Август, воскресенье, вечер

Глава 1

Горячее солнце лезет в глаза и назойливо гладит по щеке. Я нашариваю на прикроватной тумбочке телефон, сверяюсь со временем и, выдохнув, снова утопаю затылком в мягкой подушке.

За окном колышутся узловатые ветви яблонь с набухшими зеленоватыми почками, в лоскуте насыщенно-голубого неба парят черные птицы и медленно проплывают кучевые облака. Несмотря на раннее утро и понедельник, по венам курсирует неведомая, бодрящая энергия — день просто обязан дать мне возможность восстановить равновесие, утраченное накануне.

В доме царит тишина, но я все равно мучительно к ней прислушиваюсь и молюсь, чтобы ничто ее не нарушило.

Но на улице вдруг раздается хриплый, пронзительный крик петуха, и у меня холодеет душа.

— Только тебя, чучело пернатое, нам не хватало!.. — я вскакиваю и захлопываю раму, но, сколько ни вглядываюсь в заросшие сухим хмелем завитки соседского забора, разобрать ничего не могу. Прооравшись, невесть откуда взявшийся петух затыкается, дом опять погружается в благостное безмолвие.

Набрасываю халат и на цыпочках крадусь в ванную. Мама спит на диване в гостиной — скомканный плед наполовину сполз на пухлые бумажные пакеты с логотипами дорогих магазинов, сваленные на полу.

Из родительской спальни доносится раскатистый храп и смрад — вчера вернулся отец, он пробудет у нас до самого вечера, и вся моя беззаботность вмиг улетучивается.

Забрав пару пакетов, я осторожно закрываюсь на защелку, тонкой струйкой пускаю теплую воду, умываю заплаканное лицо и, задумчиво уставившись в зеркало, долго-долго чищу зубы и расчесываю волнистую каштановую шевелюру.

Подарки отца — фиолетовый свитер из кашемира и темно-зеленая клетчатая юбка — садятся как влитые, но, если бы мне дали возможность выбирать, я бы купила для себя что-то другое. А их бы и вовсе не приняла.

На ходу запихав в рот бутерброд с сыром и колбасой, влезаю в серое пальто и ботильоны и, подхватив сумку, выбираюсь на теплый, пахнущий талой водой апрельский воздух.

У калитки ждет верный Илюха — помятый и всклокоченный, ветровка расстегнута, левый рукав вымазан в грязи. Он жует жвачку и болезненно морщится от солнца, но, завидев меня, застывает с открытым ртом, краснеет как рак и бубнит:

— Привет, Ходорова! Ты как всегда… сногсшибательна.

Обхожу отцовский джип, припаркованный прямо на вымощенной камнем дорожке и тяжко вздыхаю:

— Спасибо, Рюмин! К сожалению, о тебе того же сказать не могу.

— Да уж… Допоздна помогал дядьке в гараже, потом с пацанами посидели. А потом этим лохам с хутора нормально так навешали. Чтоб боялись! — Илюха плюет на грязное пятно, пробует оттереть и тут же настораживается. — Лер, глянь-ка, там кто-то живность завел. Неужто Брунгильде полегчало?

Проследив за его взглядом, я становлюсь на цыпочки и снова всматриваюсь в глубины соседского двора но, кроме полоумного петуха и пары кур, никого не нахожу.

— Да непохоже… Может, это сиделка постаралась?

Илюха пожимает плечами и трогается с места. До первого урока остается пятнадцать минут, и мы ускоряем шаг.

Илюха достает телефон, наводит на меня камеру и засыпает дурацкими, каверзными и смешными вопросами. Он вечно все снимает — «ведет свою летопись» и собирается когда-нибудь смонтировать фильм о нашей жизни.

Отвечаю в тон и звонко хохочу, и близняшки из девятого с завистью и ужасом оглядываются.

Несмотря на склонность к полноте, глубоко посаженные глаза и мелкие темные кудряшки, Рюмин считается первым парнем в поселке Сосновое — он веселый, отмороженный и без лишних раздумий пускает в ход кулаки. По нему сохнут девчонки со всей округи, однако меня с ним связывает крепкая, проверенная временем дружба.

За выходные снег окончательно растаял, теплый ветер треплет волосы, взвивается ввысь и бьется в кронах вековых сосен. В домах вдоль центральной улицы кипит жизнь: хозяйки начищают окна, звучат хиты попсовой радиостанции, гремят цепями дворовые собаки, плачут дети, которым предстоит поход в детский сад.

Впереди белеют стены православной церкви, а рядом с ней притулилась наша ветхая кирпичная двухэтажная школа.

Время в Сосновом будто не движется, здесь никогда ничего не случается и не меняется — однако из ряда вон выходящее событие две недели назад все же произошло. Нашу директрису Анну Игнатовну, ту самую Брунгильду, энергичную и еще не старую, прямо на рабочем месте разбил инсульт — теперь она лежит дома парализованная, и дважды в день к ней приезжает соцработник из Задонска. Поговаривают, что дела у Брунгильды плохи, к работе она уже не вернется, значит, в следующем году из районного бюджета не выделят средства на школьный ремонт.

Становится невыносимо грустно: неужели построенная в позапрошлом веке школа, как и Брунгильда, доживает последние деньки?.. Больше никто о ней не позаботится и, после нашего выпуска, ее точно закроют, а немногочисленных сосновских учеников переведут все в тот же Задонск — наш райцентр.

— Да, жалко Брунгильду… — шмыгает носом Илюха и глухо цедит сквозь зубы: — А Маринушка, дочура ее, и правда с гнильцой — бросила беспомощную мать в беде. Хотя… Лучше пусть эта шалава сюда не суется.

Когда-то давно, в далекой юности, Марина чуть не увела из семьи Илюхиного отца. Слухи до сих пор змеями ползают по округе, но я не придаю им значения — ну было и было. Про нас тоже многое сочиняют.

— Так она же где-то в Москве живет, Илюх. Да и отца твоего давно нет на этом свете.

— И хорошо, что в Москве. Иначе я бы всей ее семейке устроил «дольче виту».

— Рюмин, Ходорова, здорово! — нас нагоняют Ринат и Владик, радостно скалятся и затягиваются сигаретами, и я, степенно кивнув им, спешу к поросшему мхом крыльцу.

— Лера, доброе утро! — Завидев меня, девчонки бледнеют, перестают чесать языками и благоговейно улыбаются — я прекрасно знаю, как они на самом деле ко мне относятся, но мой статус незыблем. Я работала на него девять гребаных лет, и теперь имею полное право почивать на лаврах. Так что девочкам тоже хватает снисходительного кивка.

— Лера-холера! — орет выросший откуда-то из-под земли конопатый первоклашка, и я злобно шиплю:

— Потеряйся, убогий.

Илюха тут же хватается за его и без того красное ухо и с хрустом выкручивает.

— Че ты сказал, шкет? А ну извинился! Быстро! Косарь с тебя завтра, в это же время, понял? Кому-нибудь пикнешь — завалю.

Мелкий ноет, послушно просит прощения и, накрыв пострадавшее ухо ладошкой, отбегает на безопасное расстояние. А зазевавшуюся в проеме лохушку Ингу я сама со всей мочи дергаю за патлы и, под ее громкий стон, сметаю с пути решительным тычком в ребра.

Нужный градус страха поддержан, школьная жизнь продолжается своим чередом. И пусть однообразие иногда вызывает желание взвыть, оно же успокаивает и обнадеживает.

Я сажусь за третью парту в первом ряду, выуживаю из сумки учебник и, полистав, нахожу нужный параграф.

Звенит охрипший звонок, грохот стульев и крики учеников смолкают — только ошалевшая муха жужжит между пыльными рамами да математик с упорством маньяка скребет мелом по доске.

Бесшумно раскрывается дверь, и в кабинет торжественно вплывает наша классная, за ней следом вваливается высокий русоволосый парень в черном костюме с иголочки и кипенно-белой рубашке. Уставившись в пол, он смиренно замирает за плечом Раисы Вячеславовны, и душное помещение заполняет шепот и гул голосов. Грянула сенсация местного значения: в конце учебного года к нам определили новенького!..

Впервые за все десять лет.

Я стараюсь не показывать интереса, да новенький его и не вызывает — обычный напряженный ботан в скучных шмотках и со спортивным рюкзаком.

Разочарованно усмехаюсь и барабаню длинными ногтями по столу, но парень вдруг поднимает голову и враждебно пялится.

Надо же: а он неплох…

Заглядываю в его темные, будто совсем без радужки, глаза и обжигаюсь об осознание: нет, он обезоруживающе, убийственно красивый. Дерганый. Сложный. Нездешний. Другой…

— Знакомьтесь: Волков Ваня! — представляет его Раиса, натягивает самую широченную из улыбок и с нажимом продолжает: — Надеюсь, вы с ним подружитесь, дорогие ребята!

* * *

Глава 2

Главная тут — я, и внимание пришельца должно достаться именно мне, но новенький быстро проходит на галерку второго ряда, садится возле лузерши Инги Бобковой и всем своим видом показывает, что не намерен трепаться и заводить здесь друзей.

В голове гудит, мысли то растекаются густым киселем, то пускаются в бодрый галоп. Мне постоянно нужно держать его в поле зрения и наблюдать за сдержанными плавными жестами и уставшим бледным лицом.

Этот Волков и вправду изрядно напоминает чистенького отличника, но ровно до тех пор, пока не вперяет в человека черный, жуткий, неподвижный взгляд. Из него тут же лезут сломленность, глухая ярость и темная притягательность — такая мощная, что я впадаю в шок, а следом — в уныние. Впрочем, я такая не одна — смятение на лицах девчонок непередаваемо.

Но унывать мне никак нельзя — слабость вожака считывается стаей на уровне инстинктов, поэтому я, обворожительно и дерзко улыбаясь, на каждом уроке поднимаю руку, плавно покачивая бедрами, проплываю по ряду, отвечаю у доски и получаю заслуженные пятерки.

Илюха шумно и прерывисто вздыхает, Владик и Ринат откровенно пялятся, девчонки бессильно злятся, а новенький… тупо не обращает на меня внимания. Вообще.

Зато вполне мило общается с соседкой по парте — лохушкой Ингой, которая, кажется и говорить-то толком не умеет, и я внезапно догоняю значение отцовской любимой поговорки…

«Что, Валерка, локоть близко, да не укусишь?» — по пьяной лавочке обожает глумиться папаша, и еще одна неразрешимая проблема валуном падает на плечи. Он сейчас дома и уже наверняка успел смешать пиво и коньяк.

На последней перемене я, проигнорировав необходимость надеть пальто, вытряхиваюсь на улицу, с удовольствием глотаю свежий теплый воздух и иду к курилке.

Благодаря стараниям Брунгильды, в нашей школе учатся почти четыреста человек — кроме поселковых, сюда каждое утро на желтых автобусах привозят детей со всех окрестных сел и деревень. У нас нет «классового расслоения» — на перекурах и совместных пьянках тусуются и восьмиклассники, и будущие выпускники. Вот и сейчас в курилке «общий сбор» — парни осторожно обсуждают появление чужака.

— Как вам этот Волков?

— Борзый какой-то.

— А по мне, вроде, ниче.

— А вот сегодня и проверим! — от небольшой толпы отделяется внушительная фигура Илюхи и направляется в мою сторону.

Он кидает окурок точно в урну, делится со мной половинкой мятной жвачки и напряженно заглядывает в глаза:

— Лер, ты чего понурая? Что-то случилось?

— Отец приехал, этим все сказано… — От простого участия у меня кривятся губы и наворачиваются едкие слезы. Утыкаюсь носом в пахнущее сигаретным дымом плечо лучшего друга, всхлипываю и безудержно реву, и большая жесткая ладонь гладит мои волосы. — Всю ночь уму-разуму учил, довел до истерики. Придурок…

— Да, я видел его тачку. Хреново, Лера, но ты держись. Он же ненадолго?

— Слава Богу, сегодня вечером отвалит.

— Понял. Круто. Значит, ты все же сможешь выйти из дома.

* * *

Шестым уроком русский язык, и Раиса, допив в учительской чай, по звонку вбегает в класс одновременно с нами.

— Ванечка, ну как? Влился в коллектив? — первым делом тревожится она, и новенький, почтительно встав, до мурашек приятным голосом произносит:

— Да, Раиса Вячеславовна, я очень рад, что меня зачислили в ваш класс.

Я до нежного хруста в позвонках сворачиваю шею и снова зависаю на его словно вылепленном из гипса лице, но он смотрит сквозь меня, а потом и вовсе садится и утыкается в учебник. Щеки Раисы трогает еле заметный румянец.

— Ванек, сегодня вечером мы собираемся у поезда — потусить. Давай с нами! — предлагает находчивый Илюха, Ринат и Влад горячо поддерживают его идею, а девочки восторженно пищат — попробовали бы они не запищать.

— Да, Илья, отличное предложение! — вторит им училка, и Волков, которого явно застали врасплох, двигается к зашуганной, сгорбленной Инге и, не слишком натурально играя в скромность, выдает:

— Я приду, только объясните, куда. И при условии, что Инга тоже пойдет.

Потрясенная Бобкова скрючивается еще больше, но тут происходит невероятное: все мои верные друзья, фанаты, воздыхатели и подражатели разом забывают о моем присутствии, переключают на нее все внимание, вспоминают имя и начинают умолять:

— Да, Инга, пойдем! Будет круто! Ну пожалуйста…

Просияв, та на манер сувенирной собачки качает и качает головой, а мой привычный, уютный мир покрывается опасными трещинами.

Чем его покорила эта дистрофичная серая мышь с жиденькими волосами? Разве что неплохо решает письменные задания и тесты, но при этом не может перекричать блеяние Рюмина, которым тот сопровождает ее устные ответы, из-за чего она боится поднимать руку, и ей щедро лепят двойки.

Зато Ваня… интересует меня. Очень.

Может, потому что он — новый человек в нашем захолустье. Или потому, что на нем мое отточенное мастерство обольщения дало сбой.

Я не знаю, какая деталь во мне вышла из строя, но настолько тревожно, противно и горько мне не было еще никогда.

* * *

Глава 3

Слишком бурная реакция на неудачи — корень всех моих бед.

Не только я жажду Ваниной заинтересованности. Однако с ним все странно, мутно и покрыто завесой тайны.

Школа весь день бурлила: Раиса туманно намекнула, что Волков приехал издалека, но попросил об этом не распространяться, девчонки упорно искали его страницу в соцсетях, но нашли только какое-то неактуальное старье, парни посматривали на него с задумчивым любопытством. Рюмин мрачно отмалчивался, сам же виновник переполоха вел себя вполне дружелюбно.

Новенький пробыл тут всего день, а последствия уже плачевны — своей загадочностью и парой ничего не значащих фраз он произвел настоящий фурор, перетянул все внимание на себя и эту дурнушку Ингу, а я осталась не у дел, потеряла контроль над ситуацией и ощущаю острую нехватку кислорода.

Несколько лет назад я читала статью о причинах быстрого распространения ковида — пожилой ученый объяснял их тем, что люди еще не успели адаптироваться к новому вирусу, а вирус — к людям. Произошла «встреча незнакомцев», вызвавшая сбой в работе человеческого иммунитета и ужасающую, катастрофическую пандемию.

Появление Волкова в нашем замкнутом сонном мирке представляется мне чем-то подобным. Возможно, этот факт стоит просто прожить и принять, но присмотреться тоже не мешает.

Спотыкаюсь о торчащий из земли железный прут, шмякаюсь на коленки и шиплю от тупой боли. Колготкам конец, на грязной разорванной ткани проступают капельки крови. Хромая и чертыхаясь, как побитая собака ковыляю домой. Я даже рада, что Илюха остался с пацанами — не мчится меня выручать, не стоит над душой и не окружает назойливой заботой.

Открываю кованую калитку и тихонько просачиваюсь в засыпанный белым щебнем и украшенный молодыми туями двор.

Джип переместился в гараж, из приоткрытого кухонного окна раздаются громкие голоса, и мышцы мгновенно сковывает от напряжения — отец наверняка развалился за столом, заливает в глотку дорогой коньячище и кроет деловых партнеров отборным матом, а мама внимательно слушает, кивает и прислуживает ему на манер официантки.

Бизнес папаши базируется в областном центре за триста километров отсюда, для удобства он прикупил себе двухуровневую квартиру в элитном районе, а к нам наведывается только по понедельникам или вторникам, и я ненавижу эти чертовы дни.

Быстро разуваюсь, надеюсь тайком проскочить в комнату и спокойно дождаться отцовского отъезда, но план с треском проваливается — он меня замечает:

— Валерка, ты чего не здороваешься⁈

По одной лишь интонации я понимаю, что папаша — уже в стельку, значит, сейчас последует экзекуция. Набираю в легкие побольше воздуха и смиренно тащусь на кухню.

Мама дрожащими пальцами комкает полотенце и кисло мне улыбается.

— Привет, пап! — Занимаю стул за дальним концом стола и с благоговейной признательностью смотрю в красные прозрачные глаза родителя.

— Ну че, угадал с размером? — он откладывает вилку с нанизанным на зубцы куском шашлыка и внимательно оглядывает мой прикид.

— Конечно угадал, пап. Ты не представляешь, как я обрадовалась, когда надела!..

— А почему тогда прячешься? — крякает он. — Как так? А?

Я вжимаю голову в плечи и лепечу:

— Хотела сначала сумку положить… А вещи правда отличные, классно смотрятся…

Папаша прищуривается, но должного восторга в моем блеянии не улавливает и передразнивает:

— Кляффно смотлятся, кляффно смотлятся… Пустомеля. Безмозглая дура! У тебя есть хоть какие-то интересы, кроме шмоток? — он заводится и орет так, что на бычьей шее вздуваются жилы. — Думаешь, раз десятый класс, можно расслабиться? Пацаны спрашивают: что да как, как дочка, а мне и ответить нечего! За каким я пашу как вол и спускаю на вас все бабло? Ты носишь мою фамилию и должна быть лучше всех! Я тебя обеспечиваю, за остальное отвечаешь ты, поняла?

Я задыхаюсь от обиды и чувства протеста и до побеления костяшек сжимаю кулаки. Хочется выкрикнуть, что приезжает он к нам только для того, чтобы напиться, показать превосходство, самоутвердиться и спрятать от любовницы часть налички в смывном бачке, но я молчу. И ему не нравится мой взгляд.

Мерзко улыбаясь, он смахивает со стола приборы и посуду и, под звон и грохот, повелевает:

— Собирай.

Я не двигаюсь.

Через секунду оглушительной тишины ко мне подлетает мама и пытается смести осколки веником, но отец, не сводя с меня глаз, лупит ладонью по столу, багровеет лицом и рявкает:

— Собирай, я сказал! Устроили тут! Нет уж, хватит!

Натыкаюсь на мамину умоляющую физиономию, сползаю со стула и, опустившись на разбитые коленки, голыми руками сгребаю острые осколки и высыпаю в приготовленный мамой мешок. Отец долго и пристально наблюдает за действом, вздыхает и ерошит мои волосы:

— Ладно, Валерка, хватит, а то порежешься. В общем, так. Я через неделю приеду. И чтобы к тому моменту ты придумала, чем займешься. Дело должно быть серьезное, а не эти тряпки и цацки. Доложишь! — Он косится на массивные золотые часы на широком запястье, встает и, шатаясь, тащится к дверям. — Поеду, Том.

— А если на дороге остановят? — по какой-то неведомой причине мать продолжает о нем тревожиться, и это действует на него магически.

— Не волнуйся, зай. Зря, что ли, мой кореш Сашка — начальник полиции?

Скриплю зубами от злости и вселенской усталости, но тоже поднимаюсь на ноги.

Папаша примирительно нас обнимает, целует в щеку воняющими перегаром и луком губами и отваливает, снаружи визжат гаражные ворота и урчит мотор, а у меня от облегчения случается истерика.

— Почему ты терпишь его, мам⁈ Почему не разведешься? Весь поселок говорит, что у него там другая, и она из него веревки вьет, а ты… тупо молча унижаешься. Я не хочу так жить, мам. Я больше не выдержу!

Мама сжимает в линию бледные губы, застывает и отчеканивает:

— Хорошо, Лера, принимается. Но и ты ответь мне на один-единственный вопрос. Ты любишь этот дом, дорогие духи, вкусную еду и брендовые шмотки? Так вот. Без него у нас их не будет.

Я безнадежно проигрываю дуэль наших взглядов, — в висках стучит, рвущийся наружу вопль отчаяния раздирает горло, но я неимоверным усилием воли его подавляю.

На ходу зацепив забытую отцовскую зажигалку, сбегаю в комнату, раскрываю шкаф и сгребаю в кучу вещи и обувь, но мама настигает меня и ловко заламывает за спину руку:

— Ты что удумала, ненормальная?

— Собираюсь все это сжечь и не быть перед ним в долгу!!!

Зажигалка легко перебирается в карман маминых спортивных штанов, мама отходит в сторонку, а я оседаю на пол. Зубы отбивают дробь, по щекам текут слезы.

— А чего ты хочешь? Жить как я? Нет? Тогда не расхолаживайся. Одиннадцатый класс и выпуск не за горами. Может, папа и перегибает с методами, но с лихвой компенсирует моральный вред. Уничтожив вещи, кому ты сделаешь лучше, Лер? Просто подумай об этом. Хорошенько подумай.

Мама благоразумно оставляет меня в одиночестве и плотно прикрывает за собой дверь, а я упираюсь затылком в холодную стену и рассматриваю гладкий белый потолок.

В восьмом классе я вела страницу в соцсети и врала многочисленным подписчикам, что живу в Москве. Я и там была лучшей во всем и блистала, но меня подловили на лжи и прозвали сельской королевой. Долго хейтили, преследовали в личке, высмеивали, сводили с ума. А я всего-то пыталась поскорее вырваться отсюда, пусть даже мысленно.

Здесь нет ничего, кроме сосновых лесов, непролазных болот с россыпями черники и огромного водохранилища, воды которого — то нежно-голубые, то тревожно синие, безжизненно черные или скованные льдом — простираются до самого горизонта.

На берегу растут ветлы и покоятся лодки — сломанные и трухлявые. Когда-то на них передвигались охотники и рыбаки, но уже очень давно никто в Сосновом не занимается промыслами.

Чтобы жители окончательно не озверели от праздности, стараниями Брунгильды на песчаном пляже появились беседки и лавочки, а рядом с церковью поставили списанный зеленый локомотив с двумя вагонами, цистерной и платформой для перевозки грузов. По задумке директрисы, в поезде должен был открыться музей железных дорог, но, пока она добивалась на него дополнительных субсидий, локомотив заржавел, вагоны разворовали, а зону отдыха загадили.

Развлечения молодежи не отличаются разнообразием: летом мы купаемся в ледяных водах водохранилища и сидим на обломках тех самых лавок, а когда идет дождь — прячемся в раскуроченных вагонах, зимой проникаем в ветхую баню одинокой, выжившей из ума бабки-ведьмы, обитающей в халупе у берега и, подкинув в печку пару поленьев, устраиваем шумные вписки.

Одни и те же лица. Одни и те же занятия и разговоры… Все здесь пропитано скукой, люди больны ею и уже не стремятся покинуть эти края, а пределом их мечтаний является переезд в стотысячный Задонск.

А новенький, он… как свалившийся с неба инопланетянин, который, если захочет, может рассказать о других мирах и реальностях и даже забрать с собой. И я бы признала, что он гораздо интереснее меня, если бы имела право на слабость.

* * *

В стекло ударяется мелкий камешек, кто-то тихонько, но требовательно свистит. Я вскакиваю, стираю ладонью слезы и сопли, отодвигаю штору и, в ярком свете оживших окон соседнего дома, вижу всклокоченную Илюхину голову.

— Ле-ер, готова? — хрипит он. — Давай резче, я уже минут десять жду!

— Один момент! — метнувшись к зеркалу, я быстро крашу губы, подвожу опухшие глаза карандашом и влезаю в джинсы и свитер.

* * *

Глава 4

Мама как ни в чем не бывало наводит порядок на кухне и увлеченно болтает по телефону с тетей Яной, главной разносчицей поселковых сплетен. Та пилит ноготочки в крутом салоне в райцентре, и завтра мама поедет в Задонск — тратить отцовские деньги, наводить красоту и зависать с ней за рюмкой чая в шашлычной.

Крикнув с порога, что иду гулять с Илюхой, застегиваю пальто и ботильоны и, несмотря на еле слышную боль в коленях, легко выпархиваю в весеннюю ночь.

Ветер по-прежнему исступленно треплет макушки черных сосен, но он теплый и пахнет маем — клейкими тополиными почками, хвоей и смолой.

Илюха спрыгивает с соседского заборчика, откашливается, с загадочным прищуром наводит на меня камеру телефона и учтиво подставляет локоть.

— А вот и наша Лера, и она — просто огонь. Сегодня, впрочем, как и всегда, она всех уделает! — Рюмин умеет льстить и задевать за живое — в такие минуты я вспоминаю, насколько он мне дорог, и готова его расцеловать. — Ну, как ты? Роман Геннадьевич уехал?

— Угу, — от упоминания папашиного имени меня передергивает. — Всю ночь издевался и донимал мать упреками, сорвал свою злость на мне, сел за руль пьяным в слюни и смотался. Как же он достал… Знаешь, Илюх, иногда я ловлю себя на мысли: если он разобьется, я не расстроюсь!

— Да брось, — бубнит Рюмин. — Мой вот — разбился. Хоть он и был полным придурком, я бы все равно предпочел, чтобы он остался жив.

Чуть крепче сжимаю его твердый бицепс и вздыхаю. Илюха посвящен во все мои проблемы, а я — в его, мы стараемся поддерживать друг друга хотя бы словом. Так повелось с раннего детства: мы не могли повлиять на решения взрослых, хотя и теперь от нас ни черта не зависит.

Мы сворачиваем на центральную улицу, и я убираю руки в карманы и отхожу от Илюхи на полшага.

Фонари рассеивают розоватый неоновый газ, в открытых форточках бормочут телевизоры и шумит вода, наши длинные тени извиваются далеко впереди — обогнали нас и почти доползли до места тусовки.

Илюха увлеченно рассказывает о том, как поставил на счетчик припадочного тихоню Карманова, однако я почти не слушаю — манерно улыбаюсь в фиксирующую события камеру и машу ручкой. Я волнуюсь, как малолетка перед первым свиданием — ответы невпопад перемежаются нервными смешками, ноги дрожат, а в солнечном сплетении невнятно трепещут крылышки ночных мотыльков.

На пляже грохочет музыка, кто-то визжит и хохочет, и Илюха радостно сообщает, что народ уже, по ходу, подтянулся.

— Весь? — будто невзначай спрашиваю я, и сердце заходится от паники.

— Сейчас узнаем. — Он неопределенно пожимает плечами, и я больше не рискую задавать уточняющие вопросы.

Я опять обескуражена своей реакцией на предстоящую встречу с новеньким и пытаюсь реанимировать отказавшую логику.

Разве у нас в поселке нет симпатичных мальчишек? Внук Белецких вполне ничего, правда, поступил на медицинский и в сентябре спешно отсюда уехал, одноклассник Владик весьма неплох, да и Илюха — крутой и эффектный. Но даже им со мной ничего не светило: все вокруг знают, что меня цепляют исключительно плохие парни — с татухами и темными пятнами в биографии. А уж молчаливые ботаны в строгих костюмах — и подавно не мой типаж.

Однажды Илюхин дружок Ринат без памяти влюбился в девчонку из Задонска и сох по ней целый год, но, стоило им познакомиться поближе, очарование тут же улетучилось — она оказалась не умнее буханки белого хлебушка.

Вот и мне нужно перекинуться с новеньким несколькими фразами и рассмотреть повнимательнее — наверняка от него воняет потом, на носу обнаружатся прыщи, и наедине со мной он не сможет связать и пары слов. Этого будет достаточно, чтобы морок развеялся. Сто к одному: Волков такой же зануда, как лохушка Бобкова — неспроста он нашел общий язык только с ней.

Ко мне возвращается боевой настрой, и я гордо расправляю плечи. Это же я — Лера Ходорова, Лера-наваждение, Лера-заноза, Лера-холера, я проникаю под кожу, в мысли и кровь, от меня невозможно отделаться!

Крайние дома остаются позади, в сумраке маячат белые стены каменной церкви, очертания локомотива и вагонов, но я быстро переключаю внимание на освещенную парковым фонарем площадку для отдыха.

На ней собралось человек двадцать пять — по одежде опознаю девчонок из девятого, наших одноклассников и банду с нижнего порядка. Колонка-бочонок хрипит и подпрыгивает от мощных басов, в мангале переливаются оранжевые огоньки, перенесенный из беседки стол заставлен бутылками, банками и стаканами и окружен сломанными лавочками. В воздухе витает запах дыма, розжига для угля и горелых сосисок.

А чуть дальше раскинулось огромное, безмолвное и величественное черное зеркало, перетекающее на горизонте в звездное небо.

Илюха с воплем забуривается в толпу, опрокидывает стопку водки, стукается кулаками с парнями, стискивает в объятиях девчонок. Я степенно киваю и подмигиваю присутствующим, великодушно принимаю подношение в виде банки пива и метко стреляю глазами. На самом деле, я мучительно ищу Волкова, не нахожу и натурально впадаю в отчаяние, но внезапно он обнаруживается буквально в двух шагах.

Он в черной толстовке с принтом в виде черепушки и надписью «Toxic» на груди, ветровке, драных джинсах и кедах, и в таком виде вполне тянет на модель или известного блогера. Дистрофичка Инга, восседающая рядом с ним, сияет ярче фонарной лампочки, и, стоит признать, — у нее красивые глаза…

В горле вырастает болезненный скользкий комок, и я с трудом его проглатываю. Прикладываюсь к своему пиву, падаю на жесткую лавку напротив и поправляю прическу.

Сладкая парочка в центре внимания, на Волкова со всех сторон сыплются вопросы, и он успевает коротко отвечать:

— Ваня, как тебе Сосновое?

— Пока не понял, но природа поражает.

— Хочешь пива?

— Сегодня воздержусь.

— Так откуда ты? Скажи, ну пожалуйста…

— Раньше я жил в Москве.

Я почти слышу, как щелкают отпавшие челюсти ребят.

— Да ладно… А почему приехал к нам?

— Бабушка заболела.

Он держится расслабленно и просто, но уже стал звездой этого вечера. Инга, словно рыба-прилипала, льнет к его плечу, краснеет и смущенно опускает лицо.

Бесит. До изжоги. До тошноты. До зуда в сжатом кулаке.

Рядом со мной плюхается запыхавшийся Илюха и тихо цедит сквозь зубы:

— Лер, захлопни рот, а то комар залетит. Не поверишь: это внучок Брунгильды. Твой новый сосед.

— Серьезно?!! Никогда бы не подумала… А что-за манифест у него на толстовке? Фанат Бритни? Любитель старины?

— Скорее предупреждение, что он паскудный и скользкий. Явно не в бабку. Весь в Маринушку.

Пока я перевариваю сенсационные новости, кто-то из ребят успевает сложить два и два:

— Анна Игнатовна, часом, не твоя бабушка? Да?.. Значит, ты бывал у нас и раньше?

— Нет, раньше она сама к нам приезжала.

— Как она себя чувствует?

— Плохо.

— Надо бы ее навестить…

— Это не самая лучшая идея, чуваки. Она никого не узнает.

Ваня рассказывает о тяжелом состоянии парализованной, о Москве, о прежней школе, и я подпадаю под гипноз тихого приятного голоса. В этот момент я всей душой сочувствую нахохлившемуся Илюхе — Волков перетянул на себя внимание даже его верных прихвостней, и у Рюмина нет против него козырей.

В небе белеют холодные звезды, за шиворот пробирается озноб. Я слишком внезапно поменялась местами с Бобковой и рискую без боя смириться с новым статусом — статусом незаметной лохушки.

Хлопаю в ладоши и звонко выкрикиваю:

— Народ, отвяжитесь от Волкова! Мы трепаться пришли или отрываться?

Я проворно вскакиваю, выкручиваю звук колонки на максимум, выбегаю на выложенную брусчаткой площадку и отпускаю тормоза. Девочки нехотя присоединяются к танцу — Ваня им интересен, но они не имеют права не поддержать мою инициативу, за ними подтягиваются и парни. Илюха опять наводит на меня камеру, и я выдаю такого огня, что перевозбудившиеся малолетки из банды улюлюкают, свистят и воют от восторга.

Мы больше часа скачем под музыку, глушим пиво, подпеваем в припевах песен и перехватываем из мисок подгоревшие сосиски, а Волков так и сидит рядом с Ингой — что-то долго ей рассказывает, подает чипсы и помогает отвинтить крышечку с газировки. В один из моментов он снимает ветровку и набрасывает на ее узкие плечи.

Я дергаюсь и шиплю, как от отцовской оплеухи — уязвленное самолюбие требует возмездия и скорейшего восстановления правопорядка.

Быстрый трек сменяется медляком, верный Илюха, проследивший за моим взглядом, понимающе кивает и, срывая связки, орет на весь пляж:

— Внимание: белый танец! Дамы приглашают кавалеров!

* * *

Глава 5

Благодарно улыбнувшись своему лучшему другу, я решительно сметаю с пути ринувшуюся к Ване дуреху Петрову и, тряхнув пышной гривой, предстаю перед ним во всей красе. Голубки прекращают шептаться, Волков поднимает на меня огромные черные глаза и ошалело пялится, а мое струхнувшее сердце мгновенно уходит в пятки.

— Я не танцую! — предвосхищая мой вопрос, выдает он, но тут же примирительно добавляет: — Не умею, прости.

— Вообще-то, от белого танца нельзя отказаться, — отступать некуда, я топорно вру и, скорее всего, выгляжу глупо и жалко. Его повторный прилюдный отказ будет поистине унизительным, а унижений мне сегодня хватило сполна и дома… Переминаюсь с ноги на ногу, беспомощно хлопаю ресницами, готовлюсь к мучительной смерти от позора, но Волков прищуривается и, кажется, просекает, что я тону.

— Хорошо, — он встает, извиняется перед Ингой и неспешно идет к площадке. Разворачивается, вырастает передо мной и обхватывает горячими ладонями талию. От его внезапной близости и тепла происходит необъяснимое — из-под ног резко уезжает земля. Чтобы не упасть, я в смятении повисаю на его шее.

Он едва заметно отстраняется и увлекает меня в танец.

Я подчиняюсь каждому его движению, в оцепенении рассматриваю острую скулу, приоткрытые губы, шнурок капюшона и жилку, пульсирующую на шее. От него пахнет моим любимым миндальным латте с карамелью, и стук сердца в ушах превращается в монотонный гул. С землей определенно что-то не так — теперь я от нее отрываюсь, подлетаю ввысь и парю над черными соснами…

Молчать рядом с ним опасно и совершенно невыносимо, и я неуверенно пищу:

— Почему ты сказал, что не умеешь танцевать?

— Потому что «не умею» — самая лучшая отмазка, когда не хочется что-либо делать.

Он ухмыляется, и мятное дыхание щекочет кожу над моим пылающим ухом.

— Вы теперь встречаетесь? Ну… с Ингой.

— Мы теперь дружим.

— Серьезно? Как такое возможно? Она же… вообще не красавица.

— Она интересная и очень умная. И вполне симпатичная.

Медляк заканчивается, шарканье подошв по брусчатке стихает, а я категорически не хочу возвращаться в реальность и вцепляюсь в мягкую ткань Ваниной толстовки. Над берегом тут же раздается следующий трек, еще более романтичный и длинный — наверняка, Рюмин нашаманил.

— Вот, значит, как, — я больше не сдерживаюсь. — А что ты думаешь обо мне?

— А я должен думать о тебе?

Его жестокие слова застают врасплох, и я еще сильнее завожусь:

— Нет. Не должен. Но это вопрос, а на вопросы принято отвечать.

— Окей. Ты… нормальная.

— Всего-то?.. Вообще-то, я самая лучшая ученица в школе и самая крутая девочка в поселке!

В его черных глазах пляшут отблески огня, и отчетливо читается насмешка.

Только прорычав эту запальчивую фразу, я понимаю, насколько комично она прозвучала.

Сельская королева…

Там, откуда он родом, такой «крутизны» пруд пруди.

Кусаю губы и затыкаюсь. Досадно и больно до слез, и занудная композиция подходит к концу.

На последних аккордах он меня отпускает, рукав на его предплечье на мгновение задирается, и я цепляюсь взглядом за витиеватую надпись: «I will never…»

Мамочки, у него еще и тату!..

Народ возвращается к лавочкам, наполняет стаканчики пивом и бодро чокается, а я кутаюсь в тонкое никчемное пальто и адски мерзну. Только что произошел самый странный «обмен любезностями» в моей жизни, и я его безнадежно слила. Волков отвалил, не дав мне договорить, но этой выходкой определенно позволил сохранить лицо.

Илюха пристально смотрит на меня с нашей лавочки, хмыкает, отщелкивает окурок и объявляет:

— А теперь время традиционной, исконно сосновской забавы! Итак… «Бутылочка»! — Он отбирает у проходящего мимо Владика почти опустевшую бутылку и кладет в центр стола. — Кому доверим первый прокрут? Конечно же, нашей неподражаемой Лере!

Его поддерживают, но без особого энтузиазма, и я, заправив за уши растрепавшиеся волосы, падаю рядом с ним, с вызовом вперяюсь в бледное лицо Волкова и раскручиваю бутылку.

Чиркнув стеклянным боком по доскам столешницы, она превращается в прозрачный зеленоватый круг, постепенно сбавляет обороты и наконец замирает, и горлышко с тусклым бликом указывает аккурат на Ваню.

Профессионализм и долгие годы тренировок не пропьешь.

— Ванек, давай! — подначивают его ребята, Инга изображает жизнеутверждающую улыбку и хлопает в ладоши, но он сверлит меня непроницаемым, застывшим взглядом и качает головой:

— Нет. Я не буду этого делать.

— Почему?

— Я не могу.

— То есть не хочешь? Боишься, да? — я и сама в безотчетном ужасе и прячу дрожащую руку в карман. Я целовалась лишь раз — с тем самым внуком Белецких, да и то только потому, что он был самым красивым в тусовке, и на нас смотрели девчонки из школы… Волков упрямо молчит, и меня несет: — Ты девственник? Ванечка, не может быть… Да ладно? Реально?..

Кто-то принимается издевательски гоготать, а я вот-вот провалюсь в преисподнюю.

— Так, похоже, Волков не в духе… — разряжает обстановку Илья. — Он просто не знает, от чего отказывается!

На мой затылок ложится жесткая настойчивая ладонь, Рюмин притягивает меня к себе и вдруг… засасывает в губы. Я теряюсь, задыхаюсь от испуга и поначалу поддаюсь, но очень скоро душу переполняют омерзение и ярость, и я, отстранившись, шиплю:

— Я тебе сейчас двину. Это что такое было, Илюх?

Его глаза недобро вспыхивают:

— Дурочка, подыграй. Для тебя стараюсь!

Свидетели страстного поцелуя впадают в шок, над площадкой повисает гробовая тишина.

Но новенького наша клоунада не впечатляет — он что-то быстро шепчет Инге, прощается с ребятами и, взяв ее за руку, сматывается.

* * *

Минут через двадцать погрустневшая компания начинает разбредаться по домам — у колонки села батарея, пиво закончилось, заметно похолодало.

Ссутулившиеся фонари с немым укором нависают над моей дурной головой, колени болят и подкашиваются от усталости, я разбита и беззвучно глотаю слезы. Спотыкаюсь на каждом шагу, и желудок противно сжимается. Илюха заботливо придерживает мой локоть, но я выворачиваюсь и в сотый раз вытираю рукавом саднящие губы.

Камера телефона бесстрастно фиксирует весь наш путь от набережной до поворота на мою улицу.

— Илюх, не снимай меня в таком виде, — я пытаюсь прикрыть лицо, но он отводит руку и берет в кадр нас обоих:

— Брось, лет через десять мы с тобой пересмотрим этот ролик, вспомним сегодняшний вечер и вместе посмеемся, вот увидишь.

Его намерение всегда быть рядом успокаивает расшатанные нервы, но я все равно бубню:

— Больше не лезь ко мне, понял? Ты поступил очень подло, Илюх…

Рюмин расплющивает подошвой сигарету, с досадой сплевывает и хмурится:

— Лер, я же не слепой — видел, как он тебя отбривал, вот и решил показать, что ты не нуждаешься в его снисхождении. Если он обидит тебя, я забью на его родственные связи и заставлю землю жрать!

— Нет! — я мотаю пьяной головой. — Теперь это моя война, понимаешь? Я сама его урою. Нежно. Он влюбится в меня, станет самой преданной собачкой, а потом будет страдать. Наблюдай и не вмешивайся.

— Вот это другой разговор! Узнаю свою Леру! На что забьемся? — Илюха выключает телефон и протягивает мне мизинец, но я вдруг остро осознаю всю тупизну ситуации и разражаюсь бессильным истерическим смехом:

— Господи, какая я жалкая… Никогда не опущусь до такого. Забыли и отмотали назад!

* * *

Глава 6

Будильник разражается жужжанием и нежными птичьими трелями, но вместо меня просыпаются жгучий стыд, слабость и головная боль.

Я бы предпочла не появляться сегодня в школе и даже всерьез подумываю прогулять, но мама еще не уехала — гремит тарелками на кухне, шаркает тапочками по коридору и, коротко постучав, бесцеремонно врывается в мое личное пространство.

— Фу, ну и вонь! — она отодвигает ночную штору, раскрывает форточку, застывает у окна с видом на соседский участок и пускается в рассуждения: — Надо же, Марина все же рискнула вернуться. Да еще и не одна…

Я вздыхаю.

Мои родители живут тут с рождения и посвящены во все поселковые обычаи и легенды, я же до сих пор не могу понять, почему из-за такой малости, как мимолетный роман с женатым мужиком, Брунгильдиной дочке понадобилось отсюда сбегать.

У старшего поколения вообще странно работает мозг — для них важнее мнение большинства, и эту спорную истину они настойчиво вбивают и в мою голову.

Мама очень красивая — она с юности знала, что ни дня не будет работать, и ее не коснется нужда. Так и случилось — сразу после выпускного мама выскочила замуж за рискованного безбашенного придурка — моего папочку, и тот обеспечил ее безбедное существование. Лишь много позже она начала понимать, что мечты ее были недостаточно возвышенными и дерзкими, что она ничего не умеет, а молодость бесследно ушла. Отец же жутко комплексовал перед корешами из-за того, что не смог родить сына. Иногда в стенах этого дома происходит лютый треш, но на публике родители исправно изображают видимость идиллии. А еще они солидарны в желании сделать из меня сверхчеловека — и им все равно, что я думаю и чувствую по этому поводу.

— Лер, — Мама переключается на меня и упирает руки в бока: — Пили, да? Стало быть, папины внушения опять не подействовали? Знаешь, что? Я Тане Рюминой позвоню и попрошу, чтобы она серьезно поговорила с Ильей. А ты наказана. Никаких посиделок с ребятами до конца недели — после занятий сразу домой, я лично проконтролирую!

— Ну ма-а-ам! Мы выпили всего одну бутылку пива, да и ту на двоих! — пробую протестовать, но она остается непреклонной:

— Вставай. С пола прибери и живо в школу.

Пронзительно свистит чайник, мама убегает на кухню, и отравленные похмельем воспоминания о бессильной истерике перед новеньким, о его убийственно-холодном взгляде и нашем французском поцелуе с Илюхой скручивают внутренности в тугой узел.

Я выползаю из-под одеяла и забрасываю вещи в шкаф. Долго стою под душем, еще полчаса сушу волосы и задумчиво жую бутерброд, и ощущение полнейшего фиаско пробирает до костей. Вокруг Вани вьются девчонки, грустная моль Инга прилипла, как банный лист, к тому же Ваня уверен, что я встречаюсь с Рюминым, и это обстоятельство тревожит меня сильнее всего. Теперь, сидя под дурацким домашним арестом, я не смогу ни на что повлиять!

Складирую в сумку учебники, застыв перед зеркалом, замазываю консилером круги под глазами и проваливаюсь в отчаянную глубину темно-коричневой радужки. Отец говорит, что, если вовремя отбросить эмоции, любая проблема превращается в ситуацию, которую можно изменить под себя.

Черт с ним, с новеньким — он всего лишь еще один парень из класса. Пусть катится к чертям со своими надменными замашками. У меня и без него полно прихлебателей, а жизнь бьет ключом.

Словно в подтверждение моих умозаключений, звонит телефон — чересчур бодрый Илюха сообщает, что через пять минут будет у ворот, но я быстро шепчу, что мама рвет и мечет, и ему лучше до конца недели не попадаться ей на глаза.

В мамином наказании просматривается очевидный плюс — Рюмин реально достал, и мне несколько дней не придется общаться с ним вне школы.

* * *

Студеный утренний воздух стремительно вливается в легкие и до головокружения разгоняет кровь, мышцы ноют от давешних бешеных плясок, в виске стучит назойливый молоточек. Я водружаю на нос солнечные очки, разгрызаю подушечку мятной жвачки и вдруг замечаю Бобкову — она чешет впереди в ужасном джинсовом плаще и стоптанных кедах, серые волосы собраны в жидкий хвостик, потрепанный рюкзак болтается на остром плече.

Мышь, да и только! Как же так вышло?.. Разве мало я ее гнобила?

Отключить негодование и гнев не получается.

Нагоняю ее и дергаю за рукав:

— Привет! Как сама?

— Лера… Доброе утро! — она вздрагивает, но мгновенно прячет испуг за сияющей, вызывающей изжогу улыбкой. Еще бы: столько счастья свалилось на нашу бедную нищенку за неполных два дня… — Все нормально!.. Значит, вы с Ильей начали встречаться? Вы же с детства вместе, я так рада за вас!..

— Мы с Ильей — просто друзья, и твое предположение звучит как извращение… — хриплю я, резко вцепляюсь ей в волосы и наматываю на кулак: — Ну, Бобкова, что ты ему сказала?

— Чего? Кому? — она шипит от боли, но продолжает яростно тормозить.

— Волкову! Почему он вчера весь день с тобой тусовался?

— Не знаю… Может, лучше ты спросишь об этом у него? — умоляет она, но я натягиваю сильнее:

— О чем вы говорили, когда он сел за твою парту?

— Ну… он представился, выдал дежурную фразу, типа: «Очень приятно, надеюсь, мы с тобой подружимся», а я пошутила, что вряд ли, потому что я — белая ворона и изгой… — на ее белесых ресницах проступают слезы.

— И все?

— Да, — клянется позеленевшая от ужаса Инга. Ослабляю хватку, стряхиваю с ладони вырванный пучок и легонько хлопаю ее по спине:

— Ладно, живи пока.

Я отстаю от Бобковой на добрый десяток метров, глубоко вдыхаю, крепче сжимаю взмокшими пальцами ремешок сумки…

Ваня, облаченный в строгий черный костюм, стоит у крыльца в толпе ребят — о чем-то оживленно треплется с Петровой, пожимает руку Карманову, приветливо машет Инге но, когда к ступеням подгребаю я, демонстративно вздергивает подбородок и отворачивается.

* * *

Глава 7

После третьего урока я покупаю в столовке пирожок и ухожу в школьный сад. Пятиклассники дружно вскапывают грядки, галдят и носятся под яблонями, а я сажусь на ствол поваленного дерева, превращенного завхозом в скамейку, медленно жую и вспоминаю, как ненавидела в детстве уроки труда — до обморока боялась дождевых червей, черных блестящих жуков и извивающихся многоножек.

Однако уединиться не получается.

— Лер, — в меня вперяется бесстрастный глаз камеры, на его фоне возникает широченная ухмылка Рюмина и заинтересованный, горящий дикими идеями взгляд. — Как самочувствие? Сильно досталось от тети Томы?

— Сильно, — я взвиваюсь. — И вообще, Илюх, отстань — иди лучше Аитова поснимай.

— Ринатку? Он нефотогеничный, — Илюха садится рядом, тайком закуривает, прячет сигарету в кулаке и прочищает горло: — Ты прости меня, Лер… Всю ночь не спал — так переживал. Но мои намерения чисты — дружба навек, ну… тебе ли не знать. Выпил лишнего и уверовал, что все делаю правильно. Это больше не повторится. Слышишь, Лер?

Его серо-зеленые глаза наполняются раскаянием, еще мгновение — и потекут слезы. Он и в обычных обстоятельствах похож на нашкодившего щенка водолаза, а когда косячит, сходство усиливается в разы.

— Перестань, все отлично, — я улыбаюсь. Илюха выдыхает в облака белый дым, опускает голову и долго разглядывает носки пыльных кроссовок.

— А этот… забей на него. ЧСВ — вагон, а по факту — пустое место. Знаешь, даже странно: вроде бы он ничего мне не сделал, а сразу не понравился. А когда вскрылось, что он сынок Маринушки, я его и вовсе люто возненавидел. Мама сказала, что с ним вообще не стоит общаться.

Похоже, Волков на всех так влияет. Он и во мне пробуждает самые острые чувства и самые низменные инстинкты, но, естественно, Илюхе я об этом не докладываю.

* * *

Я прислушиваюсь к доводам разума и держусь до самой пятницы — поднимаюсь на полчаса раньше будильника, успеваю сделать укладку и нанести идеальный макияж, надеваю только самые крутые шмотки и спешу в школу. Я контролирую эмоции и думаю исключительно об учебе, но, чем дольше наблюдаю за Волковым, тем более красивым и притягательным он становится.

В солнечный день или при ярком освещении его русые волосы превращаются в пепельный блонд, а улыбается он настолько обезоруживающе и мило, что мое глупое сердце замирает и плавится, как мороженое на горячем асфальте. Теперь, после нашего медляка, я знаю, как волшебно он пахнет, и его карамельно-горький аромат то и дело долетает до моего ряда, тревожит сенсоры и бередит душу.

К утру среды все в Сосновом прознали, что Волков — внук Брунгильды, и даже реноме его матушки не испортило впечатления. Он из Москвы, и это сразу вознесло его на восьмидесятый уровень крутости, а мое опрометчивое утверждение, что новенький — девственник, еще сильнее взбаламутило наших и окрестных дур, и они каждую перемену неотступно сопровождают его по всем коридорам и ведут гулять в сад.

На уроках он еще ни разу не отвечал, зато я каждый раз выхожу к доске на негнущихся ногах. К счастью, когда я бьюсь над решениями и распинаюсь с докладами, Волков не слушает — о чем-то увлеченно шепчется с Ингой, а меня накрывает панический ужас оттого, что он вот-вот встанет и объявит всему классу, что они с Бобковой встречаются.

* * *

В пятницу опять активизировался Илюха — подстерег меня за трансформаторной будкой, подхватил под локоть и принялся уламывать рвануть на все майские в Задонск, но я покрутила пальцем у виска, и он отвалил ни с чем — впрочем, ненадолго.

В гордом одиночестве листаю косметический каталог и потягиваю сквозь трубочку столовский яблочный сок, но вездесущий Рюмин, на ходу откусывая рогалик, опускает на мой стол поднос с едой, брякается на свободный стул и заглядывает в глаза:

— Угощайся, Лер. Пойдешь вечером на тусовку?

После нашего поцелуя мне отчего-то неприятно на него смотреть, но вопрос вырывается сам собой:

— А кто там будет?

— Мы с тобой, Ринат, Влад и две крали из Задонска.

Я разочарованно качаю головой:

— Нет, Илюх. Нужно срочно выкатить отцу план ближайшего будущего, а я не представляю, что придумать. Да и мама еще не остыла. Так что, без вариантов. Придется куковать дома.

— Жаль. Ты только звони и пиши мне на выходных, ладно? — он чересчур надолго задерживает руку на моем плече, и даже этот привычный, дружеский жест кажется двусмысленным и лишним.

* * *

Мама нынче не в духе и чернее грозовой тучи: загружает в посудомойку абсолютно чистые тарелки, до блеска полирует вилки и тяжко вздыхает. Днем позвонил отец и огорошил, что не сможет приехать ни в понедельник, ни во вторник.

— Накрылись наши традиционные первомайские шашлыки… Тетя Яна тоже расстроилась, — мама одну за одной уничтожает сигареты, комкает пачку и не слишком успешно прячет слезы.

Зато я от облегчения готова прыгать до потолка — сдались нам эти шашлыки, неизменно заканчивающиеся разборками и мордобоем, да и сплетнице тете Яне, которую я терпеть не могу, гораздо полезнее посидеть дома!..

Но вслух интересуюсь:

— Надеюсь, папа в норме?

— Говорит, подвел кто-то из деловых партнеров… — буркает мама.

Мы обе отлично понимаем, что проблем ему подкинул не партнер, но усиленно создаем видимость, что повелись на его оправдания, и в целом все хорошо.

Что ж, значит, моих утешений маме не требуется, и я, захватив бергамотовый чай и пончик, вероломно отползаю в свою комнату.

В открытую форточку влетают запахи гари, цветения, хвои и ледяной воды, легкий ветерок приносит с берега эхо веселых голосов и грохот ультрамодного бенгера. Становится невыносимо горько, тоскливо и тяжело — движуха у водохранилища в эти минуты идет полным ходом. Без меня.

Строило на пару дней отойти в тень, и обо мне все забыли.

Стиснув зубы, раскрываю учебник по общаге — если тупо вызубрю оставшиеся темы, возможно, отец от меня отстанет, но мне так тревожно, одиноко и жалко себя, что я против воли вслушиваюсь в звуки далекой тусовки и не улавливаю смысл прочитанных параграфов. Впрочем, ничего, кроме пятерок, мне все равно не поставят.

Потягиваюсь, осторожно заглядываю за занавеску, и глаза постепенно привыкают к маслянистому мраку ночи — за забором, оплетенным засохшими стеблями хмеля, вспыхивает желтое окно, в нем плавно движется чья-то тень.

После смерти мужа Брунгильда жила одна и ни разу не включала в нем свет. И до меня вдруг доходит — это и есть комната Вани! Сейчас, когда ребята отрываются на берегу, окно продолжает уютно светиться — значит, его обитатель тоже остался дома!

Он здесь, в нескольких метрах от меня…

Губы дрожат, невидимым хрустальным колокольчиком звенит душа. Я спокойна и счастлива — гашу настольную лампу, падаю на подушку, и сознание сливается с бархатным звездным небом и пьяной весенней ночью.

* * *

Солнечный зайчик настырно лезет в лицо, вынуждая чихнуть и расхохотаться — я просыпаюсь отдохнувшей и с ворохом планов на все выходные. Неожиданно на Сосновое обрушилось лето, из форточек струится почти июльская жара, термометр за стеклом сошел с ума и застыл на отметке в плюс тридцать.

Закрываюсь в ванной, полчаса нежусь в пахнущей персиком пене и, впервые в этом году, облачаюсь в легкий сарафан в голубой цветочек.

Мама сегодня тихая и бледная — подвинув под мой нос тарелку с завтраком, снова застывает у окна с сигаретой, и я в порыве острого сочувствия дергаю край ее футболки:

— Мам, а давай цветы посадим? В кладовке остались семена. Помнишь, в прошлом году вся улица от наших клумб обалдела? Даже блогеры из Задонска приезжали. Дом у нас шикарный, давай и снаружи его украсим!

Мама изображает подобие улыбки, но смотрит на меня с усталостью и снисхождением:

— Лер, ты же знаешь, где инвентарь. Давай сама. Хотя, проще, как и тогда, садовника нанять…

Я ожидала такого ответа, поэтому не особо расстраиваюсь — углубляюсь в пыльную кладовую, с грохотом извлекаю на свет божий грабли, совок, лейку и пакет с разноцветными бумажными конвертиками и, просунув стопы в голенища красных резиновых сапог, бреду в заросший палисадник.

Обложенные белым песчаником клумбы покрылись дерном, почва высохла и потрескалась — работы тут явно ни на один день. Натягиваю тканевые перчатки, опускаюсь на колени и, сдувая со лба выбившиеся пряди, яростно освобождаю от прошлогоднего тлена место для новой жизни. На соседнем участке хлопает дверь и слышатся голоса. Я оглядываюсь и замираю с открытым ртом — кованый забор, разделяющий нас, расчищен от старых зарослей, и двор Брунгильды отлично просматривается.

Молодая стройная женщина в длинной юбке и соломенной шляпе несет пластиковые дуги, за ней вразвалочку идет Ваня и внимательно выслушивает ценные указания.

Он в обрезанных до коленей джинсах, голубой майке и драных конверсах. Блондинистая челка усмирена ободком-пружинкой, широкие плечи светятся бронзой, на левом предплечье темнеет тату, но, сколько ни напрягаю зрение, прочесть его полностью не получается.

Он расслаблен, весел и невыносимо круто выглядит, и я живо припоминаю прикосновение его рук к моей талии, представляю, что мы целуемся, и уплываю…

Как по наитию, он оборачивается и пристально смотрит на меня — на мое легкомысленное платье, испачканные землей перчатки, растрепанные волосы и зажатый в кулаке совок, и его губы… трогает еле заметная улыбка.

Он кивает мне, и я, как ненормальная, улыбаюсь в ответ.

* * *

Глава 8

Праздники проходят в прибивающей к земле духоте и ленивой тягучей расслабленности — кажется, что я сладко сплю, вижу цветной сон с пасторальными мотивами, и просыпаться в ближайшее время меня не заставят.

Быстро позавтракав и поблагодарив маму, третье утро подряд спешу в палисадник и принимаюсь за расчистку клумб и посадку цветов, боковым зрением фиксируя происходящее в соседнем дворе.

Ваня откладывает грабли, снова кивает в знак приветствия, и теплый ветер перемен заполняет легкие и треплет мои всклокоченные кудри.

За эти дни мы не перекинулись ни единым словом, но что-то неуловимо изменилось — находясь вне школьных стен, мы сбросили привычные маски заносчивых придурков и показали друг другу настоящие человеческие лица.

В пятницу вечером Волковы возвели на участке теплицу, тетя Марина внесла туда ящики с рассадой и усердно трудилась над ней, и теперь взмокший Ваня, периодически поскальзываясь, спотыкаясь через куриц, обливаясь водой и матерясь, скачет по мощеным кирпичами дорожкам с ведрами и лейкой.

К концу последнего выходного я уже без стеснения хихикаю над его неловкими движениями и раскрасневшейся физиономией, выражающей легкий шок, кожей ощущаю долгие пристальные взгляды, и по телу проходит гудящий ток.

До поздней ночи сижу за учебником, но мысли ускользают к желтому уютному окну напротив, и приправленное восторгом ожидание чего-то нового и волшебного опьяняет. Я давно забыла, что такое радость, но сейчас словно вернулась в раннее детство — во времена, когда можешь видеть красоту в мелочах, искренне веселиться и творить настоящие чудеса.

Маме названивает отец, ее напряженный голос звенит в гостиной, но даже это обстоятельство не выбивает меня из равновесия — я засеяла клумбы семенами экзотических цветов, прополола газон, полила пережившие морозную зиму туи и теперь засыпаю без задних ног, но с полной уверенностью, что завтра в школе все будет по-другому. Мы с Ваней видели друг друга уставшими, потными и испачканными в грязи, обменивались флюидами поддержки и не сдерживали улыбки, значит, настала пора окончательно зарыть топор войны.

* * *

Зевая и изгоняя из мутной головы недосмотренные сны, выбираюсь из душа, пробуксовывая махровыми носками по скользкому ламинату, спешу в комнату, но мама настойчиво скребется в дверь и, сделав ужасные глаза, протягивает мне свой телефон.

— Лер, это папа, — шепчет она. — Хочет поговорить. Только, пожалуйста, следи за языком.

Кошусь на часы: семь ноль-ноль. Значит, чел, внезапно включивший режим заботливого родителя, спать еще не ложился…

— Привет, пап! — сажусь на кровать и крепко обнимаю подушку. — Рада тебя слышать!

— Ну, чего там, Валерка, чем порадуешь? — отец гнусит и шмыгает носом, и худшие опасения подтверждаются: он в стельку пьян.

— Все выходные была дома, привела в порядок палисадник. Собираюсь на уроки, сегодня попрошу историчку задать мне какой-нибудь исследовательский проект! — бодро рапортую я, но мою пламенную речь перебивает пыхтение и издевательский смешок:

— Это какой такой проект, Валер? Текст из интернета на три страницы, что ли? Вообще не варик. Забыла, о чем мы договаривались? Давай так: чтобы была занята, как Золушка, и с пацанами не болталась. И чтобы в поселке о нас не судачили. И чтобы мать на тебя не жаловалась! Иначе карманных денег лишу, поняла? — Он заводится, опять обзывает меня пустым местом и бестолочью, и я клятвенно обещаю взяться за ум. Как всегда, после наездов он меняет гнев на милость и еще полчаса распинается о том, что в июле мы полетим в Турцию, прощается и даже говорит, что любит меня, но мои руки дрожат, а на глаза наворачиваются слезы.

— Хватит, не разводи сырость! — отрезает мама, и я молча отправляю телефон в ее карман.

Я бы крикнула ей в лицо, что они ко мне несправедливы — я ведь и так лучшая в школе, и все десять лет не сдаю позиций! Что иногда завидую Инге — дочке уборщицы, которой не надо высоко нести знамя своей притворно счастливой семейки и никого под себя подминать. И что в такие вот моменты я люто ненавижу их всех!..

Натягиваю короткое изумрудное платье из прошлогодней коллекции, хватаю сумку и мешок со спортивной формой и, не позавтракав, выбегаю из дома.

Жара закончилась вместе с праздниками — в небе над соснами клубятся ошметки серых туч, накрапывает мелкий дождь, хрипло каркают вороны, и я тут же каюсь, что не надела пальто. По телу гуляет странный нерв, жгучая обида отравляет кровь — впору лечь на асфальт и заорать во весь голос.

От соседского забора темной тенью отделяется хмурый Илюха; завидев его, я вдруг вспоминаю, что ни разу не созвонилась с ним и не отправила смс.

— Илюх, мне так жаль! — я подаюсь к нему навстречу, прижимаю к груди кулаки и умоляю: — Прости! Я все выхи вкалывала на участке, а вечером еле доносила себя до кровати…

— Волков, гляжу, тоже времени не терял? — он прячет руки в карманы брюк и сплевывает под ноги, и я напрягаюсь:

— Причем тут Волков?

— Да пофиг. Просто хотел напомнить, что не нуждаюсь в подачках. Пошли.

Он отворачивается и шаркает в двух метрах впереди, я в ужасе семеню за ним и пялюсь на ссутуленную спину. Но Рюмин не оглядывается, прибавляет шаг и, поравнявшись с Владом и Ринатом, шумно их приветствует и сворачивает к курилке.

Врываюсь в школу за пять минут до звонка, со всей дури отталкиваю с дороги тормознутую, будто нарочно идущую с черепашьей скоростью Ингу и буквально налетаю на чью-то широкую грудь. Поднимаю глаза и ахаю. Ваня…

В эти дни я сотни раз придумывала и проживала нашу встречу, но ни в одной из версий возможного будущего он не срезал меня таким ледяным, наполненным горечью, брезгливостью и злобой взглядом. Он опять нацепил эту чертову маску надменного чистоплюя. Его будто подменили…

— Привет! — я все еще надеюсь на лучшее, но он только холодно и криво ухмыляется, и клубок из несбывшихся желаний, усталости и обиды вспыхивает во мне и горит синим пламенем. — Волков, что с тобой не так? — от него умопомрачительно пахнет, рубашка сияет белизной, и я еще сильнее распаляюсь. — Почему, черт тебя раздери, ты опять это делаешь?

— Что я делаю? — уточняет он, вскинув бровь.

— Игнорируешь. Смотришь, как на пустое место. Это же я, твоя соседка, алло! — я щелкаю перед ним пальцами, и он картинно вздыхает:

— Слушай, соседка, я ошибся. Реально подумал, что ты можешь быть человеком… Но нет. Показалось. И ты по-прежнему не входишь в круг моих интересов.

За пыльным окном рекреации на миг выключается день, в ушах противно пищит. Я задыхаюсь от негодования и ярости и, гордо подняв подбородок, выплевываю:

— Ну конечно. От инцела вроде тебя, ненавидящего всех и вся, ожидать чего-то иного было бы странно!!!

Волков сжимает челюсти, играет желваками и вот-вот сожжет меня черным огнем своих жутких бездонных глаз, и я благоразумно отступаю к стене. Он приходит в себя, резко отшатывается и, поправив рюкзак, отваливает в класс.

Позади раздается громкий хохот ребят, улюлюканье Рюмина и стук учительских каблуков.

— Узнаю свою девочку! Ты его уделала, Лер! — Илюха ободряюще похлопывает меня по спине, обнимает за плечи и, сияя как новый пятак, галантно провожает до самой парты.

* * *

Глава 9

Я до шестого урока усиленно тусуюсь с Илюхой и его сворой, громко смеюсь, изящно закидываю ногу на ногу и жеманно поправляю прическу, однако по ощущениям мой триумф больше смахивает на падение в выгребную яму.

Исподтишка посматриваю на надменную рожу Волкова, его милые улыбочки и знаки внимания, адресованные Инге, и в душе все сильнее крепнет подозрение: утром он взбеленился только из-за того, что Бобкова отлетела к стене от моего тычка…

Благородный рыцарь. Тупой кретин.

Да чтоб меня!.. Может, стоит подарить ему очки?..

* * *

Несмотря на холод и ветер, физру в мае почему-то всегда проводят на улице.

Натягиваю узкие леггинсы, завязываю шнурки на «Найках» и, продемонстрировав девчонкам дорогой кружевной лифчик, застегиваю молнию на олимпийке. Выплываю из раздевалки на свежий воздух и предусмотрительно разминаюсь: папаша особенно чувствителен к моим оценкам по физкультуре, а сегодня нам предстоит бег на полтора километра, и мне нужно будет показать лучшее время.

Вообще-то, в угоду папочке я до восьмого класса занималась легкой атлетикой и без особых усилий опережаю даже парней — те дымят как паровозы и выносливостью не отличаются.

В подтверждение моих размышлений в курилке раздается взрыв хохота: Илюха с корешами сидят на погнутой ржавой перегородке, изучают чей-то профиль в соцсети и безудержно пошлят.

Однако, кое-что мы все же упустили, и в школе сформировался второй полюс притяжения — Волков и Инга. Он переоделся «токсичную» в толстовку и нормальные кроссовки для бега, а восторженно хлопающая бесцветными глазами Бобкова нацепила дешманскую паль с гордой надписью «Адидас».

Вокруг них толпятся потерявшие страх девчонки и парни — с хутора, окрестностей и даже местные, поселковые, — и заваливают Волкова вопросами о том, чем живет народ в столице.

Волков терпеливо втолковывает, что не следил за трендами и был бесконечно далек от массовки, но я-то вижу — мальчик бессовестно кокетничает, чем до зубовного скрежета бесит.

— А у нас Ходорова самая крутая, она шарит! Что скажешь про ее шмот? — не отстают девчонки, и Волков, поискав меня взглядом, самодовольно выдает:

— Как по мне, вашей Ходоровой надо менять привычки и вкусы, — он прекрасно знает, что я все слышу, но продолжает широко скалиться и издеваться.

Среди его безмозглой паствы тут же находятся одобрительно кивающие болваны, и я взрываюсь — в два прыжка оказываюсь у их лавочки, сжимаю кулаки и выкрикиваю:

— Волков, чья бы мычала. Ты потому до сих пор и инцел, что не владеешь чувством прекрасного!

Ребята замолкают и с интересом наблюдают за нашей перепалкой, но Волков как-то чересчур весело и по-доброму мне улыбается, и у меня моментально слабеют коленки.

— Откуда такая зацикленность на моей личной жизни, Валерия? Я не инцел, если от этой инфы тебе чуточку полегчает… Но, в принципе, не вижу ничего плохого в целомудрии. Тут ты тоже отстала от трендов! — он протягивает Инге кулачок, и та, настороженно на меня зыркнув, быстро его отбивает.

Я заливаюсь позорной краской, закусываю губу и опять проваливаюсь в глубокую яму без возможности вынырнуть, вдохнуть и выдать равноценный ответ.

Вообще-то, я и сама за ответственный подход к сексу, и никогда бы не переспала с первым встречным. Я тоже в их лодке, но Волков переиначил все так, будто он и Инга — агнцы божьи, а я — испорченная, озабоченная истеричка…

К счастью, нависшую надо мной тишину разрезает пронзительная трель свистка, физрук выгоняет всех на дорожку, выстраивает у белой линии и дает отмашку флажком.

Стартую на сотые доли секунды раньше остальных, вырываюсь вперед и убегаю — подальше от насмешек Волкова и ступора, сковывающего тело и разум в его присутствии.

Влажный ветер приятно холодит пылающие щеки, мышцы работают как единый слаженный механизм, у меня открывается второе дыхание — вскоре топот преследователей остается далеко позади, и я на крыльях очередного успеха лечу прямо к финишу.

За школьным забором, возле заросшей вербами голубятни, стоит мать Рюмина, но отставший на полкруга Илюха ее, кажется, не видит. Собираюсь его окликнуть, однако вовремя замечаю, что тетя Таня пристально смотрит не на сына, а на этого придурка Волкова.

Впереди уже маячит физрук с секундомером в руках, но на завершающей стометровке Волков спокойно меня обходит и финиширует первым.

* * *

Мне все равно ставят пятерку — у девчонок и парней разные нормативы, но факт, что новенький сделал меня на моем же поле, деморализует и бесит.

Запыхавшийся и кашляющий на все лады класс бредет к раздевалке, но я останавливаюсь у лавочки с сумками и стираю влажной салфеткой пот с разгоряченного лба. На самом деле я ликвидирую слезы, предательски проступившие на ресницах, но об этом никогда не узнает ни одна живая душа.

— Лера, — из-за плеча раздается ангельский голос, и я с немалым удивлением обнаруживаю возле себя бледную как смерть Бобкову. — Прости, пожалуйста, но… не обзывай его больше. Он не тот, кем ты пытаешься его выставить!

— Чего ты лепечешь? — я откровенно забавляюсь. — Он не… кто? Не девственник? Ты-то откуда знаешь?

Инга вспыхивает, кожа у корней ее светлых волос багровеет, щеки покрываются пятнами, но она стойко выдерживает мой взгляд и, заикаясь, шепчет:

— Просто знаю, и все.

— Еще скажи, что сама приложила к этому руку! — я ржу, хотя становится не до смеха. — Ой. Не только руку, да?

— Ты все неправильно понимаешь! — она упрямо мотает головой и не затыкается: — Он мой друг. Ему тут непросто, но он очень хороший! Он добрый. Он всегда находит для меня нужные слова, и я тоже больше не буду молчать!

Нытье Бобковой мерзкой змеей пробирается за шиворот и жалит прямо в сердце. Эта ботанка и хикки впервые по-настоящему, до дрожи, меня раздражает.

Заношу над лавкой свой белоснежный «Найк», сталкиваю на землю сумки и рюкзаки ребят и рявкаю:

— Собирай!

Инга заправляет за уши жидкие патлы и застывает, мучительно выискивая в моем нахально улыбающемся лице намек на шутку или на проявление милосердия. Прогнав мимолетную ассоциацию с перекошенной физиономией папаши, хватаю ее за жесткий затылок, швыряю к своим ногам и с садистским удовольствием повторяю:

— Собирай, я сказала.

Подспудно я даже желаю, чтобы Бобкова включила бойца и дала мне отпор, но она послушно поднимает чей-то мешок со сменкой и возвращает на лавочку. Бунт пресечен на корню. Пусть не забывает, где ее место.

Вытоптанный подошвами пятачок накрывает тень, и супергерой и суперпридурок Волков заботливо помогает Инге подняться и оттесняет подальше широким плечом.

— Не вздумай, пусть сама собирает! — он опять окатывает меня фирменным ледяным презрением и скрещивает на груди руки. Сдавать назад поздно — он стопроцентно слышал наш разговор и теперь проверяет меня на прочность, и я в бессильной ярости шиплю:

— А найти нужные слова не для этой лохушки, а для меня тебе слабо?

Волков прищуривается, подгребает слишком близко и выдыхает в мое ухо:

— Я найду, Ходорова. Теперь для тебя я их точно найду!

Он недобро усмехается, и я, отбив к чертям зад, плюхаюсь на жесткие холодные доски.

* * *

Глава 10

Всю ночь мне снился липкий навязчивый кошмар, будто я пытаюсь удержать в руках край винтажной пыльной скатерти, но мама, отец, Илюха и какие-то люди в масках Анонимуса громко спорят и тянут ее каждый на себя. Старая ткань трещит по швам и неумолимо расползается, я плачу от ужаса и отчаяния, но рядом появляется спокойный и светлый Ваня и разжимает мои пальцы. Я протестую и рвусь обратно, но он без слов подается ко мне, крепко обнимает и целует в губы… В груди вспыхивает обжигающее пламя, все вокруг исчезает в его языках и я, под крики полоумного петуха, распахиваю глаза, катапультируюсь в реальность и пытаюсь отдышаться.

Будильник подвел, я нещадно опаздываю и, кажется, впервые иду в школу как на каторгу или на казнь.

Нет сил препираться с Волковым, ощущая в душе отголоски восхищения, сожаления и тупой боли, нет желания доказывать затаившему обиду Илюхе преданность и крепкую дружбу, нет уверенности, что я могу держать удар.

Пронзительный ветер сбивает с ног, мерзкий дождь набирает обороты, по спине табуном пробегают мурашки. Я не знаю, на что способен не на шутку разозлившийся Волков и попросту его боюсь.

Стряхнув капли со сложенного зонта, кисло улыбаюсь в камеру Илюхиного телефона, сажусь за парту и, расправив плечи, с нетерпением дожидаюсь звонка. Я из принципа не обращаю внимания на «божьих агнцев», хотя умопомрачительный парфюм Волкова наваждением витает по классу и мешает сосредоточиться.

Можно на время расслабиться — первым уроком сегодня общага. Я все праздники как проклятая штудировала учебник, рублю в обществознании лучше всех в школе и переживаю минуты настоящего триумфа, когда молоденькая Надежда Ивановна, выслушав мой ответ, для порядка обращается к классу: «Кто дополнит?», и желающих, конечно же, не находится.

Я не знаю, кем хочу стать, но буду поступать на юрфак в нашем областном центре — городе-миллионнике. Для этого мне нужно успешно окончить десятый и одиннадцатый классы, набрать под сотню баллов на ЕГЭ и преодолеть дополнительное испытание, придуманное престижным вузом для абитуриентов.

На удивление, мое стремление полностью устроило отца и даже на некоторое время сделало меня значимой:

— Учись, Валерка! Будешь батю в суде отмазывать! — веселился он и покатывался со смеху: — Дела фирмы на себя возьмешь. А я всем корешам расскажу, какая ты умная, вся в отца!

Вот и сейчас я настойчиво тяну руку, улыбаюсь Надежде и уверенно выхожу к доске. На высоких каблуках, в новом платье, с локонами, забранными в хвост на макушке, я выгляжу безупречно. Я и отвечаю безупречно — развернуто и вдохновенно, — правда, в этот раз смотрю не на портреты великих ученых, и даже не на мечтательную физиономию Илюхи, а в сторону — на борозды дождя, ползущие по оконному стеклу.

… — Таким образом, прогресс общества зависит от свободного развития личности, — подытоживаю я, и Надежда благосклонно кивает:

— Молодец, Лерочка. Очень содержательно. Кто дополнит? — вопрос повисает в звенящей тишине, ребята тушуются и вжимают головы в плечи, но новенький вдруг поднимает руку, встает и представляется:

— Я. Волков.

Он раскрывает рот и, в пух и прах разнося мои выводы, минут десять распинается с места о фактической роли индивида в современном обществе, о недостижимости свободы и утопичности изложенных мною постулатов, и этой информации точно не было в учебнике.

Я впадаю в ступор и даже не пытаюсь вникать в его спич — борюсь с нарастающим свистом в ушах и, вцепившись ногтями в тонкую кожу над локтем, отгоняю дурноту, подступившую к вискам и горлу.

Надежда близка к экстазу, и, потирая руки, разворачивается ко мне:

— Возразишь?

В глазах Волкова читается вызов, насмешка и холодное превосходство, и я, признав полное и безоговорочное поражение, мотаю больной головой.

— Ходорова, ничего личного, но… — с сочувствием выдает он. — Я ведь даже не отличник. Ты не тянешь на «пять» и не исправишь это кулаками. Умей проигрывать достойно. Надеюсь, я выполнил твою просьбу и подобрал для тебя достаточно понятные слова?..

Я хватаю ртом воздух и отвожу взгляд.

Волков превращается в благообразного прилежного мальчика и скромно поясняет, что обществознание в его предыдущей школе преподавал вузовский профессор, Надежда Ивановна, похлопав в ладоши, ставит ему сразу две пятерки, а присутствующие, не моргая, пялятся на него с неподдельным восхищением и отвисшими челюстями. Хрупкий постамент подо мной осыпается, на его руинах происходит рождение нового божества…

И только бледный от ярости Илюха, откинувшись на спинку стула, пристально наблюдает то за мной, то за Волковым, и взъерошивает кудри на затылке.

Сгорая от ужаса и стыда, возвращаюсь за парту и накрываю пылающее лицо онемевшими пальцами.

А после звонка собираю пожитки и тихонько сбегаю.

На улице шумит затяжной заунывный ливень, пахнет плесенью и грибами, туфли мгновенно заполняются хлюпающей жижей, но показываться в такую рань дома нельзя — мама убьет за прогул. Раскрываю над головой защитный купол зонта и, прямо по лужам, спешу к короткому зеленому составу, ржавеющему у берега. Зацепившись за скользкий поручень, залезаю в продуваемое всеми ветрами нутро раскуроченного вагона и, уставившись на серую рябь большой воды, стираю обильные горькие слезы. Рука воняет мазутом, а день — безысходностью и позором.

— Лер, подожди! — до нитки промокший Рюмин взбирается по железным ступеням и падает на ободранное, прожженное бычками и спичками сиденье возле меня. — Этот гребаный цирк достал. Он… рисуется и намеренно тебя гасит. Может, прямо при всех начистить его ублюдочную рожу?

— За что, Илюх? — захлебываясь в рыданиях, жалко улыбаюсь я. — Я… в общем, сама нарвалась. И он вчистую меня сделал.

* * *

Глава 11

— А что за дела у тебя с Волковым, почему я ничего о них не знаю? — Илюха кажется милым и заботливым, но в глубине его зрачков засела затаенная обида — совсем как в детстве, когда я предпочитала играть с другими ребятами, а он вынужденно оставался дома с несварением или температурой.

— Не с ним, Илюх. С Бобковой. Заметил, как она расцвела?.. Я хотела ее чуточку осадить, а он впрягся за нее и уперся как баран… — я рассказываю предысторию сегодняшнего фиаско, только знатно сместив акценты и добавив дешевой драмы. Рюмин сочувствует, и от этого слезы льются сплошным потоком, а идеальный макияж окончательно превращается в боевой раскрас «морских котиков». Илюха вытирает мою щеку теплым пальцем, двигается ближе и накрывает замерзшее плечо полой своей джинсовки.

— Ничего, Лер. И на нашей улице перевернется грузовик с пряниками. Ну, или мы сами его перевернем. Если надумаешь надавать ему по щам — только свистни. Не забывай, за тебя тоже есть, кому впрячься! — Он ободряюще ухмыляется, но я стараюсь не смотреть на его губы, отстраняюсь и роюсь в сумке в поисках зеркальца.

— Наверное, я сейчас та еще уродина…

— Бывало и хуже. Помнишь, как мы хотели ведьмину корову подоить, и она хлестнула тебя по лбу грязным хвостом?

— Врешь! Такого не было! — шмыгая носом, протестую я, и Рюмин пихает меня локтем в бок:

— У меня есть это видео. Вот смонтирую ролик про всю нашу дружбу длиною в жизнь и обязательно тебе покажу!

Илюха весьма точно копирует мою мимику — испуг, злость, растерянность, досаду, и я, вопреки всему, начинаю звонко хохотать. Сквозь слезы, дождь, холодный ветер и крики взбесившихся чаек в разбитое сердце врывается полузабытая радость…

* * *

Родной дом — просторный и темный — встречает меня безмолвием, отключенным отоплением и клубами табачного дыма под потолком. Мама без света сидит на кухне, на столе перед ней возвышается початая бутылка водки и наполненный до краев стакан.

В нашей семье не принято делиться проблемами, но я так встревожена маминым состоянием, что напрочь забываю о негласном правиле и застываю в проеме:

— Что такое, мам? Кто-то умер⁈

Вздрогнув, мама гасит полуистлевшую сигарету о дно пепельницы и тихо мямлит:

— Отец больше не приедет.

Наверное, я должна упасть на пол и завыть от скорби и ужаса, но по телу разливается предательское облегчение.

— Почему, мам? — чтобы ненароком не спугнуть наклюнувшееся доверие, я аккуратно присаживаюсь на уголок дивана, и мама вдруг одним махом отправляет содержимое стакана в рот.

— Плохо все, Лер! — поморщившись, она грохает хрустальным дном по столу и всхлипывает: — Кристинка беременна!

Мама только что произнесла имя, которое нельзя произносить вслух, и я отчетливо осознаю: правила изменились. Теперь ненормальную, тупую и мерзкую ситуацию, в которую родители загнали себя и меня, можно, наконец, предметно обсудить.

— Воистину, беда одна не приходит… — бубню я. — Это тетя Яна напела?

— Это он сам сказал. Что теперь делать?

— Разведись! Пожалуйста, мам, разведись с ним! — умоляю я, отчасти потому, что тогда и с моих плеч свалится мешок непосильных обязательств, требований, придирок и бед.

— На что мы будем жить? — она опять тянется к бутылке, но я поспешно переставляю ее на микроволновку.

— Разве он ничего мне не должен?

— Алименты? Лер, у него официальный доход немногим больше двадцати тысяч… — мама пытается закурить, но я реквизирую у нее и сигареты, и она шумно вздыхает: — В любом случае, тебя он не оставит, а я… Не смей ему перечить! Примазывайся, льсти, угождай. Вся надежда на тебя… Поняла?..

У меня трясутся руки. Только сейчас я окончательно догоняю, насколько серьезно завишу от решений этого самодура. Он в любой момент может позвонить и поинтересоваться, как обстоят дела с его наказом, а я сумею похвастаться лишь тем, что меня легко вышвырнули с первых ролей. Что все плохо, а дать бой зарвавшемуся подонку Ванечке и зашуганной Инге у меня кишка тонка.

* * *

Я почти смирилась со звездным статусом новенького, не ведусь на его шпильки, познаю дзен и постоянно считаю в уме до десяти, но сегодня, до начала занятий, становлюсь свидетелем вселенской несправедливости: Инга чешет передо мной в сопровождении Петровой и еще двоих наших размалеванных куриц, что-то увлеченно и громко им рассказывает, и те благоговейно заглядывают ей в рот. Во мне взвивается волна негодования — как бы там ни было, сейчас бывшая лузерша объективно счастливее и востребованнее, чем я, и на лицах девчонок нет затаенного страха, с которым они по обыкновению взирали на меня во время нашего общения.

Бобкова — единственная уязвимость придурка Волкова, через нее я гарантированно смогу ему досадить.

Поравнявшись с компанией, я громко откашливаюсь, и Инга поднимает на меня лучистые глаза:

— Привет, Лера! Какая ты сегодня красивая!

Я кривлюсь:

— А ты — мерзкая. Напомни принести тебе шампунь от грибка. И… дай уже пройти!

Она едва сдерживается, чтобы не расплакаться, послушно шарахается в сторону, а я отвешиваю ей звонкий щелбан и удовлетворенно поджимаю губы. У крыльца стоит ее чокнутый защитник, черный взгляд транслирует угрозу: «Ходорова, ты совсем не понимаешь русского языка⁈»

А на алгебре сияющий, высокий и стройный Волков начинает свое адское шоу.

Я решаю задачу самым простым и очевидным способом, математик, поправив очки, проверяет мои закорючки, но за спиной раздается знакомый бархатный голос:

— Простите, нам кажется, что уравнение составлено неверно. Инга, поможешь Лере?

Та робко поднимает руку и, пыхтя и заикаясь, предлагает другой способ. Я яростно спорю, еще немного — и додавлю эту моль и самозванку своим авторитетом, но вышедший к доске Волков громит мое решение как некорректное и безоговорочно занимает сторону Бобковой. Математик с азартом кусает роговую дужку, что-то мурлычет в усы, листает потрепанный доисторический справочник и душевно пожимает руки Волкову и Инге:

— Где вы получили эти блестящие знания, молодые люди?

Потупившись, Волков включает паиньку:

— Инга готовилась самостоятельно. И дополнительно позанималась алгеброй со мной.

От поднявшейся из желудка кислятины сводит челюсти. Чем, черт возьми, они еще занимались⁈

Урок литературы тоже заканчивается тухло — Раиса Вячеславовна собирается объявить оценки за сочинение по «Войне и миру», долго копается в стопке проверенных тетрадей, но, вопреки заведенной традиции, достает не мою — уже не нужно быть экстрасенсом, чтобы догадаться, чья это тетрадка. Она зачитывает отрывки из самого крутого сочинения, с придыханием провозглашает, что у нас появилась еще одна лучшая ученица — Бобкова Инга, а я сдираю с ногтя яркое покрытие и сдавленно чертыхаюсь.

Наша Раиса — гуманитарий и посему не дружит с логикой. Ведь звание «лучший» можно применить лишь к одному-единственному человеку, а все другие останутся в ранге догоняющих.

* * *

Неделя превращается в беспросветный, наглухо затянутый тучами день сурка: мама лежит на диване, прячет заплаканные глаза и делает вид, что увлечена сериалом, я как проклятая бьюсь над домашними заданиями и гипнотизирую взглядом соседское окно. Там, в паре метров от меня, обретается Волков — со своими мощными флюидами и матерыми, породистыми тараканами, населяющими упрямую башку. Вместо пожелания спокойной ночи, я насылаю на него самые страшные проклятия, до утра забываюсь тревожным сном, а потом, при неизменной поддержке Илюхи, бреду в опостылевшую школу.

В отличие от педагогического состава, ученики прекрасно поняли, кто на самом деле скрывается за вознесением Инги в небеса, почувствовали, что новенькому плевать на наш авторитет — он прямо заявил Ринату, что никаких денег в общак отваливать не будет, и, когда Аитов на него замахнулся, легко его нейтрализовал, заломив руку за спину.

Теперь восторженные ребята ходят за Волковым табуном и жаждут его внимания, а девчонки поголовно влюбились, но не смеют посягать на священное место Бобковой. Та стала не в меру разговорчивой и даже подружилась с косметичкой, и ее полудохлый, захейченный мною профиль в соцсетях разросся как на дрожжах.

Илюха все чаще сидит в одиночестве на погнутом ограждении у клумбы и молча потирает кулаки, но я красноречиво трясу головой и одними губами прошу:

— Нет. Не вздумай! Пока все нормально!

Хотя, кого я обманываю? От нормальности я далека как никогда.

Изо дня в день наблюдаю, как рушится мой привычный мир, но ощущаю только оглушающее бессилие — против упертого, замороженного бесстрашия Волкова нет приема. Он ни во что не ставит Рюмина и его дружков и демонстративно забивает на правила. Я бешу его самим фактом своего существования, а он — до дрожи, до тошноты, до зубной боли — бесит меня. И одновременно до нехватки воздуха нравится.

* * *

Накануне девятого мая учеников освободили от занятий — в актовом зале вот-вот начнется праздничный концерт, который — сюрприз! — в этом году веду не я. Перед первой репетицией Раиса Вячеславовна настороженно поинтересовалась, хорошо ли идет бизнес отца и, получив утвердительный ответ, огорошила, что другим детям тоже нужно себя проявить. И торжественно вручила сценарий Бобковой.

Я не иду на концерт, ибо очередного триумфа Инги попросту не вынесу, и депрессия — вязкая, липкая, приводящая в оцепенение и ступор, — уже тянет ко мне свои мертвые щупальца.

Это состояние лучше перетерпеть вдали от стаи — отползти и затаиться, как поступают больные немощные животные, чтобы новый, более сильный вожак не добрался до них, не впился в глотку и не прикончил под одобрительные вопли предателей-соплеменников.

И я, как раненый зверь, прячусь в школьном саду и, перепрыгивая комья земли, ковыляю к любимому укромному месту с поваленным деревом и свежими всходами на грядках.

Раздвигаю кусты сирени и спотыкаюсь от неожиданности: сегодня занято даже мое любимое бревно. На нем, расправив плечи и уставившись в пустоту, неподвижно сидит Волков, и влажный майский ветер треплет его светлую челку.

Заметив меня, он отмирает, часто моргает, накрывает лицо ладонями и устало трет веки.

Хоть он и редкостная скотина, но все в его облике кричит о сломленности и боли — я улавливаю ее шестым чувством и ощущаю так же остро, как свою.

— Вань, что с тобой? — я натурально паникую и не знаю, куда деть руки. — Могу я чем-то тебе помочь?

Он поднимает голову, молча пялится черными дырами своих непроницаемых, жутких глаз, и между нами снова возникает та хрупкая невидимая связь, напоминающая волшебство…

— Да нет, я в норме, — неожиданно спокойно поясняет он. — Просто… сегодня ДР у одного хорошего человека.

— Больше смахивает на поминки… — помявшись, я все же решаюсь сесть рядом, и знакомый аромат кофе и карамели туманит мозг.

— Ну, или так, — соглашается Волков. — Можно сказать и так.

— Горюешь оттого, что не пригласили?

— Горюю оттого, что уже никогда не пригласят.

Испуганные мысли пускаются в галоп. А что если… наплевать на нашу войну и прямо сейчас куда-нибудь его увести? Без Илюхи, без Инги, без перетягивания ненужного внимания на себя, без надоевших условностей и масок. Неподалеку есть место, которое ему точно понравится… Я сжимаю кулаки и мучительно подбираю слова, но он резким нервным жестом смахивает что-то с левой щеки, встает и подмигивает:

— Бывай, Ходорова. С наступающим.

* * *

Глава 12

Опьяняющий запах черемух и не воплотившееся в реальность намерение схватить Ваню за руку напрочь отключают мой здравый смысл.

Волков уже в десятке шагов от импровизированной скамейки, одергивает пиджак и поправляет ворот рубашки, и меня скручивает приступ панического страха — если он уйдет, мы уже не сможем нормально общаться. И даже то, что он обнаружил мое тайное место для медитации, а я застала его здесь со снятой броней и в полном раздрае, вдруг воспринимается мною как знак свыше.

Пока все еще окончательно не похерено, я вскакиваю и окликаю его:

— Вань, подожди!

Волков оборачивается.

— У тебя есть пара минут? Надо поговорить. Это важно!..

— Окей… — он вразвалочку возвращается и опускается на бревно, я плюхаюсь рядом.

В его взгляде нет вражды или надменности — только немой вопрос и терпеливое ожидание, и от повисшей тишины закладывает уши. Сердце мечется в груди, мне до ужаса жалко себя, и в горле першит от осознания: этот отстраненный бледный парень стал для меня самым желанным трофеем…

— Так о чем поговорим, Лер? — напоминает Волков, и я выдыхаю:

— Скажи… Если я не вхожу в круг твоих интересов, зачем ты все время подставляешь меня?

— Споры о методах и точках зрения — это не подстава, а научная дискуссия.

— Но ведь сочинение для Бобковой написал ты! Ты решал за нее те гребаные задачки, ты воспользовался родством с Анной Игнатовной, договорился с новым директором, и Ингу назначили ведущей праздника, а меня задвинули на десятый план!

С каждой моей фразой его лицо каменеет, а я вдруг начинаю сомневаться в собственной адекватности.

— Лер, у меня даже близко нет такого влияния. И не настолько прокачанный уровень знаний, чтобы делать домашку за Ингу. Ты сама провозгласила себя лучшей. Но, объективно, это не так.

— А кто тогда лучший? Инга твоя? — Я огрызаюсь, однако он остается невозмутимым:

— Да. У нее просто не было возможности себя показать. Она сама все это делала, и классная по собственной инициативе решила ее поощрить. Она рубит в большинстве предметов и много читает. А еще она добрая и прикольная — у меня было время многое с ней обсудить и узнать, чем она живет.

В груди печет от невыносимой досады, и я усмехаюсь:

— До тебя эта уродка пикнуть не смела, а теперь обнаружила суперспособности. Только активизировались они почему-то после твоего появления в школе.

Волков морщится, будто от меня завоняло чем-то отвратительным, и я, кажется, тоже улавливаю этот душок.

— А ты не догоняешь, почему, да? Не догадываешься, что все боялись лишний раз высунуться, чтобы ненароком чем-то тебя не задеть и не спровоцировать проблемы с троицей этих отморозков⁈ Может, расскажешь, как они передразнивали ее, орали и не давали ей отвечать? Или как ты за любое непослушание топила в толчке ее вещи?

Он так близко, что запросто мог бы меня обнять, но вместо этого лезет в мою наглухо замурованную душу и пытается вывести на чистую воду, а я не готова к такому повороту событий.

— Рюмин твой — красавчик? — Волков до хруста сжимает кулаки. — А считают ли так бедные пацаны из младших классов, с которых он трясет деньги? А, может, ты красотка? Особенно когда бьешь и унижаешь девчонок, проходишься по их внешности и пускаешь грязные сплетни?.. Я никого ни к чему не принуждаю, но, как только появилась альтернатива, многие люди предпочли дружить с нами. Не задумывалась о причинах такого выбора?

Я застываю с открытым ртом и наконец понимаю, какой природы перемены привнес в нашу школу Волков. Он научил ребят не бояться. Жизнь большинства наладилась, что-то рушится только внутри меня… А он, глядя в упор, продолжает:

— Ты присвоила себе право решать, кто достоин счастья, а кто — нет. И тебя жестко триггерит, когда успеха добивается кто-то другой. Вы установили здесь гнилые порядки, но я уже видел такое в масштабах отдельной школы и подписываться под ними не собираюсь.

Каждое его слово здоровенным гвоздем вонзается в мою спящую совесть. Лера-заноза корчится в муках, и забитая маленькая Лерочка, сгинувшая в толще лет и памяти, оживает и затравленно выглядывает из темного потайного угла… Но стерва во мне не сдается, и я аплодирую:

— Браво. Вот это речь. Ты еще и душнила сотого уровня! Ты снова пытаешься достать меня и втоптать в грязь. Тебя это заводит, Волков?

— Пока достаешь меня только ты, — сокрушенно вздыхает он. — Видит бог, я к тебе не лез. У меня своих проблем по горло. Мне нужно помогать маме ухаживать за бабкой, нужно доучиться и больше не вляпываться в дерьмо. В моих планах нет романтики. А уж тёрок с кем-то — и подавно. Ты не лучшая. Я не лучший. Нет никаких «лучших» и «худших», все имеют право на нормальную жизнь. Не цепляйся к нам, Ходорова, мир не крутится только вокруг тебя.

Он замолкает и что-то мучительно выискивает в моем лице. Поток болезненно-яркого света прорывается в душу и вот-вот вытеснит из нее вековую пыль, но я тут же мысленно захлопываю форточку. Если при нем выпущу эмоции из-под контроля — точно умру.

И я упрямо нарываюсь:

— Это не меняет того факта, что твоя Инга — зашуганная чмошница!

— Только сунься к ней, и будешь иметь дело со мной.

Кажется, в этот миг он готов меня удушить, и я его — тоже. Я всегда ломала понравившиеся игрушки, если другие дети отказывались их мне дарить…

— Давай, пока, — он встает и отваливает. Я опять все испортила, и вернуть его расположение мне теперь поможет разве что чудо.

— А-ах! — я зажмуриваюсь и, не жалея голубых джинсов, падаю как подкошенная. Лежу на вытоптанной земле в окружении грядок и кустов сирени и жду — если Волков такой благородный, он меня здесь не бросит, а если бросит, у меня будет шикарный повод презирать его еще больше. Я даже надеюсь на второй вариант развития событий, но шаги приближаются, жесткие ладони, вызывая россыпи мурашек, стискивают мои бока, и аромат миндального латте и карамели сводит с ума. Волков легко меня поднимает, но его объятия — горячие, надежные и непостижимые, как космос, чересчур скоро размыкаются. Он устраивает меня на лавке, садится на корточки и легонько похлопывает по щекам:

— Эй… Ты жива? Это обморок? Как ты себя чувствуешь?

Сквозь неплотно сомкнутые веки я наблюдаю за его встревоженным лицом, ловлю чистый кайф, ликую и наконец изображаю возвращение сознания. Хлопаю ресницами, глупо улыбаюсь и вдруг… проваливаюсь в его обалденные глаза. Они больше не черные — в ярком свете вышедшего из-за туч солнца они мерцают золотыми крапинками и отливают янтарем.

Я и вправду близка к эвакуации души, а Волков растерянно моргает и хватает воздух ртом. Зрительный контакт прерывается.

— Ты же не думаешь, что я повелся на этот дешевый развод? — криво ухмыляется он и, отпрянув, без стеснения ржет. — Это довольно тупо. Прямо как в мамкиных корейских сериалах. Ходорова, что ты творишь?

— Да пошел ты! — я изо всей силы бью его кулаком в плечо и, подцепив ремешок сумки, спасаюсь бегством.

* * *

Глава 13

Вторые майские выходные я люблю намного больше, чем первые — пусть в календаре их разделяют всего несколько дней, но природа за это время окончательно просыпается, и люди, ощущая терпкие, будоражащие ароматы цветения, тоже впадают в состояние измененного сознания и странную эйфорию.

Я встаю рано утром — с воплем петуха, и, кутаясь в старую ветровку и выдыхая облачка пара, тащусь в погруженный в предрассветные сумерки палисадник. В клумбах проклюнулись острые стрелки первых всходов, и бурно попер сорняк. Влажная из-за недельных дождей земля не нуждается в поливе, но я рыхлю ее и, по мере сил, избавляю растения от неприятного соседства.

Но, как только из дома Волковых начинают доноситься голоса и шаги, сворачиваю садовые работы и ухожу к себе.

Поплотнее зашториваю окно, кутаюсь в плед, устраиваюсь на кровати с ноутбуком и слежу за хороводом зефирок в чашке какао, принесенного мамой. Я снова и снова в красках вспоминаю наш разговор с Ваней — из головы не выходят его жестокие слова о моей подноготной и смеющиеся, сверкающие золотом глаза. По всему выходит, что он — благородный воин, ведущий людей к свободе и свету, а я — глава клана тьмы. Он презирает и осуждает меня и менять свое отношение не собирается.

От засевшей в груди досады я не могу продышаться, всхлипываю, болтаюсь по дому и не нахожу занятий по душе. Бросаю в диалог с Илюхой тупые мемы, и тот отвечает смеющимися смайлами. На выходных Рюмин принудительно задействован в посадке картошки — корячится с тетей Таней на «фазенде» в поле за поселком, однако свободную минутку для меня все же находит, и его поддержка как никогда ценна.

В обед от Илюхи прилетает ссылка на годичные курсы для абитуриентов, и я готова прыгать до потолка. Ведь эти курсы будут проходить на базе задонского филиала того самого вуза и гарантированно, без дополнительных испытаний, помогут мне поступить на юрфак в областном центре. Вот же оно — серьезное дело с прицелом на будущее, которое требует от меня отец. Правда, есть одно но: курсы стоят немалых денег, и я понятия не имею, понравится ли сей факт моему родителю.

* * *

На удивление, спустя пару дней вселенской скорби мама взяла себя в руки — высветлила кончики прядей, выбросила из кладовой старую одежду, а сегодня жарит на кухне свиные ребрышки под кисло-сладким соусом, печет шарлотку и, под танцевальные треки из девяностых, болтает по телефону с тетей Яной.

Сплетни для местных жителей — своеобразная терапия. Муссируя их, люди на время забывают о том, что собственная жизнь пуста, никчемна или вообще летит коту под хвост.

Сейчас, например, приятельницы с энтузиазмом перемывают кости Марине Волковой, и я, захлопнув ноутбук, превращаюсь в слух.

— Ты же знаешь, Ян, мы едва знакомы: Марина уехала почти сразу после того, как мы с Ромой поженились и начали строить этот дом. С Анной Игнатовной мы хорошо общались, но она не распространялась на эту тему… Да, я недавно заглядывала к ним — поздороваться, навестить. Марина пока и сама не знает, какие у нее планы. Все зависит от состояния матери и от того, как поведет себя Таня. Что? А… Ну, знаешь, я свечку не держала… Мальчишка хорошенький, на Марину очень похож. Жаль только, что неблагополучный.

Я подвисаю с открытым ртом и с минуту перевариваю услышанное. О чем они? Это Волков-то неблагополучный?

Да он, единственный в школе, ходит на занятия в костюме с иголочки, по памяти цитирует философов девятнадцатого века, заступается за молодняк и в дверях галантно пропускает девчонок вперед.

Хотя его неподвижный, вызывающий оцепенение взгляд и впрямь нехило пугает. Какими бы крутыми ни были Илюха и его товарищи, они так и не осмелились в открытую его ломать. А когда кто-то задевает его драгоценную Ингу, он реально начинает смахивать на стремного отморозка.

А, может, он такой и есть?

Лицо расплывается в злорадной улыбке, и я ничего не могу с ней поделать — грехопадение Волкова роднит нас и мажет одним миром. Если наш Ванечка не святой, зачем так старательно под него косит? Неужто боится, что ангелоподобная Бобкова не вынесет горькой правды и пошлет?..

«…Тронешь ее и будешь иметь дело со мной…»

Звучит многообещающе.

— Трону, Волков. Конечно я ее трону!

План созревает молниеносно.

Проигнорировав мамино приглашение к столу, я быстро влезаю в легкий сарафан в желтый цветочек, собираю волосы в хвост и, пробежав по гравию вдоль кирпичной стены внутреннего дворика, справляюсь с автоматической створкой гаражных ворот. На полках с инструментами с зимы хранятся аэрозольные баллончики с черной краской — их на новогодние праздники привезли отцовские кореша. Тридцать первого декабря здоровенные мужики пили в сауне водку, с визгом ныряли голышом в снег, а потом нарисовали на листе профнастила мишень и палили по ней из «Сайги».

К моей вящей радости, краска не загустела, шарик при встряхивании издает нежные щелчки. Бобкова живет дворов на десять ниже по улице, в столетней пятистенной избушке, доставшейся от прабабки. Когда-то давно, еще в первом классе, я бывала у них в гостях. Ее мать пекла вкуснейшие пирожки с абрикосовым джемом, пела красивые песни и заплетала Инге умопомрачительные косы, но обстановка в комнатах удручала, пробуждала желание помочь, и я еще долго таскала из дома конфеты для Инги и приставала к маме с расспросами, почему некоторые люди живут вот так.

— Потому что неудачники! — объяснил отец. — Вскидывают лапки и ни черта по жизни не могут. Они сами виноваты. Больше не вздумай с ней дружить, а то и на тебя привычка к нищете перекинется.

Воровато озираясь, я шагаю по узкому, покрытому трещинами тротуару — вокруг выбившихся из плена резинки кудрей порхают белые бабочки, голые щиколотки обжигает молодая крапива.

Дом Бобковых утопает в розоватых облаках цветущих плодовых деревьев, на веревке во дворе сушатся выстиранные вещи, недавно выкрашенный в изумрудный цвет штакетник забора загадочно поблескивает на солнце.

Райская идиллия.

От злости и азарта заходится сердце, трясутся руки и покалывает пятки. Быстро достаю из сумки баллончик и, встряхнув, вывожу поверх свежей зеленой краски крупные яркие буквы:

«Ло-хуш-ка».

Закончив с вредительством, поднимаюсь на цыпочки, сдергиваю с прищепок Бобковскую олимпийку и, размахнувшись, забрасываю в пыль.

— Ну, давай, ангелочек! Жалуйся своему спасителю. Пусть продемонстрирует истинную сущность!

* * *

Глава 14

Я жду последствий весь день: прислушиваюсь к звукам с улицы и шарахаюсь от каждой тени, но ничего не происходит — взбешенный Волков не выбивает дверь с ноги и не врывается в наш дом, не бросает камни в стекла и даже не вызывает меня в палисадник для внушений.

Пристально всматриваюсь в щелку между шторами, но в соседнем дворе тишина — только глупые курицы роют когтистыми лапами землю, хлопают крыльями и поклевывают блестящий поливочный шланг.

Неизвестность тяготит, и я выползаю на звуки попсы девяностых. Мама сидит за столом, нацепив очки, задумчиво перебирает какие-то квитанции, и я, поморщившись, почти до нуля сбавляю громкость.

— Мам, я тут краем уха услыхала, что наш новенький — проблемный. Как это понимать? Не пора ли купить шокер и врезать дополнительный замок?

— Да я сама толком ничего не знаю, Лер. Неудобно было расспрашивать. А замки действительно пора врезать, нас ведь теперь некому защищать…

На мамино лицо ложится тень, но мне и без ее страданий тошно и муторно.

Достаю из выдвижного шкафчика вчетверо сложенный пакет, забираю с полочки банковскую карту и ключи и отправляюсь в магазин — я бы не отказалась от плитки темного миндального шоколада и большого латте с карамелью…

Единственный в поселке супермаркет с кофемашиной на входе тоже расположен недалеко от церкви и поезда, но на душе скребут кошки, и я, воровато оглянувшись, спешу к дому Бобковой. Мне позарез нужно разобраться, что́в моем утреннем плане пошло не так.

Я расправляю плечи и высоко поднимаю голову, здороваюсь со встречными бабушками, ловлю тоскливый и восторженный взгляд неженатого алкаша Димки, но, поравнявшись с халупой Инги, застываю как вкопанная.

Мокрая и чистая олимпийка висит на веревке у крыльца, а из разморенного послеобеденной жарой сада доносятся тяжелый злой рэп, веселый смех и громкие голоса, перекрикивающие речитатив исполнителя. Осторожно заглядываю в проем между штакетником, и в глазах на секунду темнеет: Ваня и Бобкова шуточно сражаются на малярных валиках с длинными рукоятками, а ее младший брат катается по двору на старом самокате, комментирует поединок и ведет счет. Судя по всему, в этом раунде по очкам побеждает Инга, и вся троица снова перекрикивает рэпера и звонко хохочет.

Первоначальный шок сменяется досадой и удивлением — мне еще не доводилось видеть Волкова таким довольным, улыбчивым и в доску своим, а тихоня Бобкова… просто не могла интересоваться ничем, кроме тупых мелодрам, средств для стирки сопливых носовых платков и антидепрессантов!

— За дело! — кричит мелкий. Ваня подхватывает ведерко с краской и приближается к калитке, и я, чертыхаясь, прячусь за покрытым белой пеной кустом вишни. Запыхавшаяся румяная парочка располагается в двух метрах от меня и молча оценивает нанесенный забору ущерб.

— Спасибо, Вань! — отмерев, пищит Инга и обмакивает валик в густую зелень. — Мама бы очень расстроилась, увидев эту надпись. Она вообще сильно расстраивается, когда узнает, что нам в очередной раз прилетело, а у нее сердце… Вадик тоже не сдаст. Я верну тебе деньги, как только перечислят пособие, и мама подкинет нам на карманные расходы.

— Даже не обсуждается! Я догадываюсь, кто и почему оставил тут свою подпись. Так что компенсирую тебе и моральный ущерб. С меня мороженое, окей? Какое ты любишь?

— Фруктовое.

— Отлично. Значит, будет фруктовое! — Он закатывает рукава клетчатой рубашки, берется за валик, и я наконец разбираю фразу, вытатуированную на его предплечье.

«I will never forget you»

Пафосно, загадочно, эффектно… Я усмехаюсь, но еще одна болезненная иголка вонзается в сердце. По циничной насмешке судьбы, такому как Волков — с тату и темными пятнами в биографии — я и хотела бы сдаться. А если бы он посвятил эту клятву мне и навечно впечатал ее в свою кожу, я была бы на седьмом небе от счастья.

Черные размашистые буквы на заборе неумолимо скрываются за слоем краски, спустя десять минут уже ничто не напоминает о моей вылазке в стан врага.

— В этом есть и еще один плюс! — Инга отряхивает ладони, смахивает со лба челку и светло улыбается. — Может, я передумаю поступать в вуз и выберу профессию маляра. Тоже полезный и востребованный навык!

— У тебя в любом случае все будет хорошо. Просто никого и ничего не бойся, — Волков шагает к ней, по-братски обнимает и похлопывает по спине, а мою вылезшую на солнышко душу вдруг обжигает крутой кипяток.

Все это время я улавливала исходящую от Волкова взаимность — почти явный интерес, смех в углах губ, слишком резкие отповеди, разговоры, призванные наставить на истинный путь — и ошибочно принимала за скрытый намек. С первого взгляда его черных непроницаемых глаз я уверовала, что он той же породы — решительный, бунтующий, дерзкий, — только сдержаннее и намного сильнее меня. Что он непременно распутает клубок моих противоречий, почувствует и утешит.

Но сейчас я с сокрушительной четкостью осознаю: он с другой, им хорошо вместе. Он выбрал эту ничтожную дрянь и не будет со мной. Никогда.

Из-под ног уезжает земля, а горло раздирают горькие рыдания — я проваливаюсь в бездонный колодец одиночества, бессилия и разъедающей злости. Эти двое — идеальны, счастливы и омерзительны и должны понести наказание!

Отец учил, что нельзя давать спуску обидчикам. И его любимый тост: «Пусть сдохнут те, кто нас не захотел…» — навязчивым рефреном кружится и кружится в гудящей голове.

* * *

Глава 15

Я срываюсь с места и быстро ухожу — пролетаю мимо своего огроменного мрачного дома, мимо школы, церкви и магазина, продираюсь сквозь покрытые свежей листвой ветви вишни и прошлогодний сухостой и, выбившись из сил, опускаюсь на прогретую солнцем землю у берега. Здесь уютно и тихо — в заводях побулькивает застоявшаяся вода, из-под заболоченных кочек торчат серые пучки осоки, камыши и рогоз. В кружевах черемухи у полуразвалившегося дома заливается трелями одуревший от весны соловей, над головой танцуют и нудят комары.

Я ни о чем не думаю. В груди что-то больно пульсирует, но в мозгах нет ни единой мысли…

Владения старой ведьмы окутаны запустением и не подают признаков жизни, крыльцо низенькой бани завалено выцветшим мусором, алюминиевыми банками и выгоревшими на солнце бычками. Но хозяйка точно где-то здесь — может, смотрит в окно или зловеще выглядывает из-за угла дома.

В поселке ходит легенда, что в молодости она была первой красавицей и очень любила сына председателя, но парень женился на другой, а она не вынесла отказа и стала ведьмой — наводит порчу, видит людей насквозь и может проклясть одним словом. Однако местные слухи я всегда делю на десять — уверена, она и не ведьма вовсе, а просто старуха, выжившая из ума.

Прошлой зимой долго стояли двадцатиградусные морозы, и нам с ребятами некуда было пойти. В один из вторников, когда меня одолело особенно тухлое настроение, я решила снова доказать миру, что самая крутая, и предложила Илюхе и его товарищам вписаться у ведьмы. Мы вломились в ее баню, расселись по лавкам и полатям, открыли бутылки, и, в самый разгар веселья, проклятая бабка явилась и что-то зашептала себе под нос. Все онемели от испуга, но я быстро взяла себя в руки — рассмеялась и громко провозгласила, что являюсь местной королевой, и отныне мы всегда будем здесь тусоваться.

Услышав это, ведьма зашамкала, что я не королева, потому что слабая и злая.

— Злая, злая… — она ушла, а я вознеслась в глазах ребят на недосягаемую высоту. Тогда это казалось важным достижением, а теперь…

Я знаю, что вряд ли выберусь отсюда дальше Задонска и едва ли составлю конкуренцию девчонкам из столиц. Меня никто никогда не полюбит и не расскажет, в чем истинный смысл. И посмотреть на себя со стороны не получалось, пока с неба не упал чертов пришелец Волков.

Потому что я, совсем как эти озверевшие полосатые комары, причиняю лишь вред, меняюсь под воздействием сил природы, летаю по воздуху, не ощущаю опоры и очень скоро исчезну. Я не помню, всегда ли была такой никчемной, не понимаю, хочу ли ею оставаться и не осознаю своего предназначения. Попить крови, породить такое же злобное и растерянное потомство и сгинуть без следа?.. Нет, не хочу, и меня оглушает приступ первобытного, черного, липкого ужаса.

Воспоминания — давно забытые, но живые и сильные, бесконтрольно лезут наружу.

В детстве мне нравились майские дожди и особенное, трепетное состояние обновления после них. Эхо крика кукушки, зовущее за собой. Шум далекого поезда в туманном утре. Пятнистое плюшевое пузо котенка, старательно грызущего перо с бубенчиком. Золото пылинок, мерцающих в солнечном луче.

В подсознании вспыхивает ассоциация с глазами Вани, боль в груди давит и давит, но ее заливает густой, заживляющий, сладкий сироп.

Когда же все пошло не так?

Тени удлиняются, небо алеет у горизонта, на луга за школьным садом ложится еле заметный розовый газ. Чуть дальше, за спокойной гладью большой воды, грозной черной толпой стоят сосны, но там, в самой гуще хвойного леса, есть поляна, где растут диковинные кустарники и звенят родники, а в маленьком, прозрачном, как стекло озерце плавают юркие пескари.

Однажды, когда мне было пять, папа взял у местного рыбака лодку напрокат, сел на весла и перевез нас с мамой на тот берег. Он смешно и бодро рассказывал, что еще пацаном любил бывать на той волшебной поляне, хотя и получал за это от деда. Тогда было невероятное время — родители почти не скандалили и по-другому, с нежностью, друг на друга смотрели. Расположившись на мягких покрывалах, мама, папа и я жарили шашлыки, играли в мяч и хохотали.

Больше мы ни разу там не были, повседневность вырулила на иные рельсы, и счастливая девочка Лера навсегда осталась на той поляне.

Когда-нибудь я смогу доплыть и оттуда ее забрать…

Илья знает эту легенду и предлагал мне помочь с переправой, но я отказалась — под предлогом, что потом он наведет туда кучу народа и все испортит. Но истинные причины были в другом — я попросту не хочу разделять с ним мое волшебное место, а еще — боюсь разочароваться, не обнаружив там сказки.

Как по наитию, Рюмин настойчиво звонит и тяжело дышит в трубку:

— Лер, привет! Ты где сейчас?

— Возле ведьмы. Захотелось побыть в тишине, мамины хиты девяностых уже в печенках сидят. Ну как, разделался с картошкой?

— Ага. Устал как собака. Мать тоже вынесла все мозги. Можно я приду?

— Конечно. Давай!

Хоть Илюха и живет на верхнем порядке, через двадцать минут он предстает передо мной — в просторной черной футболке, свободных джинсах по щиколотку и в пыльных кедах. Влажные кудряшки над сбритыми висками миленько вьются, от него пахнет дымом, морским гелем для душа и березовыми распаренными листьями.

Рюмин отбрасывает в кусты окурок, выдыхает, пристально на меня пялится, и я переключаю внимание на солнечные блики на воде.

Вообще-то, до появления Волкова любая девчонка в поселке была готова умереть за один лишь такой взгляд Илюхи, но на меня он раньше не действовал. Теперь же мне приходится мучительно подбирать слова и притворяться, что все нормально.

Илюха садится на траву и я, стряхнув неловкость, первой нарушаю звенящую предзакатную тишину:

— Как концерт? Наверное, я многое потеряла, пропустив это шоу.

— Правильно сделала, что не пошла! Бобкова там всех покорила — какой-то отрывок зачитывала, под гитару пела. Раису даже на слезы пробило. А в целом — концерт как концерт. Скучно. Странно только, что этого слизняка не задействовали — мог бы стишок с выражением рассказать. Или вприсядку сплясать.

Я утаиваю от лучшего друга, что в тот момент Волков был со мной — вполне мирно беседовал, и от его близости выпрыгивало сердце…

Солнце краснеет, распухает и стремительно катится к кромке воды, расцветает на ней дорожкой кровавых разводов и гаснет. Холодает, сгущаются сумерки, над беседкой и лавочками загорается одинокий фонарь.

Разговор сам вырулил к Волкову, и я перехожу к животрепещущей теме:

— Говорят, он неблагополучный. Не знаешь, почему?

Илюха сплевывает и недобро усмехается:

— Не-а. Скорее всего, гнилая сущность мамаши наружу полезла! Яблоко от яблони. Сама понимаешь: эта тварь чуть не увела моего отца из семьи и едва не угробила маму. Наговорила ей всякого, и маму в реанимацию увезли — а она была на пятом месяце! Считай, я тоже чуть не умер тогда. Из-за нее папаша начал пить и разбился. Из-за нее все наши беды. Только зажили спокойно — на тебе, приперлась, улыбается, хоть в глаза плюй. И сынка своего притащила. В курсе, что мелкие, хуторские и задроты из девятого отказались платить нам бабло? Так их этот тип взбаламутил, велел, если что, ментам на нас заявы писать. И пофиг, что у нас так заведено: я тоже в свое время дань старшакам отдавал, и жаловаться мамке было западло. Традиция есть традиция!

Рюмин распаляется, его щеки бледнеют от ярости, а я все сильнее и глубже вязну в отравленном сладком сиропе — мы сейчас говорим о Ване…

— Лер, ты меня слышишь? — Илюха толкает меня в плечо, и я дергаюсь от испуга. — Зря ты его жалеешь! Еще раз предупреждаю: он не столько за Бобкову впрягается, сколько тебя урывает. Мы с пацанами после праздника с ним перетрем — не только мне хочется почесать кулаки об его подлую рожу. Мамашка в прошлом тут косячила, он — продолжает ее дело. Не надейся, Лер: они у нас надолго и еще всех до ручки доведут. Сам видел, как они обустраиваются…

Я вовсе не уверена, что придирки Илюхи к Волкову справедливы, но идиллическая картинка их общения с Ингой досадным наваждением встает перед глазами, и пальцы предательски дрожат. Пора с корнями вырывать подонка Волкова из сердца и закрывать эту позорную страницу моей биографии.

— Все, Илюх, пошли! — я решительно вскакиваю, и он ошалело моргает:

— Куда?

— Подпортим им благоустройство участка.

— Ты че, я не буду Брунгильде вредить. А если люди узнают? — Илюха вот-вот сольется, но я применяю запрещенный прием: наклоняюсь так, чтобы декольте оказалось прямо перед его носом и с придыханием мурлычу:

— Никто не узнает, Илюх, не трусь. Брунгильда после удара ни черта не понимает, так что досадим мы не ей, а Маринушке. Ну и Волкову.

* * *

Глава 16

Будильник в телефоне просыпается в несусветную рань, истерично жужжит и трясется в конвульсиях, и я готова швырнуть его в стену — радует только, что сегодня среда, и рабочая неделя скоро закончится.

Сладко потягиваюсь, продираю глаза и охаю — мышцы болят, как после изнурительной тренировки, в груди тяжко от недосыпа, мутного страха и кислого стыда.

Мы сбежали с места преступления незамеченными, без происшествий разошлись по домам, но под утро на улице громко плакала тетя Марина, и на шторах спальни вспыхивали голубые отсветы проблескового маячка. В полной уверенности, что по нашу душу приехали из полиции, я зажмурилась и накрылась с головой одеялом, однако неприятностей так и не дождалась и крепко уснула.

Взбесившийся телефон с громким стуком падает из рук, и я, чертыхаясь, лезу за ним под кровать. Отключаю будильник, сажусь и, подтянув колени к подбородку, долго пялюсь в одну точку.

Мама заглядывает в комнату и осторожно интересуется:

— Ты во сколько вчера домой пришла?

— В десять, — как ни в чем не бывало вру я. — Что-то случилось? К соседям что, менты приезжали?

Мне действительно позарез нужна актуальная информация — чтобы знать, к чему готовиться и какую складную версию событий подкинуть Илюхе.

— Нет, скорая. Волковым кто-то теплицу сломал и вытоптал всю рассаду. Анне Игнатовне стало плохо — она с зимы проращивала на подоконниках семена сортовых томатов, но, как видишь, слегла. Марина с Ваней установили ее кровать возле окна, так, чтобы она видела теплицу и радовалась. Она первой и заметила это безобразие, когда рассвело… Хорошо, что фельдшер попался толковый, стабилизировал ей давление, и госпитализация не потребовалась. Жуть. Давненько у нас в поселке такого не было!.. Это явно залетные отморозки натворили.

От облегчения, что полиция нас не ищет, накатывает волна одуряющей слабости, но вдохнуть полной грудью не получается, и веки щиплет от слез.

— Интересно, а Илья ничего не видел? — продолжает донимать мама, и я некстати замечаю, что она плохо выглядит — глаза опухли, под ними пролегли темные круги.

— Илья весь вечер был со мной на берегу — семечки грызли, болтали. Проводил меня и сразу пошел домой. Ему тетя Таня даже смотреть в сторону Волковых запретила, поэтому — вряд ли.

Мама верит — ее взгляд проясняется, краска отливает от впалых щек. Она велит мне не залеживаться и приглашает к завтраку, и я, сохраняя олимпийское спокойствие, забираю со стула перепачканное землей платье, прикрываю его полотенцем и тащусь в душ. Быстро чищу зубы и умываюсь, но тщательно отстирываю подол и рукава и сушу их феном.

Меня трясет.

Подговорив Илюху позлить Волкова, я и предположить не могла, что наша проделка зайдет настолько далеко. Сначала мы собирались выпустить из сарая куриц и раскидать по двору садовый инвентарь, но Илюха, в очередной раз припомнив трагическую историю своей семьи, принялся вдохновенно громить полки и переворачивать ящики с рассадой. Глядя на его резкие, точные движения, я тоже вошла в раж — привиделось до ломоты в зубах идеальное лицо Вани, его отмороженные, обжигающие презрением глаза, а еще — радостная, подозрительно красивая Бобкова в его объятиях. Он не позволил ей унизиться и собрать разбросанные мною вещи, он за нее заступился, так пусть теперь пострадает!..

Только Рюмин со мной и в горе и в радости, он — мой самый близкий друг, и я не должна об этом забывать!..

Мы немного увлеклись — взявшись за руки, устроили дикие танцы на грядках, а потом Илюха споткнулся, завалился набок, с грохотом обрушил всю конструкцию теплицы, и мы стремглав сбежали, перемахнув через забор.

Черт знает что. Я не пила, но, кажется, страдаю от ужасного похмелья и даже свое отражение в зеркале не узнаю.

Неловко натягиваю джинсы и изумрудную водолазку и волоку себя на кухню — аппетита нет, но спорить с мамой себе дороже. Она уже развернула бурную деятельность — орудует миксером, улыбается, наливает мне чай. Но долго создавать видимость благополучия не получается — мама роняет вилку, забывает вовремя перевернуть оладьи, добавляет в свой кофе соль вместо сахара.

— Мам, я правда ни при чем… — заверяю я, избегая встречаться с ней глазами, но она бесцветным голосом поясняет:

— Дело не в тебе. Просто… Вчера от отца не пришел перевод. Видимо, Кристинка накрутила, и он отменил автоплатеж… Мне пришлось отдать за коммуналку всю наличку, и деньги закончились. Позвони ему, Лер.

— Не хочу.

— Звони, я сказала, или мы с голодухи помрем! — рявкает мама. Я закипаю от негодования и упрямо цежу сквозь зубы:

— Даже если бы хотела — он ни копейки мне не даст, только разозлится и начнет орать. Потому что я — его позор, и мне нечем его умаслить!

* * *

Я на взводе и изо всех сил бодрюсь, хотя последние новости изрядно подкосили — жизнь на всех парах летит под откос, рушится и песком утекает сквозь пальцы. Каждое мое действие влечет противодействие, и я больше ни на что не могу повлиять.

Хмурый Илюха, ссутулившись и набросив на башку капюшон черного худи, стоит у калитки. Считываю в его неподвижном взгляде намерение отпираться до последнего и коротко киваю — в общении мы частенько обходимся без слов.

Ну а если мы не причастны к хулиганству, значит, бояться нам нечего!..

Весь путь до школы мы с Рюминым развязно позируем для его видео, раздаем друг другу звонкие затрещины, играем в салки и чересчур громко хохочем. Теперь, несмотря на засевшее в желудке ощущение грязи и гнили, я уже не могу сказать точно, что мы сделали нарочно, а что — нет, и внутренне готова смириться с уничтожающими проповедями Волкова на тему моей никчемной натуры.

Но от перспективы встретиться с ним подкашиваются коленки, а сердце колотится о ребра и хлюпает, как размякший бисквит.

Широко скалясь, вышагиваю рядом с Илюхой через весь холл и незаметно озираюсь по сторонам. В спертом воздухе витает почти осязаемое напряжение — пространство вокруг искрит и пощелкивает от надвигающейся грозы. Войдя в класс, я первым делом смотрю на парту Волкова, но ни его, ни Инги не обнаруживаю, и, выдохнув, приветливо машу ребятам — те подобострастно кивают, однако несколько человек, в том числе и Петрова, игнорят мое приветствие и низко опускают головы.

Я уже готова рвать и метать, натравить на несогласных верного Илюху, но в класс вбегает запыхавшаяся Раиса, и за ее спиной в проем тихонько проскальзывает Инга.

— Ребятушки, сегодня произошел вопиющий случай! — дождавшись, когда смолкнет гул, траурным голосом объявляет класснуха и нервно теребит верхнюю пуговицу пиджака. — Кто-то проник во двор Анны Игнатовны и учинил там погром! Я верю, что никто из вас не способен на подобную низость, но, если вы что-то видели или слышали — расскажите!

Повисает гробовая тишина, только люмены натужно гудят под потолком, и весенний ветер шумит в приоткрытой раме. Вдоль позвоночника ползет озноб, и я едва не переламываю стиснутый пальцами карандаш.

— Получается, никто ничего не знает? — Раиса смотрит в пустоту поверх наших макушек — Инга, а сам Ваня что говорит?

— Говорит, что ничего не видел… — пищит Бобкова. — И предположений у него нет. Они с мамой не будут раздувать скандал и искать виноватых. Ваня уверен: негодяи сами себя накажут.

Илюха оглядывается и торжествующе мне подмигивает, но мне становится еще неспокойнее и гаже. Фразы Волкова, переданные Ингой, прозвучали как послание именно нам.

Раиса Вячеславовна опускается на стул и тяжко вздыхает:

— Ладно, ребята. Перейдем к уроку… Но сначала небольшое объявление. Н-ский госуниверситет приглашает вас принять участие в конкурсе. Победа в нем даст вам возможность целый год бесплатно посещать курсы довузовской подготовки в Задонском филиале и гарантирует дальнейшее зачисление на бюджет! Конкурс пройдет в форме тестирования по курсу обществознания, квота — одно место от одной сельской школы. Подавайте заявки на участие, не стесняйтесь. Я знаю, что наша Лера, например, хочет стать юристом, и это отличный шанс!

Я сижу как на иголках и не верю собственному счастью — неужели в череде невзгод и проблем жизнь наконец повернулась ко мне лицом?

* * *

После третьего урока мы, окончательно уверовав в свою безнаказанность, как в старые добрые времена тусуемся у ржавых турников. Илюха и Ринат пытаются отжать деньги у зашуганного Карманова, однако тот отказывается платить и резво убегает, а я, призвав на помощь все свое самообладание, набиваю отцу смс:

«Пап, привет, очень занят? Как твои дела? Ты забыл про перевод, пап. Нам вчера чуть газ не отключили».

Проходит минута, три, десять, звенит звонок, начинается алгебра… Я достаю телефон и, спрятав его под партой, снова пишу:

«Пап, я сделала, как ты просил. Поступлю на бесплатные курсы в Задонске, а в следующем году пройду в универ на бюджетное место. Он находится совсем недалеко от твоего дома — я на карте смотрела. И то, и другое — дело решенное. Я молодец?»

Ответ от отца прилетает только после шестого урока:

«Молоток, Валерка. Моя девчонка».

Тренькает уведомление мобильного банка, и я, еле сдерживая рыдания, вешаю на плечо сумку и выбегаю из класса. Одобрение отца — как явление Деда Мороза с приклеенной бородой, как мираж для застрявшего в пустыне путешественника, как радужный мыльный пузырь, улетающий в облака…

Я шмыгаю носом, стираю костяшками слезы и, растолкав замешкавшуюся в дверях малышню, спешу домой.

Рюмин догоняет меня возле поезда и ловко ловит за ремень:

— Лер, подожди, я тебя провожу!

— Ты чего такой смурной? — оценив выражение его физиономии, на всякий случай интересуюсь я. — Вроде, мы с тобой легко отделались и избежали прилюдной казни.

— Мать звонила… — он перехватывает мой локоть и доверительно шепчет: — В общем, утром эта стерва Маринушка приходила к ней прямо на работу, и они сцепились. Маринушка орала, что Игнатовна слегла по вине нашей семьи, и что ее ублюдок якобы видел, как я вчера перелезал через забор, но благородно решил промолчать. Ни фига он не видел и не мог — тьма была хоть глаз коли. Они просто ищут повод наехать на маму… Я не спущу им этого, Лер. Табло этому гаду расшибу. Пусть только появится в школе.

Я отстраняюсь и, проглотив холодный скользкий ком, хриплю:

— Может, не надо, Илюх? Проблема решена, ясно, что они ничего не докажут, а Волков просто набивает себе цену. Он — пустое место, не марайся!

Ощущение надвигающейся катастрофы изрядно пугает, провоцирует шум в ушах и легкую тошноту, но Илюха принимает мой совет к сведению, меняет гнев на милость и криво усмехается:

— Ладно, не в этот раз, но — до первого косяка. Кстати, забыл сказать. Прикинь, ушлепок этот еще и на учете состоит. Кого-то избил в своей Москве, и его выперли из школы. Так что внучок у Брунгильды, хоть и строит из себя праведника, на самом деле не лучше, чем мы.

* * *

Глава 17

Пулей пролетев мимо соседского забора, вбегаю в наш просторный двор, захлопываю калитку, прячусь в доме и перевожу дух.

Я все испортила — вдребезги, в клочья… Скорее всего, Волков меня все же видел, и я больше никогда не смогу без страха и стыда посмотреть в его глаза.

Осознание холодным шоком мечется под ребрами, отравляет кровь и тяжеленным камнем давит на плечи. Если бы можно было повернуть время вспять, я бы ни за что не сунулась в их двор!

Разуваюсь, произвожу в прихожей неимоверный шум, заглядываю в притихшие комнаты, но они пусты — мама ушла к гадкой тете Яне жаловаться на превратности судьбы, а папаша, должно быть, сейчас беспрестанно икает в своей шикарной квартире и прикладывает к пылающим ушам ледяные компрессы.

Переодеваюсь в длинную домашнюю футболку, перевожу маме большую часть денег и вздыхаю — она могла бы перестать от него зависеть, но ни разу не предпринимала попыток что-либо изменить.

Тетя Таня Рюмина умудряется содержать дом, работать в администрации и растить Илюху, даже мамаша Инги, невзирая на больное сердце, тащит на себе двоих детей и худо-бедно справляется. Моя же, ради престижного статуса благополучной, богатой замужней женщины, угодливо поддакивает отцу и не решается взять на себя ответственность. Тот опасается, что я вырасту такой же слабачкой и приспособленкой, прививает мне навыки бойцового пса и частенько перегибает палку. Но маме пофиг, ведь он всегда заглаживал инциденты деньгами.

Мне до чертиков надоело воевать со всем миром ради их одобрения. Они сами понятия не имеют о долге или любви.

Перехватив на кухне еще теплый пирожок и яблочный сок в пачке, ухожу к себе и разваливаюсь с ноутом на кровати.

Первым делом я лезу на сайт Задонского филиала гуманитарного вуза и заполняю заявку на участие в конкурсе. Средний балл по всем предметам — 5,0, победы в школьных олимпиадах, активное участие в общественной жизни и спортивных соревнованиях… Правда, только в пределах Соснового — больше я никуда не выезжала. Но я искренне верю, что все получится, и разыгравшееся воображение рисует идиллические картины будущего — я, несколько лет спустя, вручаю отцу диплом юриста и снова удостаиваюсь его похвалы. Он бросает свою Кристинку и действительно доверяет мне ведение бизнеса…

Но душу подтачивает назойливый червь — этого не случится, даже если я закончу Сорбонну и защищу докторскую на тему финансовых махинаций и ухода от налогов.

Я захлопываю ноутбук и вздыхаю, мысли возвращаются ко вчерашнему инциденту, настороженным взглядам ребят из класса и недавнему разговору с Илюхой.

Волкова исключили из школы, потому что он кого-то избил…

Это известие оглушает, хоть и не особо удивляет. Подспудно я всегда знала, что Ваня может постоять за себя или ударить обидчика первым. Его московское прошлое не дает покоя — будоражит, интригует, пугает, изводит… Плотнее задергиваю штору, вбиваю в поисковик его фамилию и имя, однако результатов набирается на несколько страниц, и упоминаний о нужном мне парне среди них не находится.

Еще до майских, когда Волков только появился в нашей школе и свел всех девчонок с ума, те шептались про его страницу в ВК, и особенно умилялась Петрова. Та самая Петрова, которой я одалживала шмотки и парфюм для поездок в Задонск и которая демонстративно проигнорила меня этим утром.

Если обращусь к ней за помощью, у девочек появится новый шикарный повод для сплетен, впрочем, я никогда не опускалась до обоснования причин своих поступков.

Заношу пальцы над клавиатурой и стремительно пишу:

«Кать, привет. Дай координаты страницы Волкова. Поищу на него компромат».

Никто не догадывается, как тяжело мне дается такой пофигизм. Моя гордыня — ни что иное, как неуверенность в себе, отчужденность, мучительный страх показаться смешной, слабой, ненормальной. Я успеваю сгрызть покрытие с двух ни в чем не повинных ногтей, прежде чем Петрова скидывает мне нужную ссылку.

Мгновенно кликаю по ней и, закусив губу, ожидаю, когда полностью прогрузится страница. Я опять вторгаюсь на чужую территорию и понятия не имею, какие сюрпризы преподнесет мне эта рискованная вылазка.

…Аккаунт Волкова заброшен около года назад, в нем много музыки — того самого злого агрессивного рэпа, а еще — несколько десятков черно-белых фотографий на фоне многоэтажных безликих панелек, зловещих труб и исполинских градирен, исписанных бранью бетонных стен и ржавых рельсов, убегающих за горизонт.

Комментарии на странице запрещены, но у постов десятки тысяч просмотров, хотя Ваня даже близко не блогер и не какая-то известная личность.

Здесь он совершенно другой — стрижка короче, улыбка шире. Плечи расслаблены, взгляд устремлен в мечты. На нем худи и футболки со смешными принтами, драные джинсы и кеды. На нескольких кадрах с самыми запредельными показателями активности он бережно и нежно обнимает стройную девчонку в кружевном черном платье и любуется ею, словно сокровищем или божеством.

Я запиваю обжигающую досаду кислым соком, барабаню поврежденным маникюром по пластику ноутбука и трясу головой.

Подумаешь: девчонка как девчонка. Таких — с вызывающим броским макияжем, в странной одежде и пирсингом в носу — у нас не любят и презрительно называют неформалками. Вернее, в Сосновом их нет как явления, а редкие уникумы Задонска сбиваются в стаи, не подпускают к себе посторонних, а после окончания школы уезжают в областной центр или в ту же Москву.

Я и подумать не могла, что Волкова тянет к депрессивным позеркам, но в эту он был по уши влюблен.

Он любил ее, это совершенно точно…

Я потрясена, разбита и выведена из равновесия — обхватываю себя слабыми руками и шумно дышу.

Но в просвет между шторами проникает яркий солнечный луч, я прищуриваюсь и вдруг икаю от озарения. Пусть он любил эту темную эльфийку, но в его взгляде на Ингу Бобкову нет даже сотой доли такого тепла!..

* * *

Глава 18

Мерзкий занудный дождь за кухонным окном созвучен с моим настроением — я не выспалась, приготовленная мамой еда не лезет в глотку, болит голова, а пальцы дрожат.

Вина, словно вирус, разрастается и курсирует по телу, все сильнее усугубляя мою разбитость.

Я вижу свои опухшие темные глаза в отражении обеденного стола, но прихорашиваться не тянет — я бы предпочла незамеченной просочиться в класс, без происшествий добраться до парты, до конца занятий прилипнуть к стулу и не отсвечивать.

Закинув в сумку учебники и тетрадки, под горло застегиваю толстовку, прячу буйную шевелюру под капюшоном и вываливаюсь в темный коридор.

Я бодрюсь, умоляю себя собраться, натягиваю резиновую улыбку и повыше вздергиваю нос, но снаружи раздается стук соседской калитки и тихие шаги, и сердце ухает в пятки.

Это точно Волков — мои чувства так обострены, что теперь я, кажется, обречена улавливать его присутствие даже с расстояния нескольких метров.

Изучив его страницу, я словно стала к нему еще ближе — ведь я тоже люблю запустение и одиночество, монохромные фото и тот самый злой рэп, правда, слушаю его в наушниках и только у себя в комнате. Но в реальности между нами миллионы световых лет — Волков никогда не посвятит меня в тайны прошлого и не обнимет, как ту странную девушку или хотя бы как Ингу.

Всю ночь, морщась от ядовитого лунного света, я комкала подушку и сворачивала в узлы одеяло, но на заре тревога и безысходность ослабили хватку, и меня одолела навязчивая, азартная, дурацкая идея. Стараниями Брунгильды Бобковы, как малоимущие, каждое лето получают путевки в санаторий и отдыхают там всей семьей.

Когда Инга уедет, Ване нечем будет заняться, значит, у меня остается пусть призрачный, но все же шанс помириться с ним и наладить контакт.

Я бы с превеликой радостью выскочила на улицу, нагнала Волкова и попросила прощения, но тогда распишусь под чистосердечным признанием в разгроме их теплицы, а я как огня боюсь его реакции. Да и верного Илюху подставлять никак нельзя.

* * *

День обещает быть сложным, присутствие в классе Вани станет для меня проверкой на прочность. Но, раз уж мы с Рюминым договорились до последнего идти в отказ, я обязана вести себя как обычно и стойко держать фасон.

Выждав пять минут, вытряхиваюсь под мелкую изморось — шепот миллионов капель оглушает, дождь приправил ароматы цветения запахами грибов и прибитой пыли, и от невнятных предчувствий и томления в груди хочется заорать. Илюха в точно условленное время выруливает из-за угла, и я в очередной раз поражаюсь его бесстрашию и пофигизму и тут же заряжаюсь ими.

— Лера! Лера-Лера-Лера! Выглядишь огненно! — искренне восторгается он, стискивает меня в объятиях, наводит камеру телефона и проводит традиционное краткое интервью о том, как прошли мои вечер и ночь.

— Отлично! Роман Геннадьевич раскошелился, снабдил нас бабками, и мама на радостях первым же рейсом рванула в Задонск — к тете Яне в салон. Кстати, я тоже поеду туда в понедельник. В смысле, не в салон, а в райцентр. На тестирование для самых умных!

— Уже в этот понедельник? — Илюха чертыхается. — Так занятия же. Как ты собираешься показать всем им кузькину мать без группы поддержки?

— Я уверена в себе как никогда, — я кокетливо хлопаю ресницами и оттопыриваю нижнюю губу. — Мне нет равных. К тому же там есть квота на гарантированное зачисление. А другим желающим записаться на тестирование мы быстро отобьем охоту, так ведь?

Я приветливо улыбаюсь в камеру, но отчаянно трушу перед уготованной мне Волковым неизвестностью. Висну на отставленном локте Илюхи, а в черепе хаотично вращаются взбесившиеся шестеренки. Если Волков не сдал нас полиции, значит, в хорошем смысле пожалел — я даже готова признать, что он справедливый. Он умеет видеть суть человека, может, он и сейчас поймет, что я раскаялась и больше не собираюсь их доставать?..

Ваня в окружении ребят тусуется у школьного крыльца, но я не сразу его узнаю — он опять изменил привычному строгому образу и надел одно из тех мрачных худи с ломаными линиями кардиограммы на груди. Опустив голову, я стремительно пробираюсь сквозь толпу и настойчиво тащу Рюмина за собой, но Илюха намеренно забирает вправо и со всего маху налетает на Волкова плечом.

Отшатнувшись, тот оборачивается, и в черных глазах мгновенно вспыхивает ярость.

Присутствующие как по команде замолкают, лишь сдуревшая чайка вопит вдалеке над большой, тяжко вздыхающей водой.

— Че вылупился? — огрызается Илюха, и Волков хмуро и пристально всматривается в его лицо:

— Извиниться ни за что не хочешь, Рюмин?

— Например, Волков? Если тебе что-то привиделось, надо было сразу вызывать ментов, но ты побежал жаловаться мамочке. А теперь слово к делу не пришьешь, ведь так?

— Мать мою и благодари, — Волков прищуривается, но говорит все так же размеренно и четко. — Это она попросила не портить тебе жизнь.

— Ого!.. А, может, и отблагодарю… — Илюха стряхивает меня со своего локтя, встает перед Волковым и мерзко скалится: — Она все еще принимает у себя мужиков, да? Прикол… А ты че? Свечку держишь?

Волков бледнеет, сдавленно матерится, прет на Илюху и рывком хватает его за грудки, но из-за школьного забора выбегает Инга и, в три прыжка преодолев асфальтированную площадку, прыгает на Волкова со спины и с недюжинной силой оттаскивает в сторону.

— Ваня, не надо, пожалуйста. Будет только хуже. Не надо, слышишь? — приговаривает она, и Волков словно включается — разжимает кулаки, берет Ингу за руку и, отпихнув Рюмина с дороги, направляется к школе.

Казалось, он не замечал моего присутствия, но сейчас, проходя мимо, резко останавливается, подается ко мне и, обдав многообещающим ароматом теплого парфюма, тихо шепчет:

— Ходорова, из-за вас же чуть моя бабушка не умерла. Люди вы вообще, или кто?

Я натягиваю манжеты толстовки, комкаю в пальцах и растерянно пячусь назад.

Презрение в глазах Волкова смахивает на омерзение — проблема в том, что именно такой взгляд он выдал, когда впервые на меня посмотрел. Я и сама на один ужасающий миг вдруг поверила, что являюсь ничтожеством и дерьмом, и это настолько не вписалось в мою картину мира, что вызвало бурное противодействие.

Вот и теперь вместо извинений из моего рта вырывается:

— Что за наезды, Волков? Ты же меня там не видел!

— Ага. Не видел, — он тоже отступает на шаг, и, тряхнув светлой челкой, невесело усмехается: — Потому что такие как ты для меня — пустое место.

Всего лишь слова… но я пропускаю удар под дых сокрушительной силы.

«Какие, Волков? Какие?.. Скажи, что со мной не так⁈» — выкрикивает моя уязвленная гордость, но язык прилип к нёбу, а голос пропал. Высокая стройная фигура Волкова уже скрывается в школьных дверях, и мне, заново обретшей дар речи, больше некому адресовать столь животрепещущий вопрос.

Илюха, исподлобья наблюдавший за действом, прерывисто вздыхает и сплевывает под ноги:

— Вот мразь. Да он ногтя твоего не стоит, Лер. Не расстраивайся. Он попросит прощения, а его гнилой базар я ему обратно в глотку засуну.

Он пытается меня приобнять, развеселить, развернуть к школе, но я не поддаюсь и не двигаюсь с места.

Волков припечатал меня не для того, чтобы унизить или оскорбить. И даже не для того, чтобы достучаться до моей совести. Он, как всегда искренне и честно, выразил свое отношение к моей сияющей королевской персоне.

В мозгах и сердце бедлам, в висках грохочет пульс, по щекам катятся слезы. Уворачиваюсь от чрезмерной опеки Рюмина, умоляю меня не преследовать и сбегаю — на макушку досадно падают капли, ветер проникает за шиворот, нагруженная учебниками сумка больно бьет по бедру.

Дождь разгоняет темп, от воды веет болотным духом, промозглостью и мартовским холодом. Продираюсь сквозь мокрые ветви плодовых кустарников, прячусь под дощатым навесом у старой бани и без сил опускаюсь на корточки. В грязно-белом небе мечутся ошметки черных туч, темная, покрытая мелкой рябью вода зловеще шипит, перевернутые, поросшие мхом лодки беспомощно мокнут у берега.

Я стираю ладонями слезы, шмыгаю носом, явственно ощущаю чье-то присутствие и деревенею от ужаса — из лишенного стекол окошка на меня глядят мутные пустые глаза.

— Запуталась. Вижу. Знаю. Все виноваты. И никто не виноват, — шамкает ведьма, и я, дернувшись, с грохотом спрыгиваю с крыльца и шарахаюсь обратно к кустам. — Только все обязательно сложится. Милость Божия тебе поможет, дитя!

— Я не верующая! — бубню сквозь стук зубов и ускоряю шаг, но она продолжает вещать:

— Милость Божия поможет тебе! Запомни!

* * *

Мама возвращается под вечер, и вместе с ней наконец возвращается солнце. Комната озаряется золотыми лучами, в просвете между шторами дрожат ветви цветущих яблонь, усыпанные сияющими бриллиантами дождевых капель.

Но погода больше не соответствует моему состоянию — я устала, хочется пить, ломит кости, а по коже рассыпается противный озноб.

— Я не просто так ездила к Яне, а по делам. Пока ничего не расскажу, пусть сначала все выгорит, — тараторит мама, садясь на край кровати и выкладывая на тумбочку стопку корейских тканевых масок и коробочку «Рафаэлло», но я не выдаю должной реакции. Она с подозрением на меня косится, опускает на мой лоб прохладную ладонь и ахает: — То-то ты мне не понравилась! У тебя же температура. Быстро под одеяло!

Мама бежит за жаропонижающим и наполняет на кухне чайник, но я в кои-то веки почти что радуюсь такому раскладу. В соседнем доме со скрипом открывается дверь, во дворе появляются тетя Марина, Ваня и Инга в старом шмотье и с объемными коробками в руках.

Они коротко переглядываются, переговариваются и смеются, под чутким руководством тети Марины разбирают картонную упаковку и быстро возводят новую теплицу. Инга подает ящики с молодыми капустными листьями и помидорной рассадой, тетя Марина высаживает растения в грунт, а Ваня подключает поливочный шланг и, хитро улыбаясь, направляет его на Бобкову. Та уворачивается, визжит, хохочет, и испуганные куры разбегаются кто куда, возмущаясь и хлопая бестолковыми крыльями.

Окно террасы раскрыто, на кровати с приподнятым изголовьем полулежит изможденная и постаревшая Анна Игнатовна с бледным и отрешенным лицом.

* * *

Глава 19

Брунгильда — Анна Игнатовна Волкова — сорок лет назад вместе с молодым мужем приехала сюда по распределению, да так и осталась. Сначала добросовестно трудилась учителем истории, а потом дослужилась до должности директора Сосновской школы и продолжила совмещать ее с преподаванием.

Она была строгой, но справедливой, до победного билась за свои принципы, за что, еще от ровесников моих родителей, получила прозвище Брунгильда — «закованная в броню воительница».

Она была пламенной ораторшей и активисткой, и ее влияние распространилось далеко за пределы школы — к Брунгильде прислушивались поселковые и даже районные власти.

Муж ее давно умер, непутевая дочка сбежала в Москву, и общественная деятельность стала для Волковой настоящей отдушиной.

Люди уважали ее настолько, что ходили решать бытовые споры не к мировому судье, а к Игнатовне. А еще она была очень доброй и абсолютно бесстрашной. Мы с мамой частенько пережидали у нее отцовские запои, а однажды, когда отец под дулом «Сайги» заставлял меня отжиматься по армейским нормативам, она вошла в наши владения, отодвинула рукой ствол и забрала меня к себе, а потом провела с протрезвевшим отцом разъяснительную беседу.

Она угощала нас вкуснейшими куличами на Пасху, а на Новый год запекала утку и традиционно раздавала соседям. Теперь она тяжело заболела. А мы…

Похоже, меня сразила не внезапная простуда, а невыносимая ненависть к себе и продирающий до костей стыд.

Я полночи мечусь в бреду, и лекарства не помогают — проваливаюсь в забытье и целую вечность плутаю по нескончаемым коридорам, но белые мутные глаза ведьмы неотступно следуют за мной, а за открывшимися дверями неизменно оказывается соседский двор, вытоптанные грядки под обломками пластика и безмятежное лицо в окне террасы.

Никто не виноват. И все виноваты…

Я просыпаюсь поздним утром — в поту, с влажными волосами, но без жара — теперь я могу относительно связно мыслить, и первым делом проверяю, на месте ли теплица. Она на месте, и этот факт для меня гораздо важнее, чем то, что Ваня возводил ее вместе с Ингой Бобковой. И даже его жестокие слова обо мне больше не вызывают горечь и боль.

Я не знаю, чем он жил в своей Москве. Я вообще его не знаю. Миллиарды людей ежесекундно проходят мимо друг друга, не удостаивая вниманием, не пересекаясь взглядами, не впуская в мысли, и навсегда остаются лишь случайными прохожими. У Волкова — своя судьба. У меня — своя.

И пусть его нелюбовь останется первой и единственной неудачей в моей жизни.

Выбираюсь из комнаты и, покачиваясь, шаркаю на кухню за водой. Мама быстро захлопывает ноутбук, но я успеваю заметить, что она добавила в корзину интернет-магазина специальную лампу и десятки разноцветных гель-лаков. Подарок для Яны, не иначе. У той совсем скоро юбилей, который не принято отмечать.

Такими темпами папиных денег нам хватит месяца на три.

— Ставила градусник? Сколько? — пристает мама, но я заверяю, что мне намного лучше. Переодеваюсь в чистое, снова заваливаюсь на кровать и раскрываю учебник. Своим феерическим выступлением на общаге Волков показал реальный уровень моих знаний, но на тестировании, несмотря на наличие квоты, нельзя будет ударить в грязь лицом.

К восьми утра я успеваю изучить еще две темы, но телефон разражается бодрым пиликаньем, и я испуганно вздрагиваю — совсем забыла предупредить Илюху, что сегодня не иду. Узнав о приключившейся со мной хвори, Рюмин приходит в ярость и исступленно шипит в трубку, что во всем виноват «этот ушлепок» — не следил за поганым языком и довел меня до нервного срыва.

— Все не так, Илюх. Это ведьма меня прокляла, — перебиваю я и хихикаю: — Я вчера на нее нарвалась, и она мне вслед какую-то ахинею прокричала… Но, на самом деле, я сильно промочила ноги, и вот результат.

Рюмину не смешно, однако он все равно обещает мне не глупить и не совершать резких движений в мое отсутствие.

* * *

Все выходные я предоставлена самой себе и наслаждаюсь редкой, эксклюзивной возможностью пожить в свое удовольствие. Мама с утра до вечера пропадает в Задонске, отец не звонит. Покой нарушает только Илья, забрасывающий чат тупыми мемами и нытьем о крутости дядиной тачки, а после заката во двор выходит Ваня — в просторной зеленой футболке с дырками на боку, панаме и обрезанных джинсах, разматывает поливочный шланг и скрывается в теплице.

Подперев подбородок ладонью, я смотрю на него во все глаза, и мысли слипаются, тают и истекают сладким сиропом, словно сахарная вата, в жару попавшая на пальцы.

* * *

Чем ближе к завершению вечер воскресенья, тем явственнее ощущается граничащее с паникой волнение — мама носится с иголкой и ниткой, покрепче пришивает пуговицы на моей блузке, вооружившись отпаривателем, на полчаса погружается в клубы адского пара и приводит в порядок парадные юбку, пиджак и жилет. Наскоро поужинав, она бежит к тете Яне за пятирублевыми монетами — если спрятать их под стельками моих до блеска начищенных лоферов, мне непременно повезет на экзамене!

— Порядок! — удовлетворенно выдыхает она, отставляя туфли, и взгляд ее тут же туманится: — Отец так и не объявлялся, Лер?

— Мам, по ходу, он просто забыл о завтрашнем мероприятии. Когда я стану взрослой и самодостаточной, я верну ему все его грязные деньги. Все! — меня несет. — Я никогда ни о чем его не попрошу. И наплюю на все его запреты, потому что он сам не видит рамок и не держит обещаний!

Мама нервно закусывает губу, явно подыскивая слова не то для внушений, не то для оправданий, но в кармане моих штанов жужжит телефон, и я, извинившись, линяю из ее комнаты.

— Лер, ну как ты? Жить будешь? — беспокоится запыхавшийся Рюмин и, получив утвердительный ответ, просит на пару секунд выйти на улицу.

Он уже поджидает у забора — красный, всклокоченный, дерганый. Растрепанные волосы похожи на гнездо, свободные футболка и джинсы испачканы пылью и песком.

— Что за срочность? — на ходу набрасывая мамину олимпийку, ворчу я, и Илюха пугающе оскаливается:

— Я ведь обещал, что засуну гнилой базар обратно в его поганую глотку?

От недобрых предчувствий и одуряющей слабости поводит — я прислоняюсь к витым чугунным прутьям и замечаю на Илюхиной руке стесанные костяшки с запекшейся кровью.

— Ты что? — ахаю я, и он сует мне под нос телефон. Нажимает на белый кружок с черной стрелкой, и на нечетком прыгающем видео возникает злое лицо Волкова. Камера отъезжает, позади него появляются сосредоточенные и суровые физиономии Владика и Рината, заломивших за спину его руки. За кадром раздается осипший, глумливый голос Рюмина:

— Ну что, Волков, пора извиняться за свои косяки. За гнилой базар про меня и про Леру. За мою мать. За малышню. Если очень постараешься, может, я тебя даже прощу. На колени!

Волков хмуро и пристально пялится на него черными дырами глаз, но спокойно отвечает:

— За мной нет косяков, и я не буду извиняться ни перед Ходоровой, ни перед тобой.

Ракурс смещается в сторону, Илюха куда-то отставляет телефон, теперь уже сам показывается в кадре и коротко замахивается. Раздается глухой удар, на рассеченной губе Волкова проступает кровь, и тот сплевывает ее под ноги.

— Извиняйся, — сипит Рюмин, но Волков вперяет в него неподвижный волчий взгляд, и Илюха начинает заметно нервничать. — Пацаны, давайте, на колени его.

Влад пытается провести подсечку, Ринат прилагает изрядные усилия, чтобы подтолкнуть Волкова под лопатки, но тот сопротивляется и далеко не сразу опускается коленями в прибрежный песок.

— Извиняйся перед Лерой, гад! Иначе это видео все Сосновое увидит! — истерит Илюха, возвышаясь над ним, но Волков снова сплевывает кровь и усмехается:

— Пошел ты! Пусть посмотрят, какой ты слабак, а мне как-то по…

И у Рюмина отказывают тормоза. Он бьет кулаками и ботинками, Влад и Ринат, переглянувшись, тоже присоединяются к экзекуции. Волков прикрывает ногами живот, а предплечьями — голову, и я возвращаю телефон Илюхе.

Глухие удары, хруст и матюги еще долго доносятся из динамика, и из окаменевшего желудка поднимается тошнота.

— Он не извинился, но поплатился за все. Позер, только на понт брать и может. Видела — он даже сдачи не дал! — хорохорится Рюмин, и я до звона в висках его ненавижу.

— Вас трое, — глубоко вдыхаю и выдыхаю, смотрю на ветви сосен в безмятежной синей вышине и справляюсь с подступившим обмороком. — А он один. К тому же, он на учете, значит, ему нельзя вляпываться в дерьмо. Где он сейчас, что с ним?

— На берегу, наверное. Да ничего с ним, Лер — прохаркается кровью, а через неделю опять будет своей надменной рожей светить. Только, может, язык в задницу засунет да думать научится.

На душе гадко.

Больно, муторно, страшно, паршиво.

Я бы прямо сейчас побежала к водохранилищу, нашла там Ваню, обняла и попросила прощения. Только что я ему скажу? Неужто: «…Волков, мне так жаль, что ты опять пострадал из-за меня»?

— Я не понял, ты сейчас за него переживаешь, что ли? — Рюмин испытующе вглядывается в мое лицо, и я судорожно соображаю, как не усугубить эту кошмарную ситуацию.

— Я переживаю за тебя, дурень. Теперь они точно заявят в полицию. За тебя никто не впряжется, а тетя Таня вообще на ремни порвет.

— Не заявят, — беспечно отзывается Илья. — Хоть он и заладил, что за ним нет косяков, косяков за ними предостаточно, особенно за Маринушкой. Не зря же она умоляла его не портить мне жизнь. Так что, Лерка, вы квиты — я уже отправил этот видос в наш чат. Он прилюдно тебя унижал, пусть теперь жрет свое же дерьмо, придурок.

* * *

Глава 20

Расправа на видео и неприкрытая, до чертиков пугающая злость во взгляде Рюмина повергли меня в шок, и я, еле слышно промямлив: «Илюх, мне плохо, я, наверное, лучше пойду…» сбежала домой.

Сшибла обувную полку в коридоре, налетела на маму, отказалась от ужина и, сославшись на волнение, рано ушла спать, но всю ночь не смыкала глаз. Их щипало, губы дрожали, а слабые пальцы сами собой сжимались в кулаки. В Ванином окне горел свет, но расстояние в несколько метров теперь казалось непреодолимым.

Что я наделала?..

Я бы выкрикнула Рюмину в лицо, что он придурок, и я больше не хочу иметь с ним ничего общего, но он всегда был порывистым, обидчивым и взрывным, влезал в неприятности, держал в страхе сверстников — и львиную долю конфликтов провоцировала именно я. Я выходила сухой из воды, но Илюха ни разу меня не сдавал.

Строгая и справедливая Брунгильда, вызывая троицу хулиганов к себе в кабинет, ограничивалась лишь воспитательными беседами — давняя история про то, как роман ее дочери с Илюхиным папашей едва не угробил беременную тетю Таню, действовала на Анну Игнатовну магически, и она не решалась поставить вопрос об исключении Рюмина, что бы тот ни творил. Безнаказанность окончательно развязала нам руки.

Класса с восьмого Рюмин стал впрягаться за меня особенно рьяно, и я пользовалась этой властью — с садистским удовольствием натравливала его и его дружков на любого, кто имел неосторожность косо на меня посмотреть.

Привычная, обыденная ситуация как под копирку повторилась и с Волковым, но теперь я будто гляжу на нее другими глазами, и меня штормит и колотит от боли и ужаса. Потому ли, что Илюха сотоварищи посягнул на очевидную красоту и чистую душу Волкова? Или же он посягнул на все то светлое и правильное, что я случайно обнаружила в себе?..

Я зажмуриваюсь, трясу головой, застегиваю верхнюю пуговицу блузки, поправляю жилет и пиджак и, глубоко вдохнув, выхожу из комнаты. Мама отлавливает меня возле кухни, вручает стакан с фруктовым коктейлем, но я, едва пригубив, оставляю его на столе, кисло улыбаюсь и иду к дверям.

— Что-то ты бледная, Лер. Как самочувствие? Измеряла температуру? — пристает мама, но не предлагает мне все отменить и остаться дома. Нам очень нужны отцовские деньги, и моя святая обязанность — во что бы то ни стало ему угодить.

— Измеряла, все жизненные показатели в норме! — вдохновенно вру я. — Лучше пожелай мне удачи!

Мама осеняет меня крестным знамением, шепчет какую-то молитву, целует в лоб, и я на негнущихся ногах выбираюсь на улицу, спускаюсь со ступеньки, преодолеваю дорожку во дворе и открываю калитку.

Несмотря на заверения отправить меня в Задонск с королевскими почестями, Илюхи нигде не видно, и с плеч спадает тяжеленный камень — может, Рюмина загребли в полицию, и ему придется ответить по всей строгости закона, а, может, его заела совесть, и он до скончания дней не высунется из дома. Обе версии не выдерживают критики — вероятно, он просто проспал, а я сворачиваю на узкую, поросшую молодыми лопухами дорожку.

Автобусная остановка — два стеклянных павильона под пластиковыми крышами — расположена в начале центральной улицы, оттуда раз в полчаса отъезжают маршрутки до Задонска. Двадцать минут по разбитым лесным дорогам, и частокол вековых сосен сменяется райцентром — городом со ста тысячами населения, пятиэтажками, супермаркетами, парком, ТРЦ и парой клубов. Иногда мы с Илюхой ездим туда просто по приколу — посидеть на благоустроенной набережной у небольшого пруда и примерить на себя роль продвинутых городских подростков, записать ролики для его страницы или сходить в кино.

Солнечное утро все еще дышит легким ночным морозцем, я дрожу и кутаюсь в бесполезный пиджак. Волнение скручивает внутренности, коленки подкашиваются, но подспудно я рада, что могу прогулять еще день — я слишком боюсь появиться в школе и своими ушами услышать, что Ваня действительно сильно пострадал, а еще — увидеть в глазах ребят осуждение.

Ускоряю шаг, обгоняю спешащих на маршрутку бабушек-торговок с клетчатыми сумками и тележками и сверяюсь со временем. У остановок подозрительно многолюдно — с дальних подступов узнаю суетящуюся Петрову, девчонок из девятого, наших тихушников и тщедушную фигуру Бобковой в строгих брюках и блузке будто с чужого плеча. Ну конечно же…

Я не думала, что Бобкова тоже может заявиться на довузовские курсы, но сейчас ни капли не удивлена — этот факт идеально вписался в канву всего произошедшего в последние недели. Что ж, моя задача сильно усложнилась, но в этом бою я ей не уступлю — просто ради того, чтобы напомнить, где ее место.

Повисает настороженная тишина, я ловлю на себе тяжелые взгляды, киваю ребятам в знак приветствия и благоразумно отхожу под второй навес — в конце концов, я не отвечаю за Рюмина и за то, что он сделал. Черт возьми, на сей раз я действительно ни к чему не причастна и вчерашним вечером чуть не сошла с ума!

Смахнув ладонью песок и пыль, сажусь на край пустой скамейки и невесело усмехаюсь — теперь от группы поддержки Бобковой меня отделяют два слоя грязного стекла и несколько потрепанных бумажек с объявлениями. Как же так вышло, что неудачницу Ингу на экзамен провожают двадцать человек, а я — Лера-холера, — дожидаюсь маршрутки в полном одиночестве?

— Тяжело быть изгоем, да? — раздается знакомый голос, и я, задохнувшись, рефлекторно цепляюсь за ремешок сумки. Надо мной возвышается Волков — в сером худи с надписью «Не разочаруй меня» и черной бейсболке, низко натянутой на глаза. Руки в карманах, левая скула распухла, на ней темнеет нехилый синяк, верхняя губа рассечена… Он жив, почти в порядке и первым со мной заговорил и, вместо того, чтобы придумать складную отповедь, я впадаю в прострацию и думаю только о том, как сохранить равновесие и не свалиться со скамейки.

С этими ранами он стал убийственно красивым и нравится мне в сто раз сильнее!

Волков по-прежнему излучает уверенность и спокойствие, ждет ответа и, кажется, издевается…

Волна облегчения смывает ступор прошедших дней, и я, шумно выдохнув, включаюсь в игру:

— Лучше иди и поздоровайся со своей Бобковой — твоя компания нужна ей, а не мне.

Но Волков не уходит — еле слышно зашипев, осторожно садится рядом, а я, уставившись на кучку шелухи под ногами, считаю про себя до десяти.

— Да, ей нужна поддержка, сегодня многое может решиться, — он по-свойски подпирает мое плечо твердым плечом. Двигаться больше некуда, я беспомощно пялюсь на него и лишаюсь дара речи — в его огромных черных глазах золотыми искрами мерцают отблески солнца… — Инга давно мечтает стать юристом, уехать отсюда и устроиться в кризисный центр, чтобы консультировать попавших в сложное положение подростков. Квота на курсы — ее единственный шанс на дальнейшее поступление в вуз. Это ты богатая и можешь позволить себе любой универ, а ее маме нечем оплачивать учебу.

— Зачем ты рассказываешь об этом мне? — проглотив колючий комок досады, недоумеваю я, он поправляет козырек и откидывается на стеклянную стенку:

— Чтобы ты услышала: я снова буду болеть за нее, и извиняться за это не собираюсь ни перед тобой, ни перед Рюминым. А если ты хоть пальцем ее тронешь…

— Буду иметь дело с тобой…

Мы встречаемся взглядами, его близость туманит мозг. Острое желание подуть на его раны или дотронуться до них губами ввергает меня в пучину животного ужаса, и я окончательно расклеиваюсь.

— То есть, ты намерен продолжать войну, да? В курсе, что Рюмин не даст тебе покоя? — только проговорив эту фразу, я понимаю, что прозвучала она не как забота, а как прямая угроза, но Волков правильно считывает посыл.

— Он ко мне больше не сунется. Это моя бабка из чувства вины ему потворствовала, и мать по той же причине попросила меня не фиксировать побои. Но я-то никакой вины не чувствую. Да, я не могу демонстративно им навалять, но выловлю каждого поодиночке и…

— Ваня, не надо. Пожалуйста! — забыв, что мы не друзья, я вглядываюсь в его лицо и исступленно шепчу: — Они же не остановятся и опять нападут толпой. Это никогда не закончится!

— Это уже закончилось. Люди, посмотревшие видео в чате, дружка твоего, мягко говоря, не поддержали. Рюмин просек расклад и зассал — надрался в слюни и в школе сегодня точно не появится. Короче, ребята, фурора не получилось. Вы сами себя подставили.

— Я не просила его к тебе лезть и выбивать извинения! — может, в этот миг я предаю лучшего друга, но тот камнем тащит меня на дно, а Волков дает шанс на спасение, и я слетаю с катушек: — Я не хотела, чтобы все настолько далеко зашло! Ты приехал и сломал привычный ход вещей. Ты подружился с Бобковой, помог ей задвинуть меня, и Илюха среагировал. Да, мы перегнули с местью, и мне жаль — правда, жаль, — но, пойми: я боролась за свой статус всю жизнь, я по праву его заслужила. И я не могу с тобой согласиться: Бобкова всегда плыла по течению и при первой же трудности сдувалась! Она сама позволяла так с собой обращаться…

Волков морщится, как от зубной боли, и резко перебивает:

— А вы типа спрашивали у нее дозволения, когда били и харкали на спину⁈

— Ладно! Если тебе полегчает, обещаю: я даже дышать в ее сторону больше не буду… — я сдаюсь и неожиданно ощущаю ту самую трепетную, светлую благодать, что в детстве сходила на меня на волшебной поляне.

— Ловлю на слове! — почти по-доброму улыбается Волков. — Значит, я смогу оставаться спокойным, даже когда отсюда уеду.

Его слова вызывают неясный дискомфорт.

Естественно, он уедет — там, в огромном далеком городе, на паузу поставлена его настоящая жизнь, но прямо сейчас мне хочется вцепиться в его руку мертвой хваткой и не отпускать. Никогда не отпускать. Только ссадины, которые он получил из-за меня, сочатся кровью, а я для него — пустое место.

Теперь уже — бесповоротно и навсегда.

И я решаюсь озвучить вконец измучивший меня вопрос:

— Ты сказал, что в упор не видишь таких, как я. Так каких, Волков?

— Моральных уродов, из-за которых умирают люди.

— Ну ты даешь! Из-за меня никто не умер, алло! — я с облегчением пихаю его локтем в бок, и его разбитая губа кривится.

— Да уж. Никто не умер. — Волков кивает в сторону ребят, внимательно разглядывает Ингу, и я вынуждена делать то же самое. — Думаешь, почему она всегда носит вещи с длинными рукавами?..

Бобкова поправляет непослушные белые волосы, угощает девчонок конфетами, любуется новыми подругами, словно сокровищем, тепло улыбается…

— Эм… Нет денег на шмотки по сезону? — резонно предполагаю я, и Волков коротко качает головой.

— Неправильный ответ, Ходорова. Давай-ка я тебе кое-что напомню.

Я понимаю, куда он клонит, и во рту пересыхает. Осознание, что он в курсе всего, выжигает кислотой остатки еле живой души… Он не моргая смотрит на меня и без всяких эмоций выдает:

— Вы буллили Ингу со второго по девятый, приклеивали к одежде прокладки, обзывали, пинали, ломали линейки и ручки, плевали в рюкзак, не давали отвечать на уроках, распускали сплетни, травили в сети. Ровно год назад она вернулась домой, закрылась в комнате и…

— Пожалуйста, хватит… — прошу я, но он упорно продолжает:

— Моя бабка умоляла ее мать не вызывать скорую — иначе Ингу упекли бы в психушку и окончательно сломали диагнозом жизнь, а идиота Рюмина и тебя точно поставили бы на учет — и лично метнулась на такси за врачом. Серьезных последствий удалось избежать, Инга умолчала о причинах, никто в поселке не узнал об инциденте… Только шрамы ее остались — как напоминание, что люди злы, а мир несправедлив. Тогда за нее некому было заступаться. Но сейчас здесь я, и я попробую ее переубедить.

* * *

Глава 21

Урча и поднимая клубы пыли с обочин, у остановки тормозит бежевый микроавтобус. Боковая дверь с визгом отодвигается, и бабушки, похватав тележки и баулы, разом устремляются на его штурм.

Шикарный повод наконец прервать экскурс в мое грязное прошлое — пробормотав извинения, я вскакиваю со скамейки и, старательно пряча глаза, тоже ныряю в загазованный салон. Пробираюсь к задним сиденьям, плюхаюсь в мягкое потертое кресло возле окна и как под гипнозом пялюсь на Волкова.

Он медленно встает, прячет руки в карманы худи и, чуть прихрамывая, идет к ребятам. Вокруг него искрится и сверкает воздух, на каком-то особом, почти физическом уровне я ощущаю с ним прочную связь, и мотыльки с шерстяными крыльями противно трепыхаются в районе желудка.

Волков стукается кулаками с парнями и здоровается с девчонками, больше не смотрит в мою сторону, и связь разрывается — теперь в груди теснятся отчаяние и боль.

Он не знает и половины подробностей той дерьмовой и долгой истории.

Унизить Бобкову, столкнуть с дороги, ударить было для меня обыденным явлением на протяжении последних девяти лет учебы в школе.

Когда доставал отец, когда бесили учителя, когда Белецкий сказал, что не может встречаться с малолеткой, я, дьявольски улыбаясь, отрывалась на Инге. Она не жаловалась… Никому и никогда.

Перед прошлыми майскими я, шутки ради, налила на стул Инги бордовый лак для ногтей — та не заметила, села и испачкала новую юбку, а мы с Рюминым, Владиком и Аитовым мерзко гоготали, притворно сочувствовали и давали советы, пока она, полыхая от стыда и гнева, собирала пожитки и бежала через весь класс. По обыкновению, Рюмин выложил ролик с ее позором в соцсеть, и, как из рога изобилия, посыпались едкие комменты.

После этого Бобкова действительно на неделю пропала, но потом как ни в чем не бывало явилась на занятия и принесла Раисе справку о болезни. Я и подумать не могла, что почти довела ее до крайности, но интуитивно уловила неладное и снизила градус придирок — насторожили ее нездоровая бледность, заторможенность и пустой, застывающий в одной точке взгляд…

Пузатый водитель смачно курит рядом с урной, бабушки с видом победителей расселись по самым козырным местам, и я опять переключаю внимание на сияющего, непогрешимого Волкова.

Он что-то обстоятельно затирает Инге, та с серьезным видом кивает, но вдруг озорно подмигивает, сдергивает с него бейсболку и взъерошивает светлые волосы. С тревогой оценивает повреждения на его красивом лице, роется в кармане рюкзака, приклеивает на ссадину у виска веселенький пластырь с Хеллоу Китти, и я признаю, что она крутая — я бы никогда не осмелилась вот так запросто до него дотронуться.

Волков смеется, обнимает ее, ободряюще похлопывает по спине и, прошептав на ухо короткое напутствие, отходит к бордюру. Наступает очередь Петровой и прочих перебежчиков — каждый тискает Бобкову в объятиях, приподнимает над асфальтом и душевно пожимает ей руку.

Я больше не психую, не злюсь и не рвусь восстанавливать прежние порядки — если им так прикольно общаться друг с другом — да ради Бога…

Углубляюсь в сумку в поисках телефона, но Петрова вдруг вспоминает и про меня — прищурившись, вглядывается в окно и посылает мне воздушный поцелуй. Простое, ни к чему не обязывающее проявление внимания едва не провоцирует меня на истерику, и я задергиваю плотную шторку.

Водитель, источая тошнотворный запах отсыревших сигарет, энергично залезает в кабину, рок-звезда Бобкова наконец запрыгивает в автобус, садится на единственное свободное место, оглядывается и расцветает в виноватой, чуть настороженной, но широкой улыбке:

— Привет, Лера! Желаю удачи.

— И тебе…

В проходе встает здоровенный мужик в камуфляже и с рыболовными удочками в чехле и загораживает обзор. Маршрутка трогается, пыхтит, подпрыгивает на ухабах и набирает скорость.

Снаружи проносятся кованые и деревянные заборы, плодовые деревья в шапках из белой пены, бредущие по улице коровы, алые пятна тюльпанов, дорожные знаки, разноцветные металлические крыши и резные наличники. Солнечные лучи мельтешат в сплетении веток, вдоль шоссе встают ряды красных сосновых стволов.

Я не вижу Бобкову, но голубоватый слепящий свет падает на ее тонкие руки. Катина блузка немного ей коротковата и, как бы Инга не старалась, манжеты задираются и обнажают розовые полоски на прозрачной коже запястий.

Я отвожу глаза.

Мысли опять утекают к Ване — к его жестоким, но честным словам, к монохромной фотосессии на заброшенной странице, к странной девочке в черном и его страшной, сбивающей с ног скорби в чей-то недавний день рождения.

Я почти уверена — все дело в ней.

Моральные уроды вроде меня травили ту девочку, Волков не успел ее спасти, случилась беда. Единственное обещание, которое он дал ей и теперь точно сдержит, навечно набито у него на предплечье: «I will never forget you»…

И пусть я непричастна к той трагедии, я все равно сгораю от вины. Слишком долго я ее на себя не брала и даже не пыталась осмыслить.

Мне плохо — чудовищно, неизбывно, глубинно.

Все последние годы я блуждала в непроницаемой темноте, принимала ее за единственно правильный ход вещей, и никто не пытался меня спасти — ведь самые близкие люди тоже блуждали где-то рядом. Но инопланетянин Волков схватил меня за шкирку, выволок на свет, развернул к солнцу и заставил на него посмотреть.

И вот я еду по вековому сосновому лесу, хлопаю ослепшими глазами, пробую дышать запылившимися легкими, путаюсь в сумбуре эмоций и мыслей и больше не помню, кто я, откуда и зачем…

* * *

Филиал гуманитарного вуза с недавних пор расквартирован в безобразном двухэтажном новоделе прямо за ДК с желтыми обшарпанными колоннами и бронзовыми фигурами рабочих и крестьянок.

Толпа растерянных нарядных подростков и их родителей заполонила подступы, ступени и холл, но приветливые парни и девушки чуть постарше проворно лавируют между потоками, разбивают соискателей на группы и уводят в неизвестность.

— Лер, — кто-то осторожно трогает меня за плечо, обернувшись, я опять натыкаюсь на Ингу и раздраженно закатываю глаза, но она не отстает: — Я хотела сказать, что… искренне желаю тебе набрать сто баллов из ста. Но мне тоже очень важно поступить на эти курсы, и я обещала Ване, что по полной использую шанс. Только не обижайся, ладно? Лера, пожалуйста, пойми меня правильно — я не соревнуюсь и не подсиживаю тебя…

Ее ресницы дрожат, над бровями появляются еле заметные, по-детски трогательные ямочки, она едва держится, чтобы не расплакаться, но первой задохнуться от слез и рыданий рискую именно я.

Втягиваю воздух сквозь сведенные челюсти, склоняюсь к ней и рычу:

— Бобкова, ты реально достала. Хватит передо мной отчитываться. Мне пофиг, кому и что ты там пообещала, мне пофиг на Волкова и на твои соображения и планы! — Я специально по-хамски задеваю ее за живое и пытаюсь разозлить. — Мы приехали сюда не извиняться и не в поддавки играть. Я тебе не нянька, исчезни вообще, поняла?

Надменно вздернув подбородок, я обхожу ее, увязываюсь за очередной группой испуганных сельских ботаников и пораженно застываю в дверях огромной аудитории. Такие — многоуровневые, оснащенные по последнему слову техники помещения доселе мне доводилось видеть только в кино.

Было бы круто проучиться здесь целый год, поступить на юрфак в областном центре, делать сэлфи на фоне сводчатых окон и гипсовых бюстов античных мыслителей, строить глазки парням со старших курсов, приезжать к крыльцу на папиной тачке… Это и есть моя мечта?

Нам опять раздают бланки анкет, снабжают чистыми листочками с печатями вуза, распределяют по местам и долго и обстоятельно объясняют порядок заполнения документов.

Грызу пластмассовый колпачок ручки и пялюсь на светло-русый затылок Инги.

В первом классе мы были не разлей вода — несмотря на запреты взрослых, часто бегали к водохранилищу, сочиняли страшные сказки про ведьму, рисовали комиксы на берегу. С ней было весело и прикольно, но, когда папа при помощи солдатского ремня доходчиво объяснил, почему с ней не стоит дружить, недостатки, которых я раньше не замечала, с невиданной быстротой затмили в ней все хорошее. Нищета в доме, плохая одежда, мать-техничка, талоны на школьные обеды… Чем изощреннее я третировала Ингу, чем упорнее она терпела и выискивала во мне меня прежнюю, тем сильнее, до дрожи, мне хотелось ее загасить.

Но она не сдалась — с честью выдержала все нападки, разобралась в себе, заручилась поддержкой супермена Волкова и теперь, в неполных восемнадцать, точно знает, чего хочет от будущего.

А я… А что я?

Угождаю отцу, боюсь его и ненавижу, постоянно оглядываюсь на него и внушаю себе, что когда-нибудь он признает меня равной и введет в свой гребаный бизнес. Эти перспективы не реальнее воздушных замков — ушлая Кристинка скоро родит папе нового ребенка, и он больше не вспомнит про меня.

Все, чего я желаю от жизни сейчас — чтобы меня тоже понимали и любили. И чтобы было, за что.

Одутловатый мужик в сером костюме и галстуке с пафосом вскрывает конверт, передает его молодому бородачу, сидящему за компьютером, и варианты тестов транслируются на развернутый над доской экран.

На миг задержав дыхание, опираюсь на локти и внимательно читаю вопросы.

Номер один: «Человек и общество». Номер два: «Строение общества». Номер три: «Развитие общества».

Я учила эти темы едва ли не наизусть и даже во сне смогу рассказать без запинки. Разминаю затекшие пальцы, смело берусь за ручку и… наобум проставляю галочки в пустых клетках, намеренно обходя верные ответы.

Я разделываюсь с тестом самой первой, сдаю листок и с потрясающей, невыносимой, фатальной легкостью на сердце выпархиваю из душной аудитории.

Полный разгром. Поражение. Капитуляция.

Или… освобождение.

…Задонск утопает в цветении и весне, голубые небеса с шапками белой ваты проплывают прямо над крышами многоэтажек, по шоссе несутся дорогие блестящие авто, по тротуарам шагают красивые и целеустремленные люди…

Я добираюсь до ближайшей лавочки в сквере, опускаюсь на нее и накрываю лицо холодными дрожащими ладонями.

По инерции я все еще летаю над пропастью — в потоках эйфории от первого самостоятельно принятого решения и гордости за себя, но здравый смысл побеждает и постепенно тянет ко дну.

Лере-занозе, Лере-наваждению, Лере-сельской королеве пришел бесславный конец. Кем же ты станешь, новая Лера?

* * *

Глава 22

Я сижу на высоком барном стуле в центральной кафешке Задонска, наблюдаю за городским пейзажем за пыльным окном и, под аккомпанемент легкой ненавязчивой музыки, приканчиваю третью порцию миндального мороженого. Стучу по стойке донышком креманки, заказываю еще и молочный коктейль, улыбаюсь парнишке у кассы и присасываюсь к пластмассовой полосатой соломинке. От сладости сводит скулы, от страха неизвестности сбивается дыхание, но я, потратив последние карманные деньги, праздную собственный День независимости.

Райцентр, ранний вечер, любимое с детства кафе и никаких обязательств…

Ровно в десять проснулся предатель Илюха и с тех пор методично заваливает чат тупыми сообщениями на тему: какая я крутая и как он мною гордится, но я не отвечаю ни на одно. Как Ваня и говорил, накануне Рюмин до скотского состояния напился и даже не извинился за то, что не пришел меня провожать.

Спустя полчаса к моим поискам подключилась мама — беспрестанно звонила и присылала голосовые, и я, облизав ложечку, с чувством глубокого умиротворения отключила телефон.

Мне нечего сказать в свое оправдание, но я уверена в правильности принятого решения.

Да, я уступила Инге шанс на поступление, но скольких шансов я ее лишила за долгие годы унижений?..

Инга пойдет дальше — выучится на курсах, уедет, поступит в универ и будет помогать людям.

Я всегда знала, что она умнее, добрее, интереснее и намного красивей меня, но не могла допустить, чтобы это обнаружили и другие ребята. Иначе — не сносить мне короны и, как следствие, головы. И я прикрывалась кулаками Илюхи, самоутверждалась за счет других, умело пускала пыль в глаза, не гнушалась любых средств ради достижения целей, добивалась от окружения полного подчинения. Совсем как папаша.

Сегодня я впервые его ослушалась и боюсь даже помыслить о возможных масштабах его гнева. Но если у него хватит самообладания и цинизма наблюдать, как мы с мамой мучаемся в нищете, значит, его ультиматумы были лишь поводом слиться из нашей жизни, и он никогда нас не любил.

* * *

Вылезаю из провонявшей потом и выхлопными газами маршрутки, поправляю пиджак, щурюсь от оранжевого предзакатного солнышка, отраженного зеркалом заднего вида и встряхиваю пышные кудри.

Разговор с мамой обещает быть тяжелым, но ей тоже пора раскрыть свои много лет зажмуренные глаза и взглянуть проблемам в лицо — от моих успехов и поражений мы уж точно не станем богаче или счастливее.

Отца мы этим не вернем — сколько бы ни изворачивались и ни умоляли. Мы ему не нужны — иначе он жил бы с нами, в Сосновом, а не в хоромах в областном центре, куда путь нам с мамой был вечно заказан, и где какая-то мутная Кристинка всего за год стала полноправной хозяйкой.

Я бодрюсь, культивирую в себе пламенную решимость, призываю на помощь все свое красноречие, но возле дома апломб мгновенно иссякает, а ноги натурально подкашиваются — черный внедорожник припаркован прямо на гравии подъездной дорожки, а из раскрытого кухонного окна раздаются два голоса — тихий и жалобный и нахальный и грубый.

Папаша явился, как ни в чем не бывало ест и пьет за нашим столом, учит маму уму-разуму и качает права…

От бессильной злости немеют губы — еще утром во мне теплилась дурацкая надежда, что мама при встрече хотя бы закатит ему скандал, но теперь она перешла в разряд несбывшихся и окончательно погасла. Мама — та еще тряпка, ее не за что уважать.

Вжимаю голову в плечи и, не разуваясь, тихонько крадусь по коридору, но отец, отложив вилку, зычно гаркает:

— Валерка, ну, здравствуй! Ты че так долго? Чем порадуешь? — возле его кресла горкой свалены бумажные пакеты с логотипами известных брендов, но я мысленно зарекаюсь надевать эти вещи. — Как тест? Всех там размазала, дочь⁈

Он щелкает языком, вычищая застрявшее между зубами мясо, ждет ответа, а я застываю как вкопанная и, теребя заклепку на сумке, пытаюсь остаться в сознании. Он пугает меня — как мучительный детский кошмар, как гроза над нашим водохранилищем, как ураган, вырывающий с корнями столетние мачтовые сосны, но я, собрав волю в кулак, четко произношу:

— Я не поступила.

— Чего? — от его рыка хрусталь в шкафу разражается нежным дребезжанием. — Че ты сказала⁈

Мама охает и тяжко опускается на стул.

— Я провалила тест. Прошла Инга Бобкова.

Отец каменеет и, брызжа слюной, сипит:

— Кто поступил? Дочка Наташки? А над Ходоровыми, получается, теперь весь поселок будет ржать, да?

— Ром, да ржать никто не будет… — осторожно замечает мама и заботливо подкладывает в его тарелку запеченные ребрышки. — Лерка сдаст ЕГЭ после одиннадцатого и на общих основаниях поступит, велика беда… С парнями она не болтается, по дому помогает, жалоб из школы нет — одна учеба на уме…

— Том, ты не понимаешь, так и не лезь. Она мне, блин, клятву дала! Я вкалываю, а она прохлаждается и, как и ты, и только деньги вытягивать горазда! А я-то ее расхваливал. Я столько в нее вложил! Получается, она меня перед учителями и пацанами опозорила! — отец хватается за бутылку и с мерзким бульканьем ее ополовинивает, на мощной шее гуляет кадык и вздуваются жилы. Напившись, он грохает стеклянным дном по столу, утирает ладонью рот, прищуривается и повелевает: — На колени!

— Ром, ну зачем ты так с ней…

— На колени, я сказал, тварь безмозглая! — перекрикивает маму отец. — Проси прощения! Я сделаю из тебя человека!

Я умираю от ненависти и парализующего ужаса, но не собираюсь подчиняться. Рядом со мной нет отмороженного ангела-хранителя Волкова. Рядом со мной вообще никого нет, но так даже лучше — значит, мне нечего терять.

— Не сделаешь. Потому что ты сам не человек, — тем же ровным тоном продолжаю я и смотрю в налитые кровью глаза. — Если ты так не хотел, чтобы у тебя была милосердная и добрая дочь, надо было оставить меня в роддоме!

Повисает звенящая тишина — ее нарушают лишь завывание ветра в палисаднике, хриплое дыхание отца и хаотичные удары моего сердца.

Отец грузно поднимается из-за стола и, покачиваясь, идет на меня. Одной рукой расстегивает массивную металлическую пряжку на поясе, вытягивает ремень и молча замахивается.

Бедро обжигает резкая боль, а душу — обида и глухая ярость.

Взвизгиваю и едва успеваю прикрыть лицо — ремень раз за разом со свистом рассекает воздух над ухом, и нестерпимые ожоги расцветают на лопатках, спине, пояснице, ногах. Содрогаюсь всем телом, съеживаюсь и вот-вот подчинюсь — упаду на колени и начну умолять о прощении, но перед глазами возникает гордый несгибаемый Волков и криво усмехается: «Не вздумай!»

Я разворачиваюсь, выставляю вперед кулаки, что есть мочи отталкиваю пьяного, слетевшего с катушек придурка, спасаюсь в комнате и запираюсь на два оборота замка.

Ослабляю пуговицу у горла, сбрасываю пиджак и жилет, судорожно набираю Илюхе, но он даже после пятого прозвона не берет трубку. Раны наливаются болью и полыхают огнем, в висках пульсирует, грудь раздирает от злости и безмолвного крика.

— Открывай, сказал! Порешу, тварь! — хлипкая дверь трещит от напора папашиного плеча, и мама заходится плачем:

— Ром, ну не надо. Успокойся, я прошу тебя…

— Ключи! Заткнись и ключи запасные гони, быстро!

Ветер сотрясает неплотно прикрытую форточку, за тюлевой паутинкой темнеют тревожный майский вечер, ветви деревьев и слепые окна соседнего дома.

Я рывком отодвигаю штору, распахиваю раму, приминаю подошвами рыхлую почву клумбы и, перемахнув через забор, растворяюсь в сгустившихся сумерках.

* * *

Глава 23

Я отчаянно ругала маму за то, что она не желает раскрывать глаза и замечать очевидное, но сама много лет жила точно так же — отключив чувства, совесть и волю под гнетом невыполнимых требований, навязанных обязательств и внушенных страхов.

Раньше вокруг меня был только отравленный туман, сейчас есть свет и тепло, к которому тянет, а еще — хтонь и мрак, от которых я, не жалея начищенных лоферов, со всех ног убегаю.

Следы от ударов ремня горят и зудят — мне не впервой пережидать эту позорную, разъедающую кожу боль и тщательно скрывать синяки и кровоподтеки. Но слез нет — отцовская ярость не вытравила из груди утреннюю легкость и не заставила раскаяться в содеянном. Кажется, так и работает прозрение — будучи слепым, ты имеешь только смутное представление о том, как на самом деле выглядит мир с его полутонами и контрастами, но, обретая дар видеть, осознаешь полноту происходящего вокруг и уже никогда не сможешь стать прежним.

Что ж. Если он хотел воспитать во мне несгибаемый характер, у него получилось. Лучше поздно, чем никогда.

Зубы выстукивают дробь, взбесившийся ветер пронизывает тонкую ткань парадной блузки, и я обхватываю ладонями продрогшие плечи. Сознание поразительно ясно и четко фиксирует все, что происходит вокруг, но голову распирает от накативших разом мыслей, и я как будто парю по разреженному воздуху.

В моей жизни нет и не было ничего стоящего и настоящего, кроме воспоминаний о детстве. Но… сейчас я даже в них не уверена.

Отец постоянно бухал, вел себя мерзко, зазывал в гости своих не менее мерзких друзей, и они устраивали многодневные гулянки с шашлыками, баней, катанием на снегоходах и стрельбой по пивным банкам. Он сорил деньгами, когда бизнес процветал, и орал на нас и унижал, когда что-то вдруг шло не так. Даже когда строился этот дом, и мы ютились в одной из пригодных для обитания комнат, он неделями где-то пропадал, и, явившись с поджатым хвостом, задаривал маму подарками, а меня — игрушками и сладостями. Тогда у мамы еще был запал и желание исправить папашу, и стены сотрясали грандиозные скандалы, после которых он на некоторое время становился спокойным и покладистым. В один из таких моментов мы и выбрались на волшебную поляну из моих снов, и мой детский мозг запечатлел то путешествие как идеальную картинку мира, настоящее счастье, сбывшуюся мечту.

Фонари центральной улицы подмигивают на прощание и остаются позади, их одинокий уцелевший собрат, как маяк, самоотверженно освещает сломанные лавочки, раскуроченный стол и пустую беседку на берегу.

Огибаю заросли одичавшей вишни и сухого борщевика и сажусь на доски возле ведьминой покосившейся бани. Окна ее избушки заткнуты тряпками и забиты фанерой, отсюда, с улицы, непонятно, горит ли внутри хоть какая-то лампочка, но по ночам ведьма больше ни разу не тревожила нас зимой, когда мы шумной компанией горланили песни и грелись возле металлической печки.

Развеселые были времена… Теперь же ребята ни за что не явятся сюда по моему повелению.

…Тычки, пощечины, осколки на полу, рюкзак в луже…

Я точно знаю, что путь, приведший меня к этому тупику, начался в день, когда я предала лучшую подругу Ингу. Раны от отцовского ремня точно так же горели и ныли, и я быстро сдалась. Вместо того, чтобы до конца отстаивать свою позицию, прийти в школу и, по заведенной нами традиции, стукнуться с Ингой кулачками, я на глазах у всех отшвырнула ее плечом и с усмешкой прошла к своей парте.

Чтобы не мучиться от тоски и раскаяния, я заставила себя поверить, что сочувствие ее мамы, наши многочасовые разговоры взахлеб, смех, рисунки цветными карандашами, милые подарочки и неизменные конфеты в карманах были всего лишь размытым, стершимся из памяти сном.

А вдруг та солнечная поляна тоже мне только снилась? Или же я ее придумала — как единственное место, куда еще можно стремиться?

Дворы в поселке постепенно погружаются в тишину, желтые уютные окна гаснут. Может, папаша рыщет по поселку с заряженной «Сайгой» и вот-вот будет здесь, а, может, с минуты на минуту сюда придет Инга в сопровождении Волкова и других ребят, или нагрянет Илюха со своей вечно включенной камерой… Как бы там ни было, никому из них я не готова показаться на глаза.

…А жуткая, отрезвляющая правда в том, что в этот час меня никто не ищет. И никто за мной не придет.

Завтра будет новый день — школа, уроки, дела и заботы, для всех он пролетит как обычно, даже если в нем не будет меня.

Может, даже лучше, что в нем не будет меня?..

Быстро темнеет, из-за дальнего леса выкатывается большая луна, тела старых пластиковых лодок, погруженных в летаргию, серебрит ее призрачный свет. Так не пойдет.

Повинуясь самоубийственному, но такому заманчивому желанию, я подбираюсь к крайней плоскодонке и, ломая ногти, хватаюсь за замшелый, вросший в землю край. Перевернуть ее не так-то просто, но я, закусив губу и шипя от натуги, снова и снова пытаюсь.

Наконец лодка с громким, почти человеческим стоном переворачивается и с треском становится дном на траву. В нос ударяет запах сырости и грибов, на месте, где она стояла, обнаруживаются два отсыревших и скользких, но еще крепких весла.

Вставляю их в уключины и перевожу дух. Всего в полуметре от покатого берега блестит вода — упираюсь ладонями в корму и что есть мочи толкаю, но тяжеленная лодка застревает в пучках сухой прошлогодней осоки и не поддается. Ветер треплет волосы, хлопает подолом юбки по свежим и болезненным синякам и уносится прочь.

— Что, не получается? Да, нельзя, нельзя… В прошлое не воротишься, — шамкает кто-то возле уха, и я, вскрикнув от испуга, отшатываюсь. Рядом неподвижно стоит ведьма — ее седые спутанные патлы развеваются в разные стороны, глаза лихорадочно блестят. — Ах, ты же Валерка? Ва-ле-ри-я… Сильная и здоровая… Здоровая и сильная… Ищешь, чего нет. Подожди. Дай-ка посмотрю…

Ведьма застывает, улыбается своим давно забытым демонам, от нее несет все той же сыростью и плесенью, и я вдруг подпадаю под ее колдовство и перестаю бояться, а ощущение нереальности происходящего окончательно затуманивает мысли и чувства.

— А я — Анастасия, — отмирает она и сбивчиво шепчет: — Воскресение, возрождение… Плыви, детка. Давай подсоблю…

* * *

Глава 24

Она легонько подталкивает лодку, и та с тихим плеском опускается на воду. Перешагиваю заболоченную кромку берега и залезаю внутрь, кладу ладони на весла и, почти не прилагая усилий, гребу.

— Давай, давай. Я все про всех знаю. Вижу, слушаю, наблюдаю. Плыви! Все разрешится. Вот теперь ты — как есть королева!

Я повожу плечами, стряхиваю ужас и оцепенение и крепко задумываюсь. Старуха больна и несет бессвязный бред, но вовсе не такая жуткая, как кажется. Вместо того, чтобы громить ее баню и разбивать стекла в доме, стоило бы купить ей еды и лекарств и отремонтировать упавший забор. Потому что одиноким одиноко. Невыносимо тоскливо и страшно, и так просто сойти с ума. Может, еще не поздно ей чем-нибудь помочь?

Я оглядываюсь, чтобы крикнуть ведьме спасибо, но берег уже отдалился на приличное расстояние, только цветущие кусты перешептываются в густых сумерках, и жирные капли со смачными шлепками падают в воду с поднятых весел.

Лодка мерно качается на волнах, от них веет покоем и холодом. Я откидываюсь на спину, прислоняюсь лопатками к жесткому, обитому фанерой дну и всматриваюсь в бездонную пропасть небес — необъятную, непознанную, непостижимую.

Мой мир перевернулся, и вот уже я, презрев законы физики, парю в вышине, и толща атмосферы, посеребренная луной и последними закатными сполохами, простирается подо мной на многие километры в глубину.

За давностью лет точные координаты поляны стерлись из памяти, в потемках я и подавно ее не найду. Пора возвращаться домой, но ничего, кроме неразрешенных проблем, меня там не ждет.

…Сломанная теплица, тяжело болеющая Брунгильда, надпись на заборе и шрамы Инги под манжетами, пострадавший, но не сломленный Волков, заблудившийся в своей злобе Илюха, разъяренный отец, потерянная мама…

Для Анны Игнатовны я так и осталась хорошей, но запутавшейся девочкой, которая нуждается в защите. Для Инги — лучшей подругой, предавшей и ставшей исчадием ада. Для парня, мнение которого мне важно как воздух, я — наглая, самоуверенная деревенщина, предводительница стаи шакалов, пустое место, и этого не изменить. Для Илюхи — неправильный маяк, сбивающий с пути. Для мамы — инструмент выкачивания денег из папаши. Для отца — неудавшийся проект, разочарование, вырванная страница.

А кто я на самом деле? Кто я?..

Луну и первые звезды стремительно поглощает черная туча с клубящимися желтыми краями, поверхность воды покрывается рябью, над головой мечутся потревоженные чайки. Внезапно вспышка молнии расчерчивает небо до самого горизонта, хвойный лес грозно шумит, и ему вторит басовитый раскат грома.

Новый, мощный порыв ветра проносится над бескрайними просторами, вода закипает и выплескивается из берегов. Я прогоняю сковывающую дрему, возвращаюсь на банку и налегаю на весла, но, несмотря на неплохую физическую подготовку, быстро проигрываю в борьбе со стихией — волны перехлестываются через борта, меня неотвратимо относит к дальней заводи, к непролазным кустам и гнилому болоту.

Шквал, еще и еще один раскачивают лодку, дергают за волосы и перекрывают кислород, очень скоро мышцы забиваются и отказывают, вокруг, насколько хватает зрения, перекатывается и что-то зловеще нашептывает черная маслянистая жижа.

Озверев, ветер выбивает из моей руки весло — оно плюхается и всплывает в трех метрах, вода тут же вырывает из уключины второе. Лодка кренится, болтается из стороны в сторону, скрипит и стонет. Намертво вцепляюсь в скользкий пластик, но уже точно знаю, что долго не продержусь.

Все так нелепо и тупо…

Статус, оценки, шмотки, влюбленности, планы — все вдруг становится мелким, ничтожным, игрушечным, никогда не существовавшим. Тоска — непроглядная, тяжкая, смертельная, — сдавливает грудь. Сейчас я умру, и по этим разрозненным кусочкам нельзя будет воссоздать память обо мне настоящей. Нельзя будет ничего изменить и исправить, или начать с чистого листа.

Меня так никто не узнал и не полюбил. Никто обо мне не вспомнит.

Сноп холодных брызг оплеухой прилетает в лицо, я задыхаюсь, крен опасно увеличивается, и промозглый ночной воздух сменяется ледяными объятиями большой воды. Перевернутая лодка, вращаясь в адской карусели, отплывает все дальше и дальше, а у меня нет сил вырваться из вязкого омута и глотнуть кислород. Бесконечная глубина под ногами похожа на космос — огромный, бескрайний, пугающий, вечный.

Волны смыкаются над головой, и точка одинокого прибрежного фонаря гаснет.

* * *

…В спину упирается что-то твердое, и непреодолимая сила выталкивает меня обратно к жизни. Я опять могу вдыхать и выдыхать, видеть низкое, желто-бурое небо с проблесками зарниц и светлое пятно слева, выхваченное боковым зрением из темноты. Человек. Его рука заведена за мои лопатки, надежно фиксирует предплечье и удерживает ослабевшее тело на поверхности. Он упорно гребет к берегу, невзирая на ураганный ветер и шторм. От пережитого шока, неравной борьбы и облегчения я отключаюсь и прихожу в себя лишь на пляжном песке — кто-то бьет меня по щекам, матерится и зовет по имени.

Распахиваю саднящие от воды глаза и целое мгновение не верю им.

Волков.

Он тяжело дышит, с волос стекают прозрачные потоки, и отсветы фонаря образуют вокруг его силуэта почти мистическое свечение.

— Жива? — Он смотрит в упор; я резко сажусь, киваю и захожусь мучительным кашлем. Волков выпрямляется, отходит на шаг, застегивает пуговицу на джинсах и натягивает оставленную тут же футболку. — Куда тебя понесло в это время, да еще и когда штормовое предупреждение объявили?

— Хотела отвлечься и проветрить мозги! — Я хриплю и снова закашливаюсь.

— Классные у тебя развлечения. Настоящий экстрим! — зло усмехается он, бросает мне свое худи и отворачивается. — Переодевайся, а то заболеешь. Я не смотрю.

Я выпутываюсь из мокрых парадных вещей и ныряю в теплую мягкую толстовку, пахнущую карамелью, мечтами и горькими сожалениями. Несмотря на отпускающий стресс, холод и ледяной озноб, пробегающий по коже, я не могу включиться в происходящее — может, я все же умерла и попала в потусторонний мир, иначе как объяснить, что Волков оказался здесь именно в этот час, доплыл до середины водохранилища и спас меня от верной смерти.

* * *

Дождь начинается внезапно и встает сплошной стеной, по асфальту текут шипящие ручьи и бурлящие реки, в них с хрустом пикируют сосновые ветки, сорванные бешеным ветром с крон.

Мы молча бежим по центральной улице, в лоферах хлюпает, одежда снова промокла до нитки. Пальцы Волкова тисками впиваются в мое запястье и неумолимо тянут вперед. Стресс окончательно отпустил, я кошусь на облепленную белой футболкой спину и не к месту отмечаю, насколько он все же хорош собой. А еще я в нехилом ужасе от того, что завтра утром в школе мне придется складно объяснить Волкову тупую ситуацию, невольным свидетелем и непосредственным участником которой он стал. Но в еще большее замешательство ввергает тот факт, что сейчас он преспокойно держит меня за руку.

Я комкаю мокрую юбку и блузку, мучительно всматриваюсь в мутную пелену ливня и, свернув на родной порядок, судорожно выдыхаю — отцовского джипа нет, в мамином окне горит приглушенный свет. Значит, маме удалось урезонить придурка, он отвалил, и мне не придется, дергаясь от каждого шороха, ночевать в неотапливаемой пристройке.

Поравнявшись с моим домом, Волков расцепляет наши руки и ищет в кармане джинсов ключи.

Мне жизненно необходимо хоть что-то ему сказать, и я вдохновенно раскрываю рот:

— Спасибо, что вытащил, Вань. Было очень страшно, и я реально приготовилась умирать. Это случилось исключительно из-за моей тупости, не подумай ничего такого…

— Я и не думаю, — он пожимает плечами и быстро справляется с замком соседней калитки. — Спокойной ночи!

— Подожди. А толстовка? — спохватываюсь я.

— Потом вернешь.

Волков скрывается за высоким забором, и я, вздрогнув от ослепительной голубоватой молнии, пригибаюсь и вбегаю в свой двор.

* * *

Глава 25

Сбросив туфли, я шлепаю мокрыми пятками по коридору, но в темном проеме натыкаюсь на заплаканную маму, и желание как в детстве уткнуться в ее плечо, разреветься и попросить, чтобы она подула на больное место, на мгновение вытесняет из памяти все ужасающие события этого странного дня.

И пусть мамино заклинание: «У кошки боли, у собаки боли, а у Лерочки заживи-заживи-заживи!» давно не помогает, сам факт моего возвращения в этот дом целой и невредимой возносит меня на вершину счастья.

Улыбаюсь, как дурная, вздыхаю и шмыгаю носом, и мама севшим от облегчения голосом спрашивает:

— Ты где была? И телефон на столе оставила… Я чуть с ума не сошла, Лер!

— Возле ведьминой бани, под навесом. Думала переждать и вернуться ночью в подсобку, а дождь вон как разошелся.

— Вы бы не ходили туда — кто знает, что у старухи в голове. Когда папа был молодым, она его ухватом по спине приложила. А толстовка чья?

— Илюхина, — вру я и заруливаю на кухню, набиваю рот тонко нарезанной колбасой и хрустящим пшеничным хлебом, тщательно прожевываю и запиваю минералкой прямо из горлышка. — А где отец?

— Уехал. Там что-то срочное… — мама опять делает вид, что ничего возмутительного не произошло, скрывается в глубине дома и командует: — Быстро в ванную! Давно такого ливня не было. Говорят, в Задонске даже ураган прошел и деревья в центре повалило!

Она возвращается, вручает мне любимое махровое полотенце, выделяет три шипящие «бомбочки» и запечатанный флакон шампуня — изображает бурную деятельность, только чтобы не встречаться со мной глазами и не видеть на бедрах бордовые, налитые кровью полоски.

Задвигаю защелку и залезаю в горячую ванну — каждая клеточка тела просыпается, оживает и страстно желает жить дальше, сердце сжимается, я беззвучно реву от нахлобучившего меня осознания и искренней благодарности — если бы не Волков, мне не представилось бы больше возможности мыслить, чувствовать, существовать…

Закрываю глаза и снова на миг оказываюсь в ветхой лодке, затерянной посреди бескрайнего небытия, но умиротворяющее журчание воды и аромат фруктовой пены не позволяют унынию спутать меня по рукам и ногам.

Я жива. Черт возьми, я жива!..

Выныриваю из толщи воды, насухо вытираюсь, и окружающая меня обстановка поражает уютом, теплом, спокойствием и красотой доселе не замеченных мелочей.

Теперь смертельный, кромешный, бездонный космос, в котором я побывала, кажется всего лишь реалистичным сновидением. Только худи со значком Супермена на груди, висящее на полотенцесушителе, напоминает, что все это было явью и могло закончиться бедой. Я закидываю его в стиральную машину и, залипая на мерное вращение и пузырьки пены в круглом окошке, долго сижу на краешке ванны и дожидаюсь завершения программы.

А что если Волков и сам неверно понимает свое предназначение? Может, судьба забросила его в наше захолустье не ради спасения Бобковой, а для того, чтобы он оказался в нужное время в нужном месте и вытащил меня?

Возвращаюсь в свою родную, бесконечно любимую комнату, давясь слезами, пью ромашковый чай, оставленный мамой на тумбочке, развешиваю худи на стуле и, обмотав волосы полотенцем, под мерный стук дождя заворачиваюсь в одеяло.

Я вдруг с ошеломляющей ясностью осознаю, как люблю этот мир и как сильно, до иголочек в кончиках пальцев, хочу узнать, каким будет мое продолжение. Без раскаяния и боли, без стыда и вечной потребности быть лучше всех, без злости, ненависти и отравляющей кровь зависти. Они уже не приведут меня к несчастливому финалу, и такой, как ведьма, я точно не стану.

«Ты теперь как есть королева…»

Кто знает, а вдруг в бессвязном потоке ее слов и вправду есть скрытый смысл?

Я нашариваю под кроватью пульт, нажимаю на кнопку, и люстра под потолком послушно гаснет. Со всех сторон бесшумно подкрадывается темнота, по вновь обретенному телу прокатывается нервный озноб, перед опущенными веками мелькают хаотичные вспышки воспоминаний.

…Молнии, тучи, темный сосновый лес вдалеке, уплывающее весло, зловещая вода и огромные, испуганные, светонепроницаемые глаза Волкова, склонившегося надо мной на берегу.

До сегодняшнего дня я думала, что безответная влюбленность разрушает, но сейчас преисполняюсь уверенностью, что Волков дал мне намного больше, чем сбивчивое признание, поцелуй или наполненный щенячьей преданностью взгляд.

Рискуя жизнью, он подарил мне шанс начать все сначала. Теперь он в ответе и за меня.

* * *

Я спала как убитая и не видела снов, но утром просыпаюсь с невыносимой болью во всем теле — вчерашние синяки, перенапряженные мышцы, растянутые связки и перепуганная душа орут в голос, и я, повинуясь будильнику, с огромным трудом встаю и тащусь на запах травяного чая и банановых оладьев.

Мама уже при параде — бледность скрыта под слоем консилера, теней, румян и яркой помады, бедра обтянуты узкими джинсами, в ушах поблескивают золотые серьги, но в кухне накурено, и это верный знак, что родительница в полном раздрае.

Сажусь на диван, охаю и тяну дрожащие пальцы к окутанной паром чашке. Мама опирается на пластиковый подоконник и снова щелкает зажигалкой:

— Лер, это, конечно, ужасно… Но… все же, как ты могла провалить этот дурацкий тест?

— Убьешь меня, если скажу, что сделала это специально?

Я намазываю на блинчик вареную сгущенку и беззаботно отправляю его в рот.

— Но почему???

— Потому что не хочу там учиться, работать в отцовской шаражке, жить с ним в одном городе и потакать его прихотям. Зависеть от него — такое себе, он уже миллионы раз это доказал.

Мама судорожно затягивается, выпускает дым в открытую форточку, расплющивает несчастный бычок о дно пепельницы и старательно прячет глаза.

— Лер… Он очень извинялся… и велел передать тебе деньги. Если что, найдешь их на книжной полке в гостиной. Там много. Если решите смотаться с Ильей в Задонск, я с радостью вас отпущу.

Громко выругавшись, проливаю на стол добрую половину чая и взрываюсь:

— Мам, ты в своем уме? Да что с тобой??? Предлагаешь взять его бабло и обо всем забыть до следующего раза? Как ты можешь быть такой??? Как ты можешь ехать к своей Яне на ноготочки, когда все летит в ад?

Мамины острые плечи вздрагивают, дыхание сбивается, и до меня доходит, что она снова плачет.

— Я плохая, я знаю. Но я работаю над тем, чтобы хоть что-то изменилось… — она вглядывается в мое лицо, будто собираясь в чем-то признаться, но в последний момент меняет тему и всхлипывает: — Как ты? Очень больно, да?

— Терпимо. Не впервой, — бурчу под нос, старательно вытираю чайную лужицу бумажными салфетками и с усилием поднимаюсь. — Ладно, мам, мне в школу пора.

— Мне тоже пора, маршрутка отходит через десять минут. Если что… деньги на книжной полке, не забывай!

Мы молча разбредаемся по комнатам и плотно прикрываем двери, но даже этот тяжкий и бессодержательный разговор сегодня не удручает меня.

* * *

Глава 26

Как обычно, после закидонов отца мне неделю придется ходить в брюках и прикрывать синяки длинными рукавами — это наша семейная традиция, но о ней по умолчанию нельзя никому говорить.

Охая и шипя, я влезаю в джинсы и полосатый кардиган, запиваю обезболивающее остатками принесенного из кухни чая и, стоя перед зеркалом, расчесываю всклокоченные волосы.

На спинке стула у окна сушится серое худи с забавным принтом, и мне позарез нужно придумать, как вернуть эту вещь владельцу. Несколько дней назад я бы прилюдно вручила его Волкову прямо в классе — замазав кристально чистую репутацию супермена фактом тесного знакомства со мной и вызвав волну пересудов, но теперь подобное поведение кажется верхом глупости.

Весть о зачислении Инги на курсы уже наверняка разлетелась по Сосновому, Бобкова празднует заслуженную победу, а Волков всем растрепал, что я настолько расстроилась из-за проигрыша, что даже попыталась утопиться.

Во всяком случае, мы с Рюминым на их месте поступили бы именно так.

Запираю дверь на два оборота ключа, налегаю ноющим плечом на кованую калитку и, борясь с накатившим волнением, оглядываю окрестности. Над лужами поднимается еле заметный пар, теплый воздух пропитан сыростью, ароматами хвои, цветущей сирени и тянущей за душу неизвестности, в кронах сосен мелькают солнечные лучи.

Илюхи нет ни у забора, ни у соседского крыльца, и к волнению примешивается легкая паника. Хоть он и редкостный придурок, и я до дрожи ненавижу его за содеянное, сейчас мне очень нужна его поддержка — моральная и физическая. В конце концов, в том, что в воскресенье он накинулся на Волкова, есть и моя вина.

Рюмин мог неправильно истолковать мой вчерашний игнор и смертельно обидеться, и я, чертыхнувшись, быстро набираю его номер.

— Привет, — бодро отвечает Илюха через три заунывных гудка. — Представляешь, я тоже заболел. Наверное, подцепил твой коварный вирус. Температура под сорок, сопли, да еще и башка трещит. Раиса в курсе. Как тестирование? Я очень ждал новостей, но вырубился, а пропущенные от тебя вот только что увидел…

— Я не поступила, Илюх. Попались темы, которые мы не проходили, а вопросы сформулировали так коряво, что сложно было выбрать корректный ответ.

— Во дела! — голос Рюмина становится напряженным. — А отец твой знает?

— Да. Он вчера приезжал.

— И как?

— Было жарко, но я осталась жива.

Желаю Илюхе скорейшего выздоровления, отключаюсь и, собравшись с духом, выдвигаюсь к школе, но прятать телефон не спешу — в чате, где зависают почти все ребята с восьмого по одиннадцатый, обнаруживается больше двух сотен непрочитанных сообщений. У меня не было ни времени, ни желания заглядывать туда накануне, но любопытство пересиливает, и я, уткнувшись носом в экран, раскрываю диалог.

Я догадываюсь, что именно вызвало бурные обсуждения, и первым делом пролистываю злосчастное видео — чтобы даже ненароком не взглянуть на несломленного, но изрядно пострадавшего Ваню и бессильную злобу на перекошенной физиономии придурка Рюмина.

Ребята дружно осуждают поступок Илюхи и пацанов, достается и мне — вполне справедливо. Волкову же сочувствуют и называют «красавой», а девчонки щедро отсыпают в комментарии сердечки, плачущие смайлики и цветочки.

Сдается мне, Илюха вполне здоров, а занятия пропускает совсем по иной причине. Возможно, он реально раскаивается в содеянном. Или боится Волкова. Или прячется от осуждения школьного сообщества — адреналин схлынул, бахвальство сошло на нет, и он понял, что сильно просчитался.

Ваня прав: нападать толпой на одного — проявление не силы, а трусости. Даже мне, зацикленной на власти и подавлении несогласных, это кажется ясным как день.

— Ходорова! Лера, пожалуйста, подожди! — меня окликает запыхавшаяся Раиса Вячеславовна и, поравнявшись, осторожно заглядывает в лицо. — Как оцениваешь свои шансы? Результаты будут известны только в пятницу, но, думаю, тебя уже можно поздравить?

Она улыбается, и я тоже. Ее вопрос приносит мне невиданное, ни с чем не сравнимое облегчение.

Никто, в том числе Инга и Волков, не в курсе моего эпичного провала, и у меня есть целых два дня, чтобы придумать складную версию событий и отрепетировать перед зеркалом отрешенность и здоровый пофигизм.

— Не знаю, Раиса Вячеславовна. Было неожиданно сложно, заявились и другие сильные претенденты, и я не уверена… — уклончиво бубню, теребя ремешок сумки. Раиса не успевает осмыслить мое бормотание — завуч цепляет ее за локоть и отводит в сторонку, и я опять остаюсь одна.

По мере приближения к храму науки по телу кипятком разливается мандраж. Меньше всего мне бы хотелось, чтобы Волков трепался о происшествии на водохранилище, и одноклассники подваливали с дурацким сочувствием — я не готова его принять.

Словно по наитию я поднимаю глаза и застываю как вкопанная — у школьного крыльца стоят вечно бледная, настороженная Инга и одетый с иголочки Волков.

Ссадины и царапины на его лице затянулись, но стали заметнее, и мое разбитое тело, вместе с пребывающими в раздрае эмоциями, скручивает спазм, приправленный кислой виной, искренней благодарностью и крайней степенью восхищения. Завидев меня, Бобкова коротко машет и буквально расцветает, Волков тоже кивает в знак приветствия.

Мы встречаемся взглядами, и в его магнетической черноте больше нет раздражения и прибивающего к земле презрения. Я на уровне тонких материй ощущаю, что Ваня не держит на меня зла, но он не выдает больше никакой видимой реакции, отводит глаза и возобновляет разговор с Ингой. Тихонько выдохнув, прячу руки в карманы кардигана и прохожу мимо.

Падаю на свой стул, раскладываю на парте учебник и тетрадь и, включив полный игнор, отворачиваюсь к окну. Над спокойной гладью воды трепещут крыльями серебристые чайки и степенно проплывают куски белой ваты. Умиротворенный, светлый и величественный пейзаж совсем не похож на обрывок кошмарного сна, в котором я едва не умерла.

Что это было? Помешательство из-за стресса? Стремление сбежать от проблем или попытка перестать существовать?

Шепот ведьмы шелестит в ушах.

Откуда она узнала, что все закончится хорошо?..

На физике Волкова вызывают к доске — тот выходит, берет мел, вслух зачитывает условие задачи и ровным каллиграфическим почерком выводит ее решение. Я внимательно рассматриваю широкие, обтянутые строгим пиджаком плечи и завиток татуировки, вылезающей из-под манжета, и забываю дышать. От мысли, что этот красивый и отстраненный парень, наперекор стихии, тащил меня на себе сквозь шторм и откачивал на песке, в солнечном сплетении снова зарождается тот самый неведомый, пугающий и непостижимый космос.

Но мне невыносимо стыдно перед ним. Сколько ни пытаюсь, теперь я не могу объяснить свои идиотские выходки даже самой себе.

Корябаю на полях черновика нескладные стихи, но выразить все, что чувствую, не получается. Я люблю этот обшарпанный кабинет, испачканную мелом доску, людей за соседними партами и привычный вид из окна: ржавый поезд, пустой пляж, одинокий, торчащий из разбитой брусчатки фонарь, далекий лес и серебряную бездну, сливающуюся у горизонта с неоновым небом.

— Хорошо, Волков. В теме разбираетесь на отлично… — поправляя очки, мурлычет престарелая физичка. — А теперь приступим к лабораторной работе. Попрошу вас и считающую ворон Ходорову принести барометры для ваших товарищей.

Она загадочно ухмыляется и постукивает указкой по столу, несколько человек с любопытством оглядываются, и я, уронив на пол ручку, неловко вскакиваю и через весь класс тащусь в подсобку.

Волков уже там — прищурившись, в полумраке читает надписи на разбросанных повсюду приборах, дверь за спиной скрипит и захлопывается, и мое сердце совершает кульбит, а мозг взрывается от короткого замыкания.

Я отключаю все сомнения и лишние мысли, бросаюсь к нему и изо всех сил обнимаю.

Он напрягается, не отвечает на мой порыв, но не отшвыривает, как глупого нашкодившего щенка, и я воодушевленно шиплю:

— Вань, спасибо тебе. Спасибо! У меня в голове не укладывается, что вот так просто, нелепо и глупо меня могло навсегда не стать. Но, если бы не ты… именно так бы все и закончилось. Прости меня, пожалуйста. За все тупые поступки и слова. Я так виновата перед тобой!.. Мне очень плохо из-за этого, правда!

— Принимается, — быстро шепчет он, кладет горячие ладони на мою талию и, укутав меня теплом и ароматом миндального кофе, прижимает к себе. Но тут же отпускает, отступает в потемки и подхватывает два больших картонных короба: — Кажется, я нашел барометры. Подержи, пожалуйста, дверь!

* * *

Мама обещала быть поздно, и я, зашвырнув сумку под кровать, бесцельно брожу по пустым комнатам. В груди гудит и вибрирует ток, блаженная улыбка не стирается с лица.

Подогреваю в микроволновке обед, вооружаюсь ложкой и с ногами взбираюсь на кухонный диван.

В доме царит звенящая тишина и стерильная чистота — после визитов отца мама старательно наводит порядок и возрождает из хаоса подобие нормальной жизни. Мне тоже давно пора прибраться в своей — нагромождения из наломанных дров перекрыли пути к мечтам и к возможному отступлению.

Загружаю тарелку в посудомойку, увожу с книжной полки пачку отцовских денег и иду в магазин. Набиваю два вместительных пакета крупами, консервами, фруктами и сладостями, а еще — покупаю пятидесятилитровые мешки для мусора и перчатки из толстой трикотажной ткани со смешными пупырышками.

Игнорируя вернувшуюся в тело разбитость, продираюсь к заросшей кустами и сухостоем избушке и, оставив ношу у спящих лодок, натягиваю перчатки.

Битый час я в поте лица подбираю и складирую в мешки смятые алюминиевые банки, бутылки, пакетики и прочий мусор, с моей подачи скопившийся тут за долгие зимние месяцы. Упорно волоку его к свалке, возвращаюсь за новой порцией, выбиваюсь из сил, но ни за что не отступлю и не сдамся.

Вишни и черемуха отцвели, молодая трава засыпана ковром из белых лепестков, в ветвях надрывается все тот же пьяный от весны соловей. Владения ведьмы, как и часть моей совести, очищены — пусть пока это свершение далось мне с огромным трудом.

Оставляю продукты на покосившемся крыльце и на цыпочках крадусь к тропинке, но позади с треском раскрывается ветхая деревянная рама, и старушечий голос торжественно декламирует вслед:

— Мир, спокойствие и милость Божия будут с тобой, дитя! А во мне ты больше не нуждаешься!..

* * *

Глава 27

Мама самым ранним рейсом уехала в салон к тете Яне — застать ее дома не получается уже второе утро, в воздухе витает почти осязаемое напряжение, и где-то в глубинах моей обновленной души копошится тревога.

Ночью звонил отец, родители долго общались на повышенных тонах, но я, сколько ни прислушивалась, так и не смогла разобрать причину скандала.

Мы всегда жили в параллельных реальностях — не посвящали друг друга в проблемы, не сочувствовали и не делились советами, и такой расклад для меня не в новинку. Но сейчас даже я интуитивно улавливаю: в нашем ненормальном, перевернутом вверх тормашками семействе стряслось нечто из ряда вон выходящее — что-то похлеще пущенной в ход пряжки ремня, заряженного карабина у лба, ухода отца к Кристинке и ее якобы беременности.

Взлохмачиваю влажные волосы и вваливаюсь на залитую солнцем кухню — в ней все еще воняет куревом, и это тоже зловещий знак. Однако больше на мамину подавленность ничто не указывает — на столе под салфеткой притаились легкий завтрак и свежий сок, поверхности предметов и посуда сияют чистотой.

Во мне курсирует неведомая светлая энергия, и вдохновение шипит в груди пузырьками лимонада. Сегодня четверг, четыре урока, скоро начнутся выходные, в которые, впервые за много лет, мне будет нечем себя занять. Как же много времени и сил высвобождается, когда отпускаешь предрассудки и перестаешь соответствовать чужим ожиданиям!..

До каникул чуть больше недели, а еще я через полчаса увижу Ваню, и ощущение праздника захлестывает сияющей волной.

На первый взгляд, мой порыв в подсобке ничего не изменил, но это всего лишь видимость. Волков несколько раз оказывался рядом, придерживал закрывающиеся двери и пропускал меня вперед, вчера после химии он поднял мой упавший на пол карандаш и молча вернул на парту, а на традиционный вопрос Надежды Ивановны «Кто дополнит?» не стал громить мой не самый блестящий ответ.

Я надеваю джинсы и толстовку цвета хаки, набрасываю на шевелюру капюшон и тащусь к школе. На всякий случай звоню Рюмину, но тот скорбным голосом докладывает, что идет на поправку не так быстро, как хотелось бы, и до понедельника просидит дома. Терпеть не могу, когда Илюха пытается обманывать — тем более, что врать мне он вообще не умеет. На самом деле, все гораздо проще — его тетка работает участковым педиатром, ей под силу вытворять любые чудеса с медицинскими справками, а Илюха этим бессовестно пользуется.

Но я несказанно рада, что еще на несколько дней избавлена от его нытья, плевков яда в адрес Волкова, назойливой камеры телефона и преданного щенячьего взгляда.

* * *

Несмотря на неведомую хворь вожака, Владик и Ринат находят в себе силы заявиться на занятия — о чем-то перетирают возле курилки, с грозным видом зажимают в зубах сигареты и нервно озираются по сторонам. По коридорам тут же проползает слушок, что Волков давно их поджидает и точно устроит показательную ответку с кровавыми соплями и извинениями оппонентов на камеру.

Волков, заслышав это, лишь фыркает и усмехается:

— Пусть не ссут, я не собираюсь о них мараться! — И Инга горячо его поддерживает:

— Действительно, ну их!.. Они поступили ужасно, но нужно быть выше всего этого и в любой ситуации оставаться человеком.

Ее слова царапают по живому — отворачиваюсь от созерцания Ваниного лица, сжимаю в пальцах ручку и увлеченно рисую в черновике причудливые завитки и цветочки.

За этот месяц Бобкова сильно изменилась — взгляд стал увереннее, а голос — громче, теперь ее можно увидеть с широкой улыбкой, с неброским макияжем, в новой одежде. Она внятно отвечает у доски, ходит в столовку или гуляет по саду в компании Петровой и остальных девчонок, и Волков больше не пасет ее так явно и самозабвенно.

Строго говоря, он никогда ее и не пас, просто наблюдал со стороны и помогал, — это мои раздражение и злоба изрядно искажали картинку.

Сам же Волков на переменах с отсутствующим видом слоняется по коридорам, сидит за своей партой, уткнувшись в телефон или попросту спит, положив под щеку согнутый локоть.

Когда он присутствует в классе, меня тоже одолевает желание притулиться в укромном уголке, свернуться калачиком и уснуть. От тепла, покоя и давно забытого ощущения уюта, которое он во мне пробуждает.

После эпичного заплыва во мне будто что-то сломалось. Болит и пульсирует душа, ноет тело, черный космос заразил меня способностью чувствовать все слишком остро, сопереживать ближним и видеть то, что раньше было скрыто. И мысль о неведомом прошлом Вани не оставляет в покое.

* * *

Истошный ор петуха вклинивается в сумбурную картинку из разноцветных пугающих образов. С трудом разлепив глаза, я сверяюсь со временем — еще страшная рань, до будильника целый час. Накрываю ухо подушкой, поворачиваюсь на другой бок, но тут же вскакиваю как ошпаренная и превращаюсь в слух. По окутанным в утренние сумерки комнатам разлетаются всхлипы, тихий плач и запах зажженной сигареты — мама опять не в порядке.

Отбрасываю одеяло, выскальзываю за дверь и босыми ногами шлепаю на кухню.

Мама, уже одетая в джинсы и клетчатый пиджак, курит возле открытой рамы, худые плечи сотрясают рыдания, похожие на конвульсии.

— Может, расскажешь уже, что случилось? — хриплю я, скрестив на груди руки, и она, вздрогнув, оглядывается.

— Да, пожалуй. — Мама тушит окурок, убирает пепельницу на подоконник и прочищает горло глотком кофе. — В общем, отец собрался официально развестись и жениться на этой ушлой стерве. Да, так и сказал, представляешь? Ну и черт с ним, Лер. Ты права: как бы мы ни старалась, хорошими для него быть не получалось. Он специально придирался к тебе и испытывал на прочность меня, хотя давно решил от нас отделаться. Искал повод, сволочь. Черт с ним, скатертью дорожка.

Меня пронзают испуг, острое сожаление и уже слишком хорошо знакомая вина — это я накосячила с тестом и пошла против воли папаши. Я умоляла маму подать на развод, учила уму-разуму, пыталась бунтовать, потому что была уверена: он слишком зависит от нас, мы можем торговаться и диктовать условия, когда он отходит от приступов ярости. Только вот по всему выходит, что он действительно вознамерился сбросить нас со счетов, забыть и никогда не вспоминать…

— Как же мы будем жить? — я подлетаю к столу и залпом допиваю мамин кофе, и она аккуратно стирает пальцами слезы:

— Подам на алименты. С паршивой овцы…

— Но этого не хватит! Тут за одно только газоснабжение в месяц начисляют больше десятки!.. Хочешь, я пойду работать, мам?

— Нет, что ты! На твой век еще хватит трудностей… Знаешь, я же на обучение записалась. Еще неделя занятий, и мне дадут сертификат. Оформлю нужные документы, и меня примут к Яне в салон — клиенток много, девочки там зашиваются.

В сумрачную кухню робко заглядывает солнце, я мгновенно осознаю, на какой подвиг, отчасти и ради меня, решилась мама. Я едва сдерживаюсь, чтобы не кинуться к ней на шею и не расцеловать, но мама лишь кисло улыбается и, подхватив сумку, спешит на автобус.

* * *

Глава 28

Подливаю в опустевшую чашку кофе из медной турки, жую бутерброд, перевариваю услышанное и погружаюсь в странную, ничем не мотивированную, но граничащую с блаженством радость. Я верю: все получится. И у мамы, и у меня. Мне больше не придется вздрагивать от каждого стука, рева мотора под окнами и черных машин, проносящихся по дороге.

Душнила Рюмин снова не поджидает меня у калитки, зато в нее тычутся широкие сопливые носы коров, гуляющих по поселку на свободном выпасе. Замахнувшись мешком со спортивной формой и кроссовками, отпугиваю непрошеных гостей и, покатываясь со смеху, выруливаю на главную улицу.

Старшаки из одиннадцатого, облаченные в строгие костюмы, обгоняют меня у церкви, выпытывают, чем я заразила Рюмина, гогочут и улюлюкают, но я не обижаюсь — идиотское поведение случается и от волнения. Сегодня несчастным предстоит очередная репетиция ЕГЭ, а в понедельник — поездка в задонскую школу уже на настоящий экзамен по математике.

Несмотря на ранний час, погода обещает быть теплой и солнечной, к буйству цветущих сиреней присоединился благоухающий медом жасмин. От сочетания ароматов и красок кружится голова и заходится сердце — впереди три месяца летних закатов и рассветов, окутанных туманом свободы, предчувствий и снов наяву.

Я опять выпадаю из реальности, но кто-то резко дергает рукав моей толстовки, и я с пробуксовкой торможу.

Надо мной возвышается бледная Раиса Вячеславовна, от нее за версту несет шоком и корвалолом.

— Ходорова, ну как же так? Ума не приложу, как могло произойти такое ЧП! Ты все десять лет была лучшей ученицей по уровню подготовки, у тебя самый высокий средний балл!

Свершилось: классная узнала результаты дурацкого теста, а я, сколько ни прокручивала в мыслях этот момент, все равно оказалась к нему не готова. Поправляю болтающийся за спиной мешок с кроссовками и на ходу придумываю оправдания:

— Я плохо себя чувствовала и не смогла сосредоточиться. Не смертельно, я и без этих курсов в универ поступлю. Пусть квотой пользуется Инга, она ведь тоже достойна…

— Способности у Бобковой, безусловно, есть, но… Твой папа уже в курсе? Он не будет иметь претензий к школе за то, что мы это допустили? И еще… не могла бы ты ему передать, что перевод уже второй месяц задерживается? Я не смогу больше содействовать вам в завышении оценок по остальным предметам.

— Что? — я давлюсь майским воздухом и вырываю руку из ее крепкого захвата. — Отец платил вам за мои оценки⁈ А… Анна Игнатовна знала?

— Анна Игнатовна такое не одобряла и пресекала на корню, но тебя и Илюшу всегда жалела… — Раиса вспыхивает и отводит глаза, а мне вдруг становится до тошноты противно и горько. Все вокруг прикрывают лишь свои задницы, заботятся о престиже и видимости нормы, и их не интересуют причины и следствия. Если ты забитый и бедный и не имеешь нужных знакомств, тебе никогда не достигнуть желаемого. Никто и с места не сдвинется ради спасения утопающего. Разве что… Волков.

Я отшатываюсь, изображаю пластиковую улыбку и заверяю:

— У отца точно не будет претензий, Раиса Вячеславовна! И перевода, видимо, тоже. Он нас бросил, теперь ему на меня наплевать. Можете спокойно объявлять результат.

Раиса жаждет подробностей, но тут же поджимает губы и отваливает, а я едва сдерживаю внезапное желание во весь голос заорать.

Выходит, Волков действительно ни при чем, его приезд по чистой случайности совпал с отцовским решением больше не покупать мне оценки, и из-за этого на меня посыпались школьные неприятности. Но Ваня зрит точно в корень — я никогда не была лучшей, а действительно достойной ученице Инге попросту перекрывали кислород. Хорошо хоть, я узнала всю правду сейчас, а не в сорок, как моя бедная, ни к чему не приспособленная мать.

Решение прогулять назревает спонтанно — дождавшись, когда классная скроется в холле, я сворачиваю с тротуара и спешу к короткому зеленому составу, скучающему на куцем отрезке шпал.

Взбираюсь в пахнущее мазутом и ржавчиной нутро, падаю на выжженное спичками сиденье и на пару мгновений зарываюсь носом в ладони. Меня окружает полнейший разгром, помойка и запустение, от большой воды веет холодом и ужасом, но луга за школьным садом покрылись желтым ковром одуванчиков, а безоблачное небо приобрело насыщенный оттенок лазури.

Я в тупике, мои пути тоже обрублены, но отчаяние не придавливает к земле — напротив, заставляет еще яростнее предаваться мечтам.

Пусть у меня пока нет внятных планов на будущее, а прошлое превратилось в мираж, но в сердце столько эмоций и нерастраченной нежности, что оно вот-вот разорвется на мелкие кусочки. У меня за душой миллион интересных историй, вопросов и наблюдений, которыми не с кем поделиться. Мне некому показать волшебную поляну. Потому что настоящего друга у меня нет.

Тренькнув, оживает школьный чат — Петрова прислала кружок с новым видео. Я заранее знаю, что на нем запечатлено, но заставляю себя досмотреть до конца.

Ошарашенная Инга принимает поздравления — пожимает руки ребятам и целует девчонок в щечки. Наконец вперед выдвигается Волков и, смутившись, признается, что страшно горд за нее.

— Борись до конца и больше ни на кого не оглядывайся. У тебя есть все, чтобы быть счастливой! — он обнимает ее, похлопывает по плечу и искренне улыбается. — Серьезно, Инга, я сейчас точно расплачусь!

* * *

Я долго бросаю камешки в воду, гуляю по Сосновому, покупаю в автомате любимый латте с вайбом загадочного и недосягаемого Волкова, возвращаюсь в вагон и с упоением пью.

Шестым уроком в расписании физра — то, что нужно, чтобы привести в тонус мышцы и проветрить закоротившие мозги. Воровато осмотревшись, стаскиваю джинсы, натягиваю спортивные леггинсы и меняю ботинки на белые «Найки».

За пять минут до звонка я являюсь на школьный стадион и, набросив капюшон и засучив рукава толстовки, разминаюсь в сторонке. Мне противно от себя прежней — от лжи, заблуждений и принесенного людям горя, от малодушия классной и от своей чокнутой семейки. Я благодарна ребятам за то, что они не обличают меня, не бросают в грязь шмотки и не гнобят, но признаться в этом вслух никогда не смогу.

Инга застегивает олимпийку, перехватывает мой взгляд и решительно идет в мою сторону, а меня накрывает паническая атака.

Что я ей скажу? Признание обесценит ее достижение, а это не нужно ни мне, ни ей…

— Ты же не специально провалила тест, Лер? — она прищуривается и заправляет за ухо светлую прядь, а я вязну в растерянности и стыде. — Не специально, да? Или…

С трудом припоминаю тон, которым обычно с ней общалась, вскидываю подбородок и надменно ухмыляюсь:

— Что «или», Бобкова? Не бери на себя слишком много: тебе поддаваться я бы точно не стала. И, на будущее: успехи нужно уметь принимать, иначе так и останешься неудачницей с единственным достижением в жизни!

Сидящий на лавочке Волков перестает затягивать шнурки на кроссовках, выпрямляется и откровенно пялится. Черный взгляд ничего не выражает, но прожигает меня насквозь, и кожа под толстовкой покрывается мурашками. Я борюсь с желанием показать ему средний палец или снова броситься на шею, но отворачиваюсь и благоразумно отхожу к одноклассникам, галдящим у беговой дорожки.

Физрук, дожевывая соленый огурец, выстраивает нас у белой линии и обрисовывает задачу преодолеть девятьсот метров за минимальный отрезок времени.

Раздается пронзительный свисток, но я не собираюсь ставить рекорды. Стартую, набираю комфортную скорость, опережаю ребят на полкруга и остаюсь в гордом одиночестве. Вскоре позади раздается шарканье подошв, меня легко нагоняет Волков и, поравнявшись, держится в том же темпе.

— Это правда? — он заходит с козырей, ждет ответа и морщится, словно от боли. Ветер развевает светлую челку, с приоткрытых губ срываются еле слышные вдохи и выдохи, в черных глазах застыло что-то, изрядно напоминающее смятение. — Ты слила тест после нашего разговора на остановке, ведь так?

— Нет, конечно! Что за бред! — Я смеюсь, но Волков не отстает, склоняет голову набок и не верит ни единому слову. Не справляюсь с его тяжелым молчанием и сдаюсь: — Ладно. Только Инге не говори…

Он чертыхается, сходит с дистанции, и я убегаю вперед. Разгоряченные щеки холодит воздушный поток, по ним тут же стекают слезы, а горло сводит мучительный спазм.

* * *

Висящее на спинке стула худи все сильнее мозолит глаза, воспоминания о ладонях, побывавших на моей талии, преследуют, как наваждение. Мамы все еще нет, мне нечем себя занять и я, мельком взглянув на окна соседнего дома, переодеваюсь в старье и выбираюсь в палисадник.

Земля успела просохнуть после недавнего мощного ливня, окрепшие ростки на клумбах устремились прямо к солнцу, но заглушающие их сорняки снова выглядят намного бодрее.

Тот же социум, только в миниатюре — вредители неплохо устроились и цветут пышным цветом, а нежные нездешние растения нуждаются в защите, но им некому помогать.

Старательно выпалываю одуванчики, вьюнок и чертополох и кошусь на теплицу Волковых. Тетя Марина, облаченная в длинную юбку и неизменную соломенную шляпу, разматывает шланг, перешагивает низкий пластиковый порожек и поливает зелень и капустные листья. До меня лишь сейчас доходит, что Ваня не может ее заменить — Рюмин с дружками целились в корпус и били по ребрам, и опасный заплыв с балластом в виде меня точно не поспособствовал скорейшему выздоровлению.

Ваня по-настоящему рисковал жизнью, когда бросился за мной в воду…

Побросав в ведро грязные перчатки и садовый инвентарь, я возвращаюсь в пустой дом, и, всхлипывая от чудовищного волнения, снимаю худи со спинки стула и аккуратно сворачиваю. Покидаю свои владения, на цыпочках крадусь мимо теплицы и быстро нажимаю на кнопку звонка. Дверь в ту же секунду распахивается, в проеме возникает Ваня, и черные глаза озадаченно вперяются в меня.

Я протягиваю ему толстовку и еле слышно пищу:

— Вот, возвращаю. Все никак руки не доходили… Еще раз спасибо. Я пойду!

— Нет, подожди! — он пошире раскрывает дверь, отступает в глубину темного коридора и приглашает: — Проходи, надо поговорить.

* * *

Глава 29

— Куда идти? — я нерешительно мнусь на самотканом половичке у порога. Взгляд трусливо скользит к террасе, но она пуста, а окно зашторено. Солнце зашло, наступил вечер, Анна Игнатовна наверняка уже спит — она и в добром здравии рано ложилась.

В последний раз я приходила в этом дом в нынешнем марте — пересиживала у Брунгильды очередную отцовскую истерику и пила умопомрачительный чай из трав. Игнатовна сокрушалась, что не тому учила папу, что давно потеряла хватку и не может отделить работу от личного. Что устала, разочарована и подумывает о заслуженном отдыхе. С тех пор прошло чуть больше двух месяцев, но мне они кажутся вечностью.

Пахнет медикаментами, хлоркой и тяжкой болезнью — когда дедушка угасал от рака, в его доме пахло точно так же, и, после его смерти, отец настоял на продаже жилья. Хоть я и была тогда очень мелкой, ощущение безысходности и боли тут же вырывается из подсознания и ознобом ползет по спине.

— Пошли в мою комнату, — Волков шагает по темному коридору, и я, стараясь не отставать, спешу за ним. Спальня Анны Игнатовны приоткрыта, внутри горит приглушенный ночник, она лежит на специальной кровати с приподнятым изголовьем и тихо посапывает во сне. Неподвижная, старая, измученная…

Я зажмуриваюсь, вслед за Волковым вбегаю в небольшое прохладное помещение и плотно притворяю за собой дверь.

В этой комнате бывать мне еще не приходилось.

На стенах висят старые географические карты, на круглом столе, под вязаной крючком салфеткой, притаился советский кассетный магнитофон, диван завален думками с вышивкой, на полках пылятся ряды потрепанных книг. Подумать только — меня занесло в логово к самому Волкову. Но я — в замызганном прикиде, с дурацким хвостиком на макушке, без макияжа и без четкого плана действий.

— Кабинет деда, — поясняет тот, забрасывая худи в шкаф. — Тут нет ничего моего, кроме телефона, одежды и ноутбука.

— Не планируешь обживаться? — в моем голосе слишком явственно звучат нотки сожаления, но он не улавливает их и не вносит ясности:

— Как пойдет. Я всегда на низком старте.

Он садится на деревянный стул, я опускаюсь на угол скрипучего дивана и, невозможно робея, пищу:

— Я ведь даже подумать не могла, что Анне Игнатовне настолько плохо. Ты сказал ей, что это я?.. Ну… что это я сломала теплицу?..

— Нет, конечно. А зачем? — удивляется Волков и взъерошивает светлые волосы. — Она нежно любит тебя и Рюмина и, когда приходит в сознание, просит альбом и безошибочно находит вас на фотках.

Я низко склоняю голову и пристально разглядываю худые руки. Под ногти проникла земля, на безымянном оторвался заусенец и запеклась капля крови. Голубые джинсы перепачканы песком и покрыты нежными разводами травяной зелени. Все так просто, искренне, без наносного, и я вдруг признаюсь — сама не знаю, зачем:

— Если тебе нужна правда, то зачинщицей погрома была я, Илюха изначально не хотел этого делать. Но то видео… с тобой… стало для меня полнейшим шоком. Я ненавижу Рюмина за это и не общалась с ним с воскресенья. Ты же мне веришь?

— Так сильно нужно, чтобы я тебе верил?

Я задыхаюсь и не нахожусь с ответом. В довершение жалкого образа кающейся грешницы, мои уши вспыхивают, раскаляются докрасна и пульсируют. Волков просто сидит напротив, но его присутствие ввергает в панику и опаляет кожу лба, щек, ключиц и шеи. Я боюсь на него посмотреть, но отчетливо помню каждую его черточку, и воображение услужливо и точно их дорисовывает. А проклятый сладко-горький парфюм туманит мозг и напрочь лишает воли.

— Да, нужно. Потому что ты — ее внук, а она, одна из немногих, за меня переживала. Теперь я благодарна и тебе — за то, что не дал утонуть. Ты мой сосед и одноклассник. Может, зароем топор войны и перестанем друг другу досаждать⁈ — я умираю от собственной никчемности, глупости и слабости, но не собираюсь отступать: — Предлагаю игру. Правда и ничего, кроме правды. Никаких больше обид и недомолвок. Спрашивай, что хотел, и я тоже кое о чем спрошу!

— Я как раз собирался подкинуть ту же идею, — внезапно соглашается Волков. — Тогда я начну, окей? Ты признаешь, что специально завалила тест, но мне очень надо знать причину этого поступка. У тебя целых три придурка-телохранителя, так что версию, что ты испугалась меня, можно исключать за несостоятельностью. Прояснишь ситуацию?

Волков прищуривается и терпеливо ждет, но я не могу ему открыться. Да и что я ему скажу? Что, едва он появился, мне разонравилось причинять людям боль, плясать под отцовскую дудку и плыть по течению? Почувствовав шанс на спасение, я вцепилась в него — совсем как Инга. Я решилась на поступок, за который теперь могу себя уважать… Только сам он едва ли догадывается об этом.

Заметив мою растерянность, он прерывает сеанс гипноза, первым отводит взгляд и устало вздыхает:

— Ладно. Давай зайдем с другой стороны. У тебя ведь какие-то проблемы? Что ты делала на водохранилище ночью?

— Говорю же: собиралась перебраться на тот берег, — я упрямо повторяю ранее озвученную версию событий, смотрю на его приоткрытые губы с поджившей ссадиной, и меня несет: — Иногда все очень сильно достает. Вся эта чертова реальность — люди вокруг, непосильные обязательства, неосуществимые цели, несбыточные мечты… Я была взвинчена, не знала, как прийти в себя. А там… В лесной чаще есть волшебное место, где обретаешь равновесие и счастье. Там возможны любые чудеса.

— Потрясающе, — усмехается Волков, но мне не нравится холод, мерцающий в глубине его расширенных зрачков. — Ну, если плавать на лодке в шторм, чудеса и впрямь можно узреть. Где-нибудь на том свете.

— Их и тут предостаточно! — я подскакиваю на месте и с азартом включаюсь в спор: — В детстве я видела много всякого, а потом разучилась их замечать.

— Лично я всю жизнь вижу только дерьмо… — Он сканирует меня своей чернотой, и я опять позорно краснею. Мои оправдания прозвучали как нелепое, топорное вранье, как сарказм или издевательство, а ведь Ваня едва не лишился из-за меня жизни.

— Я ответила на твой вопрос честно, клянусь! Рассказала о том, что было в моей голове. Ну а сам-то ты что там делал?

— Сидел на крыше локомотива и смотрел в небо. Я там каждый вечер сижу, — выдает Волков и пялится в сумрак окна за моим плечом, а мне окончательно становится не по себе.

— Зачем⁈

— Не знаю. Чтобы не свихнуться.

Я усмиряю слишком явное любопытство, перевожу дух, поправляю рукава растянутого свитера и киваю:

— Да уж, у нас не Москва. Коровы гуляют по улицам, ничего нет, только скука смертная. Сложно привыкнуть к нашей дыре?

— Для меня сейчас вообще все непросто. Пофиг, где торчать, если нет особого смысла просыпаться.

Он опять становится отстраненным, совсем как в тот день в школьном саду. При всей его собранности и силе от него за версту веет фатальностью — словно он вечно гуляет по краю и уживается с чем-то страшным, болезненным, выворачивающим наизнанку…

Легонько трогаю его за твердое плечо и тут же отдергиваю пронзенные разрядом электричества пальцы:

— Я знаю, мы просто подонки. И, если бы у меня было в запасе желание, которое гарантированно исполнится, я бы потратила его на возможность отмотать назад, отговорить Рюмина и никогда тебя не доставать.

— По сравнению с московским шакальем вы — невинные овечки! — Ваня скрещивает на груди руки, откидывается на спинку стула и вдруг широко улыбается. Белая футболка контрастирует с непроглядной теменью его огромных глаз, и в тусклом свете бра в его облике проступает что-то потустороннее и демоническое. — У вас тут все друг друга знают и боятся огласки. Рюмин даже бьет аккуратно — стесняется, что мамка заругает. И на изощренный буллинг у вас не хватает фантазии… Так что, завязывай с самобичеванием, Ходорова. Мне вполне достаточно твоего обещания не лезть к Инге. Ну а если пообещаешь больше не угонять лодку во время шторма, будет вообще шикарно.

Повисает тишина — звенящая, оглушающая, тягучая, и я могу поклясться, что отчетливо слышу в ней гулкий стук двух сердец. Меня бросает в мучительный жар и дрожь, и вдруг настигает ослепительное прозрение — все мои метания, глупости, стремление быть замеченной и исправиться случились лишь потому, что я… с первого дня в него влюблена?..

Я вцепляюсь в бархатный подлокотник дивана и до боли закусываю губу. Но будь я проклята, если прямо сейчас этот мутный Волков не посылает мне смешанные сигналы!

— У меня еще один вопрос… — я рискую запалиться и быть уличенной в жалком сталкерстве, но, после объятий в подсобке и его сегодняшней сокрушающей искренности, уже ничего не боюсь. — Я видела твою страницу в сети. Что случилось с твоей девчонкой?

* * *

Глава 30

Волков вздрагивает, хмуро пялится, но отбривать меня, кажется, не намерен. Пару мгновений он подбирает слова и вздыхает:

— Ну… Тогда тебе придется выслушать довольно долгую и поганую историю.

— У меня вагон времени! — торжественно объявляю я.

— Ок, сама напросилась. Моя мать свалила отсюда сразу после школы и не смогла получить нормального образования: так, всякие курсы, сомнительные «корочки» и распечатанные на бытовом принтере сертификаты. Постоянной работы у нее нет, и, сколько себя помню, мы кочуем по съемным углам. По понятным причинам, я часто менял школы и не успевал ни с кем подружиться. В начальных классах мать пробовала не выдергивать меня из коллектива, но добираться на метро было слишком долго, я выматывался, опаздывал и огребал от учителей, и от этой идеи мы вынужденно отказались. Вечный новенький. Поневоле присматриваешься к людям во все глаза, подмечаешь всякое. Со временем у меня выработалась привычка быть всегда настороже, держать удар и не обрастать обременительными связями: все равно максимум через учебный год придется уходить.

Школа, в которую я перевелся в девятом, считалась престижной — в ней учились и отпрыски богатеньких семей, и дети простых работяг, которым «посчастливилось» быть туда зачисленными тупо по месту жительства. Там была своя атмосфера — всем заправляла истеричка Ульяна и четверо ее гамадрилов. Мажоры при деньгах и связях. И я оскорбил их в лучших чувствах — не проявил должного почтения ни к ним, ни к Ульяне, зато как-то быстро сблизился с Ксюшей, соседкой по парте. Мы оба были нищие, но гордые. Ксюша жила с бабушкой, часто болела, на учебу забивала, но была очень, до остановки сердца красивой и увлекалась фотографией — любила с неожиданных ракурсов снимать всякие стремные места — промзоны, пустыри, гаражи, заброшки. Над ней издевались, но, вроде бы, самую малость — ну, прямо как вы над Ингой. Подумаешь, испорченные вещи, синяки, выдранные волосы и пара шрамов на запястье. Она не жаловалась, и всем было пофиг, когда ее толкали в грязь или топили физкультурную форму в толчке. Но я в первый же день за нее заступился. Не из благородных побуждений. Просто до одури захотелось произвести на нее впечатление. Я съездил одному из уродов по морде, и свора настолько сильно растерялась, что даже на пару недель отстала. Мы с Ксюшей начали подолгу гулять — разговаривали, фотографировались, смеялись. Забуривались к ней после уроков, пока бабушка была на смене, и, ну… находили, чем заняться. Мне нравилось видеть ее счастливой и восторженной, слушать рассуждения, видеть улыбку, держать за руку. Вместе мы становились нерушимой силой. Когда я смотрел на нее — отключался и понимал, что больше от этого гребаного мира мне ни черта и не нужно. Ха. Может, ты и права. Чудеса иногда случаются.

Он замолкает, сжимает и разжимает кулак, а я ерзаю от нетерпения и дурных предчувствий. Пауза затянулась, и я выдергиваю его из воспоминаний:

— А что было дальше?

— Да травить нас начали, — усмехается Волков. — Травить люто. Примерно за неделю до этого стерва Ульяна подвалила ко мне прямо в туалете и предложила ну, типа… отношения без обязательств. Я знатно офигел и, естественно, отказался, она взбеленилась и дала своим дружкам команду фас. Я провожал Ксюшу домой, нарывался во дворе и являлся домой с разукрашенной рожей. Правда, они тоже не всегда досчитывались зубов. Мать не выдержала — пошла разбираться, директор вызывал родителей всей «великолепной четверки», но из школы вышибли только меня — вот тебе и еще одно чудо.

Прошлой зимой мать в очередной раз нашла работу получше, а жилье — подешевле, мы забрали документы и съехали. В новую школу меня приняли при условии, что я буду паинькой, и я честно держался. С Ксюшей мы виделись только по субботам и воскресеньям — ехали через всю Москву, чтобы пару часов побыть вместе. Она клялась, что, как только я ушел, градус напряжения понизился, шакалам доходчиво объяснили, что они тоже на карандаше, и в школе воцарилась тишь да гладь. Я и подумать тогда не мог, что она просто жалеет меня и правду не рассказывает.

А в марте мою страницу в ВК стали заваливать гадкими пошлыми комментариями, тысячами комментариев. Поначалу я не врубался, но какая-то добрая душа скинула в личку ссылку, я проверил ее и… В общем… — Волков откашливается и севшим голосом продолжает: — Они отомстили — и ей, и мне. Притворились друзьями, пригласили Ксюшку на вписку в честь восьмого марта, подсыпали что-то в колу, раздели, сделали видео и залили на борду для извращенцев. Пришлось закрыть комменты на странице, но фотоработы Ксюши я не удалил — она их любила, а я не стыдился ее и не собирался предавать. Но Ксюша перестала ходить на занятия и отвечать на звонки. Я приезжал каждый день, караулил у школьного стадиона и в ее подъезде, ломился в запертую дверь и возвращался домой. А через месяц узнал, что она…

Он резко отворачивается, проводит пальцами по щеке, моргает и подавляет прерывистый вздох.

— Летом мать отправляла меня в лагерь для трудных подростков, а с сентября я с нездоровым упорством начал учиться: открывал рандомную книгу и заучивал наизусть, брался за все проекты, даже если приходилось сутками не спать. Но в этом апреле случайно встретил в парке одного из уродов. Он скривился и заблеял, что Ксюшка сама этого хотела, и я разукрасил ему табло. Довольно серьезно, он в больницу попал…

Я шмыгаю носом и безуспешно вытираю рукавом потоки слез. Ваня замечает, что я не в порядке, выдвигает ящичек стола и протягивает мне бумажную салфетку.

— Вот так. Дальше не особо интересно… — он словно извиняется за излишнюю искренность и опять взъерошивает волосы. — Меня вышибли и из этой школы. Решали вопрос с уголовкой, но мать так убивалась и унижалась перед отцом потерпевшего, что заявление тот все же забрал. Тут еще и бабушку парализовало, и мать решила выдернуть меня оттуда. С корнями. А здесь — сюрприз, та же ситуация, только чуть более лайтовая. Чего ты от меня хотела? Чтобы я не попытался ничего изменить?

— Прости… — беззвучно шепчу я.

— Лучше скажи, откуда у тебя синяки, Лер? — он внезапно меняет тему и застает меня врасплох.

— Откуда ты…

— Видел. Случайно. У тебя юбка задралась, когда я вытаскивал тебя из воды. Так откуда?

От испуга закладывает уши, но я поглаживаю мягкий теплый бархат подлокотника и пожимаю плечами:

— Воспитательные методы отца. В нашей семье так заведено. Раньше я была уверена, что это заслуженно.

— У меня нет отца, но даже я на сто процентов уверен, что это ненормально… — Волков подается вперед и подпирает подбородок кулаком. — Тебе досталось из-за слитого теста?

— А если и так? — я комкаю салфетку, прячу в карман и смотрю в упор: — Это всего лишь чертов конкурс. Попытка не пытка, а я даже не знаю пока, куда хочу поступать. Я отвечу и на вопрос, почему сдалась без боя и пропустила Ингу. Ты абсолютно прав: она должна учиться дальше и все равно бы победила, а мне бы потом нечем было гордиться. Ты хотел ее спасти? А я спасаю себя. Я сделала это для себя. Закрыли тему!

* * *

Бледный Волков пялился на меня как на призрака или как на неизвестную науке форму жизни — настороженно, растерянно, с пристальным интересом, сомнением и… виной? Он провел меня через темный коридор, но вызвался проводить и до калитки и… на прощание снова обнял.

Подсвеченные фонарями верхушки сосен закружились над головой вместе с крышами и обрывками мутных туч. Я пожелала ему спокойной ночи, рванула домой, пролетела мимо взволнованной мамы и на два поворота замка закрылась в комнате. Но уснуть не могла еще долго — прислушивалась к маминым шагам и шипению воды в раковине, ворочалась, задыхалась, и подушка намокла от слез.

В рассказе Волкова о любимой девушке и моральных уродах, доводивших ее до смерти, я, как в кривом заколдованном зеркале, разглядела плачущую Ингу, наших испуганных, забитых неудачников, гордого Илюху и себя…

— Лера, к тебе гости… — раздается над ухом мамин шепот, и я с трудом разлепляю тяжелые веки. Яркий солнечный луч переместился к подоконнику, в нем мерцают и переливаются золотые пылинки, в комнате духота, с ветки яблони облетел цвет, но среди листьев проглядывают нежно-зеленые завязи.

— Рюмин, что ли? — хриплю, недовольно приподнимаюсь на локтях и сверяюсь со временем. Ничего себе: почти обед!..

— Нет, не он. — Мама загадочно поджимает губу, выдерживает театральную паузу и выпаливает: — Ваня Волков. До чего же он хорошенький!.. Говорит, вы договорились куда-то сплавать?

* * *

Глава 31

Ошеломительное известие ударяет кулаком по лбу, мгновенно прогоняет сон и ввергает меня в пучину паники. Неприятные вопросы про подкуп учителей, приготовленные для мамы, тут же вылетают из головы, вслед за ними из груди готово эвакуироваться взбесившееся сердце.

— Мам, займи его чем-нибудь! Я сейчас! — громко шиплю, подрываюсь с кровати и, запутавшись ногой в одеяле, едва не падаю.

— Уже. Чай с панкейками предложила! — мама хохочет над моими метаниями и мечтательно возводит очи к потолку. — Эх, юность. И погода отличная, как по заказу. Настоящая романтика — поплавать с таким завидным кавалером и полежать на теплом песочке…

— Ну ма-ам! — я рычу и злобно прищуриваюсь. Шутливо погрозив пальцем, она покидает комнату, а я, создавая неимоверный грохот, лечу в ванную, встаю под душ и, не теряя ни секунды, остервенело чищу зубы.

Из распахнутых настежь окон веет жарой, соседские курицы дремлют в прохладной тени навеса, над клумбами порхают бабочки, в пронзительно-голубом небе нет ни облачка.

Углубляюсь в шкаф и нахожу темно-зеленый купальник, белую шляпу с широченными полями и голубой сарафан из легкого ситца. Он короткий и не скрывает побледневшие кровоподтеки на коже, но для Волкова они уже не являются тайной, и прятать их было бы странно.

Черт знает, может, подспудно я даже желаю, чтобы он снова увидел их и получше ко мне присмотрелся…

Я собираюсь порвать с бессмысленным прошлым, но оно отпустит, только когда я перестану быть для Волкова злобным ничтожеством, как та истеричка Ульяна.

Глубоко вдохнув, трясу влажной шевелюрой, скрываю опухшие от слез веки за темными очками в пол-лица и выхожу на кухню. Завидев меня, Волков тут же встает из-за стола, и в полупустой фарфоровой чашке нежно звенит серебряная ложечка.

Он в просторной белой футболке и шортах, из кармана торчит вчетверо сложенная панама, на предплечье сияет татуировка, черные очки подняты на темя на манер ободка. Он убийственно круто выглядит, обалденно пахнет, и я срочно нуждаюсь в опоре — ею так кстати становится прохладная кафельная стена. Борясь с наваждением, тайком щиплю кожу на запястье, но сон не рассеивается, а Волков не исчезает.

— Спасибо, Тамара Алексеевна, вы круто готовите, — вместо приветствия он обращается к моей матери, и та окончательно «плывет»:

— На здоровье, Ванечка. Да ты же практически ничего не съел. Подождите, я вам с собой заверну! — под предлогом поисков контейнера для еды, мама скрывается в кладовой и наконец оставляет нас наедине.

Повисает тишина, достойная лучшего драматического произведения.

Волков без стеснения пялится на мое декольте, и у меня предательски подкашиваются коленки. Мгновенно припоминаются вчерашние разговоры, слезы, признания и наше непредвиденное сближение, и щеки вспыхивают. То, что было простительно при тусклом ночнике, сейчас кажется чем-то слишком интимным и непозволительным для простых одноклассников, которые, к тому же, друг друга недолюбливают.

— Ого. Чем обязана? — хрипло выдаю я, хватаясь за горячий бок приготовленной для меня чашки.

— Ты говорила про какую-то поляну. Где, ну… — Волков вздыхает и подбирает подходящие слова: — Где мозги встают на место и можно заново обрести себя. Поехали. Мне тоже это нужно. Даже если не поможет, проведем время с пользой, на природе.

Я делаю огромный глоток ароматного кипятка, давлюсь и с трудом проталкиваю его в горло. Сюрреализм. О таком повороте событий я даже мечтать не смела, но едва ли выдержу тот же градус откровенности при свете дня.

— С радостью! — выпаливаю я. — Только у меня условие. Мы не потащим туда свои проблемы, ладно?

— Забились, — неожиданно быстро соглашается Волков. — С моей стороны неудобных вопросов не будет.

* * *

Я специально оставляю телефон на тумбочке — на случай, если Илюха вознамерится меня доставать. Скрипнув зубами, перенимаю у сияющей мамы пакет с едой и минералкой, складываю в небольшой джинсовый рюкзак, и, пока Волков натягивает в коридоре кеды, как могу уворачиваюсь от ее дурацких намеков и давно не актуальных напутствий.

На улице ни души — в выходные население Соснового уезжает за покупками в Задонск или дружно вкалывает на приусадебных участках. Рюмина поблизости не наблюдается, но я все равно не могу сладить с накатившей паранойей и ежеминутно озираюсь по сторонам.

Волков без слов забирает у меня рюкзак, вешает на плечо и уверенно шагает рядом.

Над асфальтом колышется прозрачное марево, по раскаленной, истекающей гудроном поверхности ползают солнечные блики и сетка теней. Жасмины и сирень благоухают во всю мощь, на белую футболку Волкова больно смотреть даже через затемненные стекла, и душа вот-вот взорвется от переполнивших ее эмоций, не поддающихся осмыслению.

— А где мы возьмем нормальную лодку? — спохватываюсь я, но Волков остается предельно спокойным.

— У Анастасии Ивановны есть.

Я на миг подвисаю и ахаю:

— Ты знаешь нашу ведьму?

— Ведьму? — недоуменно переспрашивает он. — Если это прозвище той старушки, то — да, немного знаю. Утром помогал ей с переездом.

— С каким еще переездом?

— В пансионат в Задонске. Я не особо в курсе, но моя бабка вроде бы долго выбивала для нее место. Место освободилось. Мать растолкала меня перед завтраком и велела помочь — перетащить ее пожитки в машину. Вещей у нее было мало — куча старых глянцевых журналов и допотопное пальто, — зато я столько хорошего о себе услышал…

Волков тушуется, но я продолжаю его донимать:

— Жуть! И как она тебе?.. Что-нибудь вещала?

— Ага. Что-то про смелых и сильных, но на самом деле беззащитных. И про спокойствие, которое обрело спокойствие и в помощи больше не нуждается. Не уверен насчет ее паранормальных способностей, но точно знаю, что у нее деменция. По крайней мере, так в бумагах написано.

Я с подозрением смотрю на Волкова и качаю головой:

— В твоей жизни все так приземленно и просто?

— А зачем усложнять?

— Вообще-то, пророчества ведьмы сбываются, надо только суметь их растолковать.

— Обычная старуха, больная и одинокая. Мне ее очень жалко. Не стоит натягивать сову на глобус — так бредни любого шарлатана можно в религию вознести.

— Волков, иногда ты ведешь себя как столетний дед и слишком давишь авторитетом, — сокрушаюсь я.

Он улавливает мою досаду и примирительно улыбается:

— Эй, мы же собираемся искать твою поляну. Значит, я прямо сейчас работаю над собой!

Его улыбка настолько прекрасна, что я застываю и целый миг не могу сделать вдох.

Ваня сегодня по-настоящему пугает: он убрал шипы и извечную настороженность, признает ошибки, мило краснеет, внимательно меня слушает и чересчур пристально разглядывает, замедляет шаг, если я отстаю, аккуратно придерживает под локоть, завидев впереди злосчастный кусок арматуры…

Я рискую сойти с ума. Он нравится мне все больше и больше — как друг, как человек, как парень, и эта внезапно зародившаяся привязанность изрядно смахивает на зависимость. А я даже не догадываюсь, что он на самом деле обо мне думает.

Кисло усмехаюсь, отдергиваю руку и прячу пылающее лицо за широкими полями шляпы.

Палисадники крайних домов расступаются, впереди пролегает мерцающая ослепительным золотом гладь большой воды. Волков опускает на нос очки, нахлобучивает на макушку серую панаму с веселой надписью «Я проблема», сворачивает к дому ведьмы, и я вслед за ним упорно продираюсь через кусты. В их густых зарослях обнаруживается потайной спуск к берегу, а на нем — готовая отчалить лодка, примотанная веревкой к покосившемуся остову старого пирса.

— Это ты спустил ее на воду? — я по-настоящему поражена, и Волков кивает:

— Ага. Всю ночь размышлял над твоим рассказом и пришел к выводу: чем черт не шутит… А тут такое совпадение: старушка, как только меня увидела, начала настойчиво приговаривать, что у нее лодка есть. В общем, все как-то само собой и сложилось… — он явно смущается, выковыривает носком кеда утопленную в песок ракушку, поудобнее перехватывает рюкзак, и в моем солнечном сплетении что-то снова разбухает, теплеет и восторженно трепещет.

Волков думал обо мне… И делает это ради меня! Кажется, я прямо сейчас словлю глубокий обморок.

— Но я… Забыла точные координаты, — я едва шевелю пересохшими губами и, должно быть, выгляжу тупо, потому что признаюсь, что в тот страшный шторм плыла наугад.

— Я поспрашивал у матери, о какой локации может идти речь, и она подсказала, что на той стороне есть маленькое озеро, где до революции любил отдыхать местный барин. Она там никогда не бывала, но слухи отлично помнит. Попробуем сплавать туда.

Ваня подает мне руку, крепко сжимает пальцы и помогает перешагнуть невысокий бортик. Отвязывает и сматывает веревку, садится напротив и берется за весла.

Под белой тканью его футболки напрягаются и расслабляются мышцы, клятва никогда не забывать при каждом движении приковывает взгляд, и дыхание сбивается с ритма. Очень скоро мы оказываемся на значительном отдалении от цивилизации, и тишина становится мучительной пыткой. Мне некомфортно глядеть на себя в черноте отражения, и Волков, словно прочитав мои мысли, снимает очки и просовывает дужку за ворот.

— Как ты подружилась с Рюминым? — он прерывает молчание и снова пялится — то на губы, то на грудь, то выискивая за темными стеклами мои глаза.

— Мы числились в одной группе в детском саду. Дома тогда был грандиозный ремонт, и меня целый год туда водили. Наши с Илюхой отцы были корешами, и мы продолжили семейную традицию. Правда, они-то мечтали, что их сын и дочка когда-нибудь поженятся.

Я затыкаюсь и с содроганием жду вопросов про Рюмина, про меня, про ребят и про Ингу, но Волков принял правила игры и их не задает.

Солнце нещадно печет, волосы треплет горячий ветер, но от воды веет ледяной гибельной прохладой. Мы сейчас в самом центре умиротворенной стихии — без берегов, без прошлого и будущего, без дна…

Но Волков — здесь, прямо передо мной, и он не позволит мне уйти на глубину.

— Что ты на самом деле думаешь про Сосновое? — выпаливаю, чтобы отвлечься от тягостных мыслей, и он надолго задумывается.

— Честно? Я много где побывал, но все это была Москва или ближайшие окрестности. А когда очутился тут, словил приступ клаустрофобии. Этот поселок намного меньше любого спального микрорайона — здесь негде спрятаться, нечем заняться и все на виду. И я, пожалуй, просекаю, зачем тебе вера в чудеса — чтобы не свихнуться, поневоле начинаешь придумывать собственные миры. И еще именно здесь я осознал одну пугающую и в то же время мотивирующую истину: мы везде остаемся собой, а от себя нельзя сбежать. И разобраться в себе нам помогают не деньги или вещи, а люди. И случайных людей не бывает. Вот так…

Волков пристально на меня смотрит, и я опускаю глаза.

Отец говорил, что наша главная цель — приумножать материальные блага. Именно они дают власть и счастье, и позволяют ни от кого не зависеть. Он был не прав. И я была не права.

Лодка неумолимо приближается к пологому, поросшему соснами берегу, и сердце то замирает, то заходится от волнения. Случайные встречи и вправду не случайны… Если мы отыщем полумифическую поляну, и я почувствую на ней тот же чистый, детский восторг, Волков навсегда останется для меня самым важным человеком во вселенной.

* * *

Глава 32

В тринадцать лет я пылко влюбилась в корейского айдола — упросила Илюху поехать со мной в специализированный магазин в Задонске, заклеила постерами стену у кровати и заставила акриловыми фигурками все книжные полки. Я как одержимая мечтала о встрече, и однажды мне приснилось, что он вошел в мою комнату и сел на мой стул. Заговорил со мной на чистейшем русском и признался, что тоже любит. Я была ошарашена и счастлива настолько, что хотелось плакать.

А сейчас я кошусь на сосредоточенного Волкова и ловлю стойкое дежавю — он пробуждает во мне ровно те же эмоции. Протираю очки и снова водружаю их на нос, прикрываю колени подолом сарафана, но наваждение не исчезает.

Крыши далекого поселка горят на солнце, с этой точки пространства он напоминает россыпь детских игрушек — маленькую ничтожную горку кубиков и деталей от лего.

Киль лодки врезается в мокрый песок, Ваня ловко перепрыгивает на берег, разматывает веревку, привязывает ее к торчащей из мелководья коряге и, протянув мне руку, помогает выбраться на сушу. Он озирается по сторонам, определяется с направлением и решительно шагает к стене из красно-коричневых стволов, увенчанных потрепанными шапками темно-зеленой хвои.

Меня одолевает дурацкое волнение — если я ошиблась, и поляны не существует, мне придется признать, что все было зря. На негнущихся ногах плетусь за Волковым, проклинаю себя за глупость и почти признаю поражение, но сосны как по волшебству расступаются, и взору открывается небольшая, окруженная буйной растительностью поляна.

На миг зажмуриваюсь, от внезапной радости захватывает дух.

Та самая поляна!.. Место силы из моих детских снов — окруженное кустарниками с резными листьями, усыпанное белыми и желтыми цветочками, благоухающее ароматом ландышей и купальниц. Сияющее, уютное, невероятное!.. Ослепительные блики сверкают на зеркальной глади идеально круглого озера, над ней, трепеща крыльями, порхают яркие бабочки и зависают неоновые стрекозы.

От облегчения и нахлынувшего вдруг счастья наворачиваются слезы и кружится голова. Я в восторге оглядываюсь и замираю с открытым ртом — в чуть прищуренных глазах Волкова мерцают золотые искры, взрываются огненные всполохи и проступает янтарное дно.

Волшебство — вокруг и внутри нас. И он не собирается с этим спорить.

— Ну как? Чудеса случаются? — то ли спрашиваю, то ли утверждаю я. Волков умопомрачительно улыбается, намного дольше, чем подобает однокласснику, задерживает на мне ошалелый взгляд и тихо шепчет:

— Я никогда не видел такой красоты…

С губ срывается громкий вздох. Будь я проклята, но… он же сейчас не о поляне⁈.

Я вспыхиваю, беспомощно моргаю и пячусь назад. Господи, нет. Конечно же, мне показалось…

Ваня просекает всю двусмысленность ситуации и тоже краснеет, а я вот-вот отключусь от чудовищной неловкости.

Молча забираю рюкзак и углубляюсь в изучение его содержимого. Кроме еды и воды, мама положила тонкое пляжное покрывало, два полотенца и крем для загара.

Расстилаю покрывало на молодой траве, плюхаюсь на него — ибо ноги не держат, — и отвинчиваю крышку от прохладной минералки.

Волков опускается рядом, откидывается на локти и прикрывает веки.

Тишина распадается на шепот ветра, шелест и скрип ветвей, трели райских птиц и журчание родника. Мы добрались, я здесь благодаря Ване. Я сама попросила не касаться неудобных тем, но где, как не в этом сакральном месте, их еще обсуждать?

Избавляюсь от шляпы, с удовольствием взъерошиваю волосы и, призвав все силы и выдержку, дотрагиваюсь до его плеча:

— А хочешь, я расскажу, каково это — жить в Сосновом? Ты верно подметил, что здесь все друг у друга на виду, ничего не происходит, любое мелкое событие раздувается до размеров сенсации, зато реальные проблемы принято не замечать и в них не лезть. Смысл всего — дешевые понты. Быть лучше всех или хотя бы не хуже других. Если соседка купила дорогие шторы, нужно купить еще дороже и вывесить их на всеобщий обзор. Если коллега пришла на работу в новом полушубке — придется брать кредит на шубу в пол. А если не тянешь — то и уважать тебя не за что.

У моего отца самый большой дом в поселке, самый крутой джип, самая красивая жена… Оставалось родить сына, потому что у всех его друзей сыновья, но родилась я, и больше у мамы не получилось забеременеть. Мне пришлось соответствовать его запросам, свято веря, что это и есть мое предназначение. Мой папаша — наглый, циничный и жестокий. Но при этом… трусливый? Я не знаю. Не хотелось говорить такое про родителя. Все свои гнилые делишки он проворачивает подальше отсюда, и местные делают вид, что не догадываются о них. Чтобы не отставать от друзей, он купил квартиру в областном центре, завел молодую любовницу, но деваха оказалась прожженной стервой и взяла его в оборот — он боится ее как огня и, когда приезжает сюда, срывает злобу на нас… Он бьет меня за непослушание, за фразу, сказанную не тем тоном, за любую ошибку или оплошность, и я больше не могла плясать под его дудку! Я не могла, потому что внезапно осознала, что не хочу быть на него похожей, не хочу, чтобы меня ненавидели, не хочу, чтобы моя жизнь была такой же бесцельной! Не хочу быть пустым местом! А с Ингой… — я шмыгаю носом и мучительно подыскиваю правильные слова. — Мы когда-то дружили. И я… ее предала. Ее семья тут не в почете, понимаешь… Отец и так не был в восторге от нашей дружбы, но однажды ее мама заметила у меня синяки, расспросила, откуда они и пригрозила моему папаше полицией, если тот не прекратит издеваться. Он запугал тетю Наташу и запретил мне общаться с Ингой. С помощью ремня доходчиво объяснил, что такое хорошо, а что — плохо, и я поверила. Потому что боялась. Я так и скользила по инерции, заглушая в себе все светлое, пережидала и мечтала отсюда поскорее свалить. Но — да, от себя не сбежишь. И тяжелая жизнь — не оправдание тому, что я творила: у тебя или Инги она не легче. Только благодаря тебе я смогла притормозить и увидеть, сколько всего случилось по моей вине… И представить, что еще могло бы случиться…

Его ладонь находит мою и осторожно накрывает. Анализировать происходящее не получается — мысли выведены из строя, чувства искрят и сбоят. Не такие уж мы и разные: лишь недавно вспомнили о чудесах и снова начали их замечать.

— Да брось, — усмехается Волков. — Человек — это прежде всего поступки. Когда увидел, как ты над своей клумбой трясешься, сразу понял: ты — даже близко не Ульяна. Заигралась или специально притворяешься, но глубинно это все не твое… Пожалуйста, всегда оставайся такой, как сейчас. И тогда я точно поверю.

Он внимательно вглядывается в меня, пробирается в сознание, наизнанку выворачивает душу, навсегда забирает сердце… Но, словно очнувшись, отводит глаза, отдергивает руку, быстро встает и отходит к озеру.

Я снимаю дурацкие очки, стираю пальцами слезы и, оставив шляпу на покрывале, спешу к Ване.

В прозрачной толще снуют мелкие рыбки, желтое, покрытое камешками и изумрудными водорослями дно кажется совсем близким, хотя тут порядочная глубина. Внезапно Волков хватает меня за руку, резко толкает в воду, и, прямо в одежде, ныряет следом. Я взвизгиваю, задыхаюсь от испуга и возмущения, но в полуметре от себя вижу его довольное лицо и, целясь прямо в него, хлопаю по пленке поверхности и создаю фонтан брызг. Волков подло уворачивается и хохочет, но, когда очередной сноп брызг накрывает его с головой, ахает, матерится и пускается за мной вдогонку.

В штиль, в теплой воде, да еще и подгоняемая азартом, я плаваю вполне сносно — за несколько секунд преодолеваю пару десятков метров, выбираюсь на горячий песок и, огибая озеро, со всех ног убегаю прочь. Волков неотвратимо меня настигает, водружает на макушку наполненную водой панаму, и я, моргая и фыркая, с досадой рявкаю:

— Все, хватит. Если человек — это его поступки, то ты, Волков, — полный придурок!

— Я знаю, — радостно кивает он и щелкает меня по носу. — С подключением!

Задыхаясь от хохота и усталости, мы добираемся до пледа и валимся на него как подкошенные. Волков стягивает футболку и, встряхнув, вешает на низко растущую ветку. Я шокирована этим поступком, видом загорелого, подтянутого тела и своей реакцией на него. Мгновенно отворачиваюсь, тушуюсь, но заставляю себя мыслить здраво — мы на пляже, и он не нарушает правил приличия.

Стаскиваю мокрый, противно облепивший кожу сарафан, устраиваю его на той же ветке и остаюсь в одном купальнике. Бросаю Волкову полотенце, вторым накрываю свои продрогшие плечи и старательно вытираю кончики волос.

По спине и бедрам курсируют мурашки, но солнце нещадно припекает и вскоре изгоняет из тела озноб. Мы лежим рядом, до рези в глазах смотрим в нестерпимо синее небо и болтаем — взахлеб, ни о чем и обо всем. Между нами словно прорвало дамбу из недоверия, ошибок и недоразумений, и, если хоть на миг повиснет тишина, я точно наделаю глупостей. Или сойду с ума.

Волков не выдерживает первым — поднимается, влезает в просохшую футболку и подает мне мой сарафан. Жизнь определенно становится легче и, похоже, не только для меня.

В попытке разрядить чересчур накалившуюся обстановку, он подкидывает новую тему для обсуждения — колется, что, вообще-то, тоже обращает внимание на бренды, а я признаюсь, что люблю ту же музыку и даже напеваю несколько строк.

— Странно, на тебя это не похоже… — козырь срабатывает, Волков поражен, и я широко улыбаюсь:

— Дай угадаю, что ты подумал обо мне в первый день! Что я — сельская королева. Попала?

Он подавляет смешок.

— Почти. Я сразу догнал, что ты — местная звезда. Ты тогда нехило меня напугала. После медленного танца и «бутылочки» я полночи сочинял речь по типу: прости, я не могу ответить тебе взаимностью… Так. На всякий. Я же тогда тебя не знал.

В его тоне явно слышится извинение, и двусмысленность произнесенной фразы снова оглушает.

— А что ты подумала обо мне? — он расправляет высохшую панаму и накрывает ею светлую макушку. В сотый раз читаю красноречивую надпись и вздыхаю:

— Что ты — проблема. А еще — девственник, зануда и заносчивая задница! — я стойко сношу его почерневший взгляд и тут же примирительно добавляю: — Я тоже не знала тебя тогда…

* * *

Багровое солнце скрывается за горизонтом, стремительно сгущается мрак, из чащи тянет холодком, полосатые комары заводят писклявый нестройный хор.

Плеск весел, бархатный купол неба и бескрайняя черная вода навевают тревожные воспоминания о смерти и спасении, и я покрепче цепляюсь за скользкий борт лодки.

В темноте больше невозможно разглядеть Ваню, но его размеренное дыхание, тепло и запах парфюма не позволяют словить приступ паники. Огни поселка приближаются, одинокий фонарь освещает площадку для отдыха и серебрит листву вишневых кустов возле покинутого дома ведьмы. Мы бесшумно причаливаем в зарослях камышей, и ноги обретают долгожданную твердь.

Волков подталкивает лодку под навес, накрывает брезентом, возвращается ко мне и берет меня за руку. Мы молча идем по центральной улице, и две тени, извиваясь, скользят то по асфальту, то по кирпичным стенам, то по штакетнику палисадников.

Сердце сладко замирает, обгоревшая кожа пощипывает и зудит, голова кружится от пережитых, невозможно ярких эмоций, приятная усталость разливается по телу.

Я сумела попасть на поляну и убедиться, что она существует, была там по-настоящему счастлива, поведала свой секрет Волкову и он не стал меня осуждать. Я запомню этот день навсегда, зафиксирую на подкорке, чтобы возвращаться в него в минуты отчаяния и ни за что не впадать в уныние.

Из темноты проступают наши заборы — мама не спит, в окне ее спальни горит желтый свет. Я замедляю шаг, встаю напротив Волкова, сжимаю его теплую руку и решаюсь на него посмотреть.

— Спасибо, Вань. За сбывшуюся мечту.

— Спасибо, что поделилась ею.

Он подается вперед и опять меня обнимает. Я напрягаюсь, расслабляюсь, таю, как мороженое в жару и с сожалением жду момента, когда он разомкнет объятия, пожелает спокойной ночи и попрощается. Но секунды сливаются в минуты, стук сердец превращается в грохот, и вся сегодняшняя двусмысленность вдруг становится пугающе однозначной.

Что же в понедельник мы будем делать в школе?

* * *

Глава 33

Жаркое воскресное утро плавно перетекает в раскаленный полдень, комнаты погружены в гулкую тишину. Мама, взволнованная перспективой скорого трудоустройства, с первым автобусом уехала в салон, отец спрятал голову в песок и не дает о себе знать.

Я медленно дожевываю приготовленный мамой завтрак и, подперев щеку ладонью, внимательно разглядываю соседский двор.

Окна и двери старого дома распахнуты, куры увлеченно роются в песке, над грядками с морковью включена поливалка, и в тонких прозрачных струях мерцает яркая радуга.

Вани нигде не видно, и я завороженно наблюдаю за его мамой, перебирающей садовый инвентарь. Она красивая — совсем молодая, стройная, с длинными светлыми волосами и темными, как ночь, глазами. Кроме внешнего сходства с сыном, в тете Марине угадывается точно такая же отрешенность — несмотря на кажущуюся погруженность в дела, время от времени она о чем-то надолго задумывается, и мне становится неловко.

Живо припоминается вчерашний день — поездка на волшебную поляну, робость и растерянность Волкова, разговоры по душам, валяние дурака у озера, крепкие объятия на прощание. Избегая смотреть друг на друга, мы с Ваней условились побродить по окрестностям и сегодня, я продиктовала ему свой номер, и мы разошлись по домам.

Надо ли говорить, что я ни черта не спала. Взбесившееся сердце до сих пор грохочет в груди. От желания выпить кофе с миндалем и карамелью пересыхает в горле.

Я прикрываю голову широкополой шляпой, втискиваю стопы в резиновые кроксы с ромашками, вываливаюсь за ворота и вскрикиваю от неожиданности: у калитки стоит Рюмин — в шортах, майке, с пляжным полотенцем на плече — и светится как новый пятак.

— Вот так подохнешь в муках, а лучшая подруга Лера о тебе и не вспомнит, — провозглашает он, испытующе прищуриваясь, и я виновато опускаю лицо.

Проблема в том, что мне не стыдно — я не чувствую к нему безусловного сострадания, не рада встрече и извиняюсь больше для порядка:

— Прости, Илюх. Ты болел. Я и сама недавно переболела этой напастью и не хотела тревожить тебя своим обществом.

— А что за религия не позволяла ответить мне в чате? Ладно… — бубнит он и сменяет гнев на милость: — Пошли поплаваем? Сейчас пацаны к поезду подойдут.

— А тебе уже можно? — Мой тон выражает что угодно, но только не заботу об Илюхином здоровье, и тот криво ухмыляется:

— Спасибо, что наконец поинтересовалась!..

Мы молча играем в гляделки — иногда Илюха включает полного придурка и по-настоящему бесит, но на сей раз я улавливаю исходящие от него флюиды отчаяния и решаю уступить:

— Подожди, я купальник надену.

Пока Рюмин, развалившись на диване за кухонным столом, с чавканьем лопает мамины оладьи, я мысленно разражаюсь проклятиями и прячусь в комнате. Переодеваюсь в длинный, скрывающий ноги сарафан, среди миллиона пропущенных от Илюхи нахожу входящий с незнакомого номера и пишу Ване, что прогулка обламывается: появились неотложные дела. Я вру ему, но отчего-то свято верю, что поступаю правильно.

И лишь когда мы с Илюхой выходим на улицу, и тот, привычно наставив на меня глазок камеры, осыпает комплиментами мой внешний вид, я цепляюсь за задумчивый черный взгляд и в ужасе замираю. Прислонившись плечом к дверному косяку, Ваня молча и без всяких эмоций смотрит на меня, но вдруг подмигивает, чуть заметно улыбается и скрывается в темноте проема.

На душе тут же становится тухло.

Надо было сказать Ване правду. Илюха — мой друг, он не в курсе последних событий, он ненавидит Волкова, и нет никакой подоплеки в том, что я попыталась избежать ситуации, при которой эти двое столкнулись бы лбами. Но чертова ложь слишком быстро выплыла наружу, и мнимая подоплека вроде как появилась…

— Ты чего смурная? — пристает Илюха, подталкивая меня моим же рюкзаком. — Не рада видеть? Что нового в школе?

— Рада, Илюх. А новостей особо и нет…

Я опять пересказываю историю про сложный тест, про поступление Инги и про скандал дома — лишь про ремень стыдливо умалчиваю, — потом добавляю, что ведьма переехала в дом престарелых, и вся ее изба теперь в нашем распоряжении, но Рюмин остается странно напряженным. Собираюсь выяснить, каким мешком его накрыло, хотя точно знаю — так он демонстрирует обиду, и на пляже мне придется долго выслушивать его нытье и распознавать скрытые намеки.

К счастью, чутье подводит: вскоре Илюха перестает дуться и, посмеиваясь, выдает:

— А я в пятницу в Задонске Бобкову и ее брата видел. В поликлинике. Справки в пансионат для нищих собирают. Пока блаженная в кабинете была, я у сопляка немного денег отжал.

— Сколько? — я по-настоящему негодую и готова убить Рюмина, но он только скалится:

— Да пятьсот всего, брось! Кстати, тетя Тома в то утро со мной в одной маршрутке ехала и очень просила забрать у вас какую-то толстовку. Якобы мою. Серую… С Суперменом. А у меня нет таких толстовок. О чем она, Лер?

Кончики пальцев холодеют, но я не успеваю ответить — невесть откуда возникают Ринат и Влад. Прихвостни стукаются с Илюхой кулаками, шарят по мне озабоченными взглядами, щелкают языками и наперебой втирают своему восставшему из пепла предводителю о школьных подвигах — в его присутствии они резко позабыли о своей трусливой сущности и опять ведут себя, как хозяева жизни.

Улюлюкая, вся троица скачет к пляжу, матерясь, гогоча и поднимая снопы брызг, ныряет с небольшого обрыва, и приехавшие из Задонска отдыхающие благоразумно перебираются на безопасное расстояние.

Я расстилаю на песке покрывало, сажусь, поправляю подол и, сквозь темные стекла очков, мучительно всматриваюсь в даль противоположного берега, в близкие заросли, где покоится ведьмина лодка, в пронзительно-синее небо и белые облака… От невозможной жары вот-вот накроет обморок.

Я должна быть не здесь и не с ними, и внезапное осознание своей чужеродности пугает.

— Лерка, идем к нам! Ходорова, давай! — зазывают придурки, но я отнекиваюсь: если решусь на заплыв, кто-нибудь из них обязательно под шумок распустит руки.

Да и вода здесь холодная и страшная — совсем не такая, как в теплом волшебном озере. От нее веет смертью. Мой лучший друг Илюха не догадывается о пережитом мной ужасе, и вытащил меня не он…

Влад и Ринат наперегонки плывут к рухнувшему пирсу, но Илюха отделяется от них, выбирается на берег и, фыркая, садится рядом. С мелких кудряшек катятся крупные капли, зубы еле слышно стучат.

— Пусть плывут, идиоты! — ржет он и тут же тяжко вздыхает: — Лер, извини, что не проводил тебя на тест и всю неделю не появлялся в школе. Просто… я тут узнал кое-что… В прошлое воскресенье, когда поднялась муть из-за видео с этим слизняком, я выпивал в гараже с дядькой, и на огонек подтянулся Димка. Он хоть и алкаш, но все же в юности дружил с моим отцом, и мы его тоже угостили… А он зенки залил и понес: типа, я неправ насчет Волкова. Ну и обмолвился, что не мутила Маринушка ни с кем. Они ее тупо изнасиловали.

Илюха затыкается, стряхивает с ладоней песок, а я на миг теряю дар речи:

— Ты о чем? Кто — они?

— Папаша мой. Их компания. Там и твой отец был, и Димка, и их кореша…

На лбу проступает ледяной пот, дурнота подкатывает к горлу:

— Илюх, ты что несешь?

Он разглядывает крепкие кулаки, сжимает и разжимает их, но пальцы заметно дрожат.

— Она типа красивая была, но несговорчивая. Мой отец все ее обхаживал, а она — ни в какую. Ну и… Затащили они ее к Димке. С ней был только отец — остальные в соседней комнате бухали. Он потом много денег ей дал… А она, представляешь, все равно пришла к моей беременной матери и что-то пыталась предъявить. Довела маму до больницы, испугалась, собрала манатки и уехала отсюда. Вот так.

У меня кружится голова. Мои выводы от услышанного резко отличаются от выводов Илюхи, но он настолько раздавлен открывшимися фактами, что я принимаюсь его утешать:

— И ты веришь этому Димке? Да он последние мозги давно пропил! Народ в поселке говорит совсем другое! Не ведись на всякие бредни!

— Вот и дядька все к шутке свел… — сипит Илюха, — но я пришел домой и припер мать к стенке. Она подтвердила… Не роман там был, а шантаж со стороны Маринки. Мать в сердцах рассказала об этом Брунгильде, когда опять встал вопрос о моем исключении из школы из-за дохляка Карманова. Вот Игнатовну и настиг удар…

Я смотрю на Илюху в упор и не могу сделать вдох. В памяти взвивается ворох полустертых воспоминаний. Апрель. Зашуганный Карманов не принес Илюхе очередной взнос, наши придурки накинулись на него, но нагрянувшая в курилку Анна Игнатовна оттащила бойцов. Она причитала, что очень виновата перед Рюминым, но особенно — потому, что не пыталась держать его в рамках. Он послал ее, весь день ходил гоголем, и Брунгильда не выдержала — пригласила на разговор тетю Таню. В начале шестого урока та вошла в кабинет директора, а уже через полчаса к школе подкатила неотложка…

— Получается, мы с ними квиты. Один-один… — невесело усмехается Илюха, и я ахаю:

— А вдруг… Волковы знают об этом разговоре? Илюх, может, стоит попросить у Вани прощения?

Рюмин резко поводит плечом и закипает от разочарования:

— Да как они узнают, если Брунгильда двух слов связать не может? Ты хоть слышишь меня, Лер? Не стыдно мне перед этим борзым! И перед стервой этой не стыдно! Не болел я, но и не зассал, как все это обставил Волков. Димке я рожу разбил, чтоб не нес всякую ересь, но на мать смотреть не могу, понимаешь? Я верил ей, я ее защищал. А теперь словно в грязи вымазался…

В его зеленых глазах отражается послеобеденное солнце, щеки горят, губа чуть заметно подрагивает. Сколько раз он меня утешал и был рядом — когда бил отец, когда внук Белецких меня отшил, когда Ваня отказывался замечать…

Он двигается ближе, на талию ложится жесткая ладонь, и я подбираюсь. В пылу борьбы Илюха частенько хватал меня за разные места, но то было по-дружески и не вызывало отторжения. Сейчас же он откровенно, без стеснения, меня лапает, и этот жест — осторожный, нежный, но требовательный, вымораживает до озноба.

— Я не знаю, кому верить, — продолжает Илюха чужим хриплым голосом. — Все какое-то гнилое, и только ты меня понимаешь. Я всю неделю умирал, тупо лежал на диване и не видел ни в чем смысла. И вдруг понял кое-что… — он подается ко мне и шепчет прямо в губы: — Я ведь в последнее время только ради тебя и просыпаюсь…

Меня прошивает здоровенная иголка ужаса.

— Илюх, нет! — я отталкиваю его и отшатываюсь: — Это будет большой ошибкой!

— Я все решил. Не будет это ошибкой! — он больно хватает меня за руки, присасывается к губам, но я изворачиваюсь и заряжаю ему звонкую оплеуху. Вытираю ладонью рот, смахиваю злые слезы и, заикаясь, шиплю:

— Т-ты решил? Без меня⁈ Да п-пошел ты!!!

Вылезшие из воды Ринат и Влад с сожалением пялятся на нас, под побледневшими щеками Рюмина гуляют желваки, взгляд стекленеет. Еще мгновение — и он точно ударит меня… Но его кулаки разжимаются, и пустое лицо искажает безжизненная улыбка:

— Понял. Принял. Вопросов больше не имею.

Он проворно встает, раздает товарищам подзатыльники и, разбежавшись, с шумом забуривается в воду.

* * *

Глава 34

Я запираю дверь на три оборота замка, в потемках спотыкаюсь об оставленные мамой резиновые тапочки и громко матерюсь.

Меня трясет — от омерзения, ужаса и закипающей в венах ярости. След мокрых губ слетевшего с катушек Илюхи отпечатался на губах, левый бок, побывавший в его каменной клешне, наливается тупой болью.

Опрометью бегу в ванную, встаю под душ, выворачиваю оба крана и старательно натираю мочалкой горящую кожу. Раз за разом споласкиваю лицо, смываю пену и наношу ее заново, но навязчивые манипуляции не помогают вытравить из подкорки мысли о дерьмовом дне.

Что со мной, это всего лишь Илюха. Недавно он уже «заплывал за буйки», но, нарвавшись на мою возмущенную отповедь, клятвенно пообещал, что больше не полезет с поцелуями. Он прикрылся лучшими побуждениями, холодностью Волкова и нашей старой дружбой и был прощен, но сегодня повел себя как озверевший кретин.

Да, он и раньше был таким, но с другими. С теми, на кого я с улыбочкой указывала пальцем.

В младшей школе Илюха часто плакал и жаловался, что пьяный отец обзывает его тюфяком, изводит упреками и глумится, якобы другой сын на его месте мог бы быть намного злее и круче. И Илюха прилежно себя ломал и старался соответствовать абсурдным требованиям родителя. Совсем как я.

Дядя Толя давно умер, Рюмин — вырос и превратился в здоровенного парня, но несчастный, обделенный любовью и справедливостью мальчик все еще живет в его душе и копит обиду на весь мир, особенно сильно заводясь при любом упоминании о покойном отце.

Но даже его бедой нельзя оправдать неадекватную реакцию на тот лютый кошмар, что он рассказал мне у пруда.

Несговорчивых принуждают. Слабых уничтожают. Эмпатия и доброта — удел неудачников. Это его реальность и норма.

Я опускаюсь на корточки и прикрываю ладонями уши. Шок гулко пульсирует в голове, на висках проступает холодный пот.

Рюмин был со мной другим — чужим, агрессивным, ужасным, он испугал меня и мгновенно подавил волю. Бойцовый пес сорвался с поводка и напал на хозяйку…

А еще… теперь я знаю, что окончательно подкосило Анну Игнатовну.

Я, Илюха, наши родители и их друзья — просто гребаные чудовища. Воспитанные ею на разумном, добром и вечном, но не впитавшие и сотой доли ее любви. Все мы, — равнодушные, пустые, злобные, безнаказанно творившие насилие — ее бывшие и настоящие ученики.

* * *

Стрелка на часах подползает к девяти, мама задерживается в салоне, и я, шмыгая распухшим носом и путаясь в растянутой длинной футболке, готовлю простецкий ужин из фарша и отварных макарон. Отбрасываю их на дуршлаг, заправляю кетчупом, перемешиваю и попутно ломаю голову над складным обоснованием моего утреннего обмана. Бесполезно — в общении с Ваней не прокатит ничего, кроме правды. Но правда сейчас гораздо опаснее, чем милая ложь во благо.

В прихожей щелкает замок, раздаются шелест целлофана и тихие шаги. Разбавив изнуряющую духоту комнат вечерней прохладой, на кухню вбегает мама.

Кажется, мы внезапно поменялись ролями — я хандрю и прячу покрасневшие глаза, а она широко улыбается и водружает на стол два огромных пакета с продуктами.

— Лера, привет! Погляди, что я принесла! — она суетливо выкладывает на салфетку картонные коробочки, мешочки и контейнеры, и я удивленно шепчу:

— Во дела… Ты «Магнит» ограбила?

— А вот и нет! Получила первую оплату! Два часа маялась с дизайном, но клиентка ушла довольной! Конечно, это не экопродукты, все намного бюджетнее, чем раньше, но теперь мы точно не пропадем! Ну, кто тут молодец? — она сияет от гордости, празднует маленький, но такой грандиозный успех, личную победу над собой, над обстоятельствами и над отцом, и я, захлебываясь от слез, бросаюсь на ее шею.

— Ты, конечно же ты! — я реву и зарываюсь носом в пахнущий грустными духами, сигаретами и теплом воротник.

И вопрос о взятках учителям уже не кажется важным.

Даже если мама об этом знала, все равно не смогла бы перечить отцу. Ну а если нет — гнусная правда о моих липовых оценках ее сокрушит.

Раскаленная сковорода хищно шипит, и я, отпрыгнув от мамы, сбавляю огонь на конфорке.

Мама прячет покупки в холодильник и шкафчики, подает мне плоские тарелки и ждет, когда я наполню их своим подгоревшим кулинарным шедевром.

На удивление, вышло неплохо, и мы с аппетитом съедаем добрую половину, но распирает меня не от плотного ужина, а от потрясения, гнева и острейшего любопытства.

— Мам, а правда, что… — я откашливаюсь и осторожно откладываю вилку. — Что… отец Рюмина был с тетей Мариной Волковой против ее воли, и там присутствовал наш отец?

Мама вздрагивает, хватается за ручку прозрачного кувшина и чересчур долго, до самых краев, наполняет стакан фильтрованной холодной водой. Терпеливо жду, когда она его осушит, барабаню ногтями по подоконнику и ни за что не позволю ей сменить тему.

— Мутная история, — морщится мама. — Правду знает только Марина. Зачем тебе это?

— Мам, пожалуйста, не увиливай. А что знаешь ты?

Она глубоко вздыхает, откидывается на витую спинку стула и скрещивает руки на груди.

— Лер, важно понимать: на дворе был разгар нулевых, а в Сосновом и девяностые еще не думали заканчиваться. В юности Толя Рюмин очень нравился Марине, она так трогательно краснела, подслушивая разговоры нашей компании на набережной. Потом он ушел в армию, через два года демобилизовался и скоропостижно, по залету, женился на Тане. А потом увидел, как расцвела Марина, и словно с ума сошел. Как одержимый ее добивался, заваливал подарками и запугивал, но она упорно и гордо отказывала. Сама посуди: девочка из хорошей семьи, только что закончила школу, впереди маячило поступление в университет, а тут женатый мужик прицепился. Папа твой, Димка, остальные кореша рассудили, что девка просто ломается, и… ну, знаешь, обеспечили другу приятный вечер, — мама хлопает себя по карману в поисках сигарет, но картонная пачка оказывается пустой и, пролетев через всю кухню, падает в мусорный пакет. — Думали замять дело деньгами, но Марина… молчать не стала. В милицию она не пошла — обо всем рассказала Тане и швырнула деньги Толику в лицо. Разразился скандал, но никто не встал на сторону Волковой, и она уехала. С тех пор и до этого мая мы не виделись, хотя она точно бывала здесь еще один раз… Лер, ты только Ванечке ее ничего не говори! Ни к чему вся эта грязь хорошему и светлому мальчишке.

* * *

Глава 35

Мама ссылается на усталость и отказывается продолжать тяжелый разговор, и я, заверив, что сама приберусь на кухне, отправляю ее спать. Вручную отмываю посуду, протираю стол, раскрываю холодильник и долго, с умилением, любуюсь купленными ею продуктами, но на душе кромешная темень и скребут кошки.

Вряд ли Ваня знает о том, что его мама стала жертвой настоящего преступления, в котором был замешан и мой папаша. Не знает он и о развернутой в поселке травле, но трагедия, случившаяся еще до его рождения, все равно повлияла на его личность. Тетя Марина воспитала в нем обостренное чувство справедливости, благородство, бесстрашие и честность, и он, несмотря на испытания, с честью проносит их через свою жизнь.

Его пример вдохновляет и меня, и страх перед отмороженными глазами Рюмина, успевший укорениться где-то на задворках сознания, постепенно улетучивается.

Покончив с мытьем тарелок, я тащусь в комнату, падаю на незаправленную кровать и, не моргая, долго гляжу в потолок. На нем вспыхивают флешбэки из недавнего прошлого: мои идиотские выходки в школе и фразы, призванные задеть Ваню, разоренная теплица, разбитая губа Волкова и непроницаемый черный взгляд, испепеляющий меня из-под козырька бейсболки.

Стыд опять обваривает нутро крутым кипятком.

Я сама виновата в том, что мы не с того начали, и даже тысячи моих искренних извинений не помогут это исправить. Ну а если до Вани дойдет слух, что Игнатовна заболела после визита Илюхиной матери, он попросту всех нас проклянет.

Я кручу в руках телефон, проверяю сообщения и список звонков, но Волков так и не дал о себе знать. Одна маленькая ложь, свидетелем которой он стал утром, скорее всего, уже отбросила меня назад, до уровня пустого места, и все, на что я могу рассчитывать в школе — короткий кивок или полный игнор.

Что-то тихонько стукается об оконное стекло, и я невольно вскрикиваю: неужто Рюмин? Мгновенный испуг вытесняется досадой и глухой яростью.

Отдергиваю штору, приоткрываю раму и возмущенно шиплю в темноту:

— Что нужно, придурок? До тебя не все дошло⁈

— Не-а! Может, объяснишь еще раз? — хохотнув, отзывается кто-то, и я едва не брякаюсь на пол от радости и облегчения.

— Ваня! Привет!

— Дело есть. Выходи!

Судя по тону, Волков не обиделся на мою утреннюю попытку его обмануть, и я, набросив домашнюю олимпийку, пошире распахиваю створку окна и вылезаю в сад.

— Круто. Такой романтики в моей жизни еще не было! — Ваня смеется, ждет, когда я отряхну от пыли ладони и прижимает меня к себе. — Привет!

Душные сумерки распадаются на сияющие звездочки и искры, я задыхаюсь от его близости и, чтобы окончательно не лишиться чувств, прибегаю к испытанному приему — поднимаюсь на цыпочки и повисаю на его шее.

В траве стрекочут певчие кузнечики, ночной ветерок запутался в густой листве яблонь, сердца под футболками синхронно отсчитывают ритм. Еще миг, и приветственные объятия превратятся в нечто предосудительное — я отстраняюсь, сконфуженно прочищаю горло и ковыряю землю резиновым носком крокса. Я жажду узнать причину, по которой Ваня здесь, но он просто напоминает:

— Из-за Рюмина мы так и не погуляли. Дома тошно, хоть вой, пойдем искать чудеса!

Справившись с засовом старой калитки, соединяющей наши сады, мы крадемся сквозь заросли сортового крыжовника Брунгильды и, через Ванины ворота, выбираемся на улицу.

На всякий случай оглядываюсь, но поводов для волнения не наблюдается: почти полночь, вокруг ни души, Илюха, несмотря на его крутизну и непререкаемый авторитет, старается избегать поздних прогулок в одиночестве, а с берега не долетают посторонние звуки и голоса отдыхающих.

В преддверии новой рабочей недели поселок Сосновое крепко спит и видит сны.

— Прости, получилось погано. Илюха заявился без предупреждения и спутал мне все карты… — виновато пищу я, но Ваня качает головой и огорошивает:

— Забей. Ежу понятно, что Рюмин взбесится, если узнает про нас с тобой. — От его слов становится по-настоящему жарко, но он как ни в чем не бывало продолжает: — Я-то готов к его истерике, но тебя ни к чему не призываю. Поговори с ним нормально, и мы начнем общаться в школе.

Я не верю собственным ушам и на всякий случай уточняю:

— А сейчас проблемы нет?

— Сейчас проблемы нет! — Волков ловит мои холодные пальцы и накрепко переплетает их со своими. Где-то громко ухает сова, а сердце ухает в желудок, но я уговариваю себя не паниковать. Мало ли, может, такое свободное обращение с девчонками — норма в его Москве?

Не сговариваясь, мы шагаем к водохранилищу.

— Кстати, зачем он все время тебя снимает? — Волков не отпускает мою ладонь, но остается спокойным и вполне искренне вовлеченным в беседу, и я тоже постепенно расслабляюсь:

— Традиция. «Фиксирует самое ценное для потомков». Говорит, что на видео я становлюсь настоящей. Собой.

— И тебя это не напрягает?

— Скажешь тоже. Меня это бесит! Но когда это останавливало Илюху… — На крыльце супермаркета мерцает экран кофейного автомата, и у меня появляется повод сменить тему: — Хочешь, угощу?

— Это я собирался тебя угостить! Определяйся с выбором, — Ваня снимает со стопки два картонных стакана, добавляет в один из них карамельный и миндальный сироп, выбирает режим «латте» и, под гул и шипение кипящей струи, вопросительно смотрит на меня.

— Откуда ты… — пораженно ахаю, и тут до меня доходит: он дал мне время подумать и первую порцию сделал по своему вкусу, для себя. И я не сдерживаю счастливый смех: — Помимо музыки, у нас есть и еще кое-что общее! Скажешь, не мистика?

Я забираю у него стакан, с торжествующей улыбкой до краев наполняю латте с миндалем и карамелью и наслаждаюсь произведенным эффектом.

Волков ухмыляется и признает поражение:

— Ладно. Один-ноль. Совпадение интересное, это реально похоже на чудо!

* * *

Глава 36

Черная гладь воды недвижима и безмолвна, дом ведьмы пуст, тела давно умерших лодок серебрит призрачный свет фонаря, и я, на сей раз без спроса, судорожно цепляюсь за надежный локоть Волкова и ускоряю шаг.

— А ведьма… то есть, бабушка Анастасия, совершенно точно обладала каким-то даром. Не поверишь, но она знала обо всем, что со мной происходит. Пеняла, что я слабая, а должна быть здоровой и сильной, и что злая, и поэтому не достойна называться здешней королевой. Потом она сменила гнев на милость и сказала, что возвращает людей к жизни, но меня спасет только Божья милость. И тогда наступит спокойствие и мир.

— Хрень какая-то… — подначивает Волков и хитро на меня косится. — Точнее, бред сумасшедшей. Если я напьюсь, я тебе еще и не такое напророчу. Главное, нечаянно не принять это за чистую монету.

— Выключай скептика, Вань! Если ты такой умный, найди рациональное решение ее шарад! Ну что, забились? — я подставляю ему ладонь, и он, хлопнув по ней, великодушно соглашается:

— Окей!

Мы прогуливаемся по пляжу, перекидываемся смешными и колкими фразами, подтруниваем друг над другом, как старые друзья, но ноги вязнут в песке, и вскоре я выдыхаюсь. Обездвиженный локомотив, поблескивая зеленым, исписанным граффити боком, гордо возвышается над поросшими мхом плитами бетонного основания, Ваня вручает мне свой кофе, ловко подтягивается и оказывается на его ржавой крыше. Перенимает у меня стаканчики, ставит у края и подает мне руку:

— Держись крепче! Вот так.

Он помогает мне взобраться наверх, рывком стягивает с себя толстовку и расстилает на ржавчине.

Градус шутливой дискуссии сошел на нет, мы молча сидим рядом, пьем божественный, сладкий и терпкий напиток и прислушиваемся к звенящей тишине — ее нарушают лишь шуршание шерстяных крыльев ночных мотыльков, вьющихся под плафоном одинокого фонаря и далекий заливистый лай цепной собаки.

Аромат кофе и миндаля окутывает уютным непроницаемым коконом. С Волковым не страшно, не тянет постоянно оглядываться и тревожно всматриваться во тьму. Присутствие этого парня — словно присутствие ангела-хранителя, и это сравнение, пришедшее на ум уже давно, действительно не просто красивая метафора.

— Значит, вот так ты и сидел здесь в тот вечер в грозу? Смотрел на воду и увидел меня? Что ты тогда обо мне подумал?

— Я удивился. А потом до одури испугался. Но, как бы там ни было, эта сумасшедшая выходка сильно изменила мое мнение о тебе.

— В лучшую сторону?

— Просто изменила. Теперь мне сложно отделаться от мысли, что это я где-то перегнул и, возможно, отчасти стал причиной… И что по моей вине тоже мог погибнуть человек.

— Да я всего лишь хотела, чтобы случилось чудо! Поняла, что не вывожу эту реальность и очень в нем нуждалась. И оно… случилось, блин! Ты оказался рядом. Ты и сейчас рядом… — Я краснею и заливаю мучительный стыд огромным глотком ароматного кофе. Пусть Ваня истолковывает мою фразу так, как удобно ему.

По лицу Волкова скользит тень.

— Просто быть рядом мало, Лер. Доверие, преданность и полное взаимопонимание — вот что для меня — настоящее чудо. Может, иногда я и вижу его со стороны, но одиночкам трудно в такое поверить. В этом я завидую Рюмину, хоть он и полный урод.

Он быстро допивает остатки латте, комкает стаканчик и бросает точно в урну, торчащую из бетонного постамента. Я разглядываю его темный профиль, обрамленный призрачным свечением, и сердце разрывается от сочувствия и боли — к его собранности и видимому спокойствию так запросто привыкаешь, что забываешь о его ранах, а они ведь еще свежи… И никакими извинениями не исправить зла, причиненного Ване и его семье моим окружением.

— Так доверяй мне, — еле слышно прошу я. — Я буду рядом и не предам, обещаю!

Он смотрит мне прямо в глаза, и белые стены церкви на фоне черных сосен плывут и качаются; вместе с ними куда-то уплывает вся земля. Мысли улетучились — в голове только гул и грохот пульса, хаотичные вдохи и выдохи вырываются из моих приоткрытых губ и вдруг ловят ритм его хриплого дыхания.

Если прямо сейчас не случится чуда, я точно умру — потому что не вынесу эту пытку.

Фонари в округе внезапно гаснут. Зрение выключается, но, спустя несколько секунд, в вышине проступает бархатный платок неба с дырками звезд. Я постепенно обретаю способность соображать, Волков, кажется, тоже приходит в себя и глухо отзывается:

— Спасибо…

Теперь я могу ориентироваться только при помощи слуха и слышу, как он ложится на расстеленную толстовку.

Я обессилена чертовыми гляделками и его мощнейшими флюидами и тоже решаюсь прилечь — на краешек, на безопасном расстоянии. Но под моей шеей оказывается твердое плечо Вани, а мое — накрывает его теплая ладонь.

Мы одновременно начинаем болтать о каких-то глупостях, ржать, спорить взахлеб, вспоминать любимые строчки из песен, но запал так же быстро иссякает, и надушенная жасмином ночь забивается в уши и рот.

Мне хочется доверить Ване что-то большее — волнующее и сокровенное, — но я еще никогда и ни с кем не говорила по душам.

— Я знаю, отчего все мои метания… То есть, почему в последнее время мне так неспокойно и нужно к чему-то привязаться, — я плотнее прижимаюсь к его теплому боку и пытаюсь обличить то, что гложет, в примитивную и бесполезную форму слов: — Все вокруг стремительно меняется, и я меняюсь. Когда слепо исполняешь чужую волю, не чувствуешь за содеянное ответственности… Но, как только я пошла отцу наперекор и сама приняла важное решение, я вдруг поняла, что в ответе за свои поступки. За каждое слово, за каждый шаг, за каждый выбор, который породит миллионы возможных вариантов развития событий… От этого взрывается мозг. Как же страшно взрослеть!

— Я тебя понимаю. Мне тоже страшно. От неизвестности, от невозможности предугадать беду и правильно рассчитать свои силы… Но я додумался до нескольких истин, которые помогают вытаскивать себя за волосы даже тогда, когда очень тяжело. Главное, не впадать в крайности и не брать на себя вину за деяния других, а еще — верить в то, что любое решение ведет к лучшему. Пусть и не все, но многое все же зависит и от нас! — Ваня похлопывает меня по плечу и уточняет: — Кстати, а когда тебе восемнадцать?

— В ноябре. Мерзкий невнятный месяц — белые мухи и непролазная грязь. А тебе?

— В августе.

— А вот это хорошее время. Красивое, наполненное, но печальное. — Оно живо ассоциируется у меня с самим Ваней, и я зажмуриваюсь от вновь накатившего осознания близости с ним. — Его круто описала Цветаева: «Лето как выходные. Такое же прекрасное, и так же быстро проходит. Июнь — это пятница, июль — суббота, август — воскресенье». Только представь, насколько четко она передала ощущение грядущей потери чего-то дорогого и нужного…

— Лето кончается августом, выходные — воскресеньем, воскресенье — вечером… Все хорошее когда-нибудь заканчивается, и с этим ничего нельзя поделать.

— Ты же сам только что сказал: многое зависит и от нас!

Мой затылок покоится на его плече, а в груди теснятся эмоции невозможных, непередаваемых, нестерпимых оттенков. Самая главная и заветная мечта только что обрела плоть и кровь, и имя… Ваня Волков.

Я хочу отсюда уехать. С ним. В его прекрасное далеко.

Только наш поезд никогда не сдвинется с места — в отличие от тех, что манят стуком колес в предрассветной дымке и уносят пассажиров в огромные неведомые города…

* * *

Мы прощаемся, долго-долго обнимаясь под моим открытым окном, но первым уроком завтра — итоговый тест по истории, на неделе предстоят контрольные и сочинение, и традиционная поездка на природу всем классом, а еще мне придется созерцать хмурую физиономию уязвленного Илюхи и надеяться, что он просто перегрелся на солнышке и больше точно не станет распускать руки.

— Не переживай, я не требую, чтобы ты отшивала Рюмина. Представляю, как сильно он меня «любит» и как дико взбесится, когда узнает, что мы общаемся. Я за честность, но тебе нужно время, чтобы все ему рассказать, — шепчет Волков мне в макушку и упирается в нее подбородком. — Я не раскроюсь, но, если что, наблюдаю со стороны. Спокойной ночи, и… еще раз спасибо!

Как только я оказываюсь в комнате и рывком задергиваю штору, тренькает телефон — от Вани приходит плейлист и смущенный смайлик, вручающий розу. Я вставляю в ухо беспроводной наушник, плюхаюсь на крутящийся стул у зеркала и нажимаю на плэй.

Слушаю на повторе резкие и заряженные треки о том, что нужно мечтать, любить и верить, и биться за свое до последнего, глотаю слезы и стираю их дрожащими пальцами. А из мутного отражения на меня пялятся ошалелые, горящие глаза.

* * *

Глава 37

Я задыхаюсь, как от нещадного тычка в бок, дергаюсь и обнаруживаю, что проспала — летая над пропастью чувств и эмоций, в которую Ваня меня столкнул, я так и уснула с наушником в ухе, и к утру телефон разрядился.

Вскакиваю и скачу в душ, упрямо выдерживаю уколы ледяных струй, вихрем ношусь по дому, на ходу перехватывая приготовленный мамой завтрак, застегивая пуговицу на юбке и расчесывая пятерней буйные патлы.

Забрасываю в сумку учебники, тетрадки и пауэрбанк, обуваюсь и наконец сверяюсь со временем: я успею, но придется задействовать все навыки, полученные в секции легкоатлетики.

К великому облегчению, за воротами не наблюдается Рюмина — скорее всего, он звонил и, снова и снова нарвавшись на скороговорку вежливого бота, выключил режим джентльмена и не стал меня дожидаться — даже главным отморозкам поселка негоже опаздывать на итоговый тест.

До начала занятий пять минут, я бегу, не ощущая под лоферами асфальта, легкие горят, а затуманенные мысли все никак не обретут стройность.

Вчера у нас с Ваней… было свидание?

Щеки вспыхивают.

Перепрыгиваю злосчастный штырь арматуры, наращиваю темп и врываюсь в класс вместе со звонком. Пробормотав дежурные извинения, низко опускаю голову и спешу к своей парте — создаю для учителя видимость раскаяния, но на самом деле до одури боюсь посмотреть на Волкова. А вдруг с наступлением дня он забыл о вчерашних объятиях и разговорах, или наша прогулка оказалась всего лишь моим красивым сном?..

Но меня обжигает пристальный взгляд черных глаз — я буквально осязаю его кожей, ловлю воздух ртом, всхлипываю и оглядываюсь. Ваня еле заметно краснеет, Инга, до этого увлеченно рывшаяся в рюкзаке, о чем-то его спрашивает, и он делится с ней запасной ручкой. Я безукоризненно отыгрываю равнодушие, киваю девчонкам, сажусь за парту и перевожу дух, и весьма бодрый для раннего часа Илюха как ни в чем не бывало машет с соседнего ряда:

— Лерка! Ну слава Богу, жива! Я себе места не находил! Как ты? — Нас рассадили за болтовню еще в прошлом году, но он все не может свыкнуться с разлукой и частенько вещает через весь кабинет.

Историчка рассерженно шикает и стучит по столу пультом от проектора.

— Твоими молитвами, придурок… — огрызаюсь тихонько. Я зла на него, зла до чертиков! Он еще ответит за синяк на локте и постарается объяснить, с каких это пор я являюсь объектом его влажных фантазий.

Нам раздают листки и пронумерованные варианты теста, и я ослабевшими пальцами разворачиваю конверт. Не то чтобы я сильно переживаю из-за результата — историю внимательно читала, а даты зубрила, — но сейчас, рассматривая напряженные спины одноклассников, кожей улавливаю волнующее присутствие Вани, и нервы шалят. Совсем недавно я и подумать не могла, что он станет мне настолько близок и дорог, что с ним мне будет комфортно даже молчать, а от его улыбки то и дело начнет барахлить гравитация. Еще год, мы закончим школу и разлетимся кто куда — как в любимой песне Анны Игнатовны про крылатые качели. Только у меня нет ощущения неба, ветра и радости впереди. Лишь страх неизвестности и глухое отчаяние.

Ваня здесь не навсегда. Его пребывание рядом — как вечер последних выходных августа, и горло сводит от ощущения скорой потери.

Теперь я знаю, что отстраненность Волкова распространялась не только на меня — это его привычная роль вечного одиночки без цели и якоря. Он не привязывается, не рассказывает о планах или вообще их не строит, не ищет отношений, потому что его настоящая жизнь и проблемы поставлены на паузу по приезде сюда. Только история Инги смогла пробиться сквозь возведенную им стену и задеть за живое, и он сделал все, чтобы ей помочь. Да он и сам говорил, что его ничто здесь не держит. А как же тогда… без него буду жить я?..

— Ходорова, урок всего сорок минут, а в итоговом тесте пятнадцать вопросов! — строго напоминает историчка, и я, вздрогнув, берусь за ручку.

* * *

Из динамиков в коридоре раздается хриплый голос обэжэшника, отвечающего за школьную безопасность, и по классу проносится разочарованный гул — на этой перемене не удастся сгонять в столовку, списать с сайта готовую домашку или тайком перекурить в кустах.

Борис Палыч в миллионный раз разъясняет порядок действий в случае срабатывания пожарной тревоги, но почти все пропускают инструктаж мимо ушей. Учения по отработке разных внештатных ситуаций проводятся в школе регулярно, и мы, едва заслышав пронзительную, вязнущую в мозгах трель сигнализации, стройными рядами тянемся к выходу.

В холле уже образовался небольшой затор, в паре метров впереди я вижу широкие, обтянутые черным пиджаком плечи Вани, но намеренно не лезу в гущу людей — я еще не рассказала Илюхе о том, что мы с ним гуляли, и снова подставлять Волкова под разборки с троицей идиотов никакого желания нет.

Дежурные учителя грамотно рассекают толпу на части, и отделившийся поток учеников выносит меня в ближайшую боковую дверь.

Во внутреннем дворе гам и хохот, летнее солнце и теплый ветерок не располагают к просиживанию штанов взаперти, и согнанный сюда народ искренне рад шансу уклониться от занятий. По площадке для торжественных линеек с воплями носится малышня и увлеченно пинает мяч. Футбольный матч только начался, но страсти кипят нешуточные: тщедушный и мелкий брат Инги, несмотря на видимую хрупкость, смело кидается наперерез пухлому рослому защитнику, обманным маневром завладевает мячом и, обойдя еще троих противников, вколачивает гол в импровизированные ворота, обозначенные кучкой ранцев и мешков для обуви. Вадик поразительно похож на сестру — те же светлые волосы, те же глаза цвета неба, а еще — лучистая, заразительная, обезоруживающая улыбка.

Я с интересом наблюдаю за ним, прыскаю со смеху от его ужимок, и где-то глубоко в душе оттаивают последние комки вечной мерзлоты.

Поддавшись внезапному порыву, я подхожу к кромке асфальта и подзываю мальчишку к себе:

— Вадик! Бобков! — он перестает улыбаться и подтрунивать над проигравшей командой, отделяется от друзей, но держится на безопасном расстоянии. Порывшись в кармане сумки, я вручаю ему пятисотку и, подумав, добавляю к ней еще столько же. — Вот, бери. Илья Рюмин попросил тебе вернуть. Спасибо, что выручил — у него в тот день карта перестала работать, и, если бы ты не одолжил ему денег, он бы из Задонска пешком шел.

Вадик настороженно пялится и уточняет:

— Это он тебе так сказал?

— Да какая разница…

Вадик быстро забирает только одну фиолетовую бумажку, комкает и прячет в карман, но кто-то настойчиво оттесняет меня в сторону, и рядом возникает запыхавшийся Рюмин. Помяни дьявола…

— Вот ты где. А я тебя везде ищу! Лерка, ты нынче какая-то неуловимая… — Рюмин будто вообще не помнит о вчерашнем происшествии у пруда, сияет как новый пятак, свистит стоящему у противоположного выхода Аитову, по-свойски треплет меня по волосам. Но вдруг прищуривается, резко шарахается влево и хватает Вадика за шкирку:

— Здорово, шкет, я гляжу, ты бабками разжился. Гуд. Гони-ка их дяде Илье, и еще неделю поживешь спокойно.

Мальчишка багровеет лицом, отчаянно вырывается и кричит; не ожидавший столь ожесточенного сопротивления Рюмин теряет бдительность и разжимает хватку, матерится и опять прет на Вадика, но я преграждаю ему путь и смотрю в упор:

— Отвали от него, Илюх! Завязывай уже!

Илюха словно натыкается на невидимую стену, и налитые кровью глаза проясняются.

— С каких это пор ты запела вот так?.. — усмехается он. — Неужто Волков укусил?

Я дергаюсь и отвожу взгляд. Сколько себя помню, во время издевательств над слабыми я либо безучастно наблюдала за троицей со стороны, либо сама, мерзко ухмыляясь, стояла рядом, так что туше Илюхи достигает цели. Мне не хватает воздуха, от злости и бессилия хочется плакать.

— Рюмин, ты совсем с катушек слетел? — напираю я. — Тебе не надоело гнобить тех, кто не может дать сдачи? Найди равного, зарубись с ним один на один, отведи душеньку! Может, тогда ты наконец начнешь себя уважать.

Последние слова я выплевываю вместе с чудовищной горечью, поднявшейся из сердца. Повисает тяжелое молчание.

Вадик, верно оценивший обстановку, со скоростью ветра уносится в школу, Илюха отмирает, смачно харкает под ноги и, изобразив пальцами знак «окей» отваливает к подошедшему Ринату, а я упрямо закусываю губу.

Инцидент изрядно уменьшил шансы на спокойный и конструктивный диалог, и вряд ли Рюмин тепло воспримет новость о моей дружбе с Ваней и радостно заключит того в примирительные объятия.

Но опасность стычки с Ильей миновала, волна адреналина окончательно схлынула, и меня поводит. В легкой панике осматриваюсь в поисках свободных дверей и тихонько ахаю — в шаге от меня стоит бледный от ярости Волков, явно заряженный на мордобой. Не знаю, как давно он тут находится и сколько усилий приложил, чтобы не отреагировать, но он подмигивает мне, расслабляется и поднимает вверх большой палец:

— Уделала его вчистую. Горжусь тобой. Красавица!

Глава 38

На литературе мы пишем сочинение по «Грозе» Островского. Напрягаю память и пространно рассуждаю о тяжелой судьбе Катерины, правда, используя выводы из готового домашнего задания. Я стараюсь быть честной с собой — такую работу Раиса Вячеславовна едва ли зачитает перед всем классом, однако это справедливо и больше не задевает. Страх не достигнуть мнимых целей уже не давит на темечко и, на удивление, слова вдруг сами складываются в строчки. Я ставлю себя на место героини и задаю ей беспощадные вопросы, но, вот незадача, ответить на них без жалости к себе она не может.

Русичка то и дело с заботой поглядывает на Ингу, а на меня бросает быстрые настороженные взгляды. Так и тянет встать, поправить лацкан ее серого пиджака и успокоить: отцовских бабок назад я не потребую.

Собрав листочки с нашими закорючками, Раиса призывает класс ко вниманию и, выдержав театральную паузу, торжественно сообщает, что завтра мы едем… в заповедник!

Новость не вызывает у класса особого восторга — в заповедник, а еще — в музей одного не слишком известного художника в Задонске, — мы и так ездим каждый год.

В этом царстве дикой природы и мачтовых сосен нет ни интернета, ни сотовой связи, ни телевизора, зато на опушке леса располагаются корпуса не слишком комфортабельного санатория, куда собирается Инга с семьей. Но люди из больших городов ценят «цифровой детокс» и, независимо от сезона, убегают от цивилизации и устраивают туда паломничество.

— Экологическая тропа, музей зубра, активный отдых на природе, красота! — Раиса заливается соловьем. — С нами поедут мама и брат Инги Бобковой — в этом году администрация выделила нам один автобус. Ну и… Ваня Волков там еще не был, и потом обязательно поведает о своих впечатлениях! Правда ведь, Ванечка?

Девчонки, краснея от смущения и томных предчувствий, как по команде на него оглядываются, и он улыбается сразу всем и никому. Кончики пальцев покалывает ток: хотела бы и я прогуляться с ним по тайным лесным дорожкам, но едва ли Илюха позволит мечтам воплотиться в жизнь.

Мой дражайший дружок вальяжно развалился на стуле и бесит — одним своим видом, до дрожи, до зубовного скрежета. Некстати, но явственно припоминается ощущение его мерзких мокрых губ на моих губах, и я, поморщившись, отворачиваюсь к окну.

Там вовсю бушует лето — в берегах водохранилища плещется синее небо с клубами белых ватных облаков, в вышине мечутся серебряные чайки, на солнышке нежится желтый песок. Мне даже мерещится лодка, в которой мы с Ваней плывем за мечтой, и горло перехватывает от подкативших слез не то восторга, не то печали. Я так хочу, чтобы тот вошебный день повторился, но он уже стал моей персональной легендой.

На свободном стуле под партой включается сдохший телефон. Отсоединяю его от пауэрбанка, и тут же прилетает сообщение от Илюхи.

«Лерка, прости меня за вчерашнее, я чудак, только на другую букву. Подгребай на большой перемене в сад, потрындим у бревна. Эксцессов не будет, обещаю».

Я бросаю на Илюху вопросительный взгляд, но в выражении его физиономии столько мольбы и щенячьей преданности, что я сдаюсь и киваю. Может, вот он — шанс, раз уж Рюмин сам идет на примирение. Вообще-то, он вполне способен быть разумным и милым, когда задействует мозг и прекращает быковать.

Быстро пишу Ване, что на перемене попробую вывести Илюху на разговор и заверяю, что не нуждаюсь в его присмотре — в конце концов, Ваня видит лишь нашу идиллическую дружбу и не в курсе Илюхиных закидонов. К тому же, раньше мне удавалось урезонивать Рюмина даже в экстремальных ситуациях — однажды, вытаскивая его из драки, я едва не попала под удар, но он молниеносно среагировал, очнулся, и его кулак просвистел в считанных миллиметрах от моего носа.

* * *

На перемене я выдвигаюсь в школьный сад, но на крыльце меня окликает звонкий, до мурашек знакомый голос, Инга в три прыжка преодолевает десяток ступеней и легонько придерживает мой локоть. Руку пронизывает разряд статики, я теряюсь — не успеваю нацепить маску надменности и презрения, а язык прилипает к нёбу. Смотрю в ее раскрасневшееся лицо, глупо моргаю и напоминаю себе выброшенную на берег рыбу — я довольно давно вне привычной стихии, но к новой так и не адаптировалась.

Инга набирает в грудь побольше воздуха и заговаривает первой:

— Лер, просто спасибо за то, что вернула деньги и заступилась за моего брата. Их… ему мама давала. На покупку мяча. Он обожает футбол, мечтает пройти отбор в юношескую команду Задонска, и, ради этого, всю четверть учился без троек…

— Понятно, — бесцветным тоном откликаюсь я. Я почти помню, как прикольно и весело было с ней дружить и изо всех сил креплюсь, чтобы не расплакаться. Но она машинально натягивает рукава пиджака до самых пальцев, и я шарахаюсь, как нечисть от крестика. Отхожу на шаг и незаинтересованно киваю.

— Пожалуйста, Бобкова. Если это все, я пойду.

— Да…

Я разворачиваюсь на каблуках и, вцепившись в кожаный ремень сумки, позорно сбегаю. Завтра в одном автобусе с нами поедет тетя Наташа, и мне предстоит сложная задача не провалиться сквозь землю и перед ней.

Продираюсь через густые ветки кустарника, отряхиваю рукава и опускаюсь на поваленное дерево — сиреневые цветочки уже осыпались в траву, листва окончательно скрыла это место от любопытных прохожих, морковная и свекольная ботва на грядках пятиклашек заметно подросла. Волнение от незапланированного сближения с Ингой смешивается с ожиданием Илюхиной реакции на новости, я мучительно подбираю самые правильные и веские слова, но все равно не нахожусь, с чего начать.

Итак, я гуляю с Волковым и намерена продолжать с ним общаться. Он мне нравится — по-настоящему, сильно, до боли в груди. Да, я его ненавидела, но… Так уж получилось: он спас мне жизнь, поговорил по душам и сам открыл душу, и теперь в его присутствии за моей спиной отрастают белые легкие крылышки. Нет, пока мы не пара, но уже далеко не друзья… Черт побери, если буду так мямлить, я не донесу до Илюхи и сотой доли всего, что меня сейчас гложет!

Но ведь он же не осуждал мою влюбленность во внука Белецких и даже давал неработающие советы. И я не осуждала его амурные похождения с девчонками из хутора!..

Илюха является через полминуты — от него разит куревом и новым дорогим одеколоном, в зеленых, как трава, глазах засели страдание и вина. Он плюхается на скамейку так близко, что наваливается на меня плечом, взъерошивает кудрявые волосы и чертыхается, обнаружив, что в пачке закончились сигареты.

Демонстративно отодвигаюсь едва ли ни на полметра и нарушаю тишину насущным вопросом:

— Как тебе новости? Готов к поездке вместе с семейством Бобковых в полном составе? Не боишься, что Вадик все расскажет матери? Или что Инга перестанет молчать? — я даже не пытаюсь скрыть сарказм, и Рюмин тяжко вздыхает:

— Лер, кстати, я как раз хотел сказать… Завтра я не поеду. Мать запрягла окучивать картошку, а ей больше некому помогать.

Об изворотливости и находчивости Рюмина можно слагать легенды, но я делаю вид, что поверила. Он просекает, что это не так, и шипит:

— Что? Я не вру!!! Ладно, забей, я не для того тебя сюда позвал, — он прочищает горло, трет покрасневшие веки, отшвыривает носком кроссовка мелкий камешек и вперяет в мое лицо потерянный, чуть расфокусированный взгляд: — В общем, знаю я, почему ты от меня бегаешь и отчего идешь наперекор. Знаю также, что извинения мои больше не сработают. Понимаешь, Лер, я запутался. Я просто жил, ни шатко ни валко, плохо или хорошо, но так, как привык. Прогибал эту реальность под себя, всегда бил первым. Думаю, мой папаша бы мною гордился… А потом приехал этот слизняк, и все куда-то посыпалось. Я пытаюсь удержать свой мир в руках, вернуть все как было, но только сильнее косячу. А ты, несмотря ни на что, остаешься со мной. Ты мой якорь. У нас столько всего за плечами, что ты давно уже стала частью меня. И, когда происходит очередной звездец, меня несет — от отчаяния, от благодарности, от боязни тебя потерять. Прошу, не держи обиду. Не рви душу — я так больше не могу!

По его щеке стекает слеза, и мое сердце екает. Еще месяц назад я бы подписалась под каждым его словом, но и теперь с сокрушающей ясностью осознаю, что не смогу признаться Илье в своем чувстве к Ване. Я могла бы влюбиться в кого угодно, и Рюмин бы это принял, но мои отношения с Волковым он воспримет как настоящее, подлое и изощренное предательство с моей стороны.

Силы окончательно иссякают. Поднимаю глаза к разъедающей синеве небес и тоже реву — будь что будет. Я скучаю по Ване — он нужен мне, как воздух, как вода, как сон, как вера в будущее и в существование чудес. Но я в тупике и опять невольно провожу параллели между своей судьбой и участью виднеющегося отсюда локомотива, скованного длиной рельс.

— Проехали, Илюх, — я ободряюще похлопываю Рюмина по руке. — Только, ради Бога, больше не лезь целоваться. Это настолько противоестественно, что у меня тоже начинает рушиться мир.

* * *

Огромный дом снова пуст, по покинутым людьми комнатам гуляет теплый ветер, полуденное солнце расчертило пол на квадраты и расцвечивает золотом пылинки, порхающие над ним. В сердцах швыряю сумку на кровать, зарываюсь лицом в подушку и плачу навзрыд. Я вновь свыкаюсь с ролью пустого места — но теперь я отношусь так сама к себе. Не решившись предать Илью, я предаю Ваню, а ведь клялась, что он может мне доверять.

Голова вот-вот лопнет, кожа на щеках горит от соли, нос распух. Заняться решительно нечем — собрать в поездку вещи я успею и вечером, еды в холодильнике на четверых, отец забил на родительские обязанности и больше не требует ежедневного отчета.

Распахнув створки шкафа, переодеваюсь в старую клетчатую рубашку и шорты, натягиваю резиновые сапоги и, с грохотом вытащив из подсобки грабли и лейку, тащусь в палисадник.

Мое детище — цветочная клумба — тоже переживает не лучшие времена: молодую поросль почти заглушили здоровенные сорняки, земля высохла и потрескалась, и я снова улавливаю параллель с моей собственной жизнью — стоит хоть на день перестать над собой работать, и все приложенные ранее усилия вылетают в трубу.

Опустившись на корточки, я тружусь в поте лица — борюсь с молочаем и чертополохом и вскоре освобождаю из плена зеленые листочки и нежные завязи первых бутонов. Сгребаю сорняки в тачку и увожу на компостную кучу за зарастающим дерном садом.

Из памяти проступает благодарное лицо Инги, счастливая улыбка ее брата, светлый образ Вани и его одобрительный жест, и я преисполняюсь уверенностью, что хотя бы часть моих решений была верной. Однако невнятный разговор с Рюминым отравляет кровь и перечеркивает все благие начинания.

Наполняю ведра водой из технического крана, пыхтя, волоку их в палисадник и, расплескав добрую половину, усердно переливаю в лейку. И вдруг замечаю Ваню, сидящего на соседском крыльце.

Он в зеленой футболке с дыркой на боку и в «проблемной» панаме, и с насмешливым интересом наблюдает за моими героическими усилиями. Не выдержав очередной опрокинутой лейки, он встает, разматывает поливочный шланг и просовывает его сквозь прутья забора.

— Уступи дорогу профессионалам. Помощь идет! — объявляет он, и, поплевав на ладони, легко перемахивает полутораметровую преграду. Я так поражена его эффектным появлением на участке, что густо краснею и застываю как вкопанная. Ваня поднимает шланг и тщательно, со знанием дела, поливает мои насаждения, и в снопе брызг над клумбой снова возникает яркая радуга.

— Думаешь, они жизнеспособны? — он с сомнением кивает на чахлые растения, поправляет панаму и перекрывает поток воды, и я наконец прихожу в себя.

— Не знаю, раньше мы нанимали садовника. Почему спрашиваешь?

— Кажется, я читал где-то, что эти цветы нужно заранее проращивать в горшках.

Я чувствую укол сожаления и легкий стыд, но не собираюсь сдаваться:

— Ну и что. А я верю в чудо. Даже если не зацветут — они стали моей терапией и уже принесли столько незабываемых минут. Да и… какая разница? Ты же сам говоришь, что чудеса — это не мистика, а люди. И магия отношений с ними.

Я замолкаю на полуслове и задыхаюсь: Волков молчит и любуется мною. То есть, реально любуется, это не метафора и не самообман… В его глазах мерцают огненные искры и проступает медовое дно, губы приоткрываются в судорожном вдохе, на щеках появляется румянец. В горячих солнечных лучах плавится природа, плавится воздух и мое несчастное слабое сердце. Внезапно Ваня прищуривается, отмороженно улыбается, наставляет на меня шланг и окатывает прохладной водой.

— Ах ты! — я закусываю губу, сжимаю кулаки, но не могу сдержать смех. Волков срывается с места и опрометью несется по палисаднику, но я нагоняю его, без особого сопротивления отбираю шланг и тоже поливаю с ног до головы, а потревоженные нашими скачками куры громко кудахчут на соседнем участке.

Скользкий пластик вываливается из рук, я рассчитываю опередить Ваню и вновь завладеть оружием, но он подхватывает меня за талию, поднимает над дорожкой из щебня и кружит.

Ветер холодит кожу и свистит в ушах, в волосах мерцают прозрачные капли, счастье, хохот и грохот сердца распирают грудь.

— Ты дурной! Отпусти, немедленно верни меня на землю! — требую я, вцепившись в его плечи, но Волков не поддается:

— Не-а, никогда! Тебе там не место!

Из окна террасы за нами наблюдает Анна Игнатовна — неподвижная и похожая на бледную тень себя прежней. Но, могу поклясться: сейчас в ее взгляде теплится живой интерес, и она улыбается.

Я сдергиваю мокрую «проблемную» панаму, запускаю пальцы в светлые полосы Вани и вдыхаю их карамельный аромат. Этот миг прекрасен: наступающий июнь в сочных красках лета, купол неба, раскинувшийся до самого горизонта, объятия Вани и его искренний смех, и моя чахлая клумба, жадно впитывающая живительную влагу…

* * *

Глава 39

Я наконец обретаю под ногами опору и, отдышавшись, принимаюсь отдирать от тела влажную ткань, пошло облепившую грудь. Волков, явно вознамерившийся стянуть с себя футболку, ловит мой испуганный взгляд и передумывает.

— Теперь, когда ты смеешься, колись, почему плакала, — быстро спрашивает он, не оставляя мне возможности соврать, и я так же быстро выпаливаю:

— Я не поговорила с Ильей. Не смогла, не представилось случая. Его ранит эта новость, а я сейчас меньше всего желаю причинять кому-либо боль. Блин. Это так сложно объяснить!..

— Лер, я ему не враг, и его врагом не считаю, но понимаю твои опасения. Если так и не решишься, а ситуация начнет напрягать, просто скажи мне. Я сам с ним поговорю, — предлагает Ваня, но я в ужасе мотаю головой:

— Нет! Ты же знаешь, что будет. Он отыграется и втравит тебя в какое-нибудь дерьмо. Пожалей маму!

«…И меня», — добавляю мысленно.

— Ладно. — Волков примирительно пожимает плечами. — Это я залетел в твою сказку, и диктовать условия пока не вправе.

Мы садимся на штабеля брошенных отцом досок, так и не ставших беседкой, и подставляем свежему ветерку разгоряченные лица.

— Кстати, а Рюмин завтра не едет! — я спешу хотя бы частично реабилитироваться за утренний провал и шучу: — Парень он хозяйственный, погряз в домвшних делах…

— Это хорошо? — уточняет Ваня, внимательно и напряженно наблюдая за моей реакцией, и я улыбаюсь: — Конечно, это хорошо! Он душнила и временами сильно достает. Ты говорил о безусловном доверии, но между мной и Илюхой нет его и в помине! Есть взаимные обязательства, обещания, данные в детстве… Я знаю его как облупленного, но меня все сильнее подтачивает мысль, что недавно наши дорожки разошлись.

Может, мне чудится, но Ване нравится мой ответ. Он понимающе кивает, упирается затылком в гаражную стену, прикрывает глаза и… будто ставит на паузу бег неумолимого времени. Я в необъяснимом трепете пялюсь на его тонкий, сотканный из солнечного света профиль, на длинные темные ресницы, подрагивающие в такт размеренному дыханию, на губы, которые так хочется поцеловать… Я все еще не могу до конца поверить в чудо, что этот пришелец реален.

Из-за короткого общения с Ингой и предстоящей поездки с ее мамой меня натурально изводят вопросы: простил ли Ваня обидчиков Ксюши? Если да — почему? Если нет — при каких условиях посчитал бы это возможным…

И я пищу:

— Вань… А что бы ты хотел получить от тех, кто травил твою девчонку там, в Москве?

— Точно не самобичевания или извинений, — все так же расслабленно, в полудреме бормочет он, но я не отстаю:

— А что тогда может сработать?

— Я об этом не думал, — Волков возвращается в бренный мир, моргает и рассматривает меня необычайно светлыми, янтарными глазами. — Их конченые поступки уже не исправить. Пусть хотя бы впредь ведут себя как люди.

— Что бы это ни значило… — зачарованно шепчу я.

— Что бы это ни значило, — соглашается Ваня и, поняв, по какой причине я к нему пристаю, хмуро напоминает: — Только не забывай, что, если брать на себя ответственность за поступки других, можно и не вывезти… Кстати, твой отец больше не появлялся?

Мне льстит, что он не забыл о моих раскладах и верно распутал причинно-следственные связи. Что вполне искренне беспокоится и ведет себя, как по-настоящему близкий человек.

— Не-а. Забил, и это тоже замечательно! — я старательно сушу пальцами волосы, подавляю ухмылку, и зудящее, дурацкое любопытство рвется наружу и нестерпимо горчит на языке. — А что с твоим отцом? Ты никогда о нем не говорил.

Я жду, что Ваня закроется, возведет свою фирменную стену отстраненности и пресечет мою тупую болтовню, но он переводит взгляд вдаль, на синее небо за блестящими крышами и вздыхает:

— Мама не любит поднимать эту тему. Он умер, давно, и мне, якобы, больше ничего не нужно о нем знать. Это туфта, конечно, но у моей мамы несгибаемый характер. Ее «нет» невозможно обойти, остается лишь ждать. И я жду — почти восемнадцать лет. Когда стану совершеннолетним, сделаю необходимые запросы в МВД или в архив и попробую разузнать об отце хоть что-то.

Видимо, Волков пошел в мать не только внешностью — он ничем не выдает волнения, но, по дрогнувшим уголкам губ, я все же его распознаю. Ваню страшно мучает тайна его происхождения, а неведение о том, кто он на самом деле, постоянно, с самого детства, выталкивает его за круг счастливых и не одиноких людей.

Не выдержав, я убираю мягкую прядь с его лба и случайно касаюсь кожи. Краснею и отдергиваю руку, но Ваня ловит ее и крепко сжимает: с сожалением, с обещанием рая или с признательностью — я не знаю. Да и не желаю уточнять.

— Вань, можно я как-нибудь зайду к твоей бабушке? — осторожно заговариваю я, снова вглядываясь в окно Анны Игнатовны. — Мне бы хотелось, как раньше, рассказать ей, как идут мои дела. Мне бы хотелось извиниться за… все. Мне бы хотелось показать ей, что я изменилась.

— Почему нет? Думаю, она очень обрадуется. Приходи, мы будем ждать.

* * *

Я бросаю в рюкзак бутылку воды, тонкую ветровку и белую бейсболку и как подкошенная валюсь на кровать. Я абсолютно без сил: вымотана утренним извинением Илюхи и фейерверком эмоций, подаренных Ваней во второй половине дня. А еще я несказанно рада, что завтра Рюмин не едет — плевать, как это меня характеризует.

Мама взахлеб болтает с тетей Яной — обсуждает какого-то странного клиента, настаивавшего на мужском маникюре и, под ее монотонную болтовню, веки наливаются свинцом и слипаются.

Но просыпаюсь я намного раньше будильника — от приглушенных, встревоженных голосов, доносящихся с улицы. Отрубившись, я забыла зафиксировать ручку на раме, и ночной сквозняк настежь ее распахнул, попутно обеспечив отличную слышимость. Сажусь на кровати, не слишком успешно продираю глаза и, вытянув шею, всматриваюсь в происходящее в соседнем дворе. Снаружи только разгорается рассвет, синие тени лежат на траве и дорожках, в приоткрытом окне террасы колышется кружевная занавеска, но в комнате Вани темно, и шторы плотно задвинуты. У калитки Волковых белеют две фигуры — мать Илюхи, пошатываясь, то и дело поправляет кружевную блузку и машет руками, а тетя Марина кутается в махровый халат, наброшенный поверх ночнушки, и сверлит гостью тяжелым взглядом.

— Ты в чем меня обвиняешь, стерва? — вопрошает тетя Таня заплетающимся языком и опять взмахивает рукой. — Ничего нового Игнатовне я тогда не сказала. Может, тебе просто не надо было бросать на произвол судьбы пожилую и больную мать?

— Как ты можешь? — ахает Волкова. — Ты даже скорую не вызвала, хорошо, что рядом были учителя. Димка не будет врать! Он и Тома Ходорова — самые человечные из вас, подонков.

— Че ты сказала, святоша хренова? А, так ты строишь свое обвинение на россказнях какого-то опустившегося алкаша?

— Да весь поселок говорит об этом, Тань.

— Люди вообще многое говорят. Например, обвиняют ни в чем не повинных людей в преступлениях, хотя у самих рыло в пуху, да, Марин? — не сдается тетя Таня.

— Ты же знаешь: это было. Это было, и Толя твой сам не раз подтверждал.

— А я про другое! — мать Илюхи заводится все сильнее и, если бы была трезвой, точно бы ринулась в драку. — Зачем твой пацан моего Илюшку достает? Обвинил в том, что тот разгромил теплицу, а сына никогда бы не сделал такого! Сначала провоцирует Илью на драку, а потом сливает в чаты видео, выставляет виноватым и шантажирует. Мой Илюша сам не свой, потерял интерес к жизни. Пластом на диване лежит, даже завтра с классом на экскурсию не едет. Лучше воспитывай сына, Марин. Он у тебя тот еще шакал.

— Чего ты хочешь? — взрывается тетя Марина.

— Уезжай. Зачем ты приехала и ублюдка своего привезла? Определи Игнатовну в пансионат и уматывай! От тебя одно зло. Вспомни, чем закончился твой последний приезд! Неужели тебе мало? Тебе мало⁈

— У меня тогда умирал отец, а Толик сам не давал мне прохода. Я понятия не имею, откуда он узнал.

— То были просто слухи, а ты, стерва, их подтвердила. Все можно было решить полюбовно, но ты вильнула хвостом, мол, даже фотку не покажу! Он за тобой и поехал. Если бы не ты, не было бы аварии, и его законный сын не страдал бы сейчас вот так…

Марина с сожалением качает головой:

— Тань, ты пьяна. Иди, проспись, а то и моих разбудишь. Позже поговорим, — она отворачивается, с достоинством уходит и скрывается в глубинах сонного дома, а мама Рюмина еще пару минут топчется у забора и, грязно выругавшись, смачно харкает на газон.

Я поплотнее закрываю форточку — ненавижу разборки, особенно когда кто-то унижается и ведет себя так же недостойно, как тетя Таня, — кутаюсь в одеяло и проваливаюсь в разноцветное небытие.

* * *

Глава 40

Я морщусь от вопля придурочного петуха, допиваю остывший зеленый чай, под чутким руководством мамы заворачиваю в фольгу бутерброды и яблоки и прячу в рюкзак.

Ночной разговор поднял со дна души странную тревогу. Я так и не поняла сути подслушанного спора, но отдельные претензии тети Тани к Марине все же разобрала, и теперь, надевая походные майку и джинсы, то и дело злобно ухмыляюсь. Илюха опять мастерски изобразил из себя жертву, выставил Ваню виноватым и прикинулся паинькой. Вот же слизняк! Ну как, как можно быть настолько бессовестным?

Тетя Таня тоже хороша — гордится своей добропорядочностью и осуждает Димку, а сама нетрезвой бродит по ночному поселку и докапывается до людей. Накануне у Илюхиного дядьки был день рождения, Рюмина, видимо, возвращалась оттуда и не смогла пройти мимо дома давней соперницы.

В бормотании и громком шепоте двух женщин скрывалась какая-то тайна, и мое неудовлетворенное любопытство все сильнее зудит на подкорке. Я даже подумываю пристать к маме с расспросами, но та, поглядев на настенные часы, быстро дожевывает бутерброд и, чмокнув меня в макушку, сбегает на работу.

* * *

С большой воды тянет утренней прохладой, над дальними берегами стелется полоса молочного тумана, но у школы, несмотря на ранний час, многолюдно и раздаются веселые голоса, выкрики и хохот — наш десятый и два девятых класса ждут прибытия туристических автобусов.

Я со скучающим видом подгребаю к толпе — щелкаю пузырем жвачки, снимаю с запястья резинку и собираю волосы в высокий хвост. Стараясь ничем не выдать волнения, мучительно выискиваю Ваню и, обнаружив его сидящим в излюбленном месте Рюмина — на ржавой изгороди возле курилки, — с облегчением и трепетом выдыхаю. Вокруг топчутся восторженные ребята и расхваливают ему прелести вылазки в заповедную природу — таких глухих и красивых мест точно нет в его огромной и продвинутой Москве.

Влада и Рината поблизости не наблюдается, и это хороший знак. Главарь не едет, и оба его дружка, по трагическому совпадению, одновременно подхватили какую-то неизвестную, но крайне опасную болезнь.

На Ване та самая, слишком хорошо знакомая мне толстовка, — серая, мягкая, со значком Супермена на груди, наброшенный капюшон скрывает половину лица, но его широченная белозубая улыбка вот-вот затмит солнце. Завидев меня, он быстро кивает, однако по-прежнему остается невозмутимым — будто между нами никогда не было объятий, клятв и разговоров по душам. Черт бы побрал эту конспирацию и мою вчерашнюю нерешительность!..

Из-за угла, сияя бирюзовыми боками, выползают автобусы.

Раиса Вячеславовна, облаченная в сарафан и соломенную шляпу, и, в новом стайле, помолодевшая лет на десять, встает у раскрытой двери, пересчитывает подшефных по головам и парами пропускает в салон. Скоро очередь дойдет и до нашего класса, но я мешкаю — к автобусу подгребают Бобковы, навьюченные рюкзаками и сумками.

Я нервничаю и подумываю позорно сбежать, тоже сказаться больной и закрыться на все замки, но за спиной раздаются легкие шаги, меня накрывает тень, и обволакивает уютный прозрачный кокон спокойствия. Хоть Ваня и не верит в чудеса, но мне даже не нужно оглядываться, чтобы понять, что именно он остановился рядом.

Поравнявшись с нами, Инга приветливо здоровается и, как ни в чем не бывало, встает в метре от меня, настороженный Вадик, не обнаружив Илюхи, тоже смелеет и звонко выкрикивает:

— Привет, Лер! Вань, гляди, какой у меня мяч!

Гордо хлопнув по нему ладонью, мальчишка убегает к менее удачливым товарищам, скучающим на крыльце в ожидании первого урока.

Только тетя Наташа не обращает на меня ни малейшего внимания, но ожидать иного приема было бы глупо — после всего случившегося с Ингой я навсегда останусь для ее мамы пустым местом.

Ваня забирает из их рук багаж, сгружает на асфальт возле автобуса и складирует в специальное отделение в дверце у колеса. Я скрываюсь под капюшоном марлевой ветровки, молча подхватываю две сумки и тоже отправляю в нишу. Ловлю на себе пустой бесцветный взгляд тети Наташи, и кислый, мерзкий, одуряющий стыд испепеляет все внутренности. Вести себя по-человечески адски трудно. Пожалуй, для обидчиков своей девчонки Ваня выбрал бы самое изощренное наказание.

Ныряю под руку Раисы Вячеславовны, пробираюсь в самый хвост душного салона и, плюхнувшись на сиденье, избавляю гудящие ноги от кедов. Вставляю в уши наушники и на полную громкость врубаю плейлист Вани, ставший саунлтреком к моей жизни. Автобус плавно трогается, школа отплывает назад, белые стены церкви, локомотив и лавочки набережной отдаляются, уменьшаются и постепенно совсем исчезают из вида. Спустя четверть часа строй красно-коричневых сосновых стволов расступается, и за окном до самого горизонта простирается лоскутное одеяло черных, желтых и зеленых полей.

Водитель — веселый круглолицый дядька, кажется, взял на себя роль и гида, и стендапера, и весь автобус хохочет над его тупыми шутками. Ваня сидит возле Инги на переднем сиденье и непринужденно с ней болтает. Никаких претензий быть не может: я сама попросила его не выдавать нашего близкого знакомства, и он держится так же, как в школе — вежливо, холодно и остраненно. Но в сердце все равно впивается укол боли.

Все же, какая Инга красивая и счастливая!.. В порядке исключения ей разрешили досрочно сдать оставшиеся экзамены, и у нее уже началось благословенное лето. А еще у нее есть четкие цели и стремление их добиваться, есть любящая семья и друзья…

В автобусе царит атмосфера беззаботной радости, улыбки на лицах не гаснут, и я вдруг глохну от простой, но сокрушающей истины: вечными изгоями были только мы с Рюминым, а в наше отсутствие ребята всегда так себя и вели! Вот она, нормальная жизнь школьного социума, которую, до появления Вани, они тщательно от нас скрывали.

У меня свербит в носу, дрожат губы, душу скручивает приступ ужасающего одиночества и жалости к себе, и в этот момент Ваня оглядывается и неприлично долго смотрит мне в глаза.

* * *

Я вытряхиваюсь из автобуса последней. От густого, терпкого запаха леса, заполнившего легкие, кружится голова, эхо птичьего гомона и шум ветра в кронах мгновенно закладывают уши.

По обеим сторонам от входа в заповедник установлены деревянные сторожевые башни, внутри которых оборудованы билетные кассы для посетителей. Возле них сразу образуется толчея — каждый стремится поскорее получить билет и пропуск на охраняемую территорию и миновать массивные ворота — будто за ними начинается какой-то параллельный, отличный от нашего, мир, наполненный чудесами и приключениями. Я тоже поддаюсь этой иллюзии, но вовремя осаждаю себя: вокруг те же сосны, тот же пропитанный хвоей и озоном воздух, то же синее небо и серебристые облака.

С центральной площадки виднеются разноцветные шатры с шашлыками, напитками и сладкой ватой, бревенчатая сцена, деревянная избушка, именуемая музеем, и вымощенная досками экологическая тропа — по ней, словно сонные мухи, прогуливаются редкие туристы.

Пока тетя Наташа кормит Вадика пловом и стережет сложенные на лавочках сумки, Раиса Вячеславовна выстраивает нас у дорожки и озвучивает грандиозные планы на день:

— Друзья мои, минуту внимания! Сейчас у нас по графику волейбол и другие активные игры на вот этой поляне, далее — экологическая тропа, обед, посещение музея и прослушивание лекции о краснокнижном животном — зубре!

Она указывает на предусмотрительно привезенный оранжевый мяч, и я грустнею. Здешние лекции я помню едва ли ни наизусть, на тропе, уводящей в густую темную чащу, зверски кусаются комары, а волейбол — игра командная, и вряд ли кто-то согласится встать со мной по одну сторону сетки.

Неожиданно Инга поднимает руку и прерывает пламенную речь классной:

— Раиса Вячеславовна, а можно Ваня и… Лера помогут мне донести до корпуса часть вещей?

Я икаю, давлюсь и в панике по локоть зарываюсь в рюкзак в поисках припасенной водички.

Как ни странно, Раисе нравится ее идея.

— Конечно, Бобкова, идите! Только маму предупреди. Да, и хорошего отдыха! Когда обратно в наши края?

— Через два месяца! — бодро рапортует Инга и убегает к шатрам, а я пораженно застываю и медленно осмысливаю произошедшее. Совсем недавно Инга не осмелилась бы на такое предложение даже под страхом смерти, так что, черт возьми, изменилось сейчас?

— Она что, в курсе⁈ — воинственно шиплю, как только Волков ко мне приближается, и он удивленно качает головой:

— Исключено, я не трепался.

Но его бездонные янтарные глаза сияют так загадочно, что меня окончательно разбивает паранойя.

— И Ходорова идет? Я верно поняла? — Катя озвучивает назревший у коллектива вопрос, но Волков резко оборачивается и припечатывает:

— Видишь в этом проблему?

— Нет. Главное, что ты ее не видишь, — Петрова уязвлена, но благоразумно отваливает в сторонку, а я с сожалением констатирую, что наша дурацкая игра в шпионов под прикрытием достала и Ваню.

Мы возвращаемся к лавочке, забираем из кучи сумок пожитки Бобковых, углубляемся в лес и сворачиваем к черепичным крышам санатория, притулившегося на холме. Я намеренно отстаю от Вани и Инги — пинаю сухие прошлогодние шишки, в панике отмахиваюсь от жуков и шмелей, проверяю связь и, пока та еще теплится, отправляю Илюхе свою недовольную физиономию на фоне густых сосновых веток. Пусть лучше думает, что я его подбадриваю, хотя, на самом деле, я подло пытаюсь усыпить его бдительность.

* * *

Ковер из бурой хвои и сухих шишек перекрывается асфальтовым пятачком, прямо по курсу вырастает глухой железный забор с кнопкой звонка, камерами и кодовым замком на потайной двери, и мы одновременно останавливаемся.

— Ну, вот и все, дальше только по пропуску, — Инга печально вздыхает, бросает баулы с вещами к ногам и, приподнявшись на цыпочки, душевно обнимает Волкова. — Спасибо, тебе Вань. Огромное, как отсюда до Луны! Без тебя у меня не было бы ни единого шанса проснуться.

— Горжусь тобой! Ну, ты знаешь… — он легонько похлопывает ее по спине и обещает: — Я буду скучать.

Странно, но, даже являясь свидетелем настолько интимного момента между ними, я больше не бешусь и не ревную. Я любуюсь чем-то светлым, честным и настоящим, тем, что и движет вперед этот чертов мир. Смущаюсь и отвожу глаза, будто не заслужила права смотреть, и сердце вдруг совершает кульбит: Инга в три прыжка подскакивает ко мне и заключает в крепкие объятия.

— И тебе спасибо, Лера. Ты тоже знаешь, за что. Ты — моя лучшая подруга и всегда ею была.

От ее неожиданного признания, от тепла и запаха ромашек, от черных прищуренных глаз Волкова и рыданий, подкативших к горлу, я отшатываюсь и отворачиваюсь. Поправляю козырек бейсболки, провожу дрожащим пальцем по щеке, хватаю ртом воздух.

— Пока, ребята! Поторопитесь, там волейбол в самом разгаре! И другие активные игры… — подтрунивает Инга, нажимает на металлическую кнопку, втаскивает сумки внутрь и, помахав на прощание, скрывается за выдвижными воротами.

Повисает звенящая тишина.

— Держись! — Ваня кладет руку на мою талию, и я приваливаюсь горящим виском к его твердому плечу. — Если Инга простила тебя, значит, самое время и тебе провернуть то же самое. Завязывай с самобичеванием и просто верь в себя. Ты — хороший человек, а прошлое пусть останется в прошлом.

Я задыхаюсь от правильности его жеста, от внезапной близости, от надежного стука сердца возле уха. Он сделал именно то, в чем я так остро нуждалась, понял, что я тону и подобрал самые правильные и важные слова.

— Ваня, и ты, пожалуйста, тоже всегда верь в себя. Потому что ты — чудо. Спасибо тебе. Отсюда и до неба… — улыбаюсь и всхлипываю, припомнив магическую фразу из раннего детства, и Волков, запустив пальцы в мои волосы, осторожно их гладит.

— Значит, волейбол, да?.. — ободряюще переспрашивает он, прищуривается и внимательно рассматривает квадроциклы, припаркованные в теньке возле будки охраны. — Ненавижу командные игры. Как считаешь, оно нам точно надо?

* * *

Глава 41

Он стучит кулаком в фанерную дверь и, не дожидаясь ответа, заваливается в тесную сторожку, а я остаюсь одна и превращаюсь в слух. Разобрать короткий диалог с охранником не получается, но Ваня быстро выходит и, с довольным видом, крутит на пальце ключи.

— Вот этот отморозок, полюбуйся! — он указывает на крутой квадроцикл защитного цвета с языками алого пламени на крыльях. — Хозяин так его называет. Но сейчас мы посмотрим, кто кого.

— Как ты умудрился договориться? — я удивлена и глупо хлопаю ресницами, но Ваня поясняет:

— Взял квадрик напрокат за символическую плату. Вообще-то, там требовались документы и пятерка в залог, но я сказал охраннику, что мне очень нужно произвести впечатление на прекрасную даму. К счастью, мужик попался понимающий — увидел тебя в окно и согласился.

Лесть Волкова не спасает ситуацию — меня все равно одолевает мандраж. Я несколько раз каталась на мотоцикле по ночному поселку, но Илюха гонял, как бешеный, а мне потом приходилось долго восстанавливать сорванный голос и мучиться от нервного тика.

Но Ване я доверяю и быстро беру себя в руки — с ним я готова отрываться на всю катушку.

Волков занимает место за рулем, выравнивает его положение, поворачивает ключ и нажимает на стартер. Двигатель с громким урчанием запускается. Ваня терпеливо ждет, пока я оседлаю ревущего и тарахтящего монстра, плавно отпускает тормоз и давит на газ. Я обхватываю его талию, зарываюсь носом в колючий затылок и в ужасе зажмуриваюсь.

Секунды сливаются в минуты, но ничего кошмарного не происходит — мотор урчит размеренно и надежно, колеса шуршат по ровной поверхности, и я решаюсь распахнуть глаза.

Мы едем по рыжей песчаной дорожке, и блики солнца, прорываясь сквозь сосновые ветки и частые багровые стволы, мерцают наподобие стробоскопа. Вскоре темный бор расступается, и перед нами, насколько хватает зрения, расстилается бескрайнее ромашковое поле. Ваня сворачивает с проселка, «отморозок», отважно преодолевая канавы и кочки, на всех парах несет нас вперед.

Потоки воздуха холодят разгоряченные щеки и треплют волосы, от скорости, необъятного простора и абсолютной свободы захватывает дух. Я боюсь быстрой езды и еще крепче прижимаюсь к Ваниной спине, чувствую его тепло и напряженные мышцы, и по телу, от сердца до кончиков пальцев, пробегает обжигающий разряд тока. Но родной запах карамели и миндаля убаюкивает все сомнения, и они сменяются ярким, чистым и острым ощущением жизни и красоты момента, а еще — огромным и всепоглощающим счастьем.

Мы только вдвоем и летим быстрее ветра, нас никто не найдет и никто не догонит! Я разражаюсь звонким, восторженным криком, отпускаю на волю душу, избавляюсь от всего, что держало в рамках, и Ваня присоединяется к бунту — тоже громко, до хрипа, вопит и хохочет.

Поле заканчивается кустами ракиты и неглубокой протяженной балкой, усыпанной цветками ранней земляники. Ваня глушит мотор, отпускает руль, и внезапно воцарившаяся тишина звенит в ушах. Он оборачивается, подает мне руку, и я, с трудом соскочив с квадрика, наконец обретаю зыбкую, уплывающую из-под ног твердь.

Поправляю козырек бейсболки, сдуваю с лица выбившиеся пряди и обнаруживаю на щеках влажные борозды слез. Что-то невыносимо пульсирует в солнечном сплетении, в груди горит, а коленки дрожат. Ваня, с копной растрепанных светлых волос и дурной, широченной улыбкой прекрасен настолько, что я рискую умереть от умиления, упасть в обморок или сойти с ума.

Я ни разу не видела его таким — взведенным, как пружина, дерзким и бешеным. Может, это и есть его истинное, тщательно скрываемое ото всех «я»?

Ослабевшие ноги не слушаются, и мы, держась за руки, медленно бредем к логу. Над травой гудят толстые шмели, из-под кедов выпархивают мелкие птички. Мы смеемся и болтаем о нелюбимых фильмах — я ненавижу давящий хоррор, а Волков — супергероев.

— Оно и видно! — я кошусь на принт на его толстовке, и он криво ухмыляется:

— Да и я не Супермен. Это такая метаирония… Забей. Общение с миром посредством надписей на шмотках — верх хикканства и та еще тупость.

Припоминаю надписи и принты на его одежде и пораженно застываю — каждая едкая фраза или многозначительный рисунок действительно подходили к ситуациям, выражали его отношение к ним, насмехались, предостерегали, провозглашали, умоляли… Они и впрямь были его молчаливым диалогом с реальностью.

Сколько же еще интересных открытий прячет за душой этот невероятный парень?

Он отходит на пару шагов вперед, по пути срывает самые большие и свежие ромашки и, когда их набирается целая охапка, торжественно вручает мне.

Я впадаю в ступор, не знаю, что предпринять и молча вглядываюсь в его настороженные, горящие странной надеждой глаза:

— Это мне?.. — я с волнением принимаю букет и тушуюсь. — Спасибо! Не поверишь, мне еще никогда не дарили цветов.

— А я… никому их еще не дарил, — тихо признается Ваня и краснеет.

Он стягивает с себя толстовку, бросает ее на траву и садится, а я с усталым вздохом опускаюсь рядом. Читаю очередную остроумную надпись на его белой футболке: «Я тебя услышал», достаю из рюкзака бутерброды и яблоки и, с аппетитом их поглощая, терпеливо учу жующего Волкова премудростям плетения венков из ромашек.

Получается неплохо — пышно и празднично, с налетом славянского фэнтези и легкой грусти. Я верчу в руках результат совместной работы, водружаю его на светлые волосы Вани и обмираю:

— Ух…Тебе, случайно, не говорили, что ты похож на эльфа?

— Мне много что говорили… Но на тебе он точно будет лучше смотреться, — Он снимает с меня бейсболку, по-свойски избавляет шевелюру от плена резинки, перекладывает венок на мою макушку и, без всякого стеснения, пристально пялится: — А ты похожа на эльфийскую королеву…

Мои внутренности снова окатывает крутым кипятком. Или он прекратит так смотреть, или у меня и впрямь слетит крыша.

Солнце стоит в зените, полуденная нега разморила природу.

Я убираю проклятый венок и изображаю благостную послеобеденную зевоту — лучшего повода прервать зрительный контакт я не придумала.

Ложусь на мягкую ткань, и Ваня ложится рядом. Ночная сцена на крыше локомотива почти повторяется, но сейчас над нами простирается бездонное, слепящее синевой небо, ватные облака и точки птиц, парящих в кислородных потоках.

Кажется, я нашла еще одно место силы, куда, даже годы спустя, меня будет тянуть как магнитом. Точнее… везде, где я была с Ваней, я испытывала схожие волшебные эмоции. Он снова оказался прав: дело не в месте, а в людях, которые рядом. И мне не стоило рисковать жизнью, чтобы заново обрести веру в чудеса…

— Знаешь, Вань… — я играю в гляделки с солнцем, но вчистую проигрываю, зажмуриваюсь и выдаю свою самую мерзкую тайну: — Я гнобила Ингу не только потому, что мой отец велел идти по головам, не выбирая средств для достижения цели. Я и сама прекрасно осознавала: если она раскроется, у меня не останется шансов на первые роли. У меня гнилое нутро, и я иногда не могу понять, зачем ты меня поддерживаешь, почему утешаешь и, несмотря ни на что, остаешься рядом и считаешь хорошей.

Ваня набирает побольше воздуха в легкие, шумно выдыхает, но отвечает не сразу.

— Так… Окей. Ладно! Когда мы с матерью сюда ехали, я поклялся себе, что ни с кем не стану мутить. Я просто не хотел опять не справиться, опоздать, не спасти, накосячить… Я боялся нарваться на недоверие и недомолвки — именно они привели Ксюшу на ту злополучную вписку, и, как следствие — на кладбище. Она могла бы мне все рассказать. Она могла бы, но не посчитала нужным… Черт. Может, я слабый, но не хотел повторять такой опыт. — Он замолкает, будто на что-то решается, и переходит на шепот: — Сначала ты изрядно напрягала меня тем, что не замечала выстроенных границ, потом — вызвала дикое желание поставить тебя на место, а потом… до меня дошло, какая ты бесстрашная и искренняя… Ты судишь строго, и настолько честна с собой, что я… Лер, я поплыл. Неужели ты не видишь⁈

Сердце замирает сладко, до боли. И от этой боли оно уже никогда не оправится. Меня затягивает в воронку противоречивых эмоций: радость, испуг, шок и разочарование…

Что он несет? Может, мне послышалось?

— Подожди,— я мотаю головой и прогоняю наваждение, но Волков не бросается ничего уточнять — значит, он имел в виду только то, что сказал. — А… когда ты это для себя решил?

— Будто это зависит от какого-то волевого решения… — усмехается он и приподнимается на локтях. — Когда тащил тебя из воды, переживал как ненормальный. Когда откачивал, понял, что ты еще и красивая. Когда заметил под юбкой кровоподтеки, охренел и разозлился. Открытия посыпались как из рога изобилия, и каждый раз — как кулаком по морде. Ты еще и умная. И веселая. С тобой весело мне…

Он гипнотизирует меня каждым словом, склоняясь все ближе и ближе. Глаза темнеют до черноты, горячее дыхание обжигает скулу.

Я уверена: он не будет откладывать. Несмотря на существование Белецкого и Рюмина, именно сейчас случится мой настоящий первый поцелуй.

— Ты тоже мне нравишься. Сильно. И уже давно… — выдыхаю я в его губы, но договорить не успеваю.

* * *

Мы целовались несколько часов — до нехватки воздуха, исступленно и нежно, а теперь моя голова удобно лежит на его плече, пульс постепенно успокаивается, и разрозненные мысли жужжат, как пчелы над полевыми цветками.

— Я никогда не жил так, — он наматывает мой локон на палец и задумчиво наблюдает за получившимся завитком. — Никогда не видел такого неба — в большом городе его нет… Там нет возможности притормозить и подумать о жизни, нет желания раскрывать душу и кого-то любить. Холодно, серо, тоскливо, бессмысленно… А здесь словно рай — сплошное созерцание, и время не движется. А ты теперь навсегда ассоциируешься у меня с теплом, солнцем и летом. И я бы очень хотел верить в сказки — они тут витают в воздухе. Кстати, помнишь, мы забились на то, что я распутаю пророчества ведьмы? Я ведь реально заморочился: расспрашивал маму, искал в интернете дословные цитаты и кое-что выяснил. В общем, ведьма ваша, как только тронулась умом, начала за всеми следить, поэтому все про всех и знала. Ты ее обижала, значит, была плохой, но, как только сделала доброе дело, стала хорошей — отчего ж не назвать тебя королевой. А загадочные фразы, которыми она так тебя впечатлила, это — значение наших имен. Как я понял, она фанатеет по старым глянцевым журналам, и запросто могла почерпнуть эти знания из них. Суди сама: имя Валерия означает «здоровая и сильная», а Иван — «Божья милость».

— А мир и любовь?

— Это Инга. Ее Ириной крестили.

— То есть бабка знала, что в детстве мы с Ингой дружили, и хотела, чтобы дружба возобновилась? — я зависаю, и Ванина теория вдруг приобретает стройность. — И в ту ночь она видела тебя на локомотиве и была уверена, что, в случае опасности, ты меня спасешь?

— Ага. Это логично.

— Да, но… — я поворачиваю к нему лицо и тону в спокойном, мерцающем золотом взгляде. — Ты же и правда всех спасаешь, а Инга — несет мир и любовь. Как ни крути, это все равно чудо!

* * *

Мы возвращаем отважного «четырехколесного отморозка» сторожу, сердечно благодарим доброго дядьку и медленно плетемся к своим. Время от времени Ваня ловит меня за запястье, прижимает к себе и, прикрыв глаза, надолго присасывается к губам. Я парю вместе с ангелами над лесными дорожками — пульс стучит в ушах, по тряпичному телу растекается теплый мед. В таком помятом и непрезентабельном виде я и предстаю перед разъяренной Раисой и ошарашенными ребятами, выходящими из музея.

— Как вы задержались. Ходорова, в чем дело! — нападает она, но я лишь мычу что-то бессвязное и развожу руками.

— Раиса Вячеславовна, мы потеряли счет времени. Простите! — Поняв, что вот-вот нас запалит, Волков осекается и, не моргнув глазом, врет: — Инга провела нам экскурсию по пансионату, да еще и чаем напоила.

— И Леру? — не сдается упрямая Петрова, и он улыбается:

— Ага. И Леру.

* * *

Обратная дорога проходит в пустой болтовне до тех пор, пока водитель не включает нам караоке. Я прорываюсь к кабине, забираю пульт и микрофон и запеваю песню про крылатые качели — много лет назад еще молодая и полная сил Анна Игнатовна впервые везла нас в заповедник и исполняла именно ее. На удивление, класс не спорит с моим выбором, а радостно хлопает и хором подхватывает куплет.

Очень скоро мы оказываемся в привычной реальности — ржавый поезд, который никуда не укатится, тревожная рябь на воде, старая кирпичная школа… Рюмин, видимо, уже освободившийся от огородной повинности, в компании прихвостней сидит у курилки и смачно харкает в траву. Он приветствует меня кивком головы, скалится, но не встает и не отбрасывает тлеющую сигарету.

Оно и к лучшему. Пусть и дальше треплется с Аитовым и Владиком, а меня, хотя бы сегодня, не достает.

Классная просит Ваню отнести в спортзал инвентарь, а я на ватных ногах ковыляю домой — вместо черных ворон в кронах сосен щебечут райские птицы, щеки пылают, а губы саднит. Мне еще предстоит осознать и принять грандиозность произошедшего, но закричать на всю улицу о безумной любви к Ване я готова уже сейчас.

Запыхавшийся Илюха нагоняет меня почти у ворот и цепляется за рукав марлевки:

— Лерка, постой. Есть разговор.

— Давай потом? — я раздраженно закатываю глаза. — Илюх, я страшно устала, меня искусали комары, мне вынесли мозги занимательными фактами о зубрах!..

— Это быстро, просто ответь! — я замечаю, что Рюмин какой-то дерганый, мутный и бледный, но не успеваю выстроить в сознании блок, и он хрипит: — Просто скажи, моя радость, как в твоей комнате оказалась его гребаная толстовка?

* * *

Глава 42

— Только не гони, что мне показалось, или что ты не понимаешь, о чем идет речь! И я, и мои кенты прекрасно видели, во что одет этот слизняк! А ты тете Томе наплела, будто толстовку с таким принтом у тебя забыл я! — напирает он, оттесняя меня к забору, и я в ужасе вжимаю голову в плечи.

В надежде выиграть пару секунд, усердно роюсь в кармане ветровки в поисках ключей, нарочно несколько раз промахиваюсь мимо скважины, долго сражаюсь с замком, но проклятая калитка все же открывается раньше, чем я успеваю подобрать нужные слова. И я опять расписываюсь в собственном бессилии: я боюсь все сломать, спровоцировать Илюху на агрессию и навредить этим Ване, не хочу впускать Рюмина в наш — только наш! — светлый и яркий мир, я опустошена, выведена из равновесия и не готова к тяжелым признаниям.

— А быстрее никак? — Илюха разъярен, из его ноздрей вот-вот повалит пар, и я малодушно вру:

— Илюх, в дом нельзя, мама пол в коридоре каким-то составом покрыла. Давай поболтаем на крыльце, ладно?

Я широко, до треска в челюсти, улыбаюсь, невинно хлопаю ресницами и опускаюсь на бетонную ступеньку. Он плюхается рядом и нервно крутит в пальцах телефон.

— Что, опять будешь снимать? — меня в край достало быть героиней его бессмысленного кино, а стремления и желания настолько далеко, что я, невзирая на испуг, дико злюсь. Если Рюмин нажмет на запись, это станет шикарным поводом окончить неприятный разговор.

Но Илюха неожиданно спохватывается:

— Нет, что ты… — и, проявив чудеса сдержанности, вставляет телефон в узкий карман рюкзака, а рюкзак вешает на металлический завиток калитки. — Так ответ-то будет, Лер?

Он вперяется в меня пустыми, чуть покрасневшими глазами, и я глотаю противный скользкий комок. Мне не нравится его взгляд… А мама вернется еще не скоро.

— Илюх, я… Сейчас попробую все тебе объяснить, — я вытираю вспотевшие ладошки о колени и взвешиваю каждое слово: — Ты же примерно представляешь, на что по пьянке способен мой отец?..

— Ну, — нервно кивает Илюха.

— Вот тебе и ну! Пока ты отдыхал от трудов праведных и залечивал стесанные костяшки, я не поступила на курсы, и отец, мягко говоря, доволен не был. Но случился не просто скандал. Папаша озверел и схватился за ремень! — Для наглядности я задираю майку и демонстрирую Рюмину бледно-розовую полоску на пояснице; тот хмурится и чертыхается себе под нос. Моя боль всегда действовала на Илюху магически, и я намеренно прибегла к запрещенному приему — зато теперь он хотя бы способен на диалог. — Отец бы прибил меня, Илюх, я уверена. И я сбежала. Стащила у ведьмы лодку и… — я осекаюсь и кашляю.

— Жесть. Но при чем же здесь толстовка этой сволочи?.. — с сарказмом напоминает Рюмин, и я опускаю лицо.

— Начался шторм, лодка опрокинулась, я оказалась в воде и мысленно попрощалась с жизнью. А потом очнулась на берегу и поняла, что Волков меня и спас. Он отдал мне эту толстовку, поскольку она была сухой, и ушел. Все. Я больше ничего не помню. Дома я ее постирала и повесила на стул, а маме сказала, что это ты мне ее одолжил. Не рассказывать же ей об эпичном заплыве. Да ее удар бы хватил!

— То есть, он тебя лапал? — глухо бубнит Илюха, сжимая и разжимая кулак, но я уже чувствую, что он мне поверил, и снова изображаю праведную злость:

— Рюмин, ты больной. Я едва не умерла, а у тебя в башке такие пошлости!

— Они в ней всегда! — Илюха невесело ухмыляется, подается ко мне, сгребает в медвежьи объятия, но черту не пересекает — заботливо похлопывает клешней по спине и корит:

— Почему ты не пришла ко мне? Ты же знаешь, куда бежать в таких случаях. Я бы проснулся, я бы урезонил Геннадьевича. Я бы тебе помог.

— Не хотела, чтобы ты волновался… — мямлю я в его плечо. — Илюх, я тебя люблю, ты очень мне дорог! Ты мой друг. Мы столько огородов и оврагов вместе исследовали, столько огурцов и яблок стырили. Прости, если вдруг обидела. Ну пожалуйста! И прекрати психовать.

Его мелко трясет:

— Дурочка. Может, я тоже хотел бы побыть героем!..

Градус между нами опять повышается, и я ввинчиваю тупую шутку — лучше уж так, чем снова вызвать подозрения и увидеть разбитую губу Вани:

— Успокойся, Илюх. Героизм Волкова не отменяет того факта, что он — чистоплюй и заносчивая задница. На следующий день он мне даже привет не сказал. А толстовку принял с таким видом, будто я прокаженная. Страшно представить, сколько раз он ее потом перестирывал.

Вот теперь мои излияния полностью устраивают Рюмина. Он отпускает меня, и, как ни в чем не бывало, рассуждает о том, как запарила школа: завтра тест по английскому и контрольная по алгебре, а еще — зачет по физре и итоговые по остальным предметам, а в оставшийся день, если выживем, грядет идиотское мероприятие, именуемое торжественной линейкой. Делится планами изловить и отпинать непокорного Карманова и хвалится, что кореша на днюхе подарили дядьке пистолет.

— Он давал мне пристреляться, это чистый кайф! Ладно, Лер, — Илюха взъерошивает темные кудри на затылке и проворно встает. — Хорошо, что ты все мне рассказала. Отлегло. Лучше поздно, чем никогда! Пойду готовиться, иначе мать живьем съест. Бывай!

Он забирает рюкзак и уходит, а я, подавив дурноту и слабость, вваливаюсь в пустой и притихший дом.

* * *

Отсутствие мамы уже вошло в привычку, хотя я терпеть не могу одиночество — пустые комнаты навевают тоску и вселяют ноющую, тяжелую тревогу. Но с обретением работы работы мама повеселела, помолодела и даже внешне преобразилась, и это дорогого стоит — она тоже делает первые самостоятельные шаги на своем пути, а я как одержимая верю, что у нее все получится и без придурка, который так долго ее унижал.

Обернув влажные волосы полотенцем, втираю в кожу легкий крем, надеваю уютную домашнюю футболку до колен и долго рассматриваю припухшие губы в островке запотевшего зеркала. Сердце уничтожено и еле трепыхается, но все равно рвется к Ване — к его теплу, к его словам, к его глазам… Перебираюсь в комнату, зажигаю настольную лампу и раскрываю учебник. Грызу соленое печенье, пробую повторять пройденный материал, но в солнечном сплетении что-то шипит, искрит и взрывается, и перед зрением вспыхивают кадры самого волшебного и счастливого дня! Сегодняшнего дня.

Я не могу поверить в случившееся и его осознать. Волков, вечно отстраненный, холодный и недосягаемый Волков признался, что я ему нравлюсь, он три часа кряду меня целовал, смотрел как на сокровище и не выпускал из объятий! Мы вместе, мы пара, и мне стоит огромных усилий сдержать крик восторга, снова рвущийся наружу.

Сгущаются сумерки, над крыльцом Волковых привычно загорается матовый плафон, но жизни в окнах дома не видно, и душу холодит отголосок дурного предчувствия.

На улице тарахтит двигатель большой тачки, по стене ползут голубоватые отсветы фар, и в тот же миг экран телефона загорается от оповещения.

Мама.

«Лера, сегодня переночую в салоне. Анна Игнатовна в больнице, надо поддержать Марину. Ей тут некуда пойти».

Я еще пару секунд вчитываюсь в мамину короткую фразу и всхлипываю, как от ожога. Не может быть! Если Анну Игнатовну увезли на скорой в Задонск, как же я смогу прийти к ней в гости, поведать о своей жизни, показать, что я изменилась в лучшую сторону и попросить за все прощения?.. А будет ли у меня вообще возможность облегчить душу, или так и придется носить в себе эту вину? От пугающей мысли темнеет в глазах.

Почему ей стало хуже, насколько все плохо⁈

Идиллические картинки сменяются каруселью событий из моего бесшабашного прошлого: дикие пляски на поломанных ящиках из-под рассады, бледное лицо в окне террасы, приоткрытая рама, тихий разговор двух женщин на рассвете…

Если я в ужасе от таких новостей, то каково сейчас остро переживающему чужую боль, одинокому, доброму и сломленному Ване? Я с грохотом вскакиваю со стула и, прямо в тапочках и с полотенцем на голове, вылетаю в прохладу сонного, почти летнего вечера. Не разбирая дороги, со всех ног спешу к воротам, но внезапно впечатываюсь в выросшее перед калиткой препятствие, отпрыгиваю назад и, задохнувшись от испуга, поднимаю глаза.

— Валерка, здорово! Куда понеслась?.. — сражая парами крепкого алкоголя, ухмыляется папаша, раскручивает на толстом пальце брелок и, вскинув бровь, ждет от меня проявлений подобострастия, щенячьей преданности и радости. И все свежие и давно затянувшиеся раны на душе и на теле одновременно оживают и вопят в голос.

* * *

Глава 43

— Мать где? — не узрев на моем лице должного восторга, заплетающимся языком осведомляется он, идет прямо на меня, будто я бесплотный дух или пустое место, и я рефлекторно пячусь. Он не должен узнать о маминой работе — иначе точно сделает так, чтобы ее уволили.

Раньше ей дозволялось продавать подругам ароматические свечи и цветочное мыло, рисовать карандашные скетчи, вязать игрушки и варежки, но это занятие не обеспечивало финансовой независимости. Теперь, когда она освободилась, и мы можем сводить концы с концами, вмешательство папаши станет катастрофой!

И я быстро нахожу другой ответ:

— Мама в Задонске. Брунгильде стало хуже, и мама с тетей Мариной поехала… Они до завтра там останутся, — тараторю в надежде, что папаша сядет в свой джип и отвалит восвояси, но он и не думает уходить, и я осторожно уточняю. — А ты… к нам надолго?

— Не ссы, Валерка. Кое-какие документы заберу и поеду, — он стаскивает полотенце с моей головы, веселится и ржет, что в таком виде я похожа на давно не стриженную овцу, больно дергает за мокрые волосы и вздыхает: — Пошли-ка, кофейку папане намутишь. Что-то я в дороге накидался… Надо бы малость обломаться.

Он подталкивает меня в спину, не разуваясь, заламывается в дом, грохоча и сшибая углы, заруливает на кухню и с царским видом усаживается за стол.

Меня выбешивает его присутствие, неумные шуточки и вонь перегара, но я смиренно включаю свет, заливаю в чайник холодную воду и судорожно соображаю, чем бы его угостить. Он любит роскошный прием со сменой нескольких блюд, коньяком, мясной нарезкой и ресторанным обслуживанием, и жалкие крекеры с плавленым сыром его не устроят. Значит, грядет очередной вынос мозга. И это — в лучшем случае.

Тюлевая занавеска легонько трепещет от сквозняка, и я поплотнее закрываю окно.

Снаружи усилился ветер, небо над крышами помутнело, черные ветви яблонь жалобно скребутся в стекло. На душе тоже мутно: я волнуюсь за Анну Игнатовну и за маму, но еще сильнее я переживаю за Ваню. Где он сейчас, как переносит очередную беду?.. И как мог такой светлый день обернуться сущим кошмаром?

Отец громко икает, и я, вздрогнув, возвращаюсь в реальность. С каждой секундой его все больше развозит, без мамы неуютно — некому взять на себя его досуг и, в случае необходимости, послужить громоотводом, — но, одновременно, во мне растет глухое безразличие. За свою короткую жизнь я побывала даже под дулом «Сайги», и ничего — не умерла.

Размешиваю растворимый кофе в молоке и заливаю кипятком до краев пиалы. Я до сотой доли грамма помню все вкусовые предпочтения отца — иногда это становилось залогом спокойно проведенного вечера или вообще выживания.

Аккуратно выставляю на салфетку тарелку с крекерами и импровизированный капучино, но папаша цыкает, проводит ладонью по бычьей шее и недовольно гнусит:

— А че печенья-то какие дешманские?

— На что хватило, — вздыхаю я, констатируя очевидность. — Да нормальные печенья, мы едим.

— А… — папаша фокусирует на мне бессмысленный взгляд, и губы расплываются в торжествующей, ядовитой улыбочке. — То есть, плохо без меня, да? И учеба не ладится, и жрать нечего. А что так, Валер? Я же во всем был неправ. Я же вообще не человек?

Я молчу. Про добрых и понимающих отцов, которые дают дельные советы, поддерживают, защищают и тайком утирают слезы на свадьбах повзрослевших дочерей, я читала только в книгах. Детская память сохранили лишь его разухабистые выходки и шумные разборки с мамой, с тех пор, как папа переехал в областной центр, он наведывается к нам исключительно подшофе, и мне неизвестно, каким человеком он мог раньше быть. Но ведь когда-то он возил нас на волшебную поляну… Может, и с ним еще не все потеряно?

— Пап, а ты не забыл, как мы плыли на лодке? К маленькому озеру на том берегу. Мы там играли в мяч, ныряли в воду, смеялись…

Я сажусь на свободный стул, подпираю ладонью подбородок и с затаенной надеждой жду ответа, но папа шумно глотает кофе и не вдупляет:

— Какое еще озеро? С которого нас с пацанами в детстве твой дед гонял? Такого не было, Лерка, не ври. Я туда лет тридцать не плавал.

От досады сводит горло, но я лишь грустно усмехаюсь. Он тоже ни черта не помнит о прошлом, так зачем я продолжаю выискивать в нем человечность и доброту?

— Как Кристинка? Кого ждете, пап? — я спрашиваю скорее из вежливости, но эта тема находит в отце живой отклик, и его распирает от гордости:

— Сына ждем. Наследника! Кстати, я ему уже хату купил. В Москве. Вырастет — поедет покорять. Че, Валерка, завидно? Его-то я нормально воспитаю. Сам.

— Это вряд ли… — шепчу под нос и прячу глаза. По венам кислотой растекается обида, в груди тяжело, и трудно дышать.

Как на грех, папаша слышит мой комментарий и мгновенно звереет:

— Чего?!! — он швыряет в тарелку надкусанное печенье, вскакивает и брызжет слюной: — У меня нормальная семья, молодая жена. Я, может, только жить начал! Кристинка — решительная баба, я ее уважаю! А мать твою за что уважать? За то, что пресмыкалась? За то, что любила только деньги⁈ И ты такая же. Мягкотелая, без стержня! Без мозгов, да еще и неблагодарная тварь! Я мало в тебя вложил? Мало?!! — он нарезает круги по комнате, шатается и машет руками. — Я и этот дом продам, как только тебе стукнет восемнадцать, поняла? Чтоб ты не могла ни на что претендовать. Я не буду больше на своем горбу тащить вас, убогих!

Я ощущаю неотвратимое приближение обморока и удерживаюсь за край стола. Проблема в том, что у папаши, даже в стельку бухого, феноменальная память на данные обещания. Значит, этот вечно холодный дом, в стенах которого бодро зализывались раны и надежно прятались искалеченные судьбы, где прошло мое короткое детство и сгинула мамина молодость, скоро уйдет с молотка! А мы, словно ни к чему не причастные, рискуем остаться на улице?

На оглушающий бит учащенного сердцебиения сами собой ложатся строки из Ваниного плейлиста.

Надо бороться за свои принципы. Надо биться за то, что тебе дорого.

— Я никогда не просила тебя подкупать учителей и задвигать Ингу! — я медленно поднимаюсь, встаю на цыпочки и выплевываю всю свою горечь и злость: — Я никогда не хотела быть самой крутой и идти по головам! Маму ты мог удержать только страхом и подачками! И перестал присылать нам деньги, как только Кристинка захотела квартиру в Москве? Ты не тянешь, а признаться стыдно… Ты и дом по той же причине собираешься продавать. Ха! Если она не меркантильная, тогда у меня для тебя плохие новости. Но мы никуда не уйдем. И ноги Кристинкиной тут не будет, понял? Если так уважаешь ее за смелость, я тоже не буду молчать!

Отец пыхтит, как мамин отпариватель для одежды, коротко замахивается, отвешивает мне звонкую оплеуху и сорванным голосом хрипит:

— Да я за такие слова тебя порешу. Мокрого места не останется. И заступнички типа Игнатовны и Наташки Бобковой тебе не помогут! — Надо мной зависает его пудовый кулак, и я зажмуриваюсь. Но, сквозь стихающий звон в ушах и болезненную пульсацию в щеке, различаю громкий окрик:

— Дядь, ты что творишь?

Дверь в коридор открыта, на пороге стоит бледный Ваня в футболке с принтом «Мне все можно», драных джинсах и с телефоном в руке.

Я мешком оседаю на стул и давлюсь слезами — к обиде, боли и испугу примешиваются одуряющее облегчение и восхищение. Вдруг вспоминается старая история о том, как папа выбросил постеры и акриловые статуэтки любимого айдола из моей комнаты, но с Волковым такое точно не прокатит.

— Опа. Что за крендель? — папаша искренне удивляется и, с намерением заставить Волкова «пояснить за надпись», прет на него. Однако, смекнув, что тот выше ростом и далеко не дохляк, останавливается и примирительно вопрошает: — Зачем снимал? Денег надо? Или к ментам теперь пойдешь?

— Я это видео дочке вашей перешлю, — не моргнув глазом, парирует Ваня. — Чтобы вам показала, когда протрезвеете.

— Это кто же у нас такой говорливый… — оскорбленный в лучших чувствах отец подбирается ближе, но Волков мрачно косится на мою пылающую щеку, на секунду каменеет и внезапно взрывается:

— Ты зачем ее бьешь, как рука поднимается? — он хватает папашу за грудки, трясет и цедит сквозь зубы: — Мужик ты или нет? Хотя, какой ты после этого мужик…

— Да я тебя порешу на раз, шакал малолетний… — отец тоже заводится, резко выворачивается и, бешено вращая красными глазами, явно выискивает на столе нож.

Я мгновенно прихожу в себя, подпрыгиваю к нему и кричу в побагровевшее, сломанное в давней драке ухо:

— Пап, перестань. Это Ваня Волков! Мой новый одноклассник, наш сосед. Внук Брунгильды!

Папаша словно натыкается на невидимое препятствие, прищуривает опухшие зенки и пристально разглядывает Ваню:

— А, так это Рюмин… — его одутловатая физиономия светлеет от умиления, и мне становится по-настоящему жутко. Принять стройного блондина Ваню за плотного темноволосого Илюху, который, к тому же, с раннего детства крутился под его ногами, — даже для пьяного отца перебор.

— Какой еще Рюмин⁈. — проворно прячусь за Ваниным плечом, прикрываю рот дрожащей ладонью и в панике приговариваю: — Кажется, это белочка. Вот и допился… Бежим. Пожалуйста, бежим отсюда, Вань!

Я настойчиво тащу Волкова за рукав, но на выходе он тормозит, оглядывается на отца и презрительно качает головой:

— Зашейся, пока никого не убил, гребаный герой! Лера сегодня у нас побудет.

* * *

Глава 44

Мы выскакиваем за кованую калитку, на предельной скорости перебегаем в соседний двор и спасаемся в прохладной темноте дома Анны Игнатовны, а все тревоги, невзгоды и опасности остаются снаружи. Ваня запирает дверь на два оборота замка и, ободряюще мне улыбнувшись, включает тусклый светильник. Где-то в глубинах пустых комнат грохает рама, позвякивает старый хрусталь и загадочно шелестят бумаги, и бешеный сквозняк, пролетев по коридору, стремглав уносится прочь.

— Опять надвигается грозовой фронт. Сегодня рассылали штормовое предупреждение, — Ваня скидывает кеды у порога и скрывается на кухне, и я, разувшись, спешу за ним.

Мне страшно оттого, что отец не в себе и может не спустить Ване проявленной дерзости — запросто схватит ружье и заявится сюда с разборками, тягостно от случившегося скандала, от несвоевременного подозрения Илюхи, от обострившейся болезни Анны Игнатовны, от стихии, набирающей обороты за кирпичными стенами гостеприимного дома. Но на улице хлопает автомобильная дверца, загораются ксеноновые фары, и огромная черная тачка, шурша шинами по гравию, медленно и осторожно отползает к асфальту.

— Кажется, твой отец уехал, — Ваня надежно фиксирует пластиковую ручку окна, и рев внезапно налетевшего ветра стихает. Под оранжевым абажуром с шелковой бахромой вспыхивает лампочка, и я без сил падаю на свой любимый стул. Именно на нем я частенько пила травяные чаи Анны Игнатовны и, под ее испытующим взором, нехотя отвечала на расспросы о безрадостном житье-бытье. А сейчас я здесь с ее московским внуком, и, от попытки это осмыслить, мозг опять коротит.

— Лер, он же в стельку. Как он доберется до Н-ска в такую погоду? — несмотря на недавнюю стычку, Ваня явно обеспокоен и всматривается в красные точки габаритных огней до тех пор, пока те не гаснут за поворотом.

— Папаше не в первой — он не считает это зазорным. Черт с ним, главное, чтобы никого не покалечил и не убил, — я прислушиваюсь к себе, но действительно не улавливаю волнения за участь отца. Пусть провалится в ад, и тогда все наши проблемы мгновенно разрешатся!

— Очень больно, да? — Ваня задергивает тюль, садится на корточки возле меня, осторожно убирает с моей щеки прилипшую влажную прядь и пристально изучает полученные повреждения. От его рентгеновского взгляда по коже рассыпаются приятные мурашки, дыхание сбивается, и я тихо всхлипываю — когда он рядом и смотрит вот так, пространство между нами становится вязким, густым и наэлектризованным. Покраснев до кончиков ушей, Ваня быстро поднимается, достает из морозилки пакет замороженных ягод и протягивает мне. — Вот, приложи, это должно помочь.

Пробормотав благодарность, прикладываю спасительный холод к пылающей щеке, но Ваня лишь сильнее заводится:

— Блин, что с ним не так⁈ — Он рывком выдвигает второй стул, занимает его и откидывается на металлическую спинку. — Этот чел больной, или вот настолько возомнил себя хозяином жизни?

Я невесело усмехаюсь и поправляю подвернутый краешек цветастой скатерти:

— Ага. Я же говорила про местную религию под названием понты, и он — ее главный последователь. Бабло, сила, власть… Он не спрашивает, он просто берет свое. В его жизни был лишь один непререкаемый авторитет — лучший друг Толик Рюмин, точно такой же дегенерат. Но он давно в могиле. Отец все пытался создавать видимость идеальной семьи — покладистой и робкой жены и во всем успешной дочки, но мы с мамой роптали и постоянно его бесили. Когда он нашел молодую любовницу, резко восстановил уважение среди пацанов! Запросы ушлой девки он не тянет, но непомерная гордость не позволяет сдать назад. И он прет вперед. Вот что бывает, когда пытаешься казаться круче, чем ты есть, — я тяжко вздыхаю. — Прости, что стал свидетелем мерзкой сцены и спасибо за то, что снова спас.

— Тебе надо выбираться отсюда. Любой ценой. Надо что-то делать, Лер! — я опять улавливаю исходящую от Вани вину за слитый тест и избиение ремнем, откладываю оплывший пакет и расправляю плечи:

— Я над этим работаю, Вань. И первый шаг уже сделан. Как только я осмелилась дать ему отпор, поняла, что он на самом деле слабый. Он несчастный и жалкий, и я больше его не боюсь. Самое удивительное, что моему примеру последовала и мама… Эй, мы не несем ответственность за решения других людей, помнишь?

Он молча кивает и отворачивается к окну.

Над крыльцом качаются черные ветви черемух и сортовой вишни, по подоконникам стучат первые крупные капли, размеренно и четко тикают настенные часы.

— Что с твоей бабушкой? — я наконец решаюсь задать волнующий, но очень тяжелый вопрос и замираю в ожидании плохих новостей. Почему-то снова припоминается разговор тети Марины с Илюхиной матерью, и какая-то невнятная, вертлявая, зудящая догадка, которую нельзя поймать и препарировать, снова и снова не дает мне покоя.

— Утром, как только мы уехали на экскурсию, мама зашла ее проведать и обнаружила без сознания.

— Что говорят врачи?

— Официально — ничего, — Ваня скрещивает на груди руки. — Но в приватной беседе посоветовали готовиться к худшему.

Меня скручивает невыносимое, болезненное бессилие. Да, я обещала простить себя за все свои прошлые выходки, но разгром ее любимого детища — теплицы с рассадой — теперь до конца жизни останется на моей совести.

— Как же так… А я собиралась к ней в гости. Мне так нужно перед ней извиниться! Думаешь, у меня не получится⁈

Рыдания встают поперек горла, но Ваня накрывает мою руку своей и легонько сжимает.

— Думаю, она знает о твоих намерениях и не злится. Точнее, я уверен в этом, Лер.

Мы снова одни во всем мире, и реальность качается и уплывает. Только он может единственным словом привести меня в норму, подбодрить, утешить и выключить боль.

— Чаю? — неожиданно предлагает Ваня, заговорщицки прищуривается и умоляюще поднимает брови. — Пожалуйста, составь мне компанию! Один я чуть от тоски не взвыл. Правда, на десерт у меня ничего нет.

— Так давай испечем шарлотку с ягодами! — я тут же цепляюсь за возможность вынырнуть из болота скорби, трясу перед его лицом подтаявшим пакетиком и, вспорхнув со стула, без спроса распахиваю холодильник и шкафчики. Все необходимые ингредиенты чудесным образом находятся, Ваня пялится на меня, как на сумасшедшую или на волшебницу, и задумчиво соглашается:

— Давай попробуем.

Мы двадцать минут ищем и собираем старенький миксер, взбиваем белки до устойчивых пиков, щедро сыплем в них муку, заливаем тесто в форму и отправляем в духовку. Вскоре по кухне распространяется тонкий, умопомрачительный запах ванильной выпечки.

Мы опять болтаем о разных глупостях, хохочем как ненормальные и ожесточенно спорим, однако имеем схожую точку зрения на большинство явлений и вещей, и запросто могли бы трепаться и философствовать еще сутки напролет.

Я все сильнее и безнадежнее влюбляюсь. С ним интересно и весело. С ним моя душа…

Природа окончательно слетела с катушек — бросает в стекла пригоршни воды, выламывает рамы, сотрясает стены и завывает голодной собакой. От ослепительного голубоватого разряда на миг закладывает уши, и мощный раскат грома с шипением и эхом грохочет над крышами.

Помелькав, в во всем поселке гаснет свет.

— Кажется, молния ударила в подстанцию! Такое и прошлым летом случалось! — я вскрикиваю, и от первобытного ужаса немеют пальцы и покалывает пятки. Кое-как нахожу в смартфоне фонарик, и Ваня, с моей подачи порывшись в шкафчике под потолком, вытаскивает из него оплывшую стеариновую свечу на антикварном бронзовом подсвечнике. Чиркает спичка, и слабый желтый огонек выхватывает из темноты узорчатые шторки, композиции из сухой травы в деревянных рамках, ажурные салфеточки, сахарницу и стеклянный заварник.

— Опять тяжелая романтика: ужин при свечах! Клянусь, я не специально! — Ваня еле сдерживает смех, щелкает зажигалкой, и над конфоркой газовой плиты расцветает голубой цветок. Наполнив водой эмалированный чайник, он ставит его на огонь и, вооружившись рукавицами-прихватками, склоняется над духовкой и наконец водружает на стол румяный результат наших совместных трудов.

Мы сметаем шарлотку и чай в считанные минуты, а потом, толкаясь пятыми точками, сражаясь на полотенцах и брызгая друг в друга водой и пеной, дружно моем посуду. Я пьяна от зеленого чая с мятой и лаймом, от вкуснейшего десерта с черникой и ванилью, от бесконечных разговоров и обжигающих взглядов… Я пьяна от присутствия Вани.

Он дорог мне. Как самый близкий друг. Как родственная душа. Как герой моих несбыточных снов. Как любимый парень.

И мутный, навязчивый, липкий страх вырывается из глубин подсознания и с утроенной силой давит на сердце.

— Ваня… А что вы намерены делать, когда… Ну, если, не дай Бог… — Я едва не роняю вымытую вилку, и веки щиплет от непролитых слез.

— Когда она умрет? — Он предусмотрительно забирает у меня столовый прибор и отправляет в ящик у раковины. — Еще в Москве мать поклялась, что пробудет в Сосновом ровно столько, сколько должна, и ни минутой дольше. У нее нет здесь работы, да и в целом… Тут токсичная обстановочка. Поначалу я был с ней солидарен, я вообще это Сосновое в гробу видал, но теперь есть одна проблема… Я не хочу отсюда уезжать. Ну, или так: я не хочу уезжать отсюда без тебя.

Он шагает ко мне, обнимает и упирается твердым подбородком в макушку. Зарываюсь носом в его футболку, вдыхаю запах карамели и миндаля и закрываю глаза.

Формально мы еще не взрослые, наши планы от нас не зависят. Наше будущее — как предрассветная дымка, вечер воскресенья, предчувствие перемен… Но объятия крепнут и, с каждым биением сердца, становятся горячее и ближе. Под ребрами то вздымается жар, то растекается ледяной холод, мышцы напряжены от паники, но скованы ощущением абсолютного доверия, уюта и покоя. От Вани исходит родное тепло, его сердце громко и размеренно колотится в груди.

Мне нужно остановить это мгновение и навсегда запечатлеть в памяти — чтобы потом, продираясь сквозь толщу прожитых зим и лет, возвращаться к нему в минуты отчаяния…

— Можно я не уйду? — умоляю я еле слышно, прирастая к нему всем телом. — Пожалуйста. Там так жутко и стремно.

— Я как раз собрался попросить тебя о том же…

Молния выхватывает из темноты лицо Вани, и от его совершенной красоты захватывает дух.

Он смотрит так, что я едва не теряю сознание, опускает ладонь на мой затылок, подается вперед и осторожно касается губами губ. Оказывается, я уже успела соскучиться по ощущению полета, свободы и безграничного счастья. Как же быстро его поцелуи стали для меня такими же важными, как свет и воздух…

Он берет меня за руку и провожает во мрак пустых комнат; огонек свечи с трудом пробивается сквозь темноту, тени причудливо скользят по закрытым дверям и блестящим обоям. Наконец беспомощное зрение различает ряды полок с золотистыми корешками книг и географическую карту на стене, я сажусь на уже знакомый, заваленный множеством думок диван, поджимаю ноги и жду, когда Ваня устроится рядом.

Мы снова долго целуемся — по коже бегут мурашки, под ней курсируют разряды электричества, а снаружи на землю рушится непроницаемая пелена первого летнего ливня.

Я глажу завитки и буквы Ваниной татуировки и шепчу:

— Хоть она сделана не для меня… Ты же… меня не забудешь?

— Это клятва для всех, кого я люблю. И для тебя.

— А ты любишь меня?

В ушах звенит тишина. Он дрожит и прерывисто выдыхает в мою шею:

— Я бы хотел, чтобы тебе никогда не было страшно, одиноко или больно. Я никогда еще не стремился настолько сильно кому-то доверять. Никто, кроме тебя, не способен меня уничтожить. Это любовь? Лер, я… никогда не думал, что способен на такие мысли и эмоции.

— Иди сюда! — я взбираюсь к нему на колени и уже сама, без робости и стыда, исступленно целую приоткрытые губы. Я не воспринимаю ничего, кроме оглушающего ритма пульса, горячих рук на талии и отчаянной решимости шагнуть вместе с ним за край.

— Как далеко ты готова со мной зайти? — Ваня отрывается от меня и хватает ртом воздух, я судорожно перевожу дыхание, запускаю пальцы в его светлые волосы и заглядываю в черные, как эта сказочная ночь, глаза:

— Что там написано у тебя на футболке?

— «Мне все можно», — усмехается он, и я, умирая от страха и нежности, произношу самую важную в жизни фразу:

— Да. Сегодня тебе можно все…

* * *

Глава 45

Крыши домов, кроны плодовых деревьев и далеких сосен залиты розовой краской восхода, но во дворе тишина — полоумный петух еще спит, и без его оглушительного вопля утро не наступает.

Я утопаю в россыпи мягких подушек, разглядываю загадочные очертания предметов, проступающих из газа предрассветных сумерек, не шевелюсь и не чувствую тела — оно распалось на атомы и растворилось среди звезд, черных дыр и туманностей.

Рядом, в тепле одного на двоих одеяла, тихо сопит умиротворенный, расслабленный Ваня — он летает в своих неведомых снах и не знает, что невыносимо прекрасен и до потери пульса мною любим.

Он опять напоминает мне ангела — правда, ночью опытным путем выяснилось, что он вовсе не святой, не невинный и вполне искушенный, и я поплатилась за свои неосторожные выпады в его адрес. Приподнимаюсь на локте, безнаказанно любуюсь им и, преисполнившись неистовым умилением, быстро чмокаю в нос. Ваня морщится, но не просыпается.

Меня накрывает лавиной воспоминаний. То, что случилось, не вмещается в разум, и я совсем не уверена, что смогу как ни в чем не бывало пожелать Ване доброго утра, улыбнуться, отшутиться и заглянуть в глаза. В панике кусаю кулак, выбираюсь из-под одеяла и тут же осознаю, что тело все же чувствую — да еще как!

Звуки, запахи и зрительные образы воспринимаются непривычно ярко и остро, голова кружится, а каждое движение вызывает ноющую, но приятную боль.

Я собираю с пола скомканные шмотки и опрометью сбегаю из комнаты. Охая, одеваюсь и обуваюсь прямо в прихожей и осторожно притворяю за собой входную дверь.

Утренний холодок пробирается за шиворот, зубы стучат, изо рта вырываются облачка пара. Шлепая кроксами по теплым лужам и вдыхая умопомрачительные запахи возродившейся после урагана природы, я возвращаюсь в свой всеми покинутый и мрачный дом.

Уезжая, отец не запер замок, и в коридор ожидаемо натекла дождевая вода. Чертыхаясь, вытираю ее стоящей тут же шваброй и, собравшись с силами, прохожу на холодную темную кухню. Раздвигаю шторы, с содроганием выливаю в раковину недопитый остывший кофе, выбрасываю в мусорный мешок надкусанный крекер, поднимаю перевернутый стул.

Но сегодня у меня блок на негативные эмоции — по венам курсирует незнакомая, странная, тягучая энергия, все внутри переливается и искрит. Где-то глубоко-глубоко во мне, в местечке, которого нет у бренного физического тела, засела частичка Ваниного тепла. С каждой секундой она разрастается, то тихо тлеет, то жарко горит, но теперь она навсегда со мной, и я свыкаюсь с новым, но древним, как вселенная, знанием — я больше не смогу увлечься никем другим.

Есть не хочется, и я прячусь в ванной — долго стою под бодрящими ледяными струями, старательно укладываю непослушные волосы, наношу стильный макияж. На удивление, я очень круто выгляжу: синяк на щеке так и не проявился, на припухших губах огненно смотрится голографический блеск, а не знавшие сна глаза горят, как фары папиной тачки.

Я и Ваня… Мы… Вот черт!

Я краснею, задыхаюсь и взвизгиваю от восторга.

* * *

Ровно в семь ноль-ноль по мою душу объявляется мама и громко тараторит в трубку:

— Лера, как переночевала? Из-за урагана совсем не работала связь! Что нового дома⁈

Я смущаюсь. О такой грандиозной новости не поведаешь маме, и я, с трудом ворочая языком, отстраненно бубню:

— Все нормально, мам, только света не было. Как там Анна Игнатовна?

— Марине разрешили остаться в палате, но она пока не звонила. Сама посуди: время-то раннее! Кстати, мы так душевно пообщались с ней вчера — обсудили общих знакомых, поговорили о планах. И выяснили, что у нее есть сертификат лешмейкера — Марина закончила курсы известного московского мастера. А нам в салон как раз нужен такой специалист!

— А что она? — от недосыпа, усталости и слишком ярко вспыхнувшей надежды темнеет в глазах, и я присаживаюсь на край дивана. — Что она ответила?

— Взяла неделю на раздумья. С одной стороны, здесь не Москва, не тот уровень зарплат, да и… разные слухи портят настроение… А с другой — все дешевле и ближе, не нужно платить за съемное жилье, да и Ванька ее уперся и заявил, что не собирается уезжать, хотя поначалу не проявлял рвения. Что это с ним, Лер, а? — мама глупо хихикает, но я не обращаю внимания — это и впрямь отличный расклад. Он означает, что Ваня останется со мной, и у нас еще будут сотни счастливых дней и ночей!..

Я ковыряю стежки на кожаном подлокотнике, закусываю саднящую губу, задумываюсь и улетаю в мечты, где он страстно меня целует… Но тут же спохватываюсь и дико злюсь на себя: я иду на поводу у низменных, развратных и недостойных желаний, а насущные проблемы растут как снежный ком.

— Мам, я забыла сказать. Отец приезжал! — я подробно передаю ей папашин спич о продаже дома и покупке квартиры в Москве — не упоминаю только о моей отповеди, звонкой пощечине и Ване. Долгая тишина в трубке подсказывает, что мама в глубоком шоке, но она вдруг… прыскает со смеху:

— Говорит, что уже все купил и оформил, да? — в ее хриплом голосе звучат стальные нотки. — Что ж. Отлично. Я тут проконсультировалась со знающими людьми… При разводе мы у него половину всего имущества оттяпаем. Мы его без штанов оставим, Лер!

От услышанного отвисает челюсть — я не ожидала такой решимости от вечно сдержанной и смиренной мамы, но настроение взлетает до небес, и, несмотря на ступор, одолевающий меня при мыслях о Ване, я рвусь как можно скорее ему обо всем рассказать.

Сверяюсь со временем и прощаюсь с мамой до вечера. Надеваю самое любимое платье — узкое, темно-зеленое, до середины бедра, — и туфли на высоких каблуках. Побросав в сумку учебники и спортивную форму, выбираюсь на улицу и даже осмеливаюсь поднять глаза на соседские ворота, но мгновенно пасую и, вжав голову в плечи, ковыляю к школе одна.

Ноги подкашиваются от волнения, а мысли гудят, как пчелиный рой. Интересно, как Ваня поведет себя при встрече? На все сто уверена, что нарвусь на его фирменную ледяную ухмылку, приветствие через губу и показной игнор, а потом он тайком затащит меня в подсобку с мячами и матами и снова зацелует до обморока.

Я так ярко воображаю эту идиллическую картину, что почти ее вижу, но, войдя в класс, замечаю, что парта Вани и Инги пуста, и едва не плачу от досады и разочарования.

Зато Рюмин, вальяжно развалившийся на стуле, вдруг подбирается, подается вперед и пялится так, что становится дурно.

— Привет! — поторговавшись с собой, я изображаю широкую улыбку, но Илюха лишь коротко кивает и задумчиво постукивает пальцами по раскрытому учебнику. Может, он интуитивно уловил, что я больше ему не принадлежу, или что-то в моем облике вызывает вопросы, но его пристальный взгляд буравит мою щеку и вынуждает ерзать и оборачиваться.

В остальном, в нашем не слишком сплоченном коллективе царит веселая, вольготная и дружественная атмосфера — ребята охотно со мной здороваются, никто не норовит спрятаться или слиться. Мне приятно до слез, и я опускаю глаза. Не иначе, предчувствие последних школьных летних каникул, поездка в автобусе на дальняк и любимая песня Анны Игнатовны сблизили нас. Перед началом урока ко мне подсаживается Катя Петрова и робко интересуется, какой из двух сарафанов выбрать для отдыха на море. Я с готовностью выслушиваю ее пожелания, даю совет и нарываюсь на искреннюю благодарность. Это ново и странно, но чертовски важно для меня.

В коридоре дребезжит звонок, в класс входит учитель, начинается итоговый тест.

А Ваня так и не появился и не ответил на сообщение с пожеланием доброго утра.

* * *

Я на автомате разделываюсь с очередной контрольной и первой сдаю листок, но на душе погано — воображение, компенсируя недостаток информации, работает в аварийном режиме. А что если наяву повторился избитый сюжет молодежных романов, и наш красавчик и звезда школы предсказуемо поступил как подлец?

Упрямо прогоняю сомнения — Волков не из таких! — и твердо решаю позвонить ему на перемене.

Но Илюха, с видом настороженного бойцового пса, неотступно меня преследует — болтает какую-то чушь про новую машину его дядьки, забрасывает сомнительными комплиментами, увязывается за мной в столовку, водружает поднос на мой столик и падает рядом.

— Блин, ты сегодня такая красивая, просто ар-р! Это надо сохранить для потомков, — он дожевывает пирожок с яблоком, наводит на меня камеру телефона и меняет тон на развязный: — Итак, Ходорова, поведайте нам, вашим поклонникам, в честь какого праздника вы так вырядились? Если не ошибаюсь, это то самое платье, за которое ваш отец выложил целое состояние!..

Рюмин придуривается и выглядит по-настоящему жалким, а его ужимки раздражают и вызывают лишь смертельную скуку. Он не посвящен в мою тайну, не знает о грандиозности произошедших со мной перемен, и между нами неотвратимо разверзается пропасть.

— Ты правда хочешь это знать? — рявкаю я, и в его зеленых глазах возникает острая, граничащая с отчаянием обида. В конце концов, в том, что я так резко повзрослела, а он остается на нашем прежнем уровне, нет его вины… Я тут же исправляюсь: — Прости. Вчера мне пришлось пережить кое-что мерзкое и неприятное, но месть наша будет поистине шикарной!

Я загораживаю камеру ладонью, и Илюха вынужденно убирает телефон, а потом подробно рассказываю ему про визит отца и мамины планы поквитаться.

Илюха шокирован не меньше, чем я — нервно посмеивается и соглашается, что такие события в клочья разорвут местных обывателей, интересуется, что я сама обо всем этом думаю, по-свойски похлопывает по плечу. Сейчас передо мной лучший друг Илюха — болтливый, хитрый, острый на язык, но безоговорочно преданный, — он разделяет со мной проблемы и радости, утешает и поддерживает и не догадывается даже, что этой ночью я была с его злейшим врагом.

Я до ненависти презираю себя и сжимаю слабые пальцы в кулак. Я даю себе ровно сутки на то, чтобы признаться Рюмину в тайных отношениях с Ваней и никого при этом не подставить.

* * *

Последний экзамен в текущем учебном году пришелся на физкультуру, и я, сменив оковы модельных туфель на белоснежные комфортные «Найки», усердно разминаюсь у кромки асфальта. С тоской поглядываю на скамейки, возле которых мы с Ваней эпично ссорились, на миг задумываюсь об унижениях Инги и теплом прощании с ней, но воспоминания кажутся полустертыми, нереальными, приснившимися, или вовсе случившимися не со мной.

Я стартую по пронзительному свистку физрука, легко отрываюсь от класса и, набрав нужный темп, в одиночестве бегу по потрескавшейся дорожке. От глубоких синих луж поднимается пар, над головой висят низкое небо цвета индиго и серебристо-белые облака, поздняя весна окончательно сменилась полным надежд летом. Болезненная, но приятная усталость гуляет по телу, в ушах звенит, в груди разгорается пожар — я мучительно, страшно и горько скучаю по Ване и почти слышу приближение его шагов. Тягостные предчувствия опять отравляют кровь, руки дрожат и хочется плакать, но я набираю предельную скорость, концентрируюсь на своем размеренном дыхании и смотрю только вперед.

Все будет хорошо. От моих решений тоже многое зависит!..

…И только когда мы, запыхавшиеся, но довольные оценками за последний забег, шумной толпой тащимся в раздевалку, из школьных дверей вываливается взъерошенная Раиса и растерянно шепчет:

— Дети… Нас постигло большое горе. Анна Игнатовна Волкова умерла…

* * *

Над макушками древних сосен орет воронье, серая гладь воды ожила и покрылась тревожной рябью, похолодало… Я бреду домой в платье и «Найках», и виды пустынной поселковой улицы искажены безысходностью и пеленой горячих слез. Илюха — тоже мне друг — под шумок испарился из школы, я опять спотыкаюсь о злосчастную арматурину, падаю, поднимаюсь и плачу в голос.

Больше нет всемогущего, доброго взрослого, который запросто брал на себя наши подлости и легко отпускал все грехи. Жизнь так бессмысленна и скоротечна, но она не дает вторых шансов и теперь будет спрашивать строже…

Если гложет вина за слова и поступки, нельзя тянуть с извинениями. Инга, ребята из класса… Я скажу им всем, что была неправа! Некстати на ум приходят пьяные отцовские заезды и мое равнодушие к его судьбе, и иголка раскаяния впивается в сердце. Все же… с этим нужно что-то решать. Я не настолько отбитая и не хотела бы вечно с ним воевать.

Как бы там ни было, Ване сейчас во сто крат тяжелее, и я корю себя за сомнения и поверхностные суждения о нем. Подумать только: я пыталась уличить его в предательстве и цинизме, а он в это время проходил через горе!..

Стираю рукавом обильные слезы и поплывший макияж, сворачиваю на свой тихий порядок, распахиваю кованую калитку и вздрагиваю: на бетонной ступеньке крыльца сидит Ваня — видимо, по старинке перемахнул через забор. Он в черной бейсболке и в черном худи без надписей, бледный, измотанный и мрачный, но такой родной, близкий и нужный, что из-под ног уезжает земля.

Теперь я с ним связана — душой, телом, сердцем и мыслями. Он — огромная часть меня, и мне плохо, когда он не в порядке.

Он встает, молча разводит руки, и я со стоном бросаюсь в раскрытые объятия. Они тут же смыкаются за спиной, и я, впервые за весь день, ощущаю себя целой и безмятежно спокойной.

— Как ты? — дышит он в мое ухо. — У тебя же все хорошо?..

Я прекрасно понимаю, о чем он тревожится, прижимаюсь к нему еще крепче и закрываю глаза:

— У меня все отлично! Это ты — как?..

— Оказывается, ее не стало еще вчера… поздно вечером. Отпевание и похороны завтра, в кругу самых близких людей. Потом панихида — здесь, в школе. Лер, я так скучал!.. — Ваня стискивает меня еще яростнее, и какая-то мощная, нездешняя, пульсирующая сила закручивается вихрем и подбрасывает нас над дорожкой. — Я сегодня побывал в вашем Задонске, помогал матери с ритуальщиками… Извини, что не ответил на сообщения — не решился расстраивать по телефону.

— Ты только держись, ладно? Мысленно я с тобой каждую минуту. Как же жалко, что чудес не бывает!.. — я заливаюсь слезами и шмыгаю носом, но понимаю, насколько бессмысленны и глупы мои утешения, что детство безвозвратно ушло, а новых скиллов не прибавилось, что перед лицом страшной утраты меркнут все повседневные радости и проявления волшебства…

— Лер, подожди, не плачь. Посмотри-ка! — Ваня на шаг отстраняется и, положив ладони на мои плечи, аккуратно разворачивает меня к палисаднику.

В его ландшафте что-то неуловимо, но существенно изменилось, и я пару долгих секунд распознаю и осмысливаю отличия. И громко ахаю — по некогда сухим и безжизненным островкам клумб, обложенных белым песчаником, стелется бархатный ковер из сиреневых, алых, голубых и желтых цветов. Они трепещут на ветру, тянутся к недоброму небу, робко надеются на лучшее и в него верят. Они просто живут… благодаря мне. А я реву как сумасшедшая, и уже не могу разобрать, от счастья или от горя.

— Да бывают они! Чудеса… Давай закончим спор, я признаю, что ты победила, — Ваня проводит кулаком по щеке, часто моргает и берет меня за руку. — Утром я поговорил с мамой… Сейчас она раздавлена и занята приготовлениями, но пообещала, что пробудет в Сосновом до конца лета. А там начнется новый учебный год, и срываться с места я не стану.

* * *

Глава 46

Я сплю до самого вечера — крепко, без снов, словно выключилась из реальности, — но на закате просыпаюсь от привычной возни на кухне, журчания воды и шуршания пакетов. Воспоминания — волшебные и тягостные — мгновенно возвращаются во всех красках, и я, потягиваясь и морщась, сажусь на кровати. Продрав опухшие глаза и бормоча проклятия, вылезаю из-под теплого пледа и, шлепая голыми пятками по полу, иду на шум.

Облокотившись на подоконник, мама с интересом рассматривает наш палисадник, прутья забора и соседский двор, но я вижу лишь ее черный силуэт на алом фоне, стучу по деревянному косяку и хриплю:

— Привет, мам.

— Очнулась? — она оборачивается и смеется: — Ну и богатырский у тебя сон, из пушки не поднимешь! Что ты ночью делала?

Я сконфуженно прочищаю горло, упираюсь плечом в прохладную кафельную стену и широко зеваю. В самом деле, не отвечать же на ее дурацкий вопрос. К счастью, мама взбудоражена долгим отсутствием дома и обилием сенсационных новостей, и тут же меняет тему:

— Лер, видела, какая красота расцвела у нас на клумбах? Не хуже, чем у садовника. Ты волшебница, я и не надеялась, что старые семена прорастут. Кстати, это хороший знак! Теперь должна начаться полоса удач! — она отвлекается на помешивание закипевшего куриного бульона, подсыпает в кастрюлю мелко нарезанный зеленый лук и, присмотревшись ко мне, хмурится. — Ты какая-то странная. Он… случайно, тебя не бил?

— Я расстроена из-за Анны Игнатовны, что тут необычного? — предусмотрительно пячусь в дальний угол кухни и влезаю на диван. — У нас вся школа на ушах, ученики и преподы в шоке. Я так наревелась в обед… Она же вот только что, на пасху, приносила нам куличи и не жаловалась на здоровье. Ну как так?.. Не укладывается в голове, нужно время, чтобы это принять.

Я едва не выбалтываю маме тайну про теплицу, но вовремя вспоминаю, что разгромлена она была при помощи Илюхи, и не решаюсь. Наблюдаю за завитками пара над приоткрытой крышкой, вздыхаю и, следуя маминому примеру, перевожу разговор на ее план мести:

— Признайся, откуда такая решительность насчет отца? Кто тебя надоумил? Тетя Яна?

Мама поджимает губы, пару секунд обдумывает ответ и, снисходительно ухмыльнувшись, колется:

— Да есть там один… Стас. Юрист, занимается частной практикой. Сначала к Яне на стрижку приходил, а потом на мужской маникюр записался. Мне поначалу было и смешно, и дико: ну представь нашего отца или его корешей на маникюре!.. Но Яна намекнула, что он — человек надежный и может помочь. Папаша-то наш из-за своей девки напрочь крышей поехал! Она требует подношений, а он все выискивает выгоду. Он рассудил, что квартиру нужно брать прямо сейчас — недвижимость с каждым днем дорожает. Он уверен, что я не пойду судиться и добровольно перееду в халупу в Задонске, которую он для нас подыскал… Что с меня взять — я простая домохозяйка, а давить он умеет. Так бы и случилось, но Стас вызвался представлять меня в суде. Бесплатно.

У меня нехило болит голова, эмоции почти выгорели и переведены в щадящий режим. Удивляться нет сил, и я лишь картинно возвожу очи к потолку:

— О-бал-деть. Он хоть симпатичный?

— Он… видный, — мама краснеет и ищет свои сигареты, а я впервые вижу ее такой: смущенной, воодушевленной, юной и очень-очень красивой. Вероятно, когда-то давно, еще до моего рождения, она именно такой и была.

Солнце прячется за крышами домов, над дверью Волковых, единственным проявлением жизни, загорается тусклый плафон. В комнатах стремительно темнеет, и мама, хлопнув в ладоши, тоже зажигает ряд точечных светильников.

— Прости, — она тяжко вздыхает и надолго замолкает; игривый оптимистичный настрой сходит на нет. — Оглядываюсь на прошлое и понимаю: я жила как в забытьи. Если вовремя не закрыть глаза на проблему, она становилась невыносимой… Игнатовна заболела, и я так остро осознала, что, кроме меня самой, нам с тобой никто не поможет… Да, все же хорошей женщиной она была. Все пыталась меня вразумить. Но тут… пока на своих ошибках не научишься, сроду не начнешь действовать. Да и Рома перегибать начал. Реально жестить. Ремень этот… он словно меня саму им тогда отхлестал!

Она многословна, прячет слезы за ладонями и искренне переживает, но я-то знаю, что триггером к действиям послужил не ремень, который папаша и раньше охотно пускал в ход, а предстоящий развод и окончательный уход отца к Кристинке.

— Проехали, мам. Не плачь! — я подскакиваю к гарнитуру и принимаюсь ей помогать — нарезаю хлеб, снимаю с бульона пену, досадно обжигаюсь и дую на палец. — Ты была сегодня у Волковых? Как там тетя Марина, нормально справляется?

На самом деле, меня интересует состояние Вани, но спросить об этом напрямую я не смею — все, что с ним связано, выбивает меня из колеи, делает заторможенной, глупой и слабой, и расспросов в исполнении вездесущей мамы я не переживу.

— Да, забегала к ним на пару минут, выразила соболезнования. Марине сочувствую — такой судьбе не позавидуешь. Говорят: когда начнешь жалеть себя, вспомни о тех, кому гораздо хуже… Я все эти дни ее и вспоминаю. — Отчаявшись найти полупустую пачку, которую я еще утром выбросила, мама задумчиво скрещивает руки на груди и присаживается на край подоконника. — Уж насколько непросто ей жилось в Москве, но сюда она не возвращалась — опасалась слухов и травли. Но здешние люди вроде бы неплохо их приняли, да? Только Рюмина никак не уймется. Глупая стерва!.. Кстати, ты спрашивала, что не так с Марининым мальчишкой. Вчера, когда мы разговорились, она призналась, что намучилась с ним и очень переживает за его будущее. Он патологически упрямый и принципиальный, до последнего отстаивает свою правоту, специально нарывается на конфликты. Друзей и приятелей у него нет, но, если он кого-то к себе подпускает, привязывается насмерть, до беды. Собственно, там и случилась беда. Что у тебя с ним, Лер? Уверена, что потянешь настолько серьезные отношения?

— Уверена, — я умираю от стыда и вот-вот провалюсь сквозь землю. Обсуждать любимого мальчика с мамой — занятие, чреватое проблемами и комплексами.

В глазах мамы загорается пугающий азарт, и она срочно бросается меня подбадривать:

— Вот как… Как по мне, хороший парень, положительный. И… уж очень эффектный… Честно, я не заметила в нем особых проблем. Упрям, принципиален и нелюдим он, положим, как раз в Марину. А кулаками помахать — так это в отца…

Я вздрагиваю и с громким звоном роняю шумовку.

— Стоп. А кто его отец?

Мама бледнеет, мрачнеет, съеживается и тут же закрывается в своей непробиваемой раковине.

— Лера, слухи ходят разные, но не все они заслуживают внимания.

— Да брось, ты дружила с Игнатовной и постоянно болтала с ней по душам! — я в упор смотрю на растерянную маму и взываю к ее совести: — Ваню угнетают недомолвки и тайны, может, поэтому он и вырос таким! Скажи, ну что тебе стоит?

— Это не наше дело! — отрезает мама и, давая понять, что доверительный разговор окончен, тушит газ под кастрюлей, но я взвиваюсь:

— Окей, не надо имени. Просто намекни: я знаю этого человека?

— Да! — проиграв в дуэли взглядов, выпаливает она, вытирает руки о полотенце и быстро выходит из кухни.

Моя бедная голова вот-вот взорвется от боли и напрочь отказывается соображать. Если Ваня появился на свет в Москве, где я отродясь не бывала, откуда я могу знать его отца?

В заклинившем мозгу вдруг что-то щелкает, я хватаюсь за спинку стула, ахаю и никак не могу надышаться. Не может быть… Неужто так непростительно долго оставалось мною незамеченным то, что плавало на поверхности?

Тетя Марина могла уехать отсюда уже беременной, а это значит, что… преступление, совершенное в конце нулевых, все же имело последствия для его главного виновника. Он каким-то образом прознал о существовании Вани и, когда шесть лет назад тетя Марина приезжала попрощаться с угасающим от рака отцом, захотел добиться от нее встречи. Естественно, она отказала. В надежде ее догнать, он пьяным сел за руль и разбился на трассе под Н-ском.

Теперь мне понятно, почему тетя Таня так ненавидит Волковых и так пристально следит за Ваней. И очевидна причина, по которой Игнатовна спускала осиротевшему Илюхе все его дикие выходки, правонарушения и драки.

Сейчас, когда невнятные догадки оформились в истину и обрели плоть и кровь, я силюсь представить рядом Ваню и Илюху, найти в их облике схожие черты, нащупать хоть что-то общее в поступках или характерах, но окончательно впадаю в ступор.

Ума не приложу, что мне делать с открывшейся правдой.

Вряд ли она нужна Илюхе, и, такая как есть, точно не пригодится Ване.

Натыкаясь на углы, шаркаю в комнату, падаю на диван, закутываюсь в плед и пристально разглядываю черное окно соседской террасы. Ваня в Задонске — поддерживает маму, Илюха, чувствуя вину и опасаясь последствий, отсиживается дома и зализывает раны.

Мои самые близкие парни — две разные вселенные. А еще они… единокровные братья, и пропасть между ними непреодолима.

* * *

Всю ночь меня одолевала тоска по казавшейся вечной, но так скоро ушедшей Брунгильде, точила обида за несчастливое, полное несправедливости детство — мое и Илюхино, но самые страшные сожаления порождала мысль, что мечта Вани на обретение прочных корней и самого себя никогда не исполнится.

Я скучала по нему как сумасшедшая и желала повернуть время вспять, крепко обнимала подушку, горько плакала до тех пор, пока не провалилась в кроличью нору снов. Но будильник милосердно прервал мои мучения, и мне пришлось выползти к маме, позавтракать с ней суперполезной кашей из злаков и фруктов и выслушать напутствия перед сложным днем.

Провожаю ее до дверей, желаю удачной работы и, вернувшись в комнату, с трепетом надеваю юбку и блузку — те самые, в которых, лишь по милости Божьей, не ушла на дно бурлящего водохранилища. Мама привела их в божеский вид, и я не ударю в грязь лицом на школьной линейке в честь окончания года и на траурном мероприятии.

Как ни странно, Илюху я застаю на излюбленном посту — возле изгороди соседей напротив. На нем тоже строгий костюм с иголочки, начищенные туфли и галстук, а волосы стильно уложены. Я в миллионный раз отмечаю, что Рюмин — бесспорный красавчик, и деловой стиль придает ему недостающую серьезность и основательность, но сейчас в моих глазах он вчистую проигрывает Ване. Он вовсе на него не похож…

— Чего так вылупилась? — бубнит Рюмин вместо приветствия. — Да, я вчера смылся. Не хотел, чтобы ты видела, что я реву как девчонка. Я рассчитывал перед ней извиниться, как только она пойдет на поправку. А теперь — что?..

Если бы не моя дурацкая идея насолить Ване разгромом чертовой теплицы, у Илюхи не было бы повода так терзаться, и я спокойно принимаю его выпад.

— Выражать эмоции не стыдно, Илюх. И я не обиделась, — я хватаюсь за его зазывно отставленный локоть, и мерзкая, холодная вина болотной водой заливается за шиворот. Несмотря на пасмурную погоду, роюсь в сумке в поисках очков и водружаю их на нос.

Бесполезно думать о макияже. Бесполезно даже пытаться бодриться и сдерживать слезы.

На ступеньках школьного крыльца уже расставили колонки и микрофоны, а на асфальтированной площадке, где маленький Вадик Бобков демонстрировал чудеса дриблинга, потихоньку собираются преподаватели и ученики с цветами, бантами и лентами.

Но лица присутствующих растеряны, динамики молчат, и разговоры ведутся вполголоса.

Раиса Вячеславовна встречает нас у разметки нашего класса, поздравляет с окончанием предпоследнего учебного года и раздает распечатки табеля успеваемости. В мой, впервые за много лет, вкралась одна четверка за четверть, но годовой средний балл удержался на уровне пятерки, и я испытываю фантомное облегчение. Делаю фото оценок и зачем-то отправляю отцу: может, это соблюдение традиции, может — робкий шаг к примирению… Впрочем, он не отвечает.

С оглушительным свистом и хрипом включаются колонки, из них вырываются голоса детского хора с песней о крылатых качелях, и стоящие рядом девчонки, учителя и родительницы всхлипывают и начинают реветь.

На Анне Игнатовне было многое завязано — если школу закроют, педагогам придется искать другую работу или менять сферу деятельности, родителям — возить детишек в Задонск, ну а детям — вливаться в новый социум. Она была убеждена, что, вслед за школой, умрет и поселок, но ее кипучая энергия вселяла мнимую уверенность в завтрашнем дне.

Реальность оказалась куда прозаичной: хороший, добрый и всемогущий взрослый, служивший для всех примером, на самом деле ни черта не вывозил и, в конечном счете, не вывез. Больше не на кого спихнуть решение проблем.

Все присутствующие здесь люди с ее уходом тоже осиротели.

Музыка плавно стихает, и.о. директора произносит короткое вступление и объявляет траурный митинг открытым. На покрытый красной скатертью стол водружают фото Анны Игнатовны, и все вдруг припоминают, что раньше на линейках именно она, приставляя к груди руки и утирая слезы радости, толкала напутственные речи. Привычные повседневные мелочи не кажутся важными, но, стоит их утратить, сразу замечаешь грандиозность перемен.

На ступеньки импровизированной сцены выходят тетя Марина и Ваня: она — в черном платье и газовом шарфике на волосах, он — в черном костюме и черной, застегнутой под горло рубашке.

Волкова благодарит коллектив школы и жителей поселка, рассказывает о том, как ее мать любила всех нас, а Ваня, сцепив в замок руки, молча смотрит в небо над нашими макушками.

Ему плохо, хотя он не просит помощи. Он одинок, хоть и говорит, что в одиночестве особенный кайф. Я стремлюсь к нему всем телом, всей душой и всеми мыслями, но кругом — сотни зорких глаз, и я ни за что не осмелюсь выйти и прилюдно рассекретиться.

Первой не выдерживает Петрова — отделяется от толпы, выбегает на сцену, обнимает Ваню и что-то шепчет. Тот кивает и отстраняется, но подоспевший Карманов хлопает его по плечу и сердечно пожимает руку. Остальные одноклассники выстраиваются в очередь, чтобы выразить Ване соболезнования, и Раиса Вячеславовна, на пару с обэжэшником, отлавливают нарушителей порядка и отправляют обратно в строй.

Я тоже шагаю вперед, дрожу от волнения и предвкушения, но неведомая сила не отпускает — тянет за шелковый манжет и удерживает на месте. В ярости оборачиваюсь и натыкаюсь на испуг и мольбу в Илюхином взгляде.

— Ты что, это же Волков! Если ты не начнешь утирать ему слезки, вопросов не будет. А иначе мне тоже придется изображать сострадание и солидарность, а я ненавижу этого слизняка.

— Илюх, она — моя учительница, соседка и друг семьи. И его бабушка. Я должна сказать хотя бы пару слов, а тебя никто не заставляет! — я раздраженно выдергиваю рукав из его захвата, пересекаю площадку и взлетаю по ступенькам.

Ваня все так же измотан и бледен, но сегодня держится лучше — свыкся с горем или опять играет на публику. Он видит меня, но не выказывает заинтересованности — ни один мускул не дрогнул на прекрасном лице. Филигранная игра в постороннего вызывает оторопь и легкую обиду, но я произношу какие-то формальности и подхожу ближе. Слишком близко.

От его тепла и парфюма мгновенно воспламеняются все сенсоры, меня поводит, и я рискую грохнуться на асфальт. Ваня безучастно мне кивает, дежурно обнимает, на миг прижимает к себе но… больше не отпускает.

— Пойдешь с нами в кафе? — интересуется он на ушко и осторожно целует меня в губы, и вокруг, вместо кирпичных стен и свинцового низкого неба, встают ряды мачтовых сосен и бескрайние ромашковые луга. Я накручиваю на палец его светлую прядь, щурюсь от яркого солнца и с сожалением вздыхаю:

— Будет неуместно. На поминках должны присутствовать самые близкие люди. Как думаешь, Вань, если Анна Игнатовна уже там, она же меня сейчас слышит?

— Думаю, да… — соглашается он.

— Тогда я прошу у нее прощения. Желаю хорошей дороги на облака, а еще… говорю ей спасибо за все. Пожалуйста, пусть это сработает! — я улыбаюсь его непроницаемым черным глазам, сочувствую всей душой и теснее прижимаюсь к его телу — чтобы поделиться силами, а взамен забрать хоть часть его горя.

— Сегодня мне придется пройти через все это, но завтра я постараюсь быть в норме. Давай встретимся утром у лодок, проведем вместе время, а как — придумаем.

— Забились… — я прерывисто вздыхаю от светлой печали, скрытой в его словах, но неугомонное, живое сердце уже отсчитывает секунды до предстоящего события. — Значит, ты все же решил, что нам нужно выйти из шкафа?

— Ты со мной, это свершившийся факт. С моей стороны было бы подло продолжать прятаться, — он чмокает меня в лоб и осторожно заправляет за ухо мой непослушный локон. — Если Рюмин не совсем идиот, он примет это и смирится. А если все же тупой — я ему доходчиво объясню.

Нас подхватывает поток теплого ветра, волшебство момента рассеивается, и до меня долетает гул, разносящийся над школьной площадкой:

— Ходорова и Волков? Убейте меня!

— Да ладно. Они встречаются?

— Вы знали? Как давно?

Серый день, серые тучи, серая реальность возвращаются, и ужас накрывает душным, пыльным мешком. Ваня поворачивается к публике, переплетает наши пальцы и остается невозмутимым, а я призываю на помощь все свое хваленое самообладание.

Теперь я вижу лица каждого из шокированных учеников и одноклассников, но, даже несмотря на скорбный повод, собравший нас здесь, расправляю плечи и гордо вздергиваю подбородок. И только Илюха, стоящий в двух шагах позади, ошалело смотрит на меня, и его веки краснеют.

* * *

Глава 47

Он резко разворачивается и, пошатываясь, уходит, но я запрещаю себе за него переживать — Илюха — тот еще позер и манипулятор, но он намного сильнее, чем хочет казаться. Мы взрослеем и меняем приоритеты, мы не можем всю жизнь валять дурака, держаться за ручки и творить всякую дичь. А еще мне всегда казалось, что настоящая дружба подразумевает способность порадоваться за счастье друга. А я сейчас счастлива. Очень.

Илюха цепляется за меня, потому что не знал от отца тепла, все детство ждал от него одобрения, а я как никто понимала его чувства. Но Ваня — мой любимый парень, сегодня он нуждается в поддержке, и я благодарна ему за решительный поступок и избавление от нудных и бесполезных объяснений с Рюминым.

Рука Вани надежно сжимает мою, люди внизу пораженно пялятся, и эти минуты могли бы стать триумфом для Леры-холеры, но ничто, кроме осознания, что Ваня рядом, больше меня не греет.

Митинг завершился, букеты учителям и выпускникам подарены, народ потихоньку разбредается с площадки и тут же пьянеет от свободы: еще бы, начались благословенные каникулы! А мы с Ваней, в обнимку дойдя до выделенного администрацией автобуса, прощаемся:

— Крепись, Вань. И… ловлю на слове. Завтра утром, у лодок…

— А если будет шторм? — улыбается он.

— Ты меня спасешь.

Мы исступленно целуемся, размыкаем объятия, и я уверенно, но на негнущихся ногах, шагаю прочь.

Я стараюсь не оглядываться — чтобы ощущение нарастающего одиночества не приобрело катастрофические формы, строю планы на то, как мне пережить этот вечер и в здравом уме дождаться утра, но у школьных ворот меня нагоняют несколько девчонок — наших и хуторских, — и, как нарочно, сыплют на свежие раны соль:

— Рюмин, кажется, очень расстроен. Даже он не знал?

— Лера, как получилось, что вы с Волковым встречаетесь?

— А я говорила, что такие горячие перепалки неспроста! Тайные отношения. Это так романтично!

— А разве он не собирается уехать?

На крыше ржавого локомотива, отрешенно уставившись на большую тревожную воду, сидит мой лучший друг Илюха — рубашка расстегнута у шеи, галстук ослаблен, ветер запутался в волнистых, взъерошенных волосах. Прищурившись, он стеклянными глазами наблюдает за орущими в вышине чайками, что-то быстро смахивает с лица, подносит к губам бутылку с мутной минералкой и, сделав большой глоток, дышит ртом.

Я перестаю мило скалиться, подтверждать или опровергать дурацкие теории девчонок, отделываюсь от их назойливого внимания и, поплевав на ладони, цепляюсь за железный поручень и влезаю к нему.

— Илюх, я…

— Почему ты раньше не сказала… — он обращает ко мне землисто-бледное лицо и ждет ответа, но я теряю дар речи и изрядно напоминаю себе выброшенную на берег рыбу. — Думаешь, я бы не понял? Вот такого ты обо мне мнения, да?..

Он меланхолично задумчив и странно спокоен, кажется уязвимым, прозрачным и хрупким — романтический герой, ни дать ни взять. Я осторожно сажусь с ним рядом и, не смея на него посмотреть, сокрушенно качаю головой:

— Да, именно так я и думала и очень боялась тебя ранить. Это же Волков. Не Владик, не Белецкий, не корейский айдол, а Волков… Но я не соврала насчет толстовки: в тот вечер все так и было… Но дальше… я…

— Этот слизень шарит в пикапе. Сначала демонстративно унижал и игнорил, потом героически спас тебе жизнь, потом — посветил смазливой физиономией, понес пургу про любовь до гроба, и ты пропала… Глупая, — он вздыхает, отбрасывает пустую бутылку и дергает меня за кудряшку. — Может, хотя бы сейчас нормально поговорим?

Я давала себе сутки на признание, но, даже в самых смелых мечтах, не могла предположить, что Рюмин отреагирует настолько по-взрослому, сдержанно и достойно. И воодушевленно соглашаюсь:

— Поэтому я и здесь, Илюх. Пожалуйста, выслушай, а я честно отвечу на все твои вопросы.

— А смысл, Лер? Все и без слов понятно. Я не буду распинаться о дружбе и недоверии, хотя мне паршиво, и я даже не знаю, от чего больше: от факта, что ты мутишь именно с этой сволочью, или от твоего тупого молчания… — Рюмин выдыхается и нервно заправляет за ухо патлы. — Ладно, пофиг. Колись, как далеко все зашло?

— Все очень серьезно. Я его люблю, — я наконец поднимаю голову и без страха заглядываю в зеленые глаза.

Парад чудесных открытий продолжается: я еще никогда не видела Рюмина настолько раздавленным, выведенным из строя и… симпатичным. Я лично знаю минимум о десятке сохнущих по нему девиц и, как друг, всегда радовалась его победам. Может, проблема в том, что я — вовсе не друг для Илюхи?..

Он отворачивается, сплевывает на бетон постамента и неожиданно оживляется:

— Почему именно он? От него же за версту несет снобизмом, на роже написано, что круче него только горы и яйца, и… Он же в любой момент свалит в свою столицу и больше тебе не напишет! А там у него миллион таких дур!

— Ты ни черта его не знаешь! — перебиваю я. — Он справедливый, добрый, рассудительный, уравновешенный. Он сломленный, но, одновременно, сильный. Как джедай! Он самый интересный человек из всех… Да дело вообще не в личных качествах, Илюх, я люблю его, и это не объяснить словами. Со мной никогда такого не случалось. Мне ничего не нужно, только бы он был рядом и держал меня за руку. Кстати, он не собирается уезжать. Он останется на год, а потом мы вместе уедем.

Илюха бледнеет до оттенка нежной зелени, но прыскает со смеху и легонько подталкивает меня локтем в бок:

— Дела… А наши-то бати договаривались, что первым у тебя буду я…

Я стискиваю зубы и готова рвать и метать: этот старый отцовский прикол и бесил, и до жути смешил. В четвертом классе, когда дядя Толя Рюмин по пьянке задвигал нам эту тему, мы ржали, как ненормальные, но Илюха, на всякий случай, тихонько поклялся, что никогда не захочет со мной целоваться, и в доказательство показал язык.

— Господи, ну зачем ты об этом напомнил? — я присоединяюсь к его дебильному хихиканью, но он вдруг затыкается и становится трагически серьезным:

— Этот гад меня опередил? — Я не успеваю за его эмоциональными качелями и замираю от страха, но он по-прежнему остается безмятежным, и я густо краснею:

— Угу.

— Значит, все уже было, да?.. — Илюха шире расслабляет галстук и задумчиво взъерошивает макушку. — Ха. Оперативно он поработал! Кстати, а ты, случайно, не залетела, Лер? Ничего не подхватила? Им там, в Москве, пофиг, с кем спать.

Илюха откровенно хамит и все сильнее бесит, и я рявкаю:

— Ты дурак? Мы живем в двадцать первом веке. Ваня, вообще-то ответственно ко всему подошел!

У Рюмина дергается губа. Ему явно не нравится, что я называю Волкова по имени, и он вперяет в меня скорбный взгляд:

— Лер, пожалуйста, не злись. Просто, вы теперь вместе, а я — в пролете. Даже как друг… Что мне делать? Держать для вас свечку?.. Когда я говорил, что без тебя рушится мой мир, я не шутил, — он разглядывает шрамы на костяшках и прочищает горло. — Я же… как собака. Я привык служить: сначала — отцу, потом — тебе. Чем мне себя занять?

— Просто живи счастливо, — я давлюсь слезами, подаюсь к нему и глажу дурную кудрявую голову. — Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Мне не нужно твое самопожертвование…

— Раньше тебе это нравилось, — горько усмехается он.

— А теперь я ненавижу себя за это!..

— Точно. Волков покусал! — Илюха поправляет пиджак, встает, вешает рюкзак на плечо и подает мне руку. — Пошли, пройдемся.

* * *

Я спрыгиваю на бетонный постамент, не слишком успешно отряхиваю от ржавчины юбку, разминаю затекшие ноги и вдыхаю прохладный, пахнущий хвоей и болотом воздух, а Рюмин прогуливается по влажному песку и, возвращаясь, подбирает пару пустых пивных банок.

— Решил устроить субботник? — я немало удивлена, а еще — довольна нашим разговором и едва сдерживаю слезы облегчения.

— Не-а, лучше! — Илюха игриво цепляет меня под локоть и настойчиво подталкивает к зарослям вишни, надежно скрывающим ведьмину покосившуюся баню.

Он останавливается у трухлявого, покрытого мхом крыльца, составляет банки на перекладину чудом уцелевшего забора, многозначительно роется в рюкзаке и подмигивает. В свете белого, обложенного тучами неба, в его руке тускло поблескивает новенький черный пистолет.

Мне активно не нравится такое развитие сюжета — в груди холодеет, а язык прирастает к нёбу. Тело становится ватным и рыхлым, и я оседаю на замшелые доски. Все начиналось слишком хорошо… проблема в том, что моральный урод, нарцисс и психопат Рюмин так не умеет.

Рюмин считывает мой испуг, и его мертвецки бледную физиономию перекашивает оскал, лишь отдаленно напоминающий улыбку и вовсе не призванный успокоить:

— Не бойся, это пневмат. Копия боевого «Макарова», а на деле — так, пугалка, — он вытягивает руку и, почти не целясь, нажимает на спусковой крючок. Раздаются два хлопка, и банки, одна за одной, с жалобным позвякиванием падают в траву.

Я теряю себя от ужаса, до боли в суставах стискиваю кожаную сумку, быстро оглядываюсь, но на пляже и в беседках безлюдно, в спину упирается бревенчатая стена бани, а пути к спасению преграждают непролазные кусты, большая вода и Илюха, с видом поехавшего маньяка размахивающий пистолетом.

Он выуживает из кармана связку ключей, выдергивает из забора жестяную заплатку, с противным лязгом рисует на ней мишень и снова стреляет.

— Во-от так! Потрачено! Йу-хху! — вопит он, но я не разделяю его восторга. В самом центре неровного круга зияет сквозная дырка.

— Пугалка, говоришь? — еле слышно мямлю я; Илюха садится рядом и специально наваливается так, что я больно бьюсь плечом о торчащую из стены доску. Сумка соскальзывает с коленей и плюхается в грязь.

— У него нарезной ствол, — монотонно поясняет Рюмин. — При желании можно и наглухо… если знать, куда целить.

Из желудка поднимается тошнота, лоб покрывается холодной испариной, зрение искажает рой черных мушек. Я в ступоре, и едва не теряю сознание. Все, что воспринимается четко — резкий профиль слетевшего с катушек Рюмина, запах его древесных духов и отблеск мутного солнца на мертвом металле. Я судорожно соображаю, как его успокоить, как разговорить, как, черт возьми, выбраться отсюда живой…

Но я и так непростительно много наговорила, и шансы на благополучный исход тают с каждой секундой.

Рюмин долго-долго всматривается в черное дуло, дергается и отмороженно улыбается:

— Вот ты смеешься, Лер… А ведь мой отец реально дал твоему слово, что только я, его сын, буду с тобой. Геннадьевич поэтому запретил тебе общаться со всеми другими пацанами. Но что теперь получается? Мой отец не сдержал слово? — Рюмин вертит пистолет в потных дрожащих ладонях, не убирая палец с крючка, чешет им лоб и, уставившись пустыми, бесцветными, расфокусированными глазами, сипит: — Ты же знала об этом, тварь. Как ты могла, а⁈

Я съеживаюсь и отстраняюсь, но лишь сильнее царапаю спину о сучковатые бревна. Илюха меняется в лице и расстроенно приговаривает:

— Прости, прости, Лер. Ты не виновата. А того, кто виноват, я сегодня порешу. И дом спалю, Лер!.. За то, что моего отца балаболом выставил! За то, что я отцовскую последнюю волю не исполнил!

Рюмин впадает в истерику, повторяет бессвязный бред, дрожит и плачет. Он не в себе — не иначе, обдолбался таблетками, которыми приторговывает Аитов, или и впрямь сошел с ума.

Мозг заклинило, тело не откликается на его сигналы, но я, кажется, словила стокгольмский синдром и вполне понимаю шизофреническую логику Рюмина. Обхватываю его жесткое холодное лицо ладонями, разворачиваю к себе и, сквозь стук зубов, умоляю:

— Илюх, убери пистолет. Если это единственное, что так тебя расстраивает, то… не нужно! Ваня — тоже сын твоего отца. — Я выдавливаю улыбку. — Он твой брат. Видишь: дядя Толя может покоиться с миром.

— Чего? — Илюха моргает, и я цепляюсь за проблеск в его сознании:

— Не доходит? У Волкова др в августе, а у тебя — в апреле. Если подсчитать, получается, что тетя Таня как раз была на пятом месяце, когда они затащили Марину на вписку. Твой отец знал про его существование и постоянно намекал, что у тебя есть брат.

Я аккуратно убираю руки, и Рюмин матерится заплетающимся языком. Теперь я уверена: дело в таблетке, которую он, в надежде заглушить переживания, размешал в минералке. И скоро его не отпустит.

— А-а-а, так значит, вот этого ушлепка мне все время ставили в пример!.. — Илюха хихикает, икает и давится соплями: — Справедливый… Добрый… Уравновешенный… Да в кого ж ему таким быть, если он — мой братан⁈

Он замолкает, пялится на меня, как на страшный глюк, резко толкает и, вцепившись в запястье, наваливается сверху:

— Всё равно ты будешь со мной… — В мой подбородок упирается ледяной мертвый металл. — Зря, что ли, я от тебя всех гонял. Видела бы ты, как Белецкий жрал землю перед тем, как сбежать в свой медицинский…

Рюмин пытается расстегнуть пуговицы на моей блузке, но левой рукой получается плохо — раздается треск ткани, и я из последних сил вырываюсь:

— Хватит! Илюх, очнись, это же я!

— Да, все так потому, что это — именно ты. Я тебя люблю, почему ты не понимаешь⁈ — его мокрые губы касаются моей шеи и оставляют на коже цепочку противных следов. — Люблю не как друга. На фига мне твоя френдзона, на фига мне смотреть на тебя и Волкова и изображать радость? Я не терпила, Лер. Я сейчас прямо здесь все порешаю.

Я задыхаюсь от тяжести его туши и, сквозь пленку слез, смотрю в безучастное, огромное белое небо над соснами. Сопротивляться бесполезно, силы не равны, но ведьма не предсказывала для меня такой исход.

— Илюх, — шепчу я. — Много лет назад твой отец сделал то, что сейчас хочешь сотворить ты. Вспомни, куда это его привело?

— Пофиг. Надо будет — сдохну. Это блок, — он указывает дулом на свой потный висок. — Вот тут. Я все равно сдохну без тебя!

Металл больше не упирается в мой подбородок, и в памяти вспыхивают тысячи строк из Ваниных плейлистов, его слова и улыбки, его джедайская сила, его уверенность и нежность.

Я нашариваю на грязной земле увесистую сумку с телефоном и зонтом и со всей мочи заряжаю Рюмину в лоб железной пряжкой. Пистолет отлетает под крыльцо, Рюмин хватается за рассеченную бровь, вытирает галстуком кровь и шипит. Что есть мочи отталкиваю его, выворачиваюсь из-под тяжелой туши и отползаю подальше. Рыдаю от ужаса и омерзения, поднимаюсь на дрожащие ноги и ору:

— Ты придурок. Слабак! Ненавижу! Даже если сдохнешь — я к тебе больше не подойду!

Подворачивая щиколотки и прикрывая разорванную блузку сумкой, я с чемпионской скоростью бегу к локомотиву и, свернув с центральной улицы, через соседские сады пробираюсь домой.

* * *

Глава 48

Всхлипывая, задыхаясь и едва не теряя сознание от пережитого шока, я вваливаюсь в пустую прихожую и быстро закрываюсь на все замки. Прислоняюсь спиной к надежной металлической двери, прислушиваюсь к звукам с улицы и, словив секундное головокружение, прихожу в относительную норму. Тут же бросаюсь к распахнутым рамам в комнатах и на кухне, поворачиваю вниз пластиковые ручки и задвигаю ночные шторы.

Я действую на автомате, и сбившаяся в мозгах настройка настойчиво велит мне поспешить в ванную. Сбрасываю с себя рваные, вымазанные грязью парадные вещи и с маниакальным упорством пытаюсь их отстирать.

Злость перетекает в испуг, а испуг — в дурноту и слабость.

Осознав всю бессмысленность своих действий, подбираю с акрилового дна мокрые, не подлежащие восстановлению лохмотья и комком зашвыриваю в угол. До упора вывернув краны, встаю под теплые струи душа, щедро лью на кожу фруктовый гель и долго тру мочалкой место на шее, куда Рюмин меня целовал.

В груди что-то нестерпимо печет и пульсирует, но слез нет.

Боль Илюхи всегда откликалась болью в моем сердце, и ничто не могло нарушить нашу взаимную настроенность друг на друга — мы, словно два радара, считывали эмоции на расстоянии и без слов. Он не видел краев и мог зайти очень далеко, но я всегда понимала глубинные причины его поступков и не осуждала. Однако после избиения Вани втроем на одного, меня начали подтачивать усталость, сомнения и желание держаться от Рюмина как можно дальше. Может, я и впрямь виновата — Рюмин чувствовал мою отчужденность и все чаще впадал в агрессию. Но сегодня он окончательно перечеркнул все, что я когда-то к нему испытывала.

Я прислушиваюсь к себе, но внутри пустота. Мне больше его не жалко. То, что я крикнула ему напоследок, было чистейшей правдой.

Ежась от озноба, прямо в полотенце шлепаю в комнату и надеваю уютную безразмерную футболку. Вставляю в ухо наушник, отношу на растопку мангала тетрадки за десятый класс, сортирую и раскладываю по шкафам разбросанные вещи — создаю видимость бурной деятельности, чтобы напомнить себе, что все еще жива.

Завариваю успокаивающий чай — побольше мяты, душицы и клевера — и щедро капаю в чашку настойку травы-безразлички. Но даже эта убойная смесь не спасает.

Я боюсь. Боюсь завтрашнего дня…

Есть три варианта развития событий. Первый и самый невероятный: Рюмин проспится и ни черта о случившемся не вспомнит, второй: он на коленях приползет извиняться, и третий… О нем я даже думать не хочу.

Но пока ранний вечер еще рисует розоватые квадраты на шторах, и поехавший Рюмин с пистолетом рыщет по Сосновому и в любую минуту может нагрянуть сюда.

Я дрожу, уговариваю себя успокоиться, но пальцы не слушаются и с трудом удерживают горячую чашку. Подумываю позвонить Ване, но вовремя вспоминаю: ему нельзя знать о случившемся. Ему ни при каких условиях нельзя влипать в неприятности, а он не оставит Рюмина безнаказанным…

Пустые страшные глаза и холодное жесткое дуло вспыхивают черно-белым флешбэком, и я с ногами взбираюсь на кухонный диван.

Я всегда считала Илюху продуманом, конформистом и, что греха таить, трусом, но сегодня он доказал, что способен абсолютно на все. Он может сдержать обещание, прокрасться в дом соседей и устроить пожар. Я и подумать не могла, что именно Рюмин стал причиной внезапного отъезда Белецкого — еще накануне тот клялся, что я ему нравлюсь и даже поцеловал, а с утра обозвал малолеткой, собрал шмотье и уехал…

Да, я и раньше бывала под прицелом ружья, испытывая на себе специфические воспитательные методы отца… Но даже в ту чудовищную минуту унижения, бессилия и страха подспудно верила, что отец всего лишь запугивает, он не станет стрелять. А Илюха выстрелит.

* * *

Во дворы спускаются колдовские сиреневые сумерки, усиливается южный ветер, торжественно и скорбно тикают часы. Завернувшись в плед, я зорко слежу за соседским двором сквозь полоску между неплотно задернутыми шторами, но над крыльцом Волковых горит дежурный плафон, где-то у забора азбуку морзе отбивает влюбленный сверчок, а дом по-прежнему погружен в безмолвие.

Ваня сказал, что они вернутся поздно — нужно дождаться оформления бумаг для вступления в наследство и уладить бабушкины старые дела; мама тоже осчастливила, что прибудет не раньше десяти.

Я смотрю на черное окно террасы, тяжко вздыхаю и задумчиво шепчу:

— Видите… Без вас тут все рушится и скоро провалится в ад, даже Илюха сошел с ума. Вы так и не привили здесь добро и справедливость, но вы теперь в лучшем из миров, а я другого мира не знаю. Пожалуйста, передайте вашему внуку, что я готова ради него на все. Только пусть он не вздумает возвращаться в свой мир один!

Сожаления и печаль подбираются к горлу, веки щиплет, но заборы и кривые стволы яблонь в палисадниках освещают желтые фары, на нашу улицу сворачивает такси и тормозит у соседской калитки.

Ваня выходит первым, помогает выбраться тете Марине, а потом, из передней дверцы, — и моей маме. Она обнимает огромный букет в блестящей обертке, на предплечье болтаются два больших белых пакета с продуктами.

Мама соболезнует тете Марине, похлопывает Ваню по плечу, и соседи расходятся по домам. Щелкает замок, в нашей прихожей и в окнах напротив загорается свет.

От облегчения наворачиваются слезы, и разом наваливается недомогание.

— Лера! — радостно зовет мама, судя по голосу, пребывающая в прекрасном расположении духа. — Ты дома? Посмотри, что я принесла!

Она выманивает меня на кухню, чтобы похвалиться цветами и поболтать о сердечных делах, но я и так знаю, что они подарены неведомым Стасом и вру, что сплю, и болит голова.

На самом деле, у меня болит все тело, ломит поврежденное запястье, ноет ссадина на спине, а от тихой истерики и страха за Ваню на клочки разрывается душа.

Даже хорошо, что мы условились встретиться утром у лодок. Если Рюмин, проспавшись, все же припрется к моему дому, я смогу уйти раньше, тайком, и мы снова сплаваем на нашу поляну или уедем маршруткой в Задонск.

Я откидываюсь на подушку, гипнотизирую взглядом телефон, и Ваня, непостижимым образом уловив мое настроение, тут же звонит.

— Привет! Мы вернулись. У тебя все хорошо?

— Да, — отзываюсь без тени сомнения — Кукую дома. Как прошло, Вань?

— Бабушку проводили достойно… Да зачем я бодрюсь? Поганый день. Когда случается горе, тут же доходит, как на самом деле прекрасна твоя повседневная жизнь, и хочется поскорее в нее вернуться. И я теперь точно знаю, что ответить на твой вопрос. Я… люблю тебя, Лер. Я все время хочу к тебе, а когда тебя нет — тошно и грустно.

Он прерывисто вздыхает, а я не могу сдержать рыданий, и грудная клетка наполняется нестерпимым, болезненным, вязким теплом.

— Я тоже очень, очень сильно люблю тебя. И, что бы ни случилось, верь мне. Пожалуйста, верь только моим словам!

* * *

За окном медом плавится июньское жаркое утро, куры, под чутким руководством своего голосистого пижона, деловито роются в пыли, на солнечные зайчики на стенках теплицы и насыщенные, неоновые оттенки цветов, травы и неба больно смотреть. В носу свербит, и я звонко чихаю.

Дом погружен в тишину — мама слишком усердно работает и большую часть недели проводит в Задонске, в комнатах витает винный терпкий аромат, в вазе посреди кухонного стола благоухают бордовые розы. Я не просекаю прелести всех этих букетных ухаживаний, но все равно замираю возле цветов, вдыхаю густой плотный запах и осторожно трогаю лепестки. Красивые… Отец никогда ей их не дарил.

Я вспоминаю свой первый букет — нежные огромные белые ромашки, венок, в который мы их превратили, похожего на эльфа Ваню, наш умопомрачительный поцелуй… Несмотря на опустошенность после пережитого шока, от мысли о скорой встрече мой потайной уголек разгорается вновь. Я в красках представляю наш день, собираюсь быть самой неотразимой, но в ванной меня ожидает подстава — пострадавшее в борьбе запястье опухло и потемнело.

Я надеваю летний сарафан в мелкий горошек, скрываю глаза за черными стеклами очков и, не придумав ничего лучше, обматываю синяк дурацким шелковым шарфиком. Бросаю в рюкзак пару бутылок воды и пляжное покрывало и осторожно выглядываю за дверь.

К великому облегчению, Рюмина нигде нет, и я ускоряю шаг почти до бега.

Окна в домах раскрыты настежь, из них доносится танцевальная музыка и джинглы популярных радиостанций, шипение масла в сковородках и шум водопроводной воды. В кронах сосен истошно чирикают птицы, у пруда сверкают крышами машины отдыхающих, с визгом бегают дети, приезжая молодежь играет в волейбол.

Буйство красок и летний движ вселяют спокойствие — на берегу многолюдно, значит, эксцессов не будет.

Поравнявшись с локомотивом, принимаю влево и семеню по узкой, почти заросшей тропинке. Убираю с пути гибкие ветви одичавшей вишни, миную перекошенное крылечко и простреленную Рюминым жестянку и вижу Ваню — он сидит на старой перевернутой лодке, а за его спиной переливается золотом синяя бескрайняя гладь. Он невыносимо, убийственно красивый — белая майка с надписью «Нежность», черные очки, светлые волосы и, на контрасте с ними, кожа сияет бронзой. Он улыбается жемчужной улыбкой, вскакивает и оказывается передо мной, а дальше — объятия, наш обязательный ритуал, который погружает в невесомость… В них так хорошо, что отстраняться физически тяжело, а реальность без них кажется холодной и неприятной.

— Готова? — Ваня отбрасывает брезент с ведьминого тайника, под ним прячется наша знакомая — исправная пластиковая лодка.

Как по наитию, я озираюсь, и по спине пробегает озноб: в толпе людей у беседок мелькает горчично-желтая майка Рюмина. Наш поселок мал, тут непросто спрятаться, а этот упырь вечно держит нос по ветру и находится в гуще событий. Нервы окончательно сдают:

— Пожалуйста, Вань, давай поскорее отчалим.

— Что с тобой? — он поднимает очки на темя и, настороженно прищурившись, кивает на повязку. — Это что такое, Лер?

— Так, — беззаботно пожимаю плечами. — Дурацкий аксессуар.

Естественно, оправдание не срабатывает, и Ваня мрачнеет:

— Снимай.

— Вань, да все нормально. Просто шарф… — я пробую протестовать, но он ловит меня за локоть и осторожно придерживает.

— Снимай и показывай, что под ним прячешь.

Тяжко вздохнув, развязываю нелепую маскировку, и Ваня пристально рассматривает огромный, яркий, сине-сиреневый кровоподтек.

— Кто? — у него дергается губа. — Лер, кто это сделал?

Я замечаю в его черных глазах глухую ярость и молчу. Если отвечу на его вопрос, никто из нас не вывезет последствий.

— Лер, кто? Мы обещали друг другу искренность! — выпытывает Ваня, и я упрямо мотаю головой:

— Я не скажу. Не могу, прости.

— Рюмин? Лер, это он? — Ваня стискивает челюсти и тяжело дышит, на щеках проступают красные пятна. — То есть, он относится к тебе вот так? Бл…ин! Почему ты мне не рассказала?..

— И тогда ты бы не рассекретился⁈. — я взвиваюсь. — Ну уж нет. Достало их бояться! Пусть знает, что я люблю тебя, и что он — чертов слабак!

— Кто слабак? — позади раздается хриплый дребезжащий голос Рюмина, и я, уставившись на его руки, медленно пячусь назад.

* * *

Глава 49

От вчерашнего лоска не осталось и следа — сегодня Рюмин помятый, опухший и бледный, кудрявые патлы нечесаны, поперек лба приклеена полоска пластыря с веселыми желтыми рожицами. Ходячее наглядное пособие для тех, кто желает как можно скорее потерять человеческий вид.

— Ребят, куда-то собираетесь? — паясничает он. — Блин, сушняк долбит, дайте, что ли, попить… — Он бесцеремонно лезет в мой рюкзак, отвинчивает от бутылки крышку, жадно пьет и икает: — Лерка, все-таки привела его для приватной беседы? Молоток!

— Ты бредишь? — не понимаю, куда он клонит и огрызаюсь; впрочем, искать смысл в его бубнеже — дело неблагодарное, потому что он в стельку пьян. От него за километр разит спиртным, язык заплетается, а стеклянные, налитые кровью глаза, разъезжаются.

Ваня загораживает меня широким плечом и, встряхнув Рюмина за шкирку, взывает к его закоротившему разуму:

— Ты, утырок! Если так задело, что девочка со мной, так и предъявляй мне! Если еще хоть раз ее пальцем тронешь, землю жрать заставлю, понял?

Услышав свою излюбленную фразу из уст Вани, Рюмин подбоченивается и елейно лыбится:

— А, родственничек! Дай-ка обниму! — раскинув руки, он лезет к Ване, но тот отступает на шаг и отшвыривает его растопыренную клешню. — Да че ты, Волков, мне ж Лерка — как сестра! — картинно обижается Рюмин. — Стоп, а ты тогда кем мне приходишься? Зятьком? Надо у мамки спросить… А, нет. Ты же мне бро. Ха. С-сука… вот прикол!

Я немею от испуга: эта тайна ни при каких условиях не должна выйти наружу, но Рюмин явно вознамерился устроить разборки. Он в сланцах, майке и джинсовых шортах, в таком прикиде негде спрятать пистолет — значит, сейчас последует пакость иного рода. Слова, которые он припас, намного страшнее и опаснее пуль. И он точно их произнесет.

Словно почуяв мой испуг, он оборачивается:

— Не ссы, Лерок, нет у меня волыны. Дядька вчера обратно забрал.

— Какая волына? Ты ею Лере угрожал? — Ваня вздрагивает и вот-вот накинется на придурка, и тот подливает масла в огонь:

— Почему сразу угрожал? Я ее уму-разуму учил, — он мерзко скалится, и Ваня, выругавшись, хватает его за грудки. Ситуация неотвратимо катится к катастрофе.

Я сбрасываю оцепенение, подпрыгиваю к ним, пытаюсь увести Волкова к пляжу, но моих сил явно недостаточно — он словно врос в землю и превратился в камень.

— Я тебя сейчас убью, — ровным и тихим голосом объявляет он, но Рюмин поднимает указательный палец и многозначительно им покачивает:

— Не, чувак, не спеши. Убьешь — не узнаешь ценную информацию о твоем папаше.

Страх — глубинный, неподконтрольный мозгу, медленно парализующий тело, — уничтожает меня изнутри, и я, срывая связки, ору:

— Илюха, заткнись! Это не твоя тайна, не тебе ее выдавать!!! — но ни Рюмин, ни Волков словно не слышат. Ваня сверлит Илюху неподвижным взглядом и не выдает ни одной эмоции, хотя те сжигают его душу почище напалма.

— Ты, наверное мучился вопросом, кто твой отец, — хихикает Илюха. — Фантазировал о своем происхождении, как все безродные ублюдки… Мнил себя аристократом. Ну, или хотя бы сыном летчика. А тебя… внимание, барабанная дробь… по синьке заделал мой батя. Толян Рюмин! Реальный пацан, четкий.

— Это что, правда? — Ваня не сводит с него глаз, но обращается ко мне: — Ты тоже знала⁈

— Конечно, она знала! Ты — сын шлюхи, которую отодрали на пьяной вписке. Это знают все в поселке! — Рюмин специально нарывается, его план наконец становится очевидным и для меня, но сейчас, на этой стадии, я уже ни на что не могу повлиять.

Ваня бледнеет как полотно, его трясет, и я в ужасе умоляю:

— Ваня. Он же провоцирует! Пойдем отсюда, пожалуйста!.. Не ведись, перестань!!!

— Лер, ну хватит! Все кончено, а ты боялась… Как там твоя рука? — вихляется Рюмин и, склонившись к Ване, доверительно сообщает: — Кстати, чувак, я вчера нашу Лерку малость помял… Не так, как ты, конечно, но все еще впереди. Разделим ее по-семейному?

Волков дергается, отталкивает Илюху и молниеносно заряжает ему с правой в челюсть. Заваливает его на песок, придавливает грудь коленом и методично и мощно гасит. Раздаются глухие удары и хруст.

Но в поверженного Рюмина будто вселяется дьявол — он не закрывается, громко охает, стонет, хрюкает и хохочет:

— Вот, Ходорова, смотри и запоминай, какой он «спокойный и уравновешенный»! Типичный Рюмин! Отморозок, ничем не лучше меня! Ты ошиблась, Лер. Теперь видишь, как сильно ты ошиблась⁈

Периферическое зрение отказывает, я вижу только Ваню. В эти мгновения он не похож на человека. В футболке с надписью «Нежность» и с ангельски прекрасным, непроницаемым лицом он творит страшное, но он — не воплощенное зло. Если бы у философских понятий были визуальные образы, так могли бы выглядеть возмездие и справедливость…

— Он же его убивает! — сквозь слои ваты прорывается чей-то вопль, и я прихожу в себя.

К нам приближаются ошарашенные отдыхающие, бледная тетя Марина в соломенной шляпе и длинной юбке и запыхавшаяся тетя Таня в халате и домашних тапочках.

Она машет руками и голосит на весь пляж:

— Оттащите его кто-нибудь! Да что ж это такое!..

Марина вцепляется в Ванины плечи и тихо приговаривает:

— Что ты творишь, сынок? Очнись… Очнись! — тот промахивается и лупит по песку рядом с Илюхиной скулой, разжимает кулаки и поддается на ее уговоры — встает, сплевывает под ноги и, шатаясь, отходит в сторонку.

Илюха с блаженной улыбкой смотрит в небо, утирает ладонью кровь и что-то напевает под расквашенный нос, а рядом разгневанной тигрицей мечется его мать:

— Че стоишь, мерзавка? Он же его изуродовал! Знаешь, что? Я прямо сейчас вызываю такси, мы едем к моей сестре в Задонск и фиксируем побои. Сядет он, поняла? Это же надо, гад какой!!!

— Тань, пожалуйста, не нужно заявления, мы ведь в тот раз не стали его писать! — видя, что дело швах, тетя Марина начинает плакать. — Тебе мало моей мамы? Пожалей Ваню, она же всегда жалела твоего мальчишку.

— А тебе мало Толика, тварь? — рычит Рюмина и, пыхтя, помогает Илюхе подняться. — Ладно. Только потому, что в нем есть его кровь. У тебя сутки на то, чтобы уехать и ублюдка своего неадекватного отсюда увезти. Не уедешь — заявление завтра же будет лежать у ментов! Его, с таким послужным списком, вообще на цепи и в наморднике держать надо!

Ваня все еще на адреналине — поводит плечами, щурится, снова сплевывает. Мы встречаемся взглядами, но он быстро отводит глаза.

— Спасибо, Тань… — тихо, но отчетливо произносит тетя Марина и, по-прежнему что-то приговаривая Ване на ухо, провожает его к выходу с пляжа.

Люди расступаются и пялятся, раздаются сдавленные смешки и шепот.

Но ведь Ваня не виноват в том, что произошло — это Рюмин, слизняк и придурок, целенаправленно вывел его на агрессию. Ваня упорно и долго держался. Он сам себе противен и не хотел бы, чтобы я видела его таким!

Я должна все ему объяснить. Про клоунаду, устроенную Илюхой, про историю его рождения, о которой я и сама лишь недавно узнала, про ложь во благо… Черт возьми, он же всегда понимал такие вещи!

Путаясь в льняном подоле и зачерпывая босоножками песок, я быстро нагоняю Волковых и увязываюсь следом, но тетя Марина останавливается и резко меня отбривает:

— Девочка, не подходи к нему. С него хватит. Сами не знаете, что творите, безмозглые малолетки, а он жизнь за вас готов положить.

Я задыхаюсь от едкой обиды, отчаяния и тупой боли, провожаю взглядом их удаляющиеся спины, и колени подкашиваются.

Они уедут, без вариантов… Теперь, из-за моей несусветной глупости и длинного языка, иных вариантов у Вани попросту нет.

— А что, только вам можно было устраивать шоу? — меня нагоняет Илюха в окровавленной майке и с разбитой в хлам рожей и торжествующе улыбается: — Сегодня будет еще одно шоу. Ты только телефон не отключай.

* * *

Глава 50

В гостиной и спальнях все та же духота, терпкий запах роз, идеальный порядок и полная безмятежность — здесь каждый предмет мебели и каждый аксессуар уверены, что все происходящее вне кирпичных стен этого дома — лишь суета, праздность и тлен.

За оконными шторами тоже идиллия — клумба с наивными махровыми цветочками, деловитые, но безмозглые куры у забора, июньский полдень, расплавленный жарой асфальт и тишина. Давящая, стерильная, пугающая тишина…

Зубы хаотично отбивают дробь, мышцы напряжены до судорог, щеки горят от стыда, паники и размазанной по ним соли. Я сижу за своим заставленным сувенирами столом и гипнотизирую взглядом спящий телефон. На черном пластике остаются мокрые следы ладоней и пальцев, в отражении виднеется перекошенное ужасом лицо, но я стараюсь бодриться и вовсю торгуюсь с собой.

Что может предпринять Рюмин? Показать всем глупое видео про наш шутливый несостоявшийся спор?

Все это время краем сознания, забредшими не туда мыслями, неведомым шестым чувством я понимала, что рано или поздно оно вылезет наружу, и сделала все, чтобы сохранить возможность оправдаться за него перед Ваней.

Этот слив будет тупой подставой от разозлившегося на весь свет Рюмина, и ребята поймут, что сенсация шита белыми нитками. Ваня знает обо всех моих проблемах, он просил оставить прошлое в прошлом, он пообещал, что поверит только моим словам, а уж я-то растолкую, как все было на самом деле.

Но сегодняшняя драка и предшествовавшая ей сцена до сих пор стоят перед глазами, и из груди вырывается стон.

Что я натворила…

Ваня — чистый, честный парень, мечтавший узнать, кто он и откуда, найти свои корни, определить, от чего отталкиваться и к чему стремиться, услышал про себя такую грязь… Чтобы сильнее его ранить, Рюмин намеренно исказил правду, оскорбил тетю Марину, пошлыми намеками приплел и меня… Однако даже неприкрашенная правда о событиях тех времен могла бы уложить на лопатки самого сильного и взрослого человека, и Ваня не выдержал.

Я опять реву, реву как ненормальная — дрожу, икаю, шмыгаю носом, — и не сразу реагирую на короткое жужжание оповещения: в школьный чат пришло новое видео. Отправитель — Илюха Рюмин.

В глазах тут же темнеет, к горлу подкатывает тошнота.

Закусив губу, нажимаю на белый треугольник в кружке, и на экране возникает еще относительно здоровый Рюмин — помимо пластыря на лбу, ничто не выдает в нем смятения или обиды. Запись сделана накануне — поздним вечером или ночью.

— Здорово, народ! — криво ухмыляется он и игриво машет рукой. — Это видео не для вас, но вы, так и быть, тоже можете глянуть. Вы же любите такое… Ладно, к делу. Ванек, братан, я хочу поведать тебе о коварстве женщин… — он шумно вздыхает и хмуро пялится в камеру. — Каюсь, я должен был предупредить тебя раньше, глядишь, и отношения наши сложились бы иначе. Я должен был… — он меняет скорбное выражение на дурашливое, плотоядно лыбится и морщится: — Блин, забей. На самом деле нет! Ты мне тут не сперся. В общем, мы с Леркой решили развлечься, плюс у нее к тебе счеты, и мы сняли для тебя кое-что. Сам посмотри, только сильно не плачь.

Рюминская комната с серебристыми обоями и хламом на полках плавно сменяется видами на осеннее водохранилище — клубятся серые тучи, вдали виднеются бурые поля и рыжие берега. В фокусе — я, среди перепуганных и напряженных парней и девчонок. Крутые шмотки, высокий хвост, темная помада. Я на спор глушу залпом пиво, забрасываю банку в разбитое окно зеленого вагона, харкаю на землю и мерзко хохочу. Картинка на миг уезжает, в кадре появляется Рюмин, и, раскинув руки, подваливает ко мне. Мы танцуем медляк на платформе поезда, его грабли вольготно покоятся на моей заднице, а я льну к нему, как озабоченная, по уши влюбленная деваха, что-то мурлычу и по-свойски треплю его кудряшки.

Я отлично помню тот вечер — мы всего лишь прикалывались. Показывали собравшимся на пляже лохам, что такое безнаказанность, раскрепощенность и дружба навек…

Но сейчас, спустя восемь месяцев, от увиденного меня бросает в жар, а на висках проступает холодный пот.

Таких — слишком интимных, странных, эпатажных кадров с прошлогодних и зимних тусовок Рюмин нарыл немало. Вот я сижу у него на коленях, и он заботливо греет мне пальцы в ладонях, вот мы пьем вино из горлышка одной бутылки, вот стоим в обнимку, потому что холодно, а вот я, усмехаясь, указываю пальцем на не в меру веселого Карманова, а Рюмин и его прихвостни моментально набрасываются на жертву, как свора собак.

Дальше появляется мой размытый и дергающийся крупный план, снятый будто из-под школьной парты, и я моментально узнаю этот день: Ваня только что размазал меня на общаге, и в моих глазах сверкает отчаяние и неприкрытая злоба.

И вот я уже плачу внутри раскуроченного вагона, за окошками шумит весенний ливень, а все тот же верный Илюха, утирая мне слезы и накрывая полой джинсовки, утешает:

— Ничего, Лер. И на нашей улице перевернется грузовик с пряниками. Ну, или мы сами его перевернем. Если надумаешь надавать ему по щам — только свистни. Не забывай, за тебя тоже есть, кому впрячься!

От мгновенного прозрения кружится голова. Рюмин совершенно точно не включал тогда телефон!.. Он сидел рядом, смешил меня бородатыми историями про детство и про коров, а его вечно пустой рюкзак лежал на сиденье напротив.

Шум дождя стихает, картинка опять темнеет, качаясь и спотыкаясь, мы возвращаемся домой с апрельской тусовки по случаю появления новенького. Я взвинчена его игнором и подчеркнуто корректным поведением, изрядна пьяна, и, сощурив густо подведенные глаза, провозглашаю:

— Нет! Теперь это моя война, понимаешь? Я сама его урою. Нежно. Он влюбится в меня, станет самой преданной собачкой, а потом будет страдать. Наблюдай и не вмешивайся.

— Что было дальше, ты и сам знаешь, брат, — мой монолог прерывает закадровый голос Рюмина. — Я все же вмешался, и ты огреб. У нас тут дела решаются только так. Но Лера и сама не промах. Подожди-ка…

На экране возникает наш с Илюхой засос и эмоциональное перешептывание во время игры в бутылочку. Снято с близкого ракурса, видимо, со стола… Действо снова выглядит так, будто двое давних любовников без стыда предаются страсти, и я, грохнув кулаком по подлокотнику стула, громко матерюсь. Немудрено, что вся школа постоянно нас шипперила. Какой же слепой, глухой и непробиваемо глупой я была!

«Ладно. Но это же старье! По одежде, обстановке и другим приметам можно понять, что тут мои мозги еще не встали на место!» — я как могу успокаиваю себя, и Рюмин сконфуженно крякает на фоне:

— Сорри, не то…

Французский поцелуй прерывается видом на мое крыльцо, и я переношусь в недавний счастливый день, когда мы с Ваней гуляли по заповедной природе, катались на квадрике и впервые поцеловались.

Я, в белой марлевке и бейсболке, с огромное ромашкой в волосах, крепко обнимаю Илюху, зарываюсь носом в его плечо и дрожащим голосом клянусь:

— Илюх, я тебя люблю, ты очень мне дорог! Прости, если вдруг обидела. Ну пожалуйста! И прекрати психовать. Героизм Волкова не отменяет того факта, что он — чистоплюй и заносчивая задница.

Я пугаюсь самой себя на экране и не верю собственным глазам. Это был разговор по душам… Рюкзак Рюмина висел на калитке, а телефон торчал из внешнего кармана. Я успокаивала его и говорила про дружбу, но Рюмин умудрился подловить ракурс так, чтобы не было видно моих губ, заглушил часть фраз, и получилось искреннее, нежное признание в любви.

Это уже не прошлое. Это складная, милая и романтическая сказочка о том, как я предана Илюхе, а Ваню окрутила только ради мести.

Следом включается шутливый репортаж из школьной столовой, где я, в эффектном зеленом платье и с голографическим блеском на губах, поводя плечами от омерзения, признаюсь, что накануне пережила кое-что очень гадкое, но грядущая расплата того стоит, и она близка.

Я проваливаюсь в темный колодец без дна, не чувствую рук и ног, не ощущаю души… Только ясные, четкие, резкие мысли мелькают, как звенья цепочки.

Эта фраза была сказана мной после ночи, проведенной с Ваней… Рюмин больше ничего не поясняет, но Ваня точно уловит скрытый смысл: он обнимал меня, одетую в эти приметные шмотки, когда умерла его бабушка, и в клумбах расцвели цветы.

— Вот так, брат. Лерка наша вообще без тормозов, когда посягают на ее исключительность! Но она молоток: поставила себе синяк, поплакалась, притащила тебя к ведьминой бане, а дальше — дело техники, — дикция Рюмина теперь заметно нарушена, значит, эти реплики он записывал уже после драки, и все мои слова и поступки окончательно выстроились в логический ряд. Теперь я понимаю, что его сегодняшний бред вовсе не был бредом. Все, до единого движения и звука, было продумано и спланировано.

— Да это все ради ржаки, понимаешь? — продолжает глумиться Рюмин. — Мы знали, что ты типа мой брат и долго думали, как тебя отсюда выкинуть, но так, чтоб тебе неповадно было возвращаться. Так бывает, чел. Она тебя уделала, я тебя уделал. Просто не надо было ее унижать.

У меня дергается губа — снова и снова, голова вот-вот взорвется, под ребрами то разливается крутой кипяток, то нарастает толстенная корка льда.

Этот ролик абсурден и насквозь пропитан ложью, но очень талантливо сделан: не сыгранные, живые эмоции бьют по нервам, уверенность, что я знаю, что нахожусь в кадре, не покидает смотрящего, а акценты смещены так искусно, что кажется, будто я натурально страдаю по Илюхе, а Волкова — по-настоящему ненавижу…

Снова жужжит оповещение: «Волков Ваня вышел из группы», и тут же в чат обрушивается лавина возмущенных комментариев:

«Офигеть».

«В смысле? Они братья?»

«Слухи давно ходили».

«Это же наша сладкая парочка, Рюмин и Ходорова, чего еще от них ожидать…»

«Кошмар. Сочувствую Ване».

«Но это подло, Лера», — решается укусить Петрова. Хорошо, что Инга в своем санатории, и там отсутствует связь.

В соседнюю приватную беседу приходит голосовое, и Рюмин, широко улыбаясь со старой аватарки, радостно шамкает разбитым ртом:

'Лер, ну, как тебе? Не зря же мать говорит, что мне надо поступать на режиссерский. Ты только убери свои психи, окей? А я пока объясню расклад. Он сейчас к тебе сто пудов прибежит, и ты, конечно, можешь все опровергнуть, но… он же тогда не уедет, Лер. Как я понял, ментовка его не пугает, и Маринушка ни на что особо не повлияет — я таких примороженных идиотов еще никогда не встречал. Но ты учти: моя мать рвет и мечет, и завтра, прямо к девяти, пойдет в РОВД. Так что давай, пусти в ход все свои штучки и заставь его в это поверить. В твоих интересах, чтобы до утра он отсюда смотался. Если так его любишь, не вякай лишнего. Или твой Ванечка свалит к чертям в свою Москву, или увидит небо в клеточку. Ага?

Я отбрасываю телефон, будто он — что-то мерзкое, и прикрываю ладонями уши.

Воспоминания налетают, как голодное воронье, и каждое норовит побольнее клюнуть…

Вот Ваня впервые входит в класс — напряженный взгляд сканирует наши лица, вот он, как может, сторонится меня — ведет в танце, но не подпускает слишком близко, вот он осторожно, без слов, мне открывается, и от улыбки светлеет даже заросшая сорняками клумба, вот он признается, что любит, и превращается для меня в огромный, прекрасный, непознанный мир.

Он не задумываясь вытащил меня с того света, вытолкнул из бездны заблуждений, принял такой, какая я есть, но теперь из-за меня рискует утонуть. Ему надо выбираться отсюда. Любыми способами.

Ах, если бы мы знали все наперед, могли предугадать беду и правильно рассчитать свои силы… Я не сумела.

И за то, что случилось, и может еще случиться, несу ответственность именно я.

* * *

В соседнем дворе хлопает калитка, по дорожке быстро скользит тень и, спустя несколько мгновений, в нашей прихожей раздается торжественный звонок. Держась за стены, шатаясь и едва оставаясь в сознании, я спешу на лязг и дребезг, широко раскрываю дверь и, на миг зажмурившись от солнца и белой ткани Ваниной футболки, осторожно выхожу на крыльцо.

Я боюсь на него посмотреть, но обнаруживаю, что Ваня в полном порядке: завораживающий взгляд с искорками золота транслирует спокойствие, выгоревшие пряди забраны назад и усмирены темными очками на манер ободка.

Я малодушно отворачиваюсь, теряю себя от невыразимого ужаса, но старательно припоминаю все свои прежние коронные повадки и ужимки. Задранный подбородок, легкий презрительный прищур, вздернутая бровь, чуть оттопыренная нижняя губа…

— Лер, где ты настоящая? — тихо спрашивает Ваня, рассматривая меня в упор, и я вскидываюсь:

— А до тебя не дошло⁈ — получается наигранно и капризно, но он пропускает этот удар. Мотнув головой, подходит вплотную и шепчет на ухо:

— Скажи, что это неправда. Я поверю. Любую фразу можно вырвать из контекста. Ты просила верить только твоим словам, поэтому, просто скажи.

Меня уносит волной тепла, подхватывает поток солнечного ветра, кофе, карамель и миндаль горчат на губах… Это не парфюм, это запах первой любви, первого осознанного выбора, сопливой юности, неубиваемой надежды…

Но я должна ее убить, и, подавившись воздухом, исступленно и громко шиплю:

— Волков, ты совсем дебил? Это правда. Ты вовремя не обратил на меня внимания, игнорил, бесил, превозносил свою Ингу. Ты мне жизнь сломал, придурок. Вот и получай, — я упираюсь кончиком ногтя в надпись «Нежность», отхожу на полшага и смеюсь Ване прямо в лицо: — Я тут самая крутая, а не ты, и не Бобкова, уяснил⁈ Я тут королева. Спасибо, что спас; да и в целом было смешно наблюдать, как ты велся на мои россказни и трогательно хлопал глазками. Поздно, Ванечка, я два раза не предлагаю. Я ломаю даже самые красивые игрушки, если они не хотели мне принадлежать.

Его безмятежное выражение не меняется, но черты становятся резче, а щеки трогает лихорадочный румянец. Из черных глаз веет потусторонней, адской безысходностью, но он быстро прячет ее за стеклами очков и выплевывает:

— Стерва.

Шаги отдаляются, бодро щелкает замок калитки, летний день ослепляет яркими лучами, оглушает нестройным пением птиц, отравляет кровь металлическим запахом хвои, бессилия и несбывшихся чудес.

Ледяной сквозняк пробирается за шиворот, нутро выжигает боль. Затыкаю рот сжатыми в кулак пальцами, беззвучно плачу, задыхаюсь и оседаю на жесткий бетон.

* * *

Глава 51

Я еще долго торчала в комнате, повернувшись спиной к окну и вцепившись в подлокотники крутящегося стула, отчетливо слышала приглушенные голоса, шум мотора, шаги, стук дверей и снова — шум мотора, а потом меня накрыла немилосердная, мертвая тишина…

Ранний вечер, в великолепии остывающих оранжевых бликов, вдруг резко померк, от духоты стало нечем дышать. Я переползла на кровать, и все исчезло — кажется, сознание не выдержало кошмара наяву и попросту выключилось.

Я бы предпочла, чтобы с отъездом Вани моя никчемная жизнь тоже закончилась, но большой и безразличной вселенной пофиг на наши мольбы и горести, и вот, словно в насмешку, новое утро уже расцвечивает обои розовыми разводами, и за окном радостно орет полоумный петух.

Глаза болят от слез, воспоминания накрывают с новой силой, я дрожу и не могу пошевелиться. Смотрю в голубоватый потолок с сеткой сиреневых теней, снова проваливаюсь в сон, где меня подхватывают хороводы картинок из наполненного мечтами и надеждами мая… и отчетливо различаю кудахтанье кур, грохот леек и чей-то смех за соседским забором.

Ума не приложу, который час, но резко вскакиваю и, словив секундный вертолет, прямо во вчерашнем мятом платье и босиком лечу в палисадник. Семеню по острому щебню, врываюсь в калитку Волковых и, отдышавшись, вижу странную картину: посреди двора, браня наглых кур и щедро насыпая им пшена, в просторной отцовской футболке и моих кедах стоит мама.

— Проснулась, спящая красавица! — она мрачно на меня косится и зловеще подзывает пальцем: — Иди-ка сюда.

Покачиваясь и всхлипывая от разочарования, я возвращаюсь к дверям, обуваю кроксы и, с замиранием еле живого сердца, снова вхожу во владения Анны Игнатовны.

— Почему не на работе? — хриплю и покашливаю, и мама пожимает плечами:

— Я бы и рада, но по закону обязана брать выходные. Вот, это Энрико, — она указывает на статного петуха с перламутровой шеей. — Теперь твоя обязанность — кормить его и его дам, а по вечерам поливать помидоры и капусту в теплице.

Порывшись в кармане джинсовых шорт, она отдает мне Ванины ключи с брелоком в виде камешка с руной «Добро» и отставляет пустую миску. Я крепко сжимаю связку в кулаке, чувствую исходящее от нее магическое тепло и, не справляясь с полыхающей под ребрами болью, впадаю в ступор. Мама деловито поясняет:

— Марина вчера перед поездом забегала в салон и оставила их. Просила присмотреть за живностью и домом, пока она ищет на него покупателей.

Мама пускается в рассуждения о преимуществе теплиц, о том, как дорого обходятся билеты до столицы и о пользе дружбы с соседями. Я просекаю, что она специально меня забалтывает, но мозг словно атрофировался и не поспевает за бурным словесным потоком.

— Стоп. Почему Энрико?

— Что?.. А… В честь великого оперного певца Карузо. Он же на всю улицу голосит! — мама хохочет, но я кисло морщусь, и боль вытесняется жалкой, ненужной, навязчивой надеждой:

— А тетя Марина… Что-то тебе рассказала?

— Сказала, что ее бедовый мальчишка опять по-крупному встрял. Рок какой-то, ей-богу! Вроде как, наш Илья от него получил? — я киваю, и мама театрально вздыхает: — Вот трагедия так трагедия, этим-то ребятам точно нечего делить… Может, и к лучшему, что Ванечка уехал. Ну, зачем он тебе?

— А недавно ты его расхваливала… — мычу я, и мама гладит меня по голове:

— Дуреха ты, Лер, я же подбодрить тебя хочу. Он ведь сюда никогда не вернется, так что заканчивай страдать. Внушай себе, что вы не подходили друг другу: ну, есть же у него недостатки? Во-от! Какие твои годы, ребенок, будет у тебя еще вагон таких Вань. А у Волковых в Сосновом все равно бы ничего не получилось… — она легонька щелкает меня по носу и придает голосу строгости: — Уяснила обязанности на сегодня? Отлично, тогда вперед! Да, и цветы у Игнатовны на подоконниках полей.

Игриво подмигнув, мама выпархивает на наш участок и оставляет меня одну, а я прислоняюсь спиной к ледяному металлу забора и прикрываю ладонями жесткое, словно окаменевшее лицо.

Все ясно. Терапия от мамы. Что бы ни случилось, выдергивать себя из трясины и просто идти вперед — и хорошо, если задано направление. Ей ли не знать…

Я опять не могу надышаться — передо мной в полный рост встает мой прекрасный и светлый Ваня и, выискивая во мне хоть что-то человеческое, пристально смотрит в глаза… Хочется заорать от ненависти к себе, парализующего страха и черного отчаяния, но я осаждаю себя. Он не мой. Если бы не идиотские поступки и настойчивые попытки обратить на себя внимание Волкова, моим он бы ни за что не стал. Отпустив его, я поступила правильно. Правильно!

Но как тогда быть с нарастающим ощущением полнейшей катастрофы — словно я лишилась чего-то настоящего, сильного, постоянного, и осталась без защиты?..

Ключи, которые недавно грел ладонями Ваня, с легким щелчком отпирают деревянную дверь, и я, закусив губу, осторожно вхожу в пустой и прохладный дом семьи Волковых.

В нем царствуют звенящее безмолвие, яркое желтое солнце, щемящая грусть и долгожданное, выстраданное облегчение. Я на цыпочках крадусь на залитую светом кухню, но снова ловлю одуряюще реалистичный флешбэк — вижу нас с Ваней, готовящих шарлотку, смеющихся и болтающих обо всем на свете, сползаю по стене, и меня выворачивает наизнанку сильнейшая, но беззвучная истерика.

Теперь только я, уже не живая, но еще не мертвая, поддерживаю тут видимость жизни.

Со стола на меня с молчаливым сочувствием глядит еще молодая Анна Игнатовна, обрамленная черной рамочкой с перечеркнутым уголком, и я хлопаю себя по щекам — при ней негоже распускать нюни, и сначала требуется объяснить, что меня сюда привело.

— Не обижайтесь, пожалуйста! — я стираю пальцами скудные, едкие слезы и, поднявшись, нерешительно топчусь в проеме. — Вы на небе и, значит, все видите. Я не могла иначе. Нет, ну хоть вы скажите, что так будет лучше всем! Он всего лишь хотел доучиться и ни во что не влезать. Кто я такая, чтобы ломать ему будущее⁈ — в ответ лишь мерно и торжественно тикают часы, и я, шагнув ближе, доверительно шепчу: — Нам обоим сейчас плохо, но боль же скоро отпустит, да? Говорят же, что время лечит, но… Анна Игнатовна, а когда станет хотя бы чуточку легче?..

* * *

Я старательно поливаю из пластиковых бутылок фиалки, кактусы, алоэ и герани, но оттягивать момент истины больше невозможно — собрав остатки воли, наваливаюсь плечом на дверь, вхожу в Ванину комнату и замираю. Старая, почти антикварная мебель, географические карты, книги с золотым тиснением — так здесь было и до Вани, на память о себе он не оставил ничего.

Он специально вычеркнул меня из прошлого и из круга своих интересов — ему не впервой. Я понятия не имею о том, сколько на его сердце шрамов, я ни черта не знаю о нем.

Но, даже в ту страшную минуту, когда мы прощались, в отражении его глаз я была королевой.

Голова кружится, в висках стучит — я ложусь на тот самый диван, где однажды провела незабываемую ночь, и предаюсь излюбленному занятию — созерцаю потолок с застывшими бликами солнца. Я здесь, на Земле, в родном поселке, но все глубже проваливаюсь в бездонную пропасть, и в падении мне не за что зацепиться.

Сенсоры обжигает еле уловимый запах миндаля и карамели; вздрогнув, я резко сажусь и верчу головой. Маленькая, обвязанная синим кружевом подушка пахнет Ваниным парфюмом, и, обнаружив ее, я вцепляюсь в ее мягкие бока, как в самое дорогое сокровище. Может, это подлое воровство, но я не могу с ней расстаться и уношу домой.

Я сплю с ней в обнимку каждую ночь, и, только с ней в руках, обретаю отдаленное подобие спокойствия.

Мамин способ работает без сбоев: проснуться, вытащить себя за волосы из болота, наметить, пусть и бессмысленный, вектор движения и идти по нему. Просто идти… Поливать растения, прибираться во дворе, кормить кур. Глубже дышать, даже если воздух застревает в горле. Считать удары сердца, когда хочется орать.

* * *

Школьный чат бурлит вторую неделю — по традиции, главной виновницей Ваниной трагедии назначили стерву Ходорову, и хейт не прекращается. В первые дни я не притрагивалась к телефону, и он, исчерпав ресурс заряда батареи, молча сдох на письменном столе и даже успел запылиться. А когда я о нем все же вспомнила, преисполнилась дурацкой уверенностью, что Ваня мне точно звонил — ну не могло же все, что было между нами, так глупо закончиться?.. Полчаса, пока был подключен пауэрбанк, я сходила с ума от нетерпения и мощнейшей, ничем не оправданной эйфории, но… попала под холодный душ из проклятий одноклассников и знакомых, а Ванин номер оказался недоступен.

Рюмин — ничтожество, слизь, подонок — вышел сухим из воды, на голубом глазу поклялся, что пытался, но не мог противостоять моей злобе и замыслу любым способом сломать Волкова, даже избиение Вани втроем на одного списал на меня. Ребята поверили — он всегда строил из себя недотепу, моего безоговорочно преданного рыцаря, цепного пса.

Но там, где в моем сердце ему когда-то принадлежала огромная и важная часть, остался лишь пульсирующий сгусток гниющего месива. Пофиг. Я просто сделаю то, что должна.

Подношу к губам телефон и быстро надиктовываю голосовое:

— Ребята, ваше право меня обвинять — тем более, я регулярно подкидывала вам поводы. Но сейчас вы не совсем справедливы. Я не буду пускаться в долгие объяснения, оправдываться и выкручиваться, но брать ответственность за чужие решения — тоже так себе вариант. Поэтому я искренне извиняюсь перед всеми, кого обижала. Простите, ребята. Но Ване… я не могла желать зла.

Отправляю сообщение в чат, выхожу из него, и настоящие, живые слезы, текут по щекам. С плеч скатился тяжелый камень, и в душу вернулась частица жизни, а еще — утраченное умение по-настоящему плакать. Неловко тянусь к пачке влажных салфеток, но задеваю сувенирного гипсового эльфа, стоящего у края стола — тот с печальным стуком падает на пол, от хрупкого тела откалывается тонкая рука.

Я в невыразимом ужасе поднимаю пострадавшую фигурку, дрожащими пальцами ищу в выдвижном ящике скотч и, вглядываясь в нарисованную улыбку, черные глаза и светлые локоны эльфа, аккуратно приматываю недостающую часть.

— Я ломала игрушки. Но раньше. И любимых у меня не было… — Горячий поток слез уже невозможно унять, и я в голос рыдаю: — Понимаешь, Ваня?..

* * *

Глава 52

Утром, перед отъездом в Задонск, мама вихрем ворвалась в мою комнату, с шумом раздвинула шторы и повелела сходить в магазин.

— Я рецепт интересный у Яны выцепила. Буду вечерком готовить. Поняла? — она строго уставилась в мое заспанное лицо и, для надежности, с нажимом повторила: — Поняла⁈

— Мам, может, ты сама все закупишь, — я накрепко приросла к своей заросшей паутинами зоне комфорта, и возможный выход на улицу изрядно испугал, но мама проявила невиданную принципиальность, и мне пришлось покориться.

Я дико злюсь, полдня собираюсь с силами, с тоской и тревогой выглядываю в окно, и только в обед до меня доходит, что дело не в новом рецепте или в мамином самодурстве, а в моей всепоглощающей апатии — поход в супермаркет, расположенный в двухстах метрах от нашего дома, это новый вектор движения, и я опять поражаюсь, насколько же мама в теме любовных страданий. Неужто она до последнего любила отца, и только поэтому так за него цеплялась?

В сотый раз прокручиваю в уме список необходимых продуктов, вяло дожевываю бутерброд с колбасой, плетусь восвояси и надолго зависаю у большого зеркала, встроенного в дверцу шифоньера. Я не нравлюсь себе в отражении, но не собираюсь ничего исправлять. Волосы в гульку, сарафан, тапки… Вчетверо складываю шуршащий пакет, забираю с полочки пластиковую карту и, подавив волну мутного дискомфорта, обреченно вытряхиваюсь за кованые ворота.

Ничего страшного не происходит, мир не пугает переменами — разве что, за время моего добровольного отшельничества, возле канав подросла крапива, да весенние цветы в палисадниках сменились на летние. Все остальное осталось прежним: родная школа, ржавый, прикованный к рельсам состав, слепящая бликами большая вода.

В два прыжка преодолев ступени магазина, в ступоре замираю около кофейного автомата, но не решаюсь нажать привычную комбинацию кнопок. Вхожу в торговый зал, бросаю в тележку все необходимое для приготовления маминого таинственного блюда, расплачиваюсь на кассе и, зажмурившись от резкого, причиняющего боль буйства красок, тащусь с тяжелыми пакетами назад.

Я опять задумываюсь о прошлом, о Ване и его нежных губах, но погрузиться в невесомость не получается — из нижнего порядка выруливает группа шумных, явно подвыпивших ребят — разухабистых «крутых» парней и их расфуфыренных, вертлявых спутниц. Присмотревшись, узнаю в гогочущем предводителе Рюмина, и недоброе предчувствие встает в горле комом. Ссадины и синяки на его лице зажили, только переносицу и лоб украшают едва заметные розовые шрамы — этот герой наверняка заливает приятелям, что ранения получены в равном бою, и, даже под страхом смерти, не признается, что одно из них нанесено слабой девчонкой, не пожелавшей его любви.

На нем новое стильное шмотье — не иначе, разорил тетю Таню поездкой в Задонск, над буйной шевелюрой поколдовал опытный барбер, а еще, я уверена, перед прогулкой Рюмин вылил на себя полфлакона дорогущих духов. Как бы там ни было, девахи с придыханием ловят каждое его слово и томно краснеют.

Рюмин тоже меня замечает, вальяжно подносит к губам банку пива, отхлебывает и, бесцеремонно подтащив к себе одну из восторженных спутниц, с издевательской ухмылкой проходит мимо.

Его выпад рассчитан меня задеть, но порождает лишь невнятное подобие испанского стыда. Нас больше нет. Волшебный радар сломался. Я не настроена на его частоту.

Илюха был моим другом детства — несчастным, задерганным, не знавшим любви мальчишкой. Но эта дружба бесславно закончилась вместе с детством.

* * *

Дни мелькают, словно слайды в проекторе, счет идет уже на месяцы, однако тоска по Ване все не отпускает — наоборот, она стала лишь пронзительнее и горше.

В моем телефоне и ноуте полно фоток с Рюминым, — тысячи, если не сотни тысяч, и уже не хватает места в корзине, — но, по злой иронии, нет ни единого кадра с Ваней. Я с упорством сталкера посещаю его заброшенную страницу в соцсети и, затаив дыхание, листаю черно-белую карусель моментов из его прошлой жизни. Ваня разделяет их не со мной, в его объятиях не я, но я вспоминаю его надежное тепло, ежусь, мерзну, глотаю остывший чай и кутаюсь в шерстяной плед.

Окраина Москвы. Другой мир. Огромные расстояния, серый бетон и камень, трубы заводов, градирни, вышки ЛЭП, ряды безликих многоэтажек. Одиночество и тоска, саундтреком к которой может быть только злой рэп или думерская мрачная музыка — ими и забиты Ванины плейлисты. Он далеко, на своей планете, в другой реальности, где я не продержалась бы и суток.

Мне вдруг становится за него страшно — глубинно, невыносимо, до тошноты. Он не на связи, и у меня нет возможности найти его и сказать, что он все еще не один, что тогда случилась очередная маленькая ложь во благо. Рюмин уже ничего не докажет и, даже если Ваня не сможет меня простить, мне жизненно необходимо напомнить ему, что чудеса случаются.

Я неделями слоняюсь по округе, фотографирую буйно цветущие клумбы, которые Ваня поливал, туманные дали за водохранилищем, где притаилась и ждет нас наша волшебная поляна, локомотив, где мы лежали вдвоем под черным платком небес, великолепного и гордого Энрико в сонме белых и пестрых невест, будившего нас по утрам. Заливаю гигабайты бесполезной информации на свою страницу в сети, старательно подписываю каждый снимок и жду реакций, но лайки ставят только учителя, несколько ребят из школы и престарелые родственницы мамы, давно покинувшие эти края.

Лето незаметно переползло за экватор и двинулось дальше, над густыми, усыпанным яблоками и вишней кронами садовых деревьев завис знойный, пьяный август — тот самый, обильный, наполненный, грустный, — в один из дней которого у Вани день рождения… И Ваня скоро перешагнет порог больших перемен, прощания с детством и так пугавшего нас взросления.

А я все иду и иду вперед — упрямо и бесцельно. Просыпаюсь на рассвете, чтобы покормить Карузо, доживаю до вечера, чтобы размотать зеленый поливочный шланг и войти в уютную теплицу Волковых, часами сижу на Ванином крыльце, разговариваю сама с собой и превращаюсь в копию ведьмы — совсем скоро я подменю свою несуществующую жизнь событиями из судеб других людей и окончательно растворюсь в небытие.

* * *

Однажды я видела научно-популярный ролик о том, как к людям, пережившим кислородное голодание и многодневную кому, возвращается способность воспринимать действительность — мозг включается по частям, постепенно разблокируя воспоминания и навыки. Вот и я, словно зомби, бреду в утреннем сумраке к завтраку, дожевываю пресную пасту с сыром, и вдруг ощущаю ее божественный тонкий вкус, вижу отблеск солнца на пузатом чайнике, поражаюсь красоте новых салфеток и вздрагиваю. Завороженно гляжу на стройную и загорелую маму, и с удивлением замечаю, что она помолодела лет на десять, сменила прическу, а еще — не выпускает из рук телефон, с глупой улыбочкой переписываясь со своим Стасом, и у меня вдруг перехватывает дыхание.

Я снова страстно желаю, чтобы мои дни утопали в ворохе эмоций, тянулись долго-долго, отличались друг от друга событиями и планами и навсегда оставались в памяти.

— Мам, а… отец больше не объявлялся? — сконфуженно бубню я, и мама с сарказмом качает головой:

— Ха, объявился, когда хвост прижало. Тише воды, ниже травы… Приезжал ко мне в салон, осмотрелся, погрустнел… Он теперь не может на нас глаза поднять, Лер. А я вчера на развод подала. Самое время зафиксировать все споры нотариально, так сказать. Он же это любит. Воевать так воевать.

Судя по загадочному выражению ее лица, у меня конкретные когнитивные нарушения — я улавливаю, что упустила какую-то чертовски важную часть этой запутанной истории, хотя, если бы прислушивалась к маминым задушевным разговорам с тетей Яной, должна была ее знать.

— Подожди-ка, как это приезжал? — я аккуратно откладываю вилку и тянусь за спасительным стаканом. — А как же его ненаглядная Кристинка?.. Во дела… Может, тогда, и решите все мирно — ей же нервничать нельзя.

— Да нет там никакого ребенка! — огорошивает мама, и я давлюсь апельсиновым соком:

— Как? — из глаз брызжут слезы удивления и облегчения. Я не в курсе всех подводных камней, но то, что услышала, и так сродни сенсации.

— Наплела она все, — терпеливо объясняет мама, и ее румяные щеки победно сияют. — По срокам, у нее давно уже должен быть живот, а его так и не появилось. Даже твой отец, недотепа, узрел подвох и припер ее к стенке. Оказалось, что дамочка наша брала тесты у беременной подружки, разводила Рому на деньги и надеялась, что за это время успеет залететь. Дуреха. Мы с ним столько лет второго ребенка завести пытались… Он бесился, жутко боялся, как бы пацаны не узнали, что проблема была не во мне.

Я судорожно тереблю край салфетки, пытаюсь уложить информацию в поразительно ясно работающем мозге, окончательно офигеваю и ощущаю мощную потребность выпить кофе.

— Мам, дай рублей двести? Я за латте схожу, — откашлявшись, прошу я и, покачиваясь от шока и гула в ушах, выбираюсь из-за стола.

Кликнув на пару значков на экране, мама без вопросов перечисляет мне тысячу, и короткое жужжание оповещает о пополнении счета.

Я снова влезаю в растянутую олимпийку и верные кроксы и тащусь по пыльной обочине к магазину, но сегодня все по-другому — в груди теснятся живые эмоции. В мышцах курсирует странная сила, и я, чтобы не заорать от радости, перехожу на легкий бег. Разгоряченное лицо холодит влажный ветер, запах яблок, сена и сосновой смолы наполняет заново раскрывшиеся легкие. Кофейный автомат зазывно светится впереди, но сломанная лавка у беседок занята молодежью — отбитые хуторские девахи, Влад, Аитов и Илюха — истошно вопят, гогочут и развязно жестикулируют, пугая мамочек с колясками, гуляющих по берегу.

Рюмин опять изрядно пьян — стильная стрижка взлохмачена, новые джинсы испачканы в пляжном песке. Судя по опухшей физиономии, не просыхает он уже давненько. На его коленях елозит девчонка не слишком тяжелого поведения, он увлеченно лапает ее за зад и что-то приговаривает на ухо. Завидев меня, Рюмин хищно прищуривается, но я не реагирую — его досуг, дела и знакомые давно меня не касаются.

Я благополучно дохожу до магазинной парковки и нашариваю в кармане карточку, но Рюмин мерзко блеет мне вслед:

— Шлюха! — и моя кипучая, неуемная энергия взрывается в солнечном сплетении, высвобождая мегатонны ярости. Устало разворачиваюсь и, сжав кулаки, молча подгребаю к тусовке. Владик и Ринат, не ожидавшие моей решительности, заметно напрягаются, хуторские девчонки глумливо кривят надутые губы.

— Илюх, на кого ты похож, — я останавливаюсь в метре от сборища и взываю к прежнему Рюмину, хотя понимаю, что взывать давно не к кому. — Что ты делаешь? Да, твое поганое видео отчасти было правдивым, Ваня уехал, я осталась одна. Может, пора успокоиться?

— А что? Одиноко, да? Хочешь что-то предложить? — он смотрит мне прямо в глаза, ухмыляется и накрывает острое плечо своей девахи подкачанным бицепсом. — Не прокатит. Иди отсюда, Ходорова. Ты мне порченая не нужна.

Дружки опять погано гогочут, но мне не больно… Этот тип — плоть от плоти поселок Сосновое. Всех неугодных, не поддавшихся, не разделивших чувства или просто других он жестко буллит и вынуждает спасаться бегством. Как там говорил мой папаша… Пусть сдохнут те, кто нас не захотел.

— Отлично. Преподноси все именно так, — я выдерживаю его оловянный взгляд, и Рюмин вдруг отводит его и часто моргает. — Спасай свое реноме любыми способами, четкий пацан. Может, это принесет тебе счастье.

Я разворачиваюсь, качаю больной головой, вставляю в уши наушники и, чтобы не слышать улюлюканье и свист за спиной, на полную громкость врубаю Ванин плейлист.

Покупаю любимый кофе, взбираюсь на ржавую крышу локомотива, ложусь на прохладный, жесткий металл и пялюсь в бездонное небо — просто так, чтобы не свихнуться. Я парю высоко в его глубине, вижу маленькие домики, похожих на муравьев людишек, с блаженством потягиваю горячий ароматный латте и со всей ясностью осознаю, что снова борюсь а, значит, начинаю жить.

* * *

Глава 53

Я возвращаюсь домой в густых сумерках — солнце теперь садится намного раньше, чем в начале июня, в воздухе ощущается прохладное дыхание приближающейся осени, а от воды тянет ледяным, мертвым духом. Фонари еще не зажглись, тьма, затаившаяся в кустах, нагоняет жути, и я прибавляю шаг.

Скоро сменятся сезоны, начнется последний учебный год, а тусклой, поблекшей, сопливой осенью тут тоскливо — намного скучнее, чем летом или зимой. Сентябрьскими, октябрьскими и ноябрьскими вечерами мы с Рюминым вечно торчали друг у друга или затевали шумные тусовки, сгоняя на них запуганных и покорных ребят, а по выходным мотались в Задонск, слонялись по улицам, отогревались на фудкорте и вели себя максимально развязно.

Удивительно, но раньше я и часа не могла продержаться в тишине — мне всегда было нужно, чтобы Рюмин оставался на связи и, в любое время дня и ночи, с готовностью отвечал. Вот и сейчас, после пробуждения от затяжной депрессухи, меня вдруг одолевает зудящая, обжигающая грудную клетку потребность в общении.

Штука в том, что поговорить мне решительно не с кем, и я с горечью признаю, что Рюмин, со своей гиперопекой, так и не дал мне обзавестись друзьями или хотя бы приятелями.

Тревожно вглядываюсь во мрак чужих дворов, в квадраты приглушенного света, наглухо задернутые изнутри шторами, в черные сосновые лапы в вышине, и до меня в полной мере доходит смысл поговорки «Хоть волком вой». Пожалуй, в эту секунду в мире есть только один человек, которому так же одиноко и тошно, и это — мой отец.

Я категорически не хочу возвращаться домой — к сияющей и влюбленной маме, к пустым разговорам о погоде, к опостылевшей комнате и к ноющей, назойливой грусти, как моль, изъевшей мое нутро. Но иных вариантов не находится — даже мало-мальски лояльная Петрова умотала из Соснового на все лето: сначала на море, потом — к родне в Н-ск.

Наш сумрачный коттедж горой нависает над аккуратными соседними домиками, тусклый свет горит лишь в мамином окне, но возле калитки маячит какая-то фигура, и я замедляю шаг.

Понятия не имею, кого принесло в такой час — неужто Рюминские придурки еще не наглумились?.. Я не боюсь их и готова дать жесткий отпор, но узнаю в гостье Ингу и позорно трушу — упреков в ее исполнении я точно не вынесу.

Застываю в шаге от нее и молча выжидаю, но Инга в волнении растягивает рукава свитера и осторожно улыбается:

— Лера, прости, что без приглашения. Я вернулась из пансионата, а кажется, будто свалилась с Луны. Еще неделю назад распаковала чемоданы, перечитала сообщения в чате, посмотрела видео, послушала твое голосовое… и пришла в ужас. Долго пыталась уложить эту информацию в голове, но ничего не вышло. Не сходится, Лер. Мне нужно знать, по какой причине Ваня уехал, где заканчивается правда, и где начинается клевета! — она сканирует меня чистыми, светлыми даже в потемках глазами, но я не готова к исповеди. Правды в том видео тоже достаточно — кому, как не Инге, об этом знать.

Без слов обхожу ее и направляюсь к калитке, но Инга выкрикивает мне вслед:

— Я ему не верю, Лер! Рюмин всегда был уродом. А еще я понимаю, как бывает больно, когда тебя никто не слышит.

Отголоски далеких воспоминаний, как ворохи разноцветного конфетти, взвиваются в памяти. Ведь было же время, когда мы могли часами делиться мечтами, секретами и бедами, хохотать, жалеть друг друга и находить занятия по душе. Да и Ваня просил меня оставить прошлое в прошлом…

Я оборачиваюсь и предлагаю дрогнувшим, не своим голосом:

— Зайдешь?

— Может, здесь поболтаем? — Инга встает на цыпочки, указывает на палисадник, и я соглашаюсь. Провожу ее по дорожке из щебня, опускаюсь на так и не ставшие беседкой доски, Инга садится рядом и теребит растянутые манжеты.

На улице наконец зажегся фонарь, холодный призрачный свет разливается по листве и крышам, длинные черные тени пролегают через пустой двор Волковых, наш пожухлый газон и островки клумб. Цветы, когда-то оживленные Ваней, прошли уже через третью реинкарнацию, но сейчас они мирно спят, а я опять задыхаюсь от тоски по найденным, но по-глупому утраченным чудесам.

Задумчиво пялюсь на Ингу, не представляя, с чего начать, и мучительно вспоминаю, каково это — выворачивать душу не перед Рюминым.

Инга тоже одета по-домашнему — в свободный свитер и старые джинсы, волосы собраны в небрежный хвост, на бледном лице нет ни грамма косметики. Она — единственная, с кем подружился здесь Ваня, и будто связывает меня с ним. Потайной уголек разгорается ярче и ярче, от неясных надежд и предчувствий свербит в носу, и то, чем в эти секунды заполняется моя душа, и впрямь можно назвать миром и любовью.

— Вот и Ваня не поверил в тот тупой вброс… — выпаливаю я, а дальше слова уже льются сплошным потоком. — Но я сама все подтвердила. Видишь ли, Рюмин не собирался терпеть Волкова в Сосновом — ни как одноклассника, ни как моего парня, ни как родного брата. Он специально его спровоцировал, подставился под кулак, сильно огреб и опустился до шантажа. Ваня должен был отсюда уехать — ты же в курсе его проблем с законом. От меня требовалось сделать так, чтобы его здесь ничто не держало. И я сделала. Но потом мне стало так плохо без него… Он не выходит на связь. И у меня нет возможности с ним объясниться.

— Да, его сим-карта отключена… — Инга вздыхает и мрачно рассматривает осиротевший дом Анны Игнатовны. — Какая трагедия, я плачу каждый день. Представляю, каково ему было… Кстати, ты знаешь, что Ваня… сказки писал? Когда я досрочно сдавала русский, он притащил задолженности по сочинениям на свободную тему, и Раиса их зачитала. Она была так растрогана, что влепила ему автоматом пятерку. Мы с ней и плакали, и хохотали. Но это хобби было его страшной тайной, и он так мило краснел… Один листочек я у него потом выпросила. С темой, которая мне особенно понравилась.

Конечно, я даже не догадывалась о тайном Ванином увлечении, а узнать его лучше не успела. Но это трогательная подробность вполне вяжется с ним и не покажется невероятной, если хоть раз увидеть его без брони и заглянуть в глаза с золотыми искрами на янтарном фоне…

Я захожусь в беззвучных рыданиях, горячие слезы обжигают веки и кожу щек, а Инга переходит на громкий шепот:

— Ваня — очень хороший человек. И у него мощная энергетика. Я даже спрашивала его, точно ли ему семнадцать и точно ли он с Земли. Ты живешь в предложенных обстоятельствах, смиряешься и медленно тонешь в болоте безысходности, но вдруг появляется человек, которому не все равно, и выталкивает тебя оттуда. Немыслимо, да? Он что-то тебе говорит, и ты просто веришь в его слова.

— Прости! — я вздрагиваю, как от пощечины, но Инга лишь качает головой:

— Ваня и не мог повестись на бредни Рюмина. Тот, конечно, сильно постарался, но Ваня отходчивый. А еще он всегда повторял, что человек несет ответственность только за свои поступки.

— Думаешь, он не обиделся?.. — я прекрасно осознаю, что мое предположение далеко от реальности, но от надежды, неожиданной и невыносимой, перехватывает дыхание и темнеет в глазах. — В смысле, я имею в виду… Я могу рассчитывать на прощение?

— Я не знаю… — Инга долго молчит, и сверчок под крыльцом Волковых начинает монотонный ночной концерт. — Но в таких случаях ставлю себя на место других людей, и картина становится более полной, а их мотивы — понятнее. Лер, как бы ты поступила, если бы открылась кому-то, а потом от тебя захотели отделаться вот такой топорной ложью?.. Наверное, это не обида, а что-то более глубинное и серьезное… И, если тебе интересно мое мнение, то вот оно. Найди Ваню и расспроси обо всем сама. Тебе не впервой совершать поступки, кардинально меняющие жизнь. Подумай, наверняка в твоем окружении кто-то да знает, как связаться с тетей Мариной.

Я ослепленно моргаю и внезапно ощущаю оглушительный скрежет винтиков в своем заржавевшем мозгу. В словах Инги есть резон. Все лето я страдала, пряталась в четырех стенах и посылала в эфир сигналы о помощи, вместо того, чтобы склеить то, что сама же разбила. Слезы все еще душат, бессильные пальцы дрожат от волнения, но одуряющее облегчение растекается по рукам и ногам, и давно забытое, отмороженное, упрямое бесстрашие возвращается на свое законное место.

Прислоняюсь затылком к металлической гаражной обшивке и вижу бархатное небо с дырками звезд. В Ванином мире нет такого неба. Там все по-другому. Но я смогу…

— А Рюмин что? Даже не извинился? — Инга легонько трогает меня за плечо, и я, очнувшись от грандиозных прожектов, горько усмехаюсь:

— Мне не нужно его гребаных извинений. А если серьезно… Я думала, будет больнее. Он сбросил фальшивую личность и оказался ничтожеством, я не могу припомнить о нем ничего хорошего. Он мне даже не противен. Как-то Ваня назвал меня пустым местом. Так вот: Рюмин — пустое место для меня.

— Отличный настрой. Будь счастливой, и тогда он сам себя накажет.

Ветер шумит в высоченных соснах, над поселком поднимается оранжевая луна, где-то вдали проезжает авто, и басы, долетающие до нас из открытых окон, идеально ложатся на ритм моего сердца. Инга задала новый, необходимый для меня вектор, и я не остановлюсь, пока во плоти не предстану перед Ваней.

— У меня к тебе два вопроса, — я благодарно улыбаюсь Инге, и она выжидающе поднимает бровь. — Колись, как ты догадалась про нас?

— Просто внимательно наблюдала, — она смущенно отводит глаза. — На самом деле, это было нетрудно. Не исключено, что и Рюмин давно все знал, потому и бесился… А второй вопрос?

— Как ты умудрилась не влюбиться в Волкова?

Она поднимает указательный палец, подбоченивается и важно изрекает:

— Элементарно. У меня есть парень.

Я икаю, с трудом проглатываю комок удивления, вставший поперек горла, и сконфуженно заправляю за уши растрепанные патлы:

— Серьезно⁈ Давно?

— Да, довольно давно. Точнее, два года мы переписывались, но я боялась переносить отношения в реал. Ваня провел со мной разъяснительную беседу, и мы с Игорем все же встретились — в Задонске, еще до экзаменов. А потом он специально купил путевку в тот же санаторий, приезжал аж из самого Н-ска. Он первокурсник, учится в том же универе, куда я буду поступать после одиннадцатого. Этим летом мы многое для себя решили. Он… нравится мне. Сильно.

Я яростно и мучительно торможу, и мир уже никогда не станет прежним. Оказывается, Инга и по части парней меня сделала, но ни разу не намекнула, что я неправа в своих выпадах.

Она достает из кармана телефон, щурится на голубоватый экран, встает и тщательно отряхивает джинсы:

— Приходи к нам в гости, Лер, мы с Вадиком будем ждать. Я пойду — уже поздно, мама, неверное, волнуется. Рада была вот так поболтать.

Я провожаю ее до ворот и смотрю вслед до тех пор, пока ее силуэт не скрывается за забором из зеленого штакетника. Вваливаюсь в сумрачный коридор, с грохотом разуваюсь и, махнув рукой маме, увлеченно болтающей по телефону, скрываюсь в комнате. Плюхаюсь на кровать, обнимаю Ванину подушку и, прислушиваясь к разговору за стенкой, с нетерпением жду, когда мама освободится и сможет уделить мне внимание.

— Я без пяти минут свободная женщина. Мне плевать на него! — внушает она тете Яне без тени иронии — видимо, папа окончательно исчерпал лимиты прощения, и у него не осталось ни единого шанса. — А Стас? Стас просто есть и, дай Бог, чтобы так оно и было… Что? Полдома отходят мне, но распоряжаться мы с Лерой будем всей площадью, зато я не претендую на его квартиру в Н-ске. У Ромки же бизнес, вот и пусть ошивается там. Москва? С этим пока нет ясности, Ян, а он почти месяц бухает по-черному. И вряд ли явится даже по иску в суд.

Наконец тетя Яна удовлетворяет свое гипертрофированное любопытство, желает маме спокойной ночи и отключается, и я, собрав остатки сил и решимости, выползаю в гостиную. Мама расправляет на лице тканевую маску и откидывается на кожаный подлокотник дивана, но я с ногами взбираюсь в кресло рядом с ней и, набрав в легкие побольше воздуха, принимаюсь упрашивать:

— Мам, тетя Марина наверняка оставила тебе номер на случай, если приедут покупатели их участка. Можешь ей позвонить?

— Зачем? — мычит мама, постукивая по подбородку подушечками пальцев.

— Мне очень нужно найти Ваню. Мне надо увидеться с ним.

— Лер, что за авантюра? — сеанс релакса безжалостно прерван, и мама раздраженно сдергивает маску. — Я не отпущу тебя в Москву, это тебе не Сосновое и даже не Задонск. Ты и в Н-ске-то никогда не была, а Москва раз в десять масштабнее!

— Но я не могу так больше, мам! — я сжимаю кулаки, и подавленные переживания, отчаяние и тоска с криком и истерикой вырываются наружу: — Твои методы не помогают, народная мудрость не работает, время не лечит! Боль не притупляется, она уже как гниющий нарыв — отравляет меня и постоянно напоминает о себе. Я же не вывожу, посмотри, в кого я превратилась! Неужели тебе сложно хотя бы попробовать⁈

Пушистые ресницы мамы вздрагивают, глаза наполняются слезами, губы кривятся. Она подается ко мне, крепко обнимает, гладит по голове, всхлипывает и вместе со мной ревет:

— Лера, я в курсе омерзительного поступка Ильи. Видела твою хандру и несколько раз звонила Марине… Но она категорически отказалась говорить, где они живут и как связаться с Ваней — якобы, мальчишка только начал в себя приходить… Прости. Прости, ребенок, что ничем тебе не помогла!..

* * *

Глава 54

Небо теперь прозрачное, будто разбавленное мертвой водой, луга на том берегу полиняли, солнце отдает земле последнее тепло. По воздуху летают золотые паутинки, яблоки в садах с глухим стуком и сочным треском падают в высокую траву.

Август, вечер… Природа прощается с прошлым и застывает в ожидании перемен.

Теплица Волковых разобрана и заперта в сарае, сортовые помидоры и капусту Анны Игнатовны я на тележке перевезла к тете Наташе, и та, поблагодарив, пустила их на заготовки для Инги и Вадика.

Дни сменяются новыми днями, но я так и живу с ощущением непреодолимого тупика.

Яркий ромашковый май размывается в памяти; Москва — не Сосновое, там так просто забыть девчонку из далекой глубинки… Если бы Ваня нуждался во мне, он давно бы написал или позвонил. Он бы сам меня нашел.

А я все жду, мучительно жду новостей, как одержимая, продумываю возможные варианты, но каждый раз упираюсь в стену и все отчетливее осознаю: Ваня никогда не объявится. А мне до скончания дней придется инсценировать счастливую жизнь, хотя единственным ее смыслом станет ожидание. Вечное, тихое, беспросветное ожидание.

Хватит, Лера, пора отступиться. Поверь и прими: твое будущее — не прекрасный инопланетянин Волков и его огромный, недосягаемый мир, а родной поселок Сосновое и ближайшие окрестности. Коровы на улицах, ржавый, прикованный к рельсам состав, покосившийся домик ведьмы…

Никаких надежд. И никаких чудес.

Голосистый Карузо провозглашает наступление очередного утра, потом я, уставившись в одну точку, полчаса торчу под едва теплым душем, потом — на автомате выполняю поручения мамы и наконец звоню Инге. Мы сидим на пустом берегу, смотрим на неподвижную воду, потягиваем ароматный кофе и болтаем о разном. А когда к локомотиву подгребает изрядно разросшаяся шобла Рюмина, встаем, и, под улюлюканье, похабные окрики и свист, быстро уходим.

* * *

Легкие горят, икроножные мышцы забились, коленка саднит от очередного свидания со старой знакомой — торчащей из земли арматурой. Все утро мы с Ингой нарезали круги по Сосновому, и я с облегчением сбрасываю кроссовки в темной прихожей. Но у входа обнаруживаются мамины туфли, беснующиеся сквозняки распространяют по комнатам едкий запах табака, и это чертовски плохой знак. Опрометью спешу на кухню и застаю маму там — в невообразимом волнении и с почти истлевшей сигаретой в дрожащей руке.

— Почему так рано вернулась с работы? Что стряслось?

— Папаша твой… Доигрался, — сбивчиво поясняет мама. — ДТП. Под Задонском слетел с трассы.

Я оседаю на диван и терпеливо пережидаю подкатившую к горлу дурноту, липкую испарину и противный звон в ушах. Я же знала, что когда-нибудь это случится, бахвалилась, что безразлична к отцовской участи и даже допускала, что без него нам будет легче. Но сейчас я отчаянно продираюсь сквозь дымовую завесу обморока, фокусируюсь на маминой фигуре и едва ворочаю онемевшим языком:

— Что с ним? Он жив?

— Жив! Сотрясение мозга и перелом голеностопа.

Буйное воображение, в секунду нарисовавшее мне разбитый черный джип, кладбище и поминки, успокаивается, и я включаюсь в реальность. От таких пустячных травм еще никто не умирал. А уж мой папаша не умрет и подавно.

На столе разложены пакеты, набитые предметами первой необходимости, и я возмущенно взираю на маму:

— Хочешь его навестить? Разве вы теперь не враги?

— Лер, ну какие еще враги… У нас ты есть, — гнусавит она, гасит окурок о дно сувенирной пепельницы и энергично машет рекламным буклетом, прогоняя завихрения сизого дыма. — Есть подозрение, что мы еще друг другу пригодимся.

— А что на это скажет твой Стас? — я прищуриваюсь, пытаясь понять, не пошла ли мама на попятную, но ее ответ обнадеживает:

— Стасик нас и отвезет. Собирайся.

* * *

Не горю желанием навещать отца — причиненные им раны слишком свежи. Унижения, обидные слова, завышенные требования, запугивание, рукоприкладство… Он не считал меня за человека, а теперь, по жестокой иронии, нуждается в моей заботе.

Ну что, дорогой папочка, кто посмеется последним?.. Я злорадно ухмыляюсь, но тут же корю себя за гордыню и глупость. Никому не пожелаю лежать переломанным на больничной койке. Никто не заслуживает судьбы, на которую он сам себя обрек.

А еще мне до иголочек в пальцах любопытно взглянуть на загадочного и суперположительного парня мамы. «Парень мамы» — как же нелепо это звучит!

Переодеваюсь в синюю толстовку и свободные джинсы, собираю волосы в небрежный пучок, между делом кошусь на окно, и к дому, сверкнув ослепительным солнечным бликом, сворачивает низкая серебристая тачка.

Мама тут же расцветает, подкрашивает губы и вертится у зеркала, впрочем, волноваться ей не о чем — брюки и блузка сидят идеально. Натягиваю потертые кеды, забираю из кухни пакеты с отцовскими футболками и полотенцами и смиренно тащусь за мамой. На полпути она легонько хлопает себя по лбу, разворачивается на каблуках и снова вбегает в дом, а я мешкаю у калитки.

Тачка перестает урчать, левое переднее стекло плавно опускается, и с водительского места на меня с интересом глазеет русоволосый парень с модной стрижкой и аккуратной бородой.

Мама говорила, что Стасу тридцать пять, но выглядит он гораздо моложе — ухоженный, подкачанный, в крутом пиджаке и с дорогими часами на запястье. Он мог бы сойти мне за старшего брата, правда, и маму сейчас частенько принимают за мою сестру.

Словив приступ мучительной робости, я хмуро и настороженно разглядываю чужака, и парень вдруг мне подмигивает — обворожительно и подкупающе, и от такого знака внимания у любой девчонки запросто снесло бы крышу.

Он явно наслаждается произведенным эффектом, широко лыбится, кивком указывает себе за спину, и я, верно считав намек, ныряю в салон. Складирую пакеты на колени, тушуюсь, краснею и мысленно поторапливаю маму, запирающую замки на двери и воротах.

Поймав очередной хитрый серый взгляд в зеркальце заднего вида, я сжимаю кулаки и цежу сквозь зубы:

— Ну, и как мне тебя называть? Неужто папой?

Чрезмерное дружелюбие незнакомца раздражает, но он надменно фыркает и отвечает в тон:

— Я еще не настолько старый. Называй просто Стас.

— Очень приятно, — огрызаюсь я, и он от души хохочет:

— Да прикалываюсь я, называй как хочешь. Хоть батей, хоть Стасяном. Главное, не придурком и не сволочью. Хотя… так тоже можно! — его смех звучит по-идиотски и заразительно, и я кусаю изнутри щеку:

— Окей. Но учти: если обидишь маму, будешь иметь дело со мной!

Он примирительно поднимает ладони, мама садится с ним рядом и, положительно оценив обстановку, вручает мне бутылку минералки и стаканчики. Авто, шурша шинами по хвое и шишкам, медленно подползает к асфальту.

Стас внимательно следит за дорогой, рассказывает случаи из юридической практики, врубает мамину любимую музыку — весь путь до Задонска они подпевают одним и тем же песням, а Стас смотрит на маму точно так же, как Ваня когда-то смотрел на меня… Отворачиваюсь к окну, вздыхаю и незаметно стираю слезы — я счастлива за них, но душа пульсирует и горит.

* * *

Задонская больница — ветхое трехэтажное здание с бетонными вазонами у входа, встречает нас тягостной атмосферой и полнейшей неизвестностью. Внутри царят туманные сумерки и приправленная хлоркой и скорбью тишина, со стен и потолка повсеместно осыпается штукатурка, сводчатые окна наполовину закрашены голубоватой краской.

Мама что-то долго выясняет у постовой медсестры и пускается на поиски лечащего врача, Стас прирастает к стене и задумчиво вертит на пальце брелок, а я, чтобы не оставаться наедине с маминой любовью, осторожно заглядываю в ближайшую палату, и сердце екает — на узкой продавленной кровати лежит отец. Я запомнила его сильным, наглым, оголтелым, вечно прущим напролом, но сейчас он бледный и тихий — по пояс укрыт простыней, левая нога закована в гипс, по прозрачной трубке в вену струится какой-то раствор. Отец кажется уязвимым, постаревшим и уставшим, и я в растерянности замираю в дверях.

Отец замечает меня и слабо улыбается:

— Видишь, как я попал, Валер…

— Привет, пап! — запнувшись о порожек, я шагаю к нему и склоняюсь для дежурного поцелуя в щеку, но он поднимает свободную руку и вдруг меня обнимает. Этот жест — настоящий, отцовский, теплый, — прорывают вековую неприступную дамбу, и душа разрывается от эмоций. Одуряющая слабость, светлые воспоминания из детства, желание расплакаться и рассказать о наболевшем, найти защиту и поддержку, ведь он — мой папа…

— Может, тебе что-то нужно? — я отстраняюсь, испуганно моргаю и никак не соберусь с мыслями. Он показывает на кулер в углу и прикрывает припухшие веки, и я оперативно подаю ему воду. Я помогаю отцу. Впервые за свою короткую никчемную жизнь.

— Лер, оставь-ка нас на минуточку… — повелевает вошедшая в палату мама, водружает на тумбочку шуршащие пакеты, и я в тупом оцепенении отступаю в коридор. Сажусь на жесткий стул и ожесточенно тру кулаками глаза. Стас протягивает мне бумажную салфетку, угощает жвачкой и вразвалочку отваливает к холлу, и я сдаюсь: так и быть, он нормальный. Надежный и деликатный. Умный, веселый и со связями. Так что пусть пока живет.

Из проема доносится громкий шепот мамы:

— Ром, вот как тебя угораздило⁈ Все от выпивки, сколько раз я тебя заклинала: не пей, не садись за руль в таком состоянии, вспомни Толика!.. Бог миловал, ты выжил. Что это, если не знак свыше? Теперь бери себя в руки и срочно меняй свою жизнь… Поверь: в сорок она только начинается.

— Значит, вот как ты запела… — усмехается отец; раздается визг пружин и приглушенный стон боли, и папа, кряхтя, понижает голос: — Хорошо выглядишь, Том, молодец. А Валерка почему такая худющая и смурная? Ничем не болеет?

— По Толиному мальчишке с ума сходит. Но не по Илье, а по младшему…

— Да, тот малой с зубами… Колись, чего натворил?

— Ничего. Они с Мариной в начале июня уехали. И я вот о чем хотела тебя попросить… — судя по звукам, мама тоже наполняет стакан и жадно пьет. — Ром, помоги Лере. Сердце разрывается, не могу больше видеть ее мучения. Это я подала на развод, проклинай меня сколько угодно, но она-то никогда тебя не предаст. Лера — твой ребенок. Твой единственный ребенок. Тебе есть, ради кого дальше жить. Хоть раз помоги ей с тем, в чем она реально нуждается.

— Не понял, Том. Давай конкретнее! — хрипит отец, а я подбираюсь, нервно тереблю шнурок на толстовке и превращаюсь в слух. Чего хочет мама? Чтобы папа отписал мне жилье в Н-ске?..

— Найди мальчишку, — выпаливает она; у меня мгновенно заходится сердце, а зрение искажают миллионы мелких разноцветных звездочек. — Я тебе номер Марины оставлю, разузнай, где ее Ваня учится. Кореш твой, Олег, не последний человек в ГУ МВД по Москве, и Ольга его не откажется, если надо будет присмотреть за Леркой. А через два месяца она и сама станет совершеннолетней. Сделай ей регистрацию и устрой в ту же школу, я тебя прошу! Мне очень страшно ее от себя отпускать, но и здесь ей не место. Ну что тебе стоит… Все равно ведь квартира пустует, а, Ром?

— Ты с дубу рухнула? Иди отсюда. Я устал,— отец не на шутку заводится, и я ухаю в черный колодец разочарования, отчаяния и глухой злобы. — Ты о чем меня просишь? Она же без башки, сколько от них с Толькиным пацаном шуму на поселке было.

— Она повзрослела. Сильно, — плачет мама, а я, с грохотом вскочив со стула, вихрем врываюсь в палату.

— Пап, помоги! — в груди не хватает воздуха, все внутри заливает раскаленная бурлящая лава. — Мне в ноябре восемнадцать! Можешь звонить хоть пятьсот раз на дню, если хочешь, я буду спать на полу в прихожей… Я беру назад все свои оскорбления и за все извиняюсь перед тобой… Обещаю, тебе не будет за меня стыдно. Пап, просто поведи себя по-человечески! Пожалуйста. Я умоляю тебя!

На шум прибегает разъяренная медсестра, ругается на чем свет стоит и велит нам покинуть отделение, но я цепляюсь за изножье кровати и, глотая слезы, смотрю в бесцветные глаза отца. Они ничего не выражают.

И у меня опускаются руки.

* * *

Я пятый день блуждаю в сплошном тумане.

Насыпаю курам пшено. Подметаю хвою с дорожек. С корнями выдираю засохшие стебли из клумбы.

Жаль, что Ваня бросил меня. Жаль, что я еще не взрослая, вынуждена жить в клетке запретов и безнадежно зависеть от чужих решений.

Вооружившись граблями, сгребаю умершие растения в охапку и оттаскиваю на компостную кучу в глубине сада.

Стягиваю перчатки, долго вглядываюсь в пустоту соседского двора, и забытый телефон, болтающийся в кармане на случай незапланированного чуда, разражается серией оповещений. Я уже без всякого трепета смотрю на экран, но дергаюсь и икаю — баланс карты пополнен неприлично огромной денежной суммой, а с отцовского номера пришло смс:

'Валер, ниже — адрес моей квартиры и координаты школы, где ты можешь учиться. Повезло, она в том же районе, при желании добежишь до нее за двадцать минут. Если будут трудности — звони тете Оле. Покажи там всем. Дерзай.

p.s. Вспомнил я ту поездку на поляну'.

Перечитываю сообщение снова и снова и не верю собственным глазам. Прислоняюсь к металлу глухого забора, глубоко дышу, и боязнь не справиться, подвести стольких любящих меня людей и обнаружить тщетность всех приложенных усилий разгоняется в душе до урагана.

Но никакие испытания не снимут ведьмино заклинание на то, что я здоровая и сильная и не сотрут из моей памяти Ванины плейлисты.

* * *

Глава 55

Лето кончается августом, выходные — воскресеньем, воскресенье — вечером… Все хорошее когда-нибудь заканчивается, но я, вопреки словам Вани, упрямо верю, что завтра проснусь в идеальной версии своего будущего.

И только эта окрыляющая вера не дает мне опуститься на коврик посреди своей комнаты и горько разреветься. Я прощаюсь с большим молчаливым шкафом, в недрах которого не раз пряталась от родительских скандалов, с мягкой кроватью, на которой путешествовала по волшебным снам и мечтам, со столом, за которым зубрила параграфы и учила определения, с однообразным, но любимым видом из окна.

В углу в томительном ожидании притаилась дорожная сумка с самым необходимым, остальное я сгребла в охапку и подарила Инге.

Я уезжаю в прекрасное далеко: сегодня, вечером, в последнее воскресенье августа. Еду в никуда, в огромный враждебный мир, где живут совсем другие люди и действуют другие правила.

Меня колотит от скорой встречи с Ваней, от невозможности даже примерно просчитать его реакцию на мое появление в школе, прибивает к земле черная безысходность, застывшая в его глазах в день нашего расставания. Он исполнил мою просьбу исчезнуть и по сей день ее исполняет, но как? Мучается, как и я, или приказал себе не страдать и двинулся дальше?.. Нет, он не ветреный и не соврал про любовь, просто он намного сильнее меня.

Я в последний раз смотрюсь в украшенное наклейками зеркало, моргаю, чтобы прогнать засевшую в карих глазах тревогу, прячу в карман камешек с Ваниного брелка и, подхватив тяжелую сумку, решительно выхожу за дверь. Пролетаю через тихую, залитую закатными лучами гостиную, бросаю взгляд на уютную кухню, надеваю пыльные кеды и под горло застегиваю ветровку.

За распахнутыми воротами довольной кошкой урчит тачка Стаса, мама, отводя заплаканное лицо, забирает мои пожитки и решительно направляется к ней. Но Стас молниеносно нарисовывается рядом, шутливо грозит маме пальцем и, пробормотав что-то типа: «Тома, ну не в твоем положении…» перехватывает у нее сумку и ловко загружает в багажник.

Я тихонько ахаю, но эти двое ведут себя как обычно и больше ни в чем не палятся, и я даю себе зарок в ближайшее время пристать к маме с расспросами. Только уже по телефону…

Двор залит алым густым туманом, небо над крышами, садами и черными вековыми соснами сияет золотистыми сполохами, стремительно темнеет и холодает. Это лето уходит — в запахе скошенной травы и дыме костров. Уходит навсегда.

Я кошусь на перекопанную, обложенную песчаником клумбу, на тихие владения соседей, на пустое крыльцо Волковых и, следом за мамой, выбегаю за забор.

У калитки, привычно растягивая рукава полосатого свитера, стоит растерянная Инга и светло улыбается:

— Пришла пожелать тебе удачи, Лер. Живи, учись, найди друзей и покори столицу. Обязательно отыщи Ваню и передай от меня привет! Я в вас верю, ребята. И… буду скучать. Сильно. Как отсюда до Луны, — она разводит в стороны тонкие руки и шагает ко мне навстречу, и я, зажмурившись, крепко ее обнимаю. Запах детства, солнца и ромашкового луга окутывает с головы до ног, и я торжественно обещаю:

— Я обязательно с ним поговорю и заставлю себя выслушать. И… я тоже буду скучать — от Луны и до неба. Приезжайте с Игорем на следующих каникулах. Я освоюсь и обязательно покажу вам все самые лучшие места!

* * *

По салону гуляет кондиционированный сквозняк, аромат освежителя «Елочка» и тихий шепот музыкального исполнителя; мама, не особо скрываясь, ежесекундно вздрагивает и утирает глаза.

— Тома, ну брось! Не рви душу! — уговаривает ее Стас, беспомощно стискивая руль. — Лера не подведет. Я сам в шестнадцать из дома уехал, как видишь, не пропал. Родная, ну, хочешь, мы каждые выходные к ней будем мотаться? — Он с заботой и нежностью гладит маму по волосам, и та кисло улыбается.

В душе что-то пульсирует и горит, но я не знаю названия этой эмоции. Прислоняюсь лбом к прохладному стеклу и провожаю взглядом знакомые до каждой трещины домики центральной улицы. Завтра я не пройду мимо них на школьную линейку. И больше не споткнусь о гадкую арматуру на перекрестке.

Несмотря ни на что, я благодарна отцу за поступок и теперь в полной мере осознаю, почему Ваня выбрал бы для обидчиков своей девчонки наказание всегда вести себя по-человечески. Да, страшное прошлое невозможно исправить, но будет круто, если эти запутавшиеся люди больше никому не причинят зла и боли.

Всю неделю я писала отцу сообщения и справлялась о здоровье. Он быстро пошел на поправку: гуляет на костылях по коридору, завтра планирует посетить больничный двор, а после выписки пообещал «зашиться». Новость обнадеживает — трезвым он нравится мне гораздо больше.

Под козырьком единственного в Сосновом супермаркета грустно светится табло моего любимого кофейного автомата, и я отстегиваю ремень безопасности:

— Стас, подожди, пожалуйста! Мам, я хочу кофе в дорогу купить.

Авто послушно тормозит у стоянки, мама, снова изобразив подобие улыбки, просит взять пару стаканчиков и им, и я, нащупав в кармане карту с несметными богатствами, вываливаюсь в прохладный ранний вечер.

На берегу никого — даже самые крутые и отбитые жители Соснового готовятся к началу учебного года, наглаживают парадные сорочки и блузки, спешно меняют устоявшийся за лето распорядок дня… Лишь одинокий фонарь стойко несет свою никому не нужную вахту.

Струйка кофе с шипением заполняет сначала один, потом и другой стаканчик, я в три прыжка отношу их маме и Стасу и возвращаюсь на крыльцо за новой порцией. С замиранием сердца выбираю латте с миндалем и карамелью, ощущаю его успокаивающий аромат, грею ладони о картонные стенки стакана и расслабляю плечи.

В большой неподвижной воде отражаются последние закатные сполохи, в прозрачной глубине неба над ней зарождается синяя ночь с россыпями белых звезд, а где-то на дне упокоились с миром старая замшелая лодка и прежняя я.

Вдалеке, на волшебной поляне, загораются искорки огоньков, эльфы машут мне приклеенными гипсовыми ручками, домик ведьмы загадочно подмигивает уцелевшим стеклом, а притихший локомотив лязгает заржавевшими суставами и просит передать привет большим городам, в которых ему не суждено побывать.

— Ваша королева прощается с вами, будьте вечно счастливы!.. — шепчу я, кусаю губу и запрещаю себе сожалеть.

Это место навсегда во мне — как начало пути, как отдушина, куда я мысленно могу вернуться. Но, если я здесь останусь, оно поглотит меня с головой, утянет в вековой ил, и за мной уже никто не нырнет и не вытащит на поверхность.

В зарослях школьной сирени раздается шорох, отрывистый свист и хриплый шепот:

— Лерка! Ходорова, на пару слов.

Из сгустившихся сумерек проступает высокая, крепкая фигура Рюмина — в черной толстовке и надвинутом на лоб капюшоне, и я застываю на месте. Паники нет, но я остаюсь на освещенном крыльце магазина, а Рюмин, нервно озираясь и смачно затягиваясь сигаретой, не выходит из тени.

— Значит, вот так ты решила, да? — усмехается он, и не разобрать, чего в его тоне больше: сожаления или злости.

— Да, — я не свожу глаз с его лица и, могу поклясться, на секунду его искажает гримаса боли.

— Ты же скоро вернешься… Волков, сволочь, тебя не вспомнит, и ты, поджав хвост, прибежишь ко мне… — он опять начинает тупые манипуляции, но я на них не ведусь:

— Таких планов нет. Возможно, я когда-нибудь тебе напишу. Когда стану взрослой и самодостаточной. А теперь — вали, куда шел. А то кореша засекут.

Я отворачиваюсь, с удовольствием отхлебываю кофе, прячусь в уютном салоне авто и прошу Стаса прибавить громкость на песне, но пальцы заметно дрожат. Если бы не появление Вани, Рюмин еще долго не показал бы мне истинную сущность. Возможно, мы бы так и тусили вместе, от скуки творили дичь, утешали друг друга из-за обид на якобы несправедливый мир, и, рано или поздно, Рюмин бы меня додавил и перевел отношения на другой уровень. И я бы наверняка сторговалась с собой на том, что Рюмин — самый завидный жених в поселке, что его одобряет отец, что ради меня он готов на все… А потом я бы повторила несчастную судьбу своей мамы, и уже мои дети уворачивались бы от свиста ремня и дрожали под дулом пистолета.

Я зажмуриваюсь и прогоняю ужасные картины, глотаю кофе и прислушиваюсь к спокойным разговорам мамы и Стаса на фоне нежного техно. Черный строй сосен сменяется полем и стелой с датой основания Задонска и бетонными буквами в колосках, через три поворота по освещенным улицам Стас паркует тачку у железнодорожного вокзала и глушит двигатель. К перрону подползает красно-серая змея поезда Н-ск — Москва, и над путями разносится безучастный, оттененный эхом голос диспетчера.

Мама прижимает меня к себе, ревет и признается, что не сможет спать ночами и будет жутко переживать, но Стас аккуратно отстраняет ее от меня, стирает с ее щеки слезы и внушает ей, что все будет окей. Он снова объясняет, что утром меня встретит женщина в красном пиджаке — тетя Оля, жена отцовского друга детства, и заставляет в точности повторить мамин наказ.

— Мам, все отлично. Я буду звонить. Вы в любое время можете приехать. Я там буду не одна! — мама целует меня в лоб, отдает билет и документы нарядной проводнице и зарывается носом в плечо Стаса. Я взбираюсь в вагон, прячу пожитки под нижнюю полку, проворно занимаю верхнюю и, уткнувшись в телефон, незаметно наблюдаю за жующими и спящими попутчиками. Дернувшись, вокзал за окном отползает назад, глаза слипаются, однообразные пейзажи, столбы и деревья за грязным стеклом сменяются сном.

На рассвете стук колес замедляется, в окне возникают склады, бетонные стены, исписанные граффити заборы с колючей проволокой и вереницы отцепленных вагонов. За ними вырастают залитые слепящим красным солнцем ряды многоэтажек, грязно-зеленые деревья и трубы ТЭЦ. Мы въезжаем в столицу.

Жую купленную у проводницы шоколадку и запиваю остывшим чаем. По спине бежит холодок, от волнения натурально мутит.

Попутчики молча хватают баулы и чемоданы и как по команде устремляются к выходу, я тоже забираю свою сумку, спрыгиваю на платформу и иду за толпой.

Взгляд почти сразу цепляется за полноватую женщину в ярко-малиновом пиджаке, и та, чуть прищурившись, окликает:

— Лера, да? — поравнявшись со мной, она принимается тараторить: — Надо же, как ты похожа на отца! Мой Олег с ним в одном классе когда-то учился, но уехал поступать в институт. Так здесь и обосновался! — Она протягивает мне пластиковые карты и связку ключей, пускается в воспоминания о моей маме, о Сосновом, в котором бывала лет пятнадцать назад, уточняет, действительно ли я ее не помню и заверяет, что я всегда могу к ней обратиться. Долго извиняется за то, что не на машине — рассудила, что мне, как гостю столицы, необходима небольшая экскурсия и курс ориентирования на местности.

На линейку в честь Дня знаний я при всем желании не успеваю, поэтому смиренно плетусь за широкой спиной новой знакомой и внимательно запоминаю происходящее вокруг.

Пространства огромны, людей чересчур много, хаос большого города вот-вот поглотит меня, но я пытаюсь навести порядок в своей голове: останавливаюсь перед экраном с изображением паутины разноцветных веток и верно определяю нужную, нахожу под потолком стрелки-указатели и выбираю правильное направление. Наблюдаю за действиями спешащих по делам аборигенов и копирую их: подношу карту к считывающему устройству, спускаюсь по эскалатору к платформе, улыбаюсь тете Оле, и гудящая толпа вносит нас в гостеприимно распахнутые двери вагона.

Тетя Оля хвалит меня за находчивость, и я преисполняюсь уверенностью: с передвижением по Москве проблем не будет.

Выплюнув на платформу горстку пассажиров, электричка с ветром и воем скрывается в тоннеле, воняет мазутом, ледяной сквозняк едва не сбивает с ног.

Усиленно изображаю из себя обычную местную девчонку: благо, тут гораздо больше странно и нелепо одетых людей, чем в Задонске, и я даже отличаюсь в лучшую сторону. Отстояв очередь на ползущем вверх эскалаторе, не обращая внимания на болтовню и инструкции тети Оли, по указателям двигаю к переходу и, издав стон облегчения, наконец выбираюсь на воздух.

Фиолетовое небо нависает над крышами многоэтажных человейников, по шоссе с грохотом и ревом проносятся машины, от переизбытка цветов, звуков и образов закладывает уши.

Тетя Оля подталкивает меня к тротуару — метров через сто он заканчивается шлагбаумом, а за ним простирается полупустая парковка и трехподъездный кирпичный дом исполинских размеров. Я врастаю подошвами в асфальт, пробую подсчитать этажи, но солнце нещадно слепит глаза, и на пятнадцатом я сбиваюсь.

* * *

Едва за тетей Олей закрывается дверь, и лифт, тяжко охнув, уносит ее вниз по шахте, на меня наваливается звенящая, удушающая тишина. Я оставляю сумку в прихожей и, вжав голову в плечи, осторожно заглядываю в гулкие необжитые помещения — в просторную кухню с новой плитой, стальной раковиной, двухметровым холодильником, стеклянным столом и двумя стульями, в небольшую пустую комнату, оклеенную мятными обоями, в совмещенную с туалетом ванную с душевой кабиной и стиральной машинкой.

Это мой дом на многие годы вперед. Я абсолютно одна… И чувствую себя загнанным в клетку зверем.

Формально я проживаю тут с отцом, зачислена в школу по месту жительства и завтра приступаю к учебе. Вот он, первый день сентября. Время, когда все кардинально изменилось.

Я сажусь на пол рядом с сумкой, раскрываю молнии, рассматриваю остро пахнущие домом вещи и реву — до истерики, до боли в переносице, до невозможности вдохнуть. Заработав головную боль и разбитость, набираю мамин номер и радостно вру, что у меня все отлично. Пишу отцу, что добралась, и в тот же миг из висящей на стене трубки раздается пронзительная трель.

Домофон. Такого чуда техники в Сосновом ни у кого не было.

Но я с ним благополучно справляюсь, и вежливые курьеры, один за другим, вручают мне пакеты с продуктами и одеждой, коробку с надувным матрасом, подушки, плед, полотенца, посуду, микроволновку, утюг и чайник.

Хандра отступает, ко мне возвращается жажда жизни. Полдня распаковываю и распределяю по местам продукты и предметы быта, в нише в прихожей обнаруживаю встроенный шкаф и переселяю в него свое немногочисленное барахло. Расстелив на ламинате полотенце, тщательно утюжу школьные юбку и блузку и определяю их поближе к дверце.

Влезаю в душ, с удовольствием намазываюсь привезенным гелем, сушу волосы новым феном, наполняю чайник водой из бутылки и, взобравшись на кухонный стул, жду щелчка и пялюсь на виды, открывшиеся с двадцатого этажа.

Высота такая, что кружится голова, слабеют колени и хочется отпрянуть, но я двигаюсь ближе к пластиковому подоконнику и приучаю себя терпеть. Бешеный ветер гоняет обрывки серых туч, вскоре небо основательно затягивает, начинается заунывный дождь. Вдали, насколько хватает зрения, я вижу коробки домов, дороги, шпили, трубы, узкую серебряную ленту реки и зеленые островки скверов.

Это и есть непознанный, огромный мир Вани. Он до одури пугает меня.

Я сейчас как вырванный с корнями полевой цветок, выброшенный умирать на бетонную городскую улицу.

Опять душат слезы, одолевает клаустрофобия — несмотря на многие десятки километров мегаполиса за окном. Я давлюсь зеленым чаем и отставляю чашку. Мучительно кашляя, бреду к шкафу, лезу в карман ветровки за теплым камешком с руной, но нащупываю в нем еще кое-что и извлекаю наружу вчетверо сложенный тетрадный листок.

Почерк Вани — красивый и идеально ровный — я узнаю сразу. Не иначе, Инга, прощаясь, незаметно подсунула это послание мне.

Прислоняюсь к шершавой стене и вслух читаю короткие строчки:

'На исходе апреля, когда жаркое солнце растопило грязный снег, в уединенном углу сада из земли проклюнулись ростки — маленькие, нежно-зеленые, пугливые и одинаковые. Они вместе боялись весенних ветров, мерзли от ночных заморозков, грелись ясными днями. Время шло, ростки перли ввысь и менялись — один из них осознал себя прекрасной розой, другой — диким шиповником, третий — побегом малины. Только наш герой оставался невысоким, слабым и непохожим, и чах в тени остальных растений.

К маю они обзавелись толстыми листьями и острыми колючками и перестали водиться с недомерком — было стыдно даже вспоминать, что когда-то они принимали его за своего.

Они смеялись над ним, загораживали свет, выпивали из почвы воду.

Но однажды по саду пронесся еле уловимый хрустальный звон и тонкий аромат, а наш герой с удивлением обнаружил на себе белые, похожие на колокольчики цветы. Они были прекрасны, но сильно досаждали другим растениям. И те, чернея от зависти, шипели:

— Ничего, просто наше время еще не пришло. Розы и шиповник цветут чуть позже, и мы тебя еще загасим.

— А малина созревает в конце лета, и от меня будет больше пользы.

Они глумились и глушили мелкого выскочку, но он упрямо держался корнями за землю.

Время шло, но его соседи не цвели и не давали ягод. Все они оказались обычным чертополохом и к октябрю зачахли.

Миновала зима, наступил новый апрель. Наш герой открыл глаза и снова устремился к солнцу. Но теперь возле него росли лишь подобные ему растения — невысокие, но спокойные и добрые, источающие волшебный аромат.

Он не знал тогда, да так никогда и не узнал, что назывался ландышем и, при желании, мог вытеснить всех из своего сада.

Он просто жил, радовался каждому дню и был счастлив'.

На расчерченную клетками бумагу падает капля и оставляет мутный развод. Я шмыгаю носом, стираю слезы и глубоко-глубоко дышу. Это та самая сказка Вани, и главным героем в ней был он сам. Но Инга узнала в ландыше себя, и я, спустя много ночей и дней, тоже в нем себя узнаю.

Вздохнув через всхлип, прикрываю глаза и крепко прижимаю листок к груди.

Завтра все решится. Даже если Ваня не захочет меня знать, я не сдамся. С ним или без него, но я открою этот мир заново и тоже обязательно буду счастлива.

* * *

Глава 56

Телефон настойчиво жужжит, беснуется на полу и подползает все ближе к надувному матрасу, но раньше сознания во мне просыпается мандраж. Разлепляю глаза, обнаруживаю себя посреди бледно-зеленой мрачной комнаты и тут же подскакиваю: второе сентября! Предстоящий день вспыхивает в воображении невнятными пугающими образами, и уже настоящая, мощная и неконтролируемая паника бьет кулаком под дых.

Сегодня мы в встретимся с Ваней.

Отбрасываю плед, босиком шлепаю в душ, но вода еще долго не теплеет — зубы стучат, руки дрожат, на их холодной коже проступает фиолетовая сеточка сосудов.

Заворачиваюсь в махровое полотенце, шаркаю на кухню и изо всех сил пытаюсь бодриться — сама готовлю нехитрый завтрак, хотя с сожалением и тоской отмечаю, что в нем не будет полезного смузи и маминых ажурных оладий.

Утренний чай не лезет в глотку, яичница пригорела и отправляется в мусорный мешок. Пробую нанести легкий макияж, но во взгляде из зазеркалья застыл такой кромешный ужас, что меня начинает мутить.

Я опять прибегаю к советам мамы и упрямо, через не могу, тащу себя в прихожую. Надеваю строгую блузку и юбку, аккуратно расправляю складки у пояса, тщательно расчесываю волосы и собираю в высокий хвост.

На улице снова серость и хмарь, бетонные коробки вдалеке исчезли за полосой молочно-белой мглы, и я, отодвинув тяжелую дверцу шкафа, достаю из его недр синюю толстовку с надписью «Суперстерва» и тут же в нее влезаю.

Если Ваня на одной волне со мной, он выкупит иронию и верно считает мой манифест. Если нет… Такого варианта в моей версии событий быть не может!

Я трясу больной головой, вешаю на плечо кожаную сумку и, прикрепив к ключам Ванин брелок — на удачу, — зажмурившись, выхожу за дверь.

Здесь страшит абсолютно все — гулкая лестничная площадка на шесть квартир, лифт со зловеще светящимися кнопками, закатанный в асфальт двор, шлагбаум, шум машин, масштабы зданий. Но я правильно выстроила маршрут и, поглядывая на экран телефона, без опозданий добираюсь до школы. И снова робею: передо мной возвышается четырехэтажное здание с бело-оранжевыми стенами, с частым железным забором и молодыми туями вдоль него.

К воротам тянутся вереницы разновозрастных учеников, к парковке подъезжает желтый автобус и многочисленные автомобили. Я вцепляюсь в ремешок сумки и, преодолев десяток ступеней, смело вхожу в просторный, ярко освещенный холл.

Но на рамке выясняется, что у меня нет электронного пропуска, и я вынужденно отхожу в тихий уголок и жду учителя — дежурного по этажу. В динамиках играет отрывок из «Щелкунчика», звенит звонок, и грандиозные планы как можно скорее поговорить с Ваней стремительно тают. Наконец к вахте является худощавая женщина в клетчатом брючном костюме и уводит меня в небольшой закуток с компьютером.

Она узнает мою фамилию, долго водит курсором по многотысячному списку, вручает мне пропуск и называет номер нужного кабинета.

— Классный руководитель — Петров Серафим Юрьевич, — поясняет она и отпускает меня с миром, но тут же грозно окликает: — Так. Подожди-ка? Что-за надпись? Немедленно сними это безобразие!

Виновато склоняю голову и подчиняюсь, но, поднявшись по мраморной лестнице на третий этаж, снова натягиваю толстовку поверх форменной блузки и приглаживаю взлохмаченные волосы.

Урок идет уже пятнадцать минут, а я все блуждаю по причудливо извивающимся коридорам и ищу табличку с заветными цифрами. Огибаю белые диванчики и стеллажи с блестящими кубками, вглядываюсь в серые, похожи на сейфы, двери с продолговатыми вертикальными оконцами и поражаюсь размерам притаившихся за ними помещений.

В одном из окон я вижу молодого мужчину в очках и свитере с оленями, сверяюсь с номером кабинета, хватаюсь за ручку и в ступоре застываю. Все в сборе. Сейчас я увижу Ваню… и сердце трусливо ухает в пятки. Я три долгих месяца представляла этот момент, страдала, мучилась, надеялась, перегорала и снова давала волю мечтам. Как он себя поведет? Что мне скажет?

Борюсь с тяжеленной дверью, боком просачиваюсь в проем, и два десятка любопытных глаз как по команде устремляются на меня. Я заливаюсь краской, тушуюсь и хватаю ртом воздух, и от острого, черного как ночь взгляда из-под ног уезжает линолеум. Но Ваня, за время разлуки ставший сногсшибательно красивым и пугающе взрослым, находит что-то более интересное за моей спиной и не выдает ни одной эмоции. Горькая досада отравляет кровь. Я вот-вот лишусь сознания и в бессильном отчаянии тереблю шнурок толстовки.

— Здравствуйте! Представьтесь нам, прекрасная незнакомка! — радушно приветствует Серафим, я, заикаясь, тихо называю фамилию и имя.

— Ты откуда, что за странный говор? — до слуха долетают мерзкие смешки, и я надменно задираю подбородок:

— Н-ская область! Как у вас с географией?

Колени подкашиваются. Но не потому, что я боюсь одноклассников и возможного буллинга с их стороны. Просто Ваня… Мой прекрасный, нежный и надежный Ваня не обращает на меня ни малейшего внимания — откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди и внимательно рассматривает носки начищенных туфель.

Спотыкаясь, прохожу к задней парте первого ряда и сваливаю на нее свои пожитки.

Серафим, завязав с мотивирующей напутственной речью, спешит на урок к пятиклассникам, у доски его сменяет молодая математичка.

Не могу сконцентрироваться на объяснениях — рассматриваю прямую, обтянутую черным пиджаком спину Волкова, светлые волнистые пряди на макушке и темный «ежик» на затылке. Я тоскую и страдаю, и задыхаюсь от восторга, когда Ваня поворачивается к окну, и его точеный профиль деликатно освещает поблекшее осеннее солнце… Я в мельчайших деталях помню все, что у нас с ним было, и ужас от возможной потери обжигает душу крутым кипятком. Я вот-вот заору…

Ваня сосредоточен на уроке, не оглядывается и не нервничает, зато я изгрызла колпачок несчастной ручки, не попадаю в нужные клетки и не могу ухватить онемевшими пальцами карандаш.

Продышавшись, переключаюсь на изучение и классификацию ребят — хоть они и жители столицы, но играют те же стандартные роли: красавица-отличница, просто отличница, просто красавица, серые мыши, заучки, стервы… Ботаники забитые, ботаники язвительные, хулиганы, хорошие парни, спортсмены, оригиналы-отщепенцы. Я с неприятным удивлением обнаруживаю, что вакантную должность главного красавчика коллектива успел занять Волков — с вожделением глазею и томно по нему вздыхаю не только я…

В коридоре опять тревожно звучит Чайковский, дребезжит звонок, и одноклассники с облегчением прячут учебники в рюкзаки.

Ваня — в каких-то трех метрах, аромат его парфюма помрачает рассудок, и я, вскочив, как зомби устремляюсь ко второму ряду.

Но меня опережают многочисленные девчонки: обступают его, садятся на свободные стулья и парты, внемлют каждому слову и буквально заглядывают в рот. Судя по их мурлыкающему тону и тупым вопросам, трагическая история Вани и Ксюши прогремела на всю Москву, многие изучали его старую страницу и нашли приключившийся с ними кошмар романтичным, а его жесткая месть обидчикам девушки не на шутку завела дам.

Он явно раздражен излишним вниманием, но отвечает вежливо и спокойно. И даже не порывается проверить, как себя чувствую я.

Я плюхаюсь обратно на жесткий металл, в досаде ковыряю заусенцы и сомневаюсь в собственной адекватности. Может, этот посторонний парень никогда и не приезжал в Сосновое? Или кореш папы ошибся и определил меня в класс, где учится Ванин двойник? Или… летом Волков неудачно упал, и ему напрочь отшибло память?..

Вторым уроком в расписании литература, Серафим, шурша пачкой тетрадных листов, загадочно улыбаясь и сражая встречных запахом дорогого одеколона, энергично вбегает в кабинет.

— Итак, друзья… — бодро начинает он. — Как вы знаете, я работаю в этой школе первый год, и для меня все вы — новички. Поэтому вчера, на классном часе, я попросил вас набросать впечатления о лете, и сейчас хочу подвести итоги, — он медленно перебирает исписанные листочки и задумчиво бурчит себе под нос: — Турция, Таиланд, Сочи, Подмосковье… Неплохо, неплохо, ребят… Но я хотел бы, чтобы свои впечатления о лете нам зачитал Волков Ваня! — прищурившись, Серафим вопросительно оглядывает присутствующих, и Волков бледнеет как полотно и прирастает к парте.

Предложение Серафима определенно не вызывает в нем восторга, но он, словно включившись, встает, вразвалочку выходит к доске и забирает у препода свое сочинение. Я вижу его в полный рост — высокого, в идеально сидящем костюме, — и в замешательстве вцепляюсь в край столешницы. Если в парня можно влюбиться повторно, значит, я только что это проделала.

— Хорошо, — сдается Ваня, и его приятный голос наносит по моему самообладанию еще один чувствительный удар. — Мой текст называется «Август. Воскресенье. Вечер».

Я замираю, перестаю дышать и уже наперед знаю, что именно сейчас он ответит на все, что изводит и гложет. Где он был?.. Почему не выходил на связь? Есть ли у нас хоть какое-то будущее?..

— Я провел это лето на другой планете, — в звенящей тишине читает Ваня. — Под неоновым небом, изменяющим сознание и привычный ход мыслей. Под синими звездами, которые взрывались над головой, как фейерверки.

Там росли столетние мачтовые сосны, бушевали страшные ураганы, и по утрам обалденно пахло озоном. Там не двигались стрелки часов, проявлялись суперспособности, заложенные в значении имени, а чудеса случались наяву и на каждом шагу. Там был поезд, который никуда не ехал, и глубокое море, вынырнув из которого, ты становился другим человеком. Там была волшебная поляна, где сбывались любые мечты, и бескрайние поля ромашек, где никто не мог тебя найти. Там жила сильная и смелая королева эльфов, и ее короной был венок из все тех же ромашек. Она умела повелевать цветами, моими мыслями, настроением и поступками. И я ее очень любил.

— Как красиво. Иносказательно… — ахают девчонки, и парни уязвленно их перебивают:

— Вы поете так, потому что у него смазливая внешка, и в его исполнении прокатит любой бред!

Мое нутро раздирает от шквала эмоций, в груди невыносимо печет, мучительный спазм сковывает горло. Ваня старательно игнорит меня, потому что ему не все равно. Ему все еще больно. Но он помнит меня, видит насквозь и чувствует кожей.

Он написал эти строчки вчера, явно не рассчитывая, что когда-нибудь я смогу их услышать, и теперь, выворачиваясь перед всеми наизнанку, окончательно «сыплется»:

— А потом ей срочно понадобилось, чтобы я отвалил. Вернулся в свои руины и жил как раньше. Она сказала, что ее любовь до гроба была всего лишь дешевой разводкой. Окей, я сделал так, как ей было нужно. Но проблема в том, что душой и мыслями я все еще там. С ней, — он комкает листок, картинно раскланивается и отдает его Серафиму, а мои пылающие щеки заливают потоки горячих слез.

— Волков, а где ты на был самом деле? В дурке? — язвительно блеет тщедушный ботаник в очках, и Ваня пожимает плечами:

— В закрытом лагере для несовершеннолетних правонарушителей, меня там хорошо знают. Достал маму ежедневными пьянками и попытками уехать обратно, и она не выдержала, — он поднимает глаза, смотрит прямо на меня и, прибивая все той же безысходной, неизбывной болью, с кривой усмешкой выдает: — Я не осуждаю тех, кто любой ценой решил от меня отделаться. Я и сам себя временами боюсь. Но, если мне не снится то, что я вижу сейчас, мне очень нужно услышать причину. Почему⁈ Мне нужно услышать хоть что-то!

Серафим растерянно топчется возле учительского стола, просекает, что ненароком зашел на запретную территорию и ласково просит Волкова вернуться на место. Тот послушно уходит, садится на свой стул, закрывается от любопытных взглядов ладонями и ожесточенно трет виски.

— Серафим Юрьевич! — Я поднимаю руку. — Я пропустила вчерашний урок. Могу я ответить устно?

Быстро стираю пальцами слезы, пошатываясь от подступающего обморока, шагаю между рядами и вновь предстаю перед взбудораженной аудиторией. Но обращаться я буду не к ней.

— Это было в августе… — хриплю, откашливаюсь, задыхаюсь, но отважно продолжаю: — Воскресным вечером, на закате. Точнее, это был конец апреля и утро понедельника, но мне казалось тогда, что моя жизнь катится к закату. В моем скучном, душном, замкнутом мире появился странный пришелец. Эльф? Я так и не успела определить его расу. Мы вместе сражались со злом и плели венки из ромашек. Он поклялся никогда меня не забывать, а я попросила всегда мне верить. Но однажды я причинила ему боль. Я его сломала. Он уехал, а я… едва не тронулась умом. Мне стоило нечеловеческих усилий оказаться на его каменной планете, и предстоит пережить еще множество испытаний. Потому что я одна. И очень хочу, чтобы он меня простил и заново научился мне доверять… — Ваня хмуро и пристально вглядывается в мое лицо; он только что дал мне запредельную искренность, и срочно нуждается в моей. И меня прорывает: — Рюмин, эта сволочь, угрожал написать заявление, и я должна была сделать так, чтобы ты уехал, Вань. Но теперь я здесь, и я ни черта не боюсь! — на его щеках вспыхивают красные пятна, пальцы сжимаются в кулаки, губа дергается. А подо мной разверзается земля.

— Вы обдолбались? Ходорова, что за бездарный фанфик? — со всех сторон нарастает улюлюканье и смех, и я выбегаю из класса.

За спиной, сквозь слои тумана и ваты, слышатся грохот стула и голоса:

— Волков, ты куда?

— Ты ее знаешь?

— Это моя девчонка.

Хлопает дверь, приближаются шаги, Ваня ловит меня за запястье, рывком разворачивает к себе и обнимает. Хорошо знакомая, мощная, нездешняя, пульсирующая сила закручивается вихрем и подбрасывает нас высоко над полом. От Вани исходит родное тепло, его сердце громко и размеренно колотится в груди.

Теперь мы оба — без пяти минут взрослые, наши планы зависят от нас, и будущее лишь в наших руках. Надо только заново поверить в чудеса.

— Пожалуйста, прости! Ты — огромная часть меня, — умоляю я еле слышно, прирастая к нему всем телом. — Но я не знаю, сможешь ли ты найти для меня хоть какие-нибудь слова!

— У меня для тебя столько слов… — он дрожит, улыбается, прерывисто вздыхает и шепчет в мое ухо: — Столько мест, где ты должна побывать. Столько впечатлений, которые хотелось с тобой разделить. И столько новых песен в плейлистах…

* * *

КОНЕЦ

09.04.2024 — 10.02.2025

Content

Август, воскресенье, вечер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56