожнее со словами! Вы упомянули, что это были солдаты?

– Да, сеньор.

– Сеньора, разве вы не знаете, что ложные обвинения караются законом?

– Да, знаю, но не в этом случае. Там были солдаты.

– Сначала нужно найти тело, а потом указывать на преступника, – сказал уязвленный Корона.

– Здесь вы не найдете ни то, ни другое, – парировала донья Матильда.

Корона молчал. «Эта старуха еще хуже, чем те, напротив, – подумал он. – Ничего, я выясню, что она знает, и тогда ей не поздоровится».

Он сунул руку в карман и достал оттуда пачку сигарет. Закурил и тут же услышал:

– Простите, моему мужу мешает дым. Если хотите курить, пожалуйста, выйдите из комнаты.

Корона быстро потушил сигарету и улыбнулся.

– Все, никаких папирос!

Супруги не ответили на улыбку. Они смотрели на него враждебно, как на незваного гостя, который отнимает у них время.

В комнату вошел один из людей Короны.

– Пусто, полковник.

Военным ничего не оставалось, кроме как уйти. Сеньора проводила полковника до дверей. Корона сделал последнюю попытку:

– И вы не заметили ничего, что могло бы нам подсказать, кто забрал тело?

– Ничего! Мы, старики, глухие. – И донья Матильда хитро на него посмотрела.

– Злобная старая курица! – выругался Корона, покинув дом.

Утро было уже в полном разгаре, солнце палило вовсю. Корона посмотрел на часы: половина одиннадцатого.

– Больше двух часов – и ничего! – заметил он с раздражением.

– Да, полковник, короткая память у дамочек. – Солдаты хотели было рассмеяться, но удержались, заметив сморщенное лицо Короны.

– Совершенно верно, полковник, те, что напротив, куда более словоохотливы.

– Не то что эта! – сказал другой, чтобы унять гнев Короны.

– Пойдемте к старухе!

Корона свернул за угол и энергично постучал в дверь к Доротее. Старушка открыла, в руке у нее была лейка. Полковник замешкался, увидев, как стара эта женщина.

– Проходите! Проходите! Входите в мой скромный дом. Тут у меня тенечек, хватит на всех!

Солдаты повиновались, и Доротея проводила их в прохладный конец коридора.

– Благословенная жара! Благословенная жара! – повторяла Доротея, покачивая головой, будто разговаривала сама с собой.

Солдаты молча следовали за ней. Дом отличался от двух предыдущих. Стены в нем закоптились до черноты. Кирпичи потрескались и давно утратили цвет. Несколько куриц бегали по комнатам и клевали мусор с щербатой плитки на полу. На ветках магнолий сушились поношенные блузы. Гроздья свечей висели на стенах рядом с пучками кукурузы и чеснока.

Мухи, облепившие мебель, не шевелились. Из комнат без дверей исходила пещерная мгла. Только глиняная бочка с водой казалась живой и радостной среди этого праха. Корона и его люди не знали, что и сказать. Они будто попали в одно из тех мест, похожих на последнюю станцию, где одинокие старики ждут неизвестный поезд, который едет в неизвестном направлении, и все, что их окружает, давно перестало существовать.

– Мне негде вас принять. Революционеры сожгли мой дом.

Корона почесал голову и в недоумении посмотрел на солдат, на лицах которых было написано: «А мы вам что говорили?»

Доротея взялась за плетеное кресло.

– Я помогу. – Корона бросился к хозяйке и сам поставил кресло.

– Хотите воды? Или букетик цветов? Я никому не отказываю в стаканчике воды или цветочке.

И Доротея, несмотря на протесты Короны, направилась в сад, чтобы нарвать роз, жасминов и тюльпанов.

– Какого черта, полковник, она еле ходит! Куда ей справиться с покойником, да еще таким упитанным? – сказал один из солдат.

– Она сама скоро помрет, вся разваливается, – добавил другой.

Доротея вернулась. Корона, сидя на низком кресле, обнаружил у себя в руках букетик роз и жасминов. Доротея раздала стаканы с прохладной водой, которую военные выпили с благодарностью. Корона почувствовал себя глупо.

– Сеньора… – начал он.

– Сеньорита! Я никогда не была замужем, – поправила его Доротея.

– Сеньорита, – продолжил Корона, – не пугайтесь. Ночью на этой улице кое-кто умер, и его тело исчезло. Командование отдало приказ обыскать все дома в округе, и, так как ваш дом попадает в зону поиска, мы должны его проверить.

– Конечно, генерал. Обыскивайте, – ответила Доротея, повысив Корону в звании.

Полковник подал знак людям, и те приступили к осмотру комнаты, сада и двора. Корона остался на месте. Солдаты вернулись уже через несколько минут:

– В комнате бардак, полковник. Но там нет ничего, кроме койки и каких-то безделушек.

– Во дворе сплошные камни, – отчитались солдаты, обыскивавшие снаружи.

– Ну что ж… – произнес Корона, похлопав себя по коленям. Он встал и поклонился, Доротея ответила ему улыбкой. – Уходим!

На улице полковник ускорил шаг. Он не хотел, чтобы соседи видели его поражение. Вдруг позади открылась дверь, и Доротея, торопясь, зашаркала за ним.

– Генерал! Генерал!

Корона обернулся.

– Ваши цветы, генерал! – И Доротея, запыхавшись от бега, протянула ему букет роз и жасминов, который он бросил на кресле.

Полковник покраснел и взял цветы.

– Большое спасибо, сеньорита.

И ушел, не решаясь выбросить цветы, чувствуя спиной взгляд старушки, которая, стоя посреди улицы, с улыбкой смотрела ему вслед.

По Икстепеку тут же весело разнеслось: «Доротея украсила Корону, как младенца Христа».

– Труп объявится! – сказал Росас, когда Хусто Корона сообщил ему о своем поражении.

Генерал подошел к окну и закурил сигарету, наблюдая, как дым растворяется в воздухе над площадью. Верхушки тамариндовых деревьев также растворялись в утреннем свете. В Икстепеке ничего не имело формы, даже приходской староста, который умер, не оставив тела. Весь город ускользал от генерала, словно дым.

– Он обязательно объявится! – убеждал сам себя Росас, цепляясь за слова как за единственную реальность в этом нереальном городе; в городе, в котором он сам превратился в призрак.

– Может быть, – ответил Корона.

Сомнение его помощника вновь напомнило Росасу о нереальности жизни в Икстепеке: в этом чуждом свете Корона тоже распадался на части. А он, Франсиско Росас? Его преследовали беззвучные крики, а он преследовал невидимых врагов. Генерал словно погружался в зеркало и двигался по бесконечным отражениям. Его ослепляли молчание и вежливость улиц и площадей. У него отобрали Хулию, обманув его словами, которых никто не произносил, и показывая образы, отраженные в других мирах. Он видел ее в мертвых деревьях и путал утра с ночами, призраков с живыми. Он знал, что бродит в отражении другого города, который, в свою очередь, отражен в другом отраженном пространстве. С тех пор как генерал приехал в Икстепек, Хулия затерялась в этих безвременных переходах. Там он ее потерял и там продолжал искать, зная, что Икстепек никогда не скажет ему ни одного слова, соответствующего действительности. Росас знал: у него крали дни, меняли порядок дат, недели проходили без воскресенья. Он растрачивал свою жизнь, ища следы Хулии, а улицы распадались на крошечные светящиеся точки, которые стирали ее следы на тротуарах. Странный порядок владел этим проклятым городом.

К Росасу подошел Хусто Корона, одураченный, как и генерал: Икстепек ускользал от него, точно змея. Оба смотрели на площадь, похожую на каменное зеркало. Люди приходили и уходили, не обращая на них внимания, им было все равно, о чем они думали. Росас знал, что за невинными масками горожан скрываются хитрецы, которые радуются ловкости дона Роке, сбежавшего от своих убийц даже мертвым: «Он всегда был таким!.. Любил повторять, что его никогда не поймают!»

– Женщины не позволят, чтобы его похоронили не по правилам. Скоро заявятся и будут выпрашивать разрешение на похороны, – сказал Росас, отказываясь признавать себя побежденным в глазах Короны. Благочестивые женщины! Какое ему до них дело? И до их священников? Генерал говорил то, что велели ему вожди.

– Кто знает… Кто знает… Эти старухи не так просты, – ответил Хусто Корона.

Он, в отличие от Росаса, верил в свои слова и расстроился этим утром лишь из-за того, что не смог выполнить приказ из Мехико.

Прошло несколько дней, но в штаб командования так никто и не явился, чтобы запросить разрешение на погребение тела дона Роке. Генерал не удивился. Он привык к обманам Икстепека и уже не верил, что привратник вообще когда-либо существовал. Он не знал, что сказать, и ходил, уставший, по кабинету.

– Они что-то задумали! – повторял Хусто Корона и с нетерпением смотрел в окно в поисках улик, которые могли бы привести его к следам тела дона Роке.

Франсиско Росас слушал его, не слушая. Он хотел забыть всех этих людей с их священниками. Он искал нечто неуловимое, преследуя улыбку прошлого, которое угрожало вот-вот испариться, как завиток дыма. И это прошлое было единственной реальностью, которая у него осталась.

– Да, полковник, они что-то замышляют…

Росас не хотел спорить с Короной и не хотел признавать, что эти люди для него не существовали. Полковник бы почувствовал себя преданным.

– Они опять издеваются над вами, мой генерал, вот что меня мучает, – сказал Корона, злобно намекая на Хулию.

Франсиско Росас остановился и пристально на него посмотрел. Он прав! Икстепек и его насмешки служили причиной всех его несчастий. Генерал подошел к окну и с раздражением посмотрел на прохожих.

– Верно говоришь, они явно что-то замышляют!

Военные за нами следили, а мы ждали появления Абакука. Он скрывался в горах, и его имя передавалось из уст в уста, из деревни в деревню. По ночам, презрев опасность, мужчины убегали из Икстепека по тайным тропам, чтобы присоединиться к восставшим. Абакук днем спал, а ночью появлялся в деревнях и поселках, призывая к восстанию. Он убивал военных, освобождал заключенных, поджигал тюрьмы и архивы. Мужчины встречали его с криками и бежали, босые, за его лошадью, которая исчезала на кривых горных тропах. Однажды ночью его призыв доберется и до Икстепека: «Да здравствует Христос, Царь наш!», и это будет последняя ночь Франсиско Росаса. Абакук не заставит себя долго ждать! И мы радовались, предвкушая новый мятеж в Икстепеке, повторяя: «Он обязательно придет».

Мы даже не смотрели в окна штаба Росаса, из которых военные следили за нами. Это сам генерал с его помощниками были у нас в плену.

IV

В шесть часов вечера, когда небо окрасилось в пурпурный цвет, в Икстепеке появилась армия. И это была не армия Абакука. Пришедшие разбили лагерь на площади, развели костры и жарили свинину, распевая песни о войне и смерти:

Ходил по лавкам я весь день,

Искал бумагу и чернил,

Чтоб написать письмо любимой,

Своей любимой Изабель…

Мы смотрели на прибывших военных с неприязнью. Появился новый генерал, приехал инспектировать территорию. Промчался на автомобиле, который громыхал на брусчатке улиц. У нового генерала отсутствовал один глаз, лицо было плоским, а кожа сероватой. Он не обращал внимания на собак, которые на него лаяли, и на куриц, которые в панике разбегались в пыли, поднятой его автомобилем. Он смотрел на нас единственным глазом, совершенно невозмутимо, потея в тесном мундире с высоким воротником и в плотно сидящей фуражке.

Генерал провел ночь в отеле «Хардин», разговаривая с Росасом, а рано утром уехал вместе со своей армией. Это был генерал Хоакин Амаро, который собирался воевать с «крестьянами».

– Он яки [8]! Предатель индейцев! – твердили мы в шоке.

Это сулило нам новые беды. Одинокий глаз генерала предвещал месть. Наши чувства кипели, и по ночам мы выходили и кричали во все голоса, из переулка в переулок, из квартала в квартал, из балкона в балкон:

– Да здравствует Христос, Царь наш!

– Да здравствует Христос, Царь наш! – отвечали из окна.

– Да здравствует Христос, Царь наш! – откликались из темноты угла.

– Да здравствует Христос, Царь наш!

Эти возгласы разносились по сводам арок, а за ними следовали выстрелы. В темноте военные гонялись за ними, а они раздавались из всех уголков. Иногда эти крики отдалялись от преследователей и внезапно начинали звучать за их спинами. Солдаты искали их вслепую, продвигаясь и отступая, с каждым разом свирепея все больше и больше. Так, ночь за ночью, повторялся этот безумный танец криков и солдат, петляющих по моим переулкам и улицам.

Франсиско Росас делал вид, что не замечает плакатов, приклеенных на двери его штаба. На плакатах были изображены Плат Вероники и Лик Иисуса Христа с надписью «Да здравствует Христос, Царь наш!».

Росас вызвал солдат, которых ранее отправил покончить с доном Роке.

– Вы уверены, что он умер?

– Да, генерал, мы разбили ему голову, как горшок.

– Я видел его глаза, широко раскрытые и остекленевшие. Он умер.

Франсиско Росас задумался и закрылся в кабинете с Хусто Короной.

– Кто-то из них предатель – сомневаюсь, что Роке действительно умер.

– Парни надежные, – возразил Корона с раздражением.

– Тогда весь Икстепек смеется над нами.

– Нужно объявить о наказании.

– О каком?

– О наказании для тех, кто замешан в исчезновении тела церковного старосты.

Хусто Корона имел в виду донью Матильду, хоть и не сказал прямо. Росас не нашелся с ответом. Кто в этом замешан? Он не знал. Знал только, что после исчезновения дона Роке Икстепек изменился. Некто командовал этими криками и ночными выходками против властей.

– Кто-нибудь из женщин похоронил его у себя в саду. Или он выжил и готовит бунт. Обыщите все еще раз, полковник, и, если увидите где-то свежую землю или новую кирпичную кладку, копайте там! Вы должны найти тело! Принесите его мне в любом состоянии. Как и его укрывателя.

И Хусто Корона вновь направился на улицу Дель Коррео. Весть о том, что он собирается обыскать ее дом, настигла донью Матильду прежде, чем полковник объявился у ее дверей. Матильда успела оповестить Монтуфаров и Доротею, и, когда Хусто Корона к ним пришел, он получил одинаковые ответы на свои вопросы и никаких новостей о теле дона Роке. Во всех трех домах кирпичная кладка выглядела неповрежденной. Земля в садах была ровной, растения никто не пересаживал. Камни во дворах много лет лежали нетронутыми. Полковник вернулся в штаб весьма разочарованный.

– Я ничего не нашел, генерал!

– Если священник сбежал – это я еще понимаю. Но мертвый уйти не может.

– Знаю, мой генерал. Но в тех домах ничего нет.

Солдаты, сопровождавшие Корону, стояли с поникшими головами. С балкона кабинета Росаса они видели, как по улице идет донья Кармен с корзиной для рукоделия и с влажными после ванны волосами. Ежедневные визиты жены доктора к донье Матильде показались им подозрительными.

– Что за чертовщина у них там творится?

Военные закурили и устроились у балкона подглядывать за прохожими. С рынка шли служанки, за ними бежали ребятишки, бросавшие друг в друга апельсиновыми корками. Позже появился экипаж доктора Арриеты, за ним следовали два водоноса. Все были явно заняты своими делами.

– За домами велось наблюдение? – поинтересовался Росас.

– Днем и ночью, генерал.

Военные сдались молчанию Икстепека. Что можно поделать с невинными лицами горожан? Что предъявить городу, по утрам полному солнечного блеска, а по ночам темному и коварному, как песчаное болото?

– Нам нужен шпион! – воскликнул Корона, пораженный тем, что такая простая идея не пришла ему в голову раньше. – Кто-нибудь в этих трех домах.

Через несколько дней сержант Ильескас принялся активно ухаживать за Инес, служанкой сеньоры Монтуфар.

Генерал вызвал Флореса.

– Капитан, сходите-ка в дом Лучи. Послушайте, что там говорят о приходском главе.

Капитан Флорес хотел возразить, но запнулся под решительным взглядом Росаса и перед озлобленным видом его помощника. Униженный подлостью своей миссии, Флорес вышел из кабинета генерала, не сказав ни слова. Ночью он пришел в бордель. Девушки встретили его холодно. Капитан изо всех сил изображал бурную радость, включил граммофон и заказал всем выпивку. Напрасно он пытался чувствовать себя легко и непринужденно, как раньше. Мысль о том, что ему придется шпионить за женщинами, вызвала у него приступ тоски. Как же низко он пал!

– Что с тобой? – спросила Лучи.

– Не знаю, город стал таким грустным… Хочется сбежать подальше отсюда.

Лучи потупила взгляд. Флорес искоса наблюдал за ней. Ему хотелось признаться, как он устал от расстрелов крестьян, от злобы Короны и упрямства Росаса. Но так и не смог произнести ни слова. Он был шпионом. Он пришел выяснить то, что могло стоить Лучи жизни.

Почему именно Лучи? Что могла знать эта бедная женщина, изолированная от мира, запертая в публичном доме? Ничего! Уверенность в том, что Лучи не причастна к исчезновению тела главы прихода, успокоила Флореса. Да, он выполнит приказ, а потом с легким сердцем пригласит ее на танец. Он солдат, а не полицейский.

– По городу ходит столько слухов!

– Ага, – коротко ответила Лучи.

– Ты слышала, что говорят о приходском главе?

– Нет.

– Интересно, что же случилось с его телом?

Лицо девушки изменилось, она сурово взглянула на офицера. Тот улыбнулся, пытаясь снять напряжение, вызванное его вопросом.

– Это вы его убили, а теперь хотите нас запугать.

– Ты уверена, что это мы? – сказал Флорес с усмешкой.

Лучи встала, подошла к Хуану Кариньо, который сидел в своем уголке, и что-то шепнула ему на ухо. Безумец внимательно ее выслушал и приблизился к Флоресу:

– Молодой человек, прошу вас не нарушать порядок в этом доме своими коварными вопросами.

– Сеньор президент!

Хуан Кариньо положил руки ему на плечи и резко усадил в кресло. Затем сел на место Лучи и уставился на капитана. Флорес почувствовал себя неловко.

– Посмотрите на сеньориту Лучи. Вы ее расстроили.

– Почему? – спросил Флорес.

– Почему? Ах, молодой человек, у вас есть сила, но нет правды. Поэтому вы хотите обвинить нас в своих преступлениях. Вам нужен повод, чтобы преследовать нас.

Таконситос наблюдала за сценой с нескрываемым интересом. Лучи подошла к ней.

– Немедленно убирайся спать! – приказала она.

Таконситос безропотно послушалась и ушла, не проронив ни слова. Проходя мимо запертой комнаты Хуана Кариньо, она презрительно бросила: «Сумасшедший старикан!» Дверь своей комнаты она распахнула ногой и бросилась на кровать лицом вниз. До нее доносились веселые звуки чарльстона. Ее жизнь стала невыносимой с той ночи, когда Хуан Кариньо ушел на вечеринку и вернулся почти под утро.

– Эй, уже два часа ночи, а сеньор президент еще не вернулся, – сказала она той ночью хозяйке. Лучи не ответила. – Но уже два часа! – настаивала она.

– А тебе-то что?

Таконситос была любопытна; намного позже, когда все клиенты ушли, она задержалась в гостиной, чтобы потушить лампы. В тот момент ей послышалось, что кто-то царапается в дверь. И, попятившись, она затаилась за креслом. Таконситос сдержала дыхание, когда царапанье возобновилось. Возможно, Лучи нашла себе мужчину и решила его здесь спрятать, ревнуя к другим шлюхам. Таконситос охватило удовольствие. Здесь явно творилось что-то странное. Ее сердце забилось чаще, и она почувствовала укол любопытства. Девушка старалась рассмотреть, что происходит в темноте комнаты. Она увидела, как Лучи появилась в гостиной, затем вышла в коридор и подошла к входной двери. «Точно! Прячет кого-то!»

– Сюда, сеньор президент, – прошептала Лучи, входя в гостиную вместе с Хуаном Кариньо. Разочарованная, Таконситос собралась было уже покинуть свое укрытие, когда Лучи появилась снова, под мышкой у нее торчал большой сверток. На цыпочках она прошла через гостиную, потом по коридору и вышла на улицу. «Вот это да!» – подумала Таконситос. Она слышала, что Лучи оставила дверь приоткрытой, и решила подождать. Прошел час, и дверь распахнулась: на пороге вновь появился Хуан Кариньо и спокойно вошел в темный дом. Таконситос очень удивилась: сумасшедший входил два раза, но выходил только один. Подождав еще немного, она решила уйти и лечь спать, когда вновь услышала скрип двери и следом щелчок замка. Трепеща от любопытства, она увидела, как Лучи появляется с точно таким же свертком под мышкой.

– Опять ты? – не сдержавшись, выбежала Таконситос из своего укрытия.

– Следишь за мной! – Лучи едва не задохнулась от гнева.

– Сеньор президент что-то замышляет… Он выходил два раза, а зашел всего один.

– Если скажешь кому-нибудь, я расцарапаю тебе лицо! – пригрозила Лучи.

С той ночи жизнь Таконситос стала невыносимой. На следующий день, когда весь Икстепек обсуждал исчезновение тела дона Роке, ей пришлось молчать и не участвовать в сплетнях. Лучи не позволяла ей выходить на улицу. Когда в дом приходили клиенты, она выгоняла Таконситос из гостиной. И та страдала, запертая у себя в комнате: «Черт подери! Военные нас порвут в клочья!» Таконситос не сомневалась: здесь что-то творится! Она знала, что Хуан Кариньо не подпускает Флореса к девушкам. «Вот сволочь! Мы все останемся без работы и умрем от голода!»

V

С балкона Франсиско Росас наблюдал, как они подходили к штабу. Три женщины с аккуратно уложенными волосами, напудренные и в нарядных платьях.

– Корона! Корона! Они идут! – воскликнул генерал. Неужели Икстепек наконец-то даст ему ответ? Хусто Корона выбежал на балкон. Действительно, донья Кармен Арриета, донья Ана Монкада и донья Эльвира Монтуфар переходили площадь, направляясь к штабу Росаса.

– Посмотрите на них, идут просить милости, генерал! С ними нужно построже!

– Тело у них, хотят, чтоб мы дали им похоронить Роке! – И Франсиско Росас торжествующе улыбнулся.

Генерал и полковник подняли воротники кителей, поправили галстуки, вынули расчески и тщательно пригладили волосы. И рассмеялись. Они выиграли!

Сеньоры медленно прошли через двор с апельсиновыми деревьями. Один из солдат проводил их в кабинет Росаса.

Генерал принял их без промедления. Женщины вошли, не осмеливаясь поднять глаза. Росас галантно предложил им сесть. Они с Короной обменялись понимающими взглядами.

– Чем могу вам помочь, дамы?

Женщины заулыбались. Они явно нервничали. Корона вытащил сигару и любезно осведомился, можно ли ему покурить.

– Пожалуйста! – воскликнули все три в один голос.

Генерал тоже закурил и сел напротив дам. Настроение у него было приподнятое. Женщины смущенно переглянулись. «Надо же, такой молодой», – подумала донья Эльвира.

– Так чем могу помочь? – вновь спросил Росас как можно любезнее.

– Генерал, мы пришли предложить вам ветвь мира! – с важным видом произнесла донья Кармен, наслаждаясь молодостью и привлекательностью Росаса.

Желтые глаза генерала непонимающе смотрели на нее.

– Мы больше не можем жить в таком насилии. Мы хотели бы предложить вам дружбу и мир и покончить с этой ужасной для всех нас гражданской войной.

Супруга доктора замерла и под изумленным взглядом собеседника забыла оставшуюся часть своей речи. Донья Эльвира пришла ей на помощь:

– Когда смотришь в лицо врагу, он перестает быть врагом! Мы были с вами так эгоистичны … – вздохнула донья Эльвира и в этот момент была абсолютно искренна: Франсиско Росас ей очень нравился, и она тут же забыла о зле, которое он всем причинил.

Полковник Корона не упускал ни слова: он курил и наблюдал за женщинами, не понимая, что они затеяли. Росас улыбнулся, прищурил глаза и ждал, когда посетительницы закончат свою речь. Он следил за каждым их словом и старался понять, что скрывается за их невинными, на первый взгляд, фразами. Росас не собирался ничего говорить. Молчание его ничуть не смущало. Напротив, он чувствовал себя как рыба в воде. Он ждал, когда его болтливые гостьи произнесут слово или фразу и выдадут себя с потрохами.

Донья Кармен почувствовала, что почва под ними стала зыбкой, и неожиданно пошла в наступление.

– Мы хотим устроить в вашу честь праздник, – храбро заявила она.

– Праздник? – воскликнул Росас удивленно.

– Да, генерал, праздник, – повторила спокойно донья Кармен и с невинным видом пояснила, что праздник стал бы лучшим способом заявить об окончании вражды между военными и жителями города. – Смех стирает слезы, – заключила она с улыбкой.

Франсиско Росас принял приглашение. Что еще он мог сделать? Дамы назвали дату и, дружелюбно улыбаясь, покинули кабинет.

Генерал повернулся к Короне.

– Как вам это, полковник? – спросил он, все еще не приходя в себя от удивления.

– Не знаю, не доверяю я женщинам, а тем более женщинам из Икстепека. Может, они нас всех задумали отравить.

– Да, это может оказаться ловушкой.

И генерал Росас вновь погрузился в скользкие отражения Икстепека.

VI

Я тоже был удивлен тем энтузиазмом, с каким мои жители восприняли идею праздника в честь генерала Франсиско Росаса. Как непостоянен человек! Казалось, в один миг все забыли о запрете церкви и о сгоревшей в огне Деве Марии. На дверях больше не появлялись плакаты с Платом Вероники и изображением Иисуса Христа, и ночные крики с лозунгом «Да здравствует Христос, Царь наш!» тоже прекратились. Мои ночи снова стали спокойными. Страх, магически развеянный словом «праздник», превратился в безумие, которое можно сравнить разве что с тем сумасшествием, которое овладело мной во время празднования Дня независимости. Я помню те бурные дни, и в моей памяти они сливаются с днями, предшествовавшими празднику у доньи Кармен Б. де Арриеты. В то время богачи уехали в Мехико, а те, кто остался, с печальным энтузиазмом ждали радостных вестей из столицы. Мы были изгнанниками счастья! И хотя мы тоже отмечали первый век Независимости, мои свечи и вечерние наряды поглотила пыль, поднятая каретами, переполненными иностранными послами, блестящими всадниками и китайскими фейерверками, которые пылали в столице.

Теперь праздник в честь генерала Франсиско Росаса следовал по той же иллюзорной дороге, что и праздники прошлого. Все хотели забыть о повешенных в Транкас-де-Кокула. Никто не упоминал о мертвых, найденных на дорогах реальности. Мои люди предпочитали кратчайший путь, освещенный яркими огнями, и слово «праздник» вылетало из их уст, точно фейерверк.

Хуан Кариньо радовался больше всех. Сумасшедший без устали поднимал свой цилиндр, приветствуя соседей, и довольно улыбался: он чувствовал себя как на каникулах. Слова, которые в эти дни витали в воздухе, были его любимыми, и он мог наконец раскланиваться вежливо и без страха. В его цилиндре не было злых слов. В доме Лучи он с блеском вещал об искусстве устраивать праздники.

– Это одно из изящных искусств! – с гордостью объяснял он девушкам, которые с грустью слушали о подготовке к празднику, на который они не приглашены. – Привезли бенгальские огни! – объявил он однажды вечером, положив ненужный цилиндр на грязный столик в гостиной.

Девушки тоскливо улыбнулись.

– Бенгальские огни! – повторил Хуан Кариньо, стараясь осветить своими словами убожество дома, где жили проститутки.

– Ну, здорово… – проговорила одна из них, видя его жалкие потуги создать для них атмосферу чуда.

– Знаете, что такое «бенгальские огни»?

Девушки удивленно переглянулись. Им и в голову не приходило задаваться подобными вопросами.

– Нет, сеньор президент…

– Подождите немного: сейчас словарь вам все объяснит.

Хуан Кариньо ушел в свою комнату и через несколько минут вернулся, весь сияя.

– Бенгальские огни! Бенгалия! Необыкновенная страна, простирающаяся на далекой территории, населенной желтыми тиграми. Вот что такое Бенгалия, и ее огни прибыли осветить перемирие! Перемирие!

Долгожданный день настал, круглый и сочный, как апельсин. Этот красивый золотой плод остался в моей памяти, освещая тьму, которая настала после. Часы текли прозрачными потоками на поверхности этого дня, образуя круг и устремляясь в дом Кармен Б. де Арриеты. Окутанный волнами света, Икстепек нетерпеливо ждал начала праздника. Зачарованный дом ждал вместе с нами. В кадках сверкали украшенные розами пальмы. Плитка блестела, как полированная. Со стен свисали гирлянды из тюльпанов и ветвей жасмина. Папоротники в цветочных горшках, обернутых оранжевой бумагой, казались солнцами, испускающими зеленые лучи. В конце коридора от прикосновений слуг звенели бутылки и бокалы, теснившиеся на столе. Сад раскрылся, точно прекрасный веер. Очищенный фонтан с прозрачной водой отражал ветви акаций, украшенных японскими фонариками. Дон Пепе Окампо расставил столы под деревьями и подвесил над ними оранжевый тюль, чтобы предотвратить нашествие насекомых. Маэстро Баталья рассадил своих музыкантов под апельсиновыми деревьями, и их скрипки наполнили листву чудесными предсказаниями. Солнечное свечение струилось из балконов и коридоров на темную улицу.

Прибыли гости, и толпа перед домом раздвинулась, пропуская их.

– Вот и Ольвера!

– Куэвасы тут!

Те, смеясь и громко разговаривая, проходили в ворота с отвагой, будто бросались в костер. Бедняки, «кучки мусора», как называла их Доротея, довольствовались щедростью открытых балконов и с жадностью собирали кусочки праздника. «Изабель в красном! У доньи Кармен веер из белых перьев!» – объявлял кто-то с соседнего балкона. В девять вечера из дома вышла группа девушек, ответственных за то, чтобы торжественно встретить генерала Росаса и его людей у ворот отеля «Хардин» и проводить на праздник.

– Идут!

И мы бросились к воротам, чтобы посмотреть, как девушки возвращаются в сопровождении военных.

– Вон они! Идут! Идут!

Мы расступились, чтобы пропустить почетного гостя.

Генерал Франсиско Росас, высокий, молчаливый, в шляпе с широкими полями, заломленной назад, в начищенных сапогах и в светлой военной форме, вошел в дом Арриеты. Мы смотрели на него так, будто видели впервые. За генералом следовали Хуан Кариньо, капитан Флорес, капитан Парденьяс, уроженец Кокулы, с черными глазами, которыми он зыркал по сторонам. Подполковника Круса среди них не было.

За военными тянулся запах свежести, крема для бритья, лосьона и сладкого табака. Гости замерли на пороге, ожидая появления хозяйки дома. Донья Кармен, дрожа от робости, вышла их встретить. Генерал медленно снял шляпу, натянул на лицо улыбку, больше похожую на ухмылку, и почтительно ей поклонился. Остальные сделали то же самое, и группа двинулась по освещенному коридору, приветствуя гостей короткими поклонами, которые гости доньи Кармен принимали за благосклонность.

Дон Пепе Окампо поспешил договориться с маэстро Батальей, который в недоумении наблюдал за шествием военных из глубины сада. И вдруг раздался звук фанфар.

Память коварна, иногда она нарушает порядок событий или уводит нас в темный угол, где ничего не происходит. Я не помню, что случилось после прихода военных. Я лишь вижу, как стоит генерал, опираясь на одну ногу. Слышу, как он тихо кого-то благодарит. Потом танцует три танца: с каждой из девушек, которые ходили за ним в штаб. Я вижу завороженную Изабель, прижавшуюся к его груди; когда Росас отвел ее к столику и галантно поклонился, она осталась такой же завороженной. Вижу Кончиту, которая не попадает в ритм музыки и бормочет извинения. Потом Микаэлу, болтающую со своим партнером, который снисходительно ей улыбается. И снова его, Росаса, курящего со своими людьми в конце коридора. Праздник вращался вокруг него, перед ним сходились и распадались пары.

Подносы со льдом казались прозрачными. Гости брали морозные бокалы и на миг теряли рассудок, чувствуя в руке холодящую строгость. С балконов других домов бедняки подпевали музыке. Их крики летели на праздник волнами радости.

Изабель укрылась у колонны и села на стул под цветочной гирляндой. Она рассеянно обдирала цветы и жевала лепестки. Томас Сеговия склонился перед ней. Девушка посмотрела на него невидящим взглядом; ее раздражала пустая красота этого маленького мужчины с завитыми волосами и нежными, как у женщины, чертами лица.

– Хочешь потанцевать, Изабелита?

– Нет.

Отказ не смутил Томаса Сеговию. Он пододвинул к ней стул и уселся. Потом выудил из кармана листок бумаги и протянул Изабель. Девушка удивленно взяла его.

– Мое последнее стихотворение… Оно посвящено тебе…

Молодой аптекарь продолжал писать стихи; его любовь к поэзии ничто не могло нарушить. Изабель со скукой прочитала.

– Это я?

– Да, божественное создание, – подтвердил Сеговия, моргая, чтобы придать своим словам больше выразительности.

«Какая разница, она это или другая? Я люблю существо, равнодушное к Поэзии. Да, к Поэзии… с большой буквы…» – с грустью подумал Сеговия.

– «Как перо на границах забвения!» – процитировала Изабель, прерывая его мысли. И засмеялась. Смех девушки прорвался сквозь праздник и заставил ее отца вздрогнуть. Томас не обиделся. Этот смех помог ему выработать сложную теорию о «злом искусстве кокетства».

Изабель замолчала. Погрустнев, Сеговия отошел к соседней колонне, откуда мог наблюдать за девушкой. Ему нравилась «невозможность» любви; она давала ему «изысканный вкус поражения».

Изабель вновь осталась одна, погруженная в свои непраздничные мысли. Подошел отец.

– Почему ты не танцуешь с Томасом?

– Мне не нравятся поэты, они думают только о себе. Кому сейчас захочется его слушать?

– Поэтому тебе и следовало бы с ним потанцевать. Он говорит чепуху, тебя бы это отвлекло от мыслей.

Дон Мартин огляделся, не слышит ли кто его, затем галантно склонился перед дочерью и подал руку. Они промчались, вращаясь в танце, мимо генерала, который оставался таким же сдержанным и неподвижным. Он то ли не хотел, то ли не мог с нами сойтись.

Росас выделялся среди всех. Видя его неподвижным, с горем, застывшим в рысьих глазах, кто бы подумал, что это он устраивал гонения на нас? Ему, пожалуй, не было и тридцати, совсем молодой. На его губах играла легкая улыбка, как будто он сам над собой насмехался.

К нему подошла мать Изабель.

– Я из семьи Куэтара… Помните таких? – Фамилия доньи Аны говорила о ее северном происхождении.

– Да, сеньора, помню…

– Это мои братья, – уточнила она.

Генерал взглянул на женщину, словно почувствовав ее боль.

– Они умерли… Раньше… – сказал он в знак соболезнования.

– Раньше? – уточнила донья Ана.

– Раньше всех нас, здесь присутствующих, – добавил генерал, давая понять, что разговор окончен.

К десяти часам вечера гости расселись за столами, расставленными в саду. Томас Сеговия, отвечавший за организацию праздника, произнес речь, насыщенную латинскими цитатами. Оратор направил похвалы и красноречивые взгляды в сторону генерала.

Наконец он мог говорить на языке патрициев! Росас слушал похвалы с тем же равнодушием, с которым к нам относился. Изабель, сидя слева от генерала, наблюдала за его руками, покоящимися на скатерти, и не шевелилась, обиженная его отдаленностью. Остальные военные смеялись и шутили с гостями.

Только Хуан Кариньо внимательно следил издалека за жестами генерала. Он проявлял явное нетерпение, то и дело посматривая на часы. Разговор, оживленный напитками, извивался между деревьями; по саду разносился смех. Хуан Кариньо продолжал следить за генералом.

После ужина танцы возобновились, и угрюмый Росас вернулся на свое место в конце коридора. Хуан Кариньо присоединился к нему, и вместе они завели тихий разговор. Изабель не сводила с них глаз: она увидела, как Кариньо сделал знак весело танцевавшему Парденьясу, после чего тот остановился и подошел к офицерам. Военные собрались вокруг генерала, который каждые несколько минут смотрел на часы. Изабель, побледнев, пошла искать хозяйку дома.

– Происходит что-то странное … – шепнула она на ухо донье Кармен.

Та вздрогнула и встревоженно глянула на группу военных. Похоже, они собирались уйти с праздника.

– Что же делать, дитя мое? – испуганно спросила донья Кармен.

– Остановите их! – умоляла Изабель.

Донья Кармен поспешила к военным.

– Уходите так рано, генерал?

– Долг, мадам.

– Нет, нет! Вы ведь даже не выпили. Пожалуйста, останьтесь хотя бы на рюмочку…

Генерал холодно посмотрел на нее. Гости перестали танцевать и с удивлением наблюдали за военными, которые торопились уйти, и за хозяйкой, которая пыталась их остановить. «Уже уходят? – разочарованно шептались гости. – Почему?»

Ана Монкада, необычайно бледная, подошла к мужу.

– Все в порядке, – сказал Мартин, пытаясь сохранять спокойствие.

– Не знаю! Не знаю… – ответила Ана с дрожью в голосе.

Изабель взглянула на мать, затем на военных, после чего решительно пробралась сквозь толпу и смело подошла к генералу.

– Праздник нельзя прерывать! – заявила она и протянула Росасу руку, приглашая танцевать.

Генерал с удивлением посмотрел на Изабель, передал шляпу Короне и взял девушку за талию. Они закружились в танце. Раскрасневшаяся Изабель не сводила с Росаса глаз и казалась погруженной в мир кровавых видений. Генерал не решался заговорить. Он стал еще серьезней, когда заметил, что его помощники поддались уговорам доньи Кармен, которая подводила к ним девушек.

– Никаких пауз между музыкой, маэстро! – умоляюще сказал дон Хоакин, поспешив к оркестру.

Баталья удивленно взглянул на него и, сам не понимая почему, выполнил просьбу. Он чувствовал, что от него зависит нечто очень важное, и был благодарен дону Хоакину за доверие.

С энтузиазмом музыканты играли одну мелодию за другой, и пары танцевали без перерыва. Народ на балконах громкими радостными криками поддерживал танец Изабель и генерала. Хозяйка дома раздала зрителям бутылки с вином, и те отозвались бурей восторга и фейерверками.

В самый разгар веселья сквозь толпу пробрался сержант Ильескас и вошел в дом Арриеты. За ним следовало несколько солдат. Донья Кармен поспешила ему навстречу. Лицо Ильескаса было торжествующим и невозмутимым. Не обращая внимания на хозяйку, он подошел к Росасу, который продолжал танцевать с Изабель, вытянулся по стойке смирно и знаком попросил отойти. Росас прекратил танец и учтиво поклонился партнерше. Они с Ильескасом направились к донье Кармен. Праздник остановился. Напрасно оркестр продолжал играть. Донья Кармен проводила Росаса к выходу, и генерал вместе с Ильескасом исчез за закрывшейся дверью. Военные виновато переглядывались. Гости встревожились и смотрели на дверь, за которой исчез Франсиско Росас.

Сеньор Монкада налил себе полную рюмку коньяка и залпом выпил. Неужели это случилось? Изабель отыскала пустой стул и рухнула на него с бессмысленным взглядом, вяло свесив руки. Музыка стихла.

– Что происходит? – спросил маэстро Баталья из глубины сада.

Дон Пепе Окампо поспешил к нему.

– Маэстро, сыграйте харабе!

Веселая мелодия зазвучала в гостиной и в саду, взвилась вверх, над верхушками деревьев, к самому небу.

На кухне служанки готовили кофе в больших кастрюлях. Потные и довольные от того, что участвуют в самой пышной вечеринке в Икстепеке, они бегали туда-сюда, помешивая угли. Появилась Чарито, бледная и запыхавшаяся, и подошла к очагу.

За ней в кухню вошла пожилая женщина, закутанная в черное ребосо [9].

– Господи Иисусе! Как же вы нас напугали, сеньорита Чайо! – воскликнули служанки.

Женщина заговорила:

– Дождем прольются угли на грешников! Ангелы отведут пламя, чтобы защитить праведников! Земля разверзнется, дабы выпустить адских чудовищ, демоны будут радоваться, видя, как земля поглощает проклятых, а Сатана, пылающий серным огнем, с раскаленным трезубцем в руках будет лицезреть этот адский танец и видеть, как мир исчезает в огромном вонючем пламени!

– Что случилось, сеньорита Чайо? – спросили служанки, напуганные словами женщины.

– Где Кармелита? Позовите ее!

– Сядьте, сеньорита Чайо! Мы нальем вам кофе. – Служанки растерялись из-за внезапного появления женщины, которая омрачила всю радость праздника.

Чайо отказалась от кофе и не пожелала сесть. Одна из служанок кинулась звать хозяйку, и через минуту в кухне появилась обеспокоенная донья Кармен. Увидев гостью, она испугалась.

– Их схватили! – сказала Чайо, беспомощно взмахнув руками.

– Нет! Вы ошибаетесь! – воскликнула донья Кармен и, не желая более ничего слышать, выбежала из кухни.

Генерал в сопровождении сержанта Ильескаса как раз выходил из гостиной, когда хозяйка появилась в коридоре. Она бросилась к Росасу. Изабель с потухшим взглядом подошла к ним. Военные остановились.

– Что-то случилось, генерал? – спросила сеньора твердым голосом.

– Ничего, сеньора.

Донья Кармен улыбнулась.

– К сожалению, мне пора, – добавил Росас, улыбнувшись в ответ.

– Пора? Вы снова угрожаете нам уходом? А как же праздник? Он ведь устроен для вас, генерал!

Франсиско Росас смотрел ей в глаза одновременно и с восхищением, и с любопытством.

– Мне пора, – повторил он.

– Но вы вернетесь? – с мольбой спросила сеньора, заламывая руки.

Генерал рассмеялся. В первый раз за все время, пока он был на празднике. Лицо его вдруг стало почти детским, а во взгляде проскользнула хитринка. Росас посмотрел на сеньору и затем, как будто ему внезапно пришла в голову идея, сказал:

– Праздник не окончен, сеньора! Я вернусь. Продолжайте танцевать!

После этих слов генерал развернулся и решительно взял шляпу, которую ему протягивал один из товарищей. Закусив губу, он направился к выходу. Его спутники кивнули на прощанье и последовали за генералом. Росас, не дойдя до двери, обернулся и еще раз взглянул на женщин, задержавшись на Изабель. Та не могла поверить, что он уходит.

– Флорес, останьтесь здесь и ждите моего возвращения! Проследите, чтобы все продолжали танцевать. И чтобы никто не выходил!

Пристально глядя на Изабель, Росас добавил:

– Только сеньорита может уйти, если захочет.

– Маэстро, музыку! – С этим словами генерал покинул дом доньи Кармен.

Оркестр начал играть вальс. Меланхоличная мелодия сопровождалась эхом, которое издавали сапоги генерала, стуча по плитке коридора. Мы наблюдали, как военные покидают праздник, затем разочарованно переглянулись. Капитан Флорес закрыл ворота. Он смутился перед гостями, которые вопросительно и тревожно на него смотрели. Флорес хранил тайну, которую принес Ильескас.

– Продолжайте играть, маэстро, генерал не желает прерывать праздник, – неуверенно распорядился он.

Гости не двигались, удивленно слушая звуки чарльстона.

– Танцуйте, пожалуйста! – попросил Флорес.

Никто не пошевелился, и беспомощные слова капитана разлетелись над неподвижными людьми в праздничных нарядах.

Дон Хоакин медленно прошел по коридору и приблизился к сеньоре Монтуфар.

– Наверняка обыскивают мой дом, – прошептал он ей на ухо.

– Ради бога, молчите! – воскликнула та, обмахиваясь веером.

– Их точно поймали, – продолжал шептать дон Хоакин.

– Христа ради, Хоакин, не нервируйте меня! – еще громче закричала донья Эльвира.

– Не волнуйтесь, они в безопасности, – сказала, подходя к ним, донья Кармен.

– Сейчас нигде не безопасно, – возразил дон Хоакин.

Обе женщины тревожно переглянулись. Он был прав.

– Это верно… но лучше делать вид, что они в безопасности, – возразила донья Кармен.

– Я много раз говорил вам, это безумие! Нужно было найти другое решение, – упрекнул дон Хоакин.

– Другое решение? Другое? – оскорбленно спросила сеньора Монтуфар.

Донья Кармен опустила голову, не обращая внимания на слова подруги.

– Какой ужас! Какой ужас! Надо идти танцевать! – И она решительно ушла.

Гости разбились на пары и задвигались под музыку.

– Ты помнишь то время, когда нам не было страшно? – спросила донья Кармен у мужа.

– Не было страшно? Я всегда боялся. Возможно, сейчас я боюсь даже меньше, потому что у меня есть реальная причина для беспокойства. Самое худшее – бояться врага, которого ты не знаешь, – ответил доктор, стараясь поверить в собственные слова, чтобы отвлечься от ужаса, который постепенно проникал в их дом.

Они протанцевали мимо Изабель, и доктор Арриета предпочел не смотреть на девушку. Донья Кармен ей подмигнула, но та не ответила. Она стояла рядом с побледневшим отцом.

– Все пропало! – сказала Изабель громко.

– Не торопись с выводами. Мы еще ничего не знаем, – ответил дон Мартин, не зная, кого он пытается убедить – дочь или самого себя.

– Чего знать-то? Мы в ловушке!

– Нет. Если бы все действительно провалилось, тебя бы выпустили отсюда последней.

Изабель обреченно посмотрела на отца. Она ему не верила.

– Давай потанцуем, – предложил Мартин, пытаясь отогнать дурные предчувствия.

– Я больше не хочу танцевать, я хочу уйти, – отказалась Изабель.

Мартин Монкада пытался представить, как бы выглядел мир без этого темного дня, что отбрасывал в его памяти черную тень в странном месте, где он даже не узнавал голоса собственной дочери.

Куда она собиралась пойти? Сознание Мартина походило на подземный муравейник, его мысли путались в крошечных ходах, а память была похоронена между слоями земли и корнями деревьев. Возможно, такова память у мертвых: муравейник без муравьев; только узкие норы в земле, без выхода к свету.

– Я всегда это знала. Николас тоже знал. С детства.

Слова Изабель обрушили слои мертвой земли в памяти Мартина.

– Не говори так, доченька…

Он вспомнил, где находится. Вспомнил Хуана и Николаса. Ливень столетий пролился на праздник в Икстепеке. Разве не он сам, Мартин, вызвал падение этих лет на собственных сыновей? Он был одним из тех, кто с энтузиазмом поддержал все это безумие. Теперь Мартин никак не мог найти то конкретное воспоминание, которое привело его в дом доньи Кармен. Он продирался сквозь слепые дни. Лучше бы он не рождался! Мартин опустил голову, не желая смотреть на Изабель. Лучше бы она не рождалась! Отторгнутые им сыновья трагично возвращались в хаос, откуда он извлек их в три разные ночи, слившиеся в одну. В этот момент они отступали в место без места, без пространства, без света. Осталось только воспоминание о тяжести храмов на их бестелесных телах. Мартин потерял другую память и утратил привилегию на чудесный свет.

– Я это знала… Знала… – повторяла Изабель в своем красном платье, которое казалось железным и пекло как камень, нагретый на солнце.

Ее взгляд упал на Томаса Сеговию. Он сидел рядом с Кончитой, которая что-то рисовала в воздухе, иллюстрируя свой рассказ. «Такие люди, как Томас, не горят, они живут в холодных местах». – И из жаркой тяжести своего красного платья Изабель попыталась представить Хуана и Николаса.

– Пойдем! – повторила она отцу.

Изабель не могла сдвинуться с места и не могла остаться в коридоре, залитом светом. Мартин Монкада отправился на поиски жены, и втроем они обошли гостиную, попрощавшись с гостями. Мы, сами не понимая почему, прощались с ними так, будто они уходили навсегда. Странная судьба уводила их с праздника. Они были единственными, кому Росас позволил покинуть дом, и все же никто из нас не завидовал их участи. Мужчины опустили головы, точно на похоронах, а женщины смотрели на семью Монкада с такой же тревогой, с какой смотрят на знакомого, который вот-вот умрет.

– Ты сама этого хотела, доченька, – пробормотал ее дядя Хоакин, целуя в щеку.

Изабель ничего не ответила.

Капитан Флорес открыл ворота, и Монкада, бледные и встревоженные, вышли в ночь. Улица была пуста. Люди на балконах соседних домов, которые еще час назад радовались музыке и танцам, исчезли.

– Танцуйте! Пожалуйста! – умолял Флорес гостей.

Никто его не слышал. Все потрясенно смотрели на ворота, которые только что закрылись за Монкада. Капитан Флорес бессильно опустил руки. Донья Кармен с приветливой улыбкой подошла к нему и взяла за руку, чтобы подвести к группе молодых девушек.

– Кто потанцует с капитаном?

Девушки покраснели. Донья Кармен им улыбнулась и велела принести напитки. Появились слуги с подносами, но бокалы остались нетронутыми. Усилия сеньоры Арриеты были напрасны, праздник застыл. Страх витал в воздухе. Он заставил смолкнуть музыку, обездвижил деревья и парализовал гостей. Пустые балконы возвещали нам о катастрофе, случившейся в Икстепеке.

– Мне жарко! – вздохнула Кончита и подошла к матери.

– Что за глупости ты говоришь! Какой жар! Мне очень холодно… – Сеньора Монтуфар с раздражением отбросила веер.

Кончита покраснела и закрыла лицо ладонями, будто собиралась заплакать.

– Мама, не делай так… Все говорят, ты ведешь себя как вдова.

– Потому что мне холодно? Что за болтливый народ! – Донью Эльвиру настиг приступ ярости, которыми она славилась в Икстепеке.

– Мне тоже и холодно, и жарко, – монотонно произнес дон Хоакин.

– Иди танцевать, девочка! Иди танцевать, а то мы все здесь умрем сегодня ночью! – с раздражением приказала сеньора Монтуфар.

– Я не хочу танцевать… Уже три часа ночи! – Кончита намеренно злила мать.

Ей хотелось спать, ей было грустно. Она опасалась разрыдаться, а если бы она заплакала, ее начали бы выспрашивать, а Николас Монкада был ее тайной.

– Три часа ночи? Боже мой, три часа ночи, а этот человек все не возвращается! – Донья Эльвира застыла на месте с широко раскрытыми глазами.

Вокруг нее, точно лунатики, танцевали несколько пар, которых подгонял Флорес. Остальные застыли, приняв странные позы. Праздник затухал.

Солдаты небольшими группами уселись на земле у дома доктора Ариетты и с любопытством разглядывали остатки прерванного веселья.

– Солдаты уже здесь, – прошептал дон Хоакин донье Эльвире.

– Нас всех расстреляют, – ответила та, покраснев от ярости.

Когда первые лучи восходящего солнца озарили небо над садом, оркестр играл «Лас Маньянитас», и донья Кармен приказала подать бульон и горячий кофе, чтобы взбодрить гостей, изнемогавших на своих стульях. Женщины были сонными, и в зеленоватом свете утра их платья быстро старели.

Мужчины тихо переговаривались, их руки с чашками кофе дрожали от недосыпа. Рассветный холодок проникал под одежду. Лишь капитан Флорес оставался невозмутимым. Он ждал, глядя на ворота.

На кухне Чарито прекратила болтать и сидела не шевелясь. Хозяйка давно не появлялась. О чем говорить? Все бесполезно, они обречены. Чайо сидела там же. С выпученными от бессонницы глазами, старая женщина выглядела глупо.

– Выпейте кофе, сеньорита Чайо.

Женщина взяла чашку и стала неловко прихлебывать, погруженная в свои мысли, разморенная на утреннем солнце и отупевшая.

– Как весело было ночью, не то что сейчас, – вздохнула одна из служанок.

Остальные слуги сидели у очага. Все устали и ничего не ответили. Дом, сиявший ночью, как комета, стал холодным и темным, как уголь, и солнечный свет медленно его нагревал. Остатки ночного зарева превратились в ослепляющий свет, от которого глаза у гостей заслезились.

Донью Эльвиру перенесли в комнату. Там, лежа с открытыми глазами, она испуганно ждала генерала.

– Он так и не вернулся?

– Нет, мама, не вернулся. – Кончита уже устала отвечать на один и тот же вопрос.

Если бы мать ее послушала, они бы тут не сидели. Но сеньора Арриета не дала ей тогда говорить, и Кончита не смогла разъяснить все изъяны в плане, который придумала мать, чтобы перехитрить военных. К удивлению Кончиты, взрослые с энтузиазмом приняли безумную затею доньи Эльвиры, и девушке ничего не оставалось, как замолчать. Теперь, обезумев от страха, та без конца спрашивала, вернулся ли уже их враг. «Зачем ей его возвращение? Чтобы узнать всю глубину собственного безумия?» И Кончита безразлично смотрела на мать.

– Он так и не вернулся?

– Нет, мама, не вернулся.

Неизменный вопрос прерывал сладкие мечты Кончиты в приятном холодке комнаты. По крайней мере, ей удалось избежать неумолимого полуденного солнца и тошноты, в которую превратился праздник. Она больше не видела столов, заваленных недоеденными яствами, над которыми радостно кружили мухи. С изумлением девушка наблюдала, как на газонах и в коридоре появлялись объедки, пустые бутылки, бумажки и пробки, словно в доме забил источник из мусора. Кончите стало дурно. Цветочные гирлянды и платья женщин завяли. Несколько пар все еще танцевали под свирепым взглядом Флореса.

Спрятавшись в этой белой комнате, Кончита чувствовала себя в безопасности. До нее доносились шаги солдат, патрулирующих дом.

В комнату вошел дон Хоакин – справиться о состоянии доньи Эльвиры. Он медленно подошел к окну и осторожно выглянул наружу: день разгорался, а улица по-прежнему была пустой.

– Как будто все вымерли, – произнес он глухим голосом.

Донья Эльвира оставалась неподвижной. Кончита сняла увядший венок, который ночью украшал ее темные волосы, печально положила его на прикроватную тумбочку и приблизилась к матери.

– Как медленно идет время.

– Этот день никогда не кончится. Мы останемся здесь навсегда. – Донья Эльвира повернулась к дочери, надеясь на утешение.

– Уже два часа, – раздраженно ответила Кончита.

– С той самой ночи, когда ушел Уртадо, я знал – с нами случится что-то ужасное, – сказал дон Хоакин все тем же глухим голосом.

– Хоть бы нас уже всех похоронили! – воскликнула донья Эльвира, трагически приподнимаясь на кровати.

– Так бы мы узнали, что нас ждет впереди, – согласился дон Хоакин.

– Они умнее нас! А мы слепые… – простонала донья Эльвира.

– Бог ослепляет тех, кого хочет погубить.

Слуги разносили разогретую вчерашнюю еду, однако гости больше хотели плакать, чем есть. Маэстро Баталья швырнул свою тарелку в дерево и решительно направился к капитану Флоресу.

– Сеньор капитан, это насилие! Я должен вернуться домой. Посмотрите, какие лица у моих ребят.

К протесту присоединился кое-кто из гостей, и на миг показалось, что вот-вот вспыхнет бунт.

– У меня приказ! Приказ! – повторял Флорес.

Страх заставил всех замолчать. Оркестр заиграл было марш, но скрипач упал в обморок. Этот инцидент вызвал большой переполох: мужчины поспешили в сад, женщины в ужасе раскричались. Шум достиг комнаты, где страдала донья Эльвира.

– Первый умер! – закричала она.

Сад пылал в сухом послеполуденном свете. Серые газоны, неподвижные ветви, дымящиеся камни тлели в неподвижном небесном пламени. Монотонный хор сверчков пел свою песнь разрушения. Солнце вращалось, посылая на нас жестокие лучи. Ни малейшего следа влаги, ни единого воспоминания о воде, чтобы спасти нас от игры жарких отражений. Время остановилось, и горы, охраняющие солнце, исчезли с горизонта. Обессиленные, обугленные и без надежды, мы ждали. Слуги, босые, с потрескавшимися губами, предлагали освежающие напитки. Мы их игнорировали.

Томаса Сеговию вырвало, но никто не подошел, чтобы помочь ему. Он так и остался сидеть на стуле, не стыдясь и не соблюдая приличия. Грубо оторванный от мира рифм и слогов, он перестал заботиться о себе и, склонив голову на плечо, дремал в заблеванной одежде. Капитан Флорес, прислонившись к колонне, наблюдал за ним, как за сломанной куклой. Доктор Арриета подошел к офицеру.

– Когда закончится этот фарс? – спросил он, покраснев от гнева.

Капитан Флорес опустил глаза.

– Не знаю, я ничего не знаю… Я просто выполняю приказы.

– Приказы? Приказы?

– Что вы хотите от меня? – простонал Флорес.

Врач задумался. Затем с любопытством посмотрел на офицера и предложил ему сигарету.

– Да ничего!

И мужчины начали беседовать о политике, забыв обо всех остальных.

Когда в саду появились сгустки вечерних теней, люди, перепачканные и вялые, ни на что не реагировали. Город был все такой же мертвый. Мы слышали смутные звуки на улице, когда солдаты сменяли друг друга. Донья Кармен выглянула на балкон, чтобы увидеть конец этого мертвого дня в мертвом городе.

– Ничего… Никого…

И она приказала зажечь лампы. Появились слуги и прошли среди гостей, освещая лампами их бледные лица.

– Маэстро, что-нибудь бодрое! – неуверенно потребовал Флорес.

Баталья не двинулся с места.

Дон Пепе Окампо поддержал капитана:

– Маэстро, сделайте одолжение. Ради всех нас.

Баталья взглянул на него с обидой, и дон Пепе почувствовал себя предателем. Он отступил от оркестра и попытался привести в порядок грязную шелковую рубашку и смятый галстук. В одиночестве он плюхнулся на стул и начал громко молиться. Что еще ему оставалось делать? Ночь наступала медленно, вода в фонтане чернела и ничего не отражала. Ветви деревьев удлинились и закрыли небо. Вокруг свечей запрыгали тараканы, но утомленные гости не обращали на них внимания. Время от времени из комнаты раздавался голос доньи Эльвиры Монтуфар:

– Он еще не вернулся?

Вопрос доньи Эльвиры принадлежал миру, где все еще существовала надежда. Гости раздраженно слушали ее крики, нарушающие гармонию тишины. Они полностью отдались забвению. Человек принимает насилие с такой же готовностью, как принимает покой, и праздник у сеньоры Кармен Б. де Арриеты с готовностью принял смерть. Несколько ударов дверного молотка по воротам не заставили гостей воскреснуть и подняться со скамеек. Возможно, донья Эльвира Монтуфар была права, и в мире все еще существовала надежда. Но в каком мире? И кому теперь до этого дело? Только капитану Флоресу, который бросился открывать ворота. Франсиско Росас вернулся в дом доктора Арриеты.

Никто не вышел его встречать, и мертвые глаза пленников лишь наблюдали за тем, как он проходит мимо. Возвращение генерала уже не имело значения. Женщины позволили на себя смотреть, даже не прикоснувшись к помятым прическам. Мужчины, убежденные в бесполезности какого-либо движения, не шевелились. Франсиско Росас глядел на все это с изумлением. Он и его люди пришли свежие и чистые. От них исходили запахи лосьона и сладкого табака, и только опухшие веки выдавали бессонную ночь. Генерал едва ответил на приветствие Флореса. Он казался робким перед этими сломленными людьми.

Вышла донья Кармен.

– Как же вы долго, генерал. Но мы вас дождались, как вы и велели. – И она изобразила улыбку.

– Прошу прощения, сеньора, я не мог вернуться раньше, как вы наверняка уже знаете, – ответил Росас с иронией.

К донье Кармен подошел доктор и кивком поприветствовал генерала.

– Доктор, составите мне компанию?

Доктор Арриета не ответил, только побледнел еще больше.

– И сеньора, – добавил Росас, не глядя на донью Кармен.

– Могу я что-нибудь взять? – поинтересовалась она наивно.

– Все, что хотите, сеньора.

Наступила мертвая тишина. Кто-то из гостей осмелился приблизиться к Росасу и хозяевам дома.

– Мои люди проведут у вас обыск.

Никто не ответил. Росас подал знак полковнику Короне, и тот в сопровождении четырех солдат удалился из гостиной. В соседних комнатах раздались громкие звуки: там двигали мебель и хлопали ящиками. Корона резким голосом отдавал приказы. Военные надругались над домом доктора Арриеты, и супруги молчали, только капельки пота на лбах выдавали их чувства.

Генерал вызвал дона Хоакина. Тот вошел в комнату и кротко взглянул на Росаса.

– Скажите, сеньор, вы хотите вступить в армию?

– Что вы говорите, генерал! В моем-то возрасте! Был бы я помоложе…

– Уведите! – прервал его Росас.

Капитан Парденьяс схватил старика за плечи и повел к солдатам. Дон Хоакин посмотрел на нас глазами утопленника и вдруг сделал нечто неожиданное: достал платок и расплакался. Донья Матильда попыталась было подойти к мужу, но Парденьяс ее задержал.

– Осторожно, сеньора, вас предупреждали. Теперь проявите мужество!

Дон Хоакин мотнул головой и попытался что-то сказать, но его душили рыдания.

– Я плачу от стыда… От стыда за вас… – наконец сумел выговорить он, громко всхлипывая.

Росас прикусил губы и отвернулся.

– Приведите сюда ту блаженную.

Донья Кармен посмотрела на генерала с ненавистью: она все поняла. Росас посмеялся над ними и загнал в их же ловушку.

В глубине темного коридора появилась Чарито. Завернутая в черную шаль, она шла с прямой спиной, не обращая внимания на беспорядок и взгляды присутствующих. Росас наблюдал за ее приближением, склонив голову. Не отрывая от нее глаз, он сказал сержанту Парденьясу:

– Осторожно, офицер, она может быть вооружена.

Женщина, словно услышав его слова, опустила руки и подошла к генералу.

– Вот и блаженная, – произнесла она тихо.

Солдаты грубо схватили ее и подвели к дону Хоакину.

– Вы участвовали в беспорядках прошлой ночью! – с улыбкой констатировал Росас.

Полковник Корона вышел из комнаты и вернулся с пачкой бумаг. Это были те самые плакаты, которые появлялись на дверях и стенах: «Да здравствует Христос, Царь наш!» Солдаты, вошедшие следом за Короной, принесли винтовки и пистолеты. Донья Кармен и доктор смотрели на них в полном изумлении.

– Мы нашли это в комнате сеньоры, генерал.

– Отвезите улики в штаб, – распорядился Росас.

Затем, изменив тон, грозно добавил:

– Именем правительства арестованы сеньор Аристидес Арриета, сеньора Кармен Б. де Арриета, сеньор Хоакин Мелендес и сеньора Росарио Куэльяр! Указанные лица обвиняются в мятеже. Полковник Корона, проводите арестованных в тюрьму!

Доктора, его жену, Чарито и дона Хоакина со связанными за спиной руками взяли под стражу.

Затем генерал запросил полный список гостей, составил акт и приказал всем его подписать.

– Можете расходиться по домам. Никуда не выходить до следующего распоряжения.

Никто из гостей не двинулся с места. Все стояли как завороженные. Генерал беспечно крикнул маэстро Баталье:

– Музыку!

Баталья не проявил никаких признаков жизни.

– Сыграйте нам «Аве Мария»!

– Но, генерал…

– Вы тоже мятежник?

Баталья поспешно скрылся в глубине темного сада.

– Ребята, «Аве Мария».

– Прощайте, дорогие мои! – крикнул Росас, не оборачиваясь.

И зашагал под звуки религиозного гимна. За ним шли солдаты, ведущие пленников. Гости, опустив головы, старались на них не смотреть. Они бесшумно выскользнули из дома семьи Арриета и растворились в ночи, поглощенные тишиной и темнотой моих улиц.

Только военные, патрулировавшие Икстепек, увидели их.

– Кто идет?

– Мы…

– Пусть идут, они с праздника!

Донья Матильда отправилась домой одна. Шагая в ночной темноте, она вспомнила о пропавшем теле дона Роке и почувствовала, что вновь попадает в нереальный мир преступления. Она ускорила шаг, чтобы скорее добраться до своей комнаты и сбежать от опасности, которая ждала ее среди теней.

Спотыкаясь о камни, она слепо шла по улицам. Оказавшись у стен тюрьмы, она удивилась, правда ли, что ее муж там, оторванный от нее навсегда. «Хоакин ждет меня дома, – сказала она самой себе, убеждая, что ей снится плохой сон. – Когда я проснусь, я буду в своей постели с накрахмаленными простынями». А что, если смерть – это когда ты хочешь проснуться, но не можешь? Встревоженная, донья Матильда подошла к воротам своего дома и принялась стучать бронзовым кольцом, в полной уверенности, что никто ее не услышит и не откроет дверь, которая с каждым ударом становилась все более глухой и непроницаемой.

Через некоторое время Тефа отперла ворота.

– Сеньора! – Горничная расплакалась.

Донья Матильда, наконец, очутилась на безопасной дорожке, ведущей к ее дому. Она была внутри знакомых стен, вне кошмара, который казался бесконечным, и не обращала внимания на слезы Стефании, на беспорядок в комнатах.

– Ночью пришли, все перерыли и забрали ружья хозяина. Нам запретили выходить на улицу… – рассказала Тефа.

– Постели мне, – перебила ее донья Матильда, глядя на разбросанные по полу матрасы.

– А сеньор?

– Его забрали.

– Забрали!

Женщины обменялись взглядами, полными ужаса. Кто-то забирал людей, вытаскивал из их домов, чтобы запереть в темном, холодном месте. «Забрали» было хуже смерти. Донья Матильда и Тефа умолкли. Не существовало такого слова, которое могло бы вернуть дона Хоакина в его прежнюю жизнь, к порядку их дома. Сеньора села в кресло-качалку, а Стефания принялась стелить постель, не глядя на нее.

– Мы не знаем, что случилось с Доротеей. После ухода военных мы слышали стрельбу в ее доме, – рассказала она.

– Позовите ее через стену, – устало велела донья Матильда.

Тефа и Кастуло подошли к ограде сада, разделяющей дом доньи Матильды и дом Доротеи. Прислонившись к стене, они попытались услышать какой-либо звук из соседнего сада. Напрасно: его окутывала гулкая тишина. Над садом темнело небо с оранжевыми звездами, которые равнодушно наблюдали за тем, что творилось в закопченном доме Доротеи.

Стараясь не шуметь, Стефания и Кастуло пошли за лестницей, вернулись и приставили ее к стене. Кастуло начал взбираться, и, как только его голова появилась над стеной, кто-то испуганно закричал из сада Доротеи:

– Кто там?

– Мирные люди! – ответил Кастуло, быстро пригнувшись.

– Чего надо?

– Узнать, что случилось с Доротеей.

– Что случилось? Тут она, валяется в коридоре, с кучей мух на лице! – ответили ему.

– Матерь Божья! Дайте нам ее забрать.

– Нельзя. У нас приказ – арестовывать всех, кто войдет в этот дом.

– Ни один христианин не заслуживает, чтобы его так бросили, – ответил Кастуло, опять высовывая голову из-за стены.

– Не шуми, мы сейчас закроем ей глаза.

Говоривший удалился, затем крикнул. Его голос усилило гулкое эхо коридора:

– Нельзя уже! Она совсем окоченела!

Тефа перекрестилась и пошла искать простыню, чтобы использовать ее как саван для Доротеи. Кастуло перебросил простыню через стену.

– Вот саван. Помолитесь за нее!

– Старуха была хитрая. Укрывала приходского священника.

– Только Бог ей судья.

– Верно. Почему бы вам не попросить разрешения похоронить ее? Идите к генералу. Как по мне, так она уже воняет. С двух часов ночи лежит, – ответили с другой стороны.

Слуга доньи Матильды поблагодарил за совет.

– Доброй ночи вам, божьи люди.

– Доброй ночи, сеньор, – вежливо ответили ему.

Прежде чем сообщить о смерти Доротеи хозяйке, Кастуло пошел на кухню. Стефания следовала за ним.

– Найдите в моей комнате рулоны китайской бумаги для гирлянд и флажков. Я скоро вернусь… если Бог позволит.

Слуги слушали его в полном недоумении, как будто не понимая слов.

– Бог оставил нас. Одна беда вокруг, – пробормотал Игнасио, старший повар.

Он поднялся и ушел выполнять поручение.

Затем Кастуло рассказал все донье Матильде. В спальню хозяйки он шел на цыпочках, боясь испугать ее. Донья Матильда сидела в плетеном кресле. Узнав о смерти старушки, она не удивилась, только велела Кастуло идти в штаб Росаса, чтобы запросить разрешение забрать тело.

– Надеюсь, к рассвету вернешься. Если нет, мы придумаем, что делать.

– В наше время жизнь скорпиона ценнее, чем жизнь христианина, – отозвался Кастуло.

– Так и есть, – кивнула Тефа и прижалась к ногам хозяйки.

Кастуло боялся выходить на улицу один и в такой темноте. Он знал, что за домом следят и бесполезно надеяться на милость военных. Любое слово, любое подозрительное движение будет стоить ему жизни. Ослепнув от темноты, Кастуло сделал первые шаги в ночь.

Вдруг кто-то схватил его за плечо.

– Куда идешь?

– В штаб командования, сеньор.

– Ну, пойдем!

Двое военных привели Кастуло в бывший дом приходского священника. Там творилась суета: двор освещали керосиновые лампы, офицеры громко смеялись и переговаривались. Кастуло отвели в кабинет, где двое офицеров печатали на машинке. Старый слуга опустил глаза, язык у него присох к нёбу. Один из солдат, сопровождавший его, коротко доложил, в чем дело.

– Жди! – сухо велели Кастуло.

– Я хотел бы знать… – начал было он.

– Жди. Полковник допрашивает Хуана Кариньо.

Услышав имя сумасшедшего, Кастуло хотел что-то спросить, но подумал и замолчал.

– Я приказал тебе ждать! – крикнул офицер.

– Именно это я и делаю, сеньор…

– Тогда не маячь здесь.

Кастуло отыскал место в углу комнаты, прижался к стене и стоял там, с соломенной шляпой в руках, опустив голову. Офицеры вели себя нагло, грубо шутили, курили и развязно обсуждали жителей Икстепека. Смущенный Кастуло потупил взгляд. Он не мог уйти, не получив ответа, и не мог не слушать военных. Ему казалось, он подслушивает их секреты, и старался деликатно не вникать разговор. Прошел час, а его так никто и не вызвал. Слуга погружался в пыльную тоску, забытый в комнате с сигаретным дымом и чужими голосами. Здесь он был никем, не существовал. Он смотрел на свои ноги в старых сандалиях, желая исчезнуть, раствориться. Вдруг послышались мягкие шаги. Кастуло поднял глаза и увидел двух девушек из дома Лучи.

– Мы хотим поговорить с генералом, – попросили они тихо.

– Ага! Вот он вас тут заждался! Ладно, сейчас!

Девушки обнаружили уголок, где жался Кастуло, и встали рядом.

VII

Ночью, пока шел праздник у доньи Кармен, никто не постучал в дверь дома Лучи, и балконы в красном салоне остались закрытыми. Собравшиеся в кухне девушки чувствовали себя бесполезными, как кучи мусора, брошенные на свалке. В такие моменты они злились от осознания собственной некрасивости. Они не хотели смотреть друг на друга, слишком похожие, одинаково растрепанные, одинаково отупевшие. Изнуренные и неопрятные, они еле-еле жевали такос и отпускали непристойные шутки.

– Вот увидите! Вот увидите! – Сидя на полу в распахнутом халате, Таконситос медленно ела лепешку и как заведенная повторяла одну и ту же фразу.

– Замолчи уже!

– Беда уже близко… Вот увидите, – повторила Таконситос.

– Ничего мы не увидим, – огрызнулась Урсула и толкнула ее.

– Говорю вам, беда уже смотрит нам в лицо, – не унималась Таконситос и, погрустнев, отодвинулась к очагу, глядя на угли, словно пытаясь прочитать в них предсказание грядущих несчастий.

– Ты пьяна! – заявила Урсула.

Остальные с презрением посмотрели на Таконситос и продолжили скучно жевать. В десять вечера в кухню вошла Лучи. Таконситос не сдвинулась с места, даже не удостоила ее взглядом: она уже знала, какие новости их ждут.

– Приведите себя в порядок. Что у вас за лица! – велела хозяйка, глядя на них с отвращением.

Девушки нехотя пригладили волосы и вытерли рты. Для кого им приводить себя в порядок?

– Вы что, не хотите получить благословение?

Девушки заволновались и, наконец, пришли в движение, некоторые даже заулыбались.

– Я же вам говорила, беда близко, – мрачно повторила Таконситос, не меняя позы. – Глупые курицы!

Она плюнула на угли, и слюна, зашипев, брызнула искрами.

– Идемте, – приказала Лучи без и дальнейших объяснений увела девушек в комнату Хуана Кариньо.

На кровати сидел отец Бельтран. На нем был пиджак и полосатые брюки Хуана. Сам сеньор президент оделся в рясу священника и выглядел встревоженным. Девушки смотрели на них в полном изумлении. Некоторые перекрестились и упали на колени. Другие едва не расхохотались, увидев переодетых мужчин.

Таконситос, стоя у двери, через головы посмотрела в комнату и воскликнула:

– Я так и знала! Я же вам говорила… Я видела, как он входил…

– Что ты там бормочешь? – сердито спросила Лучи.

– Я видела, как он входил. Хуан Кариньо входил дважды, но в первый раз это был падре в одежде сеньора президента. Потом вошла ты с одеждой под мышкой и отнесла ее в дом Доротеи, где тебя уже ждал сеньор президент. Там он переоделся и пришел сюда, а ты забрала рясу у падре. Помнишь? Это была та самая ночь, когда дона Роке забросали камнями. Все это время падре прятался в доме Доротеи!

– Так и есть. Нам с падре некуда было пойти. Его сильно избили, а я сбежал. И если бы не Лучи и Хуан Кариньо, меня бы уже давно расстреляли, – признался отец Бельтран.

Хуан Кариньо смиренно потупил взгляд, а падре весело рассмеялся. Девушки подхватили его смех, и комната оживилась.

– Военные вас искали-искали здесь, святой отец, а вы прятались прямо у них под носом!

– Спать не давали мне своими криками.

– Да, так шумели!

Лучи стояла в дверях и с грустью смотрела на священника. «Сколько стоит жизнь шлюхи?» – подумала она с горечью и тихонько вышла в коридор. Голоса стихли, и она в одиночестве шагала мимо пустых комнат. «Я всегда знала, что меня убьют. – Она почувствовала, как язык у нее одеревенел. – А если смерть – это осознание того, что нас убьют в темноте? Лус Альфаро, твоя жизнь ничего не стоит!» Лучи произнесла свое полное имя вслух, чтобы прогнать мысль, которая глубоко в ее сознании начинала обретать форму. Если она умрет этой ночью, то лишь она одна почувствует весь ужас своей смерти и кошмар своей жизни перед убийцей, который поджидал ее в самом отдаленном уголке ее памяти. Девушка остановилась в темном коридоре и несколько минут проплакала. Затем открыла дверь и выглянула на улицу. Ей должны были дать сигнал, чтобы проводить отца Бельтрана. Улица была спокойна, тени кактусов на противоположной стороне не шевелились. Лучи устала. Чего она ждет? Не того ли ужасного мига, который никогда не наступит? «Господи, избавь меня от страха и дай мне покой!» Вдруг тень одного из кактусов превратилась в силуэт дона Роке, шевельнулась определенным образом и вновь замерла. Лучи ответила на условный сигнал, прикрыла дверь и вернулась в комнату. Увидев ее, девушки прекратили смеяться.

– Падре, дон Роке ждет. Монкада в Лас-Крусес.

Ее слова прозвучали серьезно. Отец Бельтран перестал смеяться и сильно побледнел.

– Идем… – сказал Хуан Кариньо и взял отца Бельтрана за руку.

Священник и безумец вышли из комнаты, Лучи двинулась следом. Девушки проводили их до прихожей. Отец Бельтран обернулся.

– Молитесь за меня и за души тех, кто этой ночью рискует ради меня своей жизнью.

Лучи и Хуан Кариньо опустились на колени, и священник их благословил.

– Падре, дон Роке пойдет вперед, будет прокладывать нам путь. Держитесь ближе к стенам, при малейшем шуме – возвращайтесь сюда.

Все внимательно выслушали Лучи, и она решительно открыла дверь.

– Я выйду через две минуты после вас.

Без лишних слов отец Бельтран выскользнул на улицу. Снаружи не доносилось ни звука. Испуганные девушки затаили дыхание: им казалось, они отправили падре на смерть. Лучи подождала несколько минут, перекрестилась и, не оглядываясь, тоже вышла. Хуан Кариньо закрыл дверь и сел на пол, прижав ухо к двери, чтобы слышать быстрые шаги Лучи, удаляющиеся по улице.

– Погасите свет! – шепотом велел он.

Девушки задули лампу и сжались вокруг безумца. Ночь была тиха, прихожая погрузилась в темноту, и бесконечная грусть охватила людей, затаившихся у двери.

Хуан Кариньо нарушил молчание тихим голосом:

– Дон Роке проложит путь тенью, Лучи его прикроет, а между ними пройдет отец, горящий, как свеча. Через полчаса его благословенный свет прибудет к Монкада, а на восходе солнца зальет собой горную долину в руках Абакука, великого воина!

Безумец прервал свой рассказ. Очарованные его голосом, женщины забыли о страхе. Через несколько минут Хуан Каринью продолжил говорить, перейдя на шепот:

– Генерал Франсиско Росас, ослепленный огнями и оглушенный музыкой, будет танцевать и не услышит, как Лучи пройдет по улице, исполняя великую миссию ангела-хранителя. Мы будем ее ждать, пока Франсиско Росас танцует, и танцует, и танцует…

Шел второй час ночи, Хуан Кариньо и девушки все еще продолжали ждать в прихожей. Некоторых начал одолевать сон, других – страх. Только безумец оставался настороже, прислушиваясь к ночным звукам. «Не может быть! Не может быть!» – думал он, чувствуя, как ужас становится реальностью. Безумец свесил голову. Во рту у него пересохло, одежда пропиталась потом.

– Девочки! Девочки! – позвал он тихо.

– Да, сеньор президент? – откликнулись они и подняли головы.

– Послушайте: «Пришли сарацины и избили нас до полусмерти, да помилует Бог милостивых, когда их станет больше, чем грешников».

Никто ему не ответил.

– Древняя мудрость. Даже испанцы когда-то это знали, – пояснил Хуан Кариньо, будто извиняясь.

– Который час, сеньор президент? – спросила одна из женщин, почувствовав отчаяние сумасшедшего.

– Как я могу сказать тебе, сколько времени, если не вижу звезд? – ответил он с раздражением, понимая, что вопрос был не об этом. Все чувствовали, что ожидание чересчур затянулось.

Снаружи послышались громкие шаги.

– Это не она… Не она! – воскликнули девушки, вскакивая на ноги.

– Прячьтесь, сеньор президент!

– Тсс! – прошептал Хуан Кариньо и с достоинством покинул прихожую.

Шаги прекратились у двери, и по ней с грохотом забарабанило множество кулаков. Девушки замерли. В дверь застучали сильнее, точно собирались ее разнести в щепки.

– Откройте, именем закона!

– Сволочи! – воскликнул кто-то из девушек.

Замки поддались под натиском ружейных прикладов, и в дом триумфально вошел Хусто Корона. Одной рукой он оттолкнул девушек и направился в гостиную. Свет тусклой лампы выхватил фигуру Хуана Кариньо. Тот сидел в кресле с достоинством первого лица государства. Полковник удивился, а затем громко расхохотался, не отводя лампу от Хуана Каринью, облаченного в рясу отца Бельтрана.

– Больше света! – велел он, не прекращая смеяться.

Девушки смиренно принесли несколько ламп.

– Троим обыскать дом! – приказал Корона своим людям, не отрывая глаз от Хуана Кариньо.

Тот продолжал сидеть, бледный и неподвижный.

– Кто привел сюда священника? – спросил Корона спустя несколько минут.

Обитатели дома молчали.

– Откуда явился Бельтран? – повторил Корона громче.

– Полковник, не кричите в моем присутствии, – сказал сумасшедший, выпрямляя спину.

– Сейчас дошутишься! Отведите его в штаб! – приказал Корона.

Солдаты, не церемонясь, скрутили руки сеньору президенту и, толкая в спину, выволокли из дома.

– Сейчас они у нас все хором запоют! – заявил Корона перед тем, как выйти.

Девушки испуганно опустили головы и вернулись на кухню.

– Думаете, его отпустят?

– Нет, точно расстреляют, – ответила Таконситос, свернувшись калачиком у погасшего очага.

– Когда же вернется Лучи? – вздохнула одна из самых молоденьких проституток.

– Думаю, никогда, – заявила Таконситос.

Девушки зря прождали возвращения хозяйки до утра. К одиннадцати часам одна из них выглянула на улицу и увидела скучающих солдат, охраняющих дом.

– Вы не знаете, где Лучи? – спросила она робко.

– Лежит в Лас-Крусес, – грубо ответили ей.

День кончился, никто не пришел. Грязные и испуганные, девушки проплакали на кухне до ночи. Уже совсем поздно они решились пойти в штаб, чтобы забрать тело Лучи. Отправили двух самых решительных. Один из военных проводил девушек к офицерам, где они и встретили Кастуло.

– Сколько времени, сеньор? – спросила, осмелев, одна из них.

– Думаю, около трех, – ответил слуга доньи Матильды.

И все вместе они продолжили ждать.

VIII

– На праздник я не пойду, клянусь! – с улыбкой сказал подполковник Крус.

Рафаэла и Роза посмотрели на него с обидой. До них долетал шум фейерверков из сада доньи Кармен.

– Не верите? Посмотрите на меня!

Крус наклонился над своими любовницами, выпучив глаза. Сестры состроили ему недовольные рожицы. Тогда подполковник принялся умело ласкать их бедра – так опытный наездник поглаживает бедра своих кобылиц.

– Чего я там забыл, когда у меня есть вы? – добавил он, лаская то одну сестру, то вторую.

– Оскорбление! – сказала Роза.

– Оскорбление? – отозвался Крус.

– Да, оскорбление. Нас оскорбили, – заявила Рафаэла, отталкивая с отвращением его руку.

– Кто может оскорбить мое удовольствие?

– Эти… Благородные. Которые нас не пригласили!

– Благородные? – переспросил Крус с презрением, продолжая ласкать сестер, чтобы унять их гнев.

Женщины успокоились, прикрыли глаза и с удовольствием вдыхали аромат фруктов, наполнивший комнату. Внезапно Круса окликнули из-за двери. Он встал и вышел, стараясь не шуметь. Как только он исчез, Рафаэла села на кровати и недоверчиво посмотрела на дверь. С раздражением она слушала возбужденные голоса в коридоре. Военные собирались на праздник к донье Кармен.

– Готовы, полковник? Дамы уже прибыли, – громко сообщил генерал Росас.

Через несколько секунд по коридору прогремели шаги, и все стихло.

– Он за это ответит! – пригрозила Рафаэла

– Думает, все решается через постель! – поддакнула Роза.

Сестры, дрожа от гнева, оглядывались в поисках чего-нибудь, что могло бы им послужить в качестве орудия мести.

В комнату без стука вошли Луиса и Антония.

– Что случилось? – спросила Луиса, увидев искаженные гневом лица сестер.

– Мы уезжаем. На Север!

– Уезжаете? Когда?

– Прямо сейчас!

– Не оставляйте меня одну! – взмолилась Антония.

Луиса тоже казалась встревоженной.

Сестры вскочили на ноги. Это решение придало им сил.

– Угощайтесь! – Рафаэла подвинула к подругам корзинку с фруктами. Затем села на стул и с серьезным видом добавила: – Пусть Крус поучится быть настоящим мужчиной!

– Его удовольствие, видите ли, не оскорбить! – съязвила ее сестра.

– Сидел такой вон там. – Рафаэла указала на кровать.

– Мы со всем соглашались, чтобы он ничего не заподозрил. Нужно их сперва высоко вознести, чтобы падать было больнее!

– Вы действительно уезжаете? – спросила Антония, все еще не веря своим ушам.

– Конечно! Уезжаем! – И сестры быстро переоделись, сложив нарядные платья на кровати. Луиса в задумчивости курила, с тревогой наблюдая за ними. Затем встала и хриплым голосом объявила:

– Я тоже.

– Мы все сбежим, и, когда они вернутся, нас уже не будет!

Сестры рассмеялись – вот мужчины удивятся, обнаружив пустые комнаты.

– У нас есть время. Приготовим лошадей, пока они там танцуют, а завтра пусть нас ищут.

– Пора сменить и город, и мужчин.

– Да! Я хочу что-нибудь новое! – воскликнула Роза.

– Идите собирайтесь, – поторопила Рафаэла Луису и Антонию, выпроваживая их из комнаты.

Как только сестры остались одни, они упали на кровать и расплакались: мысль о том, чтобы оставить отель, искать другой город и другого мужчину, их пугала.

Антония ушла к себе, не смогла найти керосиновую лампу и сидела в темноте, пытаясь представить побег. Она поскачет на лошади прямо домой, через спящие села и деревни. Будет встречаться с погонщиками, которые бродят по равнинам со своими мачете, преодолевать горы, полные змей и скорпионов, и к рассвету доберется до Тьерра Колорада. Затем переправится на плоту через реку, вглядываясь в лица гребцов, и на другом берегу продолжит путь к морю. Как же оно далеко! Антония закрыла лицо руками и расплакалась: одной ей этот путь не под силу. Ночью горы смыкаются и не пускают беглецов, бросают на дороги камни, и по их черным вершинам, завывая, бродят заблудшие души. Девушке послышался стук копыт ее лошади, она представила, как мерзнет одна в горах. «Я поеду сперва с ними, а потом отправлю весточку папе, чтобы он приехал за мной!» И Антония ждала, когда остальные ее позовут. «Вот бы никогда больше не чувствовать запах этой комнаты!»

Луиса открыла шкаф и осмотрела свои платья. Ее жизнь была чередой улиц, которые путались перед ней и давили своими балконами и запертыми дверями. Куда ей идти? Мысленно она прошлась по домам своих сестер с их детьми, няньками и мужьями. Зашла к тетушкам с их французскими балюстрадами, зеркалами и морскими раковинами. «Если будешь хорошо себя вести перед отъездом, Луисита, услышишь в раковине море», – говорили ей в доме тети Мерседес. А она сидела на позолоченном стульчике, ела хрустящее печенье и смотрела на свои ноги, не достающие до пола. Тетя Мерседес носила черные атласные туфли, черное платье с оборками, гладила серого кота и время от времени смотрела на золотые часы, которые висели у нее на груди на жемчужных бусах. Тетя Мерседес любила ее. Луиса знала о ее смерти, прочитала в газете некролог. Она пыталась представить тетин дом с занавесками из парчи. Мерседес была сестрой ее бабки, жила одна в окружении слуг и фарфора. «Что бы она подумала, если бы увидела меня в этом городе?» Луисе показалось, что из складок невидимой занавески доносится тетин голос: «Уходи, девочка, уходи!» Она выбрала два платья и плотно их сложила. Ей не хотелось брать ничего из того, что принадлежало… Луиса поколебалась, прежде чем мысленно сказать «проститутке». Следуя манерам, заученным с детства, она вышла из комнаты и постучалась к Антонии. О муже и детях, таких далеких от нее сейчас, она предпочла не думать!

Антония открыла. В руках у нее ничего не было.

– Ты что, не идешь?

– Да, да, иду…

– Без вещей?

– Без вещей. Все, что в этой комнате, воняет, – произнесла Антония с гримасой отвращения.

Девушки зашли к сестрам. Там царил хаос: обувь, одежда, украшения – все валялось на полу.

– Мы сейчас! Подождите чуть-чуть, – попросила Рафаэла, сидя на бауле с вещами, который она пыталась крепко связать.

– Как вы это понесете? – Луиса кивнула на свертки и чемоданы, сваленные на полу.

– Мы не оставим ему барахло, которое он дарил. Это плата за удовольствие, что мы ему доставили.

– Мы перевезем все за две или три ходки, – сообщила Рафаэла.

– Невозможно. Как только выйдем отсюда, больше не вернемся, – твердо произнесла Луиса.

– Ну, тогда все оставим! – решительно сказала Рафаэла.

– Нет, я возьму то зеленое платье! В чем я буду гулять по Кулиакану? – воскликнула Роза и бросилась разбирать свертки.

– Мы опоздаем из-за твоих капризов! – рассердилась Луиса.

– Знаешь, что такое каприз? Нет, не знаешь… – всхлипывала Роза.

– Каприз – это роза, которая растет в навозных кучах, самая прекрасная из всех, – пояснила Рафаэла, копаясь в одежде.

Выудив зеленое платье, она радостно помахала им перед подругами.

– Уходим!

Беглянки потушили керосиновую лампу и прислушались к звукам в коридоре. Странной была тишина в отеле без мужских голосов. Только Леонардо и Марсиаль, двое старых вояк, обходили сад с зажженными лампами. Девушки проследили за ними, и, когда огни удалились к фонтанам, босые, с туфлями в руках, они быстро побежали к выходу. Там, сдерживая смех, подождали несколько секунд, затем открыли дверь и выскользнули на улицу. Издалека доносились взрывы фейерверков и звуки скрипок. Девушки осторожно направились к конюшне. Фаусто, конюх Франсиско Росаса, был пьян.

– На прогулку? Сей момент, сеньориты, оседлаю вам лошадей!

Похоже, Фаусто ничего не заподозрил. Девушки радостно хихикнули. Зря – через секунду конюх стал серьезным.

– Каждая ваша головка стоит целое состояние.

Значит, он знал! Рафаэла призадумалась:

– Фаусто, не хотел бы ты себе новую шляпу? – И она протянула конюху несколько золотых монет.

– Зачем нам деньги, милая Рафаэла, если нас покидает такая красота?

Слова Фаусто опечалили девушек.

– Мы благодарны Икстепеку за то, что могли любоваться на вас, – сказал конюх, поглаживая бока пегой лошадки Рафаэлы.

Та спрятала деньги. Обижать его не хотелось.

– Мы были очень счастливы в Икстепеке, – ответила Роза на комплимент.

– Малышка Антония здесь впервые. И Луиса тоже не умеет ездить верхом. – Фаусто посмотрел на светлые локоны и бледное лицо Антонии, затем перевел взгляд на Луису.

– Да, Фаустито, так бывает. Оседлай Абахеньо!

– Вот и кончилось все удовольствие, – произнес Фаусто, направляясь вглубь конюшни за Абахеньо, лошадью полковника Хусто Короны. Звук его шагов заглушала солома, а голос гулко звучал под каменным сводом.

Луиса закурила. Она была обеспокоена. Ей предстояло ехать с Рафаэлой, а потом с Розой, и она никак не могла избавиться от страха, представляя, как слабые руки сестер удерживают ее на лошади. Луиса пыталась унять холодок, змеящийся у нее по спине.

«Вот и кончилось все удовольствие», – мысленно повторила Рафаэла. Куда они теперь поедут? Чьими любовницами станут? Их ждали другие города и другие мужчины, без элегантной формы и без престижа. Военные растеряли весь свой блеск, когда начали вешать крестьян и полировать сапоги. «И за это им платят? Как почтальонам!» Рафаэла почувствовала себя обманутой. Лучше уйти. «Мой следующий любовник не будет жить на зарплату!» – сказала она себе с раздражением. Она видела бумаги Круса, где значилась сумма, которая никак не могла бы покрыть все его расходы. Да он вор! И Рафаэла в немой догадке открыла рот. Невероятно, как много она поняла, пока Фаусто искал упряжь для лошадей. Но у кого воровал Крус? И когда? Рафаэла вспомнила его плотоядный смех, жадные руки, играющие золотыми монетами. Ей стало грустно. Крус обманул их. Выдавал себя за того, кем никогда не являлся.

– Фаусто что-то задерживается. – Слова сестры вывели ее из раздумий.

Действительно, конюха не было слышно, а лошади продолжали стоять там, где стояли.

– Фаусто! Фаустито! – встревоженно позвала Рафаэла.

– Что случилось? – спросила Луиса.

– Не знаю. Он не отвечает.

Девушки сделали несколько шагов вглубь конюшни. Он их предал? Невозможно. Он так им обрадовался, так любезничал.

– Фаустито! – снова позвала Рафаэла.

Никто ей не ответил. Конюх Франсиско Росаса бесшумно скрылся, ускользнул, как змея.

– Вот подлец!

– Уходим! – испугалась Антония.

– Хочешь, чтобы нас поймали на выходе из города?

– Вспомни о Хулии! – мрачно проговорила Роза.

Они осторожно вышли на улицу. Там творилось что-то странное: женщины и дети небольшими группами совершали короткие перебежки, прижимаясь к стенам зданий. Удивленные девушки прошли мимо дома Горибаров, в окнах которого горел свет.

Донья Лола и Родольфито наблюдали за происходящим через стекло. Это был единственный дом, который казался спокойным посреди странного темного хаоса. Вероятно, потому что это был единственный дом, в котором имелась капелла и регулярно проходили службы. Богатство и скрытая власть Горибаров росли, пока Икстепек беднел.

Перепуганные беглянки подошли к дверям отеля, осторожно вошли внутрь и задвинули засов.

Их ждали две тени, затаившиеся у стены.

– Нам придется сообщить о вашем уходе, – сказала одна из теней голосом Леонардо.

Рафаэла гордо направилась в свою комнату. Остальные последовали ее примеру, с достоинством неся в руках туфли.

– Мы все расскажем, – повторил Леонардо, смакуя ощущение собственной власти.

Затем старые солдаты выругались, заперли дверь снаружи и вернулись к молчаливому патрулированию сада.

Девушки тщательно убрались в комнате Розы и Рафаэлы. Они были испуганы и не хотели оставлять следы своего неудавшегося побега.

– Видели, что творилось с людьми на улице?

– Да, случилось что-то ужасное.

Все четверо уставились на стены комнаты, которая держала их в плену. Они не могли сбежать от своих любовников. Тоска по свободе, которая еще несколько минут назад оставила их в полном недоумении, сейчас стала невыносимой, и отель «Хардин» наполнил их ужасом. Беготня на улицах прекратилась, и город вернулся к тишине. Икстепек был таким же испуганным пленником, как и девушки. В саду отеля продолжали кружиться лампы Марсиаля и Леонардо. На улицах точно такие же фонари искали виновных.

Кто-то постучал в дверь отеля. Рафаэла потушила лампу, и все четверо бросились в коридор, где затаились в темноте. Стук повторился более настойчиво. Девушки увидели, как луч света от лампы Леонардо прорезал тьму коридора. Через миг там появилась высокая фигура Франсиско Росаса.

– Он пришел с женщиной! – прошептала Рафаэла.

Генерал шел по коридору отеля «Хардин» вместе с незнакомкой в красном. Свет лампы высветил блеск ее платья и завитки черных волос. Пара подошла к двери комнаты Росаса. Тот взял у Леонардо лампу и вместе с гостьей вошел в комнату, которую раньше занимала Хулия.

– Видели?

– Да, – выдохнула Луиса.

– Изабель Монкада.

– Она самая, – кивнула Луиса и на ощупь нашла стул, чтобы присесть.

Рафаэла выбежала из укрытия.

– Это была Изабель Монкада?

Мужчина кивнул и исчез в глубине коридора.

– Случилось что-то ужасное! – повторила Луиса.

Девушки вернулись в комнату сестер и сбились в кучку на их кровати. Они не осмеливались расходиться и ложиться спать. Вместе они провели всю ночь, переговариваясь шепотом.

И только утром решились выглянуть из комнаты. По коридору прошел Леонардо, неся генералу поднос с завтраком. Чуть позже Франсиско Росас, выбритый и пахнущий одеколоном, вышел из отеля. Рафаэла постучала в комнату Хулии.

– Не отвечает, – сообщила она подругам, вернувшись.

– Случилось что-то ужасное! – повторила Луиса.

В этот день ни один из военных не вернулся в отель «Хардин».

IX

– Мартин, я хочу знать, что с моими детьми!

Ана Монкада слышала себя будто со стороны. Ее мать когда-то произносила эту фразу в доме с высокими потолками и дверями из красного дерева. Запах углей и холодного ветра, дующего сквозь щели в окнах, смешивался в ее памяти с запахом комнаты, где мерцала свеча. Революция разрушила дом Аны на Севере. Кто теперь разрушил ее дом на Юге? «Хочу знать, что стало с моими детьми», – кричали письма ее матери. Смерть братьев Ана получила по почте, в письмах, написанных рукой Сабины, младшей сестры.

– Мартин, я хочу знать, что с моими детьми! – повторила она, глядя на мужа с недоумением. Она не могла объяснить, откуда в комнате взялся запах снега и горящего дерева.

А вдруг она попала в будущее, которого нет? Ана поднялась с постели, подошла к балкону и открыла ставни. Хотела ощутить холодный воздух Сьерра-де-Чиуауа, но оказалась в жаркой каменной ночи Икстепека. Ужас от увиденного отбросил ее на кровать, и она разрыдалась. Мартин дал ей выплакаться. В скрипе качалки, где он сидел, снова и снова звучало «И-за-бель».

– Она плохая! Плохая! – закричала донья Ана, чувствуя вину за зло, исходящее от ее дочери. Она с ужасом посмотрела на свою постель и услышала, как ее рот произносит: «Ты идешь?» Точно такими же словами Росас позвал Изабель, и она растворилась с ним во мраке ночи. Точно так же Ана звала мужа после рождения Николаса: «Ты идешь?» Она вспомнила те далекие ночи. Как и Росас, она старалась смягчить голос. И Мартин, как сомнамбула, подходил к ее постели, околдованный этой незнакомой Аной, и они вместе встречали рассвет.

«Какая живая! Какая красивая! Видно, что зачата в любви! – услышала Ана слова повитухи, когда та омывала новорожденную Изабель. – Девочки, зачатые в любви, в любви и растут», – добавила женщина.

Ана тогда покраснела от стыда. Мартин бросил на нее жадный взгляд. Дочь была свидетельством их похоти, и каждый мог об этом узнать. Ана кусала губы от гнева. Изабель пришла в этот мир, чтобы разоблачить ее. Ана поклялась себе исправиться и выполнила клятву, но Изабель продолжала напоминать ей о тех ночах. Никто не мог снять с Аны этого клейма. Муж находил утешение от холодности жены в их дочери. Он видел в ней и лучшее, и худшее, что взяла девочка от них обоих. Поэтому иногда Мартин даже боялся ее и грустил. «Эта девочка знает нас лучше, чем мы сами», – думал он и не знал, как с ней обращаться и что говорить. Стыдливо опускал перед ней глаза.

Бледный букет бессмертников, фотографии в бархатных рамках, фарфоровые подсвечники и шкатулка для рукоделия равнодушно слушали вздохи и скрип качалки, в которой сидел Мартин Монкада. Свеча отбрасывала крошечные блики на белое платье Аны, всхлипывающей на кровати. Мартина не трогал плач жены. Они оба казались актерами в ярких костюмах, стареющими без роли, пока на сцене разыгрывалась трагедия. Они ждали звонка на сцену, и в этом ожидании их костюмы и лица покрывались пылью и морщинами.

Тиканье часов, поддерживаемых двумя ангелами, отмечало завершение одной ночи, течение дня и наступление второй ночи, но зло ожидания, мучившее их, было неизменным.

Новый ритм царил в доме: воздух был пустым, бесшумные пробежки пауков смешивались с безразличным тиканьем, доносящимся с комода.

Полки в гостиной казались подвешенными в воздухе, а зеркала опустели от своих отражений. Дом Монкада больше не мог избежать заклятия. Пришло время без музыки и без голосов. На кухне слуги охраняли тишину молчанием.

В половине четвертого утра кто-то постучал в дверь. Удары гулко разнеслись по двору и комнатам. Прошло несколько минут, и в спальню хозяев вошел Феликс. С ним был Кастуло.

– Сеньор, здесь Кастуло, – пробормотал Феликс, не решаясь переступить порог.

Мартин Монкада не шевельнулся в кресле-качалке, и его жена не подняла лицо с подушки.

– Сеньор, здесь Кастуло. Он пришел из штаба.

Ана приподнялась на кровати.

– Я пришел предупредить… – начал Кастуло, не зная, что делать со своей шляпой. – Я пришел предупредить… что в четыре часа выдадут тела…

Мартин Монкада не проявил никаких эмоций. Жена смотрела на Кастуло широко открытыми глазами.

– Какие тела? – спросила она.

– Тела Доротеи, Лучи и… Хуана… – пояснил Кастуло, опуская взгляд.

– Тело Хуана?

– Да, сеньора, оно там… Я видел собственными глазами… – И Кастуло утер слезу.

– А тело Николаса не выдадут? – глухим голосом спросила донья Ана.

– Он жив… Его задержали, – ответил Кастуло, радуясь, что может наконец сообщить хорошую новость.

– Пойдем, – сказал Мартин слуге, вставая с качалки.

Они покинули дом и направились в штаб Росаса.

На рассвете слуги доньи Матильды забрали тело Доротеи. На пыльных плитках ее прихожей осталось темное пятно. Военные позволили унести тело, но не разрешили проститься с убитой в ее собственном доме. Кастуло и Тефа завернули покойницу в простыню и пошли в дом сестер Чарито. Там тело старушки приготовили к погребению и положили ей на руки маленький мексиканский флаг. Когда солнце начало припекать, на лицо покойной слетелись мухи, и Кастуло, размахивая флагом побольше, прогонял насекомых, одновременно читая молебен. Тело было приказано доставить на кладбище не позже девяти утра.

В доме покойной жили четыре солдата, и ловушка, устроенная полковником Короной в одной из сгоревших комнат, все еще оставалась там. В той комнате прятали дона Роке после того, как отец Бельтран подобрал его тяжело раненным и их первая попытка побега провалилась. Тогда Монкада напрасно ждали падре и дона Роке в Транкас-де-Тетела. В ту ночь святой отец притаился за дверью Доротеи и слышал крики дона Роке, когда солдаты били его камнями. Падре воспользовался соседним домом доньи Матильды, чтобы выйти на улицу и забрать раненого.

В комнате все еще лежали повязки и медикаменты, которыми доктор Арриета лечил священника. Солдаты продолжали прочесывать ближайший лес, разыскивая главу прихода, который снова сбежал. «Долго он не продержится. Лес весь высох, там нет ничего, кроме ящериц и змей».

Маленькая процессия, сопровождавшая Доротею на кладбище, столкнулась с проститутками, которые шли хоронить Лучи. Девушки торопились, им хотелось, чтобы весь этот ужас быстрее закончился. В свете дня смерть Лучи казалась более страшной, чем они себе представляли в те две ночи, когда ждали ее возвращения. Синее небо, зелень деревьев и пар, начинавший подниматься с земли, создавали неприятный контраст с телом Лучи в дешевом гробу. Девушки спешили избавиться от трупной вони, которая исходила от их бывшей хозяйки, и в глубине души благодарили военных за приказ похоронить ее до девяти утра.

Возвращаясь с кладбища, две набожные проститутки направились к месту под названием Лас-Крусес. Они хотели помолиться там, где погибла их подруга. Освободившись от зловонных останков, они почувствовали сострадание к умершей. Девушки поднялись на холм, полный камней и колючек. Солнце стояло уже высоко, когда они наткнулись на двух солдат, дежуривших на заброшенном участке.

– Это здесь произошло? – спросила одна из них пересохшими от зноя и пыли губами.

Мужчины глумливо рассмеялись. Один из них отломил сухую травинку и, прежде чем ответить, несколько раз ее куснул.

– Здесь, – подтвердил он, краем глаза глядя на шлюх.

– Здесь мы их и поймали, как птичек, – добавил его спутник.

– Кто-то настучал, – с ненавистью произнесла одна из девушек.

– Может, и так. – Солдат жевал травинку, презрительно оскалившись. – Мы прятались в зарослях кактусов с пяти вечера. Около десяти мы увидели братьев Монкада. Они ехали из Тетелы и вели с собой лошадей для падре и дона Роке. Чуть позже к ним присоединилась Чайо, она принесла корзины с едой. Затем пришли дон Роке, святой отец и Лучи. Когда они уже садились на лошадей, появился подполковник Крус и приказал нам их задержать. В перестрелке двое были убиты, а дон Роке сбежал…

Солдат прервал свой рассказ. Девушки присели на камни и сухими глазами смотрели на место, где погибли Лучи и Хуан Монкада. Высокое и круглое небо застыло в неподвижности. Слышалось только стрекотание цикад, и ничто не указывало на то, что здесь произошла трагедия.

– Вот тут упала Лучи! – Солдат наступил пыльным сапогом на заросшее колючками место.

– А там – Хуан Монкада! – сказал его товарищ, указывая ногой на место чуть дальше.

– Мы не знаем, кто настучал. Знаем только, что их точно выдали, – сказал тот, кто жевал траву, и похотливо посмотрел на девушек.

Второй солдат предложил им папироски, и те без энтузиазма их приняли. Мужчины переглянулись и подсели поближе.

– Эй! – сказала одна из девушек, отбросив руку солдата, который бесцеремонно приподнял ей юбку.

– Ты че, недотрогу из себя строишь? – внезапно разозлился мужчина.

– Ага! – Девушка поднялась и, покачивая бедрами, отошла от него.

Ее подруга последовала за ней, и обе начали спускаться с холма, спотыкаясь на высоких каблуках.

Солдаты остались наверху, разочарованно глядя вслед девушкам. До них доносились их смешки.

– Паршивые шлюхи! – воскликнул солдат и с яростью выплюнул траву.

Измученный жарой, бледный, в грязной рубахе, Мартин Монкада спешил по моим улицам. За ним следовали его слуги и несколько служанок его сестры Матильды. «Я только что похоронил Хуана… Я только что похоронил Хуанито…» – твердил Мартин, будто пытаясь убедить себя в реальности случившегося.

В ярком утреннем свете мои розовые и белые дома сливались в одно пятно, и Мартин смотрел на них невидящим взглядом, как на облака сверкающей пыли, испаряющейся в знойном воздухе. Он чувствовал себя развалиной, а его ноги шли, будто отдельно от тела. «Я только что похоронил Хуана… Я только что похоронил Хуанито…» Удивленное лицо сына, исчезающее в черной земле, появлялось перед взором Мартина, как тонущий в воде лист. Он был уверен, что земля на кладбище испорчена, и все вспоминал о черном гробе, хотя тело его совсем ничего не чувствовало.

Это не он, не Мартин Монкада шел по улицам Икстепека. Он потерял память о себе и был кем-то, кого не знал; существом, теряющим свое тело по частям на разрушенных улицах разоренного города. Так он прошел мимо ворот своего дома.

– Сюда, сеньор. – Феликс взял хозяина под руку и осторожно повел в дом. Дверь за ними закрылась. Закрылась навсегда. Мы больше никогда не видели Мартина Монкада на улицах города.

В тот самый момент, когда дверь дома Монкада захлопнулась, генерал Франсиско Росас начал допрос задержанных. Солнечный свет проникал в его кабинет, радостно играя бликами на церковных чашах и молитвенниках, найденных в доме Доротеи. В соседней комнате лежали оружие и плакаты, отобранные у жителей. Франсиско Росас в светлом мундире вальяжно курил, пока Хусто Корона раскладывал на столе бумаги, а стенографист точил карандаши. Росас тревожился. Триумф не принес ему ожидаемой радости. Присутствие Изабель в его комнате той ночью омрачило успех операции по поимке мятежников. Генерал подошел к балкону и посмотрел на окна отеля, который стоял напротив военного штаба. «Там она», – сказал он себе с раздражением. Почему Изабель поехала с ним? Когда он позвал ее и привел в отель, зная, что Хуан мертв, а Николас в тюрьме, он ощущал себя триумфатором перед Икстепеком. В тот миг генерала не интересовала внешность девушки, которая в полночь шла рядом с ним. Когда он вошел в свою комнату и рассмотрел Изабель, ему не понравились ее упрямые глаза и красное платье. Росас любил мягких женщин, одетых в светлое. Розовая фигура Хулии встала между ним и девушкой, что смотрела на него с ненавистью, угадав его мысли. Генерал хотел было сказать: «Уходи! Иди домой», но сдержался. Он желал внушить всем в Икстепеке, что только воля генерала Франсиско Росаса имеет значение. Разве жители не смеялись над ним? Все они были соучастниками Фелипе Уртадо. Росас взял бутылку коньяка и сделал долгий глоток. Затем обернулся к Изабель, которая молча стояла посреди комнаты. «Пусть узнают, кого я уложил в свою постель», – подумал он.

– Раздевайся! – потребовал он, не глядя на девушку.

Изабель подчинилась без слов, что смутило Росаса. Он быстро потушил лампу и лег в постель, где прикоснулся к чужому покорному телу.

Утром генерал почувствовал себя беззащитным. Изабель рядом с ним спала или делала вид, что спит. Росас осторожно выскользнул из-под одеяла и ушел бриться, стараясь не шуметь. Он хотел как можно быстрее покинуть комнату, которая стала для него клеткой. Когда Леонардо принес кофе, генерал приложил палец к губам, быстро опустошил чашку и вышел из комнаты. Утренний воздух, наполненный ароматом магнолий, принес ему облегчение. Весь день Росас провел в штабе, не заходя в отель. Ночью адъютант принес ему чистую одежду, и генерал переоделся в кабинете. Настроение у него было хуже некуда. Мыться пришлось у колодца, поскольку в штабе, устроенном в церковном приходе, ванны не предусматривалось. «Отсталые попы!» – ворчал Росас, пока по его спине лилась ледяная вода. Затем, приободрившись, он отправился с помощниками заканчивать праздник у доньи Кармен. В отель он вернулся очень поздно и встретил упрямый взгляд Изабель. Росас пытался внушить себе, что это не Изабель, а та, другая, и, расстроенный, лег в постель. Девушка легла рядом, и в комнате словно выросли джунгли, заполонив все пространство лианами и мясистыми листьями. Не осталось места ни для него, ни для его прошлого. Генерал задыхался. «Она занимает всю комнату», – подумал он и в тот момент осознал, что совершил непоправимую ошибку.

Полковник Корона и стенографист ждали указаний. Росас продолжал смотреть на отель. «Там она! – повторил он с яростью. – Когда вернусь, скажу, чтоб уехала, а если возразит, выставлю ее сам… Отвергнутая!» Это слово заставило его улыбнуться. Росас представил лица жителей города, встревоженных новым скандалом, и упрямый взгляд Изабель снова всплыл в его памяти. Нет, Хулию ей не заменить. Имя возлюбленной перенесло генерала в прошлое, полное ванили. Кончиками пальцев он ощущал мягкую кожу Хулии, чувствовал ее аромат, слышал голос, зовущий его. Испуганный воспоминанием, Росас повернулся к Короне.

– Тащи первого из этих идиотов! – приказал он, а мысленно пообещал себе: «Вернусь в отель и выставлю ее!»

Задержанных одного за другим приводили к Росасу. Когда настала очередь отца Бельтрана, генерал улыбнулся. Вид священника в ливрее и полосатых штанах сумасшедшего вызвал у него радость.

– Сеньор, нижнее белье вам выдадут, а эти шмотки останутся на вас, в качестве наказания, – заявил он.

Священник ничего не ответил. Красный от гнева, он подписался под своими показаниями и гордо вышел.

Затем привели Хуана Кариньо. Росас слушал его стоя, будто тот и впрямь был президентом. Сумасшедший выглядел довольным, но, выяснив, что на суд он должен явиться в рясе священника, пришел в ярость.

– Неужели генерал не знает, что с 1857 года существует разделение между церковью и государством?

– Да, сеньор президент, я знаю, – спокойно ответил Росас.

– Тогда как вы смеете превращать прецедент случайной замены одежды в норму? Я протестую против этого произвола! – И Хуан Кариньо приказал стенографисту зафиксировать его протест и незаконные действия своего оппонента, узурпатора Франсиско Росаса.

Когда сумасшедший покинул кабинет, Росас перестал улыбаться. Следующим вошел Николас Монкада. В его присутствии генерал занервничал – Николас был слишком похож на свою сестру.

– Я ухожу… Корона, продолжайте допрос. – Росас встал и вышел на улицу.

Там он не знал, куда себя деть. Несколько раз обошел площадь и вернулся в штаб. Один из его помощников отправился в отель за едой, и Росас поел в одиночестве, подальше от суеты военных. Когда пришел черед пить кофе, к нему присоединился Корона.

– Что он сказал? – спросил Росас, избегая называть брата Изабель по имени.

– Все! – ответил Корона с удовлетворением.

– Знает ли он про своего братца и сестру?

– Мне кажется, да, но строит из себя мужчину.

– Все женщины – шлюхи! – заявил Росас с внезапным гневом.

Корона с ним согласился.

– Все… – И он закурил, сделав долгую затяжку.

X

Днем в городе открылись магазины, и жители вышли из домов, радуясь солнцу и возможности повидаться с друзьями. А ночью Икстепек снова забурлил. До соседних городов долетели слухи, что «в Икстепеке восстание», и в субботу торговцы не спустились с гор. Воскресенье мы провели в пустоте. Зеваки кружили вокруг отеля, чтобы увидеть Изабель, непокорную дочь, но девушка пряталась за шторами. Пленников держали в штабе Росаса, и мы тщетно пытались получить о них хоть весточку: военные отказывались что-либо сообщать. В понедельник по всем улицам расклеили объявления с именами обвиняемых в подготовке мятежа, государственной измене и убийствах, под ними стояли имена генерала Росаса и городского главы, а также суровая подпись: «Избраны на основании действующего законодательства; без перевыборов».

И вот мы вернулись к темным дням. Смертельные игры продолжались: доносчики и военные плели интриги и сеяли смерть. Я с печалью наблюдал за ними. Как мне хотелось перенести их в мои воспоминания, чтобы они увидели там тех, кто жил и умер до них. Те поколения тоже плакали и заливались кровью, но от них не осталось и следа. Запутавшись в себе, мои люди не знали – мало одной жизни, чтобы открыть все оттенки мяты, все огни ночи и все цвета, из которых состоит мир. Одно поколение сменяет другое, и каждое повторяет ошибки предыдущего. Только в момент смерти к ним приходит понимание, что они могли мечтать и видеть мир по-своему. Они осознают, что когда-то могли путешествовать, глядя на неподвижные деревья и звезды, что когда-то помнили язык зверей и видели города глазами птиц. На несколько секунд они возвращаются к мгновениям, хранящим их детство и запах трав, но уже поздно, и надо прощаться, и они понимают, что где-то в уголке осталась их непрожитая жизнь. И взорам их предстают мрачные пейзажи, возникшие из сомнений, пересудов, споров и преступлений. И уходят они, изумленные картиной времени, из которого состояла их жизнь. И приходят новые поколения, чтобы повторить точно такие же действия и испытать точно такое же изумление. Я буду видеть их сквозь века, до того самого дня, когда от меня не останется даже горстки пыли и люди не вспомнят, что когда-то я был Икстепеком.

Праздник у доньи Кармен разрушил чары отеля «Хардин», и его обитатели перестали нас манить. Изабель забралась в самое сердце тайны, чтобы победить пришельцев, оказавшихся такими же уязвимыми, как и мы. Или чтобы решить нашу судьбу. Ее имя стерло воспоминания о Хулии, а ее фигура в окне за шторами стала единственной загадкой Икстепека. Избранный круг офицеров и их любовниц распался. Скучающая солдатня с презрением судачила о начальстве и их пассиях: «И что же они так носятся с этими женщинами?» И равнодушно наблюдала за теми и за другими. Любовницы уже не вызывали зависти. Невидимое присутствие Изабель делало остальных статистками в драме, в которой они не желали участвовать. Бывшие фаворитки Икстепека знали, что «она» здесь, и это убивало в них всякое желание приводить себя в порядок. Они позволяли себе ходить небрежно одетыми, без краски и с тусклым взглядом.

– Грех, повсюду один грех! – повторяли они.

Почему Изабель оставалась с генералом, зная об участи, постигшей ее братьев? Она вызывала у нас страх. Мы ее избегали. Она и сама ни с кем не разговаривала. Уединялась в своей комнате – и только вечером выходила оттуда и запиралась в ванной. Слуги слышали плеск воды, а любовницы, желая поглазеть на нее хотя бы издалека, подглядывали, как Изабель идет по коридору. Изабель чувствовала, что за ней наблюдают, и холодно пресекала любые попытки заговорить с ней. Она ела в одиночестве и угрюмо ждала возвращения Росаса. Генерал приходил на рассвете, а она сидела в своем красном платье на стуле, будто в гостях, с каждым разом все более бледная. Она сама и цвет ее платья раздражали генерала, он никогда не делал ей подарки, как Хулии. Изабель носила то же самое платье, в котором пришла в отель. Свое единственное платье.

Грегория первой подошла к Изабель, ей стало жалко одинокую девушку. Старуха ласково ворковала с ней, и между ними завязалась дружба. Изабель обращалась к Грегории за мелкими услугами, например купить что-нибудь из нижнего белья. С наступлением темноты Грегория приходила с маленькими свертками и новостями из Икстепека, сопровождала Изабель в ванную, вытирала спину, расчесывала волосы и дарила ласковые слова.

– О чем вы с ней говорите? – выспрашивала Рафаэла у старухи.

– Ни о чем особом.

– Она знает о смерти брата?

– Да, я ей сказала, но она молчит.

– Хуже всего, что генерал ее не любит.

– Любит он только покойную Хулию, – заключила старуха.

И это было правдой. Присутствие Изабель делало отсутствие Хулии невыносимым для Росаса. Легкая тень бывшей возлюбленной исчезала, вытесненная голосом и телом новой любовницы. По ночам, перед тем как войти в комнату, генерал обещал самому себе: «Вот сейчас скажу ей, чтобы она уходила». Но какая-то постыдная жалость мешала ему выгнать Изабель на улицу, и, разъяренный тем, что он называл «слабостью», генерал выключал свет и ложился в постель, не произнося ни слова. Он осуждал Изабель. Как она могла после того, что он сделал с ее братьями, спать с ним? Франсиско Росас пытался разгадать, что происходит внутри Изабель, но не понимал ни ее озабоченного лба, ни ее мрачных глаз. Не понимал он и странных разговоров с ней. «Я никогда не перестану жалеть о том, что позвал ее в ту ночь», – думал он.

– Спи! Спи! – сказал он, заметив, что Изабель сидит на стуле и смотрит на пляску теней, дрожащих на стене от света лампы.

Изабель молча разделась и легла рядом с ним, продолжая смотреть в потолок.

– О чем ты думаешь? – однажды спросил Росас, напуганный ее взглядом. – Так много думать плохо. Очень плохо, – добавил он.

Сам он думать не хотел. Зачем? Мысли вызывали в нем усилие, которое он прилагал по ночам, чтобы делить с Изабель постель, окруженную тенями.

– Я не думаю, я слушаю, как песок сыпется у меня в голове и все накрывает.

– Ты хуже Антонии. Ты меня пугаешь. – Генерал начал разуваться, с тревогой поглядывая на девушку, и ему казалось, что она и в самом деле покрыта песком.

– Скажи мне что-нибудь, – попросила Изабель, поворачиваясь к нему.

– Не могу, – ответил Росас и вспомнил встречу с Николасом.

И он, и его брат Хуан смотрели на него одинаковыми глазами. Он больше не хотел видеть эти глаза. Несправедливо, что они смотрят на него и днем, и ночью. Генерал задул свечу. Он не желал, чтобы глаза братьев Изабель видели его голым. Росас лег подальше от тела девушки и все равно чувствовал себя чужим.

– Между мной и моими братья стена.

– Спи, – взмолился Росас, напуганный словом «братья».

Через решетку балкона было видно высокое и ясное ночное небо, в котором одиноко мерцали звезды. Генерал тоскливо на них смотрел и вспоминал времена, когда их свет достигал его постели и струился по телу Хулии, светящемуся и прохладному, как ручей.

Изабель тоже смотрела на звезды. Дома они ее убаюкивали. Она пыталась представить, как выглядит другой ее дом, другая жизнь, другой сон, и встретилась с забытыми воспоминаниями.

– Франсиско, у нас есть две памяти… Раньше я жила в обеих, а теперь живу только в той, которая напоминает мне, что произойдет. Николас тоже в ней.

Росас резко поднялся на постели: он не хотел слышать ни имени Николаса, ни бессмысленных слов его сестры. Он был человеком одной памяти – памяти о Хулии, а Изабель с братьями отрывали Росаса от нее, пытались погрузить в темноту, которая была до Хулии. Он угодил в ловушку и чувствовал жалость к самому себе за то, что судьба с ним так обошлась.

– Спи, – тихо потребовал он.

И оба не спали до рассвета. Леонардо принес им завтрак. Бледные и чуждые друг другу, они были как две планеты, вращающиеся по разным орбитам. Старый солдат поставил поднос на столик и, как это уже вошло у него в привычку, направился к Рафаэле. Та вышла из комнаты и приняла у него поднос.

– Не спали, – доложил он

– Думали?

– Да, избегают друг друга, – ответил Леонардо.

Рафаэла вернулась в комнату и холодно посмотрела на полковника Круса. Ее сестра все еще спала.

– Видите, мои хорошие? Видите, я вас не обманул, не ходил на праздник. Я ходил ловить священника и братьев Монкада, – объявил он любовницам, вернувшись в отель на следующий день после праздника у доньи Кармен. – Вы меня не поздравите? – спросил он, увидев, что сестры молчат.

– Лучше бы ты пошел на праздник, – ответила Роза.

– Что ты такое говоришь? – воскликнул Крус.

– Говорю, лучше бы ты танцевал, а не ловил бедного священника.

Крус расхохотался. Он не понимал женщин, но считал, что смех – лучший способ победить их гнев и капризы. Сестры легко поддавались радости, однако в этот раз так на него посмотрели, что смех застрял у него в горле.

– Идите сюда, мои дорогие… – Крус протянул руку, чтобы приласкать их.

– Не трогай нас, ты приносишь несчастья! – И сестры отступили в угол, оставив Круса с протянутой рукой.

– Ну не упрямьтесь вы. Я так устал, – пожаловался он.

Сестры не ответили. Глядя в их сердитые глаза, полковник смиренно добавил:

– Пойду приму душ, – и вышел из комнаты.

Он не спал всю ночь, преследуя отца Бельтрана и его сообщников, и чувствовал себя разбитым. «Позже их развеселю», – подумал Крус, наслаждаясь прохладной водой. Он плотоядно ухмыльнулся, представив, как именно он будет их веселить. Полковник ни на что не жаловался, жизнь его была полна удовольствий. Дни текли мягко, а ночи были щедры. Крус быстро обтерся полотенцем, ему хотелось поскорее лечь со своими любовницами. Но те отдалились и молчали. Так проходили дни за днями, а полковник так и не смог их рассмешить. Жизнь его стала тоскливой, а ночи – одинокими и грустными.

Сестры, не сговариваясь, заняли вдвоем одну из кроватей и заставили полковника спать на другой. С тоской он наблюдал за тем, как они вставали на колени и долго молились перед тем, как выключить свет. «Какие они красивые», – думал он и, прикрывая глаза, мысленно ласкал их тела, едва прикрытые ночными рубашками.

– Вот что творят священники. Делают несчастными женщин, которые созданы для наслаждения, – заявил он однажды ночью, когда пустая кровать стала ему совсем невыносима.

– Богохульник!

Полковник встал и виновато подошел к девушкам. Как жестоко видеть их полуголыми и не иметь возможности прикоснуться.

– Позвольте мне немножко вас поласкать, – взмолился он.

– Нет, больше никогда!

– Ну, чего вы хотите? Скажите, а? Я всегда исполнял ваши прихоти.

Сестры прервали молитвы, сели на кровать и серьезно посмотрели на него. Крус почувствовал облегчение. Похоже, они смилостивились и готовы с ним поговорить. Он внимательно их выслушает, а затем ляжет с ними спать. Он перевел взгляд на их смуглую кожу. Вся тоска исчезнет, как только его пальцы снова коснутся их тел.

– Чего мы хотим? Мы хотим, чтобы ты освободил отца Бельтрана.

– Освободил? – испуганно воскликнул Крус.

– Да, и чтобы помог ему сбежать. Тогда все будет как раньше.

– Только не это, девочки мои, – попросил полковник.

– Тогда марш в свою постель, – приказала Рафаэла.

– Я никак не могу заснуть, позвольте мне вас немного потрогать, – тревожно попросил Крус.

Роза потянулась, как кошка, и скользнула под одеяло. Ее сестра сделала то же самое, и сестры обняли друг друга, собираясь спать. Круса не пригласили в этот рай сомкнутых тел. Понурившись, полковник вернулся в свою постель и накрыл голову подушкой, не желая слушать дыхание сестер. Его изгнали во враждебный мир, который существовал вне его, с волей и желаниями, отличными от его собственных. Крус закрыл глаза и попытался представить кого-то другого, кто не был бы им. Какими были бы с ним Роза и Рафаэла? «Я даже не знаю, испытывают ли они такое же удовольствие, как я», – с тоской думал он, когда утренний свет уже пробивался сквозь щели в окнах. И жизнь его, как и предсказала Рафаэла, уже не была прежней.

Донья Лола Горибар вместе с Родольфито пришли к Монкада выразить соболезнования по поводу смерти Хуана. Их встретили одиночество и гнетущая тишина, окружавшие самый веселый дом Икстепека. Донья Лола в нерешительности постучала в ворота бронзовым кольцом и, пока ждала, оправила траурные складки на своей накидке и черный костюм Родольфито. Какая она молодец, что отказалась от приглашения доньи Кармен Б. де Арриета. Инстинкт подсказывал ей, что на празднике будет что-то нехорошее. «Никому нельзя доверять!» – сказала она сыну, когда они следили за чередой ужасных событий, которые развернулись после музыки и фейерверков.

– Что я тебе говорила? – сказала она, стоя перед дверью, молчание которой свидетельствовало о масштабах катастрофы.

– Они сумасшедшие… – ответил Родольфо, ошеломленный секретом, который таился за воротами дома Монкада.

На другой стороне улицы за ними с удивлением наблюдали несколько человек. Из дома Монкада не доносилось ни звука. «И зачем только мы пришли?» – подумала донья Лола. Дом выглядел опасным из-за наглухо закрытых ставен и молчащих стен. Прошло всего несколько часов с тех пор, как похоронили Хуана, и никто не мог предсказать весь масштаб опасной авантюры, которую затеяли Монкада и их друзья.

Донья Лола обернулась к сыну.

– Уходим. Не открывают.

Разумнее держаться подальше от этого дома. Родольфито кивнул. Улица и дом его тревожили. Он уже взял мать под руку, когда ворота осторожно приоткрылись, как будто боялись выпустить наружу страшный секрет, и появилась большая голова Феликса.

– Сеньоры никого не принимают.

Родольфито и его мать растерянно посмотрели на свои черные одежды. И ради этого они столько времени обсуждали, стоит ли им прийти и выразить соболезнования?

– Простите, – сказал Феликс, игнорируя траурную помпезность Горибаров, и оскорбительно закрыл ворота.

– Они стыдятся Изабель, – прокомментировала донья Лола.

Соседи видели, как она удалялась, опираясь на руку сына, несолоно хлебавши. Ей не дали посмотреть на унижение Монкада, которое, по ее мнению, накрыло стыдом весь Икстепек. О чем она потом неоднократно заявляла.

Дни проходили с понедельника по воскресенье, а дом семьи Монкада оставался тихим и закрытым. Слуги ходили на рынок, покупали свежие фрукты и продолжали молчать. Соседи подходили к ним, чтобы поздороваться, а те удалялись, глядя на них с пренебрежением, не желая делиться секретом. Бесполезно было стучать бронзовым кольцом. Даже друзья получали неизменный ответ: «Сеньоры никого не принимают». Донья Матильда, которая и прежде их не навещала, общалась с братом через слуг.

Запертая в своем доме, она ждала, когда восстановится прежний порядок и Хоакин с племянниками вернутся домой. Она не принимала происходящего. «Они путешествуют», – твердила она себе снова и снова, пока окончательно себя не убедила, что Хоакин, Николас и Хуан уехали в Мехико. Днем она усердно изучала столичные газеты и представляла, что кинотеатры и рестораны задержали ее мужа и племянников.

Донья Эльвира, в свою очередь, день за днем терпеливо сносила то, что дверь ее соседей закрывается перед ее носом всякий раз, когда она пыталась дружески покаяться: «Это я во всем виновата». Она утратила хорошее настроение, и зеркало отражало трагедию в темных мешках под ее глазами.

– Бедная Изабель! – вздохнула однажды утром донья Эльвира, догнав горничную, которая преградила ей путь к дому Монкада.

– Да, бедная девочка… Все из-за Хулии.

– Я всегда знала, что она источник всех наших несчастий, – с готовностью продолжила сеньора, ожидая, что горничная с ней посплетничает.

Однако та ее прервала:

– Мне надо идти.

– Передай Ане, что она может на меня рассчитывать!

– Хм! Видели бы вы ее… – вздохнула горничная и мягко закрыла за собой дверь.

Последние слова девушки ошеломили Эльвиру. Как там Ана? Она быстро отошла, избегая нескольких любопытных, пытавшихся прочесть по ее лицу новости, которые утекли из щелки в двери Монкада. Эльвира посмотрела на них с раздражением. Она не собиралась ничего им рассказывать, ее коробило их любопытство. К тому же она была подавлена. Прохожие с их жадными до сплетен глазами преследовали ее повсюду. Никогда не знаешь, кто тебя предаст. Кто-то сообщил Росасу, зачем на самом деле был устроен праздник у доньи Кармен, и этот донос привел город к трауру. Донья Эльвира ускорила шаг. Нужно было навестить детей Кармен, которые остались одни на попечении слуг. «Если бы я могла найти предателя, задушила бы его собственными руками!» Эльвира покраснела от ярости. Она единственная избежала кары. Возможно, друзья подозревают ее в измене. Страх оказаться виновной мешал Эльвире спокойно спать. «Я должна найти предателя!» И она прошла мимо знакомых, поглощенная своими размышлениями.

– Какие странные дети! Они не помнят Кармен! – Эльвира взяла платочек с вышитыми инициалами и посмотрела на дочь, сидящую напротив. Та, похоже, ее не слушала.

Придя домой после прогулки по городу, сеньора Монтуфар испытала облегчение. Здесь, вдали от взглядов любопытных, слушая своих птичек в клетках, она немного повеселела.

– Я говорю, дети очень странные…

«Не в настроении», – подумала она, увидев утомленное лицо Кончиты.

Инес принесла обед. Прогулка разбудила у Эльвиры аппетит, хотя она и чувствовала стыд, зная, что ее друзья в тюрьме, а бедный Хуан умер, не дожив до девятнадцати лет. Но вот такая уж она обжора! Эльвира оглядела свою столовую, в которой солнце освещало хрустальную посуду и серебряные кувшины, и почувствовала утешение. Слава богу, что все это случилось с Монкада… Вошла Инес с подносом, в фиолетовом платье, босая, с черными косами, которые блестели в ярком свете утреннего солнца. Сеньора взглянула в ее миндалевидные индейские глаза и благодарно улыбнулась.

Кончита позволила себя обслужить, не отрывая взгляда от тарелки. Горничная опустила веки и быстро вышла из комнаты.

– Мама, Инес встречается с сержантом Ильескасом, помощником Короны…

– Что ты говоришь? – закричала донья Эльвира, со звоном уронив вилку.

– Говорю, Инес гуляет с сержантом Ильескасом, – повторила Кончита, выделяя слоги.

Эльвира глупо уставилась на дочь. Столовая погрузилась во мрак, на столе опасно заблестел серебряный кувшин, вода в нем стала ядовитой.

– Понимаешь, что это значит? – спросила девушка, строго глядя на мать. – Я-то знаю, – жестко добавила она и медленно прожевала кусочек редиса со своей тарелки. Эльвира испуганно молчала. – Можешь больше не искать доносчика, – заключила дочь после продолжительной паузы.

Сеньора подняла взгляд. Ужасные слова готовы были вот-вот сорваться с ее уст, но в этот миг вновь появилась красавица Инес, неся поднос с таким почтением, словно на нем лежало сердце принесенного в жертву. Донья Эльвира закрыла лицо ладонями. Кончита невозмутимо молчала.

– Нас предали, – произнесла Эльвира, когда Инес исчезла за дверью.

– Мы не можем ее выгнать, – лаконично ответила Кончита.

– Конечно, нет! Ты представляешь, как нам будут мстить? Эти индейцы – все, как один, предатели!

– Тсс! – прошипела дочь, поднеся палец к губам.

Эльвира подчинилась, едва не падая в обморок от страха. Никаких сомнений, предательство вышло из стен ее дома, а она неспособна отмыть запятнанную честь и отомстить за друзей. А проклятая Инес ходит туда-сюда по столовой и смеется над ней. Донья Эльвира так долго ждала разрешения навестить Кармен в тюрьме, но как она теперь к ней пойдет? Кто бы мог подумать, что предатель все это время жил в ее собственном доме!

– Мы слишком много болтаем! Слишком много!

Донья Эльвира вспомнила, как свободно они обсуждали с дочерью детали плана, не заботясь о том, что слуги могли их услышать.

– Прав был твой отец! Как он был прав! В закрытый рот муха не залетит! – И, подавленная, она удалилась в свою комнату.

В четверг донья Эльвира не пришла в тюрьму, чтобы навестить донью Кармен. В записке, которую она передала со слугой, говорилось, что сеньора Монтуфар больна.

И действительно, она заболела от приступа дикого ужаса.

– Вдовьи хвори, – посмеивались слуги.

– Да ей просто страшно! – уверяла Инес, прихорашиваясь ко встрече со своим любовником, сержантом Ильескасом.

XI

Откуда приходят и куда уходят даты? Они путешествуют целый год и вонзаются в определенный день с точностью стрелы, показывая нам прошлое, ослепляют нас и гаснут. Они приходят в видимое время из невидимого, и мы тут же узнаем жест по малейшему движению, забытый город по одной башне, книгу по фразе одного героя или собственное имя по ощущению ледяной воды в купальне.

Стоит лишь произнести число, чтобы магия цифр вернула нас в забытое пространство. Первое октября навсегда останется в моей памяти днем, когда начался суд над арестованными за мятеж. Говоря об этом, я уже не сижу на том самом камне, а медленно вхожу на площадь, и шаги мои смешиваются с шагами моих жителей, которые утром спозаранку пришли узнать, какой приговор вынесут обвиняемым. Суд проходил в штабе командования, и мы неотрывно следили за запертыми дверями, гадая, что происходит внутри. Генерал Росас проходил мимо нас, глядя на кроны деревьев; я до сих пор ощущаю свежесть его одеколона и его взгляд сквозь листву и ветви. Мы жили под его тенью, которая снова и снова со скрупулезностью маньяка совершала одно и то же преступление. В его застывшем времени деревья не меняли листву, звезды оставались неподвижными, между глаголами «уходить» и «приходить» не было разницы. Франсиско Росас останавливал живительный поток, который создает и разрушает слова и действия, и заставлял пребывать нас в круге его собственного ада. Монкада хотели сбежать оттуда, чтобы вновь увидеть, как движутся звезды и приливы, – четкое время вращения солнца в видимом пространстве. Они хотели сбежать из единственного и кровавого дня, но Росас отменил дверь, ведущую в память о пространстве и времени, и, полный злобы, обвинил их в неподвижности, которую сгустил над Икстепеком. Генерал знал только о существовании улиц и верил в их реальность, делая нереальными. Он скользил по этим улицам, чтобы преследовать ускользающие от него тени. Мы платили за его преступление, застывшее в его неподвижном мире.

– Он спит с их сестрой, – с ненавистью шептали женщины.

– Да здравствует Николас Монкада! – кричал кто-то в толпе.

– Да здравствует Николас Монкада! – откликалось множество голосов.

Франсиско Росас улыбался, слыша эти крики. Он вошел в бывший церковный приход, и вокруг здания тут же выстроился кордон солдат. Военные всё прибывали и прибывали, с непроницаемыми лицами и дубинками в руках.

– Гляньте, адвокаты идут! – выкрикнул кто-то с издевкой, и мы поддержали его смехом. Адвокаты… И кого они будут судить? По версии властей – предателей родины. Какое предательство, какая родина? Родина в те дни носила двойное имя Каллес-Обрегон. Каждые шесть лет она меняла фамилию. Все, кто собрался тогда на площади, знали об этом, потому и смеялись.

Пришли продавщицы чалупитас [10], и мы лакомились ими, пока патриоты-правители нас расстреливали.

За решеткой окна отеля дон Пепе Окампо наблюдал за происходящим на площади. Несколько мужчин подошли к его окну.

– Передай Изабель, что судят ее брата!

Хозяин отеля посмотрел на них с презрением и не ответил.

– Ее что, не волнует его судьба? – Какой-то прохожий насмешливо посмотрел на дона Пепе сквозь прутья решетки.

– Предательница! – поддержали его остальные.

Услышав оскорбительные крики, дон Пепе отошел от окна и приказал закрыть ставни на всех окнах отеля.

– Залезем по деревьям на крышу и вытащим ее из отеля, пусть просит о помиловании!

– Давайте! – закричали десятки голосов.

– Да здравствует Николас Монкада!

И с ловкостью обезьян люди начали взбираться на деревья, чтобы добраться до крыши отеля. Другие внизу ломали двери. От стен отеля протест разгорелся по всему Икстепеку. Из штаба поступил приказ эвакуировать площадь, но его никто не выполнил. Тогда из казармы выехала кавалерия. Под натиском всадников люди с криками разбежались. На камнях мостовой остались раздавленные соломенные шляпы, и кони топтали женские накидки.

В ярком утреннем свете дело отца Бельтрана и его сообщников превратилось в дело Николаса Монкада. Молодой человек заставил нас позабыть о церкви и других обвиняемых. Падре, Хоакин, Хуан Кариньо, Чарито, доктор и его жена перешли в разряд статистов в трагедии семьи Монкада. Глаза Икстепека были прикованы к Николасу, и его слова чудесным образом пробивали стены здания, где вершился суд, и доходили до площади, передаваясь из уст в уста. Мы знали, что Николас отказывался от еды, которую Франсиско Росас посылал заключенным, и не принимал чистую одежду, которую предлагали ему военные. Ночью, в ведре, принесенном кем-то из стражей, он стирал свою единственную рубашку.

– Да здравствует Николас Монкада! – кричали мои улицы и крыши. Крик множился, как раньше множились плакаты «Да здравствует Христос, Царь наш!», и доходил до зала суда.

Ночью, свернувшись на грязном матрасе, Николас тоскливо слушал этот крик, обдумывая слова, которые скажет на следующий день. Он знал, что оказался в тупике, единственный выход из которого – смерть.

«Мы уедем из Икстепека, сбежим…» – повторяли в детстве он, его брат и сестра. Хуан сбежал первым. Когда Николас подошел к нему, тот лежал на спине, и взгляд его был навечно устремлен к звездам. «Двигайся, сученыш, что встал!» – услышал он, когда его отвели от тела Хуана. «Я лягу лицом вниз, чтобы не унести с собой ничего из этого предавшего нас города…» – И Николас не смог заплакать. Ошеломленный уходом брата, он даже не заметил, как солдаты связали ему за спиной руки. «Мы уедем из Икстепека…» Все трое хотели сбежать, чтобы однажды вернуться и принести в город свежий воздух. Когда за ним закрыли дверь камеры, Николас так и остался стоять, пытаясь выяснить, где Хуан.

Почему Хуанито? В один миг он вырвался из рук Николаса и Изабель и сбежал в иные места. «Здесь за иллюзию платят жизнью», – слышался ему голос Фелипе Уртадо в провонявшей солдатским потом ночи. Потом он встретил рассвет перед тем, как дать свое первое показание, и стражник сообщил ему, что Изабель провела эту ночь с генералом Росасом. «Пусть сдохнет!» В присутствии Росаса Николас не плакал, но не видел лица Хусто Короны, задававшего ему вопросы. «Кровь невинных смывает грехи…» – звучал в его ушах голос Доротеи, как в детстве, когда она рассказывала им сказку, а голос Короны раздавался, как бессмысленный шум. А что тогда с кровью, пролившейся на камни Лас-Крусес? И во дворе Доротеи? Чьи грехи она смыла? Уж точно не грехи Изабель, запертой в отеле «Хардин». Гнев Николаса выродился в усталость, а жизнь его сжалась до одного грязного разрушенного дня. Предательство сестры обрекло Николаса проживать обломки этого дня, как будто бы он остался целым. Он заставлял себя смотреть на генерала безучастно, а сам пытался понять, что же случилось в ту ночь, когда они уехали в Тетелу, чтобы через пару дней вернуться в Икстепек за отцом Бельтраном и доном Роке. Всем им было грустно. Они укрылись под тенью Рима и Карфагена и там поговорили в последний раз.

– Вам вообще важно, жив священник или мертв? – спросила Изабель.

– Нет, – ответили братья.

– Падре должен спасать его дружок Родольфито, чтоб он и дальше благословлял земли, которые тот крадет…

Братья рассмеялись злой шутке Изабель.

– Глупая! Это наша дверь на свободу.

Теперь эта «дверь» закрылась за ним в тюрьме Икстепека.

В тот вечер, под яблонями в своем доме, они верили, что сумеют разрушить проклятие Франсиско Росаса. Так они и говорили друг другу. Затем, притихнув, бросали мелкие камни по колоннам муравьев, которые торопливо уносили листья, украденные с акаций.

– Думаешь, у нас получится? – спросил Николас, сидя под сенью Карфагена.

– Убирайся из Карфагена, иди в Рим! – крикнул Хуан, скрещивая пальцы и суеверно касаясь коры дерева, названного в честь победителей, чтобы отогнать несчастье. Под ветвями Рима они с ненавистью говорили об Икстепеке и вспоминали широкое, пухлое лицо доньи Эльвиры и ее слова: «Иногда верное решение – самое простое».

– Если что-то пойдет не так, у Родольфито есть деньги, – решили они.

В тюрьме воспоминания приходили к Николасу рассыпанными на кусочки. «Если что-то пойдет не так…» – Он ясно услышал эти слова, пропитанные острым запахом прошлого. Прошлое, которое уже не было его собственным. Николас, произносящий те слова, был кем-то другим, отдельным от Николаса, вспоминающего в тюрьме первого Николаса. Между ними не было связи. Тот, другой Николас жил другой жизнью, отличной от жизни нынешнего Николаса. Он остался в мире, отделенном от мира теперешнего Николаса, который пытался вспомнить первого, как неуловимый сон. Как и Изабель, он не помнил, как именно выглядел его дом, не помнил дни, проведенные в нем. Теперь его домом была куча забытых руин в пыльном городе без истории. Теперь его прошлое – тюремная камера в Икстепеке с ее вечной стражей. Зато свое будущее Николас помнил очень хорошо: это была чудесная героическая смерть в долине Икстепека. И предательство Изабель ее уничтожило. Они больше не смогут приблизиться к тайне своего будущего. А Хуан? Николас осознал, что его брат умер так, как и собирался умереть: весь целиком, один, без Изабель. Это были его волосы, его глаза, его ноги, которые застыли в неподвижном ужасе. Он будет разлагаться изнутри, как вздувшиеся тела мертвых, которые в детстве они видели на равнинах Икстепека. Он не избежал преступления, не избежал смерти города. Николас упорно пытался представить, что бы сделала Изабель, чтобы встретиться с ними в этом будущем, таком близком, точно дверь его камеры. «Нет! Она не может остаться здесь. Не может нас оставить здесь!» И видел равнины своего детства, кишащие мертвыми. «Мы уедем из Икстепека, мы сбежим!»

– Эй, парень, чего не спишь? – спросил один из солдат, услыхавший его плач посреди ночи.

– Ты что, с ума сошел, я сплю, – с притворным удивлением отозвался Николас.

Слабость он считал непростительной и замкнулся в своей гордости. Он пытался скрыть от судей усталость и весь ужас своего одиночества.

– Да, я кристеро, я хотел присоединиться к восставшим в Халиско. Мы с моим покойным братом купили оружие.

Признания Николаса вызывали у нас дрожь. Он явно искал смерти. Судей же раздражали его слова. Они хотели оправдать свое судилище, перечисляли улики, желали, чтобы он оправдывался, а они доказали бы его вину и казнили. Однако Николас гнул свою линию:

– Нас никто не подстрекал. Изабель, Хуан и я спланировали и осуществили план без указки, по собственной воле.

Услышав имя Изабель, Корона закусил губу и обернулся посмотреть, нет ли в зале генерала. Его отсутствие успокоило полковника.

«Николас смеется над ними. Скоро в город войдет Абакук», – убеждали мы сами себя, веря, что армия, которую мы так ждали, придет и спасет нас. Некоторые истолковали слова Николаса так, что спасение якобы придет от Изабель. Что она связалась с Росасом не для для того, чтобы предать нас, а чтобы отомстить, подобно праведной богине правосудия, и только ждала подходящего момента.

– Не оскорбляйте ее больше! Она там, потому что так и должно быть!

– Эта девчонка с детства была храброй!

И мы алчно наблюдали за Росасом. А он продолжал ходить через площадь пешком, игнорируя зевак, которые собирались под тамариндовыми деревьями, чтобы восхвалять брата его любовницы. Он не присутствовал на суде, играл в соседней комнате в карты с адъютантами, а новости о ходе дела узнавал от других. Когда ему говорили, что осужденный настаивает на признании вины, генерал прерывал игру и нервно подходил к окну, глядя на сторонников Николаса, заполнивших площадь. Росас был подавлен. Воля братьев уводила его на неизвестную территорию: он чувствовал, что не в состоянии спать с Изабель и судить ее брата. Но было поздно что-либо менять. Что он мог сделать? Испуганный, Росас возвращался в отель поздно и шел в свою комнату, где ждала Изабель. Ее красное платье пылало в его черных глазах.

– Потуши свет! – приказывал он безжизненным голосом.

Росас искал и не находил следы своего прошлого. Монкада забрали у него Хулию. В темноте он снимал ботинки перед тем, как лечь спать, весь во власти сомнений и страха. Он заблудился, ведомый тенями, которые навели на него Монкада.

XII

Пятого октября по Икстепеку пошли разговоры: «Сегодня зачитают приговоры… Сегодня придет Абакук… Сегодня Изабель отомстит». Наступил озаренный верой день, небо взлетело высоко, солнце светило ясно, и мы двинулись на площадь мимо отеля. По дороге встретили военных, которые шли к зданию суда, – выглядели они, как нам показалось, встревоженными. Мы чувствовали себя победителями, ели ямс и арахис и насмешливо провожали взглядом марширующих солдат. День, раскинувшийся над долиной, напоминал воскресенье, полное шелковых нарядов и кокосовых сладостей. Мы расселись на скамейках на площади и принялись ждать на утреннем ветерке. Время текло без усилий, и вскоре тени начали обвивать тамариндовые деревья. В полдень арахис вызвал в нас жажду, и наши ноги начали нетерпеливо дергаться в ожидании Абакука. Мы смотрели на ворота и закрытые окна отеля, и имя Изабель звучало все более и более грубо. К двум часам дня гнев начал припекать, и день перестал быть воскресеньем.

«Отец Бельтран приговаривается к смертной казни!»

Приговор упал на площадь внезапно и бессмысленно, точно камень на крышу. Мы испуганно посмотрели друг на друга и перебрались из тени на солнце. «Подождем, еще рано…» Мы прислушались: не стучат ли копыта, не едет ли Абакук? Нам ответила тишина. Горы далеко, возможно, жара задержала их в пути, но они должны, должны приехать. Не могли же они бросить нас в этом несчастье.

«Доктор Аристидас Арриета приговаривается к смертной казни!»

И мы снова ждали, без слов и угроз, целую вечность.

«Хоакин Мелендес приговаривается к смертной казни!»

«А если Изабель нас предаст? А если Абакук не придет? А что, если мы – сироты, которых никто не слышит? Мы столько лет провели в ожидании, что у нас не осталось другой памяти».

«Николас Монкада приговаривается к смертной казни!»

И Николас? Мы снова посмотрели на мертвые окна отеля, который оставался для нас чуждым и таким далеким, с розовыми стенами и черными решетками. Он давно превратился в нашего врага и своим присутствием оскорблял наше горе. Там, внутри, была Изабель, тоже ставшая нам чужой.

Женщины заплакали. Мужчины смотрели в небо и пинали камни, чтобы скрыть ярость.

«Росарио Куэльяр, пять лет тюрьмы!»

«Кармен Б. де Арриета освобождена под залог!»

«Хуан Кариньо освобожден на основании умственной недостаточности!»

Все было решено согласно воле пришельцев, однако площадь мы не покидали. Мы продолжали ждать.

Солнце расплавилось за горами, и птицы, живущие на тамариндах, начали свой ночной концерт. В какой бы то ни было день моего прошлого и будущего всегда существуют одни и те же птицы, одни и же огни и одна и та же ярость. Годы проходят, и я, Икстепек, все еще жду.

Военные вышли из здания бывшего церковного прихода. Они утирали стекающий по лицам пот и спокойно шли в отель. Кого волновали наши протесты и наши слезы? Уж точно не военных. Они спокойно покидали площадь, не замечая нас. В тишине наши пурпурные юбки и розовые рубашки сливались с оранжевыми лучами заката. Если бы память возвратила мне все мгновения, я бы выбрал это: мы уходили с площади, и пыль оседала на свежеиспеченный хлеб Агустины, который никто не ел.

Или это: траурный свет той ночи и фиолетовые тени деревьев. Да только я не помню. Возможно, площадь опустела навсегда, и только цирюльник Андрес продолжал танцевать, крепко обняв жену. Так крепко, что она плакала, а мы изумленно на них смотрели. Но пятого октября не было ни воскресенья, ни четверга, и не было музыки на площади, и Андрес не танцевал с женой. Было только равнодушие и имя Николаса Монкада. Мы желали забыть его, мы не хотели ничего знать ни о нем, ни о его брате и сестре. Нам было страшно помнить его и осознавать, что в тот вечер мы отказались жить в мире, на который смотрели его глаза. Теперь, сидя на этом несуществующем камне, я снова и снова спрашиваю себя: что стало с городом? Во что превратилась земля, поглотившая наши глаза, в которых отпечатался Николас Монкада?

После той ночи пришло утро, которое здесь, в моей памяти, выделяется из всех остальных. Солнце стояло так низко, что я его еще не видел, и свежесть ночи наполняла сады и площади. Час спустя кто-то пересек мои улицы, направляясь к смерти, и мир остался неподвижным, как на открытке. Люди вновь говорили друг другу «доброе утро», однако фраза эта была пустой оболочкой, и только последние слова того, кто ушел умирать, повторялись и повторялись, каждый раз становясь все более и более странными, и никто не мог их расшифровать.

На рассвете в день расстрела мои жители вышли на площадь и заполнили ближайшие переулки. Говорили, что приговоренных выведут в четыре утра и отвезут на кладбище, где и свершится казнь. На площади не раздавалось ни звука. На деревьях не шевелилось ни листика. Люди молчали и смотрели себе под ноги – а земля начинала слегка розоветь. Все уже было сказано.

У себя в комнате Франсиско Росас, обнаженный по пояс, стоял перед зеркалом, из глубины которого на него смотрело чужое лицо. Генерал провел бритвой по поверхности зеркала, разделяя отражение пополам, но лицо, вместо того чтобы деформироваться и исчезнуть, как отражение в воде, осталось нетронутым. Желтые рысьи глаза смотрели на него из джунглей двумя пятнами. Генерал нервно намылил щеки, чтобы скрыть чужое лицо, и начал сосредоточенно бриться.

Изабель незаметно наблюдала за ним из постели.

– Почему ты встаешь так рано?

Росас вздрогнул. Слова девушки вывели его из мира мертвых зеркал. Он порезал верхнюю губу, и мыльная пена стала розовой, как крем для клубничного мороженого. Зеркало отразило гнев.

– Не твое дело! – ответил он с яростью.

– Это действительно произойдет?

Слова Изабель проникли в зеркало, как оскорбление.

– Сама знаешь… Всегда знала, – жестоко ответил генерал.

Изабель замолчала. Росас отвернулся от нее, чтобы закончить с бритьем. Затем медленно оделся, аккуратно завязал галстук, выбрал два носовых платка, побрызгал одеколоном и задумчиво положил в задний карман брюк.

Изабель завороженно следила за его движениями. Высокая тень Росаса двигалась по стенам, повторяя его жесты. Стук его каблуков по плитке пола отдавался эхом. С улицы не доносилось ни звука. Рассвет еще не наступил.

– Я не виновата…

Стук каблуков прекратился, и генерал снова на нее посмотрел.

– И я не виноват…

– Не одна я виновата…

– А в чем моя вина? В том, что той ночью позвал тебя к себе? Ты же сама хотела. Вот и не говори мне, что невиновна. Ты знала, чего хотела, и привела меня в свой ад… Слышишь? В твой ад!

Росас, бледный и угрожающий, подошел к Изабель и поднял кулак, готовый вот-вот ударить ее по лицу. Но его остановил ее взгляд. Гнев генерала не напугал девушку.

– Я хочу видеть Николаса. Он знает, что я не хотела этих смертей.

– Замолчи! Не желаю слышать о твоих братьях. Больше ни слова! Ты все уже знала, когда пригласила меня на танец.

– А ты уже убил Хуана, когда позвал меня в отель.

Изабель вскочила с кровати и приблизилась к Росасу. Генерал рухнул на стул и сжал голову руками. Изабель права. Почему он так поступил? Хотелось бы ему самому это знать.

Изабель подошла к нему и склонилась к самому уху.

– Верни мне Николаса, – потребовала она тихо.

Росас поднял взгляд и посмотрел на ее мальчишеское лицо.

– Верни мне Николаса! – повторила Изабель, лицо которой все больше и больше походило на лицо ее брата.

В коридоре послышались шаги адъютантов. Пора было идти на казнь. Росас испугался, что Изабель тоже услышала шаги. Он встал, убрал ширму, загораживавшую вход, и закрыл дверь. Изабель бросилась к своему красному платью и начала одеваться. Генерал схватил ее за плечи.

– Изабель, послушай. Да, я знал, что Хуан мертв…

Девушка посмотрела на него. Ее тело сотрясала дрожь.

– Да, я знал, – повторил Росас.

– Поэтому ты меня и позвал. Я знала, что ты это сделаешь…

– А я – нет, – сказал генерал тоскливо.

Он отпустил Изабель и отошел в угол. Стоя спиной к Изабель, он слышал, как в ярости она выдвигает ящики и бросает на пол вещи.

– Что ты ищешь?

– Не знаю… Не знаю! – ответила она, держа в руке флакон с духами и бессмысленно глядя перед собой.

Генерал забрал у нее флакон и бросил его на пол.

– Не ищи, ничего тут нет. Ты пока не понимаешь, но тут абсолютно ничего нет.

– Ничего?

– Ничего, – сказал Росас, уверенный в своих словах.

– Ничего, – повторила за ним Изабель, растерянно оглядывая свое красное платье.

Генерал почувствовал облегчение. «Ничто – это всего лишь пять букв, означающих ничто», и ничто – это быть вне этой комнаты, вне этой жизни, это не возвращаться к одному и тому же дню на протяжении стольких лет: это покой.

– Отдай мне Николаса!

– Надо было просить меня об этом раньше, – простонал Росас, чувствуя, что еще не все закончилось и что он продолжит перелетать изо дня в день, как камень, брошенный в бесконечную пропасть. – Раньше… – повторил он, обняв Изабель, точно цепляясь за корни какого-то растения, пытаясь остановить падение.

Она, захлебываясь в его объятиях, еще долго дрожала.

Офицеры, стоя перед комнатой Росаса, старались не смотреть друг на друга. Они предпочли бы не слышать сломленный голос генерала или беспорядочные жалобы Изабель.

К ним подошел дон Пепе.

– Сейчас принесут горячий кофе, – услужливо сказал он.

Военные не ответили. Они уныло пялились в пол и поправляли ремни. Капитан Флорес вытащил из кармана брюк бутылку коньяка и предложил остальным – все сделали по глотку.

– Долг…

– Так и живем, – произнес Флорес, ни на кого не глядя.

Утро застало его несчастным. На самом деле он чувствовал себя несчастным каждый день. Как и Росас, он не ждал ничего, и это ничто преследовало его под видом смерти, карт, песен и пьяных криков. Общество друзей не приносило утешения. Тени коридора помогали ему скрыть слезы. Он отвернулся от товарищей и увидел Луису. Закутавшись в голубой халат, та стояла у двери своей комнаты. Флорес подошел ближе.

– С этого дня больше ни на что не рассчитывай, – сказала девушка и с грохотом захлопнула перед ним дверь.

Флорес помедлил несколько секунд перед закрытой дверью, не зная, что делать. Он уже ничего не ждал, но сцена вызвала у него стыд.

– Капитан, не позволяйте ей так себя с вами вести. Женщины должны подчиняться, – сказал Хусто Корона.

Офицеры улыбнулись: полковник всегда твердил одно и то же. Даже сегодня, пятого октября, в день, когда собирались расстрелять священника и двадцатилетнего юношу, брата любовницы их генерала.

– Не везет ему с женщинами, – прокомментировал Пардиньяс, намекая на задержку Росаса.

– У Круса тоже бунтуют сестры. До сих пор не выходит. Позовите его, Пардиньяс, уже поздно, – велел Корона, глядя на часы.

Пардиньяс подошел к двери комнаты Круса и энергично постучал; ему ответил встревоженный голос подполковника.

– Кто там?

– Подполковник, уже четыре часа.

– Иду, – ответил Крус.

За дверью его комнаты Рафаэла и Роза тихо молились. Стоя перед ними, одетый и выбритый, Крус пытался вымолить прощение:

– Что я мог сделать? Я должен подчиняться приказам. Хотите, чтобы и меня расстреляли? Да? Этого вы хотите? Видеть меня в крови, пробитого пулями! И только ради того, чтобы вы притворялись, что я вам небезразличен? Девочки, послушайте меня! Я люблю жизнь. Я не такой, как священники. Какая от них польза? Они не любят женщин, не любят жизнь. Для них смерть и жизнь – одно и то же. Мы его убьем, и он отправится на небеса. Я, в отличие от него, не могу наслаждаться другой жизнью, кроме той, которую вы мне дарите.

Сестры, стоя на коленях, продолжали молиться.

– Ладно, я ухожу, – сказал Крус, подходя к двери.

Он подождал еще несколько секунд и, увидев, что любовницы не двигаются, ударил кулаком по стене.

– Хотите видеть мою кровь? Не дождетесь! – И вышел, хлопнув дверью.

XIII

Тонкая оранжевая линия поднялась над темным горизонтом, ночные цветы закрылись, их ароматы еще некоторое время витали в воздухе, прежде чем исчезнуть. Сад начал просыпаться, проявляться из синих теней.

Еще одно утро прошло незамеченным для мужчин, которые спокойно пили кофе перед тем, как отнять еще одни жизни.

К ним подошел Крус. Дон Пепе предложил ему дымящийся кофе. Подполковник взял чашку и посмотрел на остальных, стараясь улыбнуться.

– Что случилось? – спросил он, указывая на дверь комнаты Росаса.

– Пытаются обрести покой в борьбе, – мрачно произнес Флорес.

За дверью генерал погладил кудри и лоб Изабель, мягко отстранился от нее, привел себя в порядок и на нетвердых ногах вышел в коридор. Его подчиненные смотрели в пол. Росас быстро оглядел их и, кивком указывая на чашки, с презрением спросил:

– А этот где?

– Только что был здесь. Принес кофе.

Флорес собирался уже позвать дона Пепе, но Росас забрал у него кофейник и сам налил себе кофе.

– Остыл! – прошипел он с гневом и выбросил чашку в окно.

Дон Пепе не замедлил появиться.

– Мой генерал! – произнес он со льстивой улыбкой.

– Закрыть ворота, никого не впускать, – велел Росас, не глядя на дона Пепе.

Он подошел к стоявшей на подоконнике лампе и посмотрел на свои часы: четыре одиннадцать утра.

Генерал широко зашагал. Выйдя из отеля, он заметил молчаливых жителей.

– Что за жизнь! – воскликнул он, обернувшись к своих людям.

Те едва на него смотрели. Росас выиграл, и побежденный город накрыла печаль. Он понял, что мы вышли на улицу, чтобы увидеть его поражение. Генерал ускорил шаг. Впервые он шел по миру, который изменился: дым рассеялся, деревья, дома и даже воздух обрели форму.

Росас почувствовал, будто несет на плечах всю тяжесть этого мира. И дорога от отеля до тюрьмы показалась ему бесконечной.

В тот момент, когда Росас зашел за шеренгу солдат, охраняющих его штаб, группа жаждущих мести горожан собралась у балкона Изабель. «Неблагодарная дочь», – ругали ее на все лады.

– Они уже дошли до тюрьмы! – кричали люди, взывая к совести Изабель и стуча в окна отеля. Отель оставался закрытым.

В штабе командования Росас слушал свой собственный голос, отдающий приказания. Первый отряд под командованием капитана Флореса вел отца Бельтрана и доктора Арриету. Флорес шагнул вперед.

– Усилить охрану вдвое, – коротко приказал ему Росас.

Второй отряд под командованием капитана Пардиньяса вел Николаса Монкада и дона Хоакина. Пардиньяс смотрел на генерала не моргая. «Черт возьми!» – подумал он, стараясь не выдать своего раздражения перед генералом. Росас отозвал его в сторону.

– Сделайте так, чтобы, когда доберемся до кладбища, Монкада там уже не было.

Капитан смотрел на генерала, не понимая его слов, но посчитал разумным не задавать вопросов.

– Перед тем как перейти реку, разгоните любопытных и распустите основную часть охраны, – добавил Росас, не меняя тон. Ему не нравилось что-то разъяснять своим подчиненным.

– Но… – начал Парденьяс.

– Никаких «но», капитан. Подполковник передаст другого заключенного.

Росас достал сигареты. Одну предложил Пардиньясу. Сделал затяжку и посмотрел на часы.

– Крус уже отправился за ним в тюрьму. Как только его адъютант сообщит, что они вышли, мы двинемся.

Он поставил ногу на низкий подоконник и осмотрел тихую площадь. Утро будило птиц, освещало кроны деревьев и нежно вырисовывало контуры домов. Генерал почувствовал умиротворение.

– Понимаю, генерал, надо радоваться, пока можно. – Хулио Пардиньяс покосился на Росаса. Тот, казалось, не слышал.

Офицер почувствовал замешательство. Внезапно идея Росаса его обрадовала, и он восхищенно взглянул на генерала: он исполнял приговор – казнить четырех приговоренных – и в то же время спасал брата Изабель. Кто бы его за это осудил? Пардиньяс захотел сказать что-то доброе об Изабель:

– А еще говорят, что тот, кто любит, не любим.

Однако это напомнило Росасу о Хулии и разрушило умиротворение. Генерал резко повернулся к Пардиньясу, бросил сигарету и поправил ремень.

– Когда приходит забвение, жизнь заканчивается, капитан.

В каких утраченных рассветах могла бы блуждать Хулия? Она навсегда сбежала от рассветов Икстепека. Росас ясно увидел ее гуляющей под ясным небом на других площадях, и тело его отяжелело, будто его самого расстреляли в этот день. На несколько минут повисла тишина, и Хулио Пардиньяс раскаялся в своих словах. «Она его загубила», – сказал он сам себе, желая, чтобы затянувшееся ожидание с генералом побыстрее закончилось.

Вскоре прибежал запыхавшийся адъютант Круса.

– Генерал, они уже в пути с тем, кого…

Росас с яростью прервал его:

– Неважно, кто это! Пусть первый отряд готовится к выходу, а через десять минут выходите вы, – добавил он, с отвращением глядя на капитана Пардиньяса.

Коридоры штаба и двор с апельсиновыми деревьями наполнились суетой, настойчивыми голосами, приказами и шагами. Отправить другого на смерть – этот ритуал требует абсолютной точности. Престиж власти зависит от порядка и демонстрации силы. Даже последний солдат в этот день имел торжественное и непроницаемое выражение лица. Неподвижные, с поднятыми винтовками и заряженными штыками, они ждали, когда приведут осужденных.

Генерал Росас вышел из штаба командования, за ним последовала небольшая группа адъютантов. Верхом на лошади он направился к месту казни. Люди видели, как он отбыл, и передавали новости из уст в уста, от одной улицы к другой.

– Росас выехал на казнь! – закричали перед окнами Изабель.

Девушка не слышала эти крики. Стоя неподвижно, она двигалась в пространстве иллюзорных дней и ночей. Вне времени, спиной к свету, она распадалась на другие Изабели, принимающие неожиданные формы. Комната в гостинице «Хардин» и предметы обстановки принадлежали времени, из которого она уже вышла. Эти предметы были лишь свидетельствами отмененного прошлого. Существовало только будущее вне времени, в котором она двигалась, как в заранее известном финале.

Крики с улицы проникли в комнаты остальных обитательниц отеля. Антония выбежала в коридор и столкнулась там с Луисой, которая направлялась в комнату сестер. Рафаэла и Роза, обе сидели на полу и с удивлением воззрились на подруг, внезапно объявившихся в их комнате. Луиса упала на развороченную постель и провела рукой по тусклым волосам. Синий цвет ее глаз казался грязным, как и ее синий потрепанный халат. Антония легла рядом с ней и уткнулась лицом в простыни.

– Они уже уехали на казнь, – не веря самой себе, сказала Роза.

Значит, чудес не бывает? Ее молитвы бесполезны? Может быть, все же прольется дождь из огня, прежде чем прозвучат выстрелы?

– Я хочу к папе, – всхлипывала Антония.

– А с той что?

– Ее заперли.

– Бедная Изабель! – закричала Антония.

– Бедная? Пусть уходит, он ее не хочет.

– Тогда зачем он ее привел? – невинно спросили сестры.

– Чтобы совершить зло! Он злой… Злой! – закричала Антония, охваченная внезапным гневом.

– Верно, чтобы совершить зло…

– Он злой! И мы такие же, как он. И этой ночью наша жизнь будет такой же, как и раньше, – заявила Луиса.

– Ты ошибаешься! Как раньше уже не будет, – ответила ей Рафаэла.

XIV

Во двор штаба военного командования привели осужденных. Первый отряд построился для выхода на улицу. Отцу Бельтрану, все еще одетому во фрак и полосатые брюки Хуана Кариньо, связали за спиной руки. Падре молчал. Грязный и изможденный, доктор Арриета уставился на руки святого отца, которые начали принимать бордовый цвет. В следующий момент уже сам доктор со связанными руками стоял рядом с Бельтраном.

Полковник Корона выкрикнул какие-то команды, которые эхом разнеслись по двору, и первый отряд двинулся в путь; пройдя под апельсиновыми деревьями, они выбрались на улицу, озаренную мягким предрассветным сиянием. Мои люди встретили их молчанием. Те глаза, что смотрели, как они уходят, не увидят их возвращения. Сгорая от стыда, мы опустили головы и прислушались к ритмичному звуку сапог, монотонно стучавших по мостовой.

Отряд свернул влево и спустился по улице дель Коррео, от которой вел кратчайший путь к кладбищу. Деревья с неподвижными ветвями угрюмо стояли по обеим сторонам улицы. Постепенно зазвучали голоса: «Падре и доктора увели!»

Луиса погладила медальон, висевший у нее на груди. Бесполезный жест: медальон не уберег ее от неминуемой ночи, которая уже окутала отель.

– Почисть мои ботинки! Они испачкались в крови священника. – Луиса повиновалась приказу своего любовника и вычистила ботинки Флореса до блеска.

Она привыкла к унижению. «Я не пала. Никто не пал. Это настоящее – и мое прошлое, и мое будущее. Это я сама. Я и всегда – один и тот же момент», – думала она, касаясь медальона с ликом Христа. Она не снимала его со дня своего первого причастия, и казалось, что она сама всегда была такой же, как и сегодня, словно всегда был один и тот же день.

Когда первый отряд уже ехал по улице дель Коррео, появился полковник Корона, за ним следовала группа всадников.

Полковник старался напустить равнодушный вид, но его сжатые губы и напряженные плечи выдавали волнение. Слишком поздно, чтобы осужденных попытались спасти, однако Корона оставался настороже, краем глаза наблюдая за приоткрытыми балконами и раздвинутыми шторами тех, кто прощался с жертвами молчаливым взглядом. Через несколько минут за Короной последовал второй отряд – он вел дона Хоакина и Николаса. Дон Хоакин с трудом поспевал за военными и пытался маршировать с ними в ногу, будто не хотел выглядеть плохо на своей последней прогулке по Икстепеку. Лицо его было уставшим, но тюрьма странным образом его омолодила, что-то детское появилось в его движениях.

Николас посмотрел на нас широко открытыми, изумленными глазами, потом опустил взгляд и пошел дальше.

– Прощай, Николас! – кричали с балконов, когда молодой человек в рубашке с закатанными рукавами проходил мимо.

Эти крики выводили его из состояния изумления. Он поднимал голову и широко улыбался. Проходя мимо дома Матильды, он отвел взгляд. Там, в доме его тети, навсегда остались он и его братья, играющие в Англии. Николас вспомнил охотников в красных куртках и зеленые леса. «Они останутся зелеными и этим засушливым утром», – вспомнилась ему реплика из пьесы, и в голове зазвучали голоса Уртадо и Изабель. Только сестра жила вне памяти, держа его за руку днем и ночью. «Нельзя здесь оставаться!» – произносила она с импровизированной сцены. Внизу, в зале, на двух одинаковых стульях сидели его мать и тетя. Отец, такой далекий, останавливал стрелки часов, и, несмотря на это, минуты все равно стремительно приближали его к кладбищу: «Мы уходим из Икстепека…»

Дон Хоакин не хотел видеть закрытые окна своего дома. «Там я жил», – подумал он отстраненно. Там все было сном, красивым упорядоченным сном, где каждая чашка и каждое движение существовали внутри одной точной минуты. Хаос этого утра его тревожил, и старик вновь посмотрел на племянника. Тот ответил ему взглядом. Как странно, что они оба умирают в одно и то же время, хотя у каждого из них время свое собственное.

Утро шло своим чередом. На пути отряда встретилось стадо коров, которых гнали на пастбище. Собаки выбегали на дорогу и облаивали солдатские сапоги. Дон Хоакин благодарно на них смотрел. «Пусть кто-нибудь о них позаботится!» – думал он, наблюдая, как они роются в мусоре. В домах никто не разжигал очаг. Люди вышли на улицу. Несколько женщин следовали за отрядом, ведущим Николаса, другие шли за святым отцом и доктором. Дом семьи Монкада оставался молчаливым и глухим. Его окна были закрыты.

Николаса и его дядю привели на окраину Икстепека. Капитан Парденьяс отогнал женщин, и путь к кладбищу продолжили только военные и заключенные.

Здесь Хулио Парденьяс должен был устроить побег. Время от времени офицер оглядывался на Николаса. Тот, не подозревая о скорой свободе, уверенно шагал навстречу смерти. Полковник Крус со своим отрядом ждал их чуть дальше. Еще издали Парденьяс увидел двух мужчин, курящих под деревом. По ту сторону реки, на расстоянии нескольких сотен метров, виднелись белые стены кладбища. За ними, на холме, мерцали крошечные синие кресты на желтой земле.

«Вон идет Николас!»

Этот крик придал форму странным теням, в которых терялась Изабель. Она встала и подошла к окну. Крик повторялся и повторялся. Он падал на нее градом из камней, но она его не понимала.

«Николаса увели на кладбище!»

Тихий голос, просочившийся сквозь щель в окне, проник в ее уши, как будто хотел доверить страшный секрет.

Изабель отшатнулась от окна и не узнала комнату, в которой находилась; она оказалась в неподвижном месте, где земля и небо были из камня. С грохотом открылась дверь.

– Пойдем спасать твоего брата! – скомандовала Рафаэла.

Остальные девушки смотрели на Изабель твердым взглядом. Она вспомнила танцы на площади и этих ярких девушек, проносящихся мимо нее под музыку, точно кометы. Изабель не входила в их круг, звон золотых бокалов и золотых украшений был ей чужд. И сейчас она ничего им не ответила.

Рафаэла подошла к Изабель, застегнула платье и стала искать туфли на полу, в куче брошенной одежды.

– Роза, приведи Грегорию.

Роза ушла искать старуху. Глаза остальных девушек оставались таким же твердыми и неподвижными, будто застыли вне времени, как стрелки часов, остановленные рукой Феликса.

– Отведи Изабель на кладбище, – сказала Рафаэла Грегории, когда старуха появилась в комнате.

– Он обещал мне спасти Нико, – вспомнила Изабель.

– Он тебя обманул!

Ее схватили за руку и потащили вниз, к выходу из отеля. Там, ругаясь с доном Пепе, девушки сняли засов и вытолкнули Изабель на улицу. Она оказалась на площади, окруженная темной толпой, движущейся куда-то, как гигантское бесформенное животное. Грегория схватила ее за руку. «Твоего брата уже увезли на кладбище, – говорили ей рты, брызгая ей в лицо слюной. – Неблагодарная! Довела родителей до беды!» – сверкали черные глаза рядом с ее глазами, освещенные призрачным светом. Изабель не могла двинуться, она беспомощно крутилась на месте, как в ту ночь, когда искала Франсиско Росаса и отдалялась от своих.

– Пропустите… – Под давлением ненависти Изабель потерялась, а минуты растворялись в звуках шагов и голосов. – Пропустите… – умоляла Грегория.

Когда они достигли улицы Дель Коррео, косы старой служанки распустились, а по щекам Изабель текли слезы.

– Хоть бы успели, девочка!

Улица перед ними быстро спускалась к окраине города. В утреннем свете она была похожа на острие ножа. Старая и молодая женщины побежали, и стук шагов отдавался эхом по камням, будто их преследовали тысячи ног. Люди в окнах усмехались, прячась за шторами. «Бедняжка Изабель», – вздохнул Кастуло, который видел ее с крыши дома доньи Матильды. Лишь он один желал, чтобы Изабель спасла брата. Весь Икстепек хотел, чтобы она искупила свои грехи.

Изабель и Грегория добрались до реки. В октябре вода стояла низко, и девушка переправилась через нее вброд, выйдя на другой берег в своем неизменном красном платье с промокшим подолом. Грегория, мокрая насквозь, потеряла свою накидку.

– Не плачь, девочка, с Божьей помощью успеем.

На кладбище начали расстреливать. Генерал Росас, стоя у свежевырытых ям, наблюдал за казнями.

Подошел капитан Флорес и выстрелил в отца Бельтрана. Кровь потекла по жесткому воротнику рубашки, принадлежавшей Хуану Кариньо. Первые утренние лучи осветили лицо священника, которое было на удивление неподвижным. «Юные ошибаются и поэтому совершают преступления» – слова сеньора президента, вышитые на запятнанном кровью фраке, смотрелись живыми на мертвом теле падре. Флорес старался не глядеть на них. Как нелепо! Почему этот человек умирает со словами своего друга и в его одежде?

Дон Хоакин, опустив взгляд, смотрел на собственные ботинки, медленно утопающие в мягкой земле, которая скоро упадет на его тело. «Как странно быть там, внизу, когда я всегда ходил по поверхности». Почему его хотят упрятать туда в ненадлежащее время, да еще в ботинках? Солнце взошло как обычно, а дон Хоакин, вместо того чтобы любоваться его лучами на стенах своей комнаты, стоит здесь, одетый в черные праздничные ботинки. «Я все еще не переоделся», – удивленно сказал он сам себе. Какое-то несовпадение между временем и событиями случилось сегодня. «Это письмо моей жене», – произнес рядом знакомый голос. Слова продолжали отскакивать от могилы к могиле, заполняя утро голосом Аристидеса Арриеты, и затихли с очередным выстрелом, который прозвучал громче предыдущего. Дон Хоакин увидел, как его ботинки погружаются еще глубже в землю и как лучи медленно движутся, чтобы осветить финал самой яркой вечеринки Икстепека.

– Генерал, меня не должны казнить! Я только крал скот!

Порядок вечеринки у доньи Кармен нарушил крик незнакомца, который стоял у вырытой для Николаса Монкада ямы. Один выстрел, второй – в упор, и протесты прекратились. Как только порядок восстановили, дон Хоакин понял: пришла его очередь. «Вот бы на небеса принимали животных! – вспомнил он печальную судьбу уличных собак Икстепека. – Кто теперь их подберет?» И старик с усилием попытался представить рай и лица ангелов, которых он увидит через несколько секунд. Лежа на залитой кровью земле, он искал глазами ангелов – защитников собак, когда Парденьяс подошел, чтобы дать контрольный выстрел.

Затем наступила поразительная тишина. Кладбище пахло порохом, военные молчали, глядя на убитых, которые истекали кровью и разрушали гармонию голубых крестов и белых плит. Окровавленные головы и тела жили какой-то своей хаотичной жизнью, а бело-голубое кладбище, казалось, упрекало их за беспорядок. Военным было не по себе. Зачем они убили этих людей? Какой глупый поступок. Франсиско Росас закусил губу.

– Никого не осталось, верно? – сказал он, чтобы набраться мужества перед тем, как отдать приказ похоронить жертв.

– Я остался! – послышался громкий крик.

Франсиско Росас с раздражением обернулся: он узнал голос. Николас Монкада с бледным лицом шел прямо на него. Встревоженный появлением юноши, генерал стал озираться в поисках адъютантов. «Он не принял мою помощь», – подумал Росас, побледнев.

– В рапорте капитана Парденьяса сказано, что ты сбежал… – проговорил он через несколько секунд, беспомощно хлопая ладонями по бедрам.

Николас молчал. Росас сделал неопределенный жест, и к юноше подошел Парденьяс. Генерал услышал за спиной выстрел.

Офицеры завороженно смотрели на белую рубаху Николаса, ткань которой стремительно пропитывалась кровью. Послышались быстрые шаги, и за-за крестов появился помощник подполковника Круса. Обливаясь потом и задыхаясь, он проговорил:

– Он не дал себя увести, генерал… Он сбежал и вернулся сюда.

Франсиско Росас прикусил губу и, не сказав ни слова, с размаху ударил один из каменных крестов.

– Я думаю, он не хотел жить, – добавил помощник Круса, напуганный гневом генерала.

– Это ты, сукин сын, жить не хочешь! – в ярости закричал на него Крус.

Росас посмотрел на свою руку, удивленный болью от удара. Он почувствовал, что вот-вот заплачет, и еще сильней ударил по кресту. Военные забыли о мертвых и с гневом смотрели на солдата, который упустил Николаса. Росас взглянул на юношу, лежащего у его ног, и отвернулся. Почему всегда приходится убивать тех, кого любишь? Его жизнь была вечным обманом. Он обречен вечно блуждать в одиночестве, брошенный на произвол судьбы. Росас чувствовал себя несчастным, глядя на Николаса, который мертвыми глазами смотрел на его поражение. Монкада пригласили его на праздник, показали ему мир дружбы и товарищества, и, когда он доверчиво вошел в него, его у него отобрали, оставив ни с чем, одного. Его обманули, а он им поверил. «Никогда больше никого не прощу», – подумал он с болью и вспомнил лживые слова Изабель и гордое лицо ее брата. Однако что-то внутри у него сломалось, и он поклялся, что впредь будет пьянеть только от алкоголя.

Карьера мексиканского генерала только что утонула в крови двадцатилетнего юноши. Во что верил Николас? Во что-то, что Росас увидел только этим утром. Вся жизнь его стремительно обрушилась на молчаливые могилы Икстепека. Его парализовали крики и выстрелы. Изабель и Хулия рассеялись в расстрельном грохоте. Его ночи в горах и дни в гарнизоне разлетелись на куски. Он стоял на этом кладбище, без цели и смысла, вдыхал запах пороха и слушал пение птиц над могилами. У его ног лежало пять мертвых тел, и в спины им мертвыми глазами смотрел Николас. «И что же теперь, Франсиско Росас?» – сказал генерал сам себе, боясь расплакаться перед подчиненными. Не желая ничьей жалости, он медленно пошел по кладбищенской дорожке. Никогда не думал генерал Франсиско Росас, что смерть мальчишки так глубоко его затронет.

– Вся жизнь была у него впереди… Как жаль! – Он хотел сбежать с этого кладбища, где сам только что умер. Но сдержался. – Самое худшее – это скотокрад, – произнес он, стараясь забыть глаза Николаса.

А глаза Изабель… Больше никогда он не сможет в них посмотреть. «Меня не должны казнить, генерал…» А кого должны? Росас сам был расстрелян, приговорен к собственной судьбе. Он сел на свою лошадь и галопом поскакал с кладбища. Прочь из Икстепека, прочь от семьи Монкада. И Росас мчался без цели по сияющему утру, восходящему из земли, полному света и запахов, чуждому его заботам. Подполковник Хусто Корона следовал за ним, не отставая.

Изабель и Грегория увидели их издалека. Девушка проводила взглядом лошадь своего любовника, которая проскакала в золотистом октябрьском свете.

– Он убегает, – произнесла она и опустилась на камень.

Та незнакомка в отеле, которая застегнула ей платье, оказалась права: он ее обманул.

– Да, девочка, убегает… – Грегория села рядом с Изабель и заплакала с той сладостью, на которую способны лишь те, кто познал несчастье. Старуха погрузилась в рыдания, не глядя на Изабель, потерянную в своем одиночестве без слез. Старая служанка плакала не только из-за братьев Монкада: одна беда тянет за собой другую, и Грегории редко удавалось найти время, чтобы вспомнить все беды и оплакать их.

XV

Взошло ясное солнце. Поля наполнились стрекотом цикад и шипением змей. Закопав расстрелянных, военные вернулись в Икстепек. По дороге они увидели двух женщин, сидящих на камнях, и, узнав Изабель, поспешно удалились. Грегория догнала их – ей хотелось узнать, что случилось на кладбище. Вернувшись к Изабель, которая выглядела очень странно посреди поля в своем красном вечернем платье, Грегория не осмелилась рассказать ей то, что она узнала от солдат. Старуха долго смотрела на свою молодую спутницу. О чем думала последняя гостья, одетая в красный шелк, на празднике в Икстепеке? От ночи, озаренной фейерверками, осталось лишь красное платье, пылающее на камнях под солнцем.

– Ты очень его любишь, девочка? – с тревогой спросила Грегория.

Изабель не ответила. Грегория, взволнованная молчанием, прикоснулась к колену девушки: она хотела разрушить это утреннее заклятие, во власть которого попала Изабель.

– Это грех, девочка, – сказала старуха, глядя на кладбище, где лежали Хуан и Николас. – Милая, у тебя больше нет дома…

Никакие слова не могли тронуть Изабель. Она была одержима демонами своей любви.

– В отель тебе тоже нельзя… – Грегория видела, что Изабель ее не слышит. Ей хотелось уйти из этого места, которое оглушило ее молчанием. – Пойдем в святилище, девочка. Там Дева Мария избавит тебя от Росаса.

Ее слова кружились в беззвучном мире Изабель. Будущее для нее больше не существовало, а прошлое постепенно растворялось в небытии. Девушка смотрела в небо и на поле, такое же неизменное, как всегда: круглое, обрамленное горами, такими же постоянными, как и этот круглый день, ограниченный двумя одинаковыми ночами. Изабель была в его центре, как камень посреди поля. Из ее сердца тоже вырывались камни, заполняя ее тело и делая его неподвижным. «К статуям из слоновой кости, раз, два, три…» – зазвучала в ее голове фраза из детской игры. Зазвучала громко, как колокол, бесконечно повторяясь. В той игре они с братьями произносили эти слова и замирали на месте, пока кто-нибудь, на кого они тайком указывали, не проходил мимо, – как только к ним прикоснутся, заклятие будет снято. Сюда же не придет никто, чтобы расколдовать Изабель. И братья ее тоже замерли навсегда. «К статуям из слоновой кости, раз, два, три!..» Слова крутились в голове Изабель, повторяясь снова и снова, а день все стоял, как статуя из света. Грегория говорила с ней из легкого и подвижного мира, которому Изабель уже не принадлежала. Не моргая, девушка смотрела на старуху.

– Пойдем, милая.

Грегория поднялась и протянула Изабель руку. Обе женщины отправились к святилищу, где сейчас нахожусь я. Отсюда я вижу, как они обходят Икстепек: Грегория не решилась идти через город, боясь, что кто-нибудь увидит Изабель или Изабель – кого-нибудь. Около пяти часов вечера они сели под перечным деревом пиру, спасаясь от жары. Старуха вспомнила, что неподалеку жил Энедино Монтьель Барона, самый мудрый и самый вежливый из бедняков. От его хижины теперь осталась лишь куча камней, а его голуби давно умерли. В тот день Грегория оставила Изабель под деревом и пошла за помощью к Энедино, и тот, добрая душа, поделился тем, что имел: несколькими лепешками, солью и кувшином прохладной воды. Изабель выпила воду, а Грегория съела лепешки, посолив их. В Икстепеке о них пока не беспокоились. День тянулся под гнетом беды, и каждый из моих жителей погрузился в свои думы, ожидая, когда же закончится последний час дня, который никак не хотел покидать мои улицы.

– А Дева Мария может стереть это утро?

– С Божьей помощью. Только больше не думай о Франсиско Росасе, девочка. Думай о Деве Марии. Мы упадем к ее стопам, и она нам поможет. Когда ты будешь спускаться с холма, этот мужчина навсегда исчезнет из твоих мыслей.

Изабель внимательно слушала и наблюдала за тем, как Грегория пережевывает лепешку. Изабель едва узнала имя Росаса. Ее прошлое исчезло из памяти. Осталась только эта утренняя сцена, наполненная удивительными совпадениями, сокращенная до жующей Грегории.

Женщины встали и продолжили свой путь. Около семи вечера они поднимались по склону холма к святилищу. Грегория молилась вслух, и ее слова принимали форму голубых конусов, улыбающихся ящериц и огромных листов бумаги, которые танцевали перед глазами Изабель… «Он убил Николаса, обманул меня… Росас обманул меня».

Позже Грегория рассказала, что Изабель неожиданно остановилась и испуганно на нее взглянула. Ее колени были разбиты в кровь, красное платье порвано, а черные локоны посерели от пыли. Солнце садилось, и его последний багряный свет мрачными отблесками ложился на красный шелк.

– Пусть Бог меня осудит, но я хочу вновь увидеть Франсиско Росаса! – крикнула она и, развернувшись, побежала вниз.

Ее голос сотряс холм и долетел до ворот Икстепека. Из глаз летели искры, от бури черных локонов поднимались пыльные вихри. Одержимая желанием найти своего любимого, Изабель Монкада заблудилась. Грегория нашла ее у подножия холма. Девушка превратилась в камень. Старуха испуганно перекрестилась. Что-то говорило ей, что Изабель не желала спасения, Росас завладел ею целиком и полностью. Грегория подошла к проклятому камню и обратилась к Богу с просьбой о милосердии. Всю ночь она толкала камень вверх по склону, чтобы оставить его среди других грешников у ног Девы Марии – в знак того, что человек любит свои грехи. Затем старуха вернулась в Икстепек, чтобы поведать о случившемся.

После полуночи Хуан Кариньо вышел из тюрьмы и прошел по городу. Он не хотел принимать свободу, пока не убедится, что никто не бродит по моим улицам. Не хотел, чтобы его видели в рясе. Это стало бы оскорблением его убитых друзей. Стук дверного молотка испугал проституток. Они почти забыли о его существовании.

– Кто здесь? – настороженно спросили из-за двери

– Тот, кто здесь был, – ответил сумасшедший, думая, что он стал привидением.

XVI

Прошло несколько недель, а за ними несколько месяцев, и, подобно Хуану Кариньо, мы больше уже не были самими собой. Генерал Франсиско Росас тоже перестал быть тем, кем когда-то был. Пьяный и небритый, он больше никого не преследовал. Однажды после обеда он уехал на военном поезде вместе со своими солдатами и адъютантами, и больше мы о нем не слышали. Пришли другие военные, чтобы отнять у Родольфито земли и повесить других приговоренных на тех же самых деревьях, но никто больше не придумывал праздник, чтобы спасти друзей. Иногда приезжие не понимают моей пыльной усталости, возможно, потому что никто не помнит о семье Монкада. Сохранился только камень, как память о моих страданиях и о трагическом завершении праздника у Кармен Б. де Арриета. Грегория оставила на нем надпись, которую я сейчас читаю. Слова точно погасшие фейерверки.

«Я, Изабель Монкада, дочь Мартина Монкада и Аны Куэтары де Монкада, родилась в городе Икстепеке первого декабря 1907 года. В камень я превратилась пятого октября 1927 года, пред испуганным взором Грегории Хуарес. Я причинила несчастье своим родителям и смерть моим братьям, Хуану и Николасу. Когда я пришла просить Деву Марию излечить меня от безумной любви к генералу Франсиско Росасу, который убил моих братьев, я передумала и предпочла любовь к человеку, который погубил меня и мою семью. Я буду здесь наедине со своей любовью, как воспоминание о грядущем, на веки веков».

За пределами Икстепека

Латиноамериканский день

«Я здесь. Сижу на камне, который кажется вполне обычным. И только памяти моей ведомо, что он в себе таит» – так начинает свой рассказ Икстепек, город, который говорит, будучи камнем, но который таковым на самом деле не является. Погружаясь в каменную твердь, погружаясь в свою собственную память, он ведет рассказ о своем народе, который и есть он сам. Хотя Икстепек – город, он одновременно и больше, и меньше, чем город, и вообще нечто другое. И, возможно, именно поэтому голос рассказчика перескакивает с «я» на «мы» и обратно.

«С этих высот я обозреваю себя, – говорит Икстепек, – огромного, распростертого в иссохшей долине», и именно с этой высоты он ведет свое повествование, с высоты собственной памяти. Такая точка наблюдения позволяет нам видеть происходящее в ретроспективе, с высоты птичьего полета, как будто то, что ушло в прошлое, можно увидеть сверху, рассказать о событиях, которые завершились. Или когда они умерли, мог бы сказать Икстепек, который ненавидит это созерцание себя в событиях времени: «Вот бы совсем не иметь памяти или стать милосердной пылью, дабы избежать проклятия видеть себя». Но он не забывает и не превращается в пыль, это с ним делают другие: его народ, его люди. Об этом он нам и рассказывает: о тех, кого он называет «мы» и кто есть также он сам, Икстепек; о чужаках, тех, кто не принадлежит ни одному городу, хотя ими управляют. О тех, кого ни один город не захотел бы назвать своими.

С кажущегося камня, из вечного дня говорит с нами Икстепек: из дня предательства, дня трагедии. Потому что роман Элены Гарро, первый роман этой выдающейся мексиканской писательницы, одной из величайших в испаноязычном пространстве XX века, амбициозен, он хочет многого. И многое может. Гарро назвала его «Воспоминания о будущем», и роман именно об этом: о форме, которую в Икстепеке, созданном воображением автора, принял один день, вечный день в Латинской Америке. «Воспоминания о будущем» – это и есть латиномериканский день.

Я был так несчастен тогда, что часы для меня сливались в однообразную массу, а память превращалась в ощущения. Несчастье, как и физическая боль, уравнивает минуты. Все дни становятся одним и тем же днем, действия – одним и тем же действием, а люди – одним человеком. Мир теряет разнообразие, свет исчезает, чудеса отменяются. Инерция тех повторявшихся дней сдерживала меня, заставляя наблюдать за бесполезным бегом времени и ожидать чуда, которое все никак не происходило. Будущее было повторением прошлого. Неподвижный, позволял я жажде точить каждый мой уголок. Чтобы разбить окаменевшие дни, у меня оставался лишь тщетный мираж насилия, и жестокость свирепствовала над женщинами, уличными псами и индейцами. Мы будто жили в трагедии, в застывшем времени, где все герои гибнут, пойманные в ловушку момента. Напрасно совершали они все более и более кровавые деяния. Мы отменили время.

Икстепек, наш Фуэнте Овехуна [11], – метис, индеец, латиноамериканец, рассказывает именно об этом – о времени, которое отменили. О времени, которое теряется, останавливается в теле каждой поруганной женщины, каждого уличного пса, каждого индейца – сегодня мы могли бы добавить в этот список джунгли, леса, насекомых, любых животных – тела`, которые, хотя время течет в них кровью, могут даже не иметь имени. Они неважны, но по их жилам, как кровь, течет время. Именно такой гениальный оксюморон и удалось описать Гарро: время отменяется убийствами тел, которые неважны. Как те повешенные индейцы, которые, словно кошмарные цветы, вырастали на деревьях Икстепека во время восстания кристерос [12]. И, возможно, прежде. И, вероятно, сейчас. И, увы, может быть, даже в будущем, если мы не заставим время двигаться.

Икстепек помнит скорость и силу истории в себе самом: «Революция вспыхнула внезапно, открыв двери времени», – рассказывает он. Но это не та же самая история, которая разворачивается в романе. Или та же, но уже после революции: история о предательстве, о том, что произошло после убийств Эмилиано Сапаты, Франсиско Вильи и Фелипе Анхелеса – именно в таком порядке они идут в романе, – о том моменте, когда «Газеты писали о “христианской вере” и “революционных правах”. Порфирианцы-католики и революционеры-атеисты собирались похоронить политику аграризма». Тогда газеты писали об этом, сейчас они пишут о другом; и тогда, и сейчас существуют противоположные стороны, единственной целью которых является «скрыть от народа захват и дележ земель». Мы можем, конечно, заменить «земли» на «богатства», но и сегодня земля важна настолько, что за нее убивают.

Женщины, уличные собаки, индейцы… Икстепек перечисляет своих самых уязвимых обитателей, когда рассказывает про обрушившееся на него насилие. Город, военные, чужак-приезжий и дом Монкада создают собственную архитектуру. Центр военных – это отель: там они держат любовниц, красивых женщин, за которыми наблюдает весь город, когда военные выводят их на прогулку. А в сердце отеля – комната генерала Франсиско Росаса, чьи глаза «тигрились желтизной». Там он прячет Хулию, гордую красавицу, пленницу своей одержимости. Она вызывает гнев города, потому что жители верят, что она играет с генералом, пользуясь его любовью и своими капризами, и от этого зависит, сколько новых повешенных зацветут на тамариндовых деревьях к следующему утру. С другой стороны, нам показывают дом семьи Монкада, где бурлит жизнь, где есть радость и доброта; отца, мать и троих детей – Изабель, Хуана и Николаса. Их соседей и друзей. Но есть и другие: помещик Родольфо и его мать, причастные к убийствам индейцев, бедных крестьян, у которых они отбирают земли в обмен на ничто. Или в обмен на их жизни. И прочие персонажи. Например, Хуан Кариньо, сумасшедший, который живет в борделе и, считая себя президентом, говорит и ведет себя соответственно. Безумец обитает в окружении проституток: он заботится о них, а они о нем. Между этими двумя полюсами, жителями Икстепека и военными, и разворачивается трагедия, о которой повествует роман «Воспоминания о будущем». Трагедия, которая, естественно, не затрагивает Родольфо и его мать, – такие, как они, не только выживают, но еще больше богатеют. И в романе, и за его пределами.

Будучи смесью трагедии и мелодрамы, традиции рационализма и традиции «магического мышления» как с некоторым пренебрежением принято называть незападное мировоззрение, «Воспоминания о будущем» становится исключительным литературным произведением, одним из тех, которые призваны стать классикой, ибо классика рассказывает о самой себе, о своей сущности вымысла, как и любое подобное творение, но также и потому, что она рассказывает о нас. О тех, кто жил раньше, и о тех, кто живет сейчас. Она рассказывает о красивых женщинах, пленницах властных мужчин-самцов, которые считают себя их хозяевами и убивают их, несмотря, а может, вопреки тому очарованию, которые те в них пробуждают, и той свободе, которую не могут у них отнять. О предательской и суицидальной страсти, которую палач может пробудить в своем собственном теле. О речах властей предержащих, которые никогда не говорят правду. О тех, кого убивают лишь за то, что они веками жили на землях, которые другие жаждут у них отобрать.

Элене Гарро удается показать нам то время, вечное и застывшее время трагедий, кровавой бойни, время превращения всего и вся в товар, время уничтожения того, что противостоит безудержной жажде прибыли. Ее, как и Хуана Рульфо, считают «предшественницей» магического реализма, хотя Гарро десятилетиями не замечали. Ее, скорее, следует называть не предшественницей, а вершиной магического реализма. Хотя кому теперь важен этот рыночный ярлык?

Гарро была амбициозной. Гарро хотела сказать свое слово, и ей это удалось. Она создала уникальный персонаж, Икстепек на «неявном» камне, город, который мы в конечном итоге полюбили. Камень здесь служит одним из важных элементов трагедии, телом-камнем, которое кажется неважным среди сотен и тысяч подобных ему, но важным настолько, чтобы поведать его историю: камень-рана, камень-травма, камень-точка, где сгущается история. Гарро делает нечто исключительное – она показывает то, что еще не было показано: существование времени на некоем субконтиненте, где завоевание никогда не заканчивается. И это ей удается настолько хорошо, что мы не можем расстаться с ее персонажами, пока не дочитаем историю до конца. А дочитав, вновь вернемся к ее началу.

Габриэла Кабесон Камара

2019

Спасение Словом

Да, именно словом. Как говорила сама Элена Гарро. Почему бы тогда не расширить наше восприятие и без сопротивления позволить словам изменить нас? Почему бы не расширить измерение даже очень хорошей книги, растянуть этот аккордеон времени с его пробуждающими воображение складками, переплетающимися историями, бунтом, сутью, игрой? С его реальностями, художественно наложенными друг на друга и, возможно, менее ускользающими, чем мы сами.

«Воспоминания о будущем». Уже в названии этого романа ощущается трансгрессивный и загадочный, противоречивый характер его создательницы. Роман передает мрачную и цикличную поэтику, смену перспектив, что-то вроде пароля или волшебного слова. В нем слышится отголосок жертвоприношения, откровения и осуждения. Читая его, мы спасаем одни из лучших слов и лучших моментов молчания его создательницы, чтобы они, в свою очередь, спасли нас, возможно, своей чувственностью, проявленной на каждой странице, своей силой и убедительностью. Пока я еще силюсь дать определение искусству Элены Гарро.

Элена была драматургом, сценаристом, хореографом, журналистом, романистом и поэтессой. Кроме того, она была заядлой путешественницей и защитницей кошек, которых привезла из Франции, и это не считая тех, которые уже были у нее в Мексике (последние годы своей жизни писательница провела в затворничестве вместе с дочерью в своем доме в Куэрнаваке, покуривая и слушая мурлыканье питомцев).

«Бунтующая частица» – так она однажды себя охарактеризовала. Импульсивная, противоречивая, неудобная и, без сомнения, исключительная рассказчица, саму себя она называла читателем: «Я не думала становиться писательницей. Идея сесть и писать вместо того, чтобы читать, казалась мне абсурдной. Открыть книгу означало пуститься в неожиданное приключение. Я хотела быть танцовщицей или генералом. Это мой отец решил, что я могла бы писать из-за моей любви к чтению» [13].

Элена Гарро писала по-своему не из-за притворства или искусственности, а потому что была обладательницей вопрошающего слуха, турбулентной и неукротимой чувствительности. Ее изобретательность не давала ей покоя. Проявилось это еще в детстве. Она рассказывает о трудностях с чтением: «Папа очень стыдился того, что я никак не могла научиться читать…» [14] Пока учительница в школе писала мелом буквы на доске, калейдоскопическое видение Гарро уже тогда побуждало ее придумывать собственные истории. «Ты замечал, что в лучах света (сейчас утро, и они видны), в этих лучах света есть маленькие цветные пылинки – синие, зеленые, желтые, которые кружатся, кружатся, кружатся?» [15]

Ее напряжение было иного рода, и, если бы мне пришлось искать аналог, я бы выбрала Бруно Шульца с его вибрирующей, часто эксцентричной прозой, его поразительными и правдивыми образами. Думаю также о Джуне Барнс, с ее плотными, эластичными и музыкальными фразеологизмами. И о некоем рульфовском духе, который ощущается ближе, или даже о Клариси Лиспектор и ее женских персонажах, появляющихся в некоторых сценах этого романа в моменты саморефлексии. Их похожие конфликты особенно интересны тем, что воплощены на страницах Гарро в новой форме. «С самого детства Эльвира принимала меры предосторожности перед сном: она боялась своего спящего лица. “Я не знаю, как выгляжу с закрытыми глазами”, – говорила она и накрывалась с головой одеялом, чтобы никто не видел ее лица, изменившегося до неузнаваемости. Она чувствовала себя беспомощной перед собственным спящим лицом».

Хотя Гарро никогда не считала себя феминисткой, ее женские персонажи передают многие из тех страданий, которые свойственны женщинам. «Она вспоминала, как ее отец и дед твердили о том, как невыносимы женщины, потому что они слишком болтливы, и повторяли это постоянно, и так игры заканчивались раньше, чем начинались. “Тсс! Молчи. Запомни: в закрытый рот муха не залетит!” Кончитa ошеломленно замолкала, в то время как дед и отец продолжали бесконечно рассуждать о неполноценности женщин. Она так и не осмелилась перескочить через эти шесть слов и задуматься о том, чего же хочет от жизни». Или: «Какое счастье быть мужчиной и иметь возможность высказывать свое мнение».

Пожив в женской тюрьме, где Элена Гарро выдавала себя за одну из заключенных, она написала роман «Потерянные женщины» (1941), осудив в этом примечательном репортаже о погружении на дно жизни то, как с ними обращались. Не было ли все, что она писала, также «погружением» – из-за интенсивности и вовлеченности, из-за этого угрожающего, всепроникающего свойства ее прозы, ее живого потока?

Дочь писательницы, Хулия, спасла рукопись «Воспоминаний о будущем», которую Гарро собиралась уничтожить. «Не знаю почему, но я хотела ее сжечь. Бросила в печку, но ее достали Хулия и ее двоюродный брат Пако. Хулия убежала с бумагами и заперлась у себя комнате» [16].

Роман разворачивается в Икстепеке, воображаемом городке, прообразом которого стал Игуала. «Я не могу писать ничего, что не было бы автобиографичным» [17]. «Воспоминания о будущем» вдохновлены детскими воспоминаниями Гарро. По ее словам, писать она начала в швейцарском городе Берн, когда была больна и подавлена. «Думаю, есть люди, которые являются сосудом для того, что происходит в каком-то месте, и поскольку людям свойственно забывать, они забыли и об Игуале, и обо всем, что там происходило, а я присвоила себе право на память, потому что я не забыла, так я стала городом, голосом города. Этот голос – мой, и постепенно я начала слышать другие голоса, других персонажей» [18]. Гарро поражает своей способностью передавать эти голоса, поражает своей описательной силой и почти сновидческой свободой, нередко даже кошмарной, бурной динамикой и немонотонным ритмом. Ее опыт драматурга, острый слух на диалоги, умение создавать напряженные сюжеты, а также яркие персонажи, наделенные ореолом мифа и трагедии, ощущаются в этом ее первом, но уже зрелом романе.

И вот мы вернулись к темным дням. Смертельные игры продолжались: доносчики и военные плели интриги и сеяли смерть. Я с печалью наблюдал за ними. Как мне хотелось перенести их в мои воспоминания, чтобы они увидели там тех, кто жил и умер до них. Те поколения тоже плакали и заливались кровью, но от них не осталось и следа. Запутавшись в себе, мои люди не знали – мало одной жизни, чтобы открыть все оттенки мяты, все огни ночи и все цвета, из которых состоит мир. Одно поколение сменяет другое, и каждое повторяет ошибки предыдущего. Только в момент смерти к ним приходит понимание, что они могли мечтать и видеть мир по-своему. Они осознают, что когда-то могли путешествовать, глядя на неподвижные деревья и звезды, что когда-то помнили язык зверей и видели города глазами птиц. На несколько секунд они возвращаются к мгновениям, хранящим их детство и запах трав, но уже поздно, и надо прощаться, и они понимают, что где-то в уголке осталась их непрожитая жизнь. И взорам их предстают мрачные пейзажи, состоящие из сомнений, пересудов, споров и преступлений. И уходят они, изумленные картиной времени, из которого состояла их жизнь. И приходят новые поколения, чтобы повторить точно такие же действия и испытать точно такое же изумление. Я буду видеть их сквозь века, до того самого дня, когда от меня не останется даже горстки пыли и люди не вспомнят, что когда-то я был Икстепеком.

Роман «Воспоминания о будущем» виртуозно поддерживает полифонию истории, времен и судеб, политических, социальных, религиозных, любовных и семейных конфликтов, где голос повествователя принадлежит Икстепеку, городу, и слова его одновременно эпические и интимные. Они, как в приведенном отрывке, так и во многих других сценах, поражают нас своим величественным, эпифаническим характером.

Элена Гарро, будучи также хореографом, мастерски управляет временем в создаваемом ею пространстве. И хореография эта завораживающая, навязчивая. Раз за разом, точно еще один персонаж, время танцует свой извилистый танец, откатывается назад, продвигается вперед, пошатывается, вытягивается и замирает, клаустрофобически трясется или скользит на тонких кончиках пальцев. Этой своей пластичностью Элена Гарро во многом обязана конфликту между западным временем и древним мексиканским миром.

По словам писательницы, произведение искусства – это приключение. «Воспоминания о будущем» – безусловно, великое приключение, которое хочется читать и перечитывать. Мне кажется, я до сих пор ощущаю жар, огонь ее слов. Слов, спасенных из пламени ее дочерью.

На протяжении всего романа вы будете наслаждаться плотной тканью повествования, которая удивляет своей лирической красотой и контрастирует с жестокостью и уродством того, что там описано.

Из самого центра, ядра повествования – памяти Икстепека – разворачивается полная нюансов хроника сложной жизни его обитателей во время восстания кристерос. Мастерски переплетаются истории и времена, а также множество персонажей, великолепно очерченных автором в контрапункте разнообразных точек зрения. Великолепный создатель персонажей, Элена Гарро достигает через них такой глубины и универсальности, которая каким-то образом напоминает романы великих русский писателей.

Жители Икстепека живут во власти авторитарного генерала Росаса. Насилие, убийства, страх, расизм, зависть, ревность парализуют этот маленький городок, где женщины страдают вдвойне, подвергаясь как коллективной системе угнетения, так и индивидуальному притеснению. Ключевые персонажи – Хулия, генерал Росас, приезжий Уртадо, Изабель, Николас и Хуан и многие другие, кого сложно назвать второстепенными из-за их значимости, – кажутся погруженными в котел человеческих страстей. Гнетущие обстоятельства в городе сменяются необыкновенными событиями, когда Уртадо и Хулия сбегают, и происходит разрыв хронологического времени. Неподвижное, агорафобическое время в некоторых местах повествования буквально давит читателя; однако некая трещина во времени, подобно музыкальной фермате, вдруг дарит героям надежду, благоприятствует влюбленным. Перед лицом несправедливостей, злоупотребления властью и постоянных бесчестий некоторые жители Икстепека мечтают о побеге. Гарро, проявляя щедрость к своим персонажам, дарует им иллюзию передышки посредством театра и танца. Или слов из словаря Хуана Кариньо, и это опять же дань уважения слову и вера в его преобразующую силу. «Я так и вижу, как идет она по перрону, принюхиваясь к воздуху, будто ей чего-то не хватает» – так говорит Хулия. Именно так я и представляю Элену Гарро, непоседливую путешественницу, мастера приключений и воспоминаний о будущем, художницу слова, западного времени и доиспанского мира, с ее дочерью и семейством французских и мексиканских кошек, яростно дерущихся друг с другом.

Изабель Мельядо

2019

Женщины Икстепека

«Я здесь. Сижу на камне, который кажется вполне обычным». Не знаю, можно ли заглянуть в мир Элены Гарро, обойдя стороной этот камень, который с нами разговаривает. Потому что говорит не только сам камень, но и тот, кто на нем сидит, чтобы поведать нам свою историю. Вот и я здесь, тоже сижу на этом кажущемся камне, пытаясь нарисовать свою собственную картину после путешествия в Икстепек, загипнотизированная и рассказчиком, и битвой. Загипнотизированная Икстепеком и его женщинами. Об этом я и хочу поговорить.

Рассказчик – загадка литературы, общения с читателем, того, что вымышлено и что реально. Это не только нечто определяющее ход повествования, но и что-то личное. Существует столько рассказчиков, сколько и миров, хотя в итоге обычно мы сводим их к нескольким основным типам. Когда я открыла «Воспоминания о будущем», меня охватило любопытство и одновременно с этим я была заворожена: кто с нами говорит? Откуда взялся этот рассказчик? Откуда эта интонация, похожая на эхо из катакомб, этот легкий шепот, этот надломленный голос, измученный годами, но при этом светлый? Нас окликает звук из горла, полного пыли и лет, и все же этот звук не дрогнет ни разу. Я зачарована этим рассказчиком – городом, который гораздо больше, чем просто точка в пространстве, гораздо больше, чем голос общества. Ведь он обладает живой мускулатурой собственного персонажа, создающего самого себя, он является памятью, он видит, он страдает, он перемещается из полуденного света во мрак загробного мира, он иногда бывает солнцем, а иногда – полумраком во дворе в час сиесты, он включает в себя всех, он страдает вместе с приходом военных, он радуется и тоскует. Это рассказчик, который есть все, не прячась. Поначалу он кажется неким творческим приемом, который позже забудется, но нет, он не забывается, у него есть вены и артерии, по которым течет кровь, и потому он не просто видит, но и страдает, спорит, иногда маскируется под того, кто знает все, потому что он действительно всеведущ, но всеведущ не в привычном нам смысле, а преувеличен в своей роли: он знает все не потому, что все видит, а потому, что он и есть все. Это Икстепек нам говорит:

Прошло несколько дней, и образ Игнасио, такой, каким я его вижу сейчас, висящим на дереве, искажающим утренний свет, как луч солнца преломляется в зеркале, постепенно начал бледнеть в нашей памяти. Мы больше не упоминали о нем. В конце концов, еще один индеец, чья жизнь мало кого волновала.

В этих словах заключается писательское мастерство Гарро. «Прошло несколько дней» – ужасное время, которым управляет в этом романе голос Икстепека. Время, которое невозможно посчитать. Читая, мы попадаем во время восстания кристерос, но где мы на самом деле, если мы повсюду? «Образ Игнасио, такой, каким я его вижу сейчас» – рассказчик одновременно один и все. Говоря от первого лица, он один, как персонаж, который сообщает то, что он пережил, и который сталкивается с тьмой среди света дня. «Образ Игнасио, такой, каким я его вижу сейчас», – снова и снова Икстепек скользит мощно и неторопливо по повествовательной линии, приглашая нас в настоящее, которого нет. Фигура Игнасио остается в настоящем, такой, какой он видит ее сейчас и в вечном будущем, где все уже произошло. Икстепек – это память. А память города – это чудовищное существо, которое не имеет ни пространства, ни времени, как память женщин и мужчин не имеет ни пространства, ни времени, только след. «Он постепенно начал бледнеть в нашей памяти…» В нашей памяти! Это и есть магия. Икстепек – он и один, и все. Вот почему город – необычный, особенный рассказчик, вот почему это не просто точка зрения, как в «Розе для Эмили» Фолкнера, потому что это и виноград, и гроздь, и виноградная лоза, и виноградник, и даже кислород, который питает этот виноград. Он способен на иронию, сарказм, счастье, суждения и печаль. Икстепек не должен ничего скрывать, он – рассказчик рассказчиков. Он сам – целое произведение.

Из этого первого романа Элены Гарро, который я читаю сейчас, через столько лет после его создания, в следующем веке; который я читаю с опозданием, но с радостью и облегчением от того, что смогла его прочитать; из этого романа, который вырывает с корнем некое место в пространстве и удерживает его; который стал предвестником магического реализма и чей голос был заглушен, по крайней мере, на моих берегах, в этом не-месте, которое является всей Мексикой, ее историей и разрушенными городами, ее искрой, я стою рядом с рассказчиком и с женщинами, которые его населяют. Однако мне сложно объяснить, почему я вместе с женщинами Икстепека. Сейчас 2019 год, время борьбы, как и раньше. Женщины отвоевали свои права, но борьба продолжается: прежние способы подчинения женщин, те разрушительные представления о них – исчезли ли они? Столько всего произошло с той поры, как Элена Гарро написала свой шедевр! И сколько еще должно произойти. Ибо несправедливость и кровавая борьба до сих пор существуют. Когда я погрузилась в мир, созданный Эленой Гарро, и обжилась в нем, мне вспомнились времена двадцатилетней давности и раньше, когда я без остановки читала книги с тех же берегов, на том же языке, книги, которые были написаны мужчинами и стали основой моей библиотеки. Я вспомнила, как смотрела на персонажей, как погружалась в их вымышленные жизни. Я была на двадцать лет моложе, но и мир тоже был на двадцать лет моложе, и теперь, подобно золотоискателю или скрупулезному полицейскому, я тщательно рассматриваю каждую женскую фигуру. В романе их много, и я дам свое прочтение:

И поскольку память моя содержит все времена, и порядок их непредсказуем, я стою перед созданием геометрии света, что творит сей иллюзорный холм – предвестник моего рождения. Светлая точка – долина. Этот миг образует геометрическую связь с камнем и с наложением пространств, формирующих воображаемый мир, память возвращает мне неизменными те дни; и вот она снова, Изабель, танцует с братом Николасом в оранжевеющем от ламп коридоре, вращаясь на каблуках, кудри ее в беспорядке, на губах – ослепительная улыбка. Хор девушек, одетых в светлое, окружает брата и сестру. Мать смотрит на Изабель с укором. Слуги выпивают на кухне.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, – поговаривают люди, сидящие у бразеро.

– Изабель! Для кого танцуешь? Выглядишь как безумная!

«Изабель! Для кого танцуешь? Выглядишь как безумная!» Образ Изабель, дочери Монкада, появляется уже на первых страницах книги, сразу после того, как мы знакомимся с городом и его обитателями. И этот образ невозможно забыть. Во всех Изабелях, в той, что взрослеет, страдает, отдается, теряет и побеждает на протяжении всего романа, во всех этих Изабелях живет девочка, которая танцевала, одержимая свободой. Девочка, которую критикуют, – и все мы были такими девочками, хотя бы однажды, если не всегда. Для кого танцуешь, выглядишь как безумная. Елена Гарро создала точный портрет, и невозможно создать другой, более точный.

Далее – отель «Хардин» с его обитательницами. По словам Гарро, их жизнь была страстной и тайной. Эти два прилагательных, страстный и тайный, прекрасно вписываются в прохладный уголок с патио, где в полуденную сиесту собираются только женщины. Страстная и тайная: не скрывается ли здесь вновь тонкая ирония автора, этого рассказчика всех рассказчиков? С какой ясностью и непринужденностью создает она эти образы:

Часто из отеля слышался смех Розы и Рафаэлы, сестер-близняшек, возлюбленных подполковника Круса. Обе северянки, переменчивые и темпераментные, и когда злились, то швыряли свои туфли на улицу. Если же дамы были довольны, то украшали волосы красными тюльпанами, одевались в зеленое и прогуливались, привлекая взгляды. Обе высокие и крепкие. По вечерам, сидя на балконе, сестры лакомились фруктами и дарили улыбки прохожим. Шторы в их комнате никогда не задвигались, и дамы щедро выставляли свою интимную жизнь на всеобщее обозрение. Вдвоем они возлежали на одной кровати с белым кружевным покрывалом, демонстрируя стройные ноги. Подполковник Крус, томно улыбаясь, ласкал их бедра. Крус был человеком добродушным и одинаково баловал обеих.

«Любовница полковника Хусто Короны, Антония, была светловолосой и меланхоличной уроженкой побережья; она часто плакала. Полковник дарил ей подарки, заказывал серенады, однако ничто ее не утешало»; «Луиса принадлежала капитану Флоресу. Тот, как и прочие постояльцы отеля, ее побаивался – характер у дамы был весьма скверным». С какой ясностью и легкостью Гарро показывает нам этот мир, созданный мужчинами; мир, полный женских страстей и тайн. С какой легкостью она рисует этих женщин – любовниц и проституток: сильных, веселых или меланхоличных, озлобленных; юных, напуганных или безутешных, однако, с уверенностью можно сказать, непокорных и не покоренных. Это миф. Миф о женщине, запертой в четырех стенах, которая, несмотря на это, не дает мужчине покоя и требует того, что ей нужно; которая, проплакав всю ночь напролет, все же смеется и швыряет туфли и, несмотря на то что ее заперли и подчинили мужской воле, все равно побеждает. Ведь как можно победить того, кто сам себе хозяин? Однако как Элене Гарро удается показать нам эту кучку болтливых, дерзких, смеющихся и страдающих женщин и в то же время заставить нас пожалеть их мучителей? Военных, которые кажутся хрупкими. Военных, которые в приступе нежности ищут для любовницы идеальную лошадь и идеальный подарок и все же остаются дикарями. Гарро показывает нам реальность со всеми ее гранями: женщину на работе, ревнивую женщину, завистливую, взрывоопасную – ту женщину, которая взрывается в самом центре ограничений, которые налагает на нее жизнь, когда эта жизнь – мужчина.

И теперь о Хулии. Она – любовница диктатора Франсиско Росаса. Женщина, которая всколыхнула весь город. Любопытно, как Икстепек рассказывает о ней. Икстепек – это все его жители, но не Хулия. Она находится за его пределами, она случайная гостья в мире, которому не принадлежит. Она вторглась в него, как осы проникают в мир пчел. Хулия вызывает у жителей Икстепека тревогу и любопытство. Она – неизвестная планета, тень на небе, о которой можно лишь догадываться по едва уловимому, но тревожащему движению:

Хулия бросилась на кровать лицом вниз. Франсиско Росас, не зная, что делать и что сказать, подошел к окну. Его глаза, потускневшие от страха, вызванного скукой любовницы, встретились с потоками солнца, проникающими через жалюзи. Ему хотелось заплакать. Росас не понимал Хулию. Почему она так упорно хотела жить в мире, отличном от его? Никакие слова, никакие действия не могли вытащить ее из улиц и дней, предшествующих их встрече. Генерал чувствовал себя жертвой проклятия. Как ему стереть прошлое? Ослепительное прошлое, в котором сияла Хулия, в смутных комнатах, на смятых кроватях в безымянных городах. Эта память была не его, и он страдал от нее, как от непрекращающегося, смутного ада. В этих чужих и расплывчатых воспоминаниях он видел глаза и руки, что смотрели на Хулию, касались ее и затем уводили туда, где он терялся, пытаясь ее найти.

«Хулия бросилась на кровать лицом вниз» – в этом фрагменте читается отсутствие воли к действию. Хулия падает, движимая некой внешней силой. Здесь чувствуется насилие, которое исходит от этого почти прозрачного, воздушного и до изнеможения женственного существа. Франциско Росас – тиран. Генерал-диктатор, захвативший Икстепек, внушает страх всему городу. Но Хулия нейтрализует его ядовитое присутствие. Хулия – это то, чего он никогда не сможет заполучить. Перед ней и из-за нее он угасает и становится почти жалким в своем унижении. Хулия, с жестокостью своего безразличия, превращает насилие в картон. «Его глаза, потускневшие от страха, вызванного скукой любовницы». Скука, которая внушает страх генералу: какую схему разрушает Гарро этой игрой положений? Возможно, никакую. Она просто называет вещи своими именами. На первый взгляд, здесь нет никакой критики. Но это не так. Несколько лет назад я бы прочитала это иначе. В каком-то смысле я бы восхищалась отстраненностью Хулии, силой ее гравитации вокруг неприступного центра: ты никогда не завладеешь ею, генерал. Никогда. Ты сможешь запереть ее под замок, но она никогда не будет твоей. Я бы тогда подумала, что это победа. Сегодня я это вижу иначе. Сегодня я благодарю за тень, которую Элена Гарро наводит на каждый мужской персонаж: будто они дикари, генералы, беглецы, люди, уничтоженные войной, люди, лишенные воли, испуганные, Элена Гарро лишает их насилия (оно остается невидимым). Иногда они показаны даже с некоторой мягкостью: и дело не в том, что они не изображены во всей своей сложности, и не в том, что Гарро к ним снисходительна; она их деактивирует, снимает с них чары. Она передает реальность, без прикрас. Магия, которой пропитаны персонажи, – это лишь текстура. То, что внутри, – это чистые линии, начерченные недрогнувшей рукой, и описание Хулии, которое я читаю сегодня, в 2019 году, звучит для меня так: Хулия (возможно, в ней могли бы поместиться все женщины, но их там нет, как и все женщины могли бы поместиться в Изабель, но их там тоже нет), любовница генерала, запертая в отеле. В пределах этого места она излучает ложь: Хулия обладает властью только над своей тюрьмой. Она прозрачна, потому что ее не может быть, ибо она существует только благодаря мужчине: она отменяет тирана, который ее любит, но от этого она не перестает быть от всего и всех отрезанной. Она живет только в своей памяти (единственное, что принадлежит только ей и что недоступно Росасу), однако в ее памяти хранятся лишь воспоминания о других мужчинах, которые ее любили, о других постелях и других улицах: что есть Хулия, если не желание мужчины, всех мужчин? Чем она еще может быть, кроме зависти и недоверия, которые она вызывает у других женщин? Хулия – оживший портрет женщины, созданной патриархатом: даже в той крохотной свободе, которая ей дана.

Вся любовь в «Воспоминаниях о будущем» невозможна, от Николаса до Росаса, от Изабели до Хулии, от любовниц до приезжего. Она невозможна из-за мира, в котором они все находятся. Икстепек, запертый внутри яростной, могущественной, полной жизни и конфликтов Мексики, – это мир без гармонии. Мир, основанный на несправедливости. Элена Гарро рассказывает нам о мире, который не меняется. Потому что мы только смахнули пыль с его старинной мебели и нам предстоит долгий путь вперед.

В мои руки попала красивая книга, мягкая и жесткая, словно забытый пейзаж. Элена Гарро – сама память: то, от чего нам никогда не следует отдаляться.

Лара Морено

2019

Грядущий канон

Как и многие великие писатели – например, Кафка, Лоури или Мандельштам, – Элена Гарро пришла к творчеству случайно. Значительная часть ее рукописей была утеряна во время многочисленных переездов, долгих болезней, изгнания и частых супружеских ссор. Писательница, которая вышла замуж в весьма юном возрасте за эгоцентричного поэта, страдала от неуверенности и часто уничтожала свои рукописи, как она позже неоднократно признавалась в интервью. Став заядлой читательницей с раннего возраста, сперва она писала стихи, что потом нашло отражение в ее прозе и драматургии, однако мужу это не нравилось, и многие свои рукописи она уничтожила [19]. Так бы случилось и с «Воспоминаниями о будущем», если бы дочь не успела спасти рукопись из огня.

Родившаяся в 1916 году и скончавшаяся в 1998 году, Элена Гарро прошла через весь XX век – время, когда женщины, хотя и публиковались больше, чем прежде, считались тем не менее создательницами второсортной, сентиментальной и оторванной от реальности прозы. Возможно, самая большая несправедливость в этом отношении была совершена в ходе ожесточенной кампании по дискредитации, как литературной, так и политической, развернувшейся против творчества Элены Гарро после кровавых событий 2 октября 1968 года. Писательница стала объектом преследований и со стороны правительства, и со стороны оппозиционных интеллектуалов. Ее книги были изъяты из магазинов, а из-за испанского происхождения отца Элену даже лишили мексиканского гражданства – несмотря на то что она родилась и выросла Мексике.

Творчество Гарро охватывает самые разные формы: рассказ, роман, драму, сценарий, поэзию и мемуары. Обладая острым умом и мощным критическим духом, Гарро с юных лет иронично отзывалась не только об истории, но и о политике Мексики, особенно о злоупотреблениях крупных землевладельцев и сторонников аграрной реформы. О первых же своих пьесах и рассказах (два из которых были опубликованы в «Журнале Университета Мексики») она получила теплые отзывы критиков, но также столкнулась с безразличием коллег. Ее судьба схожа с судьбой других ярких авторов, таких как Карсон Маккалерс, Сильвия Плат или Зельда Фицджеральд, и это лишь некоторые писательницы, которые были замужем за знаменитыми и влиятельными в литературной сфере мужчинами и чье творчество постоянно обесценивалось не только их супругами, но и издательской индустрией. Благодаря усилиям активисток, писательниц, исследовательниц и литературных критиков мы можем наконец открыть для себя произведения многих авторов-женщин, стертых из истории и литературного канона подобно Элене Гарро.

Одна из самых глубоких тем, затронутых в этом романе (наряду с злоупотреблением властью, цикличностью истории, борьбой между народом и государством), – положение женщин в обществе. Роман с дотошностью описывает гендерное неравенство и бытовое насилие (генерал Франсиско Росас часто избивает свою любовницу Хулию Андраде), фемицид и изнасилование как способ подавления и унижения целого сообщества.

Изабель Монкада, главная героиня истории, – недовольная собой девушка, которая всю жизнь хотела быть мужчиной, чтобы стать свободной, как ее братья, учиться, работать и не выходить замуж по принуждению. Она интересовалась театром, политикой и социальными движениями. Однако эти стремления вскоре были подавлены обычаями ее родного города и традициями семьи.

В ту эпоху, когда быть феминисткой означало проявлять куда больше смелости, чем сегодня, Элена Гарро на протяжении всего своего творчества размышляла о давлении, которое испытывают женщины как со стороны общества, так и со стороны мужчин. Мужчины в романе стремятся превратить женщин в собственность, контролировать их действия и мысли, однако женщины освобождаются от этого ига, даже если это стоит им жизни. В этом контексте в романе появляются два чрезвычайно выразительных образа: мягкая и скрытная Хулия Андраде, которую безумно любит генерал, в то время как она его презирает и в конце концов покидает, и Изабель Монкада, сильная и упрямая девушка, с ее темными, преследующими Росаса глазами, которую генерал не может отвергнуть, как бы ни хотел. Внутренняя сила этих двух женщин почти противоположна, но в обоих случаях они олицетворяют собой поиск свободы – свободы, в которой так нуждается Икстепек и страна в целом, – бунт против несправедливости, государственных преступлений и безнаказанности. Перед нами разворачивается не только история об угнетении, но и история сопротивления. Угнетение представлено «маскулинным» правительством, а сопротивление – народом, ведомым женщинами.

Женщины в «Воспоминаниях о будущем» интересуются миром, который их окружает. Они не только публично осуждают преступления, совершенные против крестьянских лидеров (как это неоднократно делала сама Гарро), но и обсуждают национальную политику:

– Чего можно ожидать от такого, как этот Кальес? А что вы скажете об одноруком? – добавила донья Эльвира, указывая на пухлое лицо Альваро Обрегона.

– Они плохо кончат, – убежденно изрекла Инес.

По словам самой Элены Гарро, о чем она поведала в беседе с Габриэлой Мора, феминисткой она стала еще до того, как это осознала. Да, Гарро признает отцовскую фигуру как опору семьи, однако в ее произведениях частно фигурируют женщины, недовольные своим положением и в конечном итоге бросающие вызов патриархальному порядку.

Впрочем, женщины – не единственные маргинальные персонажи, которые обретают особое значение в романе. Так, весьма ярко описан безумец Хуан Кариньо, считающий себя президентом. Героинями истории также становятся Лучи, хозяйка борделя, и бездомная старуха Доротея, чей дом был сожжен военными. Они ничего не имеют, но готовы отдать свои жизни ради всеобщей справедливости.

Появление этих персонажей не случайно. На протяжении многих лет Элене Гарро приписывали безумие и относились к ней с бесконечным презрением – особенно в среде приверженцев литературных журналов «Нексос» и «Вуэльта», то есть культурных лидеров, связанных с «филантропическим огром» ИРП, – так же как и к другим неудобным и неуправляемым писательницам, например к Росарио Кастельянос или к Сильвине Окампо.

Хотя термин «магический реализм» еще в 1925 году придумал немецкий критик Франц Рох, жанр стал всемирно известным благодаря творчеству Габриэля Гарсиа Маркеса, который многое, осознанно или нет, заимствовал у Гарро. Важно помнить, что писательница создала этот роман в 1952 году и опубликовала его намного раньше, чем появились «Сто лет одиночества», «Наша земля» [20] и «Загородный дом» [21], которые и сегодня считаются одними из величайших примеров латиноамериканского магического реализма. Невозможно не заметить в «Воспоминаниях о будущем» фрагменты, которые позже были использованы другими писателями. В частности, эти два эпизода:

Напрасно облака желтых бабочек парили над садами: никто не благодарил их внезапное появление.

Выезжая из ночи, они исчезли на дороге в Кокулу в розовом свете восходящего солнца. Погонщик рассказал нам, как весь Икстепек замер, круглый и черный, с неподвижными фигурами на улицах и балконах.

– Как черное море, окруженное утренним светом с полей, – сказал он.

Сама же Элена Гарро всю жизнь утверждала, что ей неважно, принадлежит ли ее творчество к магическому реализму или нет, поскольку она считала его данью моде, а не литературным течением. Стоит задаться вопросом, приглашали ли ее когда-нибудь присоединиться к латиноамериканскому буму? В этой группе, состоявшей исключительно из белых гетеросексуальных мужчин, единственной женщиной была Кармен Бальсельс, литературный агент и автор интеллектуальной прозы. Заявления некоторых участников этого бума, которые они делали на протяжении долгих лет, принижают прозу, написанную женщинами или талантливыми гомосексуальными писателями, такими как Мануэль Пуиг, и сейчас вызывают чувство стыда. Любопытно также, что именно та емкая, концентрированная, интимная и фрагментарная литература – как у Хосефины Висенс, Хуана Рульфо или Хорхе Ибаргуэнгойтиа, презираемая писателями бума, – и оказывается той самой литературой, которую XXI век признает как наиболее ценную и которая оказывает наибольшее влияние на современных писателей.

Исследователи, интересующиеся связью между литературой и болезнью, должны обратить внимание на условия, в которых был написан роман «Воспоминания о будущем». Из-за миелита Элена Гарро несколько месяцев провела в постели и проходила интенсивное лечение кортизоном. Она начала писать этот роман в городе Берне, будучи во власти физической боли, но также испытывая сильнейшую ностальгию по Мексике. В подобных обстоятельствах фантазия и иллюзия становятся единственным средством избежать страданий, а также единственным выходом для персонажей этой истории. В Икстепек иллюзия приходит извне, в тот самый день, когда Фелипе Уртадо прибывает на поезде с бесценным подарком – театром.

«Воспоминания о будущем» – роман, основанный на исторических событиях после Мексиканской революции и на заре восстания кристерос. Городок Икстепек, вдохновленный городом Игуала, где выросла Элена Гарро (и где произошел один из самых ужасающих эпизодов новейшей истории), выступает одновременно и рассказчиком, и местом развития сюжета. Его улицы оккупированы группой военных под командованием генерала Франсиско Росаса, авторитарного и жестокого вождя, измученного любовью и ревностью. Горожане живут в постоянной тревоге. Каждое утро их будят новостями о новых казненных, которых ночью вешают на деревьях или мостах, чтобы запугать население.

Армия, рассредоточенная по всей республике, проявляет садизм и репрессии по отношению к народу, особенно к коренным жителям («Ах, если бы мы только могли истребить всех индейцев, они – позор Мексики!») и к лидерам общин. Страна, которую описывает Гарро, захвачена волной насилия, вызванной междоусобной войной и постоянным злоупотреблением властью. Безнаказанность царит как в городе, так и в сельской местности. Преступления остаются безнаказанными, правосудие – обман, практически инсценировка. «Они пришли с насилием и чувствовали себя во враждебной стране, окруженной призраками. Террор, который они навели, привел их же самих к обнищанию. А меня – к деградации», – говорит город, рассказчик этой истории.

Когда Гарро писала свой роман, в стране уже воцарились мир и стабильность. Вероятно, первые читатели воспринимали эту книгу иначе, если говорить об исторической дистанции. Однако для нас, мексиканских читателей XXI века, знающих о сговоре между государством и организованной преступностью, знающих о беззащитности граждан, полном отсутствии правосудия и соблюдения прав человека, самое страшное в этом романе – сходство с нашей эпохой:

И вот мы вернулись к темным дням. Смертельные игры продолжались: доносчики и военные плели интриги и сеяли смерть. Я с печалью наблюдал за ними. Как мне хотелось перенести их в мои воспоминания, чтобы они там увидели тех, кто жил и умер до них. Те поколения тоже плакали и заливались кровью, но от них не осталось и следа. Запутавшись в себе, мои люди не знали – мало одной жизни, чтобы открыть все оттенки мяты, все огни ночи и все цвета, из которых состоит мир. Одно поколение сменяет другое, и каждое повторяет ошибки предыдущего. Только в момент смерти к ним приходит понимание, что они могли мечтать и видеть мир по-своему. Они осознают, что когда-то могли путешествовать, глядя на неподвижные деревья и звезды, что когда-то помнили язык зверей и видели города глазами птиц. На несколько секунд они возвращаются к мгновениям, хранящим их детство и запах трав, но уже поздно, и надо прощаться, и они понимают, что где-то в уголке осталась их непрожитая жизнь. И взорам их предстают мрачные пейзажи, состоящие из сомнений, пересудов, споров и преступлений. И уходят они, изумленные картиной времени, из которого состояла их жизнь. И приходят новые поколения, чтобы повторить точно такие же действия и испытать точно такое же изумление.

Это сходство делает роман чрезвычайно актуальным. Повторяющаяся история, которую рассказывает город, – это и наша история. Мы являемся тем будущим поколением, о котором упоминает Икстепек, а будущее, которое он помнит, – это не что иное, как наше настоящее.

«Воспоминания о будущем», наряду с «Педро Парамо», вероятно, лучший мексиканский роман, написанный в XX веке. Его четкая структура, усиливающееся по мере повествования напряжение, чистая и одновременно поэтическая проза, новаторский стиль и динамичные диалоги принесли ему после публикации в 1963 году в издательстве Хоакин Мортиц многочисленные положительные отзывы критиков, а также одну из самых престижных наград того времени – премию имени Ксавьера Вильяуррутиа. Тем не менее история литературы еще не в полной мере воздала должное творчеству Элены Гарро. Ее талант со временем проявится еще ярче, как это уже происходит, и я не сомневаюсь, что к середине нынешнего века Элена Гарро займет центральное место в том литературном каноне, который мы сейчас воссоздаем и который состоит как из писателей, так и из писательниц.

Гвадалупе Неттель

2019

Видимый камень

Самое большое стремление латиноамериканской литературы заключалось в том, чтобы выразить открытие – или переоткрытие – изменчивого характера времени, выражающегося в том, что оно бесконечно и бесконечны способы его проявления. А главное – что время идет и не идет одновременно и что, как говорит Элена Гарро в этом романе, «память моя содержит все времена и порядок их непредсказуем». Однажды литературные критики решили, что сознание – переживание реальности времени как развертывания бесконечных времен (или как отмены времени в интуиции бесконечного) – совпадает с литературным движением, которому дали неудачное, колониалистское и стерильное название «магический реализм». В публицистике и критической литературе Элену Гарро называли по-разному – «предшественницей», «первопроходцем» и даже «матерью» предполагаемого движения. Однако она презирала термин «магический реализм».

Осознание существования Нового Света – то есть другого мира внутри уже известного; мира, который одновременно исключен из него с незапамятных времен до вечного будущего и которое можно вспомнить, – дало в XVI веке жизнь новым явлениям в языке и воображении человека Старого Света. То, что назвали потом «магическим реализмом», на самом деле не что иное, как барокко, и ему принадлежат Гонгора, Сервантес и Борхес, равно как Гарро и Гарсиа Маркес. Их произведения учитывают, прежде всего, существование читателя или зрителя, поскольку они, как и сны, служат очевидным доказательством того, что человек живет в двух временах: неподвижен перед произведением, но движется через время, которое это произведение представляет.

«Магический реализм», который мы больше не хотим так называть, – одна из многих попыток вернуть игру времени в нашу культуру (другими такими попытками являются современный театр и поэзия мистиков), посредством которых мы получаем доступ к опыту сосуществования времен. Собственное выражение магического реализма, который мы больше не будем так называть, – особый вид метафоры, которая не только связывает объекты через сходство их природы, но и соединяет различные временные пласты, бросая вызов логике причин и следствий: «С тех пор как сапатисты сожгли мой дом, у меня все время подгорают бобы», – говорит одна из героинь «Воспоминаний о будущем».

В романе Элены Гарро время идет разными способами. Внутренняя жизнь персонажей, подчиненная неизвестным законам – или, точнее, свободная от любых законов, кроме тех, которые могут быть выражены только метафорически, – нарушает хронологическую линию повествования и истории страны, того времени, когда «только грубые предметы обретают форму». Повествование прерывается трансом – сном, игрой, эмоцией, – который предвещает другую временную реальность. Отмечается, что «несчастье, как и физическая боль, уравнивает минуты» и что «будущее было повторением прошлого». Один из персонажей считает невероятным не то, что его родители умерли, а что «родились в ту же эпоху, что и он, но которая тем не менее в памяти его отстояла дальше, чем рождение Клеопатры или Кира». Дети играют под двумя деревьями, которые они называют Римом и Карфагеном. О главной героине романа говорится:

Существовали две Изабели: одна бродила по патио и комнатам, а другая жила в далекой сфере, застывшей в пространстве. Неприкаянная, она касалась предметов, чтобы хоть как-то связаться с видимым миром, брала в руки книгу или солонку, словно пытаясь удержаться за них и не упасть в пустоту. Так она создавала связь между реальной и нереальной Изабель и находила в этом утешение. «Молись, будь добродетельной!» – говорили ей, и девушка повторяла волшебные формулы молитв, пока те не распадались на бессмысленные слова. Между силой молитвы и словами, которые ее составляли, существовало такое же расстояние, как между двумя Изабелями: она не могла объединить ни молитвы, ни себя. И, зависшая в пространстве, Изабель могла в любой момент оторваться и упасть, как метеорит, в неизвестное время.

В первой части романа Элены Гарро чужак-путешественник прибывает в город Икстепек и приносит с собой театр, то есть иллюзию рождения целого нового мира в одной части старого. Театр противопоставляется инерции. Через него другие временные отрезки проникают в местные временные циклы. С появлением театра в городе поговаривают, что происходит нечто странное и время впервые начинает двигаться по улицам. Благодаря осознанию игры женщины проходят по городу, «завороженные собственной красотой». Развязка первой части романа – это слияние времени театрального и времени исторического, что вызывает магическую приостановку, в результате которой одна из героинь сбегает из плена.

То новое, что принес роман Элены Гарро в барокко Латинской Америки, заключается в том, что она ставит женщину – и конкретно отношение женщины к ее собственному желанию и к желанию, которое делает ее объектом мужчин, – в центр множества времен и миров. Женщина существует разными способами в разных пространствах: она активно проявляет себя в отеле (и в борделе) и в доме, тогда как в общественном пространстве города, нарушенном вторжением диктатора, она как бы отменяется, подобно республике. Женщина существует и в сознании диктатора. Во всех этих пространствах она пребывает в плену, но она также чужая, скрытная, уклоняющаяся и избегаемая. Топос желания тирана по отношению к воображаемой женщине встречается в других латиноамериканских романах (в частности, в «Педро Парамо»), но молчание возлюбленной тирана – или темнота ее красоты, надмирной природы ее существования – занимает в романе Гарро центральное место и обосновывает вторую часть повествования, в которой тиран молчит.

В первой части романа ставится проблема непрозрачности желанной женщины. Она существует, непонятная и невидимая, в другом времени («это была его неизлечимая рана: не видеть того, что жило внутри Хулии»). Через свое желание мужчина включает это другое время в свое собственное прошлое. В бреду ревности он приобретает новые, чуждые воспоминания; он становится другим, тем, кто раньше был с его возлюбленной, и превращает этих других – всех мужчин – в своих врагов. Когда Хулия ласкала Росаса, в «чужих и расплывчатых воспоминаниях он видел глаза и руки, что смотрели на Хулию, касались ее и затем уводили туда, где он терялся, пытаясь ее найти». Прошлое женщины создает в желании тирана другую жизнь и заполняет его внутреннее пространство собственной тиранией: «Ослепительное прошлое, в котором сияла Хулия, в смутных комнатах, на смятых кроватях в безымянных городах. Эта память была не его, и он страдал от нее, как от непрекращающегося, смутного ада».

Очевидно женственна в «Воспоминаниях о будущем» граница мира, истории и закона. Женщина – это тьма, игра без правил, потерянное время. Пытаясь занять место за пределами закона, тиран (который не хочет и не может объяснить этого) занимает то же место, что и женщина. «Он жил в мире, отличном от нашего», – говорится о генерале Росасе (с весьма говорящей фамилией), который властвует над жизнью и смертью в Икстепеке. Он не только желает женщину, но и стремится насильственно стать ею, той, кто «опасней целой армии солдат». «Воспоминания о будущем» придают форму этому интуитивному желанию (как, вероятно, делает Гарсиа Маркес в «Похоронах великой мамы», выбрав матриарха на роль авторитарного правителя): могущественный человек, который вторгается со своим собственным временем в местное время, устанавливает там свою власть, но в итоге, путая «утра с ночами, призраков с живыми», становится женственным.

В развязке первой части романа его желанная женщина исчезает и из видимого мира, и из мира повествовательного благодаря театральной (или магической, что одно и то же) приостановке, о которой мы говорили ранее. Вторая часть романа ставит перед нами загадку желающей женщины, которая в финале конкретизируется – проявляется – в видимом мире и во времени повествовательном, становясь в итоге камнем. Мы можем рассматривать вторую женщину как кульминацию или перерождение первой. Обе фигуры предвещают конец мира, его приближение. То, другое время, в котором женщина, желанная или желающая, существует в неуловимом присутствии, снова и снова является тем, в ком «что-то должно произойти».

Изабель, главная героиня второй части, – это женщина нежданная. Ее желания предательски нарушают социальные и семейные традиции, предают верность обществу и семье («Никакие слова не могли тронуть Изабель. Она была одержима демонами своей любви»). Импульс желания ведет ее – как анти-Антигона или, возможно, радикальная Антигона – за пределы родственного союза; ведет ее к самой себе и в ее собственном самозабвении превращает в камень. Подчинение желанию – и неповиновение законам памяти и надежды – делает Изабель чем-то новым, твердым и долговечным. Тот факт, что ее действия не имеют завершения (это всего лишь чистое желание, без последствий), приводит к тому, что она сама не может завершиться. Изабель превращается в бесконечность камня.

Повествование ведется от первого лица, которое становится собирательным образом жителей Икстепека: чаще всего в романе звучит не «я», а «мы». Этот коллективный голос описывает и идентифицирует себя через обладание («мои дома», «мои люди» и «мои улицы»), и его речь совпадает с его памятью. Также его знание превосходит все знания, накопленные поколениями его жителей. Город знает то, что видят люди перед смертью, когда:

…к ним приходит понимание, что они могли мечтать и видеть мир по-своему. Они осознают, что когда-то могли путешествовать, глядя на неподвижные деревья и звезды, что когда-то помнили язык зверей и видели города глазами птиц.

Город говорит, как и люди, но он, подобно женщине, является образом: голосом, который окружающие не слышат («Вся красота моя оставалась в неведении, в нежелании взглянуть на меня, в добровольном забывании»). Он рассказывает в прошедшем времени обо всем, о чем можно рассказать, и, говоря о будущем, также ссылается на прошлое («Однажды мы вспомним, вспомним»). Только ожидание выражается в настоящем («Годы проходят, и я, Икстепек, все еще жду»), как и его состояние в начале повествования: «Я здесь. Сижу на камне, который кажется обычным».

Голос города-рассказчика говорит о себе в мужском роде и, прежде чем приступить к повествованию, утверждает, что говорит с камня, который только кажется камнем. Когда мы возвращаемся к началу (к этому основополагающему, краеугольному камню истории) после прочтения финала романа, то понимаем, что город-рассказчик голосом его жителей говорит о камне, в который превратилась Изабель из-за своего непостижимого, твердого, неизменного желания. Голос народной памяти, совпадающий с голосом художественного воображения, опирается на метафору, которая конденсировалась и привела к метаморфозе. Голос времени города опирается (садится) на другое время – время женщины, – которое стало камнем (границей) в дискурсивном времени – времени места, – и в нем находится не живым и не мертвым. Эта метаморфоза показывает нам двойственную природу коллективной памяти и раздвоенное время, из этого проистекает искусство создания романа. Самое время задать вопрос: какая реальность скрывается за образом «видимого камня» и каким образом рождение желания у женщины становится рождением камня, то есть рождением нового места и нового образа этого места.

Каролина Санин

2019

Примечания

1

В странах Латинской Америки так называется решетка, на которой жарят мясо. (Здесь и далее прим. перев.).

2

Разновидность текилы.

3

Блюдо из риса, бобов и жареных бананов.

4

Светлокожая.

5

Презрительное название испанцев в Мексике.

6

Острый соус из нескольких видов перцев.

7

Кристерос – повстанцы-католики, выступавшие против федеральных властей Мексики в 1926–1929 гг.

8

Племя североамериканских индейцев, живущих в северной части мексиканского штата Сонора.

9

Длинная прямоугольная накидка с кистями по краям.

10

Тарталетки с тушеным свиным фаршем.

11

«Фуэнте овехуна («Овечий источник») – историческая пьеса испанского драматурга Лопе де Вега, написанная примерно в 1612–1614 годах.

12

Восстание кристерос (1 августа 1926 – 21 июня 1929) – вооруженный конфликт в Мексике между федеральными силами и повстанцами.

13

Эммануэль Карбайо. «Протагонисты мексиканской литературы». Мехико: Альфагуара, 2005. С. 514.

14

Хосе Антонио Кордеро. «Четвертый дом: портрет Элены Гарро» (документальный фильм). Центр кинематографического обучения, Мехико, 2001.

15

Там же.

16

Кордеро Х. А. Четвертый дом: портрет Элены Гарро [документальный фильм] / Центр кинематографического обучения. Мехико, 2001.

17

Роберто Парамо. «Переосмысление Элены Гарро». Культурный вестник Мексики, 31 декабря 1967.

18

Мигель Анхель Кемайн. «Элена Гарро. Будущее – безжизненное повторение прошлого». Журнал мексиканской культуры, № 46, 15 декабря 1966.

19

Габриэла Мора. «Беседы с Габриэлой Морой». Досье, № 26, Университет Диего Порталеса (УДП), Чили, 2014.

20

Роман мексиканского писателя Карлоса Фуэнтеса (1928–2012), одного из основоположников магического реализма наряду с Габриэлем Гарсия Маркесом, Хулио Кортасаром и др.

21

Роман чилийского писателя Хосе Доносо (1924–1996), крупнейшего прозаика второй половины XX века.

Content

Элена Гарро
Воспоминания о будущем

Воспоминания о будущем. Элена Гарро

Часть первая

Часть вторая

За пределами Икстепека

Латиноамериканский день

Спасение Словом

Женщины Икстепека

Грядущий канон

Видимый камень

Примечания