Макс Мах

Ее превосходительство адмирал Браге

Пролог

1. Май 1938 года

Оглашение результатов голосования по Холмогорскому избирательному округу должно было состояться около полудня двенадцатого мая, но интуиция подсказывала, что ничего хорошего ожидать не приходится. В тридцать четвертом Лиза победила в этих краях на «ура». Как говорится, даже вспотеть не успела. Однако на этот раз все пошло наперекосяк. Так что уже десятого стало понятно, что выборы она проиграла. Не с треском – не оглушительный разгром, – но все-таки уступила Перминову, потому что ее «ждали» и «упредили» по всем канонам военного искусства. В общем, устроили ей битву в Тевтобургском лесу[1], притом за римлян выступала она, ну а «били» ее германцы.

Впрочем, если не «делать круглые глаза», такой исход легко просчитывался заранее. Слишком многим она мешала жить, не говоря уже о тех, кому успела сделать «больно» или «обидно». Начни считать, список получится длинным, но, видит бог, она ни о чем не жалела. В конце концов, никто – даже «группа патриотически настроенных предпринимателей» – не обещал, что ее изберут сенатором пожизненно. Один раз получилось – спасибо вам, господа себерские консервативные демократы, – вот и славно. Лично ей всего лишь за державу обидно. К себе, любимой, у Лизы претензий не было, и неспроста. Штаны, в смысле юбку, в Сенате не просиживала, работала, как вол, и кое-что у нее даже получалось. Помогла, например, генералу Ефремову довести до ума реформу сухопутных войск. Вместе с либералами и социалистами разобралась вчерне с рабочим законодательством – все-таки люди должны получать справедливую плату за свой труд – и поучаствовала в борьбе за равные права для «женщин, детей и лиц с нетрадиционной сексуальной ориентацией», что было, надо сказать, делом принципа. Заботили ее при этом, разумеется, только женщины и дети, но пришлось согласиться и на гомиков, тем более что и сама не без греха. Но по-любому, сажать в тюрьму за то, что люди делают в постели по обоюдному согласию, неправильно. Так что вписалась и за них. Но между делом – или лучше сказать, по ходу дела – нажила себе немало во всех смыслах зачетных врагов, «грохнув» вице-канцлера Сурьмина вместе с его прогрессистами, ущемив притязания «земельного» лобби и помешав князю Ижорскому в третий раз избраться на Новгородский стол[2]. Вот и вызверились на нее родные себерские говнюки, да так, что и друзья не сразу придумали, что сказать, к кому бежать и что в этой ситуации нужно делать.

Началось еще в марте, всего за два месяца до выборов. Она как раз оправилась после родов и, передав Бориску заботам кормилицы, вернулась «в строй». Единственное, чего, как ей казалось, следовало теперь ожидать, это недовольного бурчания некоторых представителей сильного пола, для которых беременность и роды отличный повод поговорить о женских слабостях и критических днях. И они, разумеется, поговорили. Однако, увы, этим дело не ограничилось. И, как ни странно, первый удар пришел не справа, а слева. Оживились социал-демократы – вот же суки неблагодарные! – и прочие борцы за права трудового народа. У этих господ – женщин среди их бородатого «генералитета» отродясь не бывало – газетки паршивые, но зато тиражи ого-го какие. И вот из них, из этих подлых «коммунистических листков», пролетарии и трудовое крестьянство с удивлением узнали, что Елизавета Браге-Рощина совсем не тот человек, за которого себя выдает. Газеты писали, что на самом деле никакая она не героическая авиатрикс, а всего-навсего бесящаяся с жиру «чертова аристократка», гребаная баронесса, княгиня и «бог знает кто еще». На такой случай, оказывается, были припасены и компрометирующие Лизу фотографические снимки: «Баронесса фон дер Браге на приеме во дворце короля Нидерландов Морица Нассау разговаривает с боярыней Астафьевой, женой главы монархического путча 1923 года», «Баронесса фон дер Браге на балу у князя Ижорского танцует с врагом трудового крестьянства графом Кутайцевым» и так далее и тому подобное. Кто-то, оказывается, не поленился и собрал на нее неплохое досье. Так что не приходилось удивляться, что ко всему прочему Елизавета оказалась еще и кокаинисткой, алкоголичкой, шлюхой и лесбиянкой в одном флаконе. Но это уже была подача с правого края поля. В дело включились господа реакционеры и охранители. У этих газеты были куда респектабельнее, тиражи, правда, относительно небольшие, но зато говорили эти господа уже не с заводскими рабочими, а с почтенной публикой и глубоко верующими себерскими традиционалистами. Грязи вылили ведро, гадостей наговорили столько, что на две жизни хватит. Даже о ее немереном героизме не забыли. «Африканское сафари» и экспедиция в Лемурию были представлены как откровенно грабительские, едва ли не пиратские операции, главным в которых была корысть и сребролюбие, – что отчасти соответствовало действительности, – а не поиск научной истины. К тому же, как указывали «осведомленные источники», временами жажда наживы толкала адмирала Браге на совершение чудовищных преступлений, от которых, в частности, пострадали законопослушные граждане Великобритании, Франкии и других цивилизованных стран. Впрочем, военной преступницей ее называли тоже, рассказывая ужасающие истории о ковровых бомбардировках мирных мексиканских городов. В общем, против Лизы была предпринята хорошо спланированная и безукоризненно скоординированная атака, так что о месте в Сенате можно было забыть. Надолго или навсегда, это уж как сложится, но на данный момент это был однозначный разгром.

Лиза узнала новость в Усть-Пинеге, слетала на геликоптере в Холмогоры, чтобы поздравить конкурента и выступить с короткой прощальной речью в городском собрании, и уже вечером вернулась в Шлиссельбург. Летела на грузовом фрахте – первом попавшемся борте, идущем в нужном направлении без лишних остановок, – и за неимением на люгере[3] пассажирских кают просидела всю дорогу в крошечной кают-компании. Там же, но повернувшись к ней спиной, чтобы не мешать ее «уединению», сидели Лизины пресс-секретарь, референт и телохранитель. Понимая, что «боссу» сейчас не до разговоров, мужчины оставили ее в относительном одиночестве – за столом в дальнем от двери углу наедине с ее невеселыми мыслями. В такой ситуации стоило бы выпить, но Лиза понимала, что сейчас нельзя. Не при свидетелях. Поэтому думала «всухую» и никак не могла понять, откуда взялась эта «вселенская скорбь». Большое дело – проиграла выборы! А оно ей вообще за каким чертом сдалось это гребаное место в Сенате? Ей что, делать нечего, или денег, не дай бог, не хватает?

Слава Всевышнему, не бедствует. Наследство, доставшееся Лизе от старшего брата ее отца – адмирала Дмитрия Николаевича Браге, не растрачено. А сокровища, вывезенные из Лемурии и страны яруба, сделали ее настоящей миллионщицей. И все это не считая контр-адмиральской пенсии и многочисленных денежных пожалований, идущих вместе с государственными наградами и титулом. Ну, и муж – не хоть бы кто, а целый генерал-майор с соответствующим окладом содержания. Так что нет – не обеднеет она без сенатского жалованья. И заняться ей есть чем. Муж и двое детей – это семья, а семья требует внимания и заботы. Опять же имения: ее собственное в Кобоне и рощинское на Печоре. Дома сами собой не отремонтируются, удобства на пустом месте не возникнут. Да мало ли есть в жизни важных и интересных дел, которыми ей стоило бы заняться. Благотворительность, например, друзья и подруги, дальние страны, куда можно было бы снарядить очередную экспедицию. В Гиперборею, скажем, или в империю Инков. А еще давно следовало написать воспоминания о Техасско-мексиканской войне. Мемуары или военно-исторический очерк о Воздушном бое над Мексиканским заливом 27 июля 1933 года. Уж сколько лет собиралась, да все времени на «словоблудие» не находилось…

«Зато теперь точно найдется!»

За мыслями о том о сем Лиза отвлеклась от переживаний по поводу проигранных выборов. Мозг привычно переключился на деловой лад. И, прежде всего, она вернулась к своим давним планам относительно Кобонского Бора. Мыза[4] была старая, построенная в XVIII веке из темного камня и побуревшего от времени кирпича, и представляла собой небольшой двухэтажный особняк на высоком фундаменте, сложенном из довольно крупных валунов. Имелась там также трехэтажная башня слева от парадного входа и нечто вроде мансардного этажа под крутой черепичной крышей. Дом был порядком запущен, но Лиза его отремонтировала практически сразу после выписки из госпиталя зимой 1931 года. Однако с тех пор прошло много лет, а ее семья значительно разрослась, если считать не только Бергов, но также родных сестер и братьев Рощина, и кроме того, у Лизы появилось много новых друзей. И в доме сразу стало тесно. Так что план минимум включал в себя строительство еще одной трехэтажной башни, теперь уже справа от входа, и, возможно, двухэтажного флигеля позади главного здания под прямым углом к новой башне. Нужны дополнительные спальни, уборные и ванные комнаты. Нужен нормальный ледник в цокольном этаже и более мощная антенна на крыше. И, разумеется, на месте каретного двора и дровяного сарая следует построить полноценный гараж для наземного транспорта и ангар для пары геликоптеров. Бетонная посадочная площадка с подсветкой и приводным маяком тоже не помешает.

«Надо бы устроить в доме пару новых гостиных, – сделала она в уме еще одну зарубку, – чтобы было где разместить африканскую и лемурийскую коллекции…»

Правду сказать, она давно хотела выставить на всеобщее обозрение кое-что из того, что привезла, как законную добычу, из своих прогремевших на весь мир экспедиций. Однако многие экспонаты – например, боевые копья нескольких западноафриканских племен или голова саблезубого тигра – были великоваты для тех помещений, которыми Лиза располагала сейчас. А ведь у нее в запасе имелись еще и бронзовые «головы» яруба, их украшенные замысловатой резьбой каменные и терракотовые кувшины, череп дракона и шкура пещерного медведя с головой и жуткими когтями на мертвых лапах.

Лиза закурила, перебирая в уме все свои сокровища, включавшие, между прочим, неплохую коллекцию малых голландцев[5] и немецких символистов[6] из дома доктора Тюрдеева.

«Домом Тюрдеева тоже надо бы заняться, – подумала, пыхнув папиросой. – Продать к черту или сдать в долговременную аренду…»

И в этот момент ее потревожили.

– Прошу прощения, господин адмирал.

Лиза подняла взгляд. Рядом с ее столом мялся старший офицер люгера.

– Слушаю вас, господин лейтенант.

– Вам телеграмма, ваше превосходительство.

– Спасибо! – Лиза взяла у офицера бланк – «надо же, все, как у больших!» – просмотрела текст и невольно улыбнулась.

«Смолянка. Надя. Клава. Полина. Женский клуб. Ждем».

У Нади – себерского модельера номер один Надежды Вербицкой – так уж повелось с давних пор, был свой набор ключей от Лизиной квартиры на Смолянке. Брак с Рощиным ничего в этом смысле не изменил, а о том, что оглашение результатов выборов должно состояться в полдень, было известно загодя. И поскольку Лизины дети – разумеется, с нянькой и кормилицей – гостили у родителей Рощина в их имении близ Углича, а сам Вадим находился в Гродно, где три месяца назад принял 8-ю гвардейскую штурмовую дивизию, «девушки» по-любому устроили бы загул. За здравие или за упокой – веселую гулянку или печальную тризну – это другой вопрос, но так уж повелось в Себерии, что люди пьют и с радости, и с горя.

«Ладно, – усмехнулась мысленно Лиза, – утопим горе на дне стакана!»

Ее лишь удивило упоминание о женском клубе.

«А эти-то с какой дури оказались в Шлиссельбурге? И кто конкретно? Не все же разом?»

Женским клубом на «Звезде Севера» прозвали группу женщин-старших офицеров крейсера: навигатора Анфису Варзугину, первого трюмного инженера Рейчел Вайнштейн и командира наземной группы Анну Монтанелли. Кто из них – и по какому случаю – оказался сегодня в Шлиссельбурге, можно было только гадать. Но это явно была приятная неожиданность. Поэтому, едва высадились на Самсоновском поле, Лиза распрощалась со своими помощниками и, взяв извозчика[7], отправилась домой, в свою квартиру на двенадцатом этаже дома Корзухина на Смолянке. Квартира эта, занимавшая весь этаж, досталась Лизе, как и Кобонский Бор, по наследству. И надо сказать, предыдущий адмирал Браге был человеком со вкусом, так что Лизе даже переделывать ничего толком не пришлось. Добавила тут и там кое-что по мелочам – например, повесила в кабинете портрет себя любимой работы Серебряковой, – и все, собственно. Не стала менять и позже, когда вышла замуж и родила Рощину одного за другим двух сыновей – Аркадия и Бориса. Только переделала одну из гостевых комнат в детскую, и все, собственно.

Извозчик оказался тот еще лихач. Домчал Лизу до дома Корзухина за рекордных пятьдесят пять минут. А там уж и вовсе – рукой подать. Вошла в фойе, привычно улыбнулась управляющему Федору Емельяновичу, отмахнулась от мальчика, сунувшегося было «помочь с багажом», и, подхватив свой дорожный баул, вошла в лифт. Но сюрприза не получилось – сдал кто-то из двоих, или Федор Емельянович, или его мальчик, – и на этаже ее уже ожидал комитет по встрече. Встав плечом к плечу, три грации – Надя, Клава и Полина – перегородили, почитай, весь проем коридора, и пока не «облобызали» «нашего любимого адмирала», из объятий не выпустили. А тут, глядишь, и шарада про женский клуб разъяснилась сама собой, потому что на квартире Лизу поджидали два совершенно неожиданных гостя: Рейчел приехала не одна, а с Ианом Райтом, хозяином и шкипером «Звезды Севера». Лиза была искренно рада видеть обоих, но что-то «эдакое» в выражении их глаз заставило ее насторожиться.

– Ты, Ваня, покури пока там на балконе, – улыбнулась она Райту, привычно назвав его на русский манер Иваном. – А мне надо обменяться с Рейчел парой дамских секретов.

– Да хоть всю ночь сплетничайте! – ожидаемо развеселился Райт и ушел курить на балкон, с которого открывался чарующий вид на ночную Ладогу.

– Давай, инженер, – предложила Лиза, когда они остались вдвоем, – телись!

– В двух словах не объяснишь…

– А ты выдай мне конспективно самую суть, а подробности обсудим завтра на свежую голову.

– Конспективно? – задумалась на мгновение инженер. – Ладно, держи первый тезис. Мы с Ианом поженились.

– Вот и молодцы! – обняла ее Лиза. – Поздравляю! Завтра отметим, как надо. А сейчас гони второй тезис.

– Мы хотим эмигрировать в Себерию.

– Ну, ни хрена себе! – опешила от этой новости Лиза. – Именно эмигрировать?

– Хотим со временем натурализоваться.

– Но у тебя же в Балтиморе своя верфь!

– Вот из-за нее мы и хотим переехать. Я тебе потом объясню. Но мы предполагаем не только сами уехать, но и оборудование вывезти…

– Да, – кивнула Лиза. – Мы это решим. Думаю, что смогу помочь, но это действительно разговор не на пять минут.

На этой ноте они прервались, и Лиза вернулась к гостям. Их с каждой минутой становилось все больше. Люди приходили, принося с собой – что было необычно для это среды – пироги и пирожные, водку и коньяк. О выборах никто с Лизой не говорил. Эту тему даже между собой никто не обсуждал. Ее игнорировали, и, если не знать, контекста, можно было подумать, что это обычная столичная вечеринка. Однако, как вскоре выяснилось, были здесь и те, кто твердо знал, что конец одной истории это всего лишь начало новой. Один из таких людей возник вдруг рядом с Лизой, вежливо поздоровался и попросил уделить ему одну минуту ее драгоценного времени ровно. Это был небезызвестный Егор Петрович Иванов – бессменный представитель группы патриотически настроенных себерских предпринимателей. Он появлялся в ее жизни регулярно, начиная с 1932 года. Всегда был сдержан в словах и в проявлении эмоций и никогда не бросал обещаний на ветер. Именно он, к слову, озвучил Лизе предложение стать сенатором от Холмогорского избирательного округа. И сделал это не где-нибудь, а на ее собственной свадьбе.

– Минута пошла. – Лиза не скрывала своего интереса, напротив, она его обозначила, как только за ними закрылись двери ее кабинета.

– Все просто, – мужчина не торопился, по-видимому, ему действительно надо было сказать Лизе всего две-три фразы, не более. – Господин Иваницкий предлагает вам, Елизавета Аркадиевна, занять вакантную должность члена совета директоров авиастроительных предприятий товарищества «Мотор». Господа Кокорев, Рубинштейн и Бакланов об этом осведомлены и горячо эту идею поддерживают. Игнатий Викторович просил передать, что вопрос не в том, что вам, Елизавета Аркадиевна, не дай бог, нечем себя занять. Просто кое-кто должен усвоить, что мы своих не сдаем.

Удивительно, как хорошо, а главное, правильно, сформулировали свое предложение господа «себерские патриоты». Если Лизу и можно было чем-то подкупить, то это именно этим – порядочностью, выражающейся в умении держать свое слово. Она уже видела и не раз испытала на собственной шкуре, как предают своих «друзей и союзников» господа бесстрашные адмиралы и неподкупные политики. Знала, чего стоит слово великого князя или набольшего боярина Адмиралтейства. Эти бы – в сложившихся обстоятельствах – слили ее на раз. Отработанный материал, кому она нужна? Но, оказывается, можно и по-другому, и это дорогого стоит. Оттого и ответила согласием, хотя еще пять минут назад была уверена, что это даже к лучшему, что ее вынесли из Сената. Будет время заняться собой, своей семьей, своими друзьями и близкими.

– Передайте, пожалуйста, господину Иваницкому, – сказала она твердо, – что я согласна, и принимаю его предложение с благодарностью. Разумеется, это касается также господ Кокорева, Рубинштейна и Бакланова…

2. Июль 1945 года

Из военно-исторического очерка контр-адмирала Е. А. Браге-Рощиной «Битва Трех Флотов: Воздушный бой 27 июля 1933 года»:

«События, предшествовавшие воздушному бою над Мексиканским заливом 27.07.33 года, так же, как и предварительные планы штабов трех противостоявших в битве флотов и расклад наличных сил, хорошо известны всем, кто интересуется историей Техасско-мексиканской войны 1933 года. Подробное изложение этих и многих других вопросов, включая рассмотрение военно-политических обстоятельств, приведших к войне, и ее стратегических последствий, можно найти в таких солидных исследованиях, как „Мексиканская кампания 1933 года“ Александра Родмана и Джейн Фромкин, „Техас против Мексики: Война и экономика“ Роберта Калвина и „Большое разочарование“ Поля Османда. Небезынтересные воспоминания о тех событиях оставили также адмирал Ла Рюше, генерал Ирвинг и адмирал Мас. Я же хотела бы сразу перейти к самой сути моего очерка, а именно к бою, состоявшемуся 27 июля 1933 года над акваторией Мексиканского залива.

Как известно, эскадру адмирала Рамоса первыми обнаружили техасские радиоискатели Передовых Сил Флота в Дель Тардо. Мексиканская эскадра шла в общем направлением вест-норд-вест, то есть прямехонько на Тампико, где располагались штаб фронта и были сосредоточены находившиеся в резерве стрелковые и кавалерийские дивизии сил самообороны республики Техас, или на комбинированное аэрополе в Падилла. В любом случае, судя по тому, что речь шла о как минимум девяти тяжелых кораблях, атака затевалась нешуточная. Поэтому, собственно, командование и решило выдвинуть навстречу противнику единственную не связанную боем эскадру – АУГ-3.

Тревогу объявили в 5.37 утра…»

Лизе очень нравился ее кабинет в Кобонском Бору. Особенно хорошо ей в нем работалось, однако лишь в ранние утренние часы или, напротив, поздней ночью, когда все еще спят или уже заснули. Тишина. Покой. Массивный письменный стол из мореного дуба. Столешница с широкой вставкой из черной тисненой кожи. Письменный прибор: темно-красная уральская яшма и благородная бронза часов. Несколько фотографий в серебряных рамках и стопка писчей бумаги. Никаких пишущих машинок, только честное перо – даже если это всего лишь американская самописка – и лист белой нелинованной бумаги.

«…В 9.32 ровно я объявила общую атаку». – Дописав предложение, Лиза отложила подаренный мужем новенький «Паркер» и задумчиво посмотрела в открытое окно, за которым сияло солнце полудня и раздавались вопли многочисленной ребятни.

«Объявила общую атаку…»

Что ж, так все и случилось. Она помнила эту сцену в деталях, настолько четко, как если бы с тех пор не прошло больше десяти лет. В 9.03 эскадра закончила боевое перестроение. Авианосец в это время находился на высоте 5700 метров и, продолжая карабкаться в небо, шел почти на предельной скорости. Послушный ее воле, он плавно менял курс и, наконец, поймав корпусом сильный верховой ветер, «Рио Гранде» еще больше увеличил скорость, уходя вдоль строя мексиканской эскадры на запад и, следовательно, удаляясь от франков. Вот тогда, в 9.32 по корабельному времени, она и скомандовала – «Стилетам взлет!» А уже в 10 утра штурмовики Карамзина обрушились на «Арроманш», поймав франков, что называется, со спущенными штанами. Готовые к взлету новенькие франкские «мушкетеры» стояли на взлетной палубе с подвешенными под крыльями бронебойными бомбами. Приказ адмирала Ла Рюше предусматривал удар по «Рио Гранде» в ближайшие полчаса, но Лиза, воспользовавшаяся оперативно поступившими данными разведки, нанесла упреждающий удар. Ей незачем было убивать вражеский авианосец – слишком много уйдет на это времени и слишком много потребует сил, – она лишь стремилась вывести его из строя, и вторая эскадрилья справилась с этой задачей быстро и максимально эффективно. Несколькими удачными попаданиями 250-килограммовых бомб тяжелые «бакеро» разбили взлетную палубу «Арроманша», вызвав, кроме того, несколько сильных пожаров и вторичных взрывов. Так в самом начале сражения великолепный – чтобы не сказать величественный – франкский авианосец вышел из боя, не успев в него даже толком вступить. Его «мушкетеры» остались на борту и в сражении участия не принимали, тогда как, покончив с авианосцем, «бакеро» Карамзина тут же переключились на тяжелый крейсер «Глуар». Вообще, штурмовики превосходно показали себя в том бою, но, оглядываясь назад, следовало признать, что средства ПВО того времени сильно уступали возможностям штурмовиков. Такой случился кратковременный дисбаланс в развитии флотов. Причем у франков дела в этом смысле обстояли едва ли не хуже, чем у всех остальных развитых стран. Отсюда и результат. Уже в первой фазе боя, то есть между десятью и одиннадцатью часами утра Лизины штурмовики вывели из строя три линейных крейсера франков.

«Да, это мы тогда красиво выступили!» – признала Лиза, но записать эту фразу, к сожалению, не могла. Очерк, который она готовила по заказу Адмиралтейства, красивостей не предполагал, ибо писался для офицеров Флота и слушателей Академии, а не для любителей изящной словесности. Так что – увы – один лишь лапидарный милитаризм, безукоризненная точность фактов и отточенные до «пуговичного» блеска формулировки.

Лиза встала из-за письменного стола и, отодвинув кресло, прошлась по кабинету. Книжные шкафы, две большие старинные карты, напольный глобус и стойка с шестью винтажными охотничьими ружьями, включая и тот, памятный девятимиллиметровый штуцер-двустволку, который ей подарила благодарная по самые гланды Мари Нольф.

«Надо бы позвонить ей, что ли… – отметила Лиза для памяти, приласкав взглядом жутковатого вида „винторез“, специально заточенный под большую „африканскую пятерку“[8]. – Тем более, книжка как раз должна выйти из печати…»

Согласно издательским планам, монография – «Культура и верования народа яруба» – должна была появиться на прилавках парижских и брюссельских книжных магазинов именно в мае, но, судя по всему, Мари не получила пока даже сигнальных экземпляров, иначе первым делом выслала бы книгу Лизе. Подругами они за эти годы так и не стали – с чего бы вдруг после всего? – но вот сотрудничать научились совсем неплохо. Тем более что именно Лиза спонсировала как работу над книгой, так и все прочие предпринимаемые Мари Нольф «ярубские исследования».

Подойдя к окну, Лиза выглянула во двор. Когда сидишь за столом, видишь только высокие сосны бора. Темная зелень, подсвеченная кое-где солнечным золотом, и лоскутки голубого неба, проскальзывающие тут и там среди обремененных хвоей ветвей. Но, если подойти к окну, можно увидеть весь задний двор: лужайку, огороженную цветниками, спортивную площадку и небольшой пруд с кувшинками. Сейчас по этому невеликому пространству носился и орал на все голоса многочисленный молодняк клана Браге-Рощиных, но Лиза сразу же выцелила опытным глазом истребителя самое интересное во всей этой щенячьей фантасмагории. На краю лужайки явно назревало эпическое сражение «юного Давида» с непоколебимым Голиафом. Великана изображал Виталик – старший племянник Вадима, Давида – какая-то мелкая пичужка с торчащими в стороны черными косичками. Эту девочку Лиза вроде бы пару раз уже видела, но сказать определенно, чья это дочь, не могла. Впрочем, сейчас, увидев, что собирается делать это мелкое подросткового возраста создание, Лиза не на шутку испугалась. Виталику почти шестнадцать, и он пошел в породу Рощиных: высокий, широкоплечий, сильный и ловкий. Уверенный в своем превосходстве, он явно ожидал атаки, и атаковать его, что характерно, собиралась черноволосая девочка, едва достигавшая своему противнику ростом до диафрагмы. Решительности ей, судя по всему, было не занимать, чего не скажешь о наличии ума.

«Даст бог, у Виталика ума побольше…» – успела подумать Лиза, и в следующее мгновение это случилось. Одетая в светлый комбинезончик девочка атаковала.

«Быстрая! – краем сознания отметила Лиза, завороженная сценой боя хорька с медведем. – Ловкая! Ох ты ж!»

Девчонка стремительно приблизилась к парню, оттолкнулась босыми ногами от земли и через мгновение была уже на Виталике. Зацепилась за плечи, вскинула рывком свое крохотное тело, крутанулась и вот уже победно орет, безукоризненно выполнив удушающий захват.

«Задушит!» – испугалась Лиза, сообразив, что захват произведен без опоры на землю, но, видимо, Виталик все это уже проходил. Он сразу же упал вперед на руки и мгновенно перекатился на спину. Предполагалось, что он просто придавит своим немалым весом наглую мелюзгу. Но не тут-то было. Едва он оказался на спине, девчонка сидела уже у него на груди. Следующие пять минут они боролись – причем с переменным успехом, – и никто из двоих не желал сдаваться. Виталик был сильнее и крупнее, но ловкая девица выскальзывала из захватов, карабкалась на парня, как на дерево, норовя «оседлать и придушить», и Лиза вынуждена была признать, что будь девчонка хоть чуть постарше и покрупнее, Витальке несдобровать.

«Да, – отметила она, досмотрев эпическое сражение до конца, – есть женщины в русских селеньях…»

Лиза постояла еще немного, решая, вернуться к столу и записать еще пару строк или выйти на лужайку. В конце концов, выбрала «проветриться». Оставила кабинет, спустилась на первый этаж и вышла на задний двор. Здесь, недалеко от двери, под тентом устроились сестра Рощина Екатерина, Полина Берг и двоюродные сестры Лизы, Варвара – та самая, к которой ушел ее первый муж Петр, – и Татьяна, чей муж каперанг Кениг являлся сейчас едва ли не главным шпионом Флота. Дамы пили белое вино – судя по этикетке на бутылке, какой-то рислинг – и неторопливо обсуждали последние светские новости, ничем существенным не отличающиеся от обычных бабских сплетен. Лиза присела к столу, выпила немного вина, выкурила папиросу и вежливо «откланялась». Сплетни ей были не интересны, но ее занимал один весьма любопытный вопрос. Если про Екатерину и Варвару все было более или менее ясно, то участие в разговоре недавно получившей степень доктора медицины хирурга Полины Берг и сотрудницы контрразведки Флота капитана-лейтенанта Татьяны Кениг было в высшей степени странно. Им-то что до всей этой чепухи? Но надо же, сидят за столом с обычными домашними клушами и как ни в чем не бывало чешут языками.

«Чудны дела твои, господи!» – Лиза этого не понимала, хотя и предполагала, что просто «не всем это дано».

Она пожала мысленно плечами и пошла разыскивать Виталика Рощина. Юноша играл в городки. Лиза встала в очередь и тоже бросила биту, довольно точно поразив «бабу в окошке».

– Класс! – похвалил Виталик.

– Спасибо, – улыбнулась Лиза, рассматривая этого доброго увальня. – А кстати, что это за пигалица с тобой силой мерилась?

– Это Рыся! – ничуть не смутившись, улыбнулся парень. – Бой-девка, ей-богу!

– Рыся? – не поняла его Лиза.

– Кличка такая, – пояснил Виталик. – В смысле рысь. Прыгучая чертовка, вот и прозвали Рысей.

– Звать-то ее как? – поинтересовалась Лиза.

– Варя ее зовут, а фамилию, извини, тетя Лиза, не помню. Ее тетя Катя привезла.

– Это что, Варвара Кокорева? – удивилась Лиза. – Представляешь, Виталька, собственную крестницу не признала. Выросла девка…

Она и в самом деле помнила Варю совсем маленькой девочкой, а эта – прыгучая – уже не ребенок, а подросток, вот и не узнала.

– Спасибо, Виталий, – еще раз улыбнулась Лиза и направилась к пруду, но далеко не ушла.

– Мне послышалось, ваше превосходительство, – сказал у нее за спиной ломкий голосок, – или вы мною интересовались?

– Тобою, – оглянулась Лиза.

– Здравствуйте, господин адмирал! – вытянулась девочка по стойке смирно.

– Вольно! – усмехнулась Лиза, рассматривая Варю. Вблизи она была все-таки более девочкой, чем мальчишкой-сорванцом. И дело не в косичках, отнюдь нет.

– Дерешься красиво, – похвалила Лиза. – Что еще умеешь?

– На планёре летаю.

– А не мала еще? – удивилась Лиза, но тут же вспомнила, что и сама начала летать как раз в этом возрасте.

– В самый раз!

– Молодец!

– Служу Себерии!

– Я же сказала, – напомнила Лиза, – вольно!

– Я стреляю хорошо.

– Из чего? – еще больше удивилась Лиза.

– Из охотничьего ружья.

– Отдачей не сносит?

– Сносит иногда, – честно признала девочка. – Веса во мне недостаточно. Надо бы подрасти, но пока никак не выходит. Еще могу из револьвера, но только из маленького. С длинным стволом не удержу, руку выворачивает.

«Надо же, – удивилась Лиза, – еще одна Елизавета Браге подрастает!»

– Хочешь стать пилотом?

– Хочу! – Глаза девочки сияли, губы были плотно сжаты.

– Нравится летать?

– Очень!

– Тогда вперед! – кивнула ей Лиза. – И бог тебе в помощь!

3. Сентябрь 1953 года

«…таким образом, мы ни в коем случае не можем рассчитывать на действительный нейтралитет Северо-Американских Соединенных Штатов, в то время как со стороны Великобритании и Франкской Республики нам следует ожидать всех форм враждебной деятельности, за исключением, быть может, открытой военной конфронтации. Последнее утверждение базируется в большей мере на анализе исторических прецедентов, чем на точных разведывательных данных. Тем не менее, можно предположить, что при определенных обстоятельствах этот сценарий все-таки возможен…»

Лиза дочитала документ и закрыла папку. Перед ней на полированной столешнице журнального столика лежал совершенно секретный меморандум, составленный Петром Анисимовым, Велвелом Берковичем и Александром Львовым – лучшими аналитиками Министерства иностранных дел, Отдела стратегических исследований Адмиралтейства и Канцелярии Великого князя[9]. По идее, все это – тридцать две страницы машинописного текста – следовало хорошенько обдумать. Прочитать еще раз или два, проверить доводы, взвесить выводы, но, вот беда, с минуты на минуту ее позовут в комнату для совещаний, и, значит, думать ей придется быстро или, возможно, даже очень быстро.

«Даже не vivace, а presto или prestissimo[10]… – Лиза щелкнула крышкой серебряного портсигара, достала папиросу и прикурила от зажигалки Zippo. – Ну, прямо как в бою… Как там говорят истребители?[11] Кто не успел, тот опоздал? Где-то так…»

Она давно уже не летала на штурмовиках. Даже для удовольствия, не то что по службе. Действовал строжайший запрет командующего Флотом: ни на службе, ни частным образом. Но она хорошо помнила те ощущения, которые дарит настоящая скорость. На скорости и думается лучше, и правильные решения приходят как бы сами собой. Но самая быстрая машина, которую ей разрешили пилотировать, да и то после грандиозного скандала, это венецианский геликоптер класса люкс «Calabrone», но «Шершень» выдает максимум двести двадцать километров в час. Ее локомобиль «Кокорев 600» на тракте с качественным бетонным покрытием и того быстрее. Однако к делу это не относится, потому что сейчас ей нужно не «растекаться по древу», а наскоро, но отнюдь не поверхностно обдумать изложенную в меморандуме основу для стратегических решений. Ее ведь со всем этим ознакомили не для того, чтобы она упражнялась в «прекрасном», а, напротив, чтобы попробовала свои силы в «ужасном».

«Думай, Лиза! – привычно подстегнула она бег своих мыслей. – Думай! Еще кем-нибудь изберут! Тогда все это и пригодится!»

Документ, разумеется, любопытный и даже более того, но следовало признать, это не ее уровень компетенции, хотя случись необходимость – она могла бы, наверное, разобраться и в этом.

– Елизавета Аркадиевна, – прервал ее размышления тихий голос секретаря, – вас ждут.

«Что ж, – мысленно хмыкнула Лиза, выбросив окурок в хрустальную пепельницу и встав из-за стола, – пожалуйте к барьеру, ваше превосходительство! Время пошло!»

Она прошла вслед за вышколенным молодым человеком по короткому, застеленному ковровой дорожкой коридору и вскоре оказалась в комнате для совещаний. Осмотрелась. Бегло, но тщательно – особым, ничего не пропускающим взглядом истребителя, – и пришла к выводу, что лишь бы кого в такие кабинеты «поговорить» не приглашают. Стены декорированы резными панелями мореного дуба, выше панелей дорогое зеленое сукно, потолок украшен лепниной. Высокое окно плотно зашторено, а посередине комнаты – от двери до окна – стол для совещаний. Во главе стола сидел кабинет-секретарь великого князя Антон Михайлович Белов, а с двух сторон от него вдоль стола устроились заместитель председателя Сената Ковров, адмиралтейский боярин адмирал Нестеров, начальник отдела документации Адмиралтейства контр-адмирал Кениг и два из четырех хорошо известных Лизе «патриотически настроенных предпринимателя»: Авенир Кокорев и Давид Рубинштейн.

– Здравствуйте, господа!

– Здравствуйте, Елизавета Аркадиевна! – Встал из-за стола кабинет-секретарь. – Спасибо, что согласились с нами встретиться. Присаживайтесь, прошу вас!

«О как!»

Лизу пригласил на эту встречу Авенир Никифорович Кокорев – один из богатейших людей Себерии и ее давний «покровитель» и знакомец. Друзьями так и не стали, но уровень доверия между ними был довольно высок. Про остальных участников совещания он ее заранее не предупредил, и о существовании настолько взрывоопасного документа, каким являлся только что прочитанный ею меморандум, Лиза не знала тоже. Сейчас же сопоставив содержание меморандума со списком присутствующих, она задалась вопросом, в какое дерьмо ей предстоит окунуться на этот раз?

«Госпереворот устраиваем или еще что?»

– Елизавета Аркадиевна, – включился в разговор Кокорев, – хотелось бы услышать ваше мнение относительно выводов, сделанных авторами документа, с которым вы только что ознакомились. Насколько, по вашему мнению, возможна теперь глобальная общемировая война?

«Мировая война? Серьезно?»

– Полагаю, вас интересует, вступят ли в войну с нами Великобритания и Франкия? – спросила она вслух.

– Именно так, – кивнула заводчик.

– Не вступят, – Лиза достала портсигар и щелкнула крышкой. – Не вижу настолько серьезной причины, чтобы они изменили свой модус операнди.

– Объединение Себерии и Великого княжества Киевского может стать такой причиной? – Кабинет-секретарь Белов, только что обрезавший гильотинкой кончик дорогой гаванской сигары, замер на мгновение, перестав интересоваться и сигарой, и вообще чем-либо кроме заданного им вопроса.

– Вы серьезно? – нахмурилась Лиза. – Мы что, реально готовы к объединению? После всего?

– После чего? – почти равнодушно поинтересовался Кениг.

Иван Гаврилович приходился Лизе родственником, за Кенигом была замужем ее двоюродная сестра Татьяна. Он был кадровым флотским разведчиком и сейчас возглавлял бюро документации – разведывательно-контрразведывательный отдел Адмиралтейства. С Лизой их связывали если и не дружеские, то вполне себе приятельские отношения. Ну, и домами дружили, не без этого. По-родственному, так сказать.

– Воевали мы с ними пару-другую раз, – Лиза закурила папиросу, вспомнив, как именно она воевала с киевлянами, затянулась поглубже и выдохнула после короткой паузы дым первой затяжки.

– Ну, и что? – пожал плечами Кениг. – Воевали. А все одно мы русские и они русские.

– Кто еще разделяет это мнение? – поинтересовалась тогда Лиза.

Ну, в самом-то деле! Что из себя дураков-то строить! Русские-то они все русские, только одни – себерцы, а другие – киевляне!

– Сейчас в Киеве у власти находится коалиция Консервативно-либеральной, Народной и Консервативной партий. Все три партии смотрят на этот вопрос именно так, как сформулировал его я. Ругают узколобых националистов, намеренно ограничивающих силу единой нации, и подумывают о том, что времена удельных княжеств ушли в прошлое, а для республик общие корни важнее местечковой фанаберии. Это я почти дословно цитирую Аристарха Вышатича – председателя КЛП.

– То есть мы ведем переговоры об объединении? – спросила в лоб.

– Пока лишь о военно-политическом союзе, – ответил на ее вопрос Белов, – но да, в перспективе все заинтересованные стороны хотели бы объединиться в одну сверхдержаву.

– Дайте угадаю, – покачала головой Лиза, – сторон больше двух?

«Мало им ниппонцев с цинцами, – с ужасом думала она, понимая уже, что ничего своими словами не изменит, слишком жирный кусок под носом, слишком серьезные открываются перспективы. – Сцепимся со всеми сразу, и будет вам, господа, Мировая война!»

– Четыре, – подтвердил ее догадку Кениг. – Сибирское ханство и Земля Хабарова тоже готовы присоединиться.

– Ну, допустим, с Землей Хабарова все более или менее понятно, – пыхнула папиросой Лиза. – Они сейчас хватили лиху через край, им уже не до независимости. Но сибиряки? Они же никак не русские.

– Не русские, но впечатлены нашей веротерпимостью, – пояснил Белов. – К тому же у них под боком цинцы и Золотая орда, а в орде британцы. Я вам больше скажу, Елизавета Аркадиевна. Хазары тоже почву прощупывают на предмет войти в состав при сохранении определенной автономии.

«Твою ж мать! Ну, а я-то здесь при чем?!»

– Шила в мешке не утаишь, – сказала она вслух.

– Согласен, – подтвердил ее мысль Петр Гаврилович Ковров. – Мы полагаем, что информация уже просочилась.

– Тогда война, – пожала плечами Лиза. – Та самая, глобальная и общемировая, о которой меня спросил господин Белов.

– Да, вот и я так думаю, – впервые подал голос адмирал Нестеров.

– И какова во всем этом моя роль? – Ну, зачем-то же ее пригласили, ведь так? – Я сенатор, а не весь Сенат. Да и не Сенатом единым жива Себерия, есть ведь еще и Дума.

– Вот поэтому мы вас и пригласили, – объяснил ей Нестеров. – Пора вам, Елизавета Аркадиевна, возвращаться домой.

– Это куда же? – не сразу оценила Лиза столь драматический поворот сюжета.

– На Флот.

– Эскадру дадите? – усмехнулась она, вспомнив давние уже свои похождения.

– Нет, – отрицательно взмахнул рукой кабинет-секретарь Белов. – Это было бы непозволительным расточительством.

– Видите ли, Елизавета Аркадиевна, – заговорил доселе молчавший Давид Рубинштейн, еще один сильный человек Себерии, – не в наших сила изменить политические и экономические процессы, разворачивающиеся сейчас в мире. Эта повозка уже катится под гору, и, боюсь, для всех нас поздно пытаться ее остановить. Но кое-что сделать все-таки можно. Например, убраться с ее пути или изменить вектор ее движения. Не на сто восемьдесят градусов, разумеется, – в гору сама не пойдет, сильно толкать придется, – но, возможно, хотя бы на десять-пятнадцать градусов в сторону отвернуть. Это все равно будет лучше, чем ничего.

– Замысловато, но не конкретно, – отреагировала Лиза. – Давайте будем конкретнее, Давид Моисеевич. Зачем я здесь?

– Что ж, давайте вернемся к конкретике, – согласился Белов. – Что мы имеем в уравнении? Во-первых, у нас имеется набольший боярин Адмиралтейства адмирал Ксенофонтов. Вы ведь его знаете, Елизавета Аркадиевна. Он и в лучшие времена был скорее политиканом, чем флотоводцем. А сейчас он стар, да и устал от «этой жизни». Надо бы его поменять на кого-нибудь помоложе и покрепче духом, да нельзя. На Ксенофонтова завязаны многие и многие политические комбинации. Но оно, может быть, и неплохо. Зато никуда не полезет, если его правильно об этом попросить.

– Допустим, – кивнула Лиза. – Но какова в этом деле моя роль? У нас с Ксенофонтовым ни дружбы, ни любви. Я на него воздействовать не могу.

– И не надо, – вступил в разговор адмирал Никонов. – Воздействовать будут другие, а вот действовать придется вам.

– Что именно я должна по вашему мнению сделать?

– Подать в отставку и уйти из Сената.

– Что это вам дает? – решила все-таки уточнить Лиза, которая вроде бы и не дура, но сейчас никак не могла взять в толк, в чем интрига? Зачем на самом деле ее позвали на эту встречу?

– Вашу кандидатуру, Елизавета Аркадиевна, сразу же выдвинут на замещение вакантной должности адмиралтейского боярина, – объяснил заместитель председателя Сената Ковров. – Станете первой боярыней Адмиралтейства.

– Все равно все станут звать лордом, – отмахнулась Лиза, прикидывавшая между тем, кого из адмиралов понесло вдруг в отставку. – Но дело не в этом, Анатолий Всеволодович. Лорд Адмиралтейства – это, разумеется, серьезный карьерный рост даже для бывшего сенатора. И правильное место для адмирала в преддверии большой войны. Но зачем надо было огород городить? Со мной на эту тему мог приватно поговорить любой из вас.

– Так-то оно так, – согласился с ней адмирал Никонов, – но не совсем. У нас вакансия крайне специфическая. Уходит в отставку Федор Кузьмич Окоемов…

«Окоемов? – ужаснулась Лиза, сообразив, куда ее собираются впихнуть. – Но почему именно я?»

Адмирал Окоемов занимал должность 1-го заместителя набольшего боярина Адмиралтейства, то есть являлся вторым лицом в Адмиралтействе и третьим – после главкома на Флоте, а, если предположить, что Ксенофонтов будет царствовать, но не править, то его первый зам – фактический глава Адмиралтейства. В отличие от всех прочих лордов, первый заместитель набольшего боярина не имеет четкой функциональной привязки к тому или иному направлению деятельности. Это человек прикосновенный сразу ко всем вопросам, решаемым Адмиралтейством. Политика, снабжение, вооружение, комплектация, разведка, оперативное командование и стратегическое планирование – все, в той или иной мере, находится в его компетенции.

– Почему я? – спросила вслух.

– Вы удивитесь, Елизавета Аркадиевна, но вы одна оказались в этом случае человеком консенсуса, – ответил ей Белов. – Нам на этой должности нужен вменяемый, трезвомыслящий и грамотный человек. Вы подходите. Кто-то, кто хорошо знаком с работой Думы и Сената. Вы опять же подходите. Молодой, энергичный, уж простите, что в мужском роде. Но это снова вы, госпожа адмирал. Пятьдесят лет, какие ваши годы! Смотрим далее. Герой Отечества – есть, коренная себерянка из известного псковского рода – ставим галочку, баронесса, княгиня – это потрафит монархистам и консерваторам, да еще и женщина, что автоматически будет импонировать либералам. В общем, мы уже со всеми договорились, Елизавета Аркадиевна, осталось только получить ваше согласие, и вперед…

«Да, Лиза, – оторопела она от такого невероятного предложения, – не быть тебе теперь коммунисткой…»

Когда, двадцать три года назад – во время сложного научного эксперимента, – сознание инженера из страны победившего социализма Лизы Берг нечувствительно перенеслось в тело находившейся в коме капитан-лейтенанта Флота Себерии Елизаветы Браге, трудно было представить, что из них двоих получится замечательная во всех отношениях женщина, не похожая, впрочем, ни на одну, ни на другую. Авантюристка, путешественница и боевой офицер-авиатор в одном флаконе. Впрочем, авантюры ее закончились двадцать лет назад, сразу после Техасско-мексиканской войны, откуда она вернулась на костылях и с твердым обязательством перед Вадимом – сыграть с ним вскорости свадьбу. Тогда, выходя замуж за полковника Рощина, Лиза и думать не думала, что когда-нибудь вернется в строй. Однако вернулась. Сначала – как сенатор от Обонежской пятины[12] и член сенатского комитета по обороне, затем – как член совета директоров авиастроительных предприятий Игнатия Иваницкого «Мотор». Но это недолго – всего три года, потому что потом ее снова попросили избраться в Сенат. На этот раз Лизе пришлось заменить внезапно скончавшегося сенатора от Водской пятины[13]. И с тех пор она все время оставалась в думской старшине, являясь к тому же бессменным сопредседателем сенатской комиссии по обороне.

Однако, будучи контр-адмиралом запаса, она все эти годы – за вычетом, разумеется, двух периодов продвинутой беременности и послеродового восстановления, – призывалась и, как стойкий оловянный солдатик, ходила на ежегодные резервистские сборы, стажируясь, как и следует, при командующих различными эскадрами и флотами. Но не только. Еще в первую свою каденцию в Сенате Лиза собралась наконец с духом и сдала экстерном экзамены за полный курс Высшего Военно-воздушного командного училища в Ниене. Практику ей, что не странно, зачли автоматом, – попробуй не зачти герою Техасско-мексиканской войны, – но без сданных экзаменов по теоретическим дисциплинам никто бы ей патента не выдал, пусть она хоть трижды княгиня Виндавская, контр-адмирал и успела уже покомандовать в бою аж двумя авианосными эскадрами. А так у Лизы появился соответствующий диплом и стало уже не так стыдно заполнять анкеты. Впрочем, она с удовольствием променяла бы и этот диплом, и сертификат ординатуры при Специальном флотском факультете Академии Генерального штаба – там она училась параллельно работе в товариществе «Мотор» – на кокпит атакующего «коча», но о желании Лизы вернуться в штурмовую авиацию никто и слышать не хотел. Ей даже на резервистских сборах не разрешали летать на истребителе, определив раз и навсегда в высший офицерский состав. Однако офицеры-резервисты, как известно, тоже иногда растут в званиях. Не так скоро и легко, как бывает на действительной службе, да еще и во время войны, но все-таки растут, в особенности если служат долго и занимают на гражданке соответствующие должности. Поэтому три года назад Лиза получила очередное звание – вице-адмирал – просто по выслуге лет. И вот теперь настал новый этап ее жизни: если все пойдет по плану, через неделю или две она станет новым лордом Адмиралтейства республики Себерия и, значит, вскоре получит звание полного адмирала…

«Умереть, не встать!» – охнула она мысленно, осознав, о чем, собственно, идет речь. Полный адмирал – это ведь такая круть, что того и гляди голова от карьерного взлета закружится.

«Но с другой стороны, – умерила Лиза свой собственный восторг, – кому много дано, с того много и спросится».

Боярыня Адмиралтейства – это ведь не только фантастический карьерный рост, но и совсем другой уровень ответственности. А, если учесть еще и надвигающуюся войну, да еще такую, о которой сегодня шла речь на этом закрытом заседании, то ответственность возрастает прямо-таки в разы…

Часть I

Предыстория истории

Глава 1

1. Вологда

Июнь, 1950

Домашние называли Варвару Варей, подруги по гимназии – Вавой, но сама она хотела, чтобы ее звали Арой, вот только никто с ее мнением не считался. Впрочем, если ей удастся уговорить отца отпустить ее в Псков, то среди прочего появится и возможность поменять не только судьбу и образ жизни. Ара – это да, а Варвара – отстой. Имя, конечно, красивое, статусное, но ей, увы, никак не подходит. Услышишь «Варвара» и сразу представляешь себе высокую статную красавицу «в теле», с высокой полной грудью, широкими бедрами и толстой пшеничной косой через плечо. И обязательно голубые глаза. У Ары из всего этого великолепия только синие глаза, но все остальное не выдерживает никакой критики. Росту в ее худом поджаром теле – четыре вершка[14], сисек, почитай, что нет, бедра узкие, и волос черный, доставшийся, верно, от кого-то из пращуров – эвенков или орочей. Хотя, правды ради, среди русских и карел тоже встречаются черноволосые люди, так что, может быть, в ее роду обошлось и без нацменов[15].

Ара – про себя она себя так и звала – проследила за тем, как отец поднимается по лестнице, и мышкой-норушкой шмыгнула за ним, так что, оказавшись в коридоре второго этажа, успела заметить, как закрывается за «тятей» дверь в кабинет.

«Пора, – решила она, подходя к двери, – сейчас или никогда. Главное – не праздновать труса!»

Подошла, постучалась, выбрав довольно-таки агрессивную манеру, чтоб не было сомнений в серьезности ее намерений, дождалась разрешения, – хотя была готова в случае надобности идти напролом, – отворила дверь и вошла в кабинет отца.

– Есть разговор! – сказала без предисловий, едва переступив порог.

– Проходи, садись, – кивнул отец на стул, поставленный перед его рабочим столом. – С чем пожаловала?

– Отец, – начала Ара.

– Дочь, – усмехнулся в ответ отец.

– Я хочу поступать в Псковскую Академию аэронавтики.

Что ж, вот она и произнесла это вслух, теперь только вперед.

– А примут? – поинтересовался отец, ничуть, кажется, не удивившись ее заявлению. Впрочем, с чего бы ему удивляться: сам ведь поощрял ее отнюдь не девичьи увлечения. Брал на охоту, оплачивал занятия в летной школе, нанимал инструкторов. Но, с другой стороны, потворствовать девичьей дури и отпустить восемнадцатилетнюю дочь в свободное плавание – отнюдь не одно и то же.

– Аттестат зрелости[16] первой категории, – сказала она с вызовом.

– Получишь медаль?

– Анна Дмитриевна говорит, что получу.

– Молодцом! – улыбнулся отец. – За мной подарок.

– Спасибо, – заторопилась Ара, – но я о другом. Золотые медалисты поступают в Академию без экзаменов.

– Серьезно?

– Да, – кивнула Ара. – Таковы правила.

– А медкомиссию пройдешь? – Вопрос по существу, медаль медалью, но хлюпиков в авиаторы не берут.

– Я в Первой городской больнице платное обследование прошла, – гордо вскинула голову Ара.

– Пятьдесят рублей, которые ты у меня на серебряный гарнитур выцыганила? – уточнил отец. Казалось, его ничем не проймешь. Недаром про него в городе говорят «кремень мужик». Кремень и есть. Сидит, смотрит – и ни удивления не выказывает, ни расстройства, ни насмешки.

– Извини, – покаялась Ара, – не хотела раньше времени пугать.

– Врать нехорошо, – покачал головой отец, – али не знаешь?

– Простите, тятенька! – детским голоском проблеяла Ара.

– Не дерзи!

– Извини!

– Извиняю. Но ты учти, твои тайны мадридского двора до добра не доведут. Мать думала, ты аборт делать отправилась. Насилу успокоил!

«Так он знал? – удивилась Ара. – Знал и молчал?!»

Но додумать мысль не успела. Высказав претензию, отец перешел к сути вопроса.

– Каков результат?

– По женским нормативам прохожу легко, – отчиталась Ара. – По мужским – в притирку, но над планкой.

Результат, что и говорить, выдающийся. Никто от нее такого никак не ожидал.

– Еще доводы имеются? – продолжил между тем допрашивать отец.

– Я патент пилота легких машин еще в прошлом году получила.

– Помню, – кивнул отец. – Дерешься хорошо, стреляешь отменно, водишь локомобиль, плаваешь, ныряешь… Я ничего не пропустил?

– Да вроде все, – пожала плечами Ара.

– А что с рекомендациями? Там же рекомендации требуются или нет?

– Требуются, – кивнула она. – У меня есть две – из гимназии и из летной школы. Если бы еще Гавриил Викентиевич написал… Но он без твоего разрешения не может. Он на тебя работает, сам понимаешь.

– Понимаю, – тяжело вздохнул отец. – Все я, Варя, понимаю, но и ты меня пойми. Отпустить тебя в Псков – значит признать полную твою самостоятельность и, как следствие, независимость. Во всем, Варя, абсолютно во всем. Понимаешь ли, о чем говорю?

– Понимаю! – решительно ответила она.

– А вот я думаю, что ни хрена ты не понимаешь! – остановил ее отец. – Ты сейчас помолчи и послушай. Я на эту тему не сегодня и не вчера задумался. И не я один. Мать твоя тоже в беспокойстве.

– Значит, не отпустите, – сникла Ара.

– Отпустим, – отмахнулся от нее отец. – Глупостей-то не говори! Вопрос, Варвара, не в том, отпускать тебя или нет, а в том – как отпускать!

– Не понимаю, – нахмурилась Ара, очевидным образом запутавшись в словах отца.

– Деликатный вопрос, – снова вздохнул отец. – По идее, это бы мать должна с тобой говорить, но она женщина, ей при таком обороте дел получается не с руки. Приходится мне.

– Ничего не понимаю, – честно призналась Ара.

– Сейчас поймешь, – пообещал отец и, встав из-за стола, пошел к книжным шкафам. – Выпьешь со мной?

– Что, прости? – обомлела Ара.

– А ты как думала? – оглянулся на нее отец. – Если я тебя отпущу в Академию, это значит, ты теперь взрослый самостоятельный человек. Это я кисейной барышне могу запретить даже нюхать вино и с мальчиками целоваться – ни-ни! А флотскому офицеру? Летать разрешу, в бой идти позволю, а выпить водки – нет? Так что, спрашиваю, со мной выпьешь?

– А можно? – Ара чувствовала себя окончательно дезориентированной и не знала даже, что сказать.

– Тебе теперь все можно. Сама решай!

– Окосею.

– Наверняка, – согласился отец. – Но лучше со мной попробовать, чем с кем-нибудь другим. Ты же будешь служить в чисто мужском коллективе, вот и прикинь.

– Ну, – Ара уже поняла, что отказа не будет, но вот что ей на самом деле разрешат, было все еще непонятно, – тогда давай попробую.

– Попробуй, попробуй, – отец вернулся к столу с пузатой бутылкой и двумя гранеными стаканчиками из богемского свинцового стекла. – Это полугар, – объяснил, открывая бутылку, – ржаная водка крепостью 38 с половиной градусов, выдержанная в дубовых бочках восемнадцать лет. Крепкая, ароматная и вкусная. Ей-ей не хуже франкского коньяка.

Отец разлил водку по стаканчикам и один из них подвинул к Аре:

– Держи, авиатор!

– Издеваешься?

– Ни в коем разе, – улыбнулся отец. – За единственного мужика среди моих детей! Будем!

«Гордится? – удивилась Ара. – Любит и гордится!»

Она пригубила стаканчик. Вопреки словам отца, водка оказалась совсем невкусной.

– Не нравится? – вопросительно поднял бровь отец. Он-то свою порцию полугара выпил одним коротким глотком и даже не покривился.

– Не очень.

– Вот для того и надо знать все обо всем, – как-то не слишком понятно «подвел черту» отец, – чтобы не ошибиться и глупостей не наделать.

– Ты о чем?

– О нашем, о девичьем, – хмыкнул отец. – А сейчас серьезно. Я много думал, Варвара, но на самом деле ответ мне был известен с того самого момента, когда возник вопрос. Просто храбрости недоставало произнести его вслух. И вот оно мое решение. Ты поедешь в Псков и поступишь в Академию, но раз так, то и отношение к тебе должно быть, как к парню. Так и сделаю. Раз мужик, то и живи свободно. Однако ж ты, Варвара, по факту все-таки не парень, а девка. И это сильно усложняет дело, потому что перед молодым человеком, уходящим во взрослую жизнь, возникают серьезные соблазны. Три соблазна, если обобщить, три опасности. Алкоголь, карты и бабы. В твоем случае мужики.

– Сидеть! – остановил он Ару окриком, едва она попробовала возразить.

– Ты что же думаешь, если о чем-нибудь не говорить, то этого вроде как и не существует? Ошибаешься. И дураки те, кто этого не понимает. Мать твоя и ее подружки – клуши богобоязненные! Ах, ох, а потом девка приплод в подоле приносит или с мужем жить не хочет. И все потому, что ничего вовремя ей не объяснили. Стеснялись, понимаешь ли! Традицию блюли. Боялись девушек испортить. Но я не баба и скажу, как есть, потому что люблю тебя, дочка, и не хочу, чтобы ты из-за эдакой ерунды пострадала. Ты, Варвара, будешь учиться с парнями. Вас, девиц, там сколько бы ни было, все равно основной контингент – мужчины. То же самое и в армии, и на флоте. Мужчины, да еще и военные, пьют много. Это надо знать. Но дело не в самой пьянке, а в последствиях. Подрались по пьяному делу, и один другого прибил или покалечил. Случайно. Без умысла. Просто был пьян. А все равно из армии загремит и в тюрьму сядет. Мужики по пьяни и женятся, и деньги теряют, и бог знает что еще творят. А все потому, что меры не знают. Но ты-то не мужик, Варвара, а женщина, и тебе надо быть вдвойне осторожной. Ты же не хочешь, чтобы тебя пьяную изнасиловали? Полагаю, не хочешь. И родить по глупости не желаешь тоже. Значит, что? Держать себя в узде. Пить – без этого никак, – но знать меру, блудить… Да не стреляй ты в меня глазками! Наступит момент, сама не поймешь, как с парнем в постели оказалась. Говорить, что с тобой такого никогда не случится, себе врать. Случится, и тогда все будет зависеть от того, сделаешь ли ты все правильно, по-умному или дров наломаешь. Компреву?

– Да, – хмуро ответила Ара, чувствуя, что сгорает со стыда.

– Не будь ханжой! – посоветовал отец, наливая себе вторую порцию полугара. – Это жизнь.

Он выпил. Помолчал. Потом закурил папиросу и снова посмотрел на дочь:

– До отъезда в Псков еще месяц почти. Научись курить. Не захочешь – не будешь, но уметь должна. Попробуй алкоголь. Я распоряжусь, тебе в буфетной дадут попробовать того-сего, вино, водки, коньяк. Задача – понять, как твой организм реагирует на алкоголь и какова твоя норма. Узнаешь и сама себе поклянись никогда эту черту не переходить. То же и с картами – более десяти рублей на кон не ставишь. Это твой предел. Раз и навсегда, и переходить его нельзя. Запомнила?

– Да.

– Хорошо. Теперь о парнях. Завтра пойдешь к доктору Залесовой, – отец вытащил из стола две визитки и одну положил перед Арой. – Зинаида Сергеевна врач по женским болезням.

– Но я здорова… – попробовала возразить Ара.

– Дура! Сиди и слушай. Отец дурного не присоветует. Зинаида Сергеевна научит тебя тому, чему ни я, ни мать твоя тебя не научим. Вопросов, к слову, много, если сама еще не сообразила. Как летать с месячными, как не залететь по дури, на что обращать внимание, если подцепишь дурную болезнь, и к кому с этим всем идти. И не красней мне тут. Хочешь быть пилотом, учись быть независимой. В Пскове, если что, – положил он перед Арой вторую визитку, – можешь смело идти к профессору Шифману. Моисей Аронович – один из трех лучших гинекологов страны, и тебя примет без очереди, а если вдруг что-то спешное, то и ночью. Он о тебе знает, скажешь, чья дочь, и можешь ни о чем не волноваться. И не обижайся, это я о тебе так забочусь. Мать у тебя добрая. Будет плакать, но объяснить по-человечески, что и как надо делать в постели, чтобы и самой удовольствие получить, и мужчину не отвадить, не решится. Так что не валяй дурака и иди к Залесовой. Она тебе все про все объяснит и советы даст, не говоря уже о лекарствах. Компреву?

– Уи, папа́!

– Так-то, – усмехнулся отец и кивнул на ее стаканчик. – А ну ка до дна!

Пришлось выпить. Получилось не очень. Кашляла потом минут пять, да еще и слезы полились, и голова «пошла кругом».

– Вот об этом я и говорил, – наставительно поднял отец указательный палец. – Учись!

Он налил себе третий стаканчик и закурил очередную папиросу. Выпил, задымил, пережидая Арины неприятности. Потом снова заговорил:

– Поступать в Академию под моей фамилией тебе не стоит. Не поймут. Вернее, поймут, но не так. Поэтому поедешь с этим, – он достал из стола и положил перед Арой новенький паспорт.

– Варвара Авенировна Бекетова, – прочла Ара, открыв паспортную книжку. – Фальшивый, что ли?

– Головой думай!

– А как тогда?

– А так, – с удовольствием объяснил отец, – что моя маменька, твоя, Варя, бабушка Варвара Павловна Струмилина передала тебе в вечное дарение свое имение Бекетово. Это недалеко от Хлынова[17]. Там деревня Бекетовка и старый терем дворян Бекетовых. Терем в руинах, пахотной земли – кот наплакал, вся, вместе с заливными лугами, отдана в аренду местным крестьянам, но ценность твоего нового владения, Варвара, не в земле, а в том, что, получив Бекетово, ты стала столбовой дворянкой[18]. Так что ты теперь единственная дворянка в нашей семье и, по совести сказать, единственный, не считая меня, разумеется, настоящий мужик. Тут все бумаги, – подвинул он по столешнице к Аре папку черной кожи. – Владей!

– А как же Кирилл? – вспомнила Ара о старшем брате.

– А зачем банкиру дворянство? – пожал широкими плечами отец. – А вот на Флоте дворяне все еще в чести. Республика республикой, а белая кость она, Варенька, и в Африке белая.

«Дворянка Бекетова, – ошалело думала между тем Ара. – Я Бекетова? Варвара Бекетова, честь имею! Уссаться можно!»

– Спасибо! – только и смогла она сказать вслух.

– Ерунда! – отмахнулся отец от ее невысказанных возражений, сомнений и прочего всего. – Поступать будешь под этим именем, служить тоже. Кстати о поступлении. Вот тебе рекомендательное письмо от Гавриила Викентиевича, – достал отец из ящика стола конверт плотной бумаги, – а вот еще твоя крестная мать побеспокоилась.

«Елизавета Аркадиевна? – обомлела Ара, взяв в руки голубой конверт с символикой Сената Республики Себерия. – Сама княгиня Виндавская! Честь-то какая!»

Честь, чего уж там! И вес у рекомендации, написанной вице-адмиралом Флота и первой выпускницей Академии, не хухры-мухры. Можно сказать, пропуск, открывающий все двери.

– Даже не знаю, что сказать.

– Вот и молчи! – усмехнулся отец и наполнил стаканчики по новой. – Ну, за тебя, Варя!

Выпили. Аре легче не стало. А голова у нее кружилась и без водки. Слишком много всего, да еще и разом.

– Переходим к подаркам! – объявил между тем отец и достал из ящика стола очередную папку. – Я, Варюша, открыл на имя Варвары Бекетовой счет в Кредитном банке. Там у тебя начальный капитал – пять тысяч золотом…

– Пять тысяч? – не поверила Ара своим ушам.

– Потому и говорю, больше десяти рублей проигрывать в карты запрещаю. Была бы парнем, предупредил бы еще насчет шлюх, но ты, чаю, от этого застрахована. Вот документы, вот чековая книжка, а вот от меня на дорогу десять червонцев. На твой счет буду переводить ежемесячно двести рублей. Хочешь – транжирь, хочешь – копи. Твои деньги.

– Я…

– Ты! – улыбнулся отец. – Окосела, поди?

– Да нет вроде бы, – прислушалась Ара к своим ощущениям. – Голова немного кружится, да зрительный фокус удерживать приходится. Но так я, пожалуй, даже самоход водить могу.

– Кстати о локомобилях, – словно бы по ассоциации «вспомнил» отец. – Я тебе на поступление «Помора» купил. В гараже стоит…

– Нового?

– Да, триста пятого, – подтвердил отец.

Ну, что тут скажешь, Ара давно мечтала о собственной машине, но «триста пятый» «Помор» производства ниенского завода товарищества «Самолет» – это что-то с чем-то! Полноприводной гражданский вездеход, на котором куда хочешь проехать можно: хоть по асфальту, хоть по бездорожью.

– Можно прямо сейчас? – едва сдерживая крик ликования, поинтересовалась Ара.

– Водка не помешает?

– Никак нет!

– Тогда вперед и не оглядывайся!

* * *

До Пскова добиралась своим ходом. Девятьсот километров за двенадцать часов. Совсем неплохой результат, хотя и не рекордное время. Но, с другой стороны, она же не в соревнованиях участвовала. Никуда не спешила, ехала и получала удовольствие. Дорога, пейзажи, то да се. Одним словом, лепота! В Тихвине – почти на середине пути – сделала остановку. Поела в чайной – тарелка куриного бульона с двумя расстегаями, мясным и грибным, и чашка крепкого цинского чая, – сходила в уборную, размяла ноги и снова в путь. В Псков приехала около шести вечера. Подрулила к гостинице на Лесной площади, которую выбрала заранее из-за местоположения – рядом с набережной Псковы и недалеко от моста к Псковскому крому, – припарковалась, вселилась в номер, зарезервированный на имя Варвары Бекетовой, бросила вещи и пошла искать Академию. Судя по карте, от Лесной площади до Академии аэронавтики, кампус которой располагался на левом берегу реки Великой, рукой подать – прогулочным шагом четверть часа. Однако неспешно идти Ара попросту не могла. Ей не терпелось увидеть наконец свою будущую «альма-матер»[19]. Ара вихрем промчалась по улицам, выскочила на площадь перед главным корпусом, поклонилась адмиралу Вараксину, бронзовый памятник которому стоял как раз перед фасадом Академии, и пошла смотреть мемориальные доски. Досок было много, как и знаменитых выпускников Академии, и Ара так увлеклась чтением имен и кратких биографий, что не заметила, как за ее спиной возник некий незнакомец.

– Что, парень, тоже хочешь стать авиатором?

Ара обернулась. Рядом с ней остановился красивый молодой офицер. Высокий, широкоплечий, к тому же флотский.

«Целый мичман, сука!» – обиделась она на обращение.

Ну, то есть она знала, разумеется, что если не приглядываться, вполне может сойти за мальчика – худая, плоская, без бедер и задницы, да еще и с короткой стрижкой, и к тому же одета по-мужски в штаны и куртку, – но ей все равно стало обидно.

– Так точно, дяденька, – подтвердила она тоненьким голоском. – А долго ли учиться?

– Долго, – улыбнулся мичман, переведя взгляд на мемориальную доску, посвященную адмиралу Юфереву. – Но сначала тебе, братец, придется закончить гимназию, или ты в реальном учишься?

Парень явно повелся на ее невеликую хитрость («Вот же тупой баран!») и как ни в чем не бывало продолжал вести разговор с «любопытным подростком».

– В реальном училище. Через год заканчиваю, – «похвасталась» Ара, вживаясь в роль. Она и в гимназии порой прикидывалась мальчиком. Подружки говорили, что из нее получался просто замечательный паренек лет четырнадцати-пятнадцати. «Красавчик и умничка» – по определению Маши Засекиной.

– Ну вот и молодец, – похвалил ее мичман. – Закончишь училище, приходи. Нам такие люди нужны. Только ты сначала спортом займись. А то ты мелкий пока. Могут не принять. Авиаторам сила нужна.

«И мозги!»

– А вы, дяденька, авиатор? – сменила Ара тему.

– Да, – подмигнул ей парень. – И ты станешь, если захочешь.

– Я-то захочу.

– Ну, вот и славно, – улыбнулся ей мичман. – Удачи тебе, приятель! Может, еще и свидимся!

И пошел себе куда-то в сторону. Судя по всему, двигался он к проходной, располагавшейся справа от главного здания Академии и, значит, служил он здесь же, инструктором или бери выше – преподавателем.

«Да, – вдруг с горечью подумала Ара, – вот такому я бы дала. Да только он не возьмет…»

Она тяжело вздохнула и хотела было отвернуться от уходящего вдаль красавчика, но тут неожиданно припомнила слова отца о том, что она по сути единственный – кроме него, разумеется – мужчина в семье. А как ведет себя настоящий мужчина, встретив незнакомую красивую девушку, которой до него и дела нет?

«Он ее завоевывает!» – решила Ара, наблюдая, как исчезает за проходной так понравившийся ей мичман.

«Придется постараться, – призналась она себе. – Но кто не рискует, тот не пьет шампанского!»

Мысль эта разом подняла ей настроение, и Ара едва ли не вприпрыжку отправилась искать харчевню или кухмистерскую. Ей надо было пообедать, а заодно и поужинать, и уже затем идти гулять по одному из красивейших городов республики Себерия.

2. Филиппова Гора и далее везде

Сентябрь-декабрь 1944 года

Мытарь появился у ворот Филипповой Горы в полдень. То ли специально так подгадал, то ли попросту случай вышел. Виктор его почувствовал загодя, издалека, с поворота дороги, уловив «образ целенаправленного движения», но прятаться не стал. С чего бы? Татей он не боялся, знал, что если не отобьется, то уж наверняка убежит и скроется в тайге, а больше ему – так он считал по наивности – опасаться в этом медвежьем углу было некого. Поэтому, пока незнакомец медленно преодолевал подъем, Виктор продолжал рубить дрова. До зимы было уже рукой подать, а крепостица ему в наследство досталась старая и ветхая, и починить жилые помещения в одиночку нечего было и думать. Поэтому жил он на бывшей кухне, перетащив туда из горниц и светелок «красного терема» кое-что из уцелевшей мебели. Кухня находилась в цокольном этаже и отапливать ее было проще, тем более что махонькие оконца под потолком Виктор заложил битым кирпичом, заткнув щели мхом. Но все равно дров на зиму требовалось много, вот он и старался.

– Есть кто живой? – окликнул молодой мужской голос из-за закрытых наглухо ворот.

Человек был один и приехал верхом. Это Виктор уже знал. Теперь вот определился и с возрастом.

– Погодь, мужик! – откликнулся Виктор. – Сейчас на стену выберусь, поговорим.

– А калитку открыть не судьба?

– С чего бы? – Виктор бросил топор-колун рядом с колодой и бегом взбежал на стену. Со стороны двора она была едва ли выше двух метров, и пары нетолстых бревен с зарубками, положенных в виде аппарели, вполне хватало, чтобы подняться на оборонительную галерею.

– Здоров будь, отрок! – приветствовал его мужчина, одетый в темно-зеленый мундир гражданского чиновника.

– И вам доброго дня! – вежливо ответил Виктор, вставая на край стены. – С чем пожаловали, сударь?

– Хозяина позови! – Ну и то сказать, одет Виктор, как крестьянский сын, в домотканые порты и рубаху, и это чиновник еще не видел его босых ног.

– К твоим услугам, – усмехнулся Виктор в ответ, переходя с вежливого «вы» на спесивое дворянское «ты».

– Хочешь сказать, ты дворянин Петр Якунов? – прищурился мужчина.

– Хочу сказать, что я его внук и наследник, – зло, как и подобает «взбрыкнувшему» шляхтичу, объяснил Виктор. – Я Виктор Якунов, плоть от плоти посадника Захария Якунова, дворянин и владетель. А ты кто таков будешь, мил человек?

За многие века войн и торговли Новгород, превратившийся позже в Себерию, воспринял немало терминов и понятий, существовавших в европейской культуре и германских языках. Так в русском языке появились «дворяне», «графы» и «бароны», «замки» и «феоды» и многое другое, чему не было соответствий в восточнославянских языках.

– Я служащий мытного приказа Иван Ануфриев, – представился мужчина.

– Мытарь, значит.

– Можно сказать и так.

– Ну, и чего тебе надобно, господин мытарь? – задал Виктор закономерный вопрос. – Дед от налога был освобожден за свои геройства, а с меня, как с несовершеннолетнего, тем более нечего взять.

– Это да, – не стал спорить мытарь. – Но я здесь, господин Якунов, не только из-за налогов. Чиновники да ваших краев нечасто добираются, так что я заодно и перепись произвожу, жалобы принимаю и объявляю указы.

– Хорошо, – не стал спорить Виктор. – Можешь записать. Я, стало быть, Виктор, сын офицера Ильи Хромова и девицы Софьи Якуновой, по завещанию деда своего и по старшинству в роду дворянин Якунов владетель Филипповой Горы, замка и прилежащих земель.

– Кто еще живет в замке? – Мытарь тщательно записал в блокнот все сказанное Виктором и теперь вновь смотрел снизу вверх на крепостную стену.

– Я живу один.

– Тогда позвольте задать вам вопрос, ваше благородие, – переходя на «вы», продолжил чиновник. – Сколько вам лет, господин Якунов?

– Шестнадцать, – ответил, не подозревая подвоха, Виктор.

– То есть, – уточнил чиновник, – вы, Виктор Ильич, несовершеннолетний гражданин республики Себерия, живете один и не находитесь под частной опекой?

– Зачем бы? – пожал плечами Виктор. – Я и сам с усам. Справляюсь помаленьку.

– А затем, – отвечая на риторический вопрос Виктора, улыбнулся ему чиновник, – что по закону несовершеннолетние выходцы из благородного сословия в обязательном порядке берутся под опеку государства.

– Что это означает на практике? – понимая уже, что попал в переплет, уточнил Виктор.

– Это означает, что вы, Виктор Ильич, поедете со мной в Усолье Камское, ну а там уже градоначальство решит куда дальше, в Пермь или в Хлынов[20]. В гимназии вам положено учиться, ваше благородие. Да и в любом случае до восемнадцати лет одному вам жить никто не позволит. Таков закон.

«Вот пример посрамления гордыни, – тяжело вздохнул Виктор. – Назвался бы разночинцем, никому бы до меня дела не было!»

Но кто мог знать, что в республике Себерия действуют настолько «прогрессивные» законы? Никто и никак. Виктору за годы его скитаний ни разу не пришлось сталкиваться с законами республики Себерия или сопредельных государств. Другие у него были интересы, да и возможности так себе. Первым делом надо было выживать и устраиваться под суровыми северными небесами, да и потом, когда он пришел в Филиппову Гору, не до того было.

* * *

Виктор попал в этот мир шесть лет назад. Как и почему, он так до сих пор и не разобрался. Не знал, не помнил, не понимал. И о прошлой жизни, как назло, не вспоминалось ничего конкретного. Память вообще работала из рук вон плохо. Иногда что-то вдруг всплывало. Чаще всего какие-то необязательные вещи, типа выборов президента или выхода на рынок нового корейского мобильника, но зато вся конкретика его прежней жизни оставалась недостижима. Впрочем, кое-что он все-таки знал. По факту случилось вот что: взрослый мужик, каким, по-видимому, был Виктор «до того, как», оказался вдруг в теле десятилетнего беспризорника, пришедшего в себя на товарной железнодорожной станции города Кунгур. Где-то там, позади, остался двадцать первый век – в этом Виктор был абсолютно уверен, – но при всем при том он даже настоящего имени своего вспомнить не мог, не говоря уже о точном возрасте и стране проживания. Вспоминались очень разные пейзажи, города и интерьеры, из чего можно было сделать вывод, что он в свое время много где побывал и много чего повидал. Вот только никак не вспоминалось, были это рабочие поездки или он просто путешествовал для развлечения. Однако казус заключался не только в том, что он неожиданно сменил тело взрослого человека на тело ребенка. Судя по всему, он умудрился попасть не просто из «настоящего» в прошлое, но и в совершенно иной мир. Во всяком случае, он твердо знал, что никакой Себерии ни в двадцатом, ни в двадцать первом веке на старушке Земле не было и быть не могло. Так распорядилась история, и в мире, где он жил прежде, Новгородская республика проиграла в борьбе за выживание Московскому княжеству. А вот в мире, где он жил теперь, это было нормальное государство, вроде той же Англии или еще какой-нибудь долбаной Пруссии. Новгород, правда, побогаче Пруссии, но дела это не меняет. Другой мир, другая история. Так что он не только «упал назад», оказавшись в начале двадцатого века вместо начала двадцать первого, но, похоже, умудрился «отступить» при этом куда-то в сторону, попав, как кур во щи, в иную реальность, в другую историческую последовательность.

Здесь даже русский язык звучал иначе, да и английский, к слову, тоже. Английский Виктор, по всей видимости, знал в прошлой жизни на ять. Говорил на нем, читал и писал, но родным для него все-таки был русский. Но здесь и сейчас граждане республики Себерия говорили на совсем другом диалекте великорусского наречия, на слух напоминавшем Виктору скорее польский, чем, скажем, куда более близкие к русскому языку украинский и белорусский. В общем, какое-то время пришлось ему побыть немым мальчиком – просил подаяние, воровал и изображал из себя юродивого, – ну а затем, осмотревшись и поднабравшись того-сего, решил, что пришло время устраиваться в этой жизни на человеческий манер. Все-таки на самом-то деле он был взрослым, а возможно, и немолодым, опытным мужчиной и худо-бедно понимал, как устроена жизнь. Вот тогда он и стал Виктором Якуновым, а случилось это так.

Замок старика Якунова стоял в излучине Колвы на невысокой скалистой сопке – Филипповой Горе. А в трех верстах выше по течению реки, там, где в Колву впадает невеликая речка Цидовка, находился едва влачивший существование погост. В Вильгорте – так называлась деревушка на языке пермяков – когда-то жило довольно много народа. Сто дворов, а то и поболее. Но после чумного поветрия, случившегося лет за шесть до того, как Виктор добрался сюда на краденой плоскодонке из Усолья по Каме, Вишере и Колве, погост почти полностью вымер. Из двух церквей нынче действовала только одна, самая маленькая, да на берегу реки стояла построенная недавно купцом из Чердыни торговая фактория. Жизнь на погосте едва теплилась, но и то больше стараниями чужаков – переселенцев из Прикамья. Это и послужило основной причиной того, что Виктор выбрал именно Вильгорт, чтобы осесть здесь и начать новую жизнь на новом месте. В деревне, да и вообще в округе, его никто толком не знал, и Виктор мог «втюхать» местным любую историю. Даже такую, в которую ни один разумный человек в другом месте и в другое время никогда бы не поверил. Впрочем, он не стал торопиться, решив прежде осмотреться, и оказался совершенно прав.

Первым его побуждением было обжить один из оставшихся во время эпидемии бесхозными домов. Это было явно лучше, чем слоняться в одиночку или в составе ватаги таких же, как он, сопляков по чужим городам или, того хуже, по уральской тайге. Просто поначалу у него не было выбора. Без языка и без понимания основ местной культуры ему в одиночку было бы не выжить. Вот он и мотался с бандой беспризорников туда-сюда вдоль железных дорог и речных путей. А вот когда подрос и обжился в этом мире, то решил покончить с бродяжничеством, осесть, где получится, и жить наособицу. Оно, конечно, опасно – все-таки двенадцатилетний пацан легкая добыча для любого ушкуйника или лиходея, – но Виктор старался не зевать и таким злодеям на глаза не попадаться. А на самый крайний случай у него в рванине был припрятан нож, которым, по смутным воспоминаниям, он владел в прошлой жизни довольно хорошо. Откуда что взялось, он, разумеется, не знал, – может быть, был бандитом, а может быть, и спецназовцем-парашютистом, – но зарезать обидчика мог, хотя никто от него такой прыти не ожидал. Но это зря. Откуда-то Виктор точно знал, что рука у него не дрогнет и угрызениями совести страдать ему не придется. Однако бог миловал, обошлось без крови.

Осмотревшись в Вильгорте, он узнал среди прочего про Филиппову Гору – обветшавший замок, стоящий в излучине Колвы, и о доживающем в нем свой век отставном бригадире Якунове. Вот к этому старику он в конце концов и прибился, став для него по случаю слугой «за всё» и назвавшись Виктором, поскольку успел уже привыкнуть к этому имени. Хозяйство у старика-ветерана находилось в полном упадке. Доходов, кроме военной пенсии, никаких, а из родственников, как понял Виктор, была у бригадира одна лишь дочь София, лет десять уже как лежавшая под могильной плитой на заросшем бурьяном кладбище, расположившемся рядом с давно закрытой церковью Архангела Михаила.

Быт в замке был прост и по-военному непритязателен, тем не менее больной полубезумный старик действительно нуждался в помощнике – поскольку других слуг в доме не было, – а Виктор, успевший вволю натерпеться за время пребывания в этом мире, не чурался никакой работы. Он колол дрова, чистил дымоходы, прибирался в обжитой части замка, ходил в деревню за продуктами и в меру своих талантов готовил еду, таскал воду из колодца, стирал и делал множество других необходимых даже в самом убогом быту дел. Однако время брало свое: старик все больше дряхлел, теряя вместе со здоровьем остатки разума, а замок ветшал. Понятно, что Виктор, худо-бедно справлявшийся с простейшими хозяйственными заботами – а он ко всему прочему еще и рыбу ловил, ставил силки на зайцев и прочую лесную мелочь и собирал в тайге грибы, ягоды и орехи, – не мог в одиночку починить прохудившуюся крышу, рассохшиеся оконные рамы или провалившийся от старости пол. И все-таки здесь – в замке бригадира Якунова – ему жилось куда лучше, чем где-нибудь еще в этом мире. Он был более или менее сыт, одет – перешив, как умел, кое-что из стариковских обносков – и имел какую-никакую, а крышу над головой. Кроме того, в замке хранилось изрядное количество самых разных книг, так что за годы, прожитые в Филипповой Горе, Виктор превратился в довольно образованного по местным меркам человека.

Многое из того, что он нашел в книгах отставного бригадира, Виктор хорошо знал из своей прошлой жизни, но отнюдь не в терминах этого мира. Это, прежде всего, касалось математики, геометрии и естественных наук. Но многое другое пришлось учить, что называется, с нуля. Например, историю этого мира, его политическую географию или закон божий вкупе с обязательными молитвами. Кое-что другое можно было бы и вовсе не учить, но делать длинными зимними вечерами ему было нечего, вот Виктор и читал от скуки книги по военному искусству, агрономии, охоте и рыболовству. Впрочем, пока Петр Якунов оставался в уме – хотя и не всегда в твердой памяти, – он не только рассказывал своему юному компаньону о долгой и насыщенной приключениями жизни кадрового артиллерийского офицера, но и научил от нечего делать говорить и читать по-французски и по-немецки, ну а стрелять Виктор научился сам, хотя, возможно, не столько научился, сколько вспомнил то, что умел в прошлой жизни.

У старика в замке имелись старенький штуцер австрийской работы и не менее заслуженная тульская двустволка, не считая нескольких револьверов. Оказалось, что стрелять интересно, а охотиться с огнестрелом и того лучше. Патроны к револьверам и припас к охотничьим ружьям – порох, пули и дробь – Виктор покупал в торговой конторе у купца из Чердыни, обеспечивая себя и старика свежим мясом. На зайцах он оттачивал меткость, но все-таки лось, кабан или сибирская косуля были куда предпочтительнее. Их мясо он научился коптить и вялить, так что им с Якуновым одного зверя хватало надолго. Впрочем, далеко в тайгу Виктор уходить не рисковал. Опасно и бессмысленно. Зверья хватало и вблизи замка, а в тайге водились опасные хищники – волки, рыси и медведи, – а также, как рассказывали бывалые люди, там можно было встретить и кого похуже.

* * *

– Ну, так что вы решили, ваше превосходительство? – спросил мытарь после короткой паузы. – По своей воле поедете, или мне моих стрельцов кликнуть?

«Значит, он прибыл в Вильгорт на лодке, да не один… Увы!»

Скорее всего, речь шла о большой лодке с шестью или даже восемью гребцами. И на веслах не простые мужики, зарабатывающие речным извозом, а стрельцы, как по привычке называют в Себерии младших чинов Гражданской стражи. А со стражниками не побалуешь. Да и куда бежать? В тайгу? В горы? Лучше уж в интернат на государственный кошт.

– А с замком как быть? – спросил он на всякий случай, хотя развалины эти волновали его в последнюю очередь. – Разграбят ведь.

– А есть что грабить? – Закономерный вопрос, потому что Виктор продал уже все мало-мальски ценное, что имелось в Филипповой Горе, денег-то ему покойный Якунов не оставил, а без денег даже натуральное хозяйство не прокормит. В особенности если ты не крестьянин и живешь один.

– Было бы желание…

– А что скажете, господин Якунов, если я от лица государства возьму Филиппову Гору в аренду? – неожиданно предложил мытарь. – Мне все одно пост где-нибудь в этих краях ставить надо. Ваш замок как раз подойдет.

– Сколько? – спросил Виктор, удивленный таким поворотом дела.

«Браконьеров ловить собрался? Ну-ну, бог в помощь! Видели мы таких охотников!»

– Червонец в год, – пожал плечами Ануфриев.

– Два, – начал Виктор торг.

– Рубль в месяц, и закрываем сделку! – жестко остановил его мытарь.

«Больше не даст, а жаль…»

– Бумагу подпишем?

– И бумагу подпишем, и деньги на руки получите. Вот доберемся до Усолья Камского…

– А не обманете? – решил Виктор поупрямиться.

– Да зачем мне? – мытарь старался не показать своего раздражения, но было видно, новоявленный наследник рода Якуновых его достал. – Подпишем договор, а свидетелем будет батюшка в Вильгорте…

– Ладно, – согласился тогда Виктор, выбора-то у него все равно не было. – Сам поеду. По доброй воле. Только мне вещи в дорогу собрать надо.

Вещей у него было немного, но все равно кое-что оставлять в разрушающемся замке не стоило. Могло еще пригодиться.

– Другой разговор, – улыбнулся мытарь. – Вы, Виктор Ильич, начинайте тогда сборы, а я пока за стражниками схожу. Вернусь часа через два со «сменой караула», идет?

– Идет! – Пары часов ему должно было хватить, что называется, за глаза и за уши.

Виктор спустился со стены и прошел в дом. Здесь было мрачно, холодно и сыро, пахло грибами и плесенью, гуляли сквозняки. Жить в таком месте нелегко, но даже в этих развалинах было лучше, чем скитаться беспризорником по огромной стране. Поэтому Виктор и не ушел, когда полтора года назад умер бригадир Якунов. Остался и жил один, лишь изредка появляясь в Вильгорте, чтобы купить крупу, свечи, соль и огневой припас. Приносил на продажу шкурки куницы и ласки, на которых ставил капканы, привозил на лодке мясо, когда удавалось подстрелить кабана или лося. Денег как раз хватало, чтобы держаться на плаву. И как-то так вышло, что люди на погосте – а они в большинстве своем были пришлыми – стали звать его Якуновым внуком. Виктор не возражал, а потом и вовсе сообразил, что быть дворянином, пусть и не особо знатного рода, куда лучше, чем безродным бродяжкой. Тогда он и занялся созданием «полноценной истории», и хорошо, что так. Сейчас та его хитрость могла сослужить хорошую службу. Раз уж мытарь решил забрать его с собой в Усолье Камское, пусть и статус заодно подтвердит.

Первым делом Виктор вскрыл свой тайник. Там в жестянке из-под печенья лежали все его документы, золотое кольцо «матери», старинный серебряный крестик на потемневшей цепочке и стальные траншейные часы[21] «деда». Кольцо и часы Якунов хранил в комоде, но, оставшись один, Виктор их перепрятал. Кому, на самом деле, принадлежало кольцо, он не знал, но оно хорошо подверстывалось к его истории. А документы он сделал себе сам. Забрался как-то ночью в церковь Архангела Михаила, из которой церковные власти все еще не удосужились забрать хранящиеся там документы, и вынес подходящие ему по годам метрические книги. В этих троечастных[22] книгах – благо записи в них велись малограмотными и не слишком прилежными попами – Виктор добавил данные о бракосочетании его «матери» Софии с неизвестным ему лично офицером, погибшим во время Себерско-польской войны, а также о своем рождении и крещении. Вместе с документами бригадира и «собственноручно» написанным завещанием Петра Якунова эти записи превращали случайного приблуду в чистокровного дворянина и владетеля. Ну а верность записей была подтверждена документами, выданными ему отцом Зосимой, новым священником, прибывшим в Вильгорт только в прошлом году. По просьбе Виктора священник, служивший в малой и более новой церкви Рождества Христова, открыл старую церковь, – благо хранил ключи от нее и церковную утварь, – нашел метрические книги и сделал из них выписки, заверив их своей подписью и печатью.

Кроме жестяной коробки, в тайнике находились два золотых червонца, серебряные рубль и полтина, и револьвер системы Нагана, выпущенный тридцать лет назад Ижевским оружейным заводом. Патронов к револьверу было мало – всего десять штук, – но оружие было исправное и содержалось в чистоте. Это Виктора еще покойный бригадир научил, заставлявший мальчишку чистить хранившееся в доме оружие. Собрав свои ценности в старый гренадерский ранец из телячьей кожи, он добавил туда несколько книг, которые жалко было оставлять на произвол судьбы, одну из двух более-менее приличных рубах, запасные портянки, чистое исподнее и дневник с техническими идеями, которые предполагал воплотить в жизнь, когда подрастет и выучится на инженера. Переоделся – поношенные, но все еще крепкие сапоги, доставшиеся ему в наследство от бригадира, исподнее, чистая рубаха, а также штаны и куртка, перешитые из офицерского мундира, – опоясался ремнем, повесив на него второй свой револьвер в потертой поясной кобуре, надел полевую фуражку без кокарды, и после недолгого раздумья приготовил себе в дорогу «припас на первый случай»: хлеб, вяленое и копченое мясо, сушеная клюква и обшитая тканью фляжка из немецкого серебра[23] с самогоном. Самогон, к слову, он гнал сам, построив для этого неплохой перегонный куб и соорудив систему угольных фильтров.

«Надо было сторговать „машину“ с мытарем… – подумал он с сожалением. – Ну да ладно. Другой раз умнее буду. Хотя…»

Идея, пришедшая ему в голову, была проста, но при этом, как говорили в прошлой его жизни, имела потенциал. Оставалось ее реализовать, чем он и занялся, едва на Филиппову Гору вернулся мытарь с двумя стрельцами.

– Ну, пойдемте, что ли, господа стрельцы! – позвал он стражников. – Покажу вам хозяйство.

Первым делом он провел их по терему, показав помещения, пригодные для жизни, если, конечно, починить кровлю.

– Окна целы, – объяснил он, – но в рамах щели. Если сами умеете, почините к зиме, а то дует ужасно. Инструмент есть, я вам потом покажу. Ставни тоже целые, но кое-где не хватает петель. На погосте есть кузнец, Кузьмичом кличут. Он может сделать. Печи исправные, но крыша протекает, да и ненадежная, если будут сильные снегопады, а они будут, может рухнуть. Одному мне было не починить, но, если хотите жить с комфортом, пила, топор, рубанок и долото есть, древесины – хоть завались, а гвозди можно в Вильгорте прикупить.

Он вел их по замку, оставив мытаря составлять опись принадлежащего Виктору имущества – книг, охотничьих ружей и инструментов, – показывал, где что. В том числе и запасы продовольствия.

– А это самогонный аппарат, – показал он им перегонный куб. – Там, в бочонке, очищенный ректификат, настоянный на травах. Хотите купить, отдам все, и аппарат, и бочонок за два червонца ассигнациями, а нет, так попрошу сейчас господина Ануфриева уничтожить…

В результате сторговались за тринадцать рублей. На том осмотр замка закончился, бумаги были составлены, и Виктор, по всей видимости, навсегда покинул Филиппову Гору. Возвращаться сюда, раз уж уезжает в большой мир, он не предполагал.

* * *

В Усолье Камское прибыли только в середине октября. Виктор смотрел на город, но не узнавал, да и не мог, если честно. В свое время он прожил здесь совсем недолго, обретаясь большей частью на задворках речного порта. Там, у рыбачьей пристани, он и украл лодку, на которой пять лет назад уплыл искать счастья на реке Колва. Теперь вот вернулся, но уже не сам по себе, а под надзором чиновника Пермской пятины Ивана Ануфриева. Для начала мытарь сводил его в торговые ряды на Чердынском тракте, где помог купить, не переплачивая, пристойную одежду – брюки, льняную рубаху-косоворотку, свитер грубой вязки, бекешу темного сукна на сайгачьем меху и волчий малахай[24], – а затем направил в баню и к цирюльнику. Так что в уездную управу Виктор пришел, имея вполне пристойный вид. Это произвело приятное впечатление на чиновника, принявшего их с мытарем Ануфриевым, но, как бы то ни было, в Усолье несовершеннолетнему владетелю Филипповой Горы делать оказалось нечего. Не нашлось здесь для него подходящего по статусу интерната или гимназии с пансионом, и Виктора отправили дальше – на этот раз в Хлынов. Посадили на поезд, передав по телеграфу на станцию назначения имя и приметы пассажира, и «езжайте к лучшей жизни», господин Якунов. Но для него – учитывая, что дело происходило поздней осенью – не сыскалось подходящего места и в Хлынове. Все-таки голубая кровь как-никак, куда ни попадя не сунешь, и местные власти отправили Виктора еще дальше. Сначала в Вологду, затем в Кострому, а еще позже в Тверь, куда он добрался лишь в начале ноября. Однако не срослось и там, и Виктор уже всерьез задумался о том, чтобы «соскочить» и, послав всех служивых и чиновников далеко и надолго, отправиться в свободное плавание, тем более что пусть и небольшой, начальный капитал у него все-таки имелся, как, впрочем, и боевой револьвер, страху ради. Но тут ему неожиданно повезло, и ударяться в бега не пришлось.

В Твери по случаю находилась комиссия Министерства народного просвещения, и Виктор попался на глаза ее председателю, – советнику министра Павлу Николаевичу Головнину, который с удивлением обнаружил, что этот юный дворянин из далекой приуральской провинции, кроме родного русского, говорит и читает на двух иностранных языках, недурственно знает историю и географию и более чем хорошо разбирается в алгебре, геометрии, физике и химии. Это и решило судьбу Виктора Якунова, и он нежданно-негаданно оказался под опекой одного из самых влиятельных людей нынешнего министерства, с которым и прибыл в первых числах декабря в Господин Великий Новгород – старую столицу республики Себерия.

Ни в прошлой своей жизни, ни тем более в нынешней, Виктор в Хольмгарде[25] не бывал. Каким город был где-то там когда-то в будущем другой реальности, не знал, но сейчас, проезжая по улицам Новгорода в шикарном локомобиле статского советника Головнина, пришел к выводу, что прежняя столица республики представляет собой причудливую смесь русской и западноевропейской старины и западного модерна в стиле Петербурга, Лондона или Стокгольма конца девятнадцатого – начала двадцатого века. Старинные белокаменные церквушки и русские терема соседствовали с фахверковыми «залами гильдий» и «залами комиссионеров», напомнившими Виктору об Амстердаме и Стокгольме, краснокирпичными зданиями школ и больниц, помпезными, одетыми в гранит и мрамор дворцами, строгими – в лучших традициях классицизма – корпусами коллегий, банков и прочих сооружений общественного, правительственного или религиозного назначения. Большинство жилых домов, во всяком случае в центре города, были построены – на взгляд Виктора – в семнадцатом и восемнадцатом веках, хотя, наряду с по-настоящему древними – вроде того же новгородского кремля, встречались и более современные постройки.

– Нравится? – спросил его Головнин.

– Да, ваше высокоблагородие, – подтвердил Виктор. – Могу я спросить, куда мы едем?

– Павел Николаевич, – поправил его собеседник. – Я уже говорил вам, Виктор, мы не на службе. Имени и отчества будет вполне достаточно. А едем мы ко мне домой. Поживете пока у нас. А я в это время подыщу вам подходящее учебное заведение с полным пансионом.

– Спасибо, Павел Николаевич!

Что ж, так все и обстояло. Встретился на пути хороший человек, и жизнь сразу же начала налаживаться. Разумеется, Виктор не знал пока, насколько кардинальными станут грядущие перемены, но тем не менее предполагал – и, кажется, не без оснований, – что «зима тревоги нашей миновала»[26] и что все, что не делается – все к лучшему.

Между тем попыхивающий паром локомобиль достиг тихого пригорода, застроенного старинными особняками в два-три этажа – каменными, под многощипцовыми черепичными крышами. Вдоль улиц и около домов росло много деревьев: старые клены, ясени и вязы. За выкрашенными в зеленый цвет штакетниками были видны цветочные клумбы и разросшиеся кусты сирени, смородины и малины. В общем, красивое место – даже зимой, припорошенное кое-где снегом и с черными силуэтами облетевших деревьев и кустов, – уютное и уж точно, что небедное.

– Добро пожаловать в Троекурово, – улыбнулся Головин. – Думаю, вам здесь понравится.

Виктору и в самом деле понравилось, хотя он и не понял, отчего это должно его занимать. Ему в этом доме не жить, да и на вечное покровительство Павла Николаевича Головина надеяться не стоило. Все проходит, как говорил Экклезиаст, пройдет, верно, и эта, пожалуй, излишне экзальтированная вовлеченность столичного чиновника в судьбу самородка из дальней провинции. Тем не менее на данный момент хорошо было оказаться в гостеприимном доме статского советника, где Виктор был радушно принят супругой господина Головина Анастасией Игнатьевной, накормлен вкусным и сытным обедом и устроен на ночлег в гостевой спальне, находившейся во флигеле – небольшой относительно новой пристройке в левом крыле особняка. И более того, в доме статского советника Головина Виктор впервые в этом мире обнаружил нормальную ванную комнату, в которой стояла большая чугунная ванна на довольно высоких массивных ножках, куда вода поступала по трубам. Здесь имелась даже угольная колонка для подогрева воды, так что сразу вспомнилось, что в той, прошлой, жизни ванные комнаты являлись непременной частью любой городской квартиры. Однако нагреватели там вроде бы были газовыми и электрическими, если предусматривались вообще, так как в некоторых местах горячая вода поступала в квартиру извне. Правда, вспомнить, откуда она в этом случае бралась, Виктор так и не смог.

«Откуда-то…»

Он принял ванну, отскоблив наконец наросшую за время многодневного пути грязь, и лег спать. В комнате было довольно тепло, не говоря уже о толстом пуховом одеяле, которое принесла ему немолодая горничная. Так что лег Виктор, как был, «наг и бос». Что оказалось весьма опрометчивым решением, так как будить его утром заявились хозяйские дочки – две мелкие блондинки лет шести-семи от роду, выгнать которых из спальни оказалось делом непростым и небыстрым, так как вежливые просьбы и увещевания на них не действовали, а встать с кровати, чтобы выпроводить их вон, Виктор не мог. Получилось неловко, пришлось ждать, пока в комнату заглянет давешняя горничная, которая, похоже, догадалась, что гость спал даже без исподнего. Виктор смутился и, кажется, покраснел, но от комментариев, разумеется, воздержался. Нечего ему было в этом случае сказать. Так начался его первый день в Хольмгарде.

* * *

После завтрака отправились по инстанциям. Виктора следовало официально зарегистрировать в новгородском градоначалии и в местном отделении министерства внутренних дел, а также найти для него подходящее по статусу учебное заведение с полным пансионом. Дела это были утомительные и совсем небыстрые, и это при том, что Виктора сопровождал статский советник Головин. Тем не менее управились только к окончанию рабочего дня. Столоначалия закрывались в пять, а последние необходимые Виктору бумаги оформили – подписали везде, где надо, и скрепили печатями – в четыре с четвертью по полудни.

– Ну, вот, собственно, и все! – улыбнулся Головин, сложив в папку последние необходимые для устройства Виктора бумаги. – Завтра найдем тебе подходящую гимназию, и все окончательно наладится.

– Думаете, меня кто-нибудь захочет взять в декабре-то месяце?

– А мы их и спрашивать не станем, – пожал плечами статский советник. – Уж в своем-то министерстве, Виктор, я быстро порядок наведу.

– Спасибо, Павел Николаевич, – искренно поблагодарил Виктор, решивший, что все хорошо, что хорошо кончается. Хорошая гимназия с полным пансионом – да еще и в старой столице, – была всяко лучше, чем полуразвалившийся замок на краю цивилизации. Тепло, покойно и сытно, как раз то, что нужно, чтобы скоротать время, оставшееся до совершеннолетия. Так что благодарил он не проформы ради, а от чистого сердца.

– Не за что! – отмахнулся Головин, которому и самому, по-видимому, было приятно, что приключения Виктора наконец завершились, и не лишь бы как, а к лучшему.

– А пойдем-ка, друг Виктор, в трактир, – предложил он через мгновение. – Пообедаем. Я что-то проголодался и устал. Ты, чаю, тоже. Вот и посидим, отдохнем, поговорим о разном, а потом я тебе город покажу. Ты же нигде пока не был и ничего не видел.

Он хотел добавить что-то еще, но не успел. Головина окликнули:

– Ваше высокоблагородие!

Виктор обернулся вместе с Головиным и посмотрел в конец длинного коридора. Оттуда к ним спешил какой-то чиновник в годах. Виктор его сегодня уже видел, когда тот вносил поправки в государственный реестр владетелей замков.

– Павел Николаевич! – У немолодого мужчины в вицмундире взяло время добежать и отдышаться, но было видно, он догонял Головина неспроста.

– Не торопитесь, – попросил Головин. – Мы подождем.

– Я вспомнил! – сказал чиновник, раздышавшись. – Вы ведь Якунов, молодой человек, ведь так?

– Так, – подтвердил тот, – Виктор.

– Но не по праву наследования, а по завещанию? – уточнил немолодой чиновник.

– Да, – кивнул Виктор, начиная опасаться дурного поворота. – Мне дед по материнской линии имя и владение завещал.

– А деда вашего, Виктор Ильич, как звали? – продолжал допытываться чиновник.

– Петр Карлович.

– Вот! – воздел палец к небу коллежский советник, засиявший вдруг, как начищенный до блеска медный самовар. – Я только сейчас вспомнил, откуда мне знакома эта фамилия.

– Откуда же? – сразу же заинтересовался Головин.

– Лет несколько тому назад, – объяснил чиновник, – по министерству был объявлен розыск на некоего Петра Якунова. Дело было о наследстве, и возбудил его как раз наш, Новгородский, департамент по просьбе частного поверенного Иноземцева. Я думаю, бумаги эти будет нетрудно найти, тем более что я точно знаю, где их искать. Весьма возможно, молодой человек, у вас и родственники имеются, и наследство какое-никакое вас дожидается…

Глава 2

1. Псков

Август-сентябрь, 1950

Списки поступивших вывесили в понедельник третьего августа в девять часов утра. Ара к этому времени вся уже извелась. Вот хоть сто раз повтори, что нервничать не с чего, потому что с ее данными не поступить в Академию надо еще суметь, а все равно ночью не спалось, утром не елось и на одном месте было никак не усидеть. Вскинулась ни свет ни заря, приняла холодный душ и час «убивала» организм комплексом цинской гимнастики. Потом снова в душ, но уже с помывкой, однако аппетита так и не нагуляла. Выпила стакан воды, оделась просто – ковбойские джинсы, вошедшие в моду после Техасско-мексиканской войны, белая хлопчатобумажная футболка, мужская фланелевая рубашка навыпуск и черная косуха[27], – натянула на ноги тяжелые ботинки десанта с высокими берцами, добавила к имиджу очки с темными стеклами, отчасти напоминающие пилотские гоглы, и кожаные митенки с напульсниками, выскочила из гостиницы и рванула к Академии. Добежала за рекордные семь минут, но на часах все еще была половина восьмого и пришлось в ожидании «момента истины» полтора часа слоняться по центральным улицам Пскова. «Мучилась дурью», впрочем, не она одна. За четверть часа нервной прогулки Ара заметила еще с дюжину таких же бедолаг, как и она сама. Молодые здоровые парни и пара девушек «спортивной» комплекции тоже мыкались, как неприкаянные, которым никак и нигде не сидится и не стоится. Узнав в них себя и осознав, как это все выглядит со стороны, Ара заставила себя зайти в попавшееся на пути франкское кафе, заказала крепкий кофе и круассан с маслом и малиновым джемом и просидела за столиком целых сорок минут. Чего ей это стоило, отдельный разговор, но она была горда своим достижением. Все-таки воля у Ары была железная, и это не пустые слова.

Без пяти девять она была уже на месте, стояла чуть в стороне от доски объявлений и, неторопливо попыхивая папироской, «равнодушно» ждала результатов. Табачный дым ей не нравился, но курить она все-таки научилась, и сейчас, стоя в коридоре Академии, поняла наконец, насколько прав оказался ее отец. Папироса делала ее другим человеком, позволяла спрятаться ото всех и не показать, насколько она может быть уязвима в своем нетерпеливом желании стать настоящим авиатором.

– Черт, – сказал где-то за плечом знакомый голос, – ты снова здесь?

Все повторялось («Судьба?») – он стоял, как и накануне, за ней, и видел ее в лучшем случае в три четверти и сзади. Тем не менее, похоже, узнал, хотя все еще считал парнем, а не девушкой.

– Это вы мне? – взглянула она через плечо.

– Прошу прощения! – сдал назад давешний мичман. – Обознался, наверное.

– Может быть, и обознались, – раздумчиво произнесла Ара, одновременно выпуская папиросный дым носом. Трюк непростой, но она его хорошо отрепетировала.

– Мы вчера?.. – неуверенно спросил офицер.

– Точно! – усмехнулась Ара. – Вы меня еще за парня приняли. Обидеться, что ли?

– Вот же черт! – Ей таки удалось вогнать его в краску.

– Серьезно? – отрепетированным движением подняла она брови над линией очков. – И это все, что вы, мичман, можете сказать бедной девушке?

– Виноват! – подтянулся молодой офицер. – Разрешите представиться, барышня. Мичман Якунов-Загородский!

– Вольно! – улыбнулась Ара, вполне довольная его реакцией. – Варвара Бекетова, честь имею!

«Имею, имею! – хохотнула мысленно. – Чай, не шлюха шалманная!»

– Очень приятно! – Мичман быстро пришел в себя и теперь вел разговор вполне пристойно. – Полагаю, вы абитуриентка?

– Сейчас посмотрим, – бросила Ара и поспешила ввинтиться в толпу, разом возникшую перед доской объявлений.

Списки уже висели, прикнопленные к доске, и пробежавшись быстрым взглядом по черным строчкам на белом фоне, Ара «выцелила» свою фамилию. Надпись гласила: «Бекетова В. А. – 1-я категория».

«Что и следовало доказать!»

Она обернулась, проталкиваясь назад, и увидела, что мичман Якунов-Загородский стоит все на том же месте, где она его оставила, и то ли ждет ее там, то ли приходит в себя после представления, устроенного Арой.

– Курсант Бекетова, – представилась она. – Уже не абитуриент.

– Поздравляю! – Сказано скорее из интуитивной вежливости, чем сознательно, но Ару пока все устраивало.

«Куй железо, пока горячо!» – вот был ее девиз дня, но в данном конкретном случае он означал: «Хочешь парня, возьми его! Да поспеши, а то другие заберут».

– Спасибо за поздравление, – улыбнулась она, отметив мысленно несколько женских взглядов, сошедшихся как бы невзначай на молодом авиаторе. – Приглашаю вас, господин мичман, отметить это важное событие скромной выпивкой. Выбор ресторации за вами – я все равно города не знаю, – но плачу, разумеется, я.

– Вообще-то приглашать и платить – моя привилегия, – возразил офицер, по всей видимости, успевший взять себя в руки.

– С чего вдруг? – «не поняла» Ара.

– Я мужчина, а вы…

– Курсант, – перебила его Ара. – Я курсант, господин мичман. Будущий авиатор. Нам ли считаться?

– Но женщиной-то вы от этого быть не перестали!

– А кто вам сказал, что я женщина?

– А кто же вы? – опешил мичман.

– Девушка, – пожала плечами Ара. – Девочка. Барышня. Но лучше просто – курсант Бекетова.

– Тогда пополам, – предложил Якунов-Загородский.

– Куда идем? – согласилась Ара.

– В дом купца Меньшикова.

– Когда?

– Сегодня в девятнадцать ноль-ноль.

– Будьте любезны, господин мичман, – попросила Ара, доставая из кармана и протягивая мужчине карту Пскова, – поставьте навигационный знак.

– Интересный вы человек, курсант Бекетова, – не без восхищения улыбнулся Якунов-Загородский, – сделали меня на раз, я даже мяукнуть не успел! Кстати, я Виктор.

– Ара, – протянула она руку. – Рада знакомству!

* * *

Вот так она позвала его на первое свидание. Разумеется, дело было еще далеко не сделано, но, как говорится, лиха беда – начало. А начало было положено, и теперь главное не зевать, потому что, как говорят авиаторы, кто не успел, тот опоздал.

Отметившись в канцелярии – она была там сегодня одной из первых, – Ара выскочила из Академии, пересекла площадь адмирала Вараксина и, немного попетляв по центру города, в одиннадцатом часу утра достигла Великолуцкой улицы, выводящей на Торговую площадь и к Поганкиным палатам – местному Гостиному двору. Следует отметить, что сделала она это исключительно по памяти, запомнив на карте города месторасположение псковского пассажа и главных торговых рядов. А добравшись до искомого места, быстро нашла подходящий для ее непростых целей магазин. Это была по всем признакам не только дорогая, но, главное, стильная лавка, наподобие той, которую в Вологде прозвали «Смерть мужьям».

Войдя в торговый зал салона мадам Закревской, Ара подозвала одну из работавших там девушек и приказала, как отрезала:

– Главного сюда! Кто там у вас, управляющий, хозяин, старший приказчик?

– Хозяйка.

Дама, вмешавшаяся в разговор, появилась откуда-то «из-за кулис». Немолодая, красивая, ухоженная и одетая так, как и должна одеваться великосветская дама.

«В яблочко!» – улыбнулась мысленно Ара и пошла навстречу женщине.

– Я Варвара Авенировна Бекетова, и у меня к вам дело, – заявила она с порога.

– Очень приятно, – окинула дама Ару испытующим взглядом. – Зовите меня Анной Леопольдовной, сударыня. Должна отметить, у вас оригинальный стиль. Нравится быть мальчиком?

Вопрос был с подоплекой, но, к счастью, Ара его поняла правильно. Она про такое слышала и однажды даже читала.

– Не в этом смысле, – сказала она вслух.

– Вот и славно! Чем могу помочь?

– Сегодня в семь вечера я приглашена в ресторан, – объяснила Ара. – Кавалер, он флотский офицер, знает меня такой, – провела она ладонью от груди и ниже, – а я хочу, чтобы вечером он увидел перед собой стильную женщину. В общем, кого-то, кто достоин его любви.

– Любопытная задача, – прищурилась Анна Леопольдовна, по новому оценивая исходный материал. – Одежда, прическа, подходящий макияж… И все это буквально с нуля! Очень интересная задача! Каким бюджетом располагаете, сударыня?

Бюджетом – и немалым – Ара, спасибо тятеньке, располагала.

– Не стесняйтесь, Анна Леопольдовна, – улыбнулась она, и понеслось!

Такого ужаса, если честно, Ара никак не предполагала. Она ведь знала только то, как прихорашиваются перед балами и зваными обедами маман и сестры. Но сама никогда этим не злоупотребляла. У нее были другие интересы, и Ара довольствовалась малым. Однако сегодня, позвав на свидание красивого молодого офицера, она уже не могла, просто не имела права ударить в грязь лицом. Она должна была завоевать его, и здесь любые средства были хороши. Оттого и терпела все, что от нее требовали обстоятельства. Но, следует признать, результат стоил всех ее страданий. Чуть больше чем через семь часов чудо свершилось, и Галатея ожила.

– Сейчас! – разрешила Закревская, и Ара шагнула к ростовому зеркалу, словно с обрыва в реку бросилась.

«Ох, ты ж!»

Ну, что сказать, преображение случилось, разом превзойдя все ее самые смелые ожидания.

На ней было надето зауженное платье и приталенный жакет кирпичного цвета, чисто визуально увеличивавшие ее рост и делавшие Ару более женственной, имея в виду бедра и грудь. Не обошлось, разумеется, и без бюстгальтера, превратившего вместе с покроем платья ее первый размер во вполне внушительный второй. Чулки телесного цвета и черные туфли-лодочки на высоком – чуть меньше трех вершков[28] – тонком каблуке-шпильке дополняли ее наряд. В этом случае Аре просто повезло: она умела ходить на высоких каблуках, на спор выучившись этому непростому искусству еще в предпоследнем классе гимназии. И вот сейчас это глупое и бесполезное умение вдруг пригодилось. Встав на каблуки и надев парик с высокой – «взбитой» – прической, Ара серьезно подросла, легко перешагнув шестнадцативершковый[29] рубеж. Теперь она была высокой и стройной, а не мелкой и тощей, какой привыкла видеть себя всю свою не такую уж длинную пока сознательную жизнь.

Изменилось и лицо. Ара даже представить себе не могла, что могут сотворить с внешностью женщины длинные волосы, собранные в прическу, и правильно подобранный грим: тональный крем, помада, тушь для ресниц и множество других небесполезных в хозяйстве вещей. Такая Ара понравилась даже себе самой.

«Вот такая точно может вскружить голову! – решила она, рассматривая себя в зеркале то так, то эдак. – Но отдаваться придется в темноте, иначе пропадет весь эффект!»

Впрочем, доводить дело до постели она сегодня не собиралась. Рано еще. Пусть сначала заслужит!

– Ну, и последний штрих! – Закревская протянула Аре пару шелковых перчаток и сумочку испанской кожи.

– Великолепно, но недостаточно, – решила она, еще раз рассмотрев стоявшую перед зеркалом Ару.

– Нужна крошечная шляпка и франкские тонкие сигареты… С длинным мундштуком. Согласны?

– Не знаю, – честно призналась Ара.

– Зато знаю я! – отрезала Закревская.

– Ну, разве что так…

* * *

Естественно, он ее не узнал. Стоял как дурак у входа в ресторан, держал в руках скромный букетик и крутил головой. На Ару, подошедшую к нему едва ли не вплотную, взглянул мимолетно и тут же переключился на очередного извозчика, притормозившего у дома купца Меньшикова.

«Нервничает», – не без удовлетворения констатировала Ара и тут же пыхнула сигареткой, вставленной в длинный резной кости мундштук.

– Мы кого-то ждем, господин мичман, или можем уже пройти в зал? – спросила она просевшим на октаву чуть хрипловатым «зазывным» голосом, которому, как бы в шутку, обучила ее однажды сестра Ольга.

Якунов-Загородский вздрогнул, обернулся к Аре и форменным образом обалдел.

– Курсант Бекетова? – осторожно спросил он после довольно длинной паузы.

– Можно просто Ара.

– Умереть не встать!

– А что случилось-то? – поинтересовалась она своим будоражащим мужскую душу голосом.

– Вы, Ара, удивительная девушка!

– Это комплимент или осуждение?

– Комплимент, разумеется! – нашелся мичман. – Вашу руку, сударыня!

Ара не стала жеманиться и подала руку. Сейчас она была ненамного ниже Виктора. Ну, максимум на два с четвертью вершка[30], и идти с ним под руку ей было легко и приятно. Между тем метрдотель провел их к зарезервированному мичманом столику, усадил, вооружил брошюрами меню à la carte в переплетах из тисненой кожи и буквально растаял в воздухе, оставив один на один с непростой задачей правильного выбора. Впрочем, Ара открывать книжку меню не спешила. Сидела и бестрепетно – не без наглости и с чувством собственного достоинства – изучала лицо своего визави. И чем дольше она на него смотрела, тем больше убеждалась в безупречности своего выбора. Мичман был красив правильной, по-настоящему мужской красотой. Твердый подбородок, высокий лоб, средней длины прямой нос, красиво очерченные губы и внимательные серые глаза. Универсальный набор безжалостного разбивателя женских сердец дополняли коротко стриженные светло-русые волосы, длинные ресницы и почти идеальные пропорции черепа. В общем, Якунов-Загородский был хорош собой, наверняка знал об этом, привык к женскому вниманию, но был сейчас по всем признакам обескуражен и дезориентирован, встретившись с девушкой совсем иного типа, нежели те, с кем он был знаком прежде, и с невероятным и уж точно, что непривычным ему модусом операнди[31]. Используя как чисто женские, так и совершенно мужские методы обольщения, Ара вела свою линию без страха и сомнения. У нее была цель, и она собиралась ее достигнуть, чего бы это ей ни стоило. В этом смысле, как, впрочем, и во многом другом, она была истинной дочерью своего отца. Тот тоже никогда не отступал перед трудностями, но и не лез в воду, не зная броду. Одним словом, не пер дуриком на вилы, но и труса никогда не праздновал. Оттого и стал тем, кем в конце концов стал.

– Может быть, закажем шампанского? – осторожно спросил Якунов-Загородский, преодолев наконец не характерную для него робость. Нерешительность наверняка не входила в число присущих ему психологических черт. Просто Аре удалось выбить его из колеи. Устроила ему, так сказать, амбускад[32] и захватила «дурика» врасплох.

– Значит, шампанское, – согласилась Ара.

– Могу я узнать, о чем вы сейчас думаете? – Не всякому мужчине понравится то, как она его рассматривала в этот момент, оттого и вопрос прозвучал более чем уместно.

– Да вот думаю, как мне повезло, – «наивно» улыбнулась Ара. – Сижу в ресторане с красивым мужчиной-авиатором и отмечаю свое поступление в Академию аэронавтики. А ведь можно вообразить, что пришла на свидание…

– А вы, Ара, хотели бы пойти со мной на свидание?

– Не заморачивайтесь, Виктор, я вас сама приглашу!

Это был опасный поворот беседы. Он мог увести их как в правильном, так и в неправильном направлении, и один бог знает, как далеко они могли бы туда зайти, но тут в их приватный разговор вклинился некто третий, и возникший было момент был безжалостно разрушен.

– Виктор! Вот так встреча! – Подошедший к их столику лейтенант флота был постарше ее собеседника, но вел себя совершенно по-детски.

Разумеется, встреча была чистой случайностью – по этому поводу у Ары не возникло и тени сомнений, – но некто Тряпицын подошел к ним не потому, что так уж соскучился по старому товарищу, с которым не виделся с прошлого лета. Его, как ни странно, заинтересовала именно Ара, и ради нее он взялся портить вечер «своему другу» Якунову. Нагловатый, с безосновательно раздутым самомнением, он вел себя сейчас так, как вели себя некоторые парни из мужской гимназии, беззастенчиво делая подножку своему истинному или мнимому конкуренту на внимание юных гимназисток, и одновременно пытаясь нахальством и развязностью завоевать девичьи сердца. Это было глупо и некрасиво даже для того возраста, хотя справедливости ради следует отметить, некоторым девицам эта бесцеремонность даже нравилась. Они принимали ее за достоинство. Но Ара к их числу никогда не относилась, хотя и становилась пару раз объектом «страстных воздыханий». Не из-за особой женской привлекательности, разумеется, а из-за денег своего отца. Но дела это не меняло. Она знала этот тип людей и была удивлена лишь тем, что сейчас выпендривался перед ней не прыщавый подросток, а флотский лейтенант с крылышками пилота 2-й категории.

– Господин лейтенант, – вмешалась она, когда истощилось даже ее терпение, не говоря уже о том, как чувствовал себя сейчас Виктор Якунов, – вы ведь знаете, что это моветон? Где ваши хорошие манеры? Мы с Виктором вас за наш столик не приглашали. Вам здесь не рады, господин Тряпицын. Поздоровались с господином графом, познакомились со мной, пора и честь знать! Вас там, – кивнула она на дальний столик, – компания ждет. Не смею вас более задерживать!

Сказано холодно, тем противным тоном, который Ара сама терпеть не могла, хотя и слышала иногда даже от своих ближайших родственников. Слишком много в нем неумной спеси и дешевой фанаберии. Но конкретно на лейтенанта Тряпицына ее слова произвели очень сильное впечатление. Он ожидаемо оскорбился. Ну как же, ведь его – такого замечательного – обидела какая-то вздорная баба, место которой только в койке или в крайнем случае на кухне.

– Виктор, уйми свою фемину! – выдал на-гора откровенно взбесившийся от ее слов лейтенант. Увы, он, как Ара и предположила, был из тех, кого республика вознесла из грязи в князи, но кто, в отличие от таких людей, как ее собственный отец, так ничему путному и не научился. Хамом был, хамом и остался. Тем более что был уже порядком пьян.

– Ты забываешься, Глеб! – вскинулся мичман.

– Минуту! – остановила его, вставая из-за стола Ара.

– Еще слово, мразь, – сказала она, брезгливо цедя слова сквозь зубы, – и я вызову тебя на дуэль. Я курсант Академии с сегодняшнего дня и имею право. А стреляю я, господин Тряпицын, так, как тебе, сучий потрох, и не снилось: с двадцати метров в переносицу, даже если боком встанешь. Компреву?

Вообще-то, она сказала истинную правду, но дело было в другом. Ара оскорбилась и сейчас намеренно провоцировала пьяного дурака. Ни о какой дуэли, разумеется, и речи быть не могло. Трезвый Тряпицын бы ее вызов не принял и был бы при этом совершенно прав. Принцип равенства полов – это, конечно, великое достижение республики Себерия, но стреляться с девушкой не комильфо, это любой баран знает. Другое дело, что ее слова подействовали на Тряпицына, как розовый капоте[33] на быка. Сознание его окончательно помутилось, и он шагнул к вышедшей из-за стола девушке. Движение было двусмысленное, но его можно было трактовать как открытую агрессию, ведь, возможно, он хотел ее ударить, и Ара нанесла удар первой. Она выполнила классический хук с левой руки. Удар в челюсть сбоку, без замаха и видимой подготовки, но с большой силой за счет разворота корпуса. Главное было самой устоять на каблуках-шпильках и не полететь на пол вслед за лейтенантом Тряпицыным. А тот, получив удар в челюсть, рухнул как подкошенный. Ара качнулась вслед за ним, переступила с ноги на ногу, но все-таки устояла.

– Нокаут, – злобно усмехнулась она. – Можно не считать, господа хорошие, раньше чем через минуту не очнется!

Ее эскапада, как и следовало ожидать, наделала много шума, но поскольку свидетелей свинского поведения сильно принявшего на грудь лейтенанта было хоть отбавляй, ни к Аре, ни к Виктору ни у кого претензий не возникло, тем более что била женщина, а это, согласитесь, сильно меняет дело. «Товарищи по оружию» – «Господа, надеюсь, у вас нет претензий к слабой женщине?» – поспешно забрали полубездыханное тело. Они, и не напрасно, опасались появления военного патруля или гражданской полиции. Официанты быстро прибрались на месте эпического поединка, и жизнь в ресторанном зале вернулась на круги своя. Однако для Ары и Виктора вечер был уже порядком испорчен, им оставаться в ресторане было неприятно и не с руки.

– Извините, Виктор! – подвела Ара итог не состоявшемуся свиданию. – Испортила вам вечер…

– Ничуть! – неожиданно улыбнулся мичман. – Мы просто пойдем в другое место, если не возражаете!

– То есть шампанское не отменяется? – поинтересовалась она, чувствуя, как отпускает сердце. Все-таки она сильно погорячилась в свойственной ей манере и едва не загубила на корню все свои надежды на продолжение отношений.

– Ни в коем случае! – утешил ее Виктор, настроение которого, вместо того чтобы упасть, напротив, неожиданным образом поднялось.

– Пойдемте, Ара, – предложил он ей свою руку, – я знаю в городе еще пару неплохих кабаков. А кстати, с чего вы взяли, что я граф?

– Я, Виктор, в школе хорошо училась, – объяснила она, опираясь на его руку. – Якуновы-Загородские в Себерии могут быть только потомками новгородского посадника Якуна Мирославича, представлявшего Прусскую или, по-нашему, Загородскую часть. Ну, и раз вы, Виктор, носите двойную, а не одинарную фамилию, значит, вы он и есть посадник Якунов-Загородский. А поскольку потомственное звание посадника соответствует титулу графа, то вы граф[34]. Я права?

– Вы прелесть! – вот такой ответ ее устроил гораздо больше, чем любой другой.

И, да, этот вечер удался. Нашлось подходящее место, где им никто не мешал, – уютный семейный ресторан в северорусском стиле, где вместо шампанского они пили крепкую рябиновую настойку, – и разговор у них получился такой, что улыбаться хотелось даже от одних только воспоминаний. Сидели за столиком, смотрели друг на друга и просто говорили. О том, о сем, а в общем, обо всем на свете, но больше всего об авиации. А еще смеялись, но вот до интима дело так и не дошло. И, слава богу, что так. В такого рода делах, как поняла вдруг Ара, торопиться не следует.

«Как-нибудь в другой раз, – подумала она, стоя на ступенях гостиницы и провожая уходящего Виктора долгим взглядом. – Мне нигде не свербит, я еще какое-то время могу и в девушках походить… Но не слишком долго».

* * *

Занятия начались двадцатого августа. На общем построении начальник Академии контр-адмирал Заболоцкий с «неподдельной» гордостью сообщил господам курсантам, что в наборе одна тысяча девятьсот пятидесятого года числятся аж целых семь девушек-курсанток: две на пилотажном факультете, две – на штурманском, одна – на инженерном и две на недавно открытом логистическом. Соответственно, и жить они будут вместе в отдельном дортуаре[35] четвертого этажа жилого корпуса. Как позже выяснилось, несколько лет назад в связи с резко увеличившимся количеством девушек-курсанток там под самой крышей была сооружена мансарда на два дортуара на десять коек каждый со своими уборными и душевыми и даже отдельной от курсантов-мужчин комнатой отдыха. В первой спальне сейчас жили девять девушек со второго, третьего и четвертого курсов. Во вторую заселили первогодок.

К слову сказать, условия проживания оказались отнюдь не спартанскими. Окна, правда, были прорезаны в потолке, который, на поверку, крыша, но света в комнате хватало, и это главное. Дощатый, покрытый надраенной мастикой пол, гармошки батарей парового отопления вдоль внешней стены, десять железных коек с панцирной сеткой, поставленные в два ряда вдоль прохода. Рядом с каждой кроватью объемистый флотский рундук, запирающийся на ключ, у входа в спальню – по обе стороны от двери – два вместительных шкафа для верхней одежды и обуви. Электрические лампы под потолком, несколько плакатов на стенах – и все, собственно. Живи и радуйся.

В торце коридора, проходившего между двумя дортуарами, находились уборная и душевые, в другом конце – комната отдыха: несколько столов, кресла и диваны, полка с книгами, цветной радиоскоп[36], газетная стойка и крошечный кухонный уголок, включавший в себя электрочайник и кофеварку, маленький ледник[37] и шкафчик с посудой. Устав Академии не запрещал выпить в свободное время чашку чая или кофе, хотя еда в комнате отдыха не поощрялась, а в самих дортуарах была строго запрещена. Для этого на первом этаже имелась кантина[38] с обеденным залом, лавкой баталера, как на боевом корабле, и небольшой чайной для курсантов старших курсов, которыми являлись все, кроме первокурсников. Офицерская кантина находилась этажом выше.

Ара прошлась по зданию, разведала, что, как и где, и вернулась в казарму. Там уже устраивались девушки, пришедшие после нее. Ара поздоровалась, назвалась и быстро перезнакомилась со всеми остальными курсантами женского пола. Потом сбросила вещи в рундук, повесила в изголовье кровати репродукцию с картины Агалакова «Атака коча[39] на польский крейсер-тримаран» и пошла к каптенармусу получать вещевое довольствие курсанта. Как ни странно, наученное горьким опытом руководство Академии, желавшее видеть своих курсантов щеголеватыми молодцами и молодицами, а не мокрыми курицами, озаботилось подгонкой форменных тужурок и штанов под размеры своих воспитанников. Для этой цели рядом со складом вещевого довольствия разместилась портновская мастерская, так что на ужин Ара пришла уже одетой по форме. Все по фигуре и в соответствии с ее невысоким ростом. Ей даже ботиночки подобрали искомого тридцать пятого размера, что было вообще-то похоже на настоящее чудо, поскольку это были настоящие флотские башмаки на толстой каучуковой подошве, а не хрустальные туфельки для какой-нибудь сопливой золушки. Ну и кормили в Академии, к слову, тоже неплохо. Просто, но сытно. Об этом Ара узнала тем же днем, сначала отобедав, а затем и отужинав в училищной кантине, где оказалось по-флотски чисто и не слишком сильно пахло кухней.

Так прошел ее первый день в Академии аэронавтики, а назавтра – побудка под боцманские дудки в пять тридцать утра, интенсивная зарядка, бег на пять верст и водные процедуры. И сразу после плотного завтрака начались занятия. Шесть часов теории – изучение конструкции истребителей-штурмовиков, их тактико-технических характеристик и основ боевого применения – и четыре часа практики: осмотр всамделишных «кóчей» и старых «лóдей», выкатка вручную, снятие и обратная установка алюминиевых панелей обшивки, изучение устройства кабины пилота и демонтаж оружейных блистеров. А между тем и этим – до обеда и во второй половине дня – два полуторачасовых занятия по физподготовке. Снаряды, канат, самооборона без оружия и центрифуга для укрепления мозгов. Нагрузка очумительная и по большому счету безжалостная, так что у курсантов не оставалось сил даже на «поговорить». Вылезла из-под душа – не обратив внимания и не запомнив, была ли вода холодной, теплой или все-таки горячей, – кое-как обтерлась, доплелась до койки, упала лицом в подушку и все. Следующее воспоминание – врывающиеся в сон боцманские дудки. Подъем, и вперед с песнями. И так две недели подряд, но, как вскоре выяснилось, не зря. В смысле не просто так.

На пилотажный факультет принимали только тех, кто успел уже получить сертификат пилота легких машин, и руководство Академии стремилось как можно скорее пересадить будущих авиаторов с автожиров и геликоптеров на настоящие, пусть и устаревшие штурмовики. Класс надо было нарабатывать с первых часов обучения, а заодно проверялись выносливость, воля и самодисциплина курсантов. Поэтому сразу же по окончании двухнедельного марафона, за время которого первокурсники не раз разобрали и собрали долбаный «коч» убогой пятой серии и выучили, как «Отче наш», устройство кабины штурмовика и порядок действий при взлете и посадке, весь первый курс пилотажного факультета переехал на учебное аэрополе в Колинце на берегу Псковского озера, над которым им и предстояло летать. Да, да! Вот так сразу – в кокпит и за штурвал.

Ара, можно сказать, опомниться не успела, как оказалась в кабине коча-спарки, и услышала в наушниках чуть искаженный электрическими помехами голос диспетчера:

– Брезг[40]-девять, взлет разрешаю!

А дальше все случилось, как в сказке, – «по щучьему велению, по моему хотению», – ноги сами собой встали на педали управления, руки вспорхнули над приборной доской, прогрев машины, набор мощности, разбег, штурвал на себя, и штурмовик-умничка выполнил, как нефиг делать, «подскок Гущина» и взмыл в прозрачные небеса…

2. Новгород

Март-октябрь, 1945

Поиски родственников, а вернее, архивные изыскания на эту тему, затянулись на долгих три месяца. Виктор успел уже обжиться в интернате при новгородском университете, догнал одноклассников практически по всем предметам и втянулся наконец в рутину гимназического образования. И все это время ни шатко, ни валко, но зато практически безостановочно вращались тяжелые жернова огромной бюрократической машины. Долго и медленно, хорошо хоть не вхолостую. Так что однажды в марте 1945 года Виктора срочно вызвали с уроков и в сопровождении классного наставника отвезли в новгородское столоночалие Министерства внутренних дел.

«Что-то будет!» – сообразил Виктор.

За прошедшие месяцы он успел уже обдумать все возможные варианты развития событий и пришел к выводу, что опасаться ему практически нечего. Даже если вдруг обнаружатся неизвестные ему родственники, это ничего уже не изменит в судьбе Виктора Якунова. Докопаться до того, что он сам – когда, как? – подделал завещание «деда» и прочие «семейные» документы, никто уже не сможет. Нет в этом мире такой техники. Генетическую экспертизу – и по тем же причинам – тоже не сделают, так что не только доказать, но даже догадаться, что он самозванец, попросту невозможно. Никому такое и в голову не придет. Однако, по случаю этих размышлений, Виктор кое-что сообразил. Похоже, в том своем странном прошлом-будущем он был весьма образованным человеком. О том, что он хорошо разбирается в точных науках, Виктор уже знал. Теперь же осознал, что кое-что смыслит и в криминалистике. Возможно, там и тогда он работал следователем прокуратуры или служил в контрразведке. Впрочем, здесь и сейчас это ему ничем не поможет: слишком велик разрыв между мирами в уровне науки и техники. Пятьдесят-шестьдесят лет – никак не меньше.

Между тем, пройдя длинными коллегиальными коридорами и внушительными лестницами – по которым они спускались только для того, чтобы снова подняться вверх, – Виктор и сопровождающий его господин наставник достигли наконец приемной директора канцелярии при новгородском столоначалии Министерства внутренних дел. Это было просторное помещение, едва ли уступающее размерами актовому залу 8-й городской гимназии, в которой теперь учился Виктор, но здесь было сравнительно мало стульев, расставленных вдоль стены напротив высоких узких окон, зато имелось два письменных стола, поставленных по обе стороны от таких же высоких, как окна, двустворчатых дверей. За одним столом сидел референт-делопроизводитель, а за другим – секретарь директора канцелярии. Вот этот секретарь – невысокий, холеный молодой человек с лицом, не выражающим ровным счетом никаких чувств – и вызвал Виктора в директорский кабинет всего лишь через сорок минут ожидания в приемной.

– Проходите, молодой человек, – приветствовал его директор канцелярии. – Проходите и садитесь, – указал он на стул, предназначавшийся для посетителей. – Разрешите представиться, коллежский советник Ставров, ну а вы, стало быть, Виктор Ильич Якунов.

– Совершенно верно, ваше высокоблагородие, – подтвердил Виктор и сел на предложенный стул.

– Что ж, Виктор Ильич, – чиновник пододвинул к себе лежавшую справа от него папку и развязал тесемки, – вопрос о вашем родстве оказался совсем непрост…

«Можно подумать, это я вас просил разбираться! Сами напросились, к себе и претензии выдвигайте!»

– Да-с, совсем непрост, – повторил Ставров, смотрел он при этом Виктору в глаза и словно бы ждал от него какой-то определенной реакции. Но не дождался, поскольку Виктор еще не знал, радоваться ему или горевать, но предпочел бы попросту плюнуть и растереть.

– Позволю себе задать вопрос, – все-таки сказал он вслух, – вам удалось узнать что-то определенное?

– Удалось! – кивнул директор канцелярии. – Якуновы, видите ли, Виктор Ильич, являются, как выяснилось, младшей ветвью Якуновых-Загородских. Разветвление это возникло сто двадцать три года тому назад, когда младшему брату посадника Якунова-Загородского генералу Борису Федоровичу Якунову Сенат республики Себерия даровал право основать свой собственный род, независимый от основной линии. Однако указ этот не отменял наличия родства между двумя линиями, и в связи с этим в тот момент, когда пресекся посаднический род, права на титул перешли к вашему деду.

«К моему деду? – удивился Виктор. – А там что же, вообще никого из родственников не осталось в живых?»

– Почему именно к моему деду? – поинтересовался он вслух.

– Потому что Игнатий Пантелеймонович Якунов-Загородский не оставил после себя ни детей, ни внуков, ни даже родных племянников, – объяснил чиновник. – Никакого прямого потомства. В этом случае преимущество в наследовании имеют родственники по боковой линии, в особенности если они носят ту же фамилию, что и представители основной линии.

– То есть достаточно того, что мы Якуновы?

– Именно так, – подтвердил Ставров.

– И никто не может оспорить факт наследования в суде? – не унимался Виктор, что-то такое помнивший из своей прежней жизни.

– Что ж, – усмехнулся в ответ чиновник, – отдаю должное вашему уму, Виктор Ильич. Могут. Есть кому, и они бы оспорили, да только граф Игнатий озаботился оставить завещание, передав титул своему троюродному брату Ивану Якунову, сиречь вашему деду. А с завещанием, молодой человек, не поспоришь. Хотя ваши родственники и попробовали его оспорить. Оттого ваше дело, Виктор Ильич, и легло в долгий ящик.

– И что теперь?

– Теперь титул принадлежит вам, – улыбнулся, наконец, коллежский советник. – Вот официальное извещение Сената Республики Себерия, что с первого марта сего 1945 года вы, Виктор Ильич официально являетесь не Якуновым, как прежде, а посадником или, по новому стилю, графом Якуновым-Загородским. Вот, стало быть, бумаги, подтверждающие сей неоспоримый факт. А неоспорим он оттого, что таковым его признал сенатский суд, а с Сенатом республики бодаться – себя не уважать!

– Благодарю вас, ваше высокоблагородие! – поднялся со стула Виктор. – Это… неожиданно… но, разумеется, приятно! Спасибо вам!

– Не торопитесь, молодой человек, – остановил его коллежский советник. – Вместе с титулом к вам переходит и все завещанное Игнатием Пантелеймоновичем движимое и недвижимое имущество. А именно, квартира в Ниене[41] со всей обстановкой, коллекцией клинкового оружия и живописи и банковский счет на три тысячи шестьсот семьдесят пять рублей. Оружие, картины и кое-какие личные вещи графа находятся в камере хранения Объединенного Новгород-Ниенского банка, квитанция прилагается, – кивнул он на лежащую перед ним папку. – Квартира в долговременном наёме. Деньги – шестьдесят рублей ежемесячно – поступают на банковский счет все в том же Новгород-Ниенском банке. Счет следует переписать на ваше имя, но думаю, в гимназии вам с этим помогут. На данный момент у вас там скопилось уже тысяча семьсот сорок рублей…

Так неожиданно Виктор стал графом и обладателем кое-какого нестыдного имущества, которое, уж верно, превосходило и ценой, и значением все то, что он оставил на Филипповой Горе. В гимназии, к слову, эта метаморфоза произвела на всех весьма сильное впечатление. Республика республикой, а дворянство никто пока не отменял и со счетов не сбрасывал. И графский титул, как начинал теперь понимать Виктор, для этих людей – имея в виду и преподавателей, и гимназистов – отнюдь не пустой звук. Что-то такое он добавлял человеку. Что-то важное, что не сразу выразишь словами, но прибавка эта оказалась достаточно весомой, чтобы не обращать на нее внимания. Да и деньги оказались Виктору весьма кстати.

Он жил в интернате при гимназии на полном пансионе, и надо сказать, Павел Игнатьевич Головин не зря старался, подыскивая для Виктора подходящее по всем статьям место. Воспитанников здесь хорошо одевали – гимназическая форма из хорошего сукна и ботинки из натуральной кожи, – неплохо кормили, имея в виду, что пусть не всегда вкусно, но всегда досыта, и спали гимназисты в теплых дортуарах на шесть кроватей со своей уборной и общими на четыре спальни душевыми. Однако полными сиротами являлись здесь лишь трое гимназистов, остальные были попросту иногородними или происходили из хороших, но обедневших семей. А так, чтобы вообще ни одной родной души на всем белом свете, не имевшим никаких, пусть даже самых дальних родственников, являлся один лишь Виктор. Ему никто не слал писем и не выдавал денег на карманные расходы. Тем не менее, учитывая его возраст, – все-таки шестнадцать лет как-никак, – по выходным и праздничным дням его отпускали в город, так сказать, давали увольнительную на берег. И вот здесь наличие собственных денег оказывалось крайне важным фактором. Сиротам и детям из обедневших семей полагалась, разумеется, стипендия, чтобы, выходя в свет, гимназисты могли себе «ни в чем не отказывать»: выпить, скажем, стакан сельтерской воды, съесть мороженое пломбир или сходить на дневной сеанс в синематограф. Однако небольшой личный капитал в этом смысле значительно расширял список удовольствий, которые, отправляясь в город, мог себе позволить Виктор. Ну, а нынешнее богатство, упавшее на него, что называется, прямо с неба, еще больше расширяло горизонты, позволяя думать о вещах, о которых ученику старших классов гимназии обычно не приходилось и мечтать. Выпить кружку хорошего пива, пообедать в ресторации, сходить на представление в бурлеск[42]. Там, конечно, косо смотрели на гимназическую форму, но капитал тем и хорош, что открывает множество закрытых вроде бы дверей. Сначала – за мелкую мзду – ему позволяли посмотреть на полуголых девиц из темного угла близ кулис, а потом он купил себе нормальный костюм, в котором не выглядел уже безусым юнцом, и стал выходить в город в «гражданском». Теперь на него косились уже в гимназии, но, в конце концов, оставили в покое. Так что Виктор вплотную задумался над посещением борделя. Желание «спустить пар» совершенно нормально для физически здорового шестнадцатилетнего парня, но ведь на самом деле Виктор был куда старше и знал о сексе отнюдь не понаслышке. И томление в чреслах, возникавшее у него все чаще и чаще, в особенности в виду красивых дам и полураздетых танцовщиц, он понял сразу и однозначно. Однако возможности начать в городе настоящий роман, как это делала молодежь в «будущем-прошедшем», у него попросту не было. Негде познакомиться, не с кем, да и результативность этого метода, учитывая его юный возраст, а также имевшую место историческую эпоху, стремилась к нулю. Так что для удовлетворения полового инстинкта оставались одни лишь шлюхи.

Обдумав эту мысль, Виктор решил отложить посещение публичного дома до летних каникул. Поскольку ехать ему все равно было некуда, он на все лето оставался в своем интернате при гимназии, но получал при этом гораздо большую свободу, чем в обычное время. Была возможность иногда даже не возвращаться ночевать. Этот интересный факт поведал Виктору Михаил Корчемкин, как раз завершавший свое пребывание в 8-й гимназии и уезжавший учиться – он получил стипендию от богатого мецената – в Шлиссельбургскую Академию – лучший университет Новгородской республики.

– Дашь смотрителю серебряный рубль, и он тебя целый месяц будет покрывать. И выпустит, и впустит, и начальству доложит, что ты спал в дортуаре аки агнец божий. Но, если есть деньги, я бы тебе, брат, посоветовал сходить в шведский ночной клуб или на франкский стриптиз. Одухотворяющее зрелище, да и кого-нибудь из танцовщиц можно снять. Но это, знаешь ли, стоит дороже, чем простая профура[43]…

Слова старшего товарища пробудили у Виктора какие-то смутные воспоминания о его прежней жизни, в которой он, похоже, бывал в ночных клубах и видел вожделенный танец-стриптиз. Вспомнил он и то, что в питейных заведениях – кажется, там и тогда они назывались барами – ближе к ночи можно было подцепить не только проститутку, но и вполне добропорядочную шлюху, которая приходит туда не ради денег, а ради половых излишеств. Существуют ли такие женщины в этом мире и в эту эпоху, Виктор не знал и знать не мог, но признавал, что идея хороша, и ее как минимум следует проверить. Так что на лето у Виктора имелись весьма серьезные планы, но, как оказалось, он с ними несколько поторопился. За неделю до окончания семестра ему пришло неожиданное письмо.

«Дорогой Виктор, – писала ему некая Екатерина Владимировна Рязанцева, – к сожалению, мы лишь совсем недавно узнали о вас и о том, что вы наш родственник. Я прихожусь вам двоюродной тетей, так как являюсь родной племянницей вашей бабушки Елены Васильевны Якуновой в девичестве Урванцевой. Я дочь ее сестры Ксении и в раннем детстве была знакома с вашей покойной матушкой. В дальнейшем, так уж распорядилась жизнь, наши семьи отдалились друг от друга, и связь между нами была потеряна. Соответственно, мы ничего не знали ни о судьбе Софьи, ни о том, что у нее родился сын. Теперь, когда мы узнали о вас, – нам сообщил об этом чиновник из МВД, – мы бы хотели возродить наше родство. Третьего июля я буду в Новгороде и, если вы не возражаете, хотела бы забрать вас на лето из вашей гимназии и познакомить с некоторыми из наших общих родственников. Я предполагаю взять вас с собой в Шлиссельбург и далее в Печору. Близ Шлиссельбурга находится имение, принадлежащее жене моего дяди по отцу – генерала Рощина, а в Печоре его собственное обширное имение. И там, и там по летнему времени ожидается много гостей, среди которых немало людей интересных, и я бы даже сказала, значительных. Будет там и много молодежи близкого к вашему возраста. Думаю, такие вакации позволят вам хорошо отдохнуть перед новым учебным годом и наконец познакомиться с вашей родней.

С уважением, Екатерина Владимировна Рязанцева».

Это был неожиданный поворот, но, разумеется, поворот положительный. Родственные связи еще никому не повредили, тем более если среди вновь обретённой родни числится даже настоящий генерал. И еще одно немаловажное обстоятельство: это явно были не те родственники, которые хотели прибрать к рукам его громкий титул. А это, согласитесь, многое меняет.

* * *

Родственники у Виктора оказались и в самом деле зачетные. Не то чтобы богачи и помещики, но в то же время люди отнюдь не простые и наверняка не бедные. Начать с того, что тот самый Рощин, к которому в Шлиссельбург повезла его Рязанцева, оказался генералом-лейтенантом пластуном и совсем недавно принял командование армейским корпусом. Однако имение «Кобонский Бор» – на самом деле старинный замок с современными пристройками посреди девственного леса – принадлежало не ему, а его жене баронессе Елизавете Аркадиевне фон дер Браге, которая на поверку оказалась контр-адмиралом Флота и носила почетный титул «княгиня Виндавская» за невероятные свои подвиги «на поле брани и в сложнейших экспедициях в неизведанные земли». Виктор читал о ней в книжке про Себерско-киевскую войну, которая по случаю завалялась у «деда» в замке на Филипповой Горе, и позже, в журналах, которые просматривал от скуки в поездах, путешествуя по Себерии в поисках подходящего интерната. Интересная женщина, но и гости у нее оказались не менее интересные.

На второй день пребывания в Кобонском Бору Виктор познакомился с Настей Берг. Берги – брат адмирала генерал-лейтенант Григорий Берг, его супруга профессор медицины Полина Берг и дети, Настя и ее братья Дмитрий и Глеб – приехали ближе к вечеру. Виктор как раз вернулся из леса, куда ушел исключительно от скуки, – и увидел, как въезжает во двор замка или, как здесь говорили, мызы, – роскошный локомобиль. Огромный, черного лака, с никелированными, сияющими, как начищенное серебро, деталями, на высоких обутых в натуральный каучук колесах, он был попросту неотразим. И, видит бог, Виктор, умевший ценить прекрасное, готов был залюбоваться этим чудом технического прогресса, если бы не стройная темно-русая девушка, вышедшая из просторного, отделанного кожей салона. Наверное, ей было лет шестнадцать-семнадцать. Очень женственная, высокая и зеленоглазая, она произвела на Виктора мгновенное и очень сильное впечатление. Он попросту не мог оторвать от нее глаз, хотя и заметил, что девушка та еще кокетка. Она ведь видела Виктора и наверняка заметила его к себе интерес – не могла не заметить, – но делала вид, что не знает об этом, или что ей это безразлично. Однако на самом деле ей это было интересно и приятно, иначе зачем бы ей было совершать все эти простые и вроде бы случайные движения, которые тем не менее позволяли увидеть то плавный изгиб бедра, то обтянутый тонкой тканью аккуратный зад, а то и вовсе рисунок груди в три четверти. Это чтобы у него не осталось и тени сомнения относительно того, насколько полная и высокая у нее грудь. В общем, представление получилось запоминающееся и продолжалось минут пять, пока его не позвали знакомиться.

– Виктор, – представился он, заглянув в ее огромные зеленые глаза. – Я дальний родственник госпожи Рязанцевой. Одним словом, седьмая вода на киселе.

– Анастасия Берг, – девушка чуть раздвинула в улыбке полные красивого рисунка губы. – А у вас, Виктор, какая фамилия?

– Якунов-Загородский, – назвался Виктор, неожиданно застеснявшийся доставшегося ему по случаю титула.

– Граф, – добавил, сообразив, что без титула формальное представление невозможно. – Граф Якунов-Загородский.

– Ого! – искренно удивилась Анастасия Берг. – Целый граф? А у нас в республике что, есть собственные графы?

– На самом деле посадник, – поморщился Виктор, – но мне сказали, что лучше использовать общеевропейский аналог…

– Как все сложно! – уже более естественно улыбнулась девушка. – Пойдемте, Виктор, вы должны мне рассказать, где прятались до сих пор. А то я вроде бы всех родственников знаю – и дальних, и не дальних, и, вообще, не родственников, – а вас в этом доме вижу впервые. Согласитесь, что это более чем странно.

– Ничего странного в этом нет, – стушевался под ее взглядом Виктор. – Я и сам только недавно узнал, что титул перешел ко мне по наследству. А так всю жизнь был просто Якуновым и жил с дедом у черта на куличиках. В смысле очень далеко отсюда, почти у подножия Уральских гор. Там в Пермском крае есть такая река, называется Колва…

– Там у вас тайга, наверное, дикий край, – аккуратно мотивировала его девушка на продолжение рассказа.

– Не наверное, – объяснил Виктор, которому наконец-то удалось взять себя в руки, – а именно тайга. Медведи, волки, кабаны… Действительно дикий край. Красиво, но сурово, да и жизнь непростая…

Он вдруг вспомнил, что никакой он не «безусый вьюнош», а взрослый мужик в цыплячьем теле. А вспомнив об этом, сразу сообразил, что гормоны гормонами, а голова у мужчины на плечах не только, чтобы шляпу или фуражку носить. Ею думают. Ею, а не головкой члена. Иначе любая симпатичная фемина, вроде этой вот красотки, – а то, что Настя Берг красива и дико привлекательна, спору нет, – станет крутить им, как захочет. А должно быть все с точностью до наоборот. Он должен крутить ею и вертеть, как в голову придет, но при этом так, чтобы ей казалось, что он на нее никак не надышится и готов «отсюда и до конца своих дней» не иначе, как носить любимую девушку на руках.

– Я вырос без родителей, – добавил он романтического флёра. – Меня воспитал дед – отставной артиллерийский бригадир…

Его рассказ был выстроен в лучших традициях жанра, но при этом Виктор девушке ничего не наврал. От волков – было дело – убегал. Переплыл тогда Колву, и даже винтовку не утопил. И на дереве всю ночь просидел, пока медведь, загнавший его туда, не плюнул и не ушел по своим медвежьим делам. И в пургу с дороги сбился, было дело. Вот только случилось это еще тогда, когда он беспризорничал, и в ту ночь замерзли насмерть четверо из их ватаги. Но Насте он об этом рассказывать не стал. Зачем? Лишнее о себе он никому не рассказывал и изменять этому правилу не собирался ни сейчас, ни в будущем. У него была своя история, и он нигде и ни с кем не позволял себе отклоняться от канона. Иди знай, где и когда всплывет нечаянно утерянная правда!

В общем, Виктор развлекал Настю до самого ужина, сидел рядом с ней за общим столом и еще часа полтора выгуливал ее после этого перед сном. Других сверстников в гостях у адмирала Браге не оказалось – одни были сильно старше, другие, как братья Насти и сыновья адмирала, на несколько лет младше, – так что никого не удивил тот факт, что молодые люди проводят все время вместе. О том же, что они не только чинно прогуливаются по окультуренным просекам Кобонского бора или беседуют о книгах и фильмах, сидя в беседке у всех на виду, не знал никто. А между тем первый раз они поцеловались на третий день знакомства. Инициатором нежного поцелуя стал Виктор, но, похоже, Настя Берг ожидала именно такого развития событий. Во всяком случае, поцелуй ее не ошеломил и не привел в трепет. Напротив, он ее воодушевил.

Разумеется, в имении, полном разновозрастных гостей, находить возможность остаться наедине было совсем непросто, но дом у Елизаветы Аркадиевны – старый краснокирпичный замок и новые пристройки из светлого камня – был большой, а лес вокруг и того больше. Виктору однажды удалось даже раздеть Настю до «без трусов», уговорив искупаться в речке нагишом, но перейти к «главному блюду» им в то лето – ни в Кобонском Бору, ни на Печоре в имении генерала Рощина – так и не удалось, хотя хотели этого оба. Настя Виктору тогда прямо сказала, что не против, и боится только залететь. Но, к сожалению, хотеть не всегда означает – мочь. По-быстрому не хотелось ни ей, ни ему, а по-другому никак не выходило. В общем, не сложилось, а там уже и лето прошло.

3. Новгород

Январь-сентябрь, 1946

Виктор вернулся в гимназию с двумя чемоданами обновок – новоявленные родичи словно соревнование устроили, кто ему сделает больше подарков, – переехал в дортуар старших классов, просторную спальню на три кровати с рабочими столами и платяными шкафами, и начал снова выстраивать привычный уже для него образ жизни. Учился, как и следует быть, прилежно, дисциплину демонстрировал отменную, принципиально не участвуя в глупых детских шкодах, но зато в выходные увольнялся в город и был полностью предоставлен самому себе. Партикулярное платье – костюм, сорочку с галстуком, пальто, шляпу и перчатки – и небольшой кофр с мелочами, типа очков с дымчатыми стеклами, коробки папирос и зажигалки, он хранил у сторожа кафешантана «Салон де варьете» на Ниенской улице. Там он переодевался, там же чаще всего проводил вечер. Смотрел представление, обедал, выпивал немного водки или коньяка и пару раз познакомился с молодыми дамами, которые приходили сюда без кавалеров. Таких женщин здесь называли на франкский лад демимонденками[44], но, разумеется, эти были рангом пониже настоящих дам полусвета. Впрочем, веселые, неглупые и чистоплотные, они составляли полный контраст обычным городским шлюхам. Так что пришлось Виктору раскошелиться, но игра, как говорится, стоила свеч. Обе кокотки оказались симпатичными и умелыми, и Виктор той осенью провел в городе – в одной из небольших гостиниц городского центра – несколько замечательных ночей. Прикрывал его при этом сосед по комнате Кирилл Манчуков. У Кирилла в городе жил родной брат – студент университета. Он официально оформил в гимназии документ, позволяющий его брату Кириллу Манчукову и другу брата Виктору Якунову-Загородскому проводить у него в гостях выходные дни, имея в виду и ночлег в его холостяцкой квартире. Чем занимался в эти дни Кирилл, Виктор не знал, но и тот особо не интересовался тем, как проводит время его гимназический приятель.

А потом эти приключения закончились, но зато начались новые. Перед самым Новым годом в Новгороде объявились Берги. Виктор всю осень переписывался с Настей, но она ему так и не сказала, что семья переезжает в Новгород. Готовила сюрприз, и он ей, следует сказать, удался. Перед самыми выходными в гимназию приехала мать Насти профессор Берг и спросила Виктора, не хочет ли он провести зимние праздники – Новый год и Рождество – вместе с ними в Кобонском Бору.

– А после праздников вернемся в Новгород вместе, – сказала она как бы между прочим. – Ты же знаешь, мы переезжаем…

О переезде и его причинах Виктор не знал, но, как тут же выяснилось, генерал Берг получил новое назначение – начальником кафедры в Новгородскую военную академию, и вся семья будет теперь жить здесь же, в Новгороде.

– Мы уже и квартиру сняли, – рассказывала Полина Дмитриевна за чашкой кофе в близлежащей кондитерской, – а я себе работу нашла. Буду служить во Второй градской больнице.

Так жизнь Виктора снова переменилась. Как ни странно, совершенно чужие ему Берги довольно быстро стали его семьей. Полина Дмитриевна настаивала, чтобы он проводил в их доме выходные дни и праздники, и, сама того не подозревая, потворствовала развитию довольно бурного романа между Виктором и Настей. Внешне все выглядело более чем благопристойно, да, в общем-то, таким и являлось. Виктор ведь круглый сирота, и даже те его дальние родственники, что недавно нашлись, благодаря сложным архивным изысканиям, все поголовно жили в других, иногда далеко отстоящих от Новгорода городах. Поэтому женщины семьи Берг посчитали правильным и необходимым взять на себя заботу о Викторе, введя его в круг семьи. Ему даже выделили собственную комнату в большой двухэтажной квартире Бергов, и, разумеется, он стал непременным участником всех торжеств и званых обедов, устраиваемых Георгием Аркадиевичем, командовавшим в последнюю войну полком гвардейских пластунов, и Полиной Дмитриевной – ученой женщиной-хирургом. Однако старшие Берги были людьми занятыми и к тому же должны были уделять внимание и время двум своим младшим сыновьям-погодкам. Поэтому на прогулки по городу – с обязательным посещением разнообразных кондитерских, франкских кофеен и себерских чайных – Виктор ходил с Настей. Она опекала его, как родственника из провинции, он сопровождал ее, как защитник и кавалер. И надо сказать, Виктору это нравилось. Конечно, походы в кафешантаны и прочие бурлески пришлось прекратить. Но зато теперь он ходил в театры и музеи, на концерты классической музыки и на выставки современных художников, читал вместе с Настей книжные новинки, обсуждал новости искусства и занимался прочими интеллигентскими глупостями.

Что-то из этого было ему внове – по-видимому, в той его первой жизни он не был страстным любителем пирожных, оперного пения и струнных квартетов, – а что-то, напротив, оказалось знакомо и близко. Виниловые пластинки с мелодиями танго и фокстрота, буги-вуги и рок-н-ролл, который он, похоже, умел танцевать и раньше, джаз, художники-модернисты и городские пейзажи северных городов. Но, главное, это, разумеется, Настя. Трудно сказать, чего здесь было больше: юношеского пыла, разогретого бурным половым созреванием, или влюбленности немолодого мужчины в совсем еще юную красавицу. Однако по факту отношение Виктора к Насте трудно было назвать простым увлечением. Возможно, это была любовь. Во всяком случае, проанализировав свои чувства, Виктор решил, что все именно так и обстоит. Однако сложность его ситуации заключалась в том, что, будучи человеком разумным и опытным, он понимал всю бесперспективность этих отношений. Не в смысле секса. Любить они друг друга могли сколько угодно, вернее, настолько, насколько позволяли обстоятельства. Но думать в семнадцать лет о браке было бы странно и для нее, и для него. Разумеется, чисто формально выйти замуж в этом возрасте было бы для Анастасии вполне нормально. Однако сама она предпочитала пойти по стопам матери и прежде чему-нибудь выучиться – той же медицине, например, или дизайну платьев, как Надежда Федоровна Вербицкая, – а уж потом можно и под венец. И, кроме того, Виктор подозревал – при том, что это никогда не было произнесено вслух, – что в перспективе Настя предполагает выйти замуж за мужчину постарше и, разумеется, состоятельного. Виктор же пока не мог предложить ей ничего достойного внимания, не считая титула, который в Себерии значил все-таки меньше, чем хороший счет в банке или пакет ценных бумаг. Но и сам он не видел возможности жениться, не имея, как говорится, ни кола, ни двора.

То есть оба они – и Виктор, и Анастасия, несмотря на возраст и острую влюбленность, прекрасно понимали, что продолжения не будет. Однако обоим хватало ума, чтобы не поднимать эту тему в разговорах и стараться по возможности обходиться без выяснения отношений, тем более что жизнь была прекрасна и удивительна даже в дождь и снегопад. Ведь для того, чтобы остаться наедине, не обязательно было прятаться по углам. Можно было – что они и стали вскоре практиковать – выйти воскресным утром из дома с официально задекларированной целью погулять по городу, пока погода позволяет, посидеть в кондитерской, съездить в парк развлечений, чтобы покататься на русских горках, навестить друзей и сходить на концерт камерной музыки, а на самом деле забраться в номер приличной гостиницы в туристическом центре города, заказать в ресторане сладости и шампанское, а позже – обед и вино, и со всей страстью юности предаваться там половым излишествам, которые ни ей, ни ему никоим образом не приедались.

4. Новгород-Псков

Лето-осень, 1946

Вообще-то, после сдачи выпускных экзаменов Виктор предполагал уехать в Ниен, чтобы поступить в Политехнический институт. Но затем все повернулось так, что прежние планы вдруг потеряли актуальность, и вместо одного жизненного пути Виктор избрал другой.

Инженер – это хорошая, уважаемая в Себерии – да и не только в ней – профессия. К тому же у Виктора имелось в запасе где-то с дюжину научно-технических идей, проходивших по разряду «смутные воспоминания прошлого – будущего состоявшегося». Он начал записывать их еще в ту пору, когда жил в разваливающемся от старости замке на Филипповой Горе и продолжил затем, уже учась в гимназии. Парадокс состоял в том, что Виктор практически не помнил свою жизнь «до того, как», однако порой что-то всплывало вдруг в памяти по тому или иному случаю. Какой-то визуальный образ – иногда яркий, но чаще размытый, – конструкторское решение, которое так сразу и не сформулируешь словами, или математический расчет, в котором еще предстояло разбираться. Иногда это была картинка, в другой раз словно бы техническое описание или вот цепочка символов и чисел, расставленных в неслучайном порядке. Скорее всего, это были знания из той прошлой жизни, которую он так и не смог толком вспомнить, но где, судя по всему, имел профессию технического профиля и являлся хорошо образованным человеком. Важным, однако, в его нынешнем положении было то, что эти странные послания из другого мира могли иметь – и, скорее всего, действительно имели – не только научную, но и коммерческую ценность. Ничего подобного тому, что он записывал в свою старенькую тетрадь в коленкоровой обложке, здесь, в мире, в котором он теперь жил, Виктор не встречал. Нигде не видел. Не слышал о таком. Не читал в книгах. А между тем это были весьма любопытные и, скорее всего, невероятно полезные для науки и техники идеи, которые – после доведения их до ума – можно было, наверное, продать за большие деньги. Собственно, поэтому Виктор и выбрал Ниенский Технологический институт. Это учебное заведение славилось уровнем подготовки выпускавшихся из него специалистов, как, впрочем, и достижениями своих научных лабораторий, то есть оно было буквально создано для Виктора.

Однако события того лета внесли в его планы существенные коррективы. Аттестат зрелости Виктор получил двадцать третьего июня, а двадцать пятого – за неделю до запланированного отъезда в Ниен – Настя Берг сообщила ему, что выходит замуж. Если до этого момента он и предполагал, что влюблен, – хотя никогда не думал об этом всерьез, – едва девушка рассказала ему о принятом решении, Виктор понял, насколько сильно на самом деле он ее любит. Ему потребовалось время, чтобы переварить ее слова, и еще больше времени, чтобы осознать размеры свалившегося на него несчастья. Любовь на поверку оказалась не веселым приключением, а горьким чувством и непростым испытанием на прочность. Хорошо еще, что ему хватило ума и силы воли спрятать свое горе в себе.

Он внимательно выслушал не на шутку разволновавшуюся девушку и ответил ей по видимости спокойно и рассудительно, ровным голосом и тщательно подбирая слова. Не скрывая того, что удивлен и разочарован скоропалительностью ее решения, он не стал тем не менее устраивать истерику. Напротив, сохраняя внешнюю невозмутимость, он расспросил Настю о подробностях, как и следовало настоящему другу и «почти родственнику». Оказалось, что девушка выходит замуж за полковника медицинской службы Селифонтова – старинного приятеля ее собственного отца. Фамилия счастливца показалась Виктору знакомой и уже на следующий день, заглянув в справочник «Кто есть кто в республике Себерия», он понял подоплеку происходящего, хотя и был ею немало удивлен, очень уж это было непохоже на ту Настю, которую он любил. Викентий Борисович Селифонтов носил титул новгородской старшины. Природный новгородский боярин, унаследовавший несколько лет назад огромное состояние, он являлся к тому же довольно известным в Себерии и мире военным хирургом и героем-добровольцем давней уже Себерско-польской войны, на которую пошел, будучи гражданским врачом. Фотографии его Виктор так нигде в те дни и не нашел, но зато выяснил, что мужику, слава богу, сорок шесть лет, и это к тому же его первый брак.

Было несложно представить себе, что такому человеку могла приглянуться знакомая, по-видимому, едва ли не с детства юная красавица из хорошей семьи, но вот, что заставило Настю принять его предложение, было Виктору совершенно непонятно. Ну, богат и знатен, но куда ей спешить, а главное – зачем? Она ведь сама и не раз говорила, что замуж не торопится, поскольку прежде хочет выучиться и узнать жизнь. Так с чего вдруг такая спешка? Будут еще в ее жизни соискатели руки и сердца с тугим кошельком и громким титулом. Виктор и сам, если на то пошло, природный аристократ – посадник древнего новгородского рода, и денег предполагает заработать быстро и много, о чем, между прочим, Настя была хорошо осведомлена, поскольку эти свои планы он с ней обсуждал в открытую, не рассказывая лишь о том, откуда берутся его идеи. Тогда что? Любовь? Но любовь к полковнику Селифонтову казалась Виктору полным нонсенсом. Больше всего в этой истории его обижало как раз то, что Настя спала с ним практически до самого последнего момента. И более того, судя по всему, не собиралась прекращать отношений даже после того, как станет боярыней Селифонтовой. Однако дело даже не в этом. Она сообщила о том, что выходит замуж буквально за неделю до венчания, а ведь такие дела не в один день решаются, и получалось, что она Виктора обманывала, скрывая от него правду, в течение как минимум двух-трех месяцев.

В общем, расстались они по видимости мирно, но Виктор свою позицию при этом обозначил более чем решительно: «Умерла так умерла!» Встретились, переговорили коротко, Виктор пожелал девушке счастья и в тот же день уехал из Новгорода. Однако отправился он не в Ниен, как планировал прежде, а в Псков, куда поехал по мгновенной прихоти, и поступил там в Академию аэронавтики, причем сразу на два факультета – на пилотажный, и на инженерный. Добиться этого оказалось непросто, тем более что для пилотажного направления у Виктора не было ни подходящих рекомендаций, ни патента пилота легких машин. Но тут уж ему помогло знакомство с адмиралами Браге и Кенигом. Елизавета Аркадиевна, симпатизировавшая «талантливому юноше» практически с самого их знакомства два года назад, приехала по такому случаю в Псков и лично продавила необычное решение своего протеже силой своего же немереного авторитета. Помог, разумеется, и адмирал Кениг, задействовавший свои особые связи в адмиралтействе, где он занимал должность директора отдела документации при набольшем боярине, а это, как догадывался Виктор, был обычный эвфемизм, обозначающий бойцов невидимого фронта и лиц, приравненных по статусу к этим самым шпионам и прознатчикам.

В результате Виктор стал-таки инженером, хотя формально носил все-таки знаки различия флотского пилота. Пилотом он на самом деле и был – военным пилотом-инженером – испытателем воздухоплавательных машин.

Глава 3

1. Псков

Сентябрь, 1950

Атакующие «Кочи» 5-й серии давно уже не в строю. Старая машина со множеством недостатков. Аэродинамика ни к черту – тупорылый штурмовик, с толкающим трёхлопастным винтом за спиной и дурацким прямоугольным оперением – вооружение, допустим, неплохое, но это только если выходить один на один с таким же легковесом, как он сам, а с фрегатом или крейсером в одиночку уже никак не справиться, хотя случалось и такое. Ну и скорость. Мало того что коч похож на бочку с пропеллером, так еще и машина у него маломощная[45]. Эти штурмовики выдают максимум триста восемьдесят километров в час и при крутом пикировании могут потерять обшивку, потому что не предназначены для больших скоростей. И тем не менее коч – это настоящий боевой самолет или, по современной классификации, ударный истребитель-штурмовик. И, подняв его в воздух, Ара почувствовала себя настоящим авиатором. Все-таки коч – не автожир и не геликоптер и уж точно, что не планер. Коч – это коч!

Конечно, Аре хотелось бы полетать на «коче» 11-й серии, которыми укомплектованы полки, базирующиеся на авиаматки, или на «гридне»-перехватчике с тянущим двухлопастным винтом. Вот где настоящая скорость, вот где драйв. От шестисот до семисот километров в час в зависимости от конфигурации. Да бог с ними с ударными истребителями-штурмовиками, сейчас Ара согласилась бы и на торпедоносец – «струг» или «лóдью» продвинутых моделей. Пятьсот пятьдесят километров в час на форсаже – тоже не фунт изюма. Но на данный момент ничего кроме старого коча пилотировать ей никто не доверит. Спасибо еще, что практически сразу пересадили со спарки на настоящую учебно-боевую машину. К слову сказать, такое счастье привалило только Аре и двум ее сокурсникам: Леше Аникееву и Мише Кону. А получилось это так.

Едва она успела посадить свой коч на аэрополе – в тот самый первый день полетов, – как ее тут же взяли в оборот инструктор, летавший с ней на спарке, начальник летной практики и командир учебной роты.

– Чудес на свете не бывает, – упредил любые ее возражения лейтенант Вяземский. – Взлет с «подскоком Гущина» – это стиль палубной авиации. Посадка с изменением шага винта оттуда же.

– В небе держится уверенно, – добавил свои две копейки инструктор. – Коробочку прошла, как два пальца об… асфальт. Высота, скорость, мощность машины – все, согласно инструкции и без обычного для малолеток курсантского мандража.

– Значит, машину знаете, – подвел итог командир роты. – Летали. Вопрос, где?

– На аэрополе Коржа-Испытательный, – признала Ара.

Ей было стыдно, что она так запросто – и, в сущности, из одной своей немереной гордыни – слила всю свою хитрожопую легенду.

– Кто же вас допустил в запретную зону? – удивился лейтенант Вяземский.

– Я там выросла, – тяжело вздохнула Ара, решившая, что будет врать до последней возможности. – Я из Устья-Вологодского, на аэрополе к отцу на велике ездила. Ну, и пилоты меня с детства знали. Шеф-пилот Скурихин с отцом, бывало, водку пил.

– А отец у нас кто? – задал закономерный вопрос командир учебной роты лейтенант Колдузов.

– Инженер.

– Понятно.

«Что бы ты понимал!» – усмехнулась мысленно Ара, уловившая, что «вроде бы пронесло».

Ее отец действительно имел инженерный диплом. В свое время закончил в Ниене Технологический институт. И про место проживания не соврала. Дом Авенира Никифоровича Кокорева – хозяина огромной индустриальной империи, которому, собственно, и принадлежали Вологодские авиастроительные заводы, – и в самом деле, располагался в Устье-Вологодском, как раз на краю полуострова, образованного извивом рек Сухона и Вологда. Красивое место – вода, леса, заливные луга за плесом, – и Ара действительно с семи лет гоняла на велосипеде по всей округе. Правда, о том, что ее сопровождает негласная охрана, она тогда не знала.

– Так вы, курсант Бекетова, значит, уже летали на коче? – уточнил лейтенант Вяземский.

– На спарке шестой и девятой серий. Одну меня, разумеется, не выпускали, – почти честно доложила начальству Ара, – но на спарке я без малого сорок часов налетала.

Вот об этом ее отец не знал. Это была тайна, покрытая мраком, строго конфиденциально между шеф-пилотом испытателей Скурихиным и Варварой Авенировной Кокоревой.

– Вообще-то, противозаконно… – раздумчиво протянул лейтенант Колдузов.

– Да будет тебе, Василий Кузьмич! – отмахнулся от приятеля лейтенант Вяземский. – Законно или нет, но это не у нас случилось, не нам и головная боль прописана. А по факту, у нас на потоке уже третий курсант, которого хоть сейчас на сборы третьекурсников отправляй! Сорок часов налета, не кот насрал!

– Не возражаю, – усмехнулся Колдузов. – Мне-то что.

– Значит, решено, – подвел итог руководитель летной практики. – Три тестовых вылета на спарке по программе А-100 и может вылетать самостоятельно. Но в этот сезон исключительно на пятых. Зимой, может быть, разрешим оседлать семерку, но только при успешном завершении первой летной практики.

Так все и произошло. Ей еще и то помогло, что Аникеев и Кон тоже научились летать в сходных и не слишком законных ситуациях: Миша, потому что его отец был комендантом армейского аэрополя в Ямбурге[46], а Леша успел отслужить срочную механиком на аэрополе в Кемской крепости, там и научился летать. Главное, однако, что их истории подтвердили правдивость той басни, которую рассказала командирам Ара. Вот никто и не стал докапываться, что там да как. Но уже через пару дней, как и обещал лейтенант Вяземский, Ара начала самостоятельные полеты.

Взлет, коробочка, посадка – это, разумеется, скука смертная, но без этой рутины не было бы и всего прочего: «разведывательных» полетов по азимуту, и бреющих над гладью Псковского озера, и, наконец, подходов к фигурам простого пилотажа: к виражам, горизонтальной восьмерке и боевому развороту. А перед самым окончанием практики ей разрешили выполнить горку с углами кабрирования[47] до 45 градусов. И это был вообще улет какой-то, потому что, выполнив все шесть фигур простого пилотажа, Ара приземлила свой штурмовик «на короткой», то есть так, как сажают самолеты на палубу авиаматки. Выпендреж, конечно, но уж очень хотелось пофорсить, тем более что все у нее вышло на «ять».

Села, вырулила к месту стоянки, встала на тормоза и заглушила машину. Привела все рычаги и тумблеры в нейтральное положение, отсоединила шнур шлемофона от разъёмной колодки, отстегнула привязные ремни, сдвинула фонарь остекления и выбралась наконец из кабины на крыло. Холодный сырой ветер с озера ударил в разгоряченное лицо, и Ара почувствовала невероятный прилив сил. По идее, должно было быть наоборот – все-таки час в воздухе, – но для Ары полет на самолете никогда не был работой, не стал ею и сейчас. Она улыбнулась, потягиваясь, спрыгнула с крыла на землю и побежала рапортовать о выполненном задании и об окончании полета. Подлетела к лейтенанту Вяземскому, бросила руку к виску и доложилась по уставу.

– Добро! – кивнул руководитель полетов. – Зачет. Зимой, чаю, разрешим вам, курсант Бекетова, летать на седьмой модели. Но там, учтите, и условия будут куда тяжелее, – зима в наших краях, сами понимаете, не фунт изюму, – и пилотаж сложный.

– Благодарю за оказанное доверие!

– Не за что пока, – усмехнулся Вяземский. – На данный момент это всего лишь планы. Ступайте отдыхать. Заслужили.

Ара снова бросила руку к виску, повернулась через левое плечо и едва не споткнулась на первом же шаге. Среди офицеров, собравшихся чуть поодаль, стоял Виктор. Она не видела мичмана с того самого памятного дня, когда, проводив ее до гостиницы, он ушел в ночь. Нет, он ее не кинул. Напротив, телефонировал на следующий день портье, чтобы сообщить, что вынужден срочно уехать по делам службы. Ара расстроилась, но делать нечего, военные не всегда – а на самом деле, крайне редко – могут распоряжаться своим временем, вернее, жизнью. Думать же о том, что Виктор ее попросту избегает, ей не хотелось.

В следующий раз он дал о себе знать на второй день после начала занятий в Академии. Прислал Аре письмо – короткую записку, но зато в настоящем конверте с марками и почтовыми штемпелями, – пообещав связаться с нею, как только вернется в Псков. Судя по обратному адресу, мичман Якунов-Загородский находился в Амурске[48], а значит, скорее всего, был командирован в Центральное училище военных авиаторов Земли Хабарова[49]. С тех пор прошел уже без малого месяц, и вот он, Виктор, жив-здоров, стоит среди других офицеров и смотрит на Ару. То ли удивляется ее присутствию здесь и сейчас, на учебной базе в Колинце, – хотя с чего бы вдруг, он же знал, что она зачислена в Академию, – то ли просто рад ее снова увидеть, или, напротив, ни чуточки не рад. Иди знай этих злыдней, как говорила в давние годы Арина-кормилица. Мужская душа – потемки, и этим все сказано!

Ара не споткнулась и не сбилась с ноги, ответила взглядом на взгляд и пошла своей дорогой. Вышла к палаточному лагерю и хотела было уйти в свой «дортуар», чтобы прилечь там под брезентовым пологом на раскладушку и чуток с устатку вздремнуть, как вдруг сообразила, что за всеми делами нечувствительно пропустила обед. Едва вспомнила о еде, как тут же, что не странно, почувствовала лютый голод и услышала гневное урчание в пустом животе. Полеты, вообще, сжигают уйму калорий, но мало этого, Ара же ко всему порядком перенервничала, готовясь к итоговому вылету, а нервы, это все знают, тот еще потребитель калорий. Но и это еще не все. Варвара Бекетова – девушка от природы, мягко говоря, некрупная, а ведь известно: чем меньше организм, тем больше он должен есть![50] И за прошедший с начала полевой практики месяц Антонина Николаевна Переверзева – повариха летного лагеря – видела этот феномен своими глазами и не раз, поэтому, едва Ара, взглянув на нее «несчастными глазами голодной кошки», спросила, не осталось ли с обеда чего-нибудь пожевать, выдала курсанту Бекетовой эмалированный тазик с еще теплыми макаронами по-флотски. Макарон этих, перемешанных с прожаренным мясным фаршем, было тут как бы не на три курсантские порции, и с этим делом вполне можно было заработать себе заворот кишок с осложнениями. Однако сердобольная повариха учла такую возможность и выставила перед Арой еще и пол-литровую кружку с крепким, как чифирь, котловым чаем, чтоб, значит, было чем еду запивать.

Ара принюхалась к содержимому тазика, сглотнула слюну и, вооружившись вилкой, принялась за еду. Ела она быстро, что не мешало ей, впрочем, тщательно пережевывать макароны с жареным фаршем. В общем, жевать и запивать. Прожевал, проглотил, запил. И так раз за разом, пока за стол напротив Ары не сел Виктор.

– Привет! – сказал он, с интересом отследив очередной этап процесса. – Вижу, ты проголодалась!

– Угу! – буркнула Ара, с остервенением проталкивая в пищевод наспех прожеванные макароны. С полным ртом не поговоришь, а ей хотелось. Поэтому и старалась.

– Привет! – улыбнулась, сделав глоток чая. – Рада тебя видеть. Как прошло?

– Прошло хорошо, – пожал плечами Виктор. – Места там красивые. Земля Хабарова, то да се.

– Лучше или хуже, чем на Колве? – уточнила Ара.

– Надо же, – удивился мичман. – Ты запомнила!

– Я все помню, – ответила она двусмысленно, как бы намекая на «свидание, которое не свидание». – У меня, вообще, память хорошая.

– Ну, тогда, вы должны помнить, курсант, – перешел Виктор на уставное «вы», – что собирались пригласить меня на свидание. Крепко ли ваше слово, госпожа Бекетова?

– Крепче некуда! – хмыкнула в ответ Ара. – Выбейте девушке увольнительную, офицер, и я вся ваша.

Грубый намек, если честно, да еще и стилизованный под текст из кино «для взрослых», но Ара со всей искренностью юности пыталась везде и всюду оставаться настоящим мужиком, даже если родилась женщиной.

– Звучит двусмысленно, – констатировал очевидное молодой офицер. – Мне стоит принимать в расчет не только текст, но и подтекст?

– На ваше усмотрение!

– Отлично! – кивнул Виктор. – Завтра у нас пятница, и вас всех возвращают в Академию. Соответственно, в субботу будет у вас, Варя, увольнительная.

– Отлично! – энергично повторила за мичманом Ара. – Когда, где?

– В десять утра в чайной Прокопьева, как смотрите?

– Положительно, – покосилась Ара на недоеденные макароны.

– У вас есть гражданское платье?

– Именно платье? – переспросила Ара, удивляясь тому, насколько несообразительными могут быть некоторые мужчины. Ну, куда, спрашивается, могла деться та одежда, в которой она приехала в Псков?

– Нет, – покачал головой Виктор. – Платье не обязательно, хотя я бы не отказался снова встретиться с той девушкой, с которой мы так удачно сходили в ресторан.

– Тогда так, – подвела Ара черту, – в десять утра я, если не возражаете, буду мальчиком, а ближе к вечеру, если придумаете подходящее занятие – театр, концерт, на худой конец, ресторан, – будет вам светская дама во всей своей недюжинной красе.

– Тогда я, пожалуй, займусь составлением культурной программы, – встал из-за стола Виктор. Посмотрел на нее внимательно, словно пытался рассмотреть нечто, чего не увидел прежде, коротко отдал честь и ушел.

Ара проводила его взглядом, вздохнула и вернулась к прерванному занятию. Впрочем, процесс поглощения макарон по-флотски никакому нормальному человеку думать не мешает. Делала это сейчас и Ара. Она думала о Викторе, вновь признавая, что первое впечатление ее не обмануло: красивый мужчина, сильный и неординарный. Нерядовой, в общем, представитель противоположного пола. Однако в связи с этим неизбежно возникал вопрос, настолько ли он хорош, чтобы дать ему уже на втором свидании? Да, и вообще, нужно ли ей это, и, если нужно, то с ним или когда-нибудь где-нибудь с кем-нибудь другим? Вопрос, к слову сказать, не праздный, поскольку разлука, как говорят знатоки, должна обострять чувства. Должна, но обострила ли, если говорить о ней самой? Влюбись Ара по-настоящему, должна была бы в этот месяц вынужденной разлуки – да еще и на казарменном положении – уже на стенки лезть. Во всяком случае, у других девушек такое бывало, но является ли это обязательным условием? Могло случиться, что она Виктора не любит или любит, но не так, как это случается у других.

«А вот интересно, – вдруг спохватилась Ара, – будь я парнем, а он девушкой, я точно так же терзалась бы вопросом, иметь или не иметь?»

Наверное, мужчины о таком даже не задумаются. Живут по принципу, дают – бери! И, если она ему все-таки даст, он возьмет, даже если это не любовь, а всего лишь похоть.

А с партикулярным платьем все у нее было в полном порядке. Курсантам не возбранялось, выходя в увольнительную, надевать штатское. На этот случай в рундуке у Ары был припасен тот самый «мальчиковый» набор, в котором она пришла проверять списки поступивших: джинсы, футболка, рубашка да черная кожаная косуха, а еще армейского фасона берцы и кожаные митенки с напульсниками. Весь же прочий багаж, как, впрочем, и купленный в тот памятный день «комплект светской дамы», хранился в небольшой квартирке, которую, по совету отца, она сняла в городе на другой день после зачисления. Квартира-студия под самой крышей: крошечный кухонный уголок, уборная и душевая кабинка, отделенные от комнаты тонкой фанерной перегородкой, большая кровать, чтобы было где, если приспичит, стол, несколько стульев и платяной шкаф с большим зеркалом. Сюда можно было привести мужчину, здесь удобно было устроить пьянку с приятелями по Академии или просто отлежаться, подремывая и посматривая краем глаза радиоскоп. Ара на такой случай даже запас завела: несколько бутылок водки и вина, банки с печеньем и конфетами, кофе, чай и сахар. А в леднике – головка сыра, нарезанный крупными ломтями хлеб в пластиковой упаковке, брусок сливочного масла, шмат копченого сала и три банки варенья: вишня, брусника и малина…

* * *

Мичман не соврал. По-видимому, он просто заранее знал, что после первого выезда в поле всем курсантам – кроме штрафников, разумеется – дают увольнительную. Так что в десять часов утра ровно, одетая «мальчиком», Ара вошла в чайную Прокопьева. Любопытно, что, назначая рандеву, кавалер не объяснил ей заранее ни что это за место, ни где оно находится территориально. То ли думал, что такое все должны знать, то ли специально выделывался. Впрочем, Ара переспрашивать его не стала, хотя и обратила внимание на этот, скажем прямо, не слишком дружелюбный жест – не хотела унижаться. Спросила у девушек с третьего курса. Те, в отличие от парней, своих младших не тиранили и относились к «салагам» по-человечески. Так что ей и на словах объяснили, что чайная Прокопьева – это образец себерского декаданса[51], и на бумажке чертёж участка местности, именуемый у авиаторов кроками, изобразили. И захочешь, не ошибешься.

Ара вошла в зал, расписанный в стиле новгородского «фэн де сьекль»[52], увидела мичмана, устроившегося за столиком у полукруглого окна, кивнула в знак приветствия и пошла к нему. Пока шла, Виктор встал ей навстречу и даже улыбнулся. Улыбка эта Аре понравилась, поэтому и она ему улыбнулась в ответ.

– Привет! – сказал он.

– Привет! – ответила она.

– Что будешь есть, пить?

– А что порекомендуешь? – Она-то здесь была впервые, а он как-никак псковский старожил.

– Сладкое или соленое?

– Это провокация? – подняла она бровь.

– Ничуть не бывало, – усмехнулся Виктор. – Здесь два меню: сладкое и соленое, в смысле ватрушки или шанежки?[53] И тогда уже, под ватрушки – цинский чай или белое франкское вино, а под шанежки – пиво или первач, но в десять утра, я думаю, можно обойтись без самогонки.

– А ты что закажешь? – спросила Ара, которой понравилась вводная мичмана Якунова-Загородского.

– Соленое с пивом.

– Тогда и мне соленое с пивом, – решила Ара. – Заказывай на свой вкус. Я девушка неизбалованная, поддержу.

– Ну да, ну да, – покивал ей не без иронии Виктор. – Столбовая дворянка Бекетова, и вдруг неизбалованная да непривередливая. Верю, верю!

– Проверь! – предложила Ара.

– Ладно, – отмахнулся Виктор. – Верю. Я ведь сам такой. Одно слово, что посадник, а в детстве, поверишь, ел то, что сам добывал.

– Воровал, что ли? – не поняла Ара.

– Да нет, – усмехнулся в ответ мичман, но Аре почудилось, что она таки ткнула его в больное место. – Я о другом. Мы вдвоем с дедом жили. Замок у нас на реке Колве. Ну, замок – одно название. Тын дубовый да терем кособокий. И все это в пермской тайге. Хлеб и порох, свечи и керосин, соль, перец, крупу – покупали на погосте…

– Погост – это же кладбище, разве нет? – удивилась Ара.

– Погост – это еще и поселение, – объяснил Виктор. – Это старое значение, но у нас там, на Колве так называют поселки до сих пор. Так вот, пенсия у деда была хоть и бригадирская, но ведь и дом надо было содержать, а в собственном доме знаешь сколько всего потребно? То стекла в окнах в бурю выбило, то петли надо на окнах и дверях сменить, печку переложить, одежду купить. Вот мы и добывали зверя, и себе на прокорм, и на продажу.

– О как! – восхитилась Ара. – Так ты охотник?

– Есть такое.

– На медведя ходил?

– Нет, – покачал головой Виктор. – Я же не самоубийца! У нас патрон был двадцатого калибра. Значит, стрелять надо было прицельно и с короткой дистанции, а ранить медведя и не убить, почитай самоубийство!

– Я таким патроном своего первого мишку и положила, – похвасталась Ара, имевшая, благодаря отцу, богатый охотничий опыт. – С двадцати метров прямо в сердце.

– Серьезно? – удивился мичман. – Но если это был первый…

– Всего четыре, но это мы с отцом далеко на север ездили…

Тема, как выяснилось, интересовала обоих, и время за разговором пролетело – не заметили. Очень уж оба любили охоту, к тому же знали в ней толк. Аре было что рассказать, ее отец брал собой в лес, почитай, с младенчества. Как только смогла удержать ружье, так и стал брать. Ходили они на медведя, на лося и кабана, летали на север Чукотского царства, чтобы поохотиться на моржей и белых медведей, но приходилось ей стрелять и зайцев, лис, тетеревов и куропаток, на уток еще охотилась и на диких гусей.

У Виктора не было такой богатой практики, но зато он жил в тайге и тайгой, много чего видел, многому научился. В общем, они еще долго гуляли потом по городу, беседуя о том, о сем, но больше все-таки об охоте. А незадолго до того, как Виктор отпустил ее, чтобы привести себя в порядок перед походом в оперу, возник в разговоре еще один немаловажный вопрос.

– Так ты в Академии служишь? – спросила Ара.

– И да, и нет, – ответил Виктор. – Я, видишь ли, приписан к лаборатории ударных летательных аппаратов, – объяснил он. – Испытываю новую технику.

– Ты испытатель? – не поверила Ара своему счастью. Еще бы, пилоты-испытатели – элита Флота, иметь одного такого своим парнем представлялось верхом девичьих мечтаний, в особенности если девушка – курсант Академии аэронавтики.

«Красив, обходителен и к тому же пилот-испытатель, очевидно, это все-таки он!»

* * *

Как и в прошлую их встречу, преображение девушки поставило Виктора в тупик. Утром в чайной и днем, когда они гуляли по городу, он проводил время со своим в доску парнем, с младшим приятелем, с девочкой, одетой мальчиком и похожей на симпатичного парнишку-подростка. Эта Варвара училась на пилота, охотилась на крупного зверя и с ней легко и просто было говорить на темы, совершенно неподходящие для девушек. Во всяком случае, все те девушки, которых в разное время знал Виктор – некоторых ближе, других шапочно, – никогда бы не заинтересовались сравнительными характеристиками револьверов и автоматических пистолетов и не стали бы обсуждать с ним достоинства и недостатки новых себерских и флорентийских геликоптеров. Единственная из любезных сердцу Виктора тем, которая оставила Варю равнодушной, – это футбол. Но зато она оказалась страстной поклонницей баскетбола – при ее-то невеликом росте! – и боевых единоборств, которыми, по ее словам, владела совсем неплохо. Но это утром и днем, а вечером около оперного театра он встретил совсем другую девушку.

Эта Варвара обладала всеми любезными взгляду мужчин признаками женственности. Гораздо более высокая, – он понимал, разумеется, что все дело в трехвершковых каблуках, – и правильно оформленная во всех предусмотренных природой местах, она привлекала внимание не одних лишь мужчин. Женщины тоже порой бросали на нее раздраженные и ревнивые взгляды, что являлось лучшей похвалой ее внешности и умению одеваться. И при всем при том Варвара не была красавицей в общепринятом смысле этого слова. В этом Виктор вполне отдавал себе отчет, но в то же время он не мог не признать, что такая курсант Бекетова способна понравиться ему уже не только как симпатичный парнишка-авиатор, воспринимаемый кем-то вроде младшего брата. Такая Варвара нравилась ему как женщина. Такую ее ему безусловно хотелось обнять и поцеловать, подхватить на руки, чтобы перенести в спальню, где вдумчиво без спешки раздеть и любить потом всю ночь до утра. Вот какие мысли и чувства пробудила в нем вечерняя Варвара. И следует признать, во всех прочих отношениях она была ничуть не хуже себя утренней: легко поддерживала беседу на любую подходящую месту и времени тему, свободно рассуждая о классической музыке вообще и об оперной музыке в частности; о литературных достоинствах пьесы, легшей в основу либретто, – они слушали «Травиату», и речь зашла о «Даме с камелиями», – и о голосах исполнителей основных партий, как, впрочем, и о великолепном хоре, задействованном в спектакле. Но было и еще кое-что. Она явно с ним заигрывала, и ее флирт довольно часто становился попросту провокативным. Не понять такого рода намеки было бы крайне сложно, так что уже к первому антракту Виктор твердо уверился, что спать сегодня он будет не один. Однако в антракте его ожидала неожиданная встреча, которая самым решительным образом изменила ход его мыслей и на корню погубила такой многообещающий дебют.

Предложив Варваре руку, он повел ее к буфетной стойке, чтобы угостить обещанным перед началом представления шампанским, но по пути нос к носу столкнулся с Анастасией Берг. То есть давно уже не Берг, а боярыней Селифонтовой, но дела это не меняет. Анастасия в сопровождении своих младших братьев шла ему прямо навстречу. С последней их случайной встречи на каком-то общесемейном торжестве прошло чуть больше года, но там она была с мужем, успевшим получить к тому времени генеральские погоны, и они не сказали друг другу даже пары слов. Раскланялись, улыбнулись формальными улыбками и разошлись. Но сейчас, в опере, игнорировать ее было попросту невозможно.

– Здравствуй, Настя! – поздоровался Виктор, стараясь загнать свою растерянность и свое раздражение куда поглубже, чтобы спрятать от этого проникающего в душу взгляда зеленых глаз. – Здравствуйте, мальчики. Рад вас видеть!

– Варя, – повернулся он к своей спутнице, – позволь представить тебе моих родственников, боярыню Анастасию Григорьевну Селифонтову и ее братьев Дмитрия и Глеба Бергов.

– Очень приятно, – чуть улыбнулась Варя. – Варвара Авенировна Бекетова.

Познакомились, взяли шампанского – парни-то уже выросли, не маленькие, поди, – завязался вежливый разговор. Но за нейтральными словами, за благожелательными интонациями, за случайными, казалось бы, взглядами, все время словно бы шел другой разговор: тет-а-тет, между Виктором и Настей. Что-то она хотела ему сказать и объяснить, в чем-то он хотел наконец разобраться. Однако чуда не случилось. Читать между строк и угадывать не высказанное вслух Виктор не умел. Поэтому так и не разобрался в том, что и зачем она хотела ему сейчас сказать. Так что вроде бы ничего не изменилось, но на самом деле встреча эта не прошла для него бесследно. Виктор вспомнил Анастасию – вспомнил все, что их связывало – и понял, что настроение бесповоротно и безоговорочно испорчено. Скорее всего, заметила это и его спутница. Уловила нечто, возникшее в атмосфере вечера, и сделала из этого соответствующие выводы.

Женщины, насколько знал Виктор, необыкновенно чувствительны к настроению момента, и по-видимому, это свойственно всем женщинам, даже таким странным созданиям, как курсант Академии аэронавтики Варвара Бекетова. Разумеется, она ни о чем его не спросила – хватило природного такта и воспитанного в семье чувства собственного достоинства, – но флирт прекратился, как не было. Она вроде бы осталась самой собой: ироничной, уверенной в себе и несколько излишне волевой девушкой. Оставила случившееся в первом антракте без комментариев и вела себя весь вечер в обычной для себя манере. Вот только исчезла легкость, возникшая было сама собой в их с Виктором только начавших выстраиваться отношениях, растаяла в воздухе симпатия, так и не став чем-то большим, чем мимолетное чувство. Варя вела себя ровно, оставалась по видимости спокойной и благожелательной и не произнесла ни одного предполагающего двойное толкование слова. Позволила проводить себя до подъезда солидного дома в старом центре города, благожелательно попрощалась, и все, собственно. Просто как отрезало.

2. Псков

1946–1947

Учиться на двух факультетах сразу оказалось непросто. Впрочем, ничего другого Виктору от взятых на себя обязательств ожидать не приходилось. Много, трудно и времени ни на что не хватает. Даже на сон. Но оно и к лучшему: напряженная учеба позволила буквально выдавить Анастасию из души и мозгов. Помогла забыть о ней, вычеркнув женщину из своего прошлого и настоящего. Облегчила период острой абстиненции[54]. А когда Виктор вынырнул из омута своих душевных невзгод, оказалось, что он Настей уже переболел и готов двигаться дальше. А дальше была жизнь курсанта Академии, который изучает в полтора раза больше предметов, чем его сверстники, и летает не только на серийных аппаратах, но и на таком, чего в здравом уме и твердой памяти трезвому человеку даже не вообразить.

Испытателя из него начали строить, начиная с окончания Виктором первого курса. Но, как он вскоре понял, увидели в нем кандидата на это самоубийственное занятие много раньше, и принципиальное решение было принято где-то в начале марта 1947 года, иначе не успели бы организовать ему индивидуальную практику на базе Флота в Пулково. Все остальные ребята с пилотажного факультета поехали на аэрополе Академии в Качалово, а с инженерного – на базу Флота в Раквере. И только он один отправился в Ниен. Выбор места был сделан с умом: в ангарах аэрополя в Пулково стояло огромное количество действующей несерийной, экспериментальной и устаревшей техники. Так что Виктор «получил по заслугам»: шесть недель осваивал пилотирование на всем, что может летать. На том, что летать не может, кажется, тоже. Однако его летная практика отнюдь не сводилась к простому – изучи машину, подними ее в воздух, полетай там в небе, поделай всякого разного и домой. По возвращению на аэрополе Виктор садился писать самый настоящий по всей форме отчет об испытаниях, и вот это была работа так работа! Но зато к окончанию практики он научился обращать внимание на такие нюансы полета, о существовании которых раньше даже не подозревал. Стал лучше понимать конструкцию аппарата, его прочностные и летные характеристики. И «печёнкой чувствовать», взлетит эта штука или нет, и где начинаются недопустимые предельные нагрузки. Так что практика пошла ему впрок, но отнюдь не только летная практика.

Поскольку Пулково – это не учебная база, а Испытательный центр, и, соответственно, к прохождению курсантской практики специально не подготовлен, заместитель начальника аэрополя по тылу предложил Виктору побыть в течение предстоящих шести недель гражданским специалистом. Курсант не возражал, и поэтому жил все это время в Ниене, в гостинице Испытательного центра. Одевался в штатское и ездил на базу и обратно на мотоцикле. Эти машины как раз вошли в моду – их выпускали в Себерии три разных компании, – но, с другой стороны, до сих пор являлись невероятной экзотикой, поскольку на них стояли карбюраторные двигатели внутреннего сгорания, работающие на синтетическом бензине[55]. Виктор и раньше приглядывался к этим любопытным механизмом, но не покупал, поскольку не было надобности. Теперь же, когда он жил в Ниене, где пять дней в неделю – и часто не по одному разу – ему приходилось ездить на базу и обратно, покупка мотоцикла из роскоши превратилась в настоящую необходимость. Тем более что мобильность в таком большом городе, как Ниен, – это всё. Не говоря уже о том, что мотоциклисты этим летом неожиданно вошли в моду, и на них стали западать продвинутые девушки.

Виктор был холост и не обременен серьезными отношениями, а значит, свободен делать со своей жизнью буквально все, что вздумается. Он модно одевался и ездил на мотоцикле, успевая и на службу, и на джазовый концерт, в кино или на дружескую вечеринку с алкоголем. И везде, куда бы он ни пошел, его окружали веселые и разбитные девушки, которым нравилось сидеть на мотоцикле позади кавалера, прижавшись грудью к спине спортсмена. В общем, Виктор не знал отказа у девушек определенного типа, но ему другие в то время были без надобности. Так что лётная практика 1947 года прошла для него в буквальном смысле слова «на ура».

Отдыхать после Ниена и перед новым учебным годом Виктор отправился тоже на мотоцикле, проехав – благо граница с Киевским княжеством была открыта – 2300 километров по маршруту Ниен, Москва, Белгород, Павлодар, Крария[56], Мелитополь, Чангар, Джанкой, Ак-Мечеть[57], Инкерман. Посмотрел на города и веси, покупался в Черном море, позагорал на солнышке, поел южных фруктов – прямо с дерева, – пофлиртовал с местными девушками и поехал дальше, объехав налегке едва ли не все примечательные места Крымского полуострова, где причудливо пересекались границы Киевского княжества, Византийской империи и Генуэзской республики.

В Псков вернулся загорелым, отдохнувшим и готовым к новым приключениям, а их у пилотов-испытателей, как говорится, конца нет. Но в этом, возможно, и заключена особая прелесть ситуации. Военный авиатор, а уж тем более пилот-испытатель, живет на всю катушку, дышит полной грудью и пьет жизнь, сколько бы ее ни было, большими глотками. Виктор учился невероятно интересным вещам и летал на совершенно невозможных аппаратах, гонял во время увольнительных на мотоцикле по Пскову и окрестностям, знакомился с красивыми и раскованными девушками и нередко уговаривал их «на койку», хотя некоторых и уговаривать не нужно было, сами туда запрыгивали. И по правде говоря, ему нравилась такая жизнь, и он ни за что не стал бы менять свой модус операнди, но потом он встретил Варвару Бекетову и едва не сошел из-за нее с дистанции.

Черт его знает, что такого он увидел в этой девушке. Не уродина, отнюдь нет, но и не красавица, если уж на то пошло. И уж точно не его тип. Не высокая блондинка с полной грудью, если без подробностей. Тогда что его в ней вдруг привлекло? Анекдотичность их первой встречи, когда он принял девочку за мальчика? Неожиданный образ на первом свидании, когда в ресторан заявилась потрясающая своими статями светская львица? Ладная фигурка? Симпатичное личико и большие синие глаза? Или твердый характер, дерзость и способность моментально принимать не бесспорные, но вполне приемлемые решения?

Он не знал ответов на эти вопросы, но предполагал, что правдой здесь было все, а не что-то одно из этого списка. Однако, какими бы ни были причины, в конце концов, он, похоже, все-таки увлекся курсантом Бекетовой, и если бы не случайная встреча с Настей Бывшей Берг, все, наверное, могло бы у них получиться, но, увы, не судьба. Встретив свою первую и единственную на данный момент любовь, Виктор дал слабину, и Варя это увидела. Заметила, оценила и, по-видимому, поняла – ведь не дура, – о чем на самом деле идет речь. И, естественно, уже не захотела никакого продолжения. Она ушла, и это тоже был факт…

3. Каргополь, испытательный полигон Флота «Воронье поле»[58]

Ноябрь, 1950

– Ну, что, мичман, готовы? – начальник испытательного полигона Каргополь-3 кавторанг Устинов спрашивал не проформы ради, первый самостоятельные вылет на новом аппарате – дело серьезное, и поверхностного к себе отношения не терпит.

– Так точно, господин капитан второго ранга, готов! – доложил Виктор. – Документацию изучил, пилотскую кабину обжил, аппарат знаю.

– Ну, тогда с богом, Виктор Ильич! Удачного полета!

– Спасибо! – совсем не по-уставному ответил Виктор и пошел к «Уродцу».

«Уродцем» машину прозвали еще на опытном заводе за серийное обозначение УРО-7/23 и за внешний вид, от которого пилотов бросало в холодный пот. Это был двухфюзеляжный моноплан с высоким расположением крыла и двухкилевым хвостовым оперением. Силовая установка – два паровых двигателя тройного расширения, установленные продольно в общей надфюзеляжной мотогондоле, с приводом на тянущий и толкающий воздушные винты противоположного вращения. Размеры этого монстра ужасали, но конструкторы полагали, что у него будет неплохая грузоподъемность при несопоставимо высокой скорости. Не воздушный корабль, но и не штурмовик. Другой вопрос, для чего он мог бы пригодиться? Какую функциональную нишу он должен занять в линейке боевых машин Флота? Не ударный самолет, даже не торпедоносец, но кто тогда? Брандер? Скутер? Почтарь? Однако, похоже, эти вопросы занимали всех, кроме конструкторов, которые активно экспериментировали с размерами, компоновкой и прочим всем летательных аппаратов тяжелее воздуха. Однако не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: у монстра УРО-7/23 есть еще один существенный недостаток – длина разбега. «Уродец» не мог взлетать с коротких полос, а такими были большинство ВПП в стране, не говоря уже о кораблях-носителях.

Тем не менее приказ есть приказ, и, если велено испытать «Уродца», то вот оно «Воронье поле» с длинной и широкой, специально для таких случаев построенной бетонной взлетно-посадочной полосой, с которой можно, как говорят, поднять в небо даже «летающий утюг», лишь бы разбега хватило. И поднимали, разумеется. На то и существует испытательный полигон. Другое дело, что Виктор никогда еще опытных машин первым в небо не поднимал, и сейчас ему предстояло сделать это впервые в жизни и сразу с такой охренительной махиной. Страшновато, положа руку на сердце, и, чего уж там, волнительно, но когда-нибудь надо же начинать! Пилот-испытатель потому так и называется, что должен испытывать. И Виктор знал, на что подписывается, когда соглашался на эту специализацию, так что ничего неожиданного – обычная рутина.

Механики подкатили к аппарату алюминиевый трап, и Виктор забрался в кокпит. Высота расположения кабины и практически полное остекление передней полусферы обеспечивали хороший обзор при взлете и посадке. С задним обзором все обстояло гораздо хуже, но на самом деле кабин было две, – Виктор сидел сейчас в левой, функционально лучше приспособленной для стартов и финишей, – и обе были двухместные. Так что, если бы это был боевой вылет, пилотов тоже было бы двое, а еще штурман и стрелок радист, прикрывающие заднюю полусферу. Другое дело, какое боевое применение можно придумать для такого невероятного монстра: грузоподъемность 1600 кг, максимальная скорость 530 км/ч. На этот счет пилоты-испытатели были полны пессимизма. Все, кроме Виктора, который пытался сейчас вспомнить, для чего применялись такие вот тяжеловесы в его прежнем мире. Что-то такое пыталось пробиться со дна его памяти, но пока образы были слишком смутными, чтобы начать прямо сейчас создавать новую авиационную концепцию.

«Ладно, – решил Виктор, предприняв очередной бесплодный мозговой штурм, – полетаю, посмотрю, может быть, что-то и придет в голову. Не в первый раз».

Он запросил разрешение на взлет, сверил полетный план с картой местности, получил свежую метеосводку и, наконец, башня ЦУПа дала «добро». К этому моменту двигатели уже разогрелись и набрали обороты, так что Виктор снял тормоза и начал разбег. Что ж, предупреждение испытателей прототипа оказалось верным: машина была тяжеловата, несколько излишне инертна и имела не слишком удачную аэродинамическую схему, проще говоря, ее оказалось непросто разогнать и поднять в воздух. Тем не менее отрыв прошел благополучно, и, продолжая набирать скорость, Виктор начал потихоньку карабкаться в облака. Заданного эшелона 1300 метров он достиг уже над озером Лача и повел машину над водой. От устья Онеги озеро было вытянуто в длину почти на пятнадцать километров, так что Виктор успел проверить работу практически всех бортовых систем, включая моторную группу и камеры радиоскопов, позволявших пилоту смотреть назад. Все работало согласно параметрам, отмеченным в заводской документации, и, достигнув точки поворота на траверзе колокольни церкви Рождества Пресвятой Богородицы, Виктор начал левый разворот. И вот, разворачиваясь чтобы сменить курс с севера на юг, он наконец сообразил, о чем напоминала ему память прошлого.

«Bomber! – всплыло в памяти английское слово. – Бомбер! Ну, конечно! Тысяча двести килограммов бомб в отсеках, скрытых внутри фюзеляжей, или на внешней подвеске, как это делают сейчас на торпедоносцах… Или… Или поставить мощный радиоискатель вместо правой кабины… и… и получится… Как же он там назывался у нас? Вот зараза! – напрягся Виктор, вспомнивший странный силуэт самолета со шляпкой гриба-переростка на спине. – Самолет разведки? Нет, не то! Там была еще такая запоминающаяся аббревиатура. ДЛО? ДРЛО? Самолет дальнего радиолокационного обнаружения? Точно! ДРЛО. Радиоискатель. Морской разведчик? Разведчик зональной ПВО? Неплохая идея! Что-то еще?»

Но ничего больше сейчас в голову не приходило. Впрочем, и этого достаточно. Речь ведь ни много ни мало о двух новых классах боевых машин. И не сказать, чтобы себерская военно-техническая мысль совсем уж не работала в этом направлении, но концептуального перехода пока не произошло, – себерцы, как и все остальные в этом мире, застряли между воздушными кораблями и штурмовиками, – так что Виктор вполне мог оказаться первооткрывателем. Но все это, разумеется, стоило сперва хорошенько обдумать. Как бы не занести в этот мир ненароком какую-нибудь интеллектуальную гадость из его прошлой жизни. Там, помнится, люди успели наворотить такого, что не знали потом, как со всем этим жить.

Как предписывало полетное задание, Виктор поменял эшелон и прибавил скорость, обходя Каргополь по большой дуге. Погода стояла так себе – переменная облачность, временами дождь, ветер порывистый, слабый до умеренного, – но напрямую на параметры полета это не влияло. Виктор снова проверил все контрольные приборы и пошел на второй круг. Теперь уже вдоль западного берега озера, но в виду воды. Все это время он обдумывал свои новые старые идеи, пытаясь выудить из памяти еще что-нибудь полезное, но так в этом деле и не преуспел. Зато по какой-то хитро-кривой ассоциации вспомнил вдруг о Варваре и, откровенно говоря, едва не застонал от огорчения. Последняя их встреча явно закончилась фиаско, и виноват в этом он сам.

Встретив ее после месячного перерыва на учебном аэрополе близ Псковского озера, куда курсантов-первогодков вывезли на первую летную практику, Виктор понял две вещи. Во-первых, Варя – пилот от бога. Достаточно было посмотреть на то, как мастерски она провела взлет-посадку, какими безукоризненно точными получились у нее фигуры простого пилотажа, чтобы понять, перед ним будущий первостатейный ас. Если бы сам этого не увидел, никому бы на слово не поверил, что курсант первогодок, да еще к тому же мелкая девушка, способна на такое совершенство на своей первой лётной практике. Впрочем, было и «во-вторых». Варя оказалась куда симпатичнее, чем запомнилось ему с прошлой их встречи. Некрупная, но ладненькая девушка, одевающаяся в недавно вошедшем в моду стиле гарсон[59]. На самом деле, поветрие это началось из-за двух-трех актрис, сыгравших в получивших известность франкских фильмах. Тогда в моду и вошли худенькие и невысокие девочки-мальчики. Варя, скорее всего, им не подражала, но в тренд[60] попадала безошибочно, и Виктору она скорее понравилась, чем наоборот. Было в ней что-то необычное, что привлекало его внимание. Недаром же на этот раз он сам пригласил ее на свидание, и она согласилась. Приехала в оперу на извозчике, словно по волшебству, снова обратившись изысканной светской дамой, – такое, оказывается, она умела тоже, – и была само очарование, практически прямо высказавшись о возможности продолжения чудесного вечера на ее квартире. Оказывается, она снимала студию в старом центре, и обещала по такому случаю – гость же не лишь бы кто, а настоящий пилот-испытатель – откупорить бутылку коллекционной гдовской старки крепостью в сорок шесть градусов.

– Э… – сказал на это Виктор, прикинув размеры своей собеседницы и ее гипотетическую устойчивость к крепкому алкоголю, – а не захмелеем?

– Серьезно? – удивилась она. – Боишься захмелеть? Или это ты обо мне беспокоишься?

– О тебе, – признался Виктор, вспомнив, что в некоторых ситуациях честность лучшая политика.

– Ну и зря! – улыбнулась она. – Если захмелею, тебе же лучше.

– А тебе? – спросил тогда он.

– А я пью, только пока весело не станет, а после сразу прекращаю, – без тени смущения ответила девушка. – Ты меня еще по-настоящему веселой не видел, вот и посмотришь!

Если честно, ему нравился такой стиль общения. Но, с другой стороны, он Виктора смущал. Никак не удавалось понять, что бы это могло быть? Раскованность, свойственная некоторым уверенным в себе мужчинам, или распущенность, которую некоторые девушки принимают за независимость? Однако сейчас, пилотируя «Уродца», Виктор понял наконец, что Варя в этом смысле скорее парень, чем девушка. И дело не в какой-то ее внешней мужиковатости или грубости нрава – встречал Виктор пару раз в жизни таких женщин, – а в том, что она по-настоящему свободна, независима и попросту бесстрашна. Не зря же она любит охоту и учится на авиатора, явно тяготея к профилю пилота-истребителя. Однако все это он понял только сейчас во время полета, а в тот момент, в опере, когда она прямым текстом – без экивоков и околичностей – пригласила его к себе, он просто предвкушал чудесное продолжение вечера, которое должно было превратиться в восхитительную ночь. Но не сложилось. В антракте они встретили Настю, и все его планы пошли коту под хвост…

4. Псков-Саратов

1951

Чем дольше Ара училась в Академии, тем определеннее становился ее профиль: истребитель. Скорость реакции – одна из самых высоких в Академии, интуиция, граничащая с магией, невероятная выносливость и концентрированная воля – все по высшему разряду. Но все-таки главное – это чувство пространства и ситуации. Такое у пилота или есть, или нет. Научиться этому невозможно. С этим, как с цветом волос и глаз, рождаются, но вот развить дар, если уж повезло с ним родиться, в человеческих силах. И, если вы готовите настоящего истребителя, то делать это не только можно, но и нужно. Этим, собственно, и занимались в Академии ее учителя и инструкторы. День за днем, месяц за месяцем, кропотливо и последовательно, не пережимая, но и не давая спуску. И результат был, что называется, налицо. Ее техника пилотирования совершенствовалась постоянно, и это было еще одно доказательство того, что Академия – это то единственное место, где она должна быть, и слава богу, что она действительно здесь.

Летом пятьдесят первого Ару и еще девять курсантов пилотажного факультета послали в Саратов в центр боевой подготовки истребителей – «Березина речка». Это была известная база Флота, где пилоты истребителей-штурмовиков овладевали теорией и практикой воздушного боя или проходили соответствующую переподготовку. Сюда же, на правый берег Волги ежегодно присылали лучших курсантов Академии, перешедших на третий или четвертый курс. Вот такими и были девять парней, прибывших в «Березину речку», чтобы овладеть техникой и тактикой скоростного, а значит и маневренного воздушного боя. Ара, десятый член команды, была среди них единственной девушкой, к тому же она, в отличие от этих ребят, перешла всего лишь на второй курс. Возможно, поэтому и разговаривали с ней отдельно ото всех других. Парни отправились на общую встречу с заместителем командира базы по боевой подготовке, а курсанта Бекетову дежурный кондуктор[61] препроводил в кабинет старшего инструктора базы капитана-лейтенанта Франка.

– Меня зовут Макс Иосифович Франк, – представился невысокий, но широкоплечий каплей. – Я старший инструктор по технике воздушного боя и занимаюсь обычно только с молодыми пилотами из линейных полков. Вас, курсант Бекетова, я, по просьбе вашего академического наставника старшего лейтенанта Васнецова, беру на обучение только в качестве исключения. Иван Никанорович говорит, у вас талант, а раз так, вашей задачей, Варвара Авенировна, является овладение летным мастерством на уровне курсанта четвертого курса. Полноценным офицером-авиатором это вас не сделает, но, если справитесь, то к окончанию академии наработаете себе звание пилота второго класса. Задача ясна?

– Так точно! – бросила Ара руку к фуражке, от открывшихся перспектив у нее едва не случился нервический обморок, но, слава богу, обошлось, благо нервы у нее с рождения крепкие.

– Вот ваше расписание занятий, – протянул ей между тем каплей листок бумаги. – Четыре часа в день физподготовка. Задача максимум – повысить выносливость организма к перегрузкам, укрепить вестибулярный аппарат и научиться расщеплять внимание. Понимаете, о чем говорю?

– Так точно!

– Отставить солдафона! – неожиданно улыбнулся ей инструктор. – Успеете еще, Варвара Авенировна! Наслужитесь. Вот она где будет у вас вся эта шагистика, – показал он на горло. – Поэтому, учитывая особый характер организованной для вас практики, предлагаю упрощенный вариант общения без формальностей. По именам, но на «вы». Что скажете?

– Скажу «спасибо»! – сразу же ответила Ара.

Каплей начинал ей нравиться, рыжий и голубоглазый, он отнюдь не выглядел коверным[62], которые в себерских балаганах по традиции все – рыжие. Серьезный такой дяденька, непростой и заслуженный – два ордена и медаль на груди, – но при этом не самовлюбленный и без чувства собственной неполноценности, которое иной раз возникает именно у таких застрявших между небом и землей мужиков.

– Ладно тогда, – кивнул каплей. – Еще четыре часа в день – техническая подготовка. Летать будете на кочах 9-й и 11-й серий. Вы их в Академии еще не изучали, придется наверстывать.

«Одиннадцатый? – опешила Ара от такого подарка судьбы. – Мне? Я не ослышалась?»

Коч 9-й серии являлся на данный момент основной рабочей лошадкой кадровых полков, – и в Академии к его освоению они еще не приступали, – но 11-й – это новейший ударный самолет, поступающий пока, как рассказывал отец, лишь в приграничные полки первой линии Завесы. Полетать на таком звере – предел мечтаний не одних только курсантов младших курсов, на такое с удовольствием подписались бы и многие кадровые авиаторы.

– И, разумеется, полеты, – продолжал между тем свою вводную лекцию каплей Франк. – Два часа в день – тренировочные полеты со мной или с кем-то из моих инструкторов. Первоклассного бойца, Варвара, я из вас за два месяца не сделаю. Просто не успею, даже если вы совершеннейший аэронавтический гений. Но к концу практики вы должны, хотя бы вчерне, освоить все основные фигуры сложного пилотажа: виражи с большим креном, переворот, «мертвая петля», иммельман… В общем, работы нам предстоит много. Как говорится, непочатый край. Начинаем завтра. Жду вас в восемь утра у девятого ангара. Вылетим на учебно-тренировочном «Шнеке»-спарке, хочу посмотреть на ваш уровень пилотирования. Все понятно?

– Так… – начала было Ара, но успела поймать себя за язык. – Да, – улыбнулась она. – Спасибо, Макс!

– Хорошо, – улыбнулся в ответ инструктор. – На сегодня вы, Варвара, свободны. Спросите у дежурного, где находится женское общежитие офицерского состава, и идите устраивайтесь пока. Время позднее, а вам еще поужинать надо. Кастелянша там, в общежитии, вольнонаемная, Пелагея Ниловна. Она про вас знает.

Кастелянша приняла Ару равнодушно. Она, видно, не любила работать по вечерам, но делать нечего, – выдала новой жиличке белье, одеяло и подушку и определила в комнату на третьем этаже, а комнаты в общежитии – поскольку оно офицерское, а не лишь бы как – оказались отдельными, объединенными по три вокруг общей гостиной, туалета и душевой. Так что Ара разместилась с неожиданным комфортом, а вернувшись в общежитие после ужина, нашла в гостиной импровизированную вечеринку, организованную ее новыми соседками – лейтенантом медицинской службы Верой Вершиной и мичманом-радиометристом Ниной Савельевой, – пригласившими повечерничать еще двух девушек-соседок, мичманов технической службы Капу Теличкину и Алису Гуллямову.

– Алсу на самом деле, – объяснила Гуллямова, – но вам, русским Алису вроде бы запомнить легче.

– Мне без разницы, – пожала плечами Ара. – Ты Алсу, я Ара, хотя на самом деле Варвара. Приятно познакомиться!

Она хотела уйти в свою комнату и почитать что-нибудь перед сном, но не тут-то было. Девушки буквально силком усадили ее за стол, налили стакан крепкой черемуховой наливки и пригласили закусывать кондитерскими изделиями в ассортименте, которыми был заставлен весь стол. Ара не стала жеманиться, выпила немного, закусила сушкой с маком и стала слушать разглагольствования опытных женщин, вознамерившихся – вероятно, от скуки гарнизонной жизни – научить юную курсантку, как надо жить, а также с кем, сколько раз в день и на каких условиях. Большей частью озвучивались известные Аре, пусть пока только теоретически, «правила хорошего тона в постели» и всякие неизвестные глупости, совершенно ее к тому же не заинтересовавшие. Но между тем и этим она услышала и пару-другую вещей, о которых или не знала вовсе, или никогда не задумывалась. И вот это оказалось никак не лишним, потому что неожиданно позволило ей взглянуть на себя совсем по-другому, другими глазами и как бы даже с другой стороны.

К третьему стакану она уже твердо знала, что мнение, в большой степени являвшееся отражением взглядов ее матери, сестер и братьев, что Ара лишена женской привлекательности, ошибочно. Взгляд на себя, как на женский вариант парнишки-сорванца – в корне неверен. И, вообще, все оценки ее внешности и связанных с нею перспектив оказаться предметом чьей-нибудь любви и страсти, являются предвзятыми и неосновательными. Она нормальная, не лишенная привлекательности и даже особого, как раз вошедшего в моду шарма в стиле гарсон. Миниатюрная, стройная, но при этом отнюдь не слабая девушка, обладающая к тому же приятным лицом, красивыми глазами и выразительным ртом. Вот такая она могла понравиться и себе, и другим.

Эти мысли неминуемо заставили ее вспомнить о Викторе, чем она, собственно, и занялась под третий стакан наливки. Разумеется, тогда, почти год назад, мичман поступил, как козел, выставив напоказ свои чувства к красавице боярыне Селифонтовой. Впрочем, сейчас Ара была уже не столь категорична, как в тот вечер в опере. Тогда она обиделась, конечно, но кто бы на ее месте остался равнодушным? И то, что передумала звать его к себе и пускать в свою постель, чтобы предаться там с ним любовным утехам, было абсолютно правильно. Однако делать из этой истории столь далеко идущие выводы явно не стоило. Что, собственно, случилось-то? В чем трагедия? Ну, встретил твой парень свою бывшую и вспомнил, наверное, про то, что и как там у них было до того, как эта бывшая вышла замуж за другого, а то, что дело именно так и обстоит, Ара не сомневалась. Вопрос, однако, в чем крамола? Отнюдь не грех, если подумать. Во всяком случае, не большой грех, да и в любом случае не смертный. Не криминал, одним словом, и нечего ей было раздувать из мухи слона. Обиделась? Бывает. Не дала – ее право. Но зачем было дуться на парня едва ли не целый год? А затем, наверное, поняла она сейчас, что история эта хорошо легла на глубоко скрытое в душе Ары чувство собственной женской неполноценности. Сравнила себя с боярыней Селифонтовой – и осталась этим сравнением недовольна. Отсюда и ноги у ее проблемы растут.

Но в результате вроде бы и не поссорились окончательно – с чего бы вдруг? – но то, что начало было возникать между ними двоими, куда-то неожиданно ушло. Остались холодноватая доброжелательность и приятельский интерес, но вот о любви речь явно больше не шла. Виделись нечасто, тем более что Виктор бывал в академии лишь наездами, но встречались при этом как друзья, и могли даже провести за разговором вечер в пивной. Пара-другая кружек ола[63], вареные раки, вяленый лещ и разговоры буквально обо всем на свете. Еще и переписывались. Нечасто и без подробностей, но по факту писали друг другу письма и посылали поздравительные открытки на Рождество и по случаю именин. И все, собственно. Даже не дружба – во всяком случае, не настоящая дружба, – а скорее хорошее знакомство. Хотя, положа руку на сердце, Виктор Аре нравился как мужчина. Любовь – не любовь, но увлечение и, пожалуй, даже влечение – налицо…

5. Псков, Луга, база Флота Унд-озеро[64]

Июнь-июль, 1952

Тринадцатого июня, как раз за две недели до начала сессии, она снова и опять же совершенно неожиданно увиделась с Виктором. Он приехал в Псков на неделю из Каргополя, где служил на испытательном полигоне «Воронье поле», и сразу же, не откладывая, наведался к Аре. Она как раз находилась в 8-й аудитории на лекции по оперативному искусству, когда дежурный по курсу вызвал ее в коридор. Ну а там ее уже ждал радостно улыбающийся лейтенант Якунов-Загородский. Вообще-то это было более чем странно. Она не его девушка. В лучшем случае она ему приятель женского пола. И тем не менее вот он стоит под портретом адмирала Токарева, улыбается и, кажется, ждет, что они сейчас обнимутся от полноты чувств. Даже руки, что характерно, развел, приглашая с разбегу прыгнуть в братские объятия. И что с этим делать?

Если честно, Ара не знала, как будет правильно поступить: оставить все, как есть, или поддаться соблазну и перевести дружеские отношения в разряд любовных. Виктор явно ожидал второго, но был осторожен и, пожалуй, даже деликатен, боясь, как видно, отпугнуть Ару напористостью, характерной для флотских пилотов вообще и для истребителей в частности. О том, чего он добивается, Ара догадалась не сегодня и даже не вчера. Он весь год ее обхаживал, как провинившийся жених «надувшую губки» невесту, и получалось, что не напрасно старается, поскольку на данный момент он ей нравился куда больше, чем все прочие ее ухажеры, вместе взятые.

На втором курсе – и в особенности после зачетной практики в Саратове, где она, наконец, почувствовала себя не только пилотом, но и женщиной – Ара вдруг стала в Академии необычайно популярна в том самом, прямом смысле слова, который подразумевается, когда говорят о популярности девушек. Причем клеились к ней не столько однокурсники, честно сказать, зело робевшие перед девушкой-истребителем, сколько курсанты 3-го и 4-го годов обучения. И не только пилоты, что характерно, но и штурмана с инженерами. Ей это было, по правде сказать, жуть, как приятно, и Ара не только благосклонно принимала выпадавшие на ее долю знаки внимания, но и сама сделала целых четыре попытки сблизиться с представителями противоположного пола. Впрочем, ничего путного из этого не вышло. С Ваней Скопиным, четверокурсником с инженерного факультета, отношения зашли так далеко, что дело едва не завершилось постелью «со всеми вытекающими», но «едва», как известно, в Себерии не засчитывается. А греха не случилось, поскольку в самый последний момент – оставалось только избавиться от бюстгальтера и трусов, в чем Ваня уже готов был ей великодушно помочь – Ара спросила себя вдруг: «А оно мне надо?» И сразу же поняла главное: раз задается вопросом, значит не нужно.

Так что у будущего флотского инженера случился форменный облом, но вот Ара не расстроилась. Напротив, испытала род облегчения, «отряхнулась и пошла дальше». Но, уходя в «туманную даль» от брошенного ею на произвол судьбы Ванечки Скопина, Ара вынуждена была признаться самой себе, что будь на месте Ивана Виктор, она бы его в тот момент, скорее всего, не остановила. Поэтому, собственно, и сейчас не стала противиться дружеским объятиям, предпочитая пока не задумываться над тем, дружественные ли они, или Витьке просто остро захотелось ее помацать.

– Привет! – сказал он, аккуратно чмокнув Ару в щечку и выпустив из своих как бы дружеских объятий. – Ты как?

– Да что мне сделается, – пожала она плечами. – Это ты у нас испытываешь новую технику, за тобой и рассказ.

– Давай тогда посидим завтра в чайной Прокопьева, – сразу же предложил Виктор, – вот я тебе там все и расскажу.

– Я-то не против, – усмехнулась Ара, вспомнив про «сладкое или соленое» в чайной Пантелеймона Прокопьева, – но это не от меня зависит, Вить. Дадут увольнительную, посидим, не дадут – увы, – развела она руками. – Мы люди военные, подчиняемся приказам.

Разумеется, она лукавила, и увольнительную ей, естественно, дали, так как лейтенант Якунов-Загородский визит свой подгадал точнехонько к пятнице, а увольняли второкурсников «на берег» – если ненароком не проштрафились – по субботам в 16.00. Так что в пять часов вечера Ара была уже в чайной, где ее ждали Виктор и заказанный им на «свой вкус» обед: осетровая калья[65], щука, запеченная в тесте, и разнообразные пироги, калитки[66], накрёпки[67] и прочие шаньги. И все это под пиво, разумеется, и с парой рюмок полугара, который ей теперь полагался как взрослой девушке и авиатору. Лучше обеда и вообразить нельзя, тем более что все это было с пылу с жару, вкусно и сытно. И просидели они за обедом и разговорами без малого два часа. И вот что любопытно: по ощущениям словно бы и не было никакой разлуки. И ссоры – или ее подобия – не было тоже. Сидели за столом – она и он, – трепались, рассказывая друг другу новости, смеялись и снова были близки, как в самом начале, сразу после их странного знакомства. Свободны от обид и неловкости, и, может быть, даже немного влюблены. Совсем чуть-чуть. Самую малость, достаточную, впрочем, чтобы оказаться ночью в одной постели с Виктором. Однако не срослось и на этот раз. На поздний вечер, как выяснилось, у Виктора имелись определенные планы: пьянка в стопроцентно мужской компании. На этом и расстались в восьмом часу вечера, а увиделись в следующий раз уже в июле при довольно необычных обстоятельствах.

А дело было так. Сразу после окончания сессии, которую она сдала, как и следует, на «ять»[68], Ару вызвал к себе начальник летной практики кадваранг Бессонов и сообщил ей новость невиданной разрушительной силы. Учитывая успешную прошлогоднюю практику в Саратове и по отличным результатам осенне-зимних и весенних полетов на истребителях и торпедоносцах, Ару и еще двух курсантов – в качестве однозначного исключения из правил – посылают для прохождения летней практики на авиаматку «Архангельск».

– Пилотом палубной авиации? – не веря своему счастью, переспросила Ара. – На «Архангельск»?!

«Архангельск» – это ведь тот самый авианосец, как теперь называли в Себерии корабли этого класса, на котором ее крестная адмирал Браге-Рощина воевала в прошлую войну. И не просто воевала, а умудрилась обидеть, «унизив в ближке», великобританскую эскадру, за что тогда же, однако, и поплатилась. Политика, черти бы ее побрали! Но корабль-то от этого хуже не стал. На тот момент это был новейший и крупнейший авианосец Себерии, но он и сейчас, спустя почти двадцать лет, оставался серьезной боевой единицей. И базировались на нем самые современные истребители, торпедоносцы и разведчики. Так что, услышав новость, Ара наполнилась гордостью за себя любимую и счастьем, которому не было конца и края. А еще через три дня случилось такое, чего она и вовсе не могла ожидать, хотя, учитывая ее чреватые протекцией связи в верхних эшелонах власти, могла, на самом деле, если не предвидеть, то хотя бы объяснить.

Ей прямо в Академию телефонировал Виктор и сообщил, что для перегона на «Архангельск» двух экспериментальных машин ему нужен напарник. Вот он и попросил академическое начальство «одолжить» ему для такой оказии курсанта Бекетову. Кадваранг Бессонов не возражает, и теперь дело за малым: согласится ли на это Ара.

– Ты серьезно? – осторожно спросила она. Все-таки, если без шуток, посадка на палубу – это настоящая жесть, тем более что она этого ни разу в жизни еще не делала.

– Абсолютно! – сразу же ответил Виктор. – Но если не хочешь…

– Хочу! – заорала Ара, до смерти напугав секретаршу начальника курса, говорила-то она из его приемной. – Очень хочу.

– А справишься? – поинтересовался тогда Якунов-Загородский.

– Сам же знаешь!

– Я-то знаю, – согласился лейтенант, – но тут важно, чтобы и ты, Ара, об этом не забывала.

– Не забуду! – пообещала Ара. – Когда летим?

– Завтра с утра! – объявил Виктор. – Так что собирай вещи, курсант. Перегоним истребители и уже останешься на авианосце. Чего два раза летать? Успеешь?

– А то! – довольно ухмыльнулась Ара. – Нищему собраться – только подпоясаться.

– Глупости! – возразил Виктор. – На пять недель едешь и служить будешь, считай, на закрытой базе. С авианосца в ближайший город за покупками не сбегаешь, только на геликоптере.

И он был прав. Как ни мало вещей нужно курсанту для скромного существования в казарме, все равно, коли собираешься прожить на авиаматке целых пять недель, ничего лишним не будет: ни сменное белье, ни гигиенические принадлежности в ассортименте, ни пара бутылок старки для снятия стресса и усмирения прочих жизненных невзгод.

– А что за машина? – спохватилась Ара. – Грузовой отсек-то в ней есть?

– Машина секретная, – усмехнулся в ответ Виктор. – Но отсек есть. Только маленький. Не больше ста кило полезного груза… И это… Твое начальство уже готовит на тебя документы, так что утром их получишь и в путь. Я за тобой заеду часов в девять утра.

Ну, он и заехал. Но полетели они чуть позже, поскольку Аре требовалось взять кое-что из своей съемной квартиры, но и тогда отправились они не на аэрополе Псков-Главный и не на базу Флота в Голованово, а на служебную площадку, притулившуюся к железнодорожной станции Черёхи. Там, оказывается, их дожидался геликоптер, на котором Виктор и доставил Ару на заводское аэрополе товарищества «Зенит» в Зеленом Бору – поселке, расположенном в пяти километрах южнее Луги. Вот там, в ангаре и стояли те самые истребители, которые требовалось перегнать на базу в Унд-озере, где квартировал сейчас «Архангельск».

– Смотри! – кивнул Виктор на двух писаных красавцев, замерших у самого входа. – Это «Девятки-ММ». Их мы и должны перегнать.

То, что это «Коч-9», сомнения не вызывало. Очень уж характерный силуэт, но что тогда означают буквы ММ? Между тем штурмовики были уже готовы к вылету, снаряжены, заправлены и обихожены стараниями техников и мотористов, все еще колдовавших вокруг машин.

– ММ – означает «Морской, модернизированный», – догадавшись, по-видимому, о вопросе, вызревающем в возбужденном увиденным мозгу Ары, объяснил Виктор. – У него, Ара, увеличен почти вдвое боевой радиус и все положенные по регламенту штурманские приборы размещены в кабине пилота. Можно летать ночью и над морем в низкой облачности. Я имею в виду, без видимых ориентиров.

– С приборами понятно, – кивнула Ара. – А за счет чего увеличен радиус? Габариты-то не изменились, и внешняя подвеска под 250-кг бомбу осталась на месте.

– У него машина[69] новая, – улыбнулся лейтенант, оценивший скорость, с которой его подруга разобралась в вопросе, довольно сложном не только для курсанта, едва завершившего второй год обучения, но и для многих опытных пилотов. – Более мощная при тех же массе и размерностях. Собственно, ее-то я и испытывал. А теперь должны освоить пилоты палубной авиации.

– То есть в смысле пилотирования изменений нет? – Ара летала не только на «девятках», но и на «одиннадцатых» – спасибо саратовской практике, – однако сейчас-то ей предстоял не простой вылет, а перегон на добрых тысячу двести километров и посадка на бронепалубу авианосца. Так что никакой вопрос лишним не будет.

– Только приборы, – кивнул Виктор. – Но они тебе сегодня без надобности. Летим днем, погода, как утверждает метеосводка, хорошая – ясная и солнечная, – и от ориентиров отходить не станем. Пойдем курсом норд-тень-ост до Ниена, а потом на норд-норд-ост в направлении на Архангельск. Да ты не бойся, вот тебе полетная карта, – протянул он ей планшет. – Курс проложен, и я рядом. Пойду чуть впереди и выше, иди за мной, и будет тебе счастье! Даже если бы у нас не было радио, но радио-то у нас тоже есть, потеряться будет сложно. Долетим. Ты только при посадке не облажайся!

– Не дрейфь, Витя! – улыбнулась в ответ Ара, хотя сейчас ее немного потряхивало, все-таки первый полет на авианосец, да еще и через полстраны. – Не облажаюсь и тебя не опозорю.

– Тогда грузись, и полетели!

Ара загрузилась, всунув в багажный отсек – небольшую нишу, расположенную сразу за бронеспинкой кресла пилота – свои баул и флотский сак, надела парашют, благо летный комбинезон и шлем она натянула заранее, и наконец заняла свое место в кокпите. Застегнула упряжь привязных ремней, подключила гарнитуру шлема к кабелю с разъемом, запустила машину и, набрав минимально необходимую мощность, снялась с тормозов. Самолет показался ей в меру послушным, но при том не чрезмерно податливым, что было хорошо, поскольку позволяло достаточно легко соразмерять свои действия с ответом аппарата. Во всяком случае, ее так учили, и сейчас она снова, в который уже раз, убедилась, что это была правильная наука.

– Слышишь меня? – спросил Виктор.

– Ты кого спрашиваешь? – напомнила ему Ара о позывном.

– Ладно, Второй, как слышишь меня? Прием!

– Слышу тебя хорошо, Первый. Иду за тобой, – как раз в этот момент ее коч выкатился из ангара, и Ара вслед за Виктором начала выруливать к ВПП.

Шла змейкой, чтобы видеть поле перед собой. Новая аэродинамическая форма носа самолета порядком закрывала обзор вниз. Впрочем, старая, – на коче пятой серии, например, – была ничуть не лучше. Заглянуть под нос коча, – тупой он или острый, – было затруднительно, тем более что пропеллер у Девятки тянущий, а не толкающий, и расположен спереди, а не сзади.

– Второй, я Первый, как слышишь меня?

«Зря я, наверное, начала к нему прикапываться, – вздохнула мысленно Ара, – но, как говорится, сделанного не воротишь. Сама напросилась».

– Первый, здесь Второй! Слышу тебя хорошо. Извини, больше не буду!

– То-то же! – хохотнул Виктор в ушные телефоны. – Никогда, девушка, не связывайтесь со своим командиром!

– А с чего ты взял, что я девушка?

Виктор не ответил. Наверное, переваривал.

– Нас слушают, – сказал он, наконец.

– Я сказала что-то не то?

– Да нет, все правильно. Взлетаешь сразу за мной!

– Есть взлетать за тобой.

Взлет прошел штатно. «Девятка ММ» – машина мощная и довольно тяжелая, но явно заточенная под палубную авиацию. Разбег, как и предупреждал Виктор, оказался коротким, а отрыв резким и почти автоматическим, что для подобного класса машин являлось большой редкостью. Максимум двести метров разбега, никак не больше. Как раз подойдет для «Архангельска», у которого взлетная палуба имеет в длину двести тридцать метров. Впрочем, посадка не взлет, все равно придется цеплять тормозным гаком трос аэрофинишёра. Иначе вылетишь с палубы, никто не поймает!

– Ну, ты и даешь! – восхитился в эфире лейтенант, верно, видевший ее взлет.

– Вопрос: кому? – снова заелась Ара, которой смертельно надоело оставаться одной, наедине со своей невинностью. И хотелось любви и понимания, с тем же Виктором, например. Почему бы нет?

– Нас слушают, – напомнил Виктор.

– Пусть слушают, – откликнулась Ара. – Извини! Критические дни, вот характер и прет!

На самом деле, до месячных оставалось еще дней шесть, но сослаться на разрешенное законом женское нездоровье показалось хорошей идеей. Подумалось, что прокатит, и, по-видимому, так и случилось. Виктор заткнулся, и после этого говорили во время полета только по делу.

Между тем лететь было далеко и долго. Почти 1200 километров, а крейсерская скорость «девятки» в эшелоне 3000 метров, который им выделили для перегона, всего 450 км/ч. Так что тащиться как минимум два с половиной часа, но Ара даже заскучать не успела, такое это было запредельное удовольствие – пилотировать морской ударный истребитель. Она и вообще-то любила летать – причем на всем подряд, лишь бы можно было поднять это нечто в воздух, – но пилотировать такую машину, как «Коч-9ММ», новую, сильную, способную совершить перелет едва ли не через всю страну, – это, вообще, уже нечто ни с чем не сравнимое. Полный улет, короче, как говорили у них в гимназии девочки старших классов. К тому же пейзаж. Над головой голубое в синь небо, а под крылом то города и веси[70], то поля и леса, а еще реки и озера. Зелень всех оттенков, темные лоскутья пашни и сверкающая под солнцем водяная гладь. И чем дальше на север, тем более дикие места. Прошли над краем Ладожского моря, пересекли Онежское, и вот она – девственная красота таежных массивов. Темнохвойные леса – это вам не лиственный лес. Совсем другие краски, да и характер леса иной.

В общем, Ара оглянуться не успела, а их уже вызывает диспетчер Архангельской зоны ПВО. Ну, эти-то быстро разобрались, а вот с «башней» авианосца возникли трудности. Дежурный офицер не знал о том, что к ним – сегодня, сейчас – должны перегнать два новых истребителя. Хорошо хоть у них с Виктором имелся приличный запас хода, смогли продержаться в воздухе лишних четверть часа, пока там, на «Архангельске», разыскивали начальство, имеющее право выдать разрешение на посадку. В конечном итоге нашли, но перспектива садиться на воду – а больше в этом медвежьем углу садиться было попросту некуда – сильно испортила Аре настроение, и это было первое, но, увы, не последнее огорчение, постигшее ее в тот день.

Вторым на очереди стал разнос, устроенный ей и Виктору командиром корабля капитаном 1-го ранга Погадаевым. Павел Евгеньевич пришел в дикое бешенство, когда осознал, что, во-первых, на практику к нему прислали девку, и, во-вторых, что эта «мокрощелка» – цитата – сажала на вверенный его командованию авианосец тяжелую экспериментальную машину. А ведь могла бы сопля грабануться, и что тогда? Бабу не жаль – расходный материал, но она ж, засцыха, бронепалубу могла повредить. И так минут двадцать подряд и все при свидетелях. Ара таких обормотов прежде уже встречала, но все как-то «по касательной». В открытый конфликт никогда не вступала, а тут, как кур в ощип, сразу и по полной программе. И озверела она не из-за того, что каперанг через каждое второе слово сыпал матом – на Флоте без мата никуда, – и даже не из-за того, что он испугался за свой корабль. В конце концов, курсант Академии – это еще никак не полноценный пилот. Ара рассвирепела из-за того откровенно пренебрежительного отношения к женщинам, которое неприкрыто звучало в гневных филиппиках Погадаева. Поэтому на каком-то этапе разноса она шагнула навстречу каперангу и бросила руку к виску:

– Курсант Бекетова! Господин капитан первого ранга, разрешите обратиться по личному вопросу!

– Что? – обалдело уставился на нее «сбитый с мысли» каперанг.

– По личному вопросу, – объяснила Ара и, сделав в это время три быстрых шага, приблизилась к хаму практически вплотную.

– Не хочу позорить вас при свидетелях, – тихо сказала она Погадаеву, – но не могу не задать вам вопрос. Все вами сказанное в адрес «ссыкух» относится так же и к адмиралу Браге-Рощиной?

– А? – не врубился с ходу разгневанный каперанг. – Что?

– А то, что Елизавета Аркадиевна – моя крестная мать. Хотите, чтобы я передала ей ваш монолог дословно или все-таки смягчить некоторые формулировки?

Видит бог, Ара ни разу в жизни не козырнула ни фамилией отца, ни близким знакомством с адмиралом Браге и многими другими адмиралами и генералами, запросто бывавшими в доме Авенира Кокорева. Но сейчас она попросту озверела от солдафонского хамства, продемонстрированного самодуром, командовавшим авианосцем, первым капитаном которого была именно женщина – капитан 1-го ранга Браге.

– Браге? – дошло наконец до мужчины. – Браге она…

– Она женщина и командовала этим авианосцем в бою, – напомнила ему Ара. – Так что, мне нажаловаться тете Лизе или спустим на тормозах?

– Лучше на тормозах, – тихо ответил каперанг после секундной паузы.

– Ну и ладно тогда, – закрыла тему Ара и добавила уже громче, для всех присутствовавших: – Благодарю вас, господин капитан первого ранга!

С этими словами она по-уставному повернулась через левое плечо и вернулась к Виктору.

– Значит, так, – скомандовал успевший взять себя в руки Погадаев, – вы, курсант, приступаете к тренировочным полетам завтра с утра. Ответственным за вашу практику назначаю лейтенанта Мальцева. А вам, господин лейтенант, мы сегодня же организуем оказию до Плесецка… у нас туда как раз летит связной самолет…

И это было третье огорчение, выпавшее Аре в тот день. Виктор улетал, и объясниться с ним они тогда так и не успели.

6. Каргополь, испытательный полигон Флота «Воронье поле»

Октябрь, 1952

В тот день Виктор испытывал новый ударный истребитель «Бэ-47» – «Байда»[71]. Машины этого типа – тип тяжелого двухмоторного штурмовика – на вооружение еще не поступали. Решался вопрос, какой из трех прототипов – «47-й», «32-й» или «50-й» – пойдет в серию. «47-й» был неплох и, по итогам предварительных испытаний, набрал девяносто три очка из ста возможных, примерив на себя «майку лидера». Однако пятого октября цель полета была иной, испытывались реактивные бустеры[72] для «Байды», которые, если бы их удалось довести до ума, подошли бы любому из трех прототипов. Быстрый взлет по тревоге мог оказаться для боевого самолета более чем полезным качеством. Не менее важными могли стать дополнительные пятьдесят километров в час во время погони за быстроходной целью: фрегатом или эсминцем противника. «Байда» потому и была двухмоторной, что «затачивалась» на охоту на крупного зверя и вооружалась соответственно: трехствольным «гатлингом»[73] калибра 37-мм, стрелявшим бронебойными и зажигательными снарядами. Но дела с бустерами шли плохо, и в тот пасмурный день на высоте около трех тысяч метров один из двух ускорителей попросту рванул во время включения. «Байде» с ходу оторвало половину хвостового оперения и сильно повредило заднюю оконечность фюзеляжа и моторную гондолу на левом крыле. Самолет, впрочем, не упал, однако сажать его пришлось на вынужденную, на брюхо и на неподготовленную площадку. Приземление, как и следовало ожидать, получилось жестким, так что очнулся Виктор после этого только в госпитале в Каргополе, куда его вывезли с места аварии на геликоптере.

Очнулся, открыл глаза и сперва не понял, где находится и что с ним приключилось. Просто не успел сообразить, но потом его догнала боль, и чуть позже, ощутив, все еще не осознавая этого в полной мере, всю прелесть своего положения, Виктор начал вспоминать.

«Вот же черт!»

Он вспомнил наконец, как сажал штурмовик на какое-то вспаханное под озимые поле, и ему снова стало плохо. Очень уж невеселая получилась история. Да и боль все время напоминала ему о том, что приземляться надо уметь, тем более если идешь на вынужденную. Впрочем, боль болью, однако ничего существенного он себе, к счастью, не повредил.

– Ничего критического, – успокоил его лечащий врач, когда провел очередной осмотр. – Сотрясение мозга и перелом плечевой кости и трех ребер. Ушибы не в счет…

Синяки и шишки никто считать и не собирался. Плечевая кость, как обещал ему доктор, должна была вскоре срастись, как, впрочем, и ребра, а сотрясение мозга проявлялось лишь в нечастых приступах головокружения и устойчивой боли в висках и затылке. Все это можно было терпеть, хотя, правду сказать, чувствовал себя Виктор хреново. Но мир не без добрых людей, да и чудеса порой еще случаются. На отделении служила сестрой милосердия одна чудная девушка с глазами, как васильки, и волосами цвета льна, заплетенными в длинную и толстую косу. Звали ее Глашей Никитиной, и она в Викторе души не чаяла. Ну, и развлекала его, как могла, скрашивая тем и сем его пребывание в больнице. И вот на третий день его страданий случился у Виктора с этими «тем и сем» большой конфуз. Вставшая на колени рядом с кроватью Глафира только забралась головой ему под одеяло, чтобы побаловать Виктора «па-де-буре»[74], как дверь в палату открылась, и на пороге возникла Варвара Бекетова собственной персоной.

– Продолжайте, пожалуйста! – совершенно не смутившись, попросила она, увидев, как Виктор лихорадочно пытается остановить не подозревающую о случившемся реприманде[75] Глафиру. – Я подожду в коридоре.

И все, собственно. Если бы специально захотел испортить с ней отношения, и то ничего лучше наверняка не придумал бы. А так… Только-только – после той дурацкой истории в псковской опере – дела помаленьку стали налаживаться, и надо же, чтобы так влипнуть! Разумеется, Виктор не испытывал никаких угрызений совести ни по отношению к Глаше, ни по отношению к Варе. Он мужчина молодой, ему нужно и можно. Другое дело, что курсанту Бекетовой об этом знать ни к чему. Но подвела дружба.

Едва только Виктор оказался на больничной койке, его командир старший лейтенант Северцев, видевший в комнате своего подчиненного фотографический портрет курсанта Бекетовой и знавший – в общих словах, разумеется – о нежной дружбе, связывающей двух пилотов, телефонировал в Академию и попросил известить Варвару о случившемся. Ну, а там, как водится, вступила в действие знаменитая пилотская солидарность, и уже через сутки Бекетовой организовали увольнительную «по семейным обстоятельствам», и она рванула в Каргополь. Больше девятисот километров и большей частью не по центральным трактам, а по дорогам местного значения. Двадцать часов без сна, и вот она на месте.

«Сюрприз удался!» – вздохнул Виктор, видя, как закрывается за девушкой дверь.

И не то чтобы она стала ему пенять или выговаривать. Ничуть не бывало. Она же ему друг или кто? Получалось, что друг – то есть свой парень в доску, – но он-то уже хотел другого. Во всяком случае, иногда. Поскольку никак не мог понять, что ему с такой девушкой делать? Жениться? Он был пока к этому не готов. Сделаться любовником? Это было бы неплохо, но иди знай, как она отнесется к такому повороту, да не на словах, а на самом деле! В результате всех этих метаний ему потребовалось еще почти целых полгода, чтобы окончательно разобраться в своих чувствах и потихоньку, не форсируя событий, снова наладить с Варей доверительные отношения, которые уже не дружба, но все еще не любовь.

Глава 4

1. Веселый Яр

Июль, 1953

Летнюю практику 1953 года Ара проходила на себерской авиабазе на Тихоокеанском побережье Земли Хабарова. И, если прошлым летом она летала на коче 11-й серии, являвшемся на данный момент основным палубным истребителем республики Себерия, то сейчас ей предстояло «поупражняться» на «морских охотниках» – ударных самолетах «Коч-9М», где буква «М» означает «морской». В принципе, она на таком уже один раз летала – перегоняла вместе с Виктором на авиаматку «Архангельск», – только тот был «ММ», то есть «морской модернизированный». Но в смысле пилотирования разница небольшая, да и вообще все там – и в морском, и в морском модернизированном – сводилось к базовой модели, за исключением навигационных приборов, разумеется. Однако сейчас Аре впервые предстояло пилотировать истребитель-штурмовик над океаном, и лётная практика предусматривала в том числе полеты по приборам. Ночью или вне видимости береговой линии. И это был, разумеется, серьезный шаг вперед. Мало кто из четверокурсников мог похвастаться тем, что взлетал с палубы авианосца и на нее же садился, цепляя тормозным гаком трос аэрофинишёра, а вот Ара могла. Летала, знает! У нее даже в летной книжке так черным по белому и написано: «имеет право на взлет с палубы авиаматки, в том числе и с использованием трамплина, и на посадку на палубу авиаматки в дневное время». Ну, а теперь у нее будет еще и право летать по приборам, причем не только над сушей, но и над морем. Для этого она, собственно, и прибыла на Дальний Восток, на авиабазу Веселый Яр в заливе Владимира.

Несмотря на то, что Земля Хабарова стремительно дрейфовала в сторону полной независимости, хабаровчане совсем не торопились разрывать исторически сложившиеся связи со своей бывшей метрополией. Военные связи, так уж вышло, в особенности. Слишком опасные были у хабаровчан соседи: жадные до выгоды, легкие на подъем, по-восточному коварные и отнюдь не слабые в военном отношении. Цинцы и ниппонцы держали местных жителей в постоянном тонусе, но плотность населения на Земле Хабарова была низкой, а территория, а значит, и границы – огромными. Потому и себерские военные базы были здесь отнюдь не исключением, а скорее правилом. Жестокая необходимость, так сказать, и никакой дурной политики. Вот и Веселый Яр являлся как раз таким форпостом вооруженных сил Себерии на западном побережье Ниппонского моря.

На самом деле, в заливе Владимира, вернее, в так называемой Южной бухте, находилась база подводных лодок ВМФ Себерии, на полуострове Ватовского размещался Центр контроля обстановки, оснащенный старыми, но довольно мощными радиоискателями, а рядом с поселком Веселый Яр – одноименное аэрополе, на которое базировались в основном истребители-перехватчики, легкие скоростные разведчики и торпедоносцы. Туда же время от времени заходили на дозаправку патрульные суда Себерской Тихоокеанской эскадры и тяжелые корабли хабаровских «партизан», как почти официально назывались Силы территориальной обороны Земли Хабарова.

Ара прибыла на базу одиннадцатого июля в составе сводной группы курсантов псковских и ниенских военных учебных заведений на фрегате «Грумант[76]». Большинство прибывших были моряками-подводниками или слушателями инженерного факультета Ниенского училища дальней связи. Авиаторов было всего шестеро, и все как одна девушки, перешедшие на третий курс Академии. Исключением из правила – не в смысле пола, разумеется – являлась Ара, получившая в связи с переходом на четвертый курс погоны гардемарина[77]. Она, соответственно, и стала, как старшая по званию, командиром временного экипажа.

Когда сошли на бетон аэрополя, сразу почувствовали, что здесь, на Земле Хабарова – как раз напротив ниппонского острова Хоккайдо – лето в самом разгаре. Тепло – пожалуй, даже жарко, довольно влажно, но зато замечательно пахнет океаном и тайгой. То есть теоретически Ара знала, каков на самом деле климат на побережье Тихого океана, но одно дело знать и совсем другое – испытать на собственной шкуре, и опыт этот ей, следует признать, весьма понравился. Ведь Ара, как и абсолютное большинство жителей северо-запада Европы, любила солнце и тепло, которых на родине, увы, не хватало. Ну, а здесь, на Дальнем Востоке и того, и другого сейчас было в избытке.

Она сделала несколько шагов по бетонным плитам посадочного поля: разминала ноги, прислушивалась к ощущениям и осматривалась. Выцелила внимательным взглядом встречающего курсантов-авиаторов офицера, он покуривал в теньке около штабного кунга[78], и, кивнув своим кавалерист-девицам – «За мной!» – пошла представляться местному начальству и выяснять обстановку. Встречал их немолодой армейский штабс-капитан с нашивками интендантской службы. Он вежливо выслушал Ару, покачал крупной седеющей головой и тяжело вздохнул.

– Куда катится мир, – печально констатировал тыловик. – Барышни пилоты! Кто бы мог подумать…

Ара не обиделась, поскольку ничего оскорбительного в словах штабс-капитана не нашла. Она знала, что людям старших возрастов – и в особенности в такой вот дальней провинции – совсем непросто принять происходящие в мире либеральные перемены. Оставалось его только пожалеть, тем более что мужиком штабс-капитан Болтнев оказался нормальным. Повздыхал для порядка, покивал своим невеселым мыслям, а затем быстро и четко организовал девушкам отличный обед в офицерской кантине и отвез на локомобиле-вездеходе в поселок Ракушка, где поселил в одном из лучших офицерских общежитий на самом берегу океана. Дом стоял на северной окраине поселка, чуть ниже гравийного тракта на Веселый Яр и, как и несколько других относительно новых коттеджей, принадлежавших авиагородку, был построен на высоком скалистом берегу, нависавшем над галечным пляжем, куда можно было спуститься по деревянной лестнице в четыре пролета.

– Вода теплая, – сказал Болтнев на прощание. – С метеостанции утром сообщили – двадцать градусов, но купайтесь, барышни, осторожно. Слишком много в воде камней. Можно ногу поранить или еще чего… Одним словом, не озеро и даже не море, океан.

Являясь командиром сводного отряда, Ара вошла в дом первой. Прошлась, осмотрелась, оценила дислокацию и удобства. На первом этаже здесь было две запертых сейчас жилых комнаты, небольшая кухонька, душевая на две кабинки и теплый ватерклозет на те же две персоны.

– Первый этаж занят, – подтвердила она информацию, полученную от штабс-капитана Болтнева. – В нашем распоряжении весь второй этаж.

Поднялись наверх. Здесь вдоль коридора располагались четыре комнаты на две койки каждая.

– Занимаем эту, – решила она, – эту и эту. Курсант Жихарева за мной!

Лена Жихарева показалась Аре наиболее подходящим партнером по общежитию. Во всяком случае, она, в отличие от других девушек, Ару не раздражала. Спокойная крупная блондинка с несколько сонным взглядом больших серых глаз, курсант Жихарева считалась неплохим пилотом. Ара ее пару раз видела за штурвалом штурмовика и отметила уверенное пилотирование и полное отсутствия желания изображать из себя жар-птицу или еще кого в этом роде. Из нее мог вырасти со временем четкий профессионал, но никак не бретер. И это было хорошо, потому что две экзальтированные девушки в одной спальне – это чистой воды перебор.

– Купаться пойдем? – спросила между тем одна из девушек.

– Сейчас телефонирую на базу, спрошу, когда нам заступать на дежурство, – ответила Ара, – тогда и пойдем.

Однако штаб базы ничего путного про их планы ей не сказал, попросту не знал. Предложили, ждите, мол, вечером свяжемся и дадим вводную.

– Хозяин барин! – пожала Ара плечами. – Не хотят – не надо. Насильно мил не будешь. Пошли купаться!

Девчонки обрадовались и тут же бросились собираться. Сама Ара надела глухой купальник – он выглядел скромно, черный, без финтифлюшек, но на самом деле был дорогой, из хорошего эластичного трикотажа, – влезла в летний хлопчатобумажный комбинезон, захватила трусы и тельняшку, чтобы не шляться потом с мокрой задницей, полотенце и пояс с револьвером в пристегнутой кобуре. На ноги надела лапти, сплетенные из липового лыка, которые обычно носила летом вместо домашней обуви. Удобно, не жарко и ход мягкий. Это ее еще в Вологде нянька научила: хорошие лыковые или веревочные лапти летом, укороченные по щиколотку войлочные валенки – зимой, ногам удобно, да и вообще здоровее будешь.

– Это чего у тебя, – удивилась Лена, – лапти, что ли?

– А что, в ботинках идти? – усмехнулась Ара. – Учись, красавица. В Псков вернемся, первым делом иди на рынок и покупай лапти. Летом как домашняя обувь лучше не придумаешь. Да и вот так, к морю выйти – вполне ничего. И не забудь взять пистолет! Устав никто еще не отменял.

И в самом деле, по уставу, выйдя на практику «в поле», курсанты, как и все строевые офицеры, должны были иметь при себе табельное оружие. В общем случае речь шла о себерской реплике прусского парабеллума, но устав не запрещал в частном порядке заменять его на более продвинутые модели, и Ара купила себе револьвер «Горбатов-мини»[79] под тот же 9-мм патрон. Его и носила в кобуре.

Собрались быстро. Спустились по скрипучим, выцветшим от солнца и океанской соли ступеням на пустынный пляж. Огляделись. Народу никого. Поэтому сложили одежду и оружие под камни недалеко от обреза воды и полезли в океан, который здесь, в бухте, был совсем не таким мощно дышащим, как на открытом побережье. Вода, как и следовало ожидать, оказалась бодрящей. Все-таки летом озера в Себерии – не считая Ладоги или Онеги, разумеется, – прогревались куда лучше. Но зато это был настоящий соленый океан, да и они все шестеро были тренированными спортивными девушками в хорошей физической форме. Так что холода никто даже не заметил. Резвились, плескались, плавали и ныряли, но Ара службу знала, поэтому в каждый момент времени кто-нибудь из девушек следил по очереди за берегом, за вещами и оружием. Девчонки на нее сердились, разумеется, но она старшая – к тому же гардемарин – ослушаться не решались. А вот когда вылезли из воды, переодеваться пришлось уже под жадными взглядами мужиков, притаившихся в кустах наверху. Однако им всем это было не впервой. В раздевалках спортивного центра Академии, да и в некоторых других ситуациях переодеваться девушкам-курсантам приходилось при парнях. Другое дело, что однокашники всегда деликатно отворачивались, хотя нетрудно было предположить, что не все и не всегда. Поэтому, имея опыт, будущие авиаторы не стали смущаться, а, изобразив плотный круг, переоделись, скрываясь по очереди за неширокими спинами подруг, и отправились отдыхать в «казарму».

В общем, первый день на базе прошел неплохо, тем более что их еще и ужином накормить не забыли и сухпайки выдали на случай непредвиденных обстоятельств, и в довершение всех чудес в авиагородке действовала нормальная военторговская лавка, где девушки купили тростниковый американский сахар, цинский красный чай, бельгийский шоколад, свежие баранки и банку какого-то экзотического местного варенья из лимонника дальневосточного. Чайник-то у них на кухне был, но какой же может быть чай без сахара и баранок с чем-нибудь вкусненьким? А они – вернее, Ара, как старшая по званию и возрасту – купили к тому же бутылочку темного кубинского рома фирмы «Каней»[80]. Но выпили совсем по чуть-чуть. Пол-литра рома на шесть курсанток и двух офицеров-связисток, занимавших комнаты на первом этаже, это по себерским понятиям даже не смешно. Спасибо еще, у поручика Нины Первухиной нашлось НЗ – литровая бутылка местной водки из Владивостока.

Выпили, поболтали, благо спешить было некуда, – штаб все еще никак не мог определиться с тем, куда их направить и что с ними делать, – и спать пошли достаточно поздно, имея в виду добрать недостающее утром, благо привычной побудки под боцманские дудки никак не ожидалось. Однако выспаться им в тот день так и не удалось. Побудка случилась в четвертом часу утра и была, мягко говоря, не из приятных. Ара проснулась от чудовищного грохота и в первый момент подумала, что это гроза. Грозы на Дальнем Востоке, как она вычитала в навигационном справочнике, отнюдь не редкость. Но, увы, это была не гроза, а натуральный артобстрел. Орудия били со стороны моря и под хорошо знакомым авиаторам углом – сверху вниз, – а разрывы снарядов слышались практически со всех сторон.

– Это что?! – вскинулась со своей кровати Лена.

– Это война! – определила окончательно проснувшаяся Ара.

Она вскочила с кровати, распахнула дверь и, выбежав в коридор, заорала во всю силу легких:

– Подъем! Тревога! Война! Пять минут на сборы. Взять оружие и тревожные рюкзаки с НЗ!

Проорав приказ, она вернулась в комнату и сразу стала натягивать комбинезон, благо спала в трусах и тельнике.

Где-то в поселке рвануло что-то очень крупное.

«Бомба? Двести пятьдесят килограммов, – определила Ара. – Значит, штурмовики тоже в деле. Вопрос, кто напал? Цинцы или ниппонцы? Впрочем, неважно. Напали, это главное!»

И у тех, и у других императоры были слабо вменяемые, а рулили военные хунты: у цинцев армейская, а у ниппонцев – флотская. И вот так неожиданно свинтиться с резьбы могли и те, и другие.

Новый взрыв раздался совсем близко, но это было что-то вроде 57-мм снаряда. Вышибло стекла в соседнем коттедже, но ничего, слава богу, не разрушило.

Ара быстро завязала шнурки, прихватила дежурный рюкзачок, называвшийся по традиции «тревожным» – к этому их приучали в Академии практически с первого курса, – и, застегивая на ходу пояс с револьвером, выскочила в коридор. Следует отметить, девчонки не подкачали, собрались быстро и без истерики. Так что уже через пять минут они выбежали из дома, и Ара повела свой маленький отряд прямиком к штабному коттеджу, находившемуся почти в самом центре поселка. А между тем на улице творилось настоящее светопреставление. Где-то в начавшем светлеть небе, то снижаясь, то взлетая выше, гудели штурмовики. Они сбрасывали бомбы и расстреливали на бреющем подсвеченные пожарами цели из бортовых автоматических пушек. Артиллерийский же огонь вели, по всей видимости, тяжелые корабли, подошедшие к базе со стороны моря. Впрочем, прошляпившие противника себерцы начинали оживать. С мыса Билюзек ударили зенитные батареи, а когда команда Ары, протолкавшись сквозь мечущиеся толпы гражданских и военных, достигла наконец здания штаба, – наверняка показав при этом рекордное время, – стреляли уже со всех сторон и не только с земли. Если судить по косвенным признакам, в небе над поселком и бухтой начинался воздушный бой.

«Значит, кто-то все-таки взлетел», – решила Ара, прислушиваясь на бегу к звукам, приходившим со все еще темного, усеянного бледнеющими звездами неба. И да, теперь там появились яркие многоцветные пунктиры трассирующих снарядов и вспыхнули осветительные ракеты подсветки ПВО. Но ни посмотреть толком на ночной воздушный бой – а зрелище, надо сказать, получилось то еще, – ни оценить масштабы катастрофы, она не могла, потому что не имела права бездарно терять время. Она и курсантки из ее отряда могли оказаться полезными в этих драматических обстоятельствах, и теперь главное было выяснить, где и какую помощь они могут оказать.

– Гардемарин Бекетова! – отрапортовала она, ворвавшись в штаб и остановившись перед неизвестным ей лично кадварангом[81]. – Господин капитан, ваше высокоблагородие, имею в команде пять курсантов Псковской академии аэронавтики. Какие будут приказания?

– Приказания? – моргнул кадваранг, оборачиваясь к Аре. – Какие, на хрен, приказания?! Идите на х… барышня! Не до вас!

– Просрали нападение, а теперь на мне нервы срываете?! – окрысилась Ара, чувствуя, как кровь ударила в виски и натянулась на скулах кожа. – Почему у вас, господин кавторанг, оборона базы не налажена?! По минимуму двадцать минут боя, супостаты, поди, уже десант высаживают, а ваши пилоты чем заняты?! В штанах яйца катают?

Услышав эту злую, но, в принципе, справедливую, хотя и неуместную здесь и сейчас отповедь, кавторанг снова мигнул и начал стремительно наливаться дурной кровью. Впрочем, вслух он ничего сказать не успел, остановленный какой-то неожиданной, но важной мыслью. Ну, так это поняла Ара по выражению его лица.

– Ты пилот? – выхрипел он наконец вопрос.

– Так точно!

– Торпедоносец поднять сможешь?

– Струг или драккар? – уже строго по-деловому уточнила Ара.

– Струг-вампир.

– Подниму, – решила Ара, наскоро обдумав поступившее предложение.

– А остальные твои? – прищурился кадваранг.

– Нет, – покачала она головой. – Разве что вторыми номерами. Они только на третий курс перешли. Воздушного боя вообще не знают.

– Подбери себе второй номер и жди во дворе! А остальных я сейчас пристрою офицерами связи на запасной командный пункт. Вперед, гардемарин! Не отвлекай больше!

– Лена! – вихрем выскочила Ара за дверь. – Сможешь вылететь вторым номером на торпедоносце?

– А первым кто? – оробела девушка, тогда как остальные курсантки подались ближе, чтобы понять, о чем, собственно, идет разговор.

– Пилотирую я, – твердо заявила Ара, убеждая скорее себя, чем кого-нибудь другого. – Но мне нужен кто-то, кто сориентирует и сбросит торпеду и прикроет пушечным огнем мою задницу. Возьмешься?

– То есть в бой? – переспросила Лена враз охрипшим голосом.

– А что нам остается?

– Я с тобой, – решилась наконец блондинка, и как раз в этот момент из штаба выскочил капитан-лейтенант в летном комбинезоне старого образца и в не застегнутом кожаном шлемофоне с болтающимся шнуром подключения к бортовой радиостанции.

– Так, красавицы! – сказал он, окинув девушек коротким взглядом. – Вон стоит автобус. Он пойдет в сопки, у нас там запасной КП. Все туда. А экипаж «вампира» за мной!

И, не произнеся больше ни слова, побежал к стоящему на улице вездеходу. Ара кивнула Лене, и они вместе поспешила за каплеем…

* * *

– С кем хоть воюем? – спросила она каплея, когда вездеход миновал линию пожаров и углубился в лес. К слову сказать, пилот оказался довольно молодым и неожиданно симпатичным.

– Судя по всему, ниппонцы пытаются отжать у нас Сахалин, – коротко ответил он, быстро взглянув на Ару, и тотчас снова перевел взгляд на дорогу.

«Значит, ниппонцы. Ну, этого следовало ожидать, ведь так?»

– Как получилось, что они застали нас врасплох? – спросила вслух после короткой паузы.

– По первому впечатлению, провели диверсию на станции слежения и подсветили цели для своих кораблей.

«Так просто? И вся эта военная база оказалась мишенью на стрельбище?»

– Извините, капитан, за нескромный вопрос, – сказала она через минуту. – Вы знакомы с кем-нибудь из контрразведки Флота?

– Знаком, – бросил на нее мрачный взгляд каплей. – И упреждая ваш следующий вопрос, гардемарин. Если переживем эту ночь, я этим говнюкам руки больше не подам. Впрочем, облажались все. Стыд и срам!

Между тем вездеход мчался по лесной гравийной дороге. Где-то впереди мелькали габаритные огни тентованного грузовика, а метрах в ста позади трусил еще один легкий вездеход. Это флотские спецы торопились добраться до аэрополя, но все могло оказаться напрасно, если ниппонцы успели раздолбать взлетно-посадочную полосу и уничтожить склады. Времени у них было достаточно, за прошедшие сорок минут могли даже высадить десант. Однако идущий впереди грузовик неожиданно свернул куда-то влево, то есть в сторону от залива, и вездеход, в котором вместе с несколькими офицерами-авиаторами ехали Ара и Лена, последовал за ним, свернув на узкий, едва заметный проселок, огибавший невысокую сопку. Уже достаточно рассвело, и Ара худо-бедно видела и поросшую соснами сопку, и дорогу, идущую через густой лес. Позади видны были всполохи пожаров, впереди и справа, там, где располагалось аэрополе Веселый Яр, тоже что-то горело и взрывалось, а вот там, куда их вскоре доставил вездеход, было по-прежнему тихо и покойно. Локомобиль остановился на краю широкой просеки, с которой солдаты из батальона аэропольного обслуживания спешно убирали маскировочные сети.

– Резервная взлетно-посадочная полоса, – объяснил каплей.

– Нам туда, – кивнул он в сторону сопки.

Ара пригляделась. В каменной стене чернели устья выдолбленных в скале капониров.

«Ага, – сообразила она, увидев на сопке приземистую, похожую на дот железобетонную восьмигранную „гайку“ центра управления полетами, а чуть в стороне несколько прикрытых маскировочными сетями кунгов радиостанций. – Значит, у кого-то все-таки достаточно мозгов в голове, чтобы не хранить все яйца в одной корзинке».

Тем временем секретное аэрополе оживало на глазах. Подъехали два штабных кунга и полубронированный вездеход с автоматчиками охраны. Техники выкатывали из подземного склада прожектора на колесных платформах, а где-то в лесу, откуда тянулись к взлетно-посадочной полосе толстые электрические кабели, заработала, застучав шатунами и поршнями, большая – судя по издаваемому шуму – паровая машина. Ну, а следовавшие за мужчинами девушки вскоре оказались внутри довольно просторного капонира, освещенного только что вспыхнувшим желтоватым электрическим светом. Здесь один за другим стояли два торпедоносца, вокруг которых уже суетились техники, мотористы и оружейники.

Ара прошла ко второму, на который указал ей каплей («Тот ваш, гардемарин, позывной Сиг-3») и погладила ладонью алюминиевый бок торпедоносца. Струг-вампир – суперсовременная машина. Мощный, довольно быстрый и живучий самолет, несущий под фюзеляжем крылатую ракету с боеголовкой весом в четыреста двадцать килограммов. Их по старой памяти все еще называют торпедами, но сходства между этой вот «сулицей»[82] и морской торпедой, какими вооружены, скажем, подводные лодки, нет и в помине.

«Сулица» – это реактивный монстр со стартовой массой в две тонны с копейками, мощным пороховым двигателем и «упитанным» длинным телом с неширокими крыльями – размахом всего лишь в 2,5 метра, – развивающий скорость в триста метров в секунду. Система наведения, правда, так себе, – заданный торпедоносцем курс и простейший гироскопический автопилот, – поэтому, чтобы попасть в цель с вероятностью выше 0,7, надо вывести торпедоносец на дистанцию прямой видимости. Однако дальше вступают в действие совсем другие факторы. Точность прицеливания, скорость и направление ветра, удержание ракетой заданного курса и плотность огня ПВО. Скорость у «сулицы» больше тысячи километров в час, но на дистанции в десять-двадцать километров поймать ее в прицел роторного пулемета – нефиг делать. Конечно, если речь о массированной атаке по крупной, идущей постоянным курсом цели, можно бросать торпеды издалека. Но сейчас они пойдут с капитаном Шкловским одной парой. Поэтому оптимальные дистанции сброса сократятся до минимума, при котором выживаемость экипажей носит исключительно случайный характер.

Атаковать придется под огнем и с самой малой дистанции, на какую решится пилот. Лена, скорее всего, этого не знала, но Ара отдавала себе в этом полный отчет. Она знала, на что подписывается, соглашаясь на вылет, и теперь страшно боялась возможного результата. Не того, разумеется, что не попадет, хотя и этого тоже, но не так сильно, как того, что этот бой станет для нее первым и последним. По всем выкладкам, результативность торпедных атак была гораздо ниже вероятности того, что пилот торпедоносца не переживет свою безумную атаку. Ара все это знала, но и отступить не могла. И жалела сейчас лишь о том, что не успела попрощаться с родными. Даже короткой записки им не оставила. И еще о том, что так и не объяснилась с Виктором и не узнала, любит ли он ее, как Аре хотелось бы думать, или нет, поскольку все эти чувства она напридумывала себе сама.

Она надела поданный техником парашют, прихватила свой тревожный рюкзачок и первой полезла по приставной лесенке на крыло и дальше в открытую пока кабину. Струг-вампир крупная машина, длинная, ширококрылая и высокая. В такую не сразу и заберешься, но, в конце концов, ей это все-таки удалось. Ара уселась впереди в кресло пилота, Лена сразу за ней – на место «штурмана-бомбардира». На самом деле Ара летала на струге-торпедоносце всего пару раз, да и то на предшественнике того монстра, который ей предстояло вести сейчас в бой. Однако быстрый осмотр кабины никаких незнакомых приборов и механизмов не выявил, и Ара начала подготовку к полету. Она вытащила из рюкзачка шлем, очки и перчатки, подключилась к бортовой системе связи, переговорила коротко с Леной, осталась разговором довольна и тогда вышла на открытый канал связи с центром управления полетом:

– Я Сиг-три, к вылету готова.

– Ждите, Сиг-три, – откликнулась «башня». – Готовность «Ноль», идете в паре с Сиг-два.

– Здесь Сиг-два, – вклинился каплей. – Извините, гардемарин, не спросил вашего имени.

– Варвара Бекетова, – представилась Ара, – и курсант Елена Жихарева.

– Очень приятно! Я Олег Шкловский, но это вы уже знаете, мой штурман – Борис Домрачов. Я иду первым, вы, Варя, сразу за мной. Взлетаем с десятисекундным зазором. Сможете?

– Смогу, – довольно уверенным голосом предположила Ара.

– Хорошо, – продолжил давать вводную капитан-лейтенант. – Здесь полоса идет практически точно с юга на север. Взлетаем и сразу поворачиваем на запад. Сейчас уже рассвело, меня увидите. Идите тем же курсом, но отставая на двести метров и метров на сто выше. Справитесь?

– Должна.

– Это точно, – подтвердил Олег, – должны! Пойдем по широкой дуге с набором высоты. В завершении маневра мы должны оказаться в эшелоне 2700 и идти с максимальной скоростью – а это пятьсот восемьдесят километров в час, – курсом с юга на север. Если не поступит иных команд, валим любые большие корабли. Все ясно?

– Так точно.

– Хорошо. Но учтите, Варя, атакуем вместе, и вы идете строго за мной. Это ясно?

– Да.

– Садимся сюда же, – продолжил между тем каплей, – ну, а если раздолбают и эту полосу, значит, в заливе на воду. Вода в бухте спокойная, сесть можно, только скорость надо сбросить.

– Я знаю, – успокоила Ара каплея. – Все будет хорошо, Олег.

– Ну да! – хмыкнул в микрофон пилот. – Все будет хорошо, и мы поженимся!

– Делаете мне формальное предложение, господин капитан-лейтенант? – улыбнулась Ара.

– Непременно! Разговор продолжим по завершении миссии.

– По рукам!

– Готовность «ноль», – напомнила башня.

– Так точно! Готовность «ноль», – отрепетовала Ара.

Ждать было тяжело, но, к счастью, ей было чем заняться. Она разогревала машину, постепенно выводя температуру пара и его давление на стартовый оптимум, проверяла показания приборов, примеривалась к рычагам управления и к штурвалу.

– С пушками разобралась? – спросила она Лену по переговорному устройству.

– Да вроде бы, все стандартно, – сразу же ответила та, она, по-видимому, тоже волновалась. Все-таки первый боевой вылет. Еще бы не мандражировать.

– Все у нас получится! – уверила ее Ара, проверяя пусковой механизм крыльевых пушек.

Струг-вампир тяжеловооруженный самолет. Кроме торпеды он несет две крыльевых двадцатимиллиметровых пушки и одну тридцатисемимиллиметровую, стреляющую через ось винта. Это оружие передней полусферы. И еще есть пара оборонительных пушек – спаренных двадцатимиллиметровых автоматов – у штурмана, прикрывающего в бою заднюю полусферу.

– Сиг-второй! – снова «ожила» башня. – Старт. Сиг-третий, приготовиться!

«Началось!»

– Пошли! – крикнул каплей Шкловский, и, глядя на то, как тронулась с места его машина, Ара прибавила мощности и снялась с тормозов.

* * *

Несмотря на размеры и неслабую энерговооруженность, струг-вампир – все-таки самолет, а не воздушный корабль. На нем нет левитаторов[83], и он взлетает с помощью паровой машины и винта, обеспечивающих тягу, и неподвижного крыла, создающего подъёмную силу. Поэтому взлет происходил по классической схеме: Ара вырулила на старт, увидела, как трудно отрывается от взлетно-посадочной полосы струг капитана Шкловского, и пошла вслед за ним. Разбег, набор скорости, отрыв, и тяжелая машина, несущая под фюзеляжем две с лишним тонны стремительной смерти, поднимается над землей, закладывает вираж с подъемом и начинает карабкаться в прозрачное рассветное небо. Набрав высоту и завершив маневр, струг Ары лег на возвратный курс. Теперь она шла над океаном с севера на юг, постепенно принимая вправо, от Рудной Пристани в сторону залива Владимира.

Уже на подходе к Веселому Яру Ара увидела дымы и пожары. База горела, пылали руины поселка, бушевало дымное пламя над взорванными складами боеприпасов, но высадить десант ниппонцам все еще, по-видимому, не удалось. С земли по вражеским кораблям и штурмовикам вели огонь батареи ПВО, а в воздухе мелькали быстрые тени себерских истребителей-перехватчиков. Как и откуда они взлетели, Ара не знала. Возможно, с той же самой полосы, с которой поднималась она или с какой-нибудь другой подобной. Но даже на беглый взгляд было видно, что истребителей этих было до обидного мало. И все-таки они были, и они вели бой.

– Вижу вас, – ожил в наушниках голос наземного центра. – Даю целеуказание. Тяжелый крейсер. Опознан как крейсер «Кумано». Ведет обстрел территории, прикрывая высадку десанта. Координаты… высота…

Ара завершила маневр и увидела корабль, на который их с капитаном Шкловским выводил наземный центр. Он был огромен. Настоящий монстр. И его тяжелые орудия – никак не меньше 150 миллиметров – утюжили сейчас позиции себерских батарей ПВО и окопавшихся на вершинах сопок бойцов сил береговой обороны.

«Ох, и большой же гад!» – Она представляла, пусть и в самом общем плане, какими средствами ПВО оснащен такой большой корабль, и понимала, что пройти через заградительный огонь будет практически невозможно. И тем не менее она не могла отступить. Страх, как ни странно, ушел. Сознание стало кристально-ясным, но адреналин уже порядком вскипятил кровь.

– Третий, здесь второй! – связался с ней капитан Шкловский. – Атакуем крейсер! Повторяю, атакуем крейсер. Идешь строго за мной! И не забудь, ты обещала подумать над моим предложением!

– Так точно! – ответила Ара. – Прижмусь к тебе ласково. Предложение принимается!

Как ни странно, этот короткий разговор поднял ей настроение, как бокал хорошего шампанского.

«Что ж, – улыбнулась она мысленно, – полетаем!»

Пока сближались с крейсером, Шкловский ей всю диспозицию расписал, что называется, от и до, и в приказном порядке потребовал производить пуск с дистанции не ближе шести километров. Ара пообещала – «Так точно!» и все такое, – но выбрасывать на ветер четыреста двадцать килограммов взрывчатки не собиралась. Чем ближе к крейсеру сбросишь торпеду, тем больше вероятность того, что ее не собьют в воздухе.

– Лена! – окликнула она штурмана по внутренней связи.

– Здесь.

– Ты как?

– За меня не беспокойся! – довольно твердо ответила курсант Жихарева. – Не подведу.

– Спасибо! Кстати, меня зовут Ара. Встретимся в раю!

– Давай, командир! Я с тобой! – Похоже, Ара в девушке не ошиблась. Не каждый сможет так хладнокровно идти на верную смерть.

– Вот он! – крикнула Ара, завершив разворот. – Теперь, Ленка, держись!

В следующие три минуты Ара вела свой струг сверху вниз, выцеливая мидель[84] вражеского крейсера. И почти все это время торпедоносец шел сквозь мощный заградительный огонь. Ара шла змейкой, пытаясь вывести свою машину из-под огня, выполняла маневры уклонения, ложилась на крыло, хотя это было довольно рискованно, имея в виду размеры и массу подвешенной у нее под брюхом торпеды, но выходить из атаки не собиралась. Она лишь молилась, чтобы струг не развалился раньше, чем Лена сможет вывести торпеду прямо на цель. Штурман работала с системой наведения «сулицы», беспрерывно внося поправки в механизм удержания «мишени», которой был назначен мидель крейсера «Кумано».

– Сбрасывай торпеду! – уже в третий раз приказал Шкловский, но Ара тянула до последнего.

– Сбрасывай! – крикнул он снова, получив несколько прямых попаданий в корпус торпедоносца. – Мне тебя не прикрыть!

Его струг парил, как перегретый чайник, от него отлетали куски обшивки, и в конце концов Шкловский вынужден был сбросить свою «сулицу» и уйти вниз с разворотом. Было очевидно, что его струг уже плохо слушается руля и вот-вот свалится в штопор.

«Прощай, Олег, встретимся… где встретимся!»

– Дистанция пять километров, – напомнила о себе штурман Жихарева, – есть захват.

– Уверена?

– Вероятность выше 0,8.

– Идем на цель.

– Вношу поправки.

Торпедоносец трясло так, что Ара никак не могла понять, были прямые попадания или нет. Впрочем, она об этом и не думала, если честно. Она вела струг сквозь огонь, и даже не сразу поняла, когда штурман доложила, что дистанция сократилась уже до трех километров. Как раз перед этим на подлете к крейсеру рванула торпеда Шкловского.

«Вот же непруха!»

– Две восемьсот!

– Сброс! – скомандовала Ара, выровняв самолет, почувствовала, как «подпрыгнул» торпедоносец, освобождаясь от тяжкого груза, увидела, как обгоняет их тяжелая ракета, и только тогда свернула с прежнего курса.

Вот на отходе от цели в них и попали. Не смертельно, но фюзеляж и правое крыло, по словам Жихаревой, стали как дуршлаг. Однако самих Ару и Лену не зацепило, и машина летных качеств пока не потеряла, а значит, появилась возможность ударить по одной из ниппонских десантных барж. Боезапас-то к пушкам все еще не растрачен, так отчего бы и нет? Сказано – сделано.

– Дайте целеуказание на точку десантирования, – попросила она наземный центр, и в это время где-то близко за спиной раздался мощный взрыв.

Ара взглянула через плечо.

– В яблочко! – подтвердила Жихарева. – Точно в мидель! Ох ты ж! Командир, у нас на хвосте гости!

И завертелось. Торпедоносец большой, ниппонские штурмовики – маленькие. Даже меньше старых себерских кочей. И скорость у них выше, чем у струга, не говоря уже о маневренности. Но и струг не подарок, в особенности когда бой идет не на жизнь, а на смерть, и ожесточение такое, что еще немного и из ушей пойдет пар. В результате сначала Ленка подбила ниппонца где-то над мысом Рудановского – Ара его добила с разворота из крыльевых пушек, – а потом догнали уже их, и выбрасываться с парашютом стало поздно, и она ухитрилась посадить раздолбанный самолет на воду в бухте Южной недалеко от устья Тимофеевки. Приложились на славу, потеряв разом оба крыла, но, как ни странно, уцелели и даже смогли выбраться из быстро начавшей тонуть машины. Вынырнули отплевываясь, повертели головами и снова нырнули, потому что ниппонец – сукин сын – решил достать их хотя бы в воде, но, когда всплыли на поверхность в следующий раз, чтобы глотнуть воздуха, – ниппонец сам уже горел на линии прибоя, а кто его сбил и откуда – с берега или с воздуха, где все еще крутились себерские кочи, – один бог знает. Но им было не до того, чтобы раздумывать над такими глупостями. Уцелели – вот что главное, и они, не раздеваясь, не сбросив ботинок и не избавившись от табельного оружия, поплыли к узкой полосе пляжа.

До берега было недалеко, а плавали обе неплохо – сказывалась флотская традиция, – так что добрались до устья речки и там уже выбрались на сушу, сразу же спрятавшись в кустах. Ситуация была непонятная. Где-то здесь, похоже, противник высадил десант, и напороться на головорезов из ниппонской морской пехоты совершенно не входило в их планы. Поэтому, едва выбрались на берег, сразу же взялись за оружие. По идее оно не должно было отказать, побывав в соленой воде, во всяком случае, так говорили преподаватели на курсе по выживанию. Проверить правдивость их слов, однако, не представлялось возможным. Оставалось надеяться на лучшее, тем более что вскоре им действительно пришлось «нажать на курок».

Ситуация, как они ее оценили, сидя в кустах на берегу невеликой местной речки, все еще оставалась неясной. Крейсер они, судя по всему, убили на раз. Мидель – это ведь главная машина. Разумеется, она прикрыта броней, но для «сулицы» палубная броня не преграда. А взрыв главной машины убивает на месте даже тяжелый крейсер. Так случилось и с ниппонцем. Куда делся капитан Шкловский, было неизвестно. Скорее всего, погиб. Однако умер он не напрасно. Свою часть дела он выполнил, прикрыв Ару и выведя ее на дистанцию результативной атаки. Потеря тяжелого крейсера – в принципе, единственного тяжелого корабля, обеспечивавшего десантную операцию – поставила ниппонцев в трудное положение. Кроме «Кумано», в высадке принимали участие старенький фрегат – он, к слову, уже горел – и три слабо вооруженных десантных корабля. Ниппонские же штурмовики наверняка прилетели с островов. Скорее всего, с аэрополя в Шакотане и, значит, действовали на пределе боевого радиуса. Так что, судя по времени, те, что все еще летали над заливом, были уже третьей, а то и четвертой волной. И долго бой такой интенсивности уже не потянут. А вот по поводу десанта никакой определенности не было и в помине. То ли высадился, то ли нет. И неизвестно сколько высадили и где, если, конечно, десант добрался до земли. И, значит, девушкам надо было двигать к своим, но крайне осторожно, чтобы не нарваться на чужих. Ну, они и пошли. Сторожко и со всем вниманием к деталям, медленно, но верно, забирая к востоку, то есть к сопкам, поскольку идти через лес казалось им наиболее разумным.

Вот в этом лесу они и наткнулись на ниппонцев. Встреча оказалась неожиданной и для тех, и для других, что не лучшим образом характеризовало морских десантников Страны восходящего солнца. То, что их не услышали Ара и Лена, не удивительно: они все-таки не для этого готовились. Но вот как ниппонцы умудрились прошляпить двух девушек-авиаторов, это и в самом деле вопрос. Однако задумалась над ним Ара много позже, и даже тогда это был второстепенный и уж точно, что не актуальный вопрос. А в тот момент, когда, выйдя на небольшую поляну – скальную проплешину среди не слишком густого леса, Ара увидела людей в пятнистых серо-зеленых комбинезонах чужого покроя и действовать начала сразу, не задумываясь и не отвлекаясь на посторонние мысли. Сказались характерные качества пилота и выучка, полученная в родном доме. Она вскинула руку с зажатым в ней «горбатовым» и высадила в стиле техасских ганфайтеров все семь патронов в невероятном темпе резкого, быстрого и чрезвычайно решительного стрелка. Ниппонцы, что называется, даже мяукнуть не успели, а уже валялись на земле.

– О как! – выдохнула Ара и дернула за рукав впавшую в ступор Лену. – Ну, ты что, подруга, трупов никогда не видела?

– Н-нет… – проблеяла «штурман» слабеньким, совершенно не характерным для нее голоском.

– Ну и ладно тогда, – снова дернула ее Ара. – Я тоже. Как-то не привелось. Бежим!

Выстрелы-то прозвучали довольно громко, и не ровен час на шум могли прибежать другие десантники. Но, к счастью, не прибежали. Буквально через минуту, максимум – через две в лесу стали стрелять. Причем, кроме заполошной винтовочной пальбы, отчетливо были слышны стаккато сразу нескольких пулеметов и звучащие вразнобой короткие очереди автоматов. Это явно были как нельзя вовремя подоспевшие силы себерской береговой обороны. Судя по интенсивности огня, сразу в нескольких местах и не так, чтобы далеко от девушек, завязался ожесточенный бой. Вскоре в дело пошли и ручные гранаты, и даже минометы.

– Пойдем, заберем у этих сраных ниндзей документы и оружие! – предложила Ара минут через пять, но Лена явно не была готова к новым подвигам. Ее била нервная дрожь, стучали зубы, но главное – эта «гуманистка», со спокойным сердцем запустившая в ниппонский крейсер крылатую ракету с мощной боеголовкой и тем самым убившая сотни офицеров и младших чинов, неожиданно запсиховала по поводу «невинно убиенных» ниппонских десантников.

– Они ведь нам ничего плохого не сделали!

– Если бы сделали, было бы поздно предпринимать ответные действия, – почти спокойно объяснила свою позицию Ара.

Однако Лена не унималась, неся какой-то совершенно неуместный в их обстоятельствах либеральный бред об общечеловеческих ценностях, о «не убий» и «возлюби ближнего». Это последнее достало Ару, что называется, до печёнок.

– Слушай, подруга, – спросила она тогда, – ты с парнем когда-нибудь спала?

– Что? – не поняла ее боевой штурман торпедоносца.

– Мужчине давала? – уточнила Ара.

– Нет, – изумленно раскрыла глаза курсант Жихарева. – А при чем тут это?

– А при том, что я, так уж вышло, тоже все еще девица, и начинать половую жизнь с изнасилования ниппонскими десантниками не хочу. И это еще, если бы нас после этого не прирезали.

Похоже, что с этой стороны Лена на произошедшую «трагедию» не смотрела, и объяснение Ары заставило ее задуматься. Но теперь у нее началась истерика уже по другому поводу. Лена до икоты боялась жмуров и, вообще, боялась – теперь уже живых ниппонцев, – и соответственно, ни в какую не хотела покидать россыпь валунов, среди которых они сейчас прятались. Так что, в конце концов, Ара плюнула на напарницу и пошла одна.

Очень осторожно – прислушиваясь к каждому подозрительному шороху, насколько это было возможно в какофонии боя – Ара вернулась к давешней проплешине, осмотрелась и, не обнаружив никакой опасности, подбежала к мертвецам. Двоим она попала в лицо и грудь, третьему – только в корпус: в грудь и живот. Честно сказать, Ара раньше трупов тоже вблизи никогда не видела. Тем более ей не приходилось их кантовать. Но она напомнила себе, что не просто так погулять вышла, не барышня, чай, а боевой офицер-авиатор, и все-таки превозмогла страх и брезгливость. Собрала все документы, какие нашла в карманах ниппонских десантников, забрала три короткоствольных пистолета-пулемета и совершенно замечательные десантные ножи производства небезызвестной прусской фирмы «Золинген» и быстренько растворилась в лесу. Торчать на открытом месте ей категорически не хотелось, а убежище среди камней казалось вполне надежным…

2. Кардла, база Флота на острове Хийумаа[85]

Июль, 1953

Сообщение о начале ниппонского вторжения на территорию Земли Хабарова пришло около полуночи. Виктор, уже второй месяц кряду гонявший с аэрополя в Кардле новые модели истребителей над морем и островами, как раз заступил на дежурство по штабу, так что получал сейчас информацию буквально из первых рук – прямо со штабного телетайпа, и, следует сказать, «вести с полей» совсем не радовали. На этот раз императорскому флоту удалось подловить хабаровских партизан и себерцев, попросту говоря, со спущенными штанами. Атаковали перед рассветом, когда в Шлиссельбурге был уже поздний вечер, обеспечив внезапность и массирование ударов практически на всех главных направлениях. Разумеется, план минимум островитян состоял в том, чтобы захватить Сахалин. Тут, как говорится, и к гадалке не ходи, но ниппонцы давно пускали слюни и на всю остальную территорию Земли Хабарова – в особенности на тихоокеанское побережье, – так что наверняка задача максимум у них – разгромить хабаровчан и себерцев раньше, чем придет помощь из метрополии или вмешаются цинцы, у которых тоже губа не дура. При этом сообщения из зоны боевых действий поступали весьма противоречивые, так как штабы экспедиционного корпуса оказались не на высоте. В общем, неразбериха, паника и брехня вперемешку с патриотическими лозунгами и обещаниями забросать супостата шапками.

Тем не менее уже к одиннадцати часам утра по времени Владивостока наметилась некая слабая пока тенденция к наведению порядка. Судя по всему, занимались этим заместитель командующего силами территориальной обороны Земли Хабарова генерал Агалаков и командующий себерским экспедиционным корпусом вице-адмирал Мордвинов. Информационный поток тоже постепенно стал выравниваться, и к полудню – на Балтике было уже пять часов утра – появилась наконец возможность, хотя бы вчерне, нарисовать ситуационную карту. А в шесть тридцать пять – это Виктор запомнил точно – пришло сообщение о том, что в заливе Владимира курсантским экипажем на торпедоносце струг-вампир уничтожен прямым попаданием ракеты в мидель ниппонский тяжелый крейсер «Кумано». Первым делом Виктор открыл флотский справочник и нашел там этот долбаный «Кумано». Зверь оказался матерым, и оставалось только гадать, как этим курсантам удалось прорваться сквозь заградительный огонь и так точно всадить ракету в корабль, прикрытый нехилой системой ПВО. Но стоило ему об этом задуматься, как он тут же вспомнил, что именно в залив Владимира несколько дней назад улетела на летнюю практику Варя Бекетова.

В следующие полчаса Виктор всеми правдами и неправдами пытался связаться с базой себерского Флота Веселый Яр. Но там все еще шел бой с высадившимся ниппонским десантом, и никто ничего определенного ни о чем сказать пока не мог. Лишь около пяти вечера по дальневосточному времени знакомый офицер, служивший в штабе экспедиционного корпуса во Владивостоке, сообщил, что по его данным экипаж струга состоял из гардемарина Бекетовой и курсанта Жихаревой, и что торпедоносец, по всей видимости, из боя не вышел. При этом известии сердце у Виктора оборвалось, и перед глазами встала на мгновение кровавая пелена.

«Этого не может быть! – орал он мысленно. – Господи, только не она! Она не может умереть! Она…»

Но он знал, что может, потому что все это было слишком похоже на Ару: вызваться добровольцем, поднять в воздух тяжелый торпедоносец и пойти в самоубийственную атаку.

«Она может! Могла?»

«Нет, – решил он через минуту, – пока нет подтверждения, что погибла, Ара жива!»

Сжав кулаки и выслав по инстанции просьбу включить его в первую волну подкреплений, которые Себерия наверняка пошлет на помощь своему протекторату, Виктор продолжал работать в штабе и после окончания своей вахты, продержавшись на ногах восемнадцать часов кряду. Однако ничего нового он так и не узнал. Лишь его приятель из Владивостока несколько позже уточнил, что в атаке на крейсер вроде бы участвовали два торпедоносца – единственные струги, которые удалось поднять в воздух с резервной ВПП, – и что оба экипажа числятся пропавшими без вести. Одним командовал капитан-лейтенант Шкловский – командир отряда торпедоносцев на базе Веселый Яр, а другим – гардемарин Бекетова, и что, по данным, полученным с базы, зачетный бросок выполнил именно курсантский экипаж. Прочитав это сообщение – связь осуществлялась через телетайп, – Виктор решился пустить в ход тяжелую артиллерию. Он позвонил сенатскому секретарю адмирала фон дер Браге и, представившись представителем штаба базы Флота на острове Хийумаа графом Якуновым-Загородским, – но не назвав при этом своего невысокого звания, – попросил срочно соединить его с сенатором. Секретарь было засомневался, но Виктор его все-таки дожал, объяснив, что лично знаком с Елизаветой Аркадьевной.

– Время не терпит, – сказал он секретарю, – поэтому я телефонирую в Сенат, а не к ней домой.

Последний довод секретаря убедил, и он соединил Виктора с княгиней Виндавской.

– Добрый вечер, ваше превосходительство! – поздоровался Виктор, услышав в трубке голос адмирала. Он специально выбрал обращение, подчеркивающее ее военный статус, а не княжеский титул. Хотел сразу показать, что разговор будет носить чисто деловой характер, имея в виду нынешние события на Дальнем Востоке.

– Извините за поздний звонок. Это лейтенант Якунов-Загородский.

– Здравствуйте, Виктор! – откликнулась адмирал Браге. – Секретарь сказал, что это звонок из штаба базы. Что-то случилось на Балтике?

– Никак нет! – честно признал Виктор. – Извините, Елизавета Аркадиевна, но я ввел вашего секретаря в заблуждение. Я связался с вами по личному вопросу.

– Вот как… – протянула в ответ адмирал. – Ну что ж, вы все равно уже на проводе. Излагайте. Только коротко.

– Так точно! – вытер Виктор испарину, выступившую на лбу. – На базе Веселый Яр в заливе Владимира… Это на…

– Я знаю, где это. Продолжайте!

– Там находится моя…

«Моя кто? – споткнулся Виктор на этом месте. – Моя знакомая? Моя подруга?»

– …моя девушка, – сказал он, не придумав ничего лучше этого определения. – По последним и, разумеется, непроверенным данным она атаковала ниппонский крейсер на торпедоносце струг-вампир и теперь числится пропавшей без вести. Я полдня пытаюсь выяснить через своих друзей и однокурсников хоть что-нибудь конкретное о ее судьбе, но моих полномочий явно недостаточно. Не могли бы вы…

– Фамилия, звание, должность! – прервала его адмирал.

– Варя… Простите! Гардемарин Варвара Бекетова, курсант четвертого курса Академии аэронавтики, стажер.

– Варя? – вскинулась где-то там на другом конце провода прославленный адмирал фон дер Браге. – Это ты о Варе Бекетовой?

– Так точно.

– Вот черт! – выругалась адмирал. – А ну-ка давай рассказывай все, что знаешь…

Разумеется, Виктор догадывался, что Варя неспроста темнит, рассказывая о своей семье. Она, конечно, умело наводила тень на плетень, но не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что происходит она не из обычной семьи. Даже ее старое дворянство, скорее всего, было ширмой, за которой скрывалась тайна ее настоящего происхождения. И сейчас Виктор в этом окончательно уверился. Если для княгини Виндавской курсант Бекетова – это просто Варя, значит, ее семья близка к клану Браге-Рощиных, а это в республике настоящая сила. Однако на данный момент гораздо важнее было другое: возможности сенатора фон дер Браге не сопоставимы с возможностями лейтенанта Якунова-Загородского, и она, судя по всему, сделает все, чтобы выяснить судьбу не безразличной ей лично девушки-курсанта. Так все, собственно, и случилось.

Почти ровно через сутки Браге телефонировала ему сама, найдя Виктора отсыпающимся после проверки боеготовности базы в офицерской гостинице в поселке Кардла.

– Слушай внимательно, лейтенант, – сказала без предисловий, – нашлась наша Варвара. Жива и, представь себе, даже невредима. Она сейчас на базе хабаровских партизан в Каменке. У них там на такой как раз случай резервное аэрополе, оказывается, прихерено. Туда всех уцелевших из Веселого Яра и переправили. Остальное расскажу по дороге. Приказ на твое откомандирование в распоряжение командующего обороной Тихоокеанского побережья адмирала Минчакова уже спущен в Кардлу. Хватай вещи и стрелой лети в Шлиссельбург. Буду ждать тебя ровно через шесть часов на Самсоновском поле, сектор шесть, крейсер «Кострома». Сам увидишь.

Ну, что сказать. Воодушевление великая вещь, а связи решают все или почти все. Получив разрешение в штабе, Виктор воспользовался флотским грузовиком, чтобы за три часа добраться до Ниена, а уже оттуда ребята из третьего штурмового полка перебросили его на учебно-боевом коче-спарке прямо на Самсоновское поле, на ту его часть, где располагались взлетно-посадочные полосы. Аэродромная команда была предупреждена заранее, и не успел Виктор соскочить с крыла штурмовика на бетон аэрополя, как к нему подрулил здоровущий локомобиль-тягач, на котором его доставили прямо к лифтовой башне крейсера «Кострома».

«Без трех минут полночь! Точен, как часы!»

– Вы точны, – констатировала адмирал Браге, выходя из представительского локомобиля, подъехавшего к лифтовой башне минутой позже. – Люблю пунктуальных людей. Идемте, лейтенант, побудете пока моим офицером для поручений!

Виктор подхватил дорожную сумку и пошел вслед за женщиной. Сзади поспешали помощник адмирала в звании капитан-лейтенанта и секретарь сенатора, тот самый, с которым Виктор разговаривал давеча. А в это время нижние чины выгружали из локомобиля чемоданы, кофры и портпледы. Княгиня Виндавская давно уже не путешествовала налегке. Да и то сказать, она свое оттрубила от и до. Глядя сейчас на эту затянутую в адмиральский мундир властную женщину-политика, трудно было представить, что когда-то она ходила в атаку на ударном штурмовике, командовала крейсером в бою и авианосной эскадрой на двух разных войнах, в одиночку прошла через пустыни и джунгли Западной Африки и первой из ныне живущих и едва ли до сих пор не единственной среди военных и гражданских пилотов провела свой корабль в Лемурию, но главное – вернула его обратно[86]. Эта женщина была настоящей легендой. Героем без оговорок и скидок на женский пол. Всех орденов – а она их носила на груди отнюдь не мало – не хватило бы, чтобы наградить ее по заслугам за все совершенные ею подвиги, за беспримерное мужество и твердую, как сталь, волю, за талант флотоводца и за дальновидность политика. И досталось ей все это нелегко: кровью, если говорить без обиняков. На флоте ходили упорные слухи о том, что у Браге на теле больше шрамов, чем орденов на груди. И Виктор знал, что рассказы эти близки к истине. Сам один раз оказался рядом с Елизаветой Аркадиевной, когда ее прихватил болевой приступ. Да и сын ее Аркадий рассказывал как-то, отчего его мать никогда не купается вместе со всеми.

– Не любит демонстрировать свои шрамы, – объяснил он тогда. – Не стесняется, Витя. Просто не любит. А купальник, сам понимаешь, ни рук, ни ног не прикрывает…

Между тем лифт вознес их наверх, протолкнув в недра новейшего линейного крейсера типа «Молога»[87]. Корабль был хорош и попросту огромен, мало чем, в сущности, отличаясь от великобританских линейных крейсеров типа «Королева Виктория». Те же размерности, тот же калибр орудий в главных башнях. Вот разве что вместо шестнадцати 180-мм орудий на «мологах» было установлено всего двенадцать – по два в шести башнях, – но зато ходовая часть была много лучше, что давало преимущество как по скорости, так и по потолку. Однако тридцать два сверхбольших левитатора и три мощных паровых машины требуют много места, поэтому и корабль получился довольно-таки большой.

Оказавшись на нижней палубе, они перешли в другой лифт и уже на нем поднялись в носовую надстройку. Здесь наверху, на первой надстроечной палубе их встретили командир крейсера капитан 1-го ранга Карл Фредрикович Бонсдорф и офицеры его штаба. Встреча была короткой – акт вежливости и субординации и ничего больше, – и все занялись своими делами. Крейсеру в ближайшие минуты предстояло отчалить и взять курс на восток, но несколько позже – несмотря на позднее время – капитан пригласил всех в свой салон на «скромный ужин». Ну, а до тех пор сенатор фон дер Браге и лейтенант Якунов-Загородский были предоставлены самим себе и могли не торопясь переговорить с глазу на глаз в салоне адмиральской каюты, предоставленной в распоряжение княгини Виндавской.

– Итак, Виктор, с каких пор Варя твоя девушка?

– Ну… – начал было оправдываться он, – не то чтобы официально…

– А не официально? – Адмирал задумчиво прищурилась, потом взглянула в иллюминатор, за которым жило своей ночной жизнью Самсоновское поле, и снова посмотрела на Виктора. – Вы давно знакомы?

– Три года.

– Даже так… – Адмирал достала портсигар и зажигалку, но закуривать не спешила.

– Как познакомились? – спросила через мгновение.

– Случайно, – пожал плечами Виктор. – Я тогда служил в Академии. Жил там же, в офицерском общежитии. Возвращаюсь как-то вечером, смотрю, какой-то мелкий паренек читает мемориальные доски на фасаде…

– За мальчика принял?

– Уже смеркалось…

– А ты, случаем, на парней не западешь? – Вопрос закономерный, поскольку было в этой истории кое-что, чего Виктор и сам до сих пор толком не понимал. С чего это его вдруг потянуло на разговор с тем «мальчиком»? Но ведь факт. Заинтересовался, заговорил…

– Никак нет, ваше превосходительство! – четко ответил он адмиралу. – Я не по этой части.

– Ну и славно, – улыбнулась каким-то своим мыслям прославленный адмирал. – Было бы обидно. Такой эталонный экземпляр мужественности и к тому же мой родственник, и вдруг… Скандал! И, к слову, просто чтобы ты понял, что к чему. Варя – моя крестница, а это, сам понимаешь, обязывает…

Она закурила. Медленно, спокойно. Снова взглянула в иллюминатор.

– Рассказывай, – предложила, не оборачиваясь, и тогда Виктор стал рассказывать.

Ему нечего было скрывать, тем более от Елизаветы Аркадиевны, которая Варе, оказывается, крестная мать, поэтому говорил, как есть, но и то правда, как такое расскажешь?

– Не поняла, – адмирал, явно недоумевая, смотрела сейчас на него и, по-видимому, ожидала объяснений. – Так ты с ней спал или нет?

– Нет, – поморщился Виктор.

– Почему? – продолжила давить адмирал. – Она же тебе сама предложила, я правильно поняла суть ваших отношений?

– Испугался, – неожиданно признался Виктор.

– Ну и дурак! – Елизавета Аркадиевна затушила папиросу в пепельнице, вздохнула и недоуменно покрутила головой. – Ничего не понимаю. Если бы не хотел, мы бы сейчас с тобой тут не разговаривали. Значит, что? Отца ее испугался?

– Отца? – не понял Виктор. – А при чем тут ее отец? Почему я должен его бояться?

– Постой-ка, дружок, – вдруг нахмурилась адмирал. – Что тебе Варя сказала про своего отца?

– Ну, он инженер… Что-то не так?

– Она по отчеству Авенировна, – подсказала адмирал. – Ничего не напоминает?

– Нет, – честно признался Виктор.

– Варин отец – это Авенир Никифорович Кокорев, – невесело усмехнулась адмирал.

– Вы хотите сказать…

– Уже сказала.

– Но она же Бекетова, – попробовал Виктор оспорить очевидное.

– Это чтобы Кокоревой не называться, – объяснила Браге. – С такой фамилией, знаешь ли, ой как непросто строить самостоятельную жизнь.

– Я не знал, – развел Виктор руками.

– Тогда чего ты боялся?

– Не знаю.

– То есть любить любишь, а осчастливить девушку не пожелал? – похоже, разговор развеселил адмирала, и она даже не думала этого скрывать.

– Хотел осенью объясниться, познакомиться с ее родителями, тогда бы и это…

Виктор был смущен. Вот вроде бы взрослый человек, и женщины у него были, что в той жизни, что в этой, а все равно такого рода темы задевали его за живое и вызывали если уж не испуг, то наверняка чувство неловкости.

– Вот только краснеть, как не половозрелая девица, не надо, – видя его растерянность, покачала головой адмирал. – На лейтенанте Флота стыдливый румянец плохо смотрится. А я тебе так скажу. Когда военный человек откладывает любовь на потом, всяко может случиться. Вот у тебя по факту и случилось.

Что ж, она была права, а от правды куда денешься?

– Так точно, – признал Виктор. – Проявил неуверенность и недальновидность. Был неправ!

– Неправ, – кивнула адмирал. – Что теперь?

– Теперь объяснюсь, а дальше… Дальше, как сама решит.

– Разумно. Куришь?

– Так точно.

– Кури! – она подвинула к нему свой портсигар и потом смотрела, как он закуривает, затягивается, выпускает дым.

– Ты ведь штурмовик, я правильно помню? – спросила после паузы.

– Пилот-испытатель, но летал в основном на штурмовиках и торпедоносцах, ну и, вообще, на всем, что летает.

– Тогда так! – решила адмирал, как отрезала. – Мы сейчас идем в Порт-Артур, там собирается эскадра адмирала Минчакова. Но тебя мы перебросим через Харбин в Хабаровск. Там как раз будет посыльное судно, идущее этим маршрутом. В Хабаровске явишься в штаб Южной группы. Найдешь капитан-лейтенанта Орвурта. Доложишься. Он о тебе знает и поможет добраться до Каменки. Ты официально зачислен пилотом атакующего коча в состав корволанта Центральной группы. Кто сейчас там командует, я пока не знаю, но запрос на опытных пилотов от них поступил. Это о тебе. Теперь о Варе. Вот что я знаю на данный момент.

Адмирал тоже взяла папиросу, покрутила в пальцах, закурила, выдохнула дым.

– Варя в составе женской курсантской группы прибыла в Веселый Яр одиннадцатого. Двенадцатого на рассвете началось вторжение. Наши силы в районе залива Владимира были атакованы и сразу же понесли большие потери. Однако в капонирах в районе резервной взлетно-посадочной полосы оставалась кое-какая техника. Конкретно скоростной разведчик «Сапсан-6», семь старых «кочей» девятой серии и два новеньких с иголочки торпедоносца струг-вампир. Один экипаж у командира базы нашелся сразу. Уцелел командир отряда торпедоносцев каплей Шкловский со своим штурманом. Искали второй экипаж. Тут наша Варя и влезла. В общем, Шкловский ее вывел на цель, но сам сбросил торпеду неудачно. Ее сбили огнем ПВО. А вот наша красотка попала ниппонцу в мидель и взорвала ему машину. На отходе поймала ответку, но выкрутилась и даже сбила ниппонский штурмовик. Но тут ее везение кончилось, и другой ниппонец их срезал, так что Варя сажала торпедоносец, ну или что от него там осталось, на воду. До этого места большая часть информации достоверна, так как основывается на рассказе каплея Шкловского, он, в частности, прикрыл их посадку на воду, срубив того прохиндея, который прежде подбил Варин торпедоносец. Ну, и с берега кое-кто кое-что видел, да и пяток наших кочей в тот момент все еще действовали над заливом. Дальше начинается смутный отрезок времени. Где-то около двенадцати часов, пока Варя и ее второй номер Елена Жихарева шли через тайгу и сопки к опорному пункту на южном берегу озера Озеро. В общем, там командовал некий придурковатый подпоручик из береговой обороны. С его слов, двенадцатого июля в сумерках в расположение вверенной его командованию части вышли две девушки, утверждавшие, что они пилоты со сбитого торпедоносца. Он им, разумеется, не поверил. Он вообще утверждал, что эти две мелкие «ссыкухи» врали все напропалую. Даже такую дурь выдумали, что они, дескать, застрелили по пути трех ниппонских десантников. Правда, он был смущен тем фактом, что девушки принесли с собой документы этих трех ниппонцев и их личное оружие – десантные пистолеты-пулеметы. К сожалению, настучать обормоту по барабану не удастся. Погиб баран смертью храбрых на следующий день во время второй волны десанта. Но свое малограмотное мнение о происшествии отправил по инстанции. Его мне по телефону зачитал командир нашей базы в Рудной Пристани, куда и пришла эта филькина грамота. Он же сообщил мне, что обе девушки нашлись и находятся сейчас – то есть на тот момент времени – в Каменке, куда отступила большая часть военнослужащих и гражданских из Веселого Яра. Это все. И знаешь что, Виктор, сдается мне, что они тех трех ниппонцев действительно положили. Не стала бы Варька о таком врать. Да и может она. Сам знаешь, резкая девушка и стреляет отменно. А сейчас иди-ка ты спать, горемычный. Спросишь моего адъютанта, он тебя устроит…

* * *

«Кострома» снялась с якоря в 0.30 по Пулковскому меридианному времени и, взяв курс на Итиль[88], почти всю дорогу шла с попутными ветрами, выдерживая крейсерскую скорость в 120 узлов[89]. В Итиль прибыли в одиннадцатом часу утра, приняли на борт миссию хазарских военных наблюдателей и, пользуясь тем, что ни Золотая Орда, ни Цинская империя в войне пока не участвовали, проложили курс в Порт-Артур без затей: то есть по кратчайшему расстоянию. И через пятьдесят три часа прибыли наконец в пункт назначения. К этому времени обстановка на Тихоокеанском побережье Земли Хабарова уже окончательно прояснилась. Ниппонцы высадились на нескольких островах Курильской гряды и атаковали – правда, безуспешно – базу хабаровчан в районе Северо-Курильска. Однако прорваться с ходу к Петропавловску-Камчатскому, являвшемуся для них первоочередной целью, так и не смогли, создав, однако, три крайне опасных плацдарма на западном и восточном побережьях полуострова: в районе Усть-Большерецка, а также в бухтах Вестник и Асача. Туда, по данным разведки, противник гнал сейчас подкрепления, стремясь как можно скорее расширить сами плацдармы и построить там нормальные аэрополя.

У Себерии на Камчатке своих сил было недостаточно, только две передовые базы Флота: одна в Петропавловске, а другая в Усть-Камчатске. А на базах в основном находилась только ударная авиация, так что для наземных операций – не считая батальона аэропольного обслуживания, оставались лишь батальон морской пехоты, две роты войск береговой обороны да несколько дивизионов зенитной артиллерии. Правда, у хабаровчан на юге полуострова теоретически квартировала территориальная бригада полного состава, но по факту вся она была раздергана командованием побатальонно и поротно и, как следствие, распылена на огромной территории. В общем, дела там обстояли, прямо сказать, хреново, но командование СТОЗа[90] пыталось хоть как-то выправить сложившееся положение, спешно перебрасывая в Усть-Большерецк и в поселки Ичинский и Крутогоровский маршевые роты, артиллерию и бронеходы из Софийска и Николаевска-на-Амуре. Впрочем, значительных резервов у хабаровчан в этом районе не было, так как одновременно приходилось перебрасывать подкрепления на Сахалин, где тоже развернулись тяжелые бои. Ниппонцы высадились сразу в десяти пунктах на восточном побережье острова, к северу от Катангли и пытались сейчас пробиться вглубь Сахалина, наверняка планируя как можно быстрее выйти к Александровску Сахалинскому и тем отрезать южную группу войск хабаровских «партизан» от северной.

А на юге, следует заметить, находится довольно много городов, имеется разветвленная система шоссейных и железных дорог и там же расположены крупные базы Флота Себерии и Сил территориальной обороны Земли Хабарова. Там ниппонцам закрепиться с ходу не удалось, и они пытались сейчас подавить сопротивление обороняющихся силами своей действующей с Хоккайдо авиации и трех тяжелых эскадр. Что же касается Тихоокеанского побережья от траверза пролива Лаперуза и до устья Туманной[91], то там развернулось настоящее воздушное сражение. Относительная близость острова Хоккайдо и северной оконечности острова Хонсю, позволяла ниппонцам задействовать против хабаровчан и себерцев свою ударную авиацию наземного базирования. Не остался в стороне и ниппонский флот. Против целей на побережье и в глубине Внешней Маньчжурии[92] действовали сейчас пять полноценных эскадр – 107 кораблей 1-го и 2-го класса.

Постоянным обстрелам и бомбардировке подвергались морской порт и аэрополе в поселке Терней в устье реки Серебрянки, база себерского Флота Пластун, прибрежные города Находка и Владивосток и материковые промышленные центры, находящиеся в некотором отдалении от побережья: Уссурийск, Мономахова Слободка[93], Кавалерово и даже далекий континентальный Харбин, куда ниппонцы летали из Северной Кореи. Поначалу – в первые три дня боев – досталось и Порт-Артуру, но атаковать малыми силами Ляодунский полуостров с его городами-крепостями Порт-Артуром, Дальним и Цзинь Чжоу – оказалось настоящим самоубийством, или как уж там это называется у супостата. Ниппонцы это осознали достаточно быстро, тем более что себерский ВМФ сразу же бросил к побережью Кореи свои эскадры морского базирования, и сейчас в Порт-Артуре было тихо, зато «громко» от артиллерии главного калибра стало на западном побережье ниппонской Кореи. Вообще, обстановка во Внутренней Маньчжурии, так и оставшейся, в отличие от Земли Хабарова, себерским колониальным владением, была пока куда лучше, чем в Маньчжурии Внешней. Но, скорее всего, ненадолго.

* * *

Крейсер «бросил якорь» на старом аэрополе Шаншигоу всего в паре километров к югу от Нового города, и, прихватив с собой Виктора и хазарскую миссию, Лиза сразу же направилась в штаб обороны Южного сектора. В городе действительно было тихо, но при этом ощущалось скрытое напряжение, поскольку было очевидно – долго это затишье не продлится. Если боевые действия не прекратятся – а ниппонцы и не думали останавливаться, – в войну вступят еще и цинцы. Им давно не давали спокойно спать себерские колонии во Внутренней и Внешней Маньчжурии, но напасть на Себерию и Землю Хабарова в одиночку они не рисковали. Сухопутная армия у цинцев была, допустим, большой – или даже очень большой, – но оснащена она была на уровне едва ли не начала века, а морского и воздушного флотов у цинцев, почитай, что и вовсе не было. Во всяком случае, они не могли выставить ничего, с чем не справился бы себерский Флот. Другое дело – война на два фронта. Это всегда головная боль, причем для любого государства и в любую историческую эпоху, да и граница между Маньчжурией и Цинской империей была, что ни говори, очень уж длинной. Всю ее перекрыть было крайне сложно, но если в мирное время это был всего лишь вопрос контрабанды и незаконной иммиграции, то в военное время – это могло стать по-настоящему серьезной проблемой. Единственное, что несколько утешало себерское командование – это полное отсутствие согласованности между двумя империями. Друг друга цинцы и ниппонцы ненавидели едва ли не больше, чем варваров с Запада.

Между тем колонна представительских локомобилей и броневиков охраны покинула пределы аэрополя и понеслась по улицам города. Движение здесь было не настолько интенсивным, как где-нибудь в Новгороде, Ниене или Шлиссельбурге, но и улицы, если честно, узковаты – все-таки дальняя провинция, – так что так на так и выходит. На тротуарах, как и следовало ожидать, оказалось много военных, в небе над городом барражируют фрегаты и корветы, заменяя собой отсутствующую систему зональной ПВО, а, когда выехали на набережную за Морским госпиталем, Лиза увидела низко зависшие над Западной бухтой тяжелые крейсера эскадры адмирала Минчакова. Впечатляющее зрелище, если честно. Огромные корабли, ощетинившиеся артиллерийскими орудиями в казематах и выносных башнях, стояли на якорях, как обычные крейсера ВМФ, снизившись почти до самой воды. Зазор там был минимальный: метров восемь-десять, если на глаз.

«Хороши! – оценила Лиза. – И расположены разумно. Погода хорошая, почему бы и не залечь в бухте?»

Сказать по правде, она испытывала странные и крайне смешанные чувства, когда озабоченность невеселым положением дел переплетается с удовлетворением оттого, что она снова в деле. В действительности ей, как сенатору, нечего было сейчас делать в здешних местах, поскольку никаких реальных прав на вмешательство в ведение военных действий она не имела. Председатель сенатской комиссии по обороне – никак не боярин Адмиралтейства. Другие обязанности, да и права, соответственно, другие. И все-таки вице-адмирал, даже если это адмирал-резервист, многое может себе позволить, тем более имея за спиной авторитет Сената республики Себерия. Оттого и сорвалась она с насиженного места, с боем выбив себе прерогативу сенатского наблюдателя за ходом боевых действий. Вмешиваться в командование войсками она, разумеется, не могла – вернее, не должна, если исходить из писаных правил, – зато по умолчанию имела возможность «намекать», «рекомендовать» и «давать бесплатные советы», от принятия которых к сведению никто в здравом уме не стал бы уклоняться. Начальник или нет, а карьеру испортить может капитально, поскольку одна в двух лицах. Ну а для нее самой война с Ниппонией стала отличным поводом стряхнуть с себя кабинетную пыль и почувствовать себя снова живой.

Боже, сколько лет прошло с тех пор, как она участвовала в своей крайней военной кампании! Трудно поверить, но ровно двадцать. Двадцать лет! Кто бы сказал ей тогда, перед боем над Мексиканским заливом, что наступит такое время, когда она позавидует сама себе. Позавидует адреналину в крови, холодной ярости изготовившегося к схватке хищника и боевому азарту, способному в мгновение вскипятить в жилах кровь! Однако так все и случилось. Сначала она завидовала той себе, которая была пилотом штурмовика, но не прошло и трех лет, как вполне оценила все преимущества командования крейсером в бою. А теперь, надо же, с умилением вспоминает те времена, когда «рулила» авианосными эскадрами. И вот что любопытно. Вся ее флотская карьера, если иметь в виду нынешнюю Елизавету Браге, продлилась всего-ничего. Три года без малого, но по ощущениям, итог этих нескольких лет легко перевешивает опыт следующих двадцати. Впрочем, если не лукавить, все было просто зашибись! И замуж вышла, и детки народились, и в политике худо-бедно обжилась, став своей в кулуарах власти. И там не для красоты обреталась, а дело делала и вроде бы неплохо. Привыкла, приноровилась, нашла во «всем этом» нешуточный интерес. Но вот повеяло запахом пороха, уловила кожей лица «дуновение шрапнели», и, считай, не было этих двадцати лет.

«Черного кабеля, вернее, суку добела не отмыть, – усмехнулась она мысленно, рассматривая незнакомый город из окна локомобиля. – Сколько ни старайся, а все равно, в конце концов, натура возьмет свое!»

И добро бы она была такая одна. Так ведь – нет. Достаточно взглянуть на прохиндейку Варьку Бекетову. Заставила поволноваться – это так, но, если без истерики, до чего ж хороша! Ладненькая, веселая и пилот от бога. И не просто пилот. Истребитель, каких поискать, имея в виду, разумеется, прежде всего, мужиков. Женщин истребителей мало, хороших – еще меньше. А такая, как Варя, может быть, и вовсе одна. Мужчин истребителей высокого класса гораздо больше. Тот же Виктор, к слову сказать, невероятно хорош. Лиза видела, как он летает, и с первого же раза поняла – настоящий талант. Но суть в том, что Варвара Кокорева ему ни в чем, собственно, не уступает. Она играет в мужской лиге, и играет на равных даже при том, что не успела еще закончить Академию.

«Да уж, Варя – это нечто!» – мысленно покачала Лиза головой, и сразу же вспомнила случившийся много лет назад «бой юного Давида с Голиафом».

Дело давнее, но впечатление, которое тогда произвела на нее Варя, накрепко засело в Лизиной памяти, и, по-видимому, неспроста. Торпедоносец – даже такая тяжелая машина, какой является «Струг-вампир» – в бою с линейным крейсером это в лучшем случае гончая, – но скорее все-таки хорек или куница, которая сцепилась с матерым медведем. Похоже, не правда ли? И значит, не зря Лиза запомнила тот зачетный бой, потому что именно из-за него она и написала Варваре рекомендательное письмо. Кокорев обратился за советом, – сам он, как ни странно, был не против, – но Лиза тогда засомневалась. Ознакомилась с Вариными документами, поговорила с Авениром, расспрашивая его о дочери и честно пытаясь понять его резоны. И следует заметить, при прочих равных условиях, не случись того «боя Давида с Голиафом», не стала бы давать рекомендацию. Но она ее написала и пока ни разу об этом не пожалела. Хороша оказалась девица, не посрамила чести Родины и Флота. Хотя могла, разумеется, и убиться нафиг, не без этого. Но на то она и авиатор, чтобы всегда ходить под дамокловым мечом риска. Не хочешь рисковать, не иди в пилоты ударной авиации.

Так что, да. Любила Лиза или ненавидела «это дело», но протекцию Варе оказала. И не только при поступлении, но и потом своим вниманием не оставляла. Приехала в сентябре пятидесятого на учебное аэрополе в Колинце – ее пригласил туда старый товарищ, служивший теперь в Академии начальником летной практики, – посмотрела, не засветившись, как крутит Ара над Псковским озером фигуры простого пилотажа, и сказала каперангу Шаховцову:

– Не дай загнобить девку, Федор! Сам же видишь, пилот от бога, и не просто пилот, а настоящий истребитель. Скажешь, нет?

– Не скажу, – ответил Шаховцов, с минуту помолчав.

– Поможешь?

– Помогу, – кивнул мужчина. – И не волнуйся ты так, не пропадет твоя протеже. Организую ей тренировки по индивидуальной программе…

И не обманул. Посылал «блатную девочку» в такие правильные места, куда курсантов редко когда посылают, потому как зачастую слишком сложно для салаг, а то и попросту опасно. Но Ару без оглядок на опыт и пол все-таки посылали, и она ничьих ожиданий не обманула. За три года умудрилась стать настоящим военным летчиком, что и доказали нынешние события в бухте Владимира.

И вот вопрос. Протекция – это однозначно плохо? Везде и всегда? Без оговорок? Ответ вроде бы очевиден. Если речь о синекурах и прочем подобного рода непотребстве, то наверняка. Но вот какая беда, протекция как социальное явление, увы, неистребима. Желание помочь близким и поддержать «своих» – неотъемлемая часть человеческой истории. Люди просто не способны быть объективными, когда речь заходит о родне или близких друзьях. И, наверное, с этим можно было бы смириться, если бы не конечный результат. Самое поганое, что, продвигая «своих» на теплые, специально для них пригретые места, проводя своих «родных и близких» с должности на должность, помогая им выстраивать карьеру, как лестницу в замечательное завтра, большинство таких радетелей о деле думают в самую последнюю очередь. И Флот в этом смысле, увы, не исключение. Двадцать лет мира, и, поди ж ты, штабы битком набиты дураками и бездельниками, хорошо умеющими только щеки надувать. Но если бы речь шла об одних лишь штабных! Для успешной карьеры на Флоте одними штабными должностями ведь не обойдешься. Надобно отметиться и на боевых кораблях. Соответственно «выдвиженцы» появлялись и там. Однако в мирное время командир башни главного калибра, третий помощник или офицер пилотажной группы – это просто хорошая должность. Форма красивая, уровень риска отнюдь не зашкаливает плюс известный комфорт. Отдельная хорошо оборудованная каюта, вкусный обед в офицерском салоне, возможность посмотреть мир… И вроде бы не страшно. Время-то мирное. Но вчерашний третий помощник сегодня – после двадцати лет беспорочной службы под приглядом кого-нибудь из флотских небожителей – уже каперанг или даже контр-адмирал, и именно этим людям придется теперь воевать с ниппонцами, а, возможно, и не с ними одними.

Конечно, не все на Флоте блатные, да и среди тех, кто пришел на службу по протекции, немало неглупых, способных к обучению и патриотически настроенных людей. Вот на них сейчас и возлагала Лиза главные свои надежды. Война, разумеется, тоже вносит коррективы. Наиболее выдающихся трусов и дураков она в конце концов выполет, как сорняки с грядки, продвинув на их место толковых людей с относительно низкими чинами, но платой за такой «естественный отбор» станут жизни многих флотских офицеров и младших чинов. Так что за чужой блат кровью обычно расплачиваются совсем другие люди. И в этом контексте Лиза о своей протекции Варваре ни разу не пожалела, получив сейчас однозначное подтверждение своей правоты.

Сейчас, зная уже некоторые подробности, она могла обрисовать – хотя бы и вчерне – ход событий в заливе Владимира. Себерская база была атакована и разгромлена буквально в считанные часы. Подготовлена она к войне, как выяснилось, была из рук вон плохо, и люди, которым по должности следовало возглавить оборону, действовали отнюдь не лучшим образом, наделав скопом едва ли не все возможные и даже частично невозможные ошибки. В общем, просрали бой и потеряли имеющую стратегическое значение базу. Но даже в этих неблагоприятных условиях кое-кто действовал настолько хорошо, что ниппонцы так и не смогли воспользоваться ни фактором внезапности, ни концентрацией сил, ни беспомощностью себерского командования. Кто-то когда-то – лейтенант Слюсарев три года назад, если уж быть точным – сумел прожать решение на строительство запасной взлетно-посадочной полосы и не где-нибудь, а на противоположной от океана стороне линии сопок. Потому она и уцелела. А еще ниппонцы ее не раздолбали в первые же минуты боя, потому что командовал там все тот же Дмитрий Слюсарев, но уже в звании капитан-лейтенанта. И пошло-поехало. Командир отряда торпедоносцев Олег Шкловский выбил у растерянного и едва ли не впавшего в ступор ИО командующего базой приказ на вылет. Варвара вызвалась добровольцем. И результат налицо. Уничтожен ниппонский тяжелый крейсер и сорвана высадка десанта.

Конечно, не обошлось и без героизма зенитчиков, организовавших огонь артиллерии ПВО с неподготовленных позиций. Взлетели и приняли бой с ниппонскими штурмовиками шесть себерских кочей. И так везде. Кто-то проявил инициативу, другой просто действовал строго по уставу, а третий продемонстрировал подлинный героизм. Потому, в конце концов, хоть и потеряли базу – она была практически целиком уничтожена артиллерийским огнем и бомбардировкой, – но заставили ниппонцев, что называется, кровью умыться, и плацдарм те в заливе Владимира так и не захватили. А это уже кое-что.

И снова же мысли Елизаветы вернулись к Аре Бекетовой. Девочке довелось родиться не только настоящим мужиком – как сказал о ней как-то ее собственный отец, – но и талантливым авиатором-истребителем. А в Академии, к слову сказать, последние лет десять, а то и больше готовили на пилотажном факультете в основном пилотов тяжелых кораблей. И не случайно. Себерская элита стремилась летать на крейсерах и авианосцах, в худшем случае на эсминцах. Оттого и Академия стала потихоньку менять свой профиль. Истребителей готовили четыре разбросанных по стране летных училища классом пониже. Оттуда же набирался и основной контингент пилотов на скутеры и фрегаты и, разумеется, на военные транспорты. Поэтому с каждым годом истребителей в Академии готовили все меньше, а универсальных пилотов перестали выпускать уже несколько лет назад. Вот во времена курсанта Браге там готовили в основном универсалов, а из теперешних с одинаковым мастерством пилотировать штурмовик и крейсер мог один лишь Виктор. Так и вышло, что два небезразличных Лизе человека оказались в своей возрастной группе настоящими белыми воронами. Один – летчик-испытатель, другая – прирожденный истребитель.

«Хоть поженились бы, что ли!»

* * *

До Каменки Виктор добрался только через пять дней, но Ару там уже не застал. Как раз накануне его приезда штаб вновь сформированной оперативной группы «Юг» переехал в Рудную Пристань, и гардемарин Бекетова убыла вместе со штабным управлением. Известие это, с одной стороны, Виктора обрадовало – «Жива! Здорова! Служит!» – а с другой стороны, сильно озадачило. С какого перепуга Ара оказалась вдруг штабным офицером? И это он еще не знал, что положение его девушки при штабе группы является более чем двусмысленным, если не сказать сильнее, и чревато скорым кризисом. Вот на «разрыв нарыва» он в Рудную Пристань и поспел.

Виктор приехал в поселок Монахово, где, собственно, и размещался теперь штаб оперативной группы, уже за полночь. Шофер попутки, подобравший его еще в Каменке, подсказал, что переночевать можно в палаточном лагере, разбитом интендантской службой в перелеске к востоку от Монахово. Там по предъявлении документов Виктор действительно смог получить миску пшенной каши с жареным салом, два ржаных сухаря и кружку сладкого, но жидкого чая. Там же в пустой палатке службы тылового обеспечения он провел ночь на тюках с какой-то мягкой рухлядью. А утром, не дожидаясь обещанного завтрака, по скорому привел себя в порядок и, побрившись, побежал в штаб на представление. Имелось в виду представиться кому-нибудь из вышестоящего начальства и выяснить, куда ему двигаться дальше, но попал он именно на самое настоящее представление.

Уже подходя к дому, в котором разместился штаб, Виктор совершенно случайно встретил гардемарина Бекетову. Вернее, он ее увидел, она его – нет. Была занята делом: спешила в штаб с пакетом. При этом одета она была отчего-то в комбез морской пехоты и вооружена короткоствольным ниппонским пистолетом-пулеметом. Лицо у девушки было хмурое, и пакет она сжимала в руке так, что казалось, сейчас плюнет на все и порвет документ к чертовой матери.

«Плохо дело!» – понял Виктор и поспешил за Варей в штаб.

Он служил уже достаточно времени, чтобы понять, как устроен военный механизм. Да еще и рассказ Елизаветы Аркадиевны о придурошном подпоручике, накатавшем на Варвару дурную бумагу, все еще, как живой, звучал в ушах. Так что Виктор поспешил войти в дом, чтобы перехватить взбешенную девушку раньше, чем она устроит какой-нибудь скандал. Но пока предъявлял документы охране штаба и объяснял дежурному офицеру, кто он и зачем явился в Монахово, ситуация успела измениться и при том измениться самым драматическим образом. В небе над поселком раздалось хорошо узнаваемое «погромыхивание» двенадцатицилиндрового парового двигателя, и буквально через пару минут на площадку перед штабом села новенькая «стрекоза» – малый транспортно-боевой геликоптер С-7М. Лопасти несущего винта еще продолжали вращаться, когда из машины выскочил невысокий поджарый контр-адмирал и зашагал прямиком к штабу. Вслед за ним гуськом следовали высокий богатырского сложения каплей и не менее устрашающих размеров старший боцман. Оба, что характерно, имели при себе не только табельное оружие в кобуре на поясе, но и автоматические штурмовые винтовки, которые несли в руках.

«Правильная охрана», – отметил Виктор, просачиваясь вслед за адмиралом и сопровождающими его лицами прямо в штаб. Вот там его и ожидало то самое представление.

– Господа офицеры! – гаркнул сопровождавший Минчакова каплей. Сейчас он опередил адмирала и первым вошел в импровизированный операционный зал штаба группы.

Услышав уставной окрик, присутствующие развернулись ко входу и встали по стойке смирно.

– Господин адмирал, – шагнул от застеленного картой стола средних лет крепкого сложения кадваранг. – Разрешите представиться, капитан второго ранга Бакулев. Приказом адмирала Ковалева временно исполняю обязанности начальника штаба оперативной группы.

– А до событий? – поинтересовался адмирал, а Виктор в это время рассмотрел наконец диспозицию.

В комнате находилось несколько офицеров в званиях от лейтенанта до каплея и гардемарин Бекетова. Доставленный ею пакет лежал на краю стола – Бакулев вскрыть его не успел, – а сама Варя-Ара как раз отошла от стола в сторону. Лицо у нее было непроницаемое, но вряд ли она была сильно довольна прохождением практики.

– До начала боевых действий я находился в должности заместителя командира базы Веселый Яр.

– А где командир базы? – продолжил расспросы адмирал.

– Капитан первого ранга фон Виникен болен, – доложил кадваранг, – госпитализирован 23 июня, находится во Владивостокском Центральном флотском госпитале.

– То есть последние три недели командовали базой вы? – уточнил адмирал.

– Так точно!

– Рапорт о причинах разгрома, чаю, подан по инстанции?

– Никак нет, господин адмирал! – начал наливаться дурной кровью кавторанг. – Не успел.

– А что успели? – Виктор лица Минчакова не видел и, соответственно, не знал отражаются ли на его лице чувства, и если да, то какие. Но вот звучание адмиральского голоса ничего хорошего Бакулеву не предвещало.

– Организовал сопротивление… – начал мямлить кавторанг, по-видимому, почуявший, куда ветер дует, и что списать свои ошибки на обычную неразбериху военного времени у него, похоже, не получится. – Контратаковал…

– Извольте отвечать, как положено! – потребовал Минчаков и, повернув голову, осмотрел «операционный» зал. – Бардак, а не база Флота! Даже доложить по уставу не умеете, не то что воевать. Это кто? – указал он пальцем на стоявшую чуть в стороне Ару Бекетову.

– П-посыльный, – выдавил из себя кавторанг.

– Посыльный? – хмыкнул адмирал. – Смешно! А ну-ка представьтесь, барышня!

– Гардемарин Варвара Бекетова! – шагнула вперед Ара и вскинула руку к виску.

– Почему одеты не по форме?

– Господин капитан второго ранга приказал переодеться, чтобы не отсвечивала. У меня ведь только курсантская форма и летный комбинезон.

– Понимаю, – кивнул адмирал. – Значит, не хотел, чтобы люди начали задавать вопросы? – снова повернулся он к кавторангу.

– Я… – начал было тот, но голос ему изменил.

– А я вам, господин кавторанг, сейчас объясню, что вы сделали и что собирались делать дальше, – пришел ему на помощь Минчаков. – Сначала, нарушив целую кучу инструкций, вы послали в бой курсантов. Двух девушек. Третьекурсницу и четверокурсницу.

– Не трудитесь объяснять, – убил на корню попытку объясниться адмирал Минчаков. – Я знаком с фактами. И могу понять, чем вы руководствовались, господин капитан второго ранга, принимая это решение, и, пожалуй, могу его даже оправдать. Дело было швах – не будем пока выяснять, отчего так, а не иначе, – и вам было попросту некого посадить на торпедоносец, потому что штатные экипажи, кроме капитана-лейтенанта Шкловского и его штурмана, или погибли при первом ударе, или оказались отрезаны от поселка и аэрополя. Не понимаю я другого, с чего вдруг курсанты оказались в немилости потом? Стыдно, что ли, стало? Или раззавидовался? А, кавтаранг? Ты уж решай, кто они тут у тебя, девочки на побегушках или по факту лучшие твои асы? Ну, что замолчал?

– Я не… я…

– Мало того, что просрал базу, так еще и за поступки свои отвечать не умеешь! Идите, господин капитан второго ранга, и пишите рапорт. И чтоб без объяснительной не смел мне на глаза показываться. И смотри мне, не ври! Я много чего знаю. Успели, знаешь ли, доложить!

– Гардемарин, – повернулся он к Аре. – Кто был у вас вторым номером? Курсант Жихарева, не так ли?

– Так точно, господин адмирал! – подтянулась Ара.

– Она далеко сейчас? – спросил адмирал совсем другим тоном.

– Недалеко, – Ара явно не знала, как ей себя вести. – В палаточном лагере.

– Можете за ней сбегать?

– Так точно, могу.

– Сколько это займет времени?

– На круг четверть часа, – взглянула Ара на часы. – Никак не больше.

– Добро! – кивнул адмирал. – Бегите! Жду вас здесь обеих через четверть часа. Время пошло!

Ара подхватилась и выскочила из операционного зала как ошпаренная, а Минчаков начал знакомиться с присутствующими, выясняя по ходу дела, кто из офицеров знаком с теми или иными аспектами обстановки, и к кому следует обратиться за разъяснениями по отдельным пунктам программы. Очень качественно и оперативно, надо отметить, исследовал вопрос и даже успел познакомиться с Виктором.

– Да, да! – кивнул он, выслушав представление. – Помню. Говорил о вас с адмиралом Браге. Пойдете пока пилотом на штурмовик, но как только сюда подойдет крейсер «Изборск», займете вакантную должность третьего пилота. С этим всё?

– Так точно, господин адмирал! – козырнул Виктор.

– Ну, постойте тогда в сторонке, сейчас решим второй вопрос, – намекнул Минчаков на то, что знает о непростых обстоятельствах лейтенанта Якунова-Загородского, – и тогда уж пойдете к командиру штурмового полка.

И в самом деле, пятнадцать минут, отведенные адмиралом «на все про все», истекли и в операционный зал вбежали две запыхавшиеся девушки.

– Отличное время! – улыбнулся Минчаков, взглянув на часы. – Коротко. За уничтоженный крейсер «Кумано» вы, гардемарин, представлены к Себерскому кресту 1-й степени, а вы, курсант, к Себерскому кресту 2-й степени. Но это, как вы, возможно, догадываетесь, дело небыстрое. Наградят, разумеется, поскольку Адмиралтейство и Сенат – единогласно за, великий князь – тоже. Но не оперативно. Придется подождать. Однако у нас в запасе есть еще сбитый вами в бою ниппонский штурмовик и три уничтоженных ниппонских десантника, не говоря уже о мужестве, проявленном в бою, фактах неоспоримого героизма и продемонстрированном вами воинском умении. В подобного рода случаях Адмиралтейство имеет свои особые права, дарованные Флоту Конституцией республики Себерия и Флотским Уставом, в связи с чем довожу до вашего сведения следующее. Решением Адмиралтейского Совета вам, гардемарин Бекетова, присваивается внеочередное звание мичмана, а вам, курсант Жихарева, звание гардемарина. Алексей! – повернулся он к своему помощнику.

– Вот, господин адмирал! – протянул капитан-лейтенант две пары погон. – Мичманские и гардемаринские.

– Мичман Бекетова! – скомандовал Адмирал. – Примите погоны и приказ!

Оказывается, приказы он держал в нагрудном кармане адмиральской тужурки, так что Ара с ходу получила и погоны, и сложенный вчетверо лист мелованной бумаги с копией соответствующего приказа.

– Служу Себерии! – Ара отдала честь и «вернулась в строй», отступив на три шага назад.

– Гардемарин Жихарева!

Ритуал повторился, и раскрасневшиеся от удовольствия девушки хотели было покинуть операционный зал, но не тут-то было.

– Куда! – остановил их окриком адмирал. – Я вас, господа офицеры, пока не отпускал!

– Мичман Бекетова, – посмотрел он на Ару, – в связи с ситуацией на фронте предлагаю вам – разумеется, на чисто добровольной основе – место пилота штурмовика в приданном базе сводном штурмовом полку.

– Пилотом? – растерялась Ара. – На штурмовик? Да, конечно! То есть спасибо, господин адмирал! Такая честь! То есть служу Себерии! И… В общем, я не знаю, что сказать…

– Тогда помолчите!

– Есть помолчать! – взяла себя в руки девушка.

– А я? – подала робкий голос свежеиспеченный гардемарин.

– Ну, в пилоты вам рано, наверное, – улыбнулся адмирал. – Поэтому пойдете офицером для поручений к командиру штурмового полка. Возражения?

– Никак нет!

– Отлично! – кивнул адмирал.

– И последний штрих, – добавил, выдержав театральную паузу. – Скажу, как есть. Обычно все, сделанное вами в тот день, растягивается у строевых офицеров на войне на недели, а то и на месяцы. Оттого и награды не валятся на них, как из рога изобилия, а приходят в свой черед, неторопливо эдак, пешочком через все инстанции. Но ваш случай особый. Война многое меняет, здесь все происходит быстрее и резче, и потому в Адмиралтействе решили не скупиться и не медлить. Алексей! – протянул он руку к своему помощнику…

Ну, что сказать! Виктор был изумлен и едва ли не шокирован. На его глазах любимая девушка не только на год раньше срока получила мичманские погоны, но и была награждена медалью «За героизм в бою». Серьезная награда для настоящего боевого офицера. А ведь ей еще обещан Себерский крест 1-й степени! Правду говоря, на первый случай это показалось ему несколько преждевременным, чрезмерным и, пожалуй, даже несправедливым. На Флоте служит немало отличных офицеров, ни разу не удостоившихся такой высокой чести. Звания выслуживаются потом и кровью, и уж точно, что не в один день. Орденами же практически всегда награждают не столько за сам подвиг, – каким бы ярким он ни был, – сколько по совокупности прежних побед. Та же адмирал Браге получила свою «Полярную звезду» не только за то, что в одиночку атаковала польский крейсер-тримаран, но и за то, что была к этому времени опытным и заслуженным пилотом истребителя. Много летала, участвовала в боях, сбила пару-другую вражеских штурмовиков, и последняя ее, как тогда думали, самоубийственная атака была не исключением из правила. Это был апофеоз ее карьеры военного авиатора.

Однако с Арой все случилось с точностью наоборот. Ей все почести и награды достались разом, за один – пусть и насыщенный событиями – день, проведенный на войне. Он даже подумал было о ее родственных связях. Крестница самой… дочь самого… Иными словами, Виктор позавидовал и был неправ. Свою неправоту он осознал не сразу и только тогда, когда наконец сумел взять себя в руки. Успокоился, отдышался и понял, что все на самом деле было верно и справедливо! Эти две девочки сделали нечто такое, на что решится не каждый тертый жизнью мужик. А из тех, кто все-таки решится, не многие сумеют, потому что торпедная атака на крейсер – это безумие, требующее и мастерства, и беспримерного мужества, и чудовищной выдержки. Так что все это они заслужили, и даже больше, наверное, если говорить по справедливости…

– Варя! – окликнул он ее, когда все вместе вышли из здания штаба. – Можно тебя на минутку!

Что ж, время пришло, и откладывать дальше разговор, который, по-хорошему, должен был состояться еще три года назад, было бы глупо. Тем более теперь, когда он ее едва не потерял.

– Я… – начал было он, но Варя его остановила, покачав головой.

– Хочешь объясниться в любви? – спросила в лоб, прервав в самом начале заранее заготовленного объяснения.

– Откуда ты…

– Мне крестная весточку прислала, – объяснила она. – Оттого и знаю. Но ты, Витя, с этим разговором припозднился. А кто не успел, ты же сам знаешь, тот опоздал.

– Так я опоздал? – нахмурился Виктор, сообразив, что решил объясниться не вовремя и не там, где следует.

– Да, Витя, – кивнула девушка. – Извини. Я выхожу замуж. Дала слово, а мое слово не воробей.

– Кто счастливец? – вот и все, что он смог спросить.

– Ты его не знаешь. Мы с ним вместе в торпедную атаку ходили. Вернее, он меня на тот крейсер выводил…

Глава 5

1. Рудная Пристань

Июль, 1953

«Я выхожу замуж». – Прозвучало совсем неплохо, и Ара еще немного покатала эти слова на языке. Она пыталась понять, что на самом деле означает для нее эта простая фраза.

«Еще можно так: я выхожу замуж?» – предположила она.

Но знак вопроса оказался здесь не уместен, потому что речь шла о свершившемся факте: Ара действительно собралась замуж и отказываться от этой странной затеи отнюдь не собиралась.

«Тогда заменим знак вопроса на восклицательный знак, – предположила она. – Я выхожу замуж! Так лучше?»

Обдумав это, Ара решила, что не стоит перегибать палку. Она не колебалась, нет. Не сомневалась в принятом решении, но все-таки предпочла спокойную констатацию факта – «Я выхожу замуж» – бессмысленной экзальтации.

«Да, – решила она тогда, – факты таковы: я выхожу замуж».

Сейчас, когда она сказала эти слова Виктору, ей показалось важным еще раз произнести их вслух, чтобы осмыслить и прочувствовать так, как они того заслуживают. Что ж, произнесла и прочувствовала, но по большому счету ничего не изменилось. Ни смысл слов, ни связанное с ними настроение. Возможно, добавилась нотка сожаления, виновником которого стал Виктор. Все-таки их странные отношения без отношений длились уже почти три года. Но ни сожалению, ни печали не было сейчас места в ее душе. Все стерла радость от того, что ее вернули в строй, повысили в звании – небывалый случай! – да еще и наградили орденом, а может быть, и двумя.

«Тут надо пить до изумления и танцевать голой на столе, а не печальки лелеять!» – усмехнулась она мысленно, проводив старого друга долгим взглядом.

Посмотрела. Запомнила, как он уходит из ее жизни, и пошла собирать свои немногочисленные пожитки.

А со свадьбой все случилось забавно и, пожалуй, даже эксцентрично. Ара ведь думала, что каплей Шкловский погиб при атаке на крейсер. Разумеется, ей было его очень жаль. Горько было сознавать, что на ее глазах погиб такой хороший человек и авиатор. Но кроме горечи и сожаления, было что-то еще, что в тот момент и в тех обстоятельствах она не смогла ни распознать, ни понять. Не то чтобы влюбилась или еще что, но Олег, как ни странно, крепко запал ей в душу. Неожиданный поворот. Она и видела-то его всего несколько раз, да и то мельком и чаще всего при плохом освещении, но тем не менее запомнила. И вспоминала весь тот день, пока выбиралась с напарницей к своим. Чаще слышала его голос. Спокойный, без нерва и ажитации – и это во время атаки на заливший полнеба огнем ниппонский крейсер! – уверенный и вселяющий уверенность. И еще она помнила, как шла вслед за ним сверху вниз, и как отлетали в стороны ошметки от крыльев и фюзеляжа его струга…

В тот день, двенадцатого июля, – а это был, вероятно, самый долгий день в ее жизни, – Ара и Лена добрались до своих только в ранних сумерках. Довольно быстро потеряв всякую надежду на то, что себерцы разобьют ниппонцев и выйдут наконец к Южной бухте, они пошли на запад, обходя по тайге мыс Рудановского, к высоте 161.1, на которой вроде бы продолжала действовать батарея ПВО. К сожалению, батарея была разбита артиллерийским огнем с подошедшего на помощь своему десанту ниппонского фрегата. Ара видела обстрел и гибель артиллеристов, когда они с Леной только-только добрались до подошвы сопки. Но кое-кто там все-таки уцелел, и девушки присоединились к группе артиллеристов и бойцов батальона береговой обороны, отступающих к опорному пункту на южном берегу озера Озеро. Путь неблизкий и нелегкий, через тайгу и сопки – без снаряжения и еды, и в компании тревоги, неопределенности и гнуса, – но они все-таки туда добрались. Другое дело, что встретил их там кретин-подпоручик, воображение которого буксовало перед фактами, никак не укладывающимися в его убогую картину окружающего мира. Ему было трудно, вернее, попросту не дано представить себе мир, в котором существуют девушки-курсантки Академии аэронавтики. Скорее всего, если он и умел водить локомобиль – а по идее должен был, будучи офицером, – помнил, как это трудно, овладеть столь сложной техникой. Что уж тут говорить о торпедоносцах и прочих летающих кораблях.

В общем, убедить его в правдивости своего рассказа Ара так и не смогла, а документов у них с Леной при себе, понятное дело, не было. Все остальное – летные комбинезоны, документы и оружие японских десантников и факт того, что они пришли сюда вместе с артиллеристами – отметалось подпоручиком, фамилии которого она так и не узнала, на том основании, что «этого не может быть, потому что не может быть никогда». Но, слава богу, уже на следующий день они с Леной попали в Каменку, где попервости были приняты как герои. И вот там, в Каменке, уже в поздние часы вечера она и встретила капитана Шкловского. Но, разумеется, не сразу. Сначала она нашла девчат из их курсантского отряда, и Лена Жихарева осталась с ними. Она была совершенно измучена физически, но главное – ближе к вечеру у нее окончательно сдали нервы. Поэтому Ара перепоручила ее заботам других курсанток с настоятельной рекомендацией за любые деньги купить у местных жителей самогон и «напоить Ленку до потери сознания». Сама же она пошла разыскивать хоть какое-то авиационное начальство и в процессе поисков совершенно неожиданно наткнулась на капитан-лейтенанта Шкловского, целого и невредимого, не говоря уже о том, что живого.

– Ты жив! – сказала она, замерев от неожиданности.

– Это очевидно, – улыбнулся он.

– Знаешь, – улыбнулась она, – я рада.

– А уж я-то как рад! – расхохотался каплей.

– А ты, Варвара, – добавил, отсмеявшись, – ты просто что-то с чем-то! Нервы у тебя железные или что, но ты его сделала, гардемарин. Хотя и злостно нарушила мой приказ.

– Наложишь взыскание? – Она не помнила, как получилось, что они перешли на «ты», но ей это неожиданно понравилось.

– Надо бы, наверное… – пожал он плечами.

– И как именно? – она понимала, как это выглядит со стороны, вернее, определенно знала, что заигрывает с каплеем, как какая-нибудь провинциальная кокотка, но уже не могла остановиться. Ее попросту несло.

– Ремнем по мягкому месту? – прищурился более опытный в подобного рода играх каплей.

– Месье знает толк в извращениях! – процитировала она старый анекдот, и сама же вдруг заржала, не удержав в себе рвущийся наружу истерический смех.

– Отпускает? – неожиданно серьезно спросил Шкловский, и Ара поняла, что с ней едва не приключилась самая настоящая бабская истерика. Или действительно приключилась, ведь не железная же она, в самом деле!

– Черт, – сказала она, с трудом проталкивая слова через схваченное спазмом горло. – Черт! Не смотри! Сейчас… разревусь…

– Это нормально! – успокоил ее Шкловский. – Ты это, похоже, два дня держала в себе. А сейчас начинает отпускать. Дело житейское.

Помолчал, глядя на нее в рассеянном свете выкрашенного в синий цвет фонаря, потом осторожно обнял за плечо и потянул за собой:

– Пойдем-ка, гардемарин! Давай, давай! Не стесняйся. Сейчас мы тебя приведем в порядок. Негоже, знаешь ли, герою Себерии ходить с заплаканным лицом. При мне можно, при других не стоит!

– Я не герой, – попробовала возразить Ара.

– Конечно, герой! – остановил ее Шкловский. – Идти можешь или тебя отнести? Ты махонькая, я смогу.

«Он сможет… Большой, сильный… А на руках у мужчины, наверное, хорошо…»

– Нет, спасибо, – помотала она головой, отгоняя непрошеные мысли. – Не стоит. Я сама.

– А куда мы идем? – спросила, немного отдышавшись.

– Сейчас узнаем.

Увлекаемая сильной рукой капитана Шкловского, Ара прошла вместе с ним практически через весь поселок, а целью их похода оказался маленький домик, сложенный из дикого камня. Он стоял на краю леса, отделенный от тайги лишь довольно широким ручьем.

– Сейчас, – обнадежил ее капитан. – Думаю, мы пришли вовремя и не опоздали.

– Куда? – поинтересовалась Ара.

– Сюда, – указал он на дверь.

Они вошли в дом. В комнате, занимавшей весь первый этаж и являвшейся, судя по всем приметам, и гостиной, и кухней, и даже спальней, за столом, уставленным тарелками с разнообразной едой, сидели двое авиаторов и пили горькую.

«Ага! – сообразила Ара. – Здесь меня точно и накормят, и напоят!»

Но план Шкловского оказался куда завлекательнее.

– Знакомьтесь, господа! – сказал он, когда авиаторы повернулись на шум открывающейся двери. – Это гардемарин Варвара Бекетова, и это она взорвала ниппонца.

– Ох ты ж! – под впечатлением от услышанного один из лейтенантов даже встал из-за стола. – Убийца «Кумано»! Это ж надо! Позволите, барышня, облобызать ручку?

– Хм, – только и смогла выдавить из себя совершенно сбитая с толку Ара.

– Да, гардемарин, это вы красиво выступили, – между тем поддержал приятеля второй лейтенант. – Эдак можно всю жизнь на Флоте прослужить, но ни разу не подстрелить такого матерого зверя. Снимаю шляпу! Кстати, я лейтенант Иван Ефимов, а мой экзальтированный с пьяных глаз приятель – лейтенант Федор Козлов, – указал он на собутыльника. – Присаживайтесь к столу, угощайтесь, гардемарин! Чем богаты…

– Баня остыла? – перебил его Шкловский.

– Да нет, – пожал плечами все еще стоящий около стола лейтенант Козлов.

– Тогда объявляю, что девушке нужны полотенце и чистая одежда. Варвара двое суток на ногах, и это после боя.

– У меня есть полотенце и чистая тельняшка, – предложил лейтенант Ефимов. – Госпоже Бекетовой как раз по размеру будет вместо платья. И кстати, гардемарин, мы с вами земляки. Ваше имение недалеко от Хлынова, ведь так?

– Так точно, – улыбнулась Ара, сообразившая, что ей обещана баня, плотный ужин и алкоголь, чтобы окончательно убить бродившую в глубине души истерику. – Но я там ни разу в жизни не была. Я в Устье-Вологодском выросла.

– Но имение-то ваше, в смысле вашего отца?

– Мое, – кивнула Ара. – В смысле именно мое.

– О, как! А ведь там, господа, и замок есть.

– Развалины там есть, – усмехнулась в ответ Ара, вспомнив рассказ отца. – Одно название, что столбовая дворянка. Ни денег там, господа, ни земли, ни дома. От бабки в наследство досталось…

– Это мы потом обсудим! – остановил завязавшийся было разговор капитан Шкловский. – А сейчас – баня.

В следующие пять минут Ара была снаряжена в баню, как полагается. Мыло, липовое мочало, флакон кельнской воды с запахом трав – мужской одеколон, но все-таки лучше, чем ничего, – полотенце, тельняшка и шерстяные носки вместо домашней обуви. В последний момент Шкловский сообразил, что ей, возможно, будет неловко в одном тельнике на голое тело, и предложил свою запасную тужурку. В общем, все сложилось более чем хорошо. Ара и намылась от души, и постирала свое белье и комбинезон. А когда вышла к столу – прошла от баньки, стоявшей за домом, в горницу, – там уже вкусно пахло жареной колбасой и разогретыми мясными консервами, а на столе были приготовлены хлеб, сало, квашеная капуста и соленые огурцы.

– Где вы достали все это богатство? – спросила она, усаживаясь за стол, и тут же сообразила, что в комнате они остались вдвоем со Шкловским. – А где твои друзья?

– Решили не смущать тебя своим присутствием, – безмятежно объяснил капитан, судя по всему, имевший на Ару далекоидущие планы. – А припасы оттого, что мы здесь давно служим и всех местных знаем по имени-отчеству. Да ты кушай! Успеем еще поговорить!

Ара не заставила себя упрашивать и взялась за дело со всем рвением молодого, изрядно перенервничавшего и сильно оголодавшего организма. Она почти сутки ничего не ела, если не считать пары ржаных сухарей, кружки кипятка и самокрутки с самосадом и измельченной коноплей. Поэтому миска гречневой каши с тушеной говядиной ушла, что называется, влет, легко потянув прицепом сковороду с жареной домашней колбасой. Шкловский, впрочем, от нее не отставал, тоже, видать, проголодался, но ел интеллигентно, не забывая при этом угощать Ару и подливать ей спиртного. Немного и только под хорошую закуску. Не спаивал, одним словом, а снимал стресс.

За едой почти не разговаривали, обмениваясь короткими репликами, осторожными взглядами и доброжелательными улыбками, то есть вели себя словно старые друзья. Во всяком случае, Ара чувствовала себя в компании Шкловского просто замечательно. Отпустила вожжи, позволив себе впервые за эти дни расслабиться и перестать просчитывать ходы, нести бремя ответственности, бояться и ненавидеть. Сейчас – после бани и сытного обеда, и, разумеется, не без воздействия крепкого алкоголя, – ей было попросту хорошо. Легко на душе, спокойно на сердце. И, прочувствовав момент, она вдруг подумала, что, возможно, ничто в этой жизни не происходит случайно. И что вот оно подходящее время и место, чтобы потерять наконец девственность, сделав это с правильным мужчиной, в соответствующей духу времени обстановке и с идеальным настроем на то, чтобы заняться сексом.

– Ну, – спросила она, опрокинув в рот четвертый стаканчик самогона, настоянного на кедровых орешках и корне женьшеня, – я уже достаточно красивая, или как?

– Что, прости? – не понял ее Шкловский.

– Ну, знаешь, как говорят, – ответила Ара, чувствуя приход истинного вдохновения, – не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки.

– Дура! – покачал головой каплей. – Не знаю, кто тебя обидел, но знаю, что он поц! Но и ты, Варвара, хороша, если ведешься на такую ерунду! Лично мне ты нравишься, и водка тут ни при чем. Ты ведь об этом хотела спросить?

– Спросила, – кивнула она. – Ответил.

– Сложно с тобой, – покачал головой Шкловский. – На тех барышень, с которыми я знаком, не похожа. Но и на тех женщин, с которыми я… встречался прежде, тоже. Не знаю, право, как и поступить.

– Налей, – предложила Ара. – Выпьем. Авось, догадаешься…

Ну, он оказался вполне догадливым, капитан-лейтенант Шкловский: подсел к Аре и, без разговоров усадив к себе на колени, поцеловал в губы. Остальное получилось как-то само собой. То есть она даже не поняла, как очутилась в постели на втором этаже, куда пилот отнес ее на руках. Но вот как она осталась без одежды, Ара помнила вполне отчетливо, и последовавший за этим интенсивный «экзерсис»[94] тоже. Не то чтобы улет, как рассказывали ей знакомые девушки, которые уже отнюдь не девушки, но и не отстой, на что открытым текстом намекали другие. Для первого раза вполне познавательно и приемлемо по ощущениям, тем более что второй заход оказался и в самом деле запоминающимся опытом. Но тут, возможно, все дело было в ней, а не в нем. Каплей, как и следовало ожидать, оказался опытным мужчиной. Чего он, впрочем, не ожидал, так это того, что «нарвется на целку». Но Ара его утешила, как могла, и попросила, чтобы не брал в голову. А потом они выпили еще по паре стаканчиков, и то ли женьшень в голову ударил, то ли, потеряв девственность, Ара наконец по-настоящему расслабилась, но на второй заход они пошли практически крылом к крылу, и отбомбились так, что ни одному, ни другой мало не показалось! Еле отдышались, ей-богу!

* * *

Вопрос о свадьбе всплыл уже наутро. Инициатором, к слову, выступил капитан-лейтенант. Но сперва он организовал Аре теплую воду, чтобы вымыться – заботливый мужчина, к тому же разбирающийся в женских потребностях, – потом накормил плотным завтраком, включавшим яичницу-глазунью с салом и жареным луком, хлеб и все ту же домашнюю колбасу, и только после этого, поставив перед свежеиспеченной женщиной большую чашку натурального цинского чая, заговорил о делах:

– Почему не сказала? – спросил в лоб, но сделал это тактично, без раздражения и прочих глупостей.

– Не посчитала нужным, – улыбнулась Ара, – такой ответ тебя устроит?

– Нет, но приму как есть.

– Вот и молодец! – похвалила Ара и в задумчивости посмотрела на бутылку с настойкой. В ней оставалось еще на треть. – Один стаканчик, как думаешь?

– Думаю, что летать сегодня нам не придется, – Шкловский подтянул к себе бутылку и налил обоим.

– За тебя, красавица! – поднял он тост.

– Издеваешься? – поморщилась Ара и запила «горькую пилюлю» самогоном.

– Опять ты за свое! – покачал головой капитан-лейтенант.

– А что, неправда? – посмотрела она ему прямо в глаза.

– Правда она разная бывает.

– Уточни!

– Ну, если следовать принятому стандарту, то нет, ты не Василиса Микулишна! Роста недостает, грудь маловата, бедра узкие. Не уродина, конечно, но и не красавица, – объяснил Шкловский, доставая пачку папирос.

– А по морде? – Ара не злилась, но этот его разбор ее внешности ей никак не понравился. Одно дело, когда она сама критику наводит, и совсем другое, когда об этом говорит мужчина, с которым она провела ночь.

– А ты не спеши, – остановил ее Олег. – Я еще не все сказал. Курить будешь?

– Буду.

Закурили, пыхнули дымом.

– Ты, – сказал тогда Шкловский, – другая. Невысокая, и что с того? Лицо у тебя хорошее и тело ладное. Лично мне нравится, а чужое мнение мне неинтересно. Своим умом живу.

– Неужели? – не поверила Ара, считавшая, что не будь у них боевого стресса и алкоголя в крови, ничего бы между ними не случилось. Во всяком случае, он бы точно ее не захотел.

– Я такими вопросами не шучу, – отрезал Шкловский. – Ты мне нравишься, и, на мой вкус, ты красивая, просто красота у тебя непривычная. Может быть, кто-то и не разглядит, не оценит, а я сразу и увидел, и оценил. Еще тогда, перед вылетом.

– Ты мне вот что объясни, – прищурилась Ара, – эти слова… Их можно трактовать как признание в любви?

– Наверное, можно, – кивнул Олег, обдумав вопрос. – Но я думаю, что еще наступит момент, когда я это скажу тебе, как следует. Если только ты не будешь возражать.

– Я в изумлении! – признала Ара. – То есть это только от меня зависит, будем мы встречаться или нет?

– Так точно, – не моргнув, подтвердил Шкловский. – Я бы очень хотел. И не только встречаться.

– А что еще? – не поняла Ара. – Я же тебе вроде бы уже дала. Два раза, если быть точным.

– Если бы это было возможно, я бы позвал тебя замуж.

– Замуж?! – не поверила Ара своим ушам. – Вот так сразу? Переспали и ага?

– Ну, мы же с тобой авиаторы, – улыбнулся каплей. – Торпедоносцы. У нас все решения принимаются быстро и бесповоротно. На раздумья обычно времени нет.

«А что, если и в самом деле? – задумалась вдруг Ара. – Шкловский мужчина видный, все девки обзавидуются! Вежливый, интеллигентный, внимательный, и в постели с ним хорошо…»

– Ладно, – сказала она вслух. – С этим разобрались. Но ты, кажется, в чем-то сомневаешься. В чем?

– А сама не понимаешь?

– Нет, – честно ответила Ара.

– Ты православная…

– Ну и что? Тебе это мешает?

– Мне нет, но я же не православный!

– А то я ночью не заметила, – хихикнула Ара, до сегодняшней ночи знавшая лишь теоретически, чем обрезанные отличаются от необрезанных.

– То есть тебе это не мешает?

– Нет, Олег, мне это не мешает, я не кулема слободская! Я авиатор, и третьего дня вместе с тобой ходила в атаку! И ты меня прикрывал от огня… Ерунду несешь!

– Брак дело семейное, – уточнил между тем Шкловский, – твоим родным это может не понравиться.

– А твоим? – перебросила Ара мяч на его сторону корта.

– На мнение моих родных мне насрать, – отмахнулся каплей. – Не подумай плохого, Варвара, я их всех нежно люблю. Но их мнение по данному вопросу мне совершенно не интересно.

– Что ж, – усмехнулась Ара, – мне нравится твой подход к делу. Беру на вооружение.

– Значит, да? – откровенно изумился Шкловский.

– Ты сначала сделай предложение, а потом уже спрашивай! – снова отбила мяч Ара.

– Выходи за меня замуж! – сказал Шкловский, вставая из-за стола.

– Согласна! – Она тоже встала из-за стола. – Можешь взять меня на руки и поцеловать. Но не увлекайся, – хихикнула, едва он шагнул к ней, – мне еще начальство искать…

2. Земля Хабарова

Август-сентябрь, 1953

По правде сказать, известие, что ему придется служить вместе с Варей в сводном штурмовом полку, Виктора ничуть не обрадовало. То есть, случись это до того, как они с ней объяснились, он был бы этому только рад. Но, увы, его девушка – вернее, «не совсем его» – окончательно ушла к другому, за которого, к слову, собралась идти замуж. При таком повороте дел видеть ее каждый день – а на службе по-другому никак не выйдет – представлялось актом жесточайшего мазохизма. Но тут Виктору неожиданно повезло. Не успел он представиться капитану-лейтенанту Корнееву, ИО командира корволанта Центральной группы, как тут же выяснилось, что летать с Арой ему не придется. Волевым решением контр-адмирала Минчакова штурмовой полк, вошедший в состав «передового охранения», был сокращен до трехэскадрильного состава, тогда как четвертую эскадрилью, к которой как раз и была приписана мичман Бекетова, срочно перебросили на аэрополе хабаровчан Моряк-Рыболов, находившееся почти в ста километрах на юго-восток от залива Владимира. Так что по службе они с Варварой теперь не пересекались, но и Виктор в полку надолго не задержался. Полетал на коче всего одиннадцать дней, поучаствовал в трех воздушных боях и даже сбил – правда, в группе – один ниппонский штурмовик, и тут как раз пришел обещанный Минчаковым крейсер «Изборск», и Виктор убыл к новому месту службы. Так что в следующий раз Виктор увидел Варю только в конце августа на аэрополе Рисовая Падь.

За прошедшее время вооруженный конфликт с Ниппонской империей успел превратиться в полномасштабную войну, в которую не преминули ввязаться и цинцы, решившие под шумок отнять у Себерии Маньчжурию. В отличие от Земли Хабарова, Маньчжоу-Го до сих пор являлась колонией Себерии. Объяснялось это, прежде всего, этническим составом населения, среди которого преобладали китайцы. Здесь, правда, жили так же русские – выходцы из Себерии и Киева, – а также корейцы и эмигранты из южнославянских и прирейнских государств, сербы, баварцы и пруссаки, но китайцев все равно было больше. Оборонять этот огромный край было непросто, тем более что в тылу действовала ниппонская и цинская агентура, а ниппонские войска давили на себерцев и хабаровчан не только с островов, но также из давным-давно проглоченной и, в известном смысле, переваренной Кореи.

В этой ситуации бухта Троицы приобрела важное стратегическое значение. С военных баз в Зарубино, Сухановке, Андреевке и Рисовой Пади себерские войска и хабаровские «партизаны» не только прикрывали столицу Дальнего Востока – город Владивосток, но и контролировали с воздуха почти всю северо-восточную Корею, обеспечивая к тому же тылы военно-морских сил, оперирующих в Ниппонском море, и 3-й армейской группы генерал-полковника Мохова, сражавшейся с ниппонскими войсками в Хамгён-Пукто. Соответственно, расширялась и база Флота в бухте Троицы, куда из метрополии сплошным потоком шли военные грузы и маршевые пополнения. Переброска людей и грузов производилась в основном по железным дорогам – это был гораздо более безопасный путь, чем морем в Порт-Артур или Владивосток, – но спешные грузы перебрасывались воздушным транспортом. Этот маршрут был короче по времени и практически безопасен на большей части пути. Однако приграничные области Золотой Орды и Сибирского ханства стали в последнее время небезопасны из-за перехода ниппонцев и цинцев к откровенному каперству. Соответственно изменилась и тактика себерцев, хабаровчан и союзных им сибиряков. Транспорты теперь сбивались в группы, именуемые по старинке караванами или обозами, и на всех опасных участках их сопровождали военные корабли. Так попал в бухту Троицы и крейсер «Изборск».

Вахта Виктора – с 4 до 8 утра – как раз пришлась на крайний отрезок маршрута. Под наблюдением командира крейсера он проконтролировал обустройство судов каравана – двух малых армейских транспортов, флотского грузовика и трех коммерческих судов, зафрахтованных где-то в Западной Европе, а затем провел снижение и постановку крейсера на якорную стоянку. Проследил за установкой башни лифта и только тогда, получив прямой приказ командира, застопорил машину и сдал пост следующей вахте. Спать он не хотел, хорошо отдохнув перед тем, как заступил на дежурство, поэтому решил проветриться и размять ноги. Проверил свое отделение, решил для младших чинов и двух мичманов неотложные бытовые вопросы, испросил у старшего помощника командира разрешение сойти на берег и, переодевшись в повседневную офицерскую форму – вахту он держал в летном комбинезоне, – спустился на щебенку аэрополя.

Огляделся. База была новой и выглядела, как всякое выстроенное в спешке и все еще не доведенное до ума новье. Бетонные полосы успели проложить только для самолетов. Все остальные корабли «швартовались» на огромном поле, засыпанном гранитным щебнем, утрамбованным тяжелыми асфальтовыми катками, но положить асфальт, по-видимому, не успели, точно так же, как построить капитальные ангары, башню управления и прочие необходимые на аэрополе здания. Их заменяли многочисленные вагончики и кунги, сборные ангары, а то и вовсе брезентовые армейские палатки. Там, насколько было известно Виктору, размещались даже две кантины и неплохой бар, но он все-таки решил ехать на Заимку Янковского, где можно было найти заведения получше.

Попутка нашлась тут же – буквально под днищем крейсера, куда уже начали подвозить необходимые припасы, – и через полчаса Виктор шагал, насвистывая какой-то мотивчик, по центральной улице городка, являвшегося до войны центром обширной зоны летнего отдыха. Неудивительно поэтому, что вдоль Троицкого бульвара расположились многочисленные лавки, салоны и парикмахерские, а также синематограф, летний театр и кабаки на любой вкус. Бордели здесь тоже имели место быть, но находились они, как, впрочем, и ночные клубы, казино и бурлески, на боковых улицах, чтобы не смущать своим видом праздношатающуюся по бульвару чистую публику, хотя сейчас от тех отдыхающих не осталось и воспоминаний. Везде были видны одни лишь люди в военной форме или, на худой конец, в тужурках гражданского торгового флота. Ну, а все штатские, как легко было догадаться, являлись местными обывателями, и их на улицах города было почти не видно.

Виктор прошелся по бульвару, выбрал наугад приятную на вид чайную – которые здесь, как он знал, не всегда являлись именно чайными, – вошел и сразу же увидел Варю. Мичман Бекетова сидела за столиком в глубине зала с незнакомым Виктору капитан-лейтенантом. Судя по тому, что на столе перед ними в одиннадцатом часу утра стояли лишь едва пригубленные кружки с пивом, господа офицеры пришли незадолго до него и максимум успели сделать заказ. Небось тоже не завтракали. Вопрос, однако, состоял в том, как себя с ними вести? Подойти и поздороваться? Кивнуть издали, если пересекутся взглядами, или попросту уйти, пока его никто не заметил. Впрочем, уходить стало поздно в тот самый момент, когда он об этом подумал. Варя подняла взгляд, увидела Виктора и тут же радостно разулыбалась, призывно взмахнув рукой. Что-то сказала своему спутнику, тот обернулся, смерил Виктора оценивающим взглядом, сдержанно улыбнулся и кивнул на свободный стул, недвусмысленно приглашая присоединиться к компании. Оказалось, это и был тот самый торпедоносец, который увел у него Варвару.

Что ж, Виктор умел быть объективным. Каплей оказался симпатичным и приятным в общении мужчиной, хотя, зная предысторию – а он ее, судя по всему, знал, – не мог не ревновать к Виктору, и ревновал, разумеется. Просто делал это сдержанно и не позволил себе ни одного косого взгляда или слова, способного задеть его несостоявшегося конкурента. И, если этого мало, то у каплея Шкловского на офицерском кителе присутствовали целых три ордена, одним из которых был Себерский крест 1-й степени, точно такой же, как у мичмана Бекетовой.

– Так вас можно поздравить? – спросил Виктор, присаживаясь.

– Смотря с чем? – тут же уточнила Варвара.

– Разве Себерский крест не причина? – удивился Виктор.

– Ах, вот ты о чем! – рассмеялась мичман. – Причина, и еще какая! Но ты нас можешь поздравить и с тем, что мы наконец поженились!

«Вот черт! – выругался мысленно Виктор. – Это уже не намерения, а свершившийся факт!»

– Новобрачные мы! – разулыбалась между тем Варвара. – Правда, медовый месяц мы отгуляли до свадьбы, а не после, как положено. Но Олег обещает устроить мне сюрприз сразу после войны!

«Вот же вляпался! Еще и на медовый месяц угодил!»

Сам Виктор женат, понятное дело, не был, поскольку проявил глупую беспечность и опоздал на поезд. Но он знал, разумеется, как оно там происходит, причем вне зависимости от того, были у молодых супругов добрачные отношения или нет.

«Небось, тоже отлипнуть друг от друга не могут, и из постели их вставать заставляет один только устав корабельной службы!»

Он остро завидовал каплею, ревновал к нему, но при этом не мог позволить себе никаких внешних проявлений обуревавших его чувств. Во-первых, «рвать и метать» было бы унизительно, а во-вторых – поздно и несправедливо. У него было три года, чтобы разобраться в себе и понять, что любит эту женщину. Разобрался в конце концов. Понял. Но опоздал с принятием решения на месяц или два. Так что теперь оставалось молча кусать себе локти и сохранять хорошую мину при плохой игре.

В общем, он их поздравил. Пожал Олегу Шкловскому руку и по-дружески поцеловал Варю в щечку, провозгласил тост, хотя из выпивки у них оказалось только пиво, и спросил:

– Так ты теперь мичман Шкловская?

– Пока нет, – безмятежно отмахнулась Варя. – Вот война закончится, тогда и займемся. Пока просто зарегистрировали брак. А то слишком много бумаг оформлять придется, ты же знаешь нашу бюрократию… Да еще родственников по разным углам ринга разводить…

Виктор посмотрел на Варю и вдруг понял, что его так в ней привлекало. У нее было невероятно выразительное лицо, правильные черты, большие синие глаза. Не красавица в общепринятом смысле слова, но это было хорошее, запоминающееся лицо. И в глазах, что немаловажно, светился ум, помноженный на волю.

«Упустил… Вот же дурак!»

* * *

На аэрополе в Рисовой Пади базировались два полка: 9-й истребительный и 2-й ударный. На самом деле и тот, и другой находились в урезанном составе, потому что себерская авиация понесла в первый месяц войны на Дальнем Востоке довольно большие потери, да и техники в распоряжении командования было пока недостаточно. Поэтому первые две недели Ара прослужила безлошадной, но зато потом ей предложили временно перейти на торпедоносец. «Струги», в отличие от «кочей» поступили сразу в большом количестве, но зато в торпедоносных полках ощущалась острая нехватка экипажей. Вот ей и предложили. Не от хорошей жизни, положим, но, как говорится, на войне как на войне. Ей даже Лену Жихареву разрешили взять вторым номером и дали потренироваться, то есть полетать вволю, покрутить фигуры простого и сложного пилотажа, побросать мешки с песком, имитирующие бомбы, которые струг-вампир может нести внутри фюзеляжа и на внешней подвеске. Ну и, разумеется, пострелять. Практики-то у них, как ни крути, было мало. А то, что круто выступили в первый день войны, так это скорее талант и удача, чем воинское мастерство.

Однако начиналось все не так уж просто. Ара нашла Лену на танцах в Рисовой Пади. Кто-то подсказал, вот она и пошла на большой танцпол в городском парке. Играл диксиленд из дружественного Техаса, и народу собралось достаточно много. Теплый вечер, запах цветов и горячий джаз, а в буфете холодное пиво и крепкий алкоголь, так что люди расслаблялись вовсю. Неудивительно поэтому, что Лену Ара нашла в объятиях какого-то здоровенного воентехника, и дело шло, учитывая дислокацию парочки – они обжимались в темном углу за кустами, – к очевидной развязке, но мичман сломала воентехнику все планы.

– Тысяча извинений, господа офицеры! – сказала она, подойдя к разгоряченным любовникам едва ли не вплотную, иначе они бы ее просто не услышали. – Гардемарин Жихарева, будьте любезны, на два слова. Срочно и очень важно.

Лена отлепилась от своего кавалера. Подтянула спущенные до бедер брюки, застегнула и оправила тужурку.

– Извини, Ара!

– Дело житейское! – отмахнулась Ара. – Это ты меня прости! Но выхода нет, мне твой ответ нужен сегодня, буквально сейчас.

– Какой ответ? – не поняла Жихарева.

– Ну, как тогда, – улыбнулась Ара. – Мне предложили торпедоносец, и, если хочешь, приглашаю тебя к себе вторым номером.

– Меня? – опешила Лена. – После всего?

– После чего? – теперь уже Ара перестала понимать свою собеседницу.

– Ну, я… – И она вдруг заплакала. Крупная красивая девушка гардемарин с двумя боевыми орденами на выразительной полной груди.

– Ты что, Лена? Что стряслось? – насторожилась Ара.

Иди знай, что там у Ленки могло произойти. Могла триппер подхватить, а могла и залететь. Дело житейское. Или в штабе с кем поцапалась. Спокойная-то она спокойная, но скандал может устроить любой.

– Я… я нахлебница! – выпалила сквозь слезы девушка. – Внеочередное звание, два ордена… А что я сделала-то? Мораль тебе в лесу читала… Трупов испугалась…

– Дура! – остановила Ара этот «поток самобичеваний». Она уже поняла, откуда ветер дует. Они же обе после награждения ходили именинницами, но у Лены, по-видимому, были серьезные сомнения относительно заслуженности упавших на нее прямо с неба наград.

– Значит, так! Никакая ты не нахлебница! Ты в атаку на крейсер шла со мной и от страха в истерике не билась, а готовила торпеду. Я рулила, но целилась-то ты! И штурмовик ты подбила.

– Но добила-то его ты!

– Ну, на то мы и экипаж, чтобы работать вместе. Вот мы его и сработали. А с ниппонцами… Ты это близко к сердцу не бери. Ты, Лена, девушка городская. На охоту, как я, с шести лет не ходила, мертвых оленей и медведей не видела, туши кабанов не разделывала. И стрелять тебя так, как учили меня, никто не учил. Мы же авиаторы, а не кирза. В обычной жизни чужих трупов не видим. Так что прекрати истерику! Все твои награды получены за дело. Поэтому начальство и согласилось разрешить тебе летать. Но тут уж от тебя зависит. Хочешь, будем летать вместе. Не хочешь, имеешь право. Ты только на третий курс перешла, молодая еще…

– То есть ты на меня не сердишься? – удивилась сквозь слезы девушка-гардемарин.

– Ничуть.

– Тогда я за! Спасибо тебе, Ара! Ты лучшая!

Так они снова стали летать вместе. И вот что удивительно, тот выбор, который Ара сделала практически мгновенно перед атакой на ниппонский крейсер, оказался безошибочным. Слетались практически сразу и класс набирали куда быстрее, чем другие пары. Командир – ее собственный муж, между прочим, исполнявший обязанности начальника группы торпедоносцев, – только руками разводил:

– Просто чудеса какие-то! Такой слетанности за неделю тренировок и от опытных-то экипажей не дождешься!

А через две недели они составляли уже крепко слетанный экипаж, и результаты по бомбометанию и стрельбе по конусу были у них значительно выше среднего. Немного смущало отсутствие опыта в торпедировании. За плечами у девушек были лишь тренажеры Академии, да единственный – пусть и сверхрезультативный – вылет. И как оно получится, когда придется снова бросать «сулицу» в цель, не знал никто. Оставалось надеяться на лучшее и оттачивать умение заходить на цель и держать ее в прицеле до самого конца.

* * *

Первый боевой вылет капитан Шкловский разрешил их экипажу только двадцать пятого августа. Тогда торпедоносцы подняли в воздух без бомб и торпед, вообще без груза. Нужно было отразить массированный налет ниппонской авиации на Владивосток, а истребителей перехватчиков, да и просто истребителей-штурмовиков не хватало. И кто-то наверху, наверняка наделав в штаны при известии о четырех ниппонских кораблях-матках, приблизившихся к побережью, приказал бросить в бой «последний резерв» – шесть боеспособных стругов с хотя бы вчерне облетанными экипажами. Получив приказ, Олег жутко разозлился – такого отборного мата Ара от него еще не слышала, – но приказ есть приказ, и они все-таки военные люди, офицеры, а не просто так погулять вышли. Пришлось выполнять, но, к счастью, тот вылет прошел без эксцессов и прочих инцидентов. Налет на столицу удалось отбить без помощи торпедоносцев, которые прибыли в район боевых действий, что называется, к шапочному разбору. Но опыт вылета группой, да еще и над незнакомой территорией, оказался интересным. Так далеко Ара еще не залетала, и хотя струги шли плотным строем, а курс задавали опытные экипажи, Лене впервые пришлось поработать не только «канониром» и стрелком, но и настоящим штурманом, что, кстати, неплохо и для будущего пилота.

Вот с этого и началась настоящая служба. За следующие девять дней торпедоносцы вылетали на боевые задания еще пять раз. Дважды пытались перехватить – впрочем, оба раза безрезультатно – ниппонские одиночные корабли и один раз попрактиковались в пусках «сулиц», зажав силами трех торпедоносцев сухогруз, идущий из Кореи на острова. Ниппонец был слабо вооружён и серьезного сопротивления не оказал. Экипаж покинул его по первому требованию, перейдя на легкие катера с обычными паровой машиной и крыльями, а струги расстреляли сухогруз с дистанции в семь километров, отрепетировав для начала несколько вариантов атаки группой и маневров уклонения. Ну и сами стрельбы оказались весьма поучительными. Аре с Леной удалось всадить «сулицу» в сухогруз, заходя ему в корму против солнца. Дистанция – 7350 метров, эшелон – 1300, цель – расширение кормы, сопутствующие факторы – боковой ветер, умеренный – 15 узлов и солнце, встающее прямо перед ниппонским сухогрузом. Шкловский, следивший за их атакой в режиме реального времени – он летел выше и чуть в стороне, – сдержанно похвалил, добавив несколько практических советов на будущее.

А через два дня их подняли по тревоге и срочно перебросили на железнодорожную станцию Хасан, вернее, на временное аэрополе, где были построены две довольно длинные взлетно-посадочные полосы, смонтированные из тонких профилированных металлических плит, уложенных прямо на выровненную землю. «Перебросили» – это, разумеется, эвфемизм. Струги туда сами перелетели, своим ходом, все шесть. Там пилотов накормили, дали отдохнуть, пока техники обихаживали их торпедоносцы, коротко проинструктировали, и «вперед, вперед!».

На этот раз они летели бомбить корейский порт Наджин. В налете участвовало тридцать штурмовых кочей – десять из них прикрывали атаку, остальные использовались как ударные самолеты, – и десять торпедоносцев: все, что смогло наскрести командование. Суть проблемы была Аре хорошо известна. Им об этом в Академии рассказывали на занятиях по тактике и оперативному искусству. Дело в том, что изначально создатели воздушных флотов исходили из опыта военно-морского флота. Они строили корабли разного класса и решали с их помощью практически все встающие перед командованием тактические и стратегические задачи. Время шло, цели и задачи флотов менялись в соответствии с обстоятельствами, но конструкторы и флотоводцы по-прежнему оставались в плену Концепции. Воздушные корабли мыслились как основа флота. Предполагалось также, что они способны решить практически любую поставленную перед ними задачу, но это было, разумеется, ошибочное мнение.

Артиллерийский огонь – отличный способ борьбы с чужими кораблями, но становится гораздо менее эффективным при обстреле наземных укреплений и скоплений армейских частей. Для этого гораздо лучше подходит бомбардировка. И в самом деле, даже легкий крейсер способен принять на борт от двадцати до тридцати тонн бомб. Правда, бомбить в большинстве случаев приходится с больших высот, так как армейские части быстро обзавелись орудиями ПВО, ну а точность бомбометания с высоты в три-пять километров оставляет желать лучшего. Тогда пытливые умы от аэронавтики предложили использовать для бомбометания легкие скоростные суда – фрегаты, корветы и эсминцы. Эти поднимали в воздух гораздо меньше бомб – максимум десять-пятнадцать тонн, – но зато производили бомбометание с «бреющего» полета. Впрочем, ниже шестисот метров на скорости не опускались и они. Все-таки следовало учитывать их большую массу – и, соответственно, инертность – и возможности маневрирования. И тогда вспомнили о штурмовиках. Первоначально эти машины появились исключительно для борьбы с воздушными кораблями, но затем умные люди в штабах сообразили, что если подвесить под крылья штурмовика, скажем, пару бомб-соток, то «кочи», «гренадеры» и прочие «ландскнехты» смогут наносить удары и по наземным силам противника. Так ударные самолеты окончательно превратились в истребители-штурмовики, и тот же коч одиннадцатой серии мог брать внутрь фюзеляжа две сотки и еще две нести под крыльями. В перегруз он мог нести на подвесках две 250-килограммовые бомбы. Значительно позже в строй встали торпедоносцы, которые тоже можно было использовать как бомбардировщики. Но универсализм, – говорили профессора Академии, – это не всегда хорошо. Возможно, – предполагали они, – пришло время создавать особые самолеты, предназначенные исключительно для бомбометания. Но бомбардировщики пока оставались лишь голубой мечтой теоретиков, и бомбовые удары по наземным целя осуществляли все кто только мог.

Струг-вампир для этого дела подходил даже лучше других самолетов. Подвеска, на которой он нес ракету весом в две с четвертью тонны, могла быть использована для доставки к месту атаки четырех бомб весом в 250 килограммов каждая или даже двух пятисоток. При этом на крыльевые подвески струг мог принять еще две сотки. И что характерно, он с таким грузом не терял ни в скорости, ни в маневренности, не сокращались также ни его потолок, ни боевой радиус. Вот Ара и везла сейчас ниппонцам подарочек весом 1200 килограммов.

Вылетели затемно, чтобы ударить на рассвете, когда противник меньше всего ожидает вражеской атаки. Шли выше линии облаков на высоте три тысячи метров. Над головой звездное небо, внизу – облачное море, а между «небом и водой» идущие группами самолеты. Ара покрутила головой, легко определив позиции близлежащих торпедоносцев и разглядев даже жопу «вожака гусиной стаи».

– Лена, – позвала она штурмана, – глянь, будь любезна, что у нас за кормой?

– Вижу двух замыкающих, – доложила гардемарин Жихарева после короткой паузы, потребовавшейся для того, чтобы развернуться лицом назад. Кресло второго номера на струге поворачивалось вместе с остеклением кабины и пушечной турелью. Впрочем, пушечной она уже быть перестала. Опыт первых боев этой новой войны внес кое-какие изменения в оснащение боевых самолетов. И на их струге-вампире вместо 20-мм пушечных автоматов появилась спарка крупнокалиберных пулеметов[95] под 12,7×108 мм мощный и с весьма хорошей баллистикой патрон.

– Принято! – ответила Ара, привычно оглядывая горизонт. – Держим строй.

Полет в строю – утомительное занятие. Летишь неизменным курсом, а вокруг все то же и все так же. Ничего не происходит, ничего не меняется. Ровный гул мотора и «монотонность пейзажа» убаюкивают, вгоняют в сон, но спать нельзя и отвлекаться тоже. Ночь хоть и скрывает самолеты от глаз противника, не способна спрятать от всевидящих радиоискателей. Засекут – мало не покажется. Наведут перехватчики, и прости-прощай скрытность. Поэтому Ара не отвлекалась, держала себя в тонусе, а за пять минут до подхода к цели проглотила таблетку метамфетамина[96], запив ее парой глотков крепкого и сладкого кофе из термоса.

Ну а потом была сама атака. Пикирование на максимуме возможной скорости и сброс бомбовой нагрузки на подсвеченные осветительными ракетами цели. В ответ ниппонцы почти не стреляли, видно, их все-таки удалось застать врасплох. Зато на отходе себерян перехватили ниппонские истребители-штурмовики типа «Н» – «Ниндзя», бой получился плохо организованный, нервный, и Аре с Леной пришлось вволю покрутиться и пострелять. Ни в кого, впрочем, они, кажется, не попали, но и сами вышли из заварухи целыми и невредимыми. Не лучше оказался и следующий налет. А потом ситуация на фронте снова изменилась, и на исходе первой недели сентября торпедоносцы скоренько вернули в Рисовую Падь. Что конкретно затевается – и затевается ли что-нибудь вообще, – никто не знал. Ну, кроме высоких штабов, разумеется. Тем не менее оба полка, и истребительный, и ударный, срочно доукомплектовывали техникой и экипажами. И, кроме того, в торпедоносном начали, наконец, формировать полноценный штаб. Прибыли откуда-то из Рязани двое капитан-лейтенантов – новый начштаба и командир первой эскадрильи – и три лейтенанта, один из которых стал замом начштаба, второй – командиром второй эскадрильи, а третий – замом командира полка. Не совсем понятно было, на какую должность назначат Шкловского, когда прибудет новый комполка, но все разрешилось быстро и просто. Олега вызвали в штаб авиагруппы, а оттуда он вернулся уже кавторангом и командиром ударного торпедоносного полка…

* * *

Сигнал тревоги сыграли в 6.23 утра по времени Хабаровска. Крейсер «Изборск» патрулировал в это время в районе озера Ханка, а Виктор отсыпался после вахты, закончившейся в полночь. Он очень устал, потому что не спал почти двадцать часов, однако, когда включается сирена, сон с флотских слетает мгновенно. Более эффективным средством являются только колокола громкого боя. Так что Виктор вскочил с койки как ошпаренный и начал лихорадочно одеваться – комбинезон, ботинки и пояс с оружием, – а еще через несколько минут, когда он выскочил из своей каюты в коридор, по внутрикорабельной трансляции к экипажу крейсера обратился капитан 1-го ранга Питиримов:

– Господа, – сообщил он сухо, – около получаса назад противник начал генеральное наступление по всей линии Тихоокеанского побережья. Атакованы все основные базы Флота и ВМФ от залива Посьета и Новгородской бухты до Нельмы и Корсакова. Особенно жестокое сражение развернулось над Уссурийским и Амурским заливами и в районе Владивостока. Нам приказано двигаться на помощь гарнизону города со всей возможной поспешностью. Однако мы находимся сейчас над южной оконечностью озера Ханка, конкретно на траверзе поселка Камень-Рыболов, то есть почти в двухстах километрах от Владивостока. Максимальная скорость, которую мы можем поддерживать в течение достаточно длительного времени – 90–95 узлов[97]. То есть мы будем на месте чуть больше чем через два часа. Не думаю, что ниппонцам удастся сломить нашу оборону за столь короткое время, но нам в любом случае следует готовиться к ожесточенному сражению. Прошу всех занять посты по боевому расписанию. Все изменения в обстановке будут транслироваться в режиме реального времени. С богом!

Виктор добежал до лифта и, вскочив на платформу вместе с несколькими другими офицерами, поехал вниз. Остальные трое спускались в машинное отделение, но он вышел на минус первой палубе и вскоре подошел к бронированному овальному люку в основании кормовой башни. Вход в центр управления огнем охраняли бойцы флотского десанта. Они проверили документы Виктора и пропустили его в центр управления огнем и центральный штурманский пост. Здесь уже работали офицеры-артиллеристы и группа навигаторов, но у Виктора была иная цель. Он прошел через операционный зал к противоположной от входа стене и поднялся по вертикальному трапу наверх, в запасную рубку крейсера. Его кресло – пост третьего пилота по боевому расписанию – находилось в центре подковообразного пульта. Слева от него стояло кресло второго помощника, а справа уже устраивался офицер-связист, начавший оживлять ходовой, обзорный и тактический экраны.

– Доброе утро! – поздоровался он, оглянувшись.

– Доброе! – кивнул Виктор, располагаясь в кресле.

Первым делом он активировал центральную часть пульта, заодно выдвинув из наклонной столешницы и развернув к себе под удобным углом экран связи с мостиком. Потом проверил работу гарнитуры связи и подключение дыхательной маски.

– Для протокола, – сказал он вслух, расписываясь в вахтенном журнале, – все системы работают штатно.

Бросил взгляд на ходовой и обзорный экраны. Набирая скорость и высоту, крейсер шел над тайгой.

«Красивое место!» – отметил едва ли не машинально, занятый совсем другими мыслями.

Затем посмотрел на пульт и на тактический экран. Судя по поступающим данным, крейсер быстро наращивал скорость и выходил на оптимальный курс к пункту рандеву с приданными ему кораблями, так же, как и он сам отозванными с патрулирования территории. Машины работали стабильно, давление и температура пара оставались в пределах средних допустимых значений, погода тоже благоприятствовала. Видимость отличная, небольшой встречный ветер, температура воздуха… барометрическое давление… координаты…

«Отлично!» – Виктор сел в кресло и пристегнул ремни безопасности, а тут подошли и остальные офицеры.

Следующие два часа крейсер шел курсом на Владивосток. Ждали возможного перехвата, но ниппонцы или не знали об их местонахождении, или не имели в этом районе сколько-нибудь значительных сил. Скорее всего, второе. Рейдер или пара – вот и все, что могло у них тут быть. С линейным крейсером – пусть и старым, – этим «джонкам» было бы не справиться. Новости с побережья приходили неоднозначные: кое-где себерцы лупили ниппонцев, что называется, в хвост и гриву, но зато в других местах все обстояло с точностью наоборот. В районе Владивостока силы сражающихся флотов оказались примерно равны. И к концу второго часа сражения ни одна из сторон не имела очевидного перевеса. Преимущество себерцев заключалось в наличии большого числа хорошо организованных наземных баз, зато ниппонцы стянули в этот район четыре больших корабля-матки, а это, даже если предположить, что все носители старые, чуть не две истребительно-штурмовые дивизии. Вот и случилось, что нашла коса на камень, причем сразу с обеих сторон.

В районе Уссурийска к идущему полным ходом крейсеру присоединились эсминец «Верный» и фрегат «Капитан Арбатов», они шли от Арсеньева, догоняя ушедший вперед «Изборск». А около Раздольного их догнали еще два фрегата, пришедшие прямо с судоремонтного завода в Заводском. Дальше оперативная группа Питиримова пошла в обход Владивостока через Уссурийский залив с задачей выйти к Амурскому проливу южнее острова Рейнике. Там, по данным разведки, прятался один из ниппонских кораблей-маток. Авианосец опустился почти к самой воде, прикрывшись от себерских радиоискателей высоким скалистым берегом. Его засекла подлодка хабаровских «партизан», но командование во Владивостоке не имело в этом районе никаких резервов. Так что пришлось послать так удачно появившегося на ТВД Питиримова. Долго, разумеется, – им всем до цели было еще пилить и пилить, но других вариантов у себерян просто не нашлось.

– Приготовиться к бою! – Приказ пришел без четверти девять, когда, спрятавшись в облака, маленькая флотилия на всех парах неслась над Уссурийским заливом в сторону острова Рейнике.

Виктор следил за обстановкой, но видимость в тумане была нулевой, а радиоискатель они пока не включали, чтобы не обнаружить себя раньше времени. Разумеется, их могли нащупать ниппонцы, которым прятаться было уже поздно, и чьи приборы наблюдения работали вовсю. И все-таки оставалась надежда, что удастся проскочить незамеченными. Впрочем, долго эта надежда не прожила. Разрыв снаряда по левому борту оказался не столько неожиданным, сколько неприятным: их все-таки обнаружили, но, судя по всему, не поняли, с кем имеют дело. По крейсеру надо бить бронебойными, а разрыв снаряда наводил на мысли о зенитном.

«Они приняли нас за группу штурмовиков?»

Такое могло случиться, если обнаруживший «Изборск» ниппонец был поврежден. Допустим, участвовал в бою и получил несколько попаданий в борт или, скорее, в башню.

«Антенны повреждены… Радиоискатель работает, но точной картины не дает… Поступает обрывочная информация…»

Виктору нечем было заняться – он всего лишь дежурил на резервном посту, – вот и фантазировал. Однако его фантазии, как выяснилось в следующие несколько минут, были недалеки от реальности. За первым зенитным снарядом последовало сразу с дюжину других. Стреляли в быстром темпе, с упреждением и из нескольких орудий сразу, так что волна осколков ударила в форштевень крейсера и в башни носовых орудий, и окатила обтекатель левой скулы. Но и там, и там их встретила толстая броня, так что никакой опасности для «Изборска» этот обстрел не представлял. Во всяком случае, пока. Однако командир решил не ждать, когда и если ниппонцы сообразят, что нащупали «в темноте» всего лишь хобот слона, и крейсер произвел несколько сдвоенных залпов в сторону противника. Стреляли сотки с бака и дека[98] левого борта, и стреляли отнюдь не зенитными снарядами, и не наобум, – а значит, наблюдатели не зря ели свой хлеб, – и похоже, ответка прилетела куда следует: снаряды попали в цель с первой попытки. Где-то впереди и слева полыхнуло – блеклое оранжевее пятно, вспухшее в густом облачном киселе, – и это означало прямое попадание в корпус вражеского корабля. Но главное, этот взрыв предоставлял артиллеристам по-настоящему четкий ориентир для прицеливания. Так что сразу же вслед за первым попаданием ударили еще несколько орудий. А вскоре «Изборск» вылетел из облака в прозрачное небо августа, и Виктор увидел горящий ниппонский фрегат.

– Внимание! – объявили по внутрикорабельной трансляции. – Крейсер в бою!

И сразу же вслед за тем Виктор получил приказ сдать пост лейтенанту Корначеву и незамедлительно проследовать в боевую рубку. Лейтенант – стажер 2-го пилота, перешедший на крейсер со скаута, где был первым, – что характерно, уже топтался у входа в отсек, а значит, еще раньше получил соответствующий приказ.

«Капитан хочет посмотреть на меня в боевой обстановке?»

Это было возможно, в особенности если о нем упомянула в каком-нибудь разговоре адмирал Браге.

– Пост сдал!

– Пост принял!

Виктор поспешно покинул запасную рубку и побежал – в буквальном смысле этого слова – к лифту. Исполняя приказ, он должен был добраться до мостика раньше, чем начнется настоящий бой. Ниппонский фрегат, столь удачно подставившийся под удар «Изборска», погоды не делал, но сейчас крейсер стремительно приближался к острову Рейнике, и значит, до начала настоящего сражения оставались считанные минуты. Итак, перепрыгивая через комингсы люков, прорезанных в противопожарных переборках, он пробежал метров сто пятьдесят прямо по коридору и вызвал лифт. Пока ожидал платформу, связался по настенному переговорному устройству с дежурным офицером «трюмной команды» и сообщил, что, несмотря на приказ «к бою», люки на минус первой палубе все еще не закрыты. И вовремя, кстати, сообщил, потому что, едва добравшись до мостика, почувствовал, как начала содрогаться под ногами палуба – это открыли огонь орудия главного и вспомогательного калибров, – а в тот момент, когда боец охраны потянулся к запорному рычагу, чтобы открыть люк на мостик, там, за толстой броней раздался недвусмысленный грохот, и тут же взвыла аварийная сирена.

«Только не это!»

Вообще попадание снаряда в рубку в самом начале боя – происшествие крайне редкое. Но такое иногда случается, поскольку все решают случай и статистика баллистических траекторий. Случилось и на этот раз. Боец охраны, которого, как и Виктора, отбросило к противоположной стене, вскочил на ноги и бросился к люку. Сначала, впрочем, запорный механизм не поддавался – заело его, что ли? – но вдвоем они все-таки отжали рычаг и распахнули люк. В рубке было не продохнуть от какой-то вонючей химии, в воздухе плавали клубы дыма, кто-то кричал от боли, а кто-то уже не подавал признаков жизни. Но, как ни странно, пульт управления оказался практически цел, и даже экраны – ходовой, обзорный и тактический – продолжали работать. Чтобы разобраться в ситуации, Виктору потребовалось несколько мгновений, прошедших под завывание сирены и нервное мигание аварийного освещения. Сначала он растерялся, затем его обдало волной ужаса, но уже в следующее мгновение он оценил обстановку и начал действовать.

Снаряд пробил рубку насквозь, пройдя слева – там красовалась рваная дыра во внешней броне, – направо к переборке, отделяющей мостик от ходовой штурманской рубки. Переборку снаряд, по-видимому, пробил насквозь, но сразу за ней потерял скорость и, скорее всего, застрял во внешней стене башни. Во всяком случае, так показалось Виктору, когда он заглянул через еще одну рваную дыру в святилище навигаторов. Это был бронебойный снаряд-болванка. Он не взорвался, но дел все равно наделал немало. Осколки от пробитой брони, ударная волна, непонятно было только, откуда тогда взялась химия? Но пахло изрядно. Впрочем, в тот момент Виктору было не до запахов. Он должен был действовать и действовать быстро.

Сначала он думал, что его задачей будет помогать спасателям, но очень скоро выяснилось, что все не так плохо, как ему показалось в первый момент, и что Виктору есть чем заняться, пока другие выносят убитых и раненых, налаживают связь и восстанавливают электропитание. Каперанг Питиримов был ранен, первый пилот убит, два других пилота – ранены. «Рулил» один лишь второй пилот, но ему с крейсером, тем более в бою, было не справиться. Нужен был еще один пилот, и Виктор был тем самым единственным, кто оказался в нужное время в нужном месте.

– Пилотирую я, – поставил задачу капитан-лейтенант Гриднев. – Вы, Виктор, берете на себя весь баланс!

– Так точно! – Виктор занял совершенно не пострадавшее кресло справа от второго пилота и надел гарнитуру связи. – Держу баланс.

Суть разделения обязанностей коренилась в сложной технике пилотирования больших кораблей. Некоторые авиаторы – такие, например, гении пилотажа, как каперанг Абабков или вице-адмирал Браге, – судя по рассказам очевидцев, могли делать это в одиночку, но даже им было бы сложно маневрировать в бою таким огромным кораблем, каким являлся линейный крейсер «Изборск». Пилот – в идеальном случае первый пилот или командир корабля – увеличивал или снижал скорость, набирал высоту или совершал спуск, выполнял повороты, в общем, управлял кораблем, совершая обычные для летательного аппарата эволюции в трехмерном пространстве. Они могли быть простыми или сложными, в зависимости от размеров корабля, условий внешней среды и задач, стоящих перед пилотом. Однако, чем больше масса корабля и чем сложнее обстановка, – а это неизбежно во время боя, – тем труднее принимать в расчет все факторы сразу. И значит, кроме «рулевого», каким и является, в сущности, первый пилот, кто-то другой должен обеспечивать ему возможность эффективно пилотировать огромную махину крейсера. Кто-то должен постоянно следить за положением корабля в пространстве, выравнивая его движение в горизонтальной и вертикальной плоскостях, и поддерживать заданные пилотом маневры изменением подаваемой на винты мощности машин и подъемной силой левитаторов. Все это обычно делает второй пилот вне зависимости от того, кем на самом деле он являлся на корабле. Так и сейчас, как старший по званию среди находящихся в рубке боеспособных пилотов, капитан-лейтенант Гриднев принял обязанности первого пилота, а Виктор взял на себя баланс и таким образом оказался одним из главных действующих лиц во время боя на траверзе острова Вернике.

Оперативная обстановка, как увидел ее Виктор, сев за пульт управления, на данный момент была далека от критической. Попадание снаряда в рубку было практически случайной неприятностью, поскольку ниппонский фрегат, находившийся ближе всего к «Изборску», уже горел и серьезной опасности для крейсера не представлял. Другое дело – тяжелый крейсер и два эсминца, которые двигались себерцам наперерез, имея целью не допустить их к южной оконечности острова, за которой прятался тяжелый носитель. Все эти корабли уже вступили в бой с тактической группой себерцев, но дистанции были пока слишком большими, чтобы опасаться прямых попаданий. Однако оба отряда стремительно сближались, а значит, в ближайшее время более эффективным должен был стать и артиллерийский огонь.

Настоящий артиллерийский бой, как и предположил Виктор, вспыхнул лишь через четверть часа, и всем на крейсере сразу стало не до пустяков. Виктор, конечно, читал о сражениях в воздухе и видел множество документальных фильмов, снятых как со стороны, так и с бортов сражающихся кораблей. Зрелище впечатляющее, а временами попросту устрашающее. Однако самому оказаться под обстрелом ему пришлось впервые, и этот опыт ему решительно не понравился. Хорошо еще, что он был занят делом и не успевал думать о всяких глупостях. А между тем держать баланс стало крайне сложно. Приходилось компенсировать как собственный артиллерийский огонь, так и сбои, вызванные прямыми попаданиями вражеских снарядов. А тут еще и боевое маневрирование в двух плоскостях – а это, к слову, означает и резкую смену курса, и внезапное торможение, и неожиданную смену эшелона, – так что голова у Виктора была забита расчетами, поправками на ветер и атмосферное давление, коэффициентами плотности воздуха и прочим всем в том же роде.

Итак, крейсер маневрировал на скорости и вел бой. Грохотали пушки, басовито гудели выведенные на предельную мощность машины, свистел ветер в пробоине и летели через мостик голосовые команды. Кто-то репетовал, кто-то сообщал об исполнении, а кто-то всего лишь подтверждал прием. В общем, на мостике стоял невероятный шум, хорошо еще, что наушники резко снижали его интенсивность, превращая в ровный фон, и Виктор мог заниматься делом. А для дела ему нужна была связь только с первым пилотом и с машинным отделением. Больше его никто не интересовал. Но кое-какие сообщения, тщательно отобранные диспетчером связи, все-таки добирались и до него.

…Прямое попадание подкалиберного снаряда в броневой пояс в районе второй трюмной палубы…

…Разбита башня правого кормового орудия… Предположительно сплошной 110-мм снаряд…

…Заклинило одно из двух орудий в 1-й башне главного калибра…

А потом вдруг заработали сразу все зенитные автоматы крейсера, и Виктор подумал, что артиллерия противника – это еще не самое страшное, и только в этот момент пришло сообщение центра ПВО о том, что в игру включились ниппонские штурмовики. Теперь «Изборск» не только вел артиллерийский бой, но и отбивался от наседающих на него увертливых «ниндзей». И все это имея в виду главное задание командования: найти и уничтожить вражеский корабль-матку.

В конце концов к носителю они все-таки пробились. Получив с десяток прямых попаданий в корпус и в башни, окутанный клубами дыма и пара, «Изборск» прорвал оборону ниппонцев – взорвав один из эсминцев и сильно повредив вражеский крейсер – и оказался «на чистой воде», всплыв над южной оконечностью острова Вернике. И тогда Виктор увидел на ходовом экране притаившийся у самой воды носитель «Сёкаку»[99].

Корабль-матка был огромен. Это было целое аэрополе, построенное из крепкой брони, и с него то и дело взлетали истребители-штурмовики. Похоже, «Изборск» поймал тот момент, когда новая волна «ниндзей» стартовала в сторону Владивостока. Была вероятность, что командир авианосной группы развернет их против себерского крейсера, но этого, к счастью, не случилось. И Виктор знал, почему.

«Изборск» все еще находился достаточно далеко – 12 670 метров по данным дальномера, – был сильно поврежден и вел бой. Вражеские корабли так и не оставили его в покое, и он был вынужден вести интенсивную перестрелку, при том, что потерял одну из трех машин, вспомогательные винты левого борта и три левитатора. По ходу дела – а на крейсере бушевало сразу несколько сильных пожаров – пришлось отключить еще пять левитаторов и на восьми снизить нагрузку до 65 % мощности. Упала скорость, стали неловкими маневры, и Виктор уже с большим трудом поддерживал баланс. Поэтому атаковать ниппонского гиганта с ходу «Изборск» не мог, он лишь пытался подобраться поближе, чтобы прицелиться, выстрелить и попасть. Но и противник умел воевать. Отправив очередную эскадрилью в полет, «Сёкаку» включил свои левитаторы и начал всплывать, одновременно разворачиваясь к себерцам кормой, где у него имелось четыре башни с восемью 100-мм орудиями.

«Вот же черт!» – выругался Виктор, понимавший, что, если в дело вступят еще восемь дополнительных стволов, им несдобровать. Но, к счастью, именно в этот момент ниппонцу стало не до себерцев, и он так и не открыл по ним артиллерийский огонь. На него самого обрушилась «кара божья» – где-то с дюжину себерских штурмовых кочей.

«Мало! – отметил про себя Виктор, продолжая бороться за остойчивость корабля. – Их слишком мало, им не прорваться за периметр».

Средства ПВО ниппонца поставили на пути атакующих штурмовиков буквально стену огня. О том, чтобы преодолеть этот ужас и сбросить на ВПП носителя двухсотпятидесятикилограммовую бомбу, не могло быть и речи. Слишком сильное прикрытие средствами ПВО, и слишком малыми силами себерцы предполагали его преодолеть. Атаки кочей казались хаотичными и совершенно бессмысленными, тем более что несколько штурмовиков уже ушли в сторону, волоча за собой дымный след. Однако, как вскоре выяснилось, никто не посылал этих ребят на убой. План атаки не предусматривал самоубийственного бомбометания. Ее цель была в другом – отвлечь ниппонцев от настоящей беды. И она пришла именно тогда, когда ниппонцы ее совсем не ожидали. Прикрывшись боем, который вела группа Питиримова, на расстояние удара вышли себерские торпедоносцы.

– Торпедоносцы в воздухе! – сообщили со станции радиоискателя.

– Веду цели визуально, – тут же откликнулись дальномерщики. – Восемь торпедоносцев типа «струг-вампир». Атакуют ниппонский носитель.

«Аминь!» – выдохнул Виктор и увидел, как стремительные машины, обогнавшие покоцанный крейсер и успевшие уже уйти далеко вперед, запускают в сторону ниппонца свои тяжелые ракеты.

Пуски они произвели с дистанции три-четыре километра, и вот это уже и в самом деле было заявкой на самое красивое самоубийство дня. Но, по-видимому, по-другому было нельзя. Даже при таком раскладе из семи пущенных торпед цели достигли только две. Остальные взорвались в воздухе или потеряли цель. Но две тяжелые «сулицы» все-таки поразили корабль-матку: одна попала в остров, а вторая пробила борт и взорвалась в недрах гиганта, вызвав вторичные взрывы то ли боеприпасов, то ли малитовых стержней. В любом случае носитель был сильно поврежден, и при этом даже не смог выйти из боя, так как резко потерял ход. Впрочем, за победу торпедоносцы заплатили высокую цену. Ниппонцы подбили пять стругов из восьми…

* * *

Чудеса не повторяются, потому что они штучный товар. И в этот раз их струг не добрался даже до точки сброса. Судя по смутным воспоминаниям, которые пришли позже, их подбили огнем с ниппонского крейсера. Побитый и горящий сразу с двух концов, он вел бой с себерским крейсером «Изборск», за спиной которого торпедоносцы кавторанга Шкловского подобрались к кораблю-матке, что называется, на расстояние штыковой атаки. Увы, Ара поучаствовать в общем подвиге не смогла. Техники на аэрополе База Круглая сказали потом Лене, что их струг получил более тридцати пробоин. Но на ее счастье, достали их с Ленкой не из пушки и даже не из крупнокалиберного пулемета. У ниппонцев, оказывается, стояли на вооружении и такие допотопные игрушки, как счетверенный пулемет под 7,7-мм винтовочный патрон[100]. Но каким бы ни был этот агрегат, он бил из четырех стволов на дистанцию до 5000 метров. Вот такой вот струей свинца – практически на предельной дальности – их и полоснули. И один бог знает, как их со штурманом не убило на месте сразу вдруг. Пожалел их Всевышний, не иначе. И он же – Всеблагой – не позволил их торпедоносцу развалиться прямо тогда, прямо там – в небе над Амурским проливом. Не взорвалась у них под пузом и «сулица».

По факту же Ара практически ничего о том, что с ней тогда происходило, не помнила, но со слов Лены выходило, что сразу же после обстрела она передала на общей волне: «Здесь Третий. Подбит. Выхожу из боя», – сообщила по переговорному устройству своему второму номеру, что ранена, но до аэрополя на мысе Брюса, скорее всего, дотянет. До базы Круглая было недалеко, всего, быть может, двадцать километров, но для нее это было, как перелет через Северный полюс на Аляску, другое дело, что это было единственное место в прямой досягаемости, до которого Ара вообще могла добраться. И она с этой задачей справилась. Сбросила торпеду над водой и дотянула. Она даже попыталась сесть на ВПП аэрополя, но это было уже за пределами человеческих возможностей.

Ара попросту отрубилась от потери крови и в следующий раз пришла в себя только через двое суток в эвакуационном госпитале в Седанке. Там она пробыла три дня, то приходя в сознание, то отлетая куда-то ввысь. Но каждый раз, когда Ара возвращалась, рядом с ней сидела гардемарин Жихарева с побитым лицом – один сплошной синяк, – забинтованной головой и загипсованной едва ли не до самой промежности левой ногой. Она Ару не оставляла, кажется, ни днем, ни ночью. Сидела рядом, держала за руку и рассказывала новости. Ара была ей за это благодарна, но каждый раз, когда хотела сказать Лене спасибо, тут же об этом забывала. Мысли в голове вообще держались плохо. Просто как вода в решете. Вроде бы только что налил, ан, ее уже нет. Но Олега она узнала и даже запомнила, впрочем, это было исключение из правил и неспроста. Все-таки муж. Первый мужчина. И командир полка.

Потом их с Еленой погрузили на эвакуационный транспорт, на котором – кружным путем, через Арктику, вдоль побережья Ледовитого океана, с короткой остановкой в Нордвике – доставили в Шлиссельбург. Вот там, в Центральном флотском госпитале она окончательно и очнулась. И опять, едва проснулась, увидела рядом с собой задремавшую в кресле Лену Жихареву. Подруга – теперь выходило, что и в самом деле подруга – сидела в кресле, уложив ногу в гипсе на белый табурет.

– Ты где ногу сломала? – спросила Ара, удивляясь слабости и хрипоте своего голоса.

– Серьезно? – захлопала ресницами сразу же проснувшаяся Ленка. – Неужели ничего не помнишь?

– А должна?

– Думала, что должна, но теперь вижу, что не факт, – улыбнулась Лена разбитым лицом. – Это когда ты, командир, нашего вампирчика сажала брюхом на бетон…

– Ох! – испугалась Ара. – Не выпустив шасси? На брюхо?! Прости, ради бога!

– За что? – усмехнулась в ответ Лена. – За то, что ты мне жизнь спасла? Кости срастутся, а вот, если бы мы упали в океан, тогда точно кранты.

– Извини, Лен, – призналась тогда Ара, – вот те крест, ничего не помню, ни про океан, ни про бетонку.

– Ну и ладно! – отмахнулась гардемарин. – Я тебе потом все в красках опишу, чтобы внукам было что на старости лет рассказывать!

– Олег? – встрепенулась Ара, вспомнив о главном. – Олег жив?

– Жив твой Олег! – успокоила Лена. – Если бы не служба, сидел бы сейчас рядом с тобой. Но война, сама понимаешь!

«Война…» – но додумать мысль Ара не успела.

Неожиданно в коридоре за белой застекленной дверью – белые планки переплета и матовое стекло – возникла некая узнаваемая суета. Там кто-то шел, большой и сильный, втягивая всех остальных в мощный поток своего движения, присваивая и определяя их в свою свиту. Так ходят большие адмиралы, главные медицинские профессора, а еще Арин папенька, когда он не дома, один на один со своей семьей.

– Ох, как не вовремя! – вздохнула она и бросила быстрый взгляд на своего «штурмана». – Только ты, Лен, чур, ничему не удивляйся!

– А что случилось-то? – успела спросить Лена Жихарева, и в этот момент дверь отворилась – спасибо еще не распахнулась, – и в палату вошел Арин отец Авенир Никифорович Кокорев.

Ну, что сказать? Кокорев-старший был крупным мужчиной. Да и все остальные в семье были ему под стать, одна Ара уродилась мелкой и щуплой. Но лично ее его размеры никогда не пугали, напротив, они ее успокаивали. Отец для нее был не только авторитет и родная кровь, он был еще и защитник. Такие, как Кокорев, в былые – и не сказать, чтобы в такие уж давние времена – выходили на медведя с одним ножом, почитай, с голыми руками, или рубили топором закованных в железо тевтонов на льду Чудского озера.

– Жива?! – громыхнул, находясь, видно, в некоем полубезумии отцовской тревоги.

– Если бы померла, ты бы ко мне в морг пришел, – «пошутила» Ара, превозмогая дикую боль в спине и затылке.

– Юмор не изменился, – констатировал отец, снижая тон, и подошел к постели. – Как был черный… черным и остался. Выходит, и точно – жива!

– Спасибо, что пришел, – сделав над собой усилие, с хрипом и каким-то болезненным клекотанием выдохнула Ара, – и спасибо, что без мамы.

– Ну, я этих куриц придержал пока, – усмехнулся Кокорев, рассматривая дочь. – Хотел сначала убедиться, что их сюда вообще стоит пускать.

– Сколько и кто? – уточнила Ара, смаргивая с глаз кровавый туман.

– Софья, Ольга, Ирина, – пожал плечами отец.

– Ох ты ж! – выдохнула Ара, но от резкого движения снова пробило болью грудь от левого плеча почти до солнечного сплетения.

– Доктор сказал, у тебя грудь пробита и ребра сломаны, так что ты поаккуратней! – предупредил Кокорев, уловивший подоплеку ее кривляний и морганий. – Без резких движений!

– Я Кокорев Авенир Никифорович, – повернулся он к притихшей в кресле Лене. – Отец Варвары. А вы, стало быть, Елена Николаевна Жихарева?

– Так точно! – попыталась подтянуться «штурман». – Гардемарин Жихарева!

– Не тянись, девочка! – успокоил ее Кокорев, переходя на «ты». – Я не военный. А ты теперь моей Варьке, почитай, сестра, а значит, мне как дочь, если батя твой на такое не обидится.

– Спасибо, – выдохнула Лена, расслабляясь. – А вы… вы тот самый Кокорев, который «Кокорев»?

– Тот самый, поэтому и Варька у нас Бекетова, чтобы всем и каждому этот вопрос не разъяснять.

– Ага… Так я пойду?

– А сможешь?

– Смогу, – кивнула Лена и начала стаскивать свою ногу с табурета.

– Давай помогу! – Кокорев подхватил Лену одной рукой, поднял из кресла, одновременно забирая другой рукой прислоненные к стене костыли. – Так-то лучше! Нет?

– Лучше! – поблагодарила улыбкой Жихарева и потащилась прочь.

– Что ж, – сказал отец, поцеловав Ару в щеку и устраиваясь в кресле рядом с ней. – О состоянии твоем осведомлен…

– Ну, значит, тебе и рассказывать.

– В смысле? – нахмурился мужчина.

– В смысле, что я только что проснулась и о событиях прошедших дней помню смутно, да и то урывками. Что тебе сказал врач?

– Только не ври! – предупредила, чтобы не стал ничего от нее утаивать. – Правду говори!

– Раны тяжелые, но не смертельные. Если бы не большая потеря крови, то и сознание так надолго не теряла бы. Не спала бы все время. Компреву?

– Уи, папа́! Что насчет полетов?

– Доктор смотрит оптимистично. Говорит, возьмет время, но тебе же все равно еще Академию заканчивать. Считай, год учиться. Вот и восстановишься.

– Значит, домой не заберешь?

– Ты Бекетова, дворянка и офицер, – грустно усмехнулся в ответ отец. – Кавалер Себерского креста 1-й степени. Забрал бы, если б мог. Но, чаю, такие мои поползновения до добра не доведут.

– Спасибо! – не стала вдаваться в подробности Ара.

– Рассказывай!

– О чем?

– Обо всем! Мне Ленка ничего толком рассказать не успела.

– Говорил я с твоей крестной, – вздохнул Кокорев. – Говорит, ты круче ее, и пойдешь дальше. Талант от бога, интуиция, мастерство не по годам и мужества вагон с прицепом. Это если коротко. Говорит, что по мнению командиров, летала ты хорошо и воевала, как подобает. Так что, даже если не брать в расчет тот ниппонский крейсер, который вы с Леной взорвали в первый день войны, все равно заслужила все свои награды и повышение в звании. Поэтому вас вряд ли наградят еще раз, хотя вы с тех пор и навоевали порядочно. Елизавета Аркадиевна думает, что Адмиралтейство будет стоять до конца – вы ведь с Еленой женщины, не забудь, – но адмиралы Мордвинов и Минчаков требуют справедливости, а они сейчас держат фронт против ниппонцев…

– То есть были бы мы парнями…

– Получили бы еще по ордену.

– Вот же суки! – вырвалось у Ары. – Извини, но другого слова не подберу.

– Не извиняйся. Я высказался грубее. Но кто сильнее, тот и прав. А мне сейчас в эти дрязги встревать нельзя. Могут перебросить военный заказ западникам, а за мной не только совладельцы, но и тысячи рядовых держателей акций, не говоря уже о подрядчиках, поставщиках, инженерах и рабочих, которые, в свою очередь, кормят всю инфраструктуру севера: больницы, школы, транспорт и связь, торговлю и обслуживание. Такой расклад.

– Да ты что! – возмутилась Ара. – Тебе за меня вписываться нельзя. Стыда не оберусь!

– Славно, что ты у меня такая, – кивнул отец. – Софья с Ольгой съели бы живьем!

– Может быть, поэтому они не авиаторы?

– Возможно! – кивнул Кокорев. – А сейчас просвети батьку, с каких пор ты числишься замужней женщиной, или об этом ты тоже забыла?

– Это в моей истории болезни записано?

– Именно. Но сама понимаешь, без подробностей. Просто в графе семейное положение записано «замужняя».

– Ранило не вовремя, – вздохнула Ара, понимая, что такое так просто не объяснишь. – Хотела вам все по-человечески сообщить, как только война закончится…

– Не все наши планы реализуются с той точностью, на какую мы надеемся, – почти спокойно прокомментировал ее тираду отец. – Итак?

– Я вышла замуж.

– Поздравляю, – улыбнулся отец, – но боюсь, мать тебя не поймет. Да и мне такое как-то непривычно. Вот так вот сразу и замуж? Без знакомства, без помолвки, без колоколов… Ну, ладно бы просто переспала. Ты пилот, тебе можно. Залетела?

– Нет, – ответила Ара, чувствуя, что краснеет. Отчего-то стало стыдно, да так, что она даже про боль и слабость забыла. И отчего? От того, что отец заподозрил ее в небрежности или от того, что он все-таки прав, и так делать нельзя?

– Тогда что? – продолжил между тем отец.

– Я, папа, была на войне, – сказала она в ответ, впервые сформулировав в словах тогдашние свои обстоятельства и чувства. – Я еще после первого боя так испугалась, что еле себя в руки взяла. Выйти замуж – это как вернуть себе нормальность. Не знаю, как объяснить. Но он был тем, кто мне нужен, там, где я находилась, и тогда, когда его предложение меня нисколько не удивило.

– Похоже на стихи, – задумчиво произнес Кокорев. – То есть такой случай, какого, может быть, всю жизнь ждешь?

«О как! – удивилась Ара. – И кто из нас двоих больший романтик?»

– Да, наверное, – сказала она вслух. – Но, хочешь верь, хочешь нет, я ни тогда, ни после ни разу в своем решении не усомнилась.

– Да, дела, – тяжело вздохнул отец. – Твои чувства, дочь, я, кажется, понимаю, но мать все видит несколько по-другому. И свадьба – это как раз ее епархия, в смысле право жены. Ладно, с помолвкой мы уже опоздали. Знакомство так или иначе состоится. А что насчет колоколов? В церкви, небось, не были?

– Боюсь тебя разочаровать, отец, – сказала тогда Ара, – но с колоколами ничего не выйдет.

– Так, – прищурился отец, – значит, иноверный?

– Вроде того, – хмыкнула Ара, которую вдруг пробило на смех. – Олег теоретически иудей. Но просить его перейти в мою веру я не стану. Это не обсуждается.

– Значит, иудейской веры… Не было еще у нас в семье, – задумался Кокорев. – Но все когда-нибудь случается в первый раз. Олег… А дальше?

– Шкловский. Он капитан второго ранга и командир моего полка.

– Отчество случайно не Аронович? – очевидным образом удивился Арин отец.

– Да, – подтвердила Ара. – Откуда ты?..

– Любопытное совпадение, – покачал головой Кокорев. – Понимаешь, Варя, какое дело. Арон… Ну, его все Александром кличут. Так привычнее. Но дело не в этом. Александр Михайлович Шкловский – хозяин самого крупного в стране частного конструкторского бюро. Бронеход наш тяжелый, к слову, его разработка. А сын у него, если память мне не изменяет, как раз авиатор. Служит на флоте. Тебе Олег про семью что рассказал?

– Много чего, – призналась Ара, – но про эту сторону вопроса мы не говорили. Я ему ведь о тебе тоже ничего не рассказала…

– Тэкс… и узнать, о том ли Шкловском мы говорим, никак?

– Если тебе приспичило, – предложила она, – позвони и спроси.

– И о чем мне его спрашивать? – растерялся Кокорев, которого смутить надо постараться.

– Скажи, что был у дочери в госпитале. Вспомнил, что у него сын на флоте…

– Умно! – кивнул отец. – Ох твои бы мозги да в мирных целях! Я бы всех поувольнял на хрен, а тебя назначил председателем совета директоров. Даже без образования. А что, Варвара, может, все-таки согласишься? Федьку пошлю каким-нибудь филиалом заведовать, а тебя на его место – исполнительным директором, а?

– Не выйдет, – улыбнулась Ара. – И я не соглашусь, и совет директоров не одобрит. Но за доверие спасибо!

– Жаль, но… Неважно! Пойду позвоню Шкловскому…

– Давай!

Пока отец ходил к телефону, Аре сделали укол морфия, и она смогла, наконец, собраться с мыслями. Не то чтобы под наркотой так уж хорошо думалось, но всяко лучше, чем под аккомпанемент сильной боли. А ей, если честно, было о чем подумать. О себе, любимой, и о том, как жить дальше. За прошедший месяц они с Ленкой хватили лиху, как говорится, не по возрасту и не по званию. Формально обе они оставались курсантами Академии, а по факту получили «незабываемый боевой опыт». Такой, что на две жизни хватит, а, может быть, и на три.

«В принципе, можно считать, что я уже дважды пережила свою смерть». – Это была безрадостная правда, тем более в ее возрасте.

И от понимания того, как ужасно могло – и, к слову, не раз и не два – закончиться это ее военное приключение, Аре стало по-настоящему плохо. Но она не была бы самой собой, если бы не сделала из охватившего ее было ужаса два небесполезных жизненных вывода и не выковала из него же то оружие, которое разрешает все внутренние споры. Первый вывод касался самого чувства: страха, ужаса или паники, как хочешь, так эти эмоции и назови. Но как бы они ни назывались, их следовало подавить на корню. Жить с постоянным страхом в душе невозможно, еще сложнее служить, не говоря уже о том, чтобы воевать. Однако отказаться от службы и от себя самой, какой она хотела себя видеть, Аре не позволяла гордость. А значит, «умерла так умерла»!

«Я умерла! – сказала она себе. – Неважно, когда. В атаке на крейсер или потом. Утонула в океане, была убита ниппонскими десантниками, взорвалась в небе. Мертва и точка! А мертвые не умирают, значит, и бояться мне больше нечего!»

Как ни странно, эта вполне себе идиотская мысль принесла мгновенное облегчение. Кому другому такой интеллектуальный выверт, может быть, и не поможет, а ей он попросту развязал руки. Успокоил. Придал сил. Даже дышать вроде бы стало легче. Ну, или это так подействовал на нее морфий.

Второй вывод касался того, что означает для нее «осталась живой». Казалось бы, можно и не спрашивать, и так, дескать, ясно. Но есть люди, которым мало прочувствовать момент. Аре нужны были ясные формулировки, которые есть не что иное, как руководство к действию.

«Надо жить! – сказала она себе. – Красиво, весело, пьяно! Так, как если бы, все, что ни делаешь, делалось в последний раз!»

Перестать оглядываться на мнение окружающих, на нормы поведения и уклад жизни, принятые другими людьми, на их заскорузлые ветхозаветные принципы.

«Долой домострой, свободу Аре Бекетовой! – сказала она себе, взлетая на волне наркотического опьянения. – Разрешено все, что однозначно не запрещено законом и уставом».

И значит, плевать слюнями, что там скажет маменька или еще кто. Решила выйти замуж за Олега, значит так тому и быть, иудей он или нет. Прежде всего он ее муж, и она никому не позволит поставить под сомнение это свое решение. Ни его родственникам, ни своим, как бы она их всех ни любила. Никому!

Часть II

Великая война

Глава 6

1. Шлиссельбург

Декабрь, 1953

Как и следовало ожидать, адмирал Ксенофонтов на совещание не пришел. Еще третьего дня уехал с великим князем на охоту, а телефонная линия как на грех возьми да отключись. Обрыв кабеля. Такое по зимнему времени случается сплошь и рядом, тем более в дальнем северном заказнике, но по факту в нужный момент «президент» Себерии, набольший боярин Адмиралтейства и председатель Государственной Думы оказались совсем не в том месте, где им полагалось бы теперь быть. Так что в совещании приняли участие премьер-министр Коновалов, министр обороны Хлынов, министр иностранных дел Добролюбов, заместитель председателя Сената Ковров, начальник Генерального Штаба маршал Земцов и адмирал Елизавета фон дер Браге-Рощина, как ответственный представитель Адмиралтейства.

Ей никогда не нравились все эти тайные игрища. Не была интриганкой раньше, не стала и теперь, и политиканство на дух не переносила. Однако совсем уж обойтись без нелюбезных ее сердцу «тайн мадридского двора» никак не получалось. Жизнь диктовала свои условия и устанавливала правила, к которым приходилось приспосабливаться. Так что на совещание в личном особняке премьер-министра пришла, села в одно из кресел, расставленных так, чтобы образовывать замкнутый круг, и приготовилась слушать. Впрочем, причины для срочного и секретного совещания в узком кругу были ей более или менее известны. Разведка Флота никогда не дремлет, и лично ей адмирал Кениг все, что следует, уже сообщил.

«Впрочем, пустое! – отмахнулась она от неактуальных мыслей. – Послушаем других, авось что-то новое узнаю!»

– Все в сборе? – чисто для проформы спросил между тем премьер, осмотрел присутствующих, кивнул и приступил к делу:

– Павел Миронович, – обратился он к министру иностранных дел, – прошу вас, голубчик. Ваше слово.

– Спасибо, Андрей Поликарпович, – кивнул Добролюбов. – Итак, господа, мы получили наконец внятное предложение о посредничестве в переговорах. Как и предполагалось ранее, это Великобритания и Франкия. Суть предложения заключается в том, чтобы начать под эгидой этих держав мирные переговоры с Ниппонской империей в Амстердаме и с Цинской империей в Цюрихе. Предложение сделано официально, соответствующие вербальные ноты вручены нашим послам в Лондоне и Париже. Ноты идентичны и содержат лишь «приглашение к мирным переговорам при посредничестве третьей стороны». Однако официальному дипломатическому обращению правительств Объединенного Королевства и Франкской республики к правительству Себерии сопутствовали «устные неофициальные разъяснения частного порядка». Здесь, – указал министр на папки коричневой кожи, лежащие на кофейных столиках перед собравшимися на совещание людьми, – находятся тексты вербальных нот, сделанные по памяти протоколы состоявшихся бесед, отчеты о неформальных встречах наших послов в Лондоне и Париже с некоторыми из своих коллег по дипломатическому корпусу и чиновниками соответствующих министерств Объединенного королевства и Франкии, и, наконец, аналитическая записка МИД, содержащая в качестве приложения данные, полученные нашей политической разведкой.

Вы сможете ознакомиться с этими документами позже. Сейчас же позвольте сформулировать лишь общие тезисы, связанные с поступившим предложением. Во-первых, несмотря на соблюдение дипломатических формальностей, предложение о переговорах носит ярко выраженный ультимативный характер. Подразумевается, что в случае нашего отказа виновником войны будет считаться Себерия, что может повлечь за собой вовлечение в конфликт Великобритании и Франкии на стороне ниппонцев и цинцев. Угроза недвусмысленная, хотя официально нигде не оглашена. Во-вторых, хотя переговоры еще даже не начались, посредники позволили себе сделать предположения о некоторых пунктах будущего соглашения. В частности, предполагается, что по итогам военных действий к Ниппонии отойдут остров Сахалин и острова Курильской гряды, а также большая часть полуострова Камчатка.

– А морда не треснет? – поинтересовался раскуривавший сигару маршал Земцов.

– Полагают, что нет, – усмехнулся в ответ Добролюбов. – Они ведь, кроме всего прочего, требуют, чтобы мы убрались с Земли Хабарова. Совсем ушли. Хотят, видите ли, создать, так сказать, демилитаризованную зону.

– А цинцы, небось, хотят Маньчжурию, Харбин и Порт-Артур, – подал голос премьер Коновалов.

– Да, Алексей Александрович, – кивнул министр иностранных дел, – именно так. Хотят всего и побольше.

– В чисто военном плане, что цинцы, что ниппонцы все еще далеки от захвата большей части указанных территорий, – внес поправку министр обороны Хлынов.

– Это так, – подтвердил начальник Генерального Штаба. – Обе империи провели масштабную мобилизацию и воюют уже в полную силу, но за прошедшие пять месяцев понесли значительные потери и не слишком преуспели в реализации поставленных планов. На Сахалине бои, на Камчатке тоже. Закрепиться на Тихоокеанском побережье Земли Хабарова ниппонцы практически нигде не смогли. Есть два неприятных плацдарма, но они изолированы, и расширить их ниппонцам пока не удается. Что же касается Маньчжурии, то там мы действительно потеряли около трети территории, но Ляодунский полуостров с Дальним и Порт-Артуром мы удерживаем, так же, как и Харбин.

Что ж, так все и обстояло. Не вооруженный конфликт, а полноценная война, и расхлебывать эту кашу придется долго и трудно.

– Не смогли захватить, решили оттяпать путем переговоров, – покривился, услышав разъяснения маршала, премьер.

– Ну, не скажите, Алексей Александрович, – возразил дипломат. – Операция, насколько можно понять, имеет далекоидущие цели и задумана в большей степени в Лондоне и Париже, чем в Нанкине и Токио. Нас пытаются окоротить и, в частности, выжать с Дальнего Востока. Согласись мы на их условия, Земля Хабарова станет легкой добычей британских, франкских и североамериканских банков и промышленных корпораций, а учитывая в каких долгах перед этими тремя державами находятся сейчас цинцы и ниппонцы, Порт-Артур и Харбин, скорее всего, получат статус порто-франко[101] с преобладанием британского и франкского капитала. То же самое случится с Корсаковым на Сахалине и Петропавловском-Камчатским. Туда метят как раз американцы. Мы же теряем не только территории и престиж и несем огромные убытки, нас удаляют со сцены Тихоокеанской торговли. И кстати, проблемы в этом случае будут не только у нас, но и у наших союзников из Тихоокеанского Союза[102].

– Ультиматум? – уточнила Лиза, предпочитавшая пока держать свои мысли при себе.

– Практически да, – подтвердил глава МИД.

– Каковы их аргументы? – подал голос заместитель председателя Сената Андрей Иванович Ковров.

– Угрожают войной на двух театрах военных действий, – пожал плечами Добролюбов. – Окажут военную и финансовую помощь империям и Польше и, возможно, атакуют нас сами через Польшу и Швецию, а возможно, и на Дальнем Востоке.

– Швецию давно пора оккупировать, – сделал вполне уместное замечание премьер Коновалов, и Лиза не могла с ним не согласиться. По ее мнению, лучше бы шведы провозгласили нейтралитет, а так, не в этот раз, так в другой, они все равно станут для Себерии законной военной добычей.

– Если впишутся, – продолжил между тем свою мысль Коновалов, – разорвем Кенигсбергский мирный договор и отменим к чертовой матери их независимость.

– Их финансово-промышленный комплекс нас в этом случае поддержит, но монархисты и армия будут против, – уточнил Добролюбов. – Но это, разумеется, если сдюжим.

– Кто будет против нас, более или менее понятно, – подытожил Ковров. – Интересно, кто будет за нас?

– САСШ будет сохранять формальный нейтралитет, но втихую будет выполнять военные заказы ниппонцев, – объяснил Добролюбов. – Техас и Тихоокеанский союз будут за нас, но объявлять войну никому не станут. Пришлют волонтеров, продадут все, что попросим, и выполнят военные заказы, к тому же через них можно будет торговать с третьими странами. Опять же патрулирование Берингова пролива, ну и по мелочам: кредиты, пожертвования, Красный Крест…

– Что Киев? – спросил министр обороны.

– Время для объединения самое неподходящее, – покачал головой премьер. – Условия не созрели. Так что, скорее всего, вооруженный нейтралитет. Через свою территорию никого не пропустят, но! – поднял он вверх указательный палец. – Мне по личным каналам передали, что сделают все, что смогут, не нарушая формальностей. Сосредоточат войска на границе с Польшей, обеспечат свободный пролет наших «невооруженных» транспортов над своей территорией, – имеется в виду в Крым, то есть торговлю со средиземноморьем мы не теряем, – и готовы продать нам все новье с верфей. Буквально все, что есть. Очень уж им деньги сейчас нужны.

– Что конкретно? – заинтересовался министр обороны.

– Два эскортных авианосца, – процитировала Лиза доклад флотских разведчиков, – линкор, три тяжелых крейсера, пять – легких крейсеров, девять эсминцев плюс еще три новых эсминца из вступивших в строй готовы списать, если не станем скаредничать, и еще сколько-то транспортов, но это уже обычные грузовики.

– Спасибо, Елизавета Аркадиевна, – поблагодарил ее премьер. – Хазары скорее всего войдут в нашу коалицию, им есть что предложить, но все их контингенты встанут на границу с Золотой Ордой. Впрочем, рокада через Хазарию того стоит. Сибиряки в том же положении. В коалицию войдут и постараются удержать границу с Золотой Ордой и цинцами. И это все, к сожалению.

– Мы должны согласиться на переговоры, – высказал свое мнение Добролюбов. – С помпой и с фанфарами, с широкими улыбками и шампанским. Перемирие. Представительная делегация, обсуждение в прессе. Утечки и слив. Но соглашаться на их условия, разумеется, не станем. Продемонстрируем удивление столь наглыми требованиями, выскажем праведное негодование и, пожалуй, даже возмущение, призовем в свидетели всю мировую общественность…

– И дадим цинцам и ниппонцам время, чтобы пополнить арсеналы, довооружиться и перегруппировать силы, – закончил за руководителя МИДа министр обороны.

– В принципе, все верно, – согласилась Лиза. – Но нам все равно деваться некуда. Откажемся от переговоров, будем выглядеть агрессорами даже при том, что первыми напали они. Поэтому постараемся использовать паузу в тех же целях. Надо пополнить арсеналы и склады, привести армию и Флот в порядок. Жалоб много. Бардак развели. Дураков и лентяев на командные должности допустили. Коррупция, опять же. Но по законам военного времени много кому можно руки укоротить, а то и прическу подправить в районе шеи. Будем готовиться. Скорее всего, новый круг начнется не раньше июля, вот и давайте готовить страну к большой войне, и не забывайте о запасах продовольствия. Получим хлеб из Киева или нет, это еще неизвестно, а нам, между прочим, сибиряков еще кормить.

– Запасы – это да, – согласился Коновалов и снова осмотрел всех присутствующих:

– То есть мы все согласны, что поддаваться на шантаж не станем? Есть принципиальные возражения? Нет? Тогда давайте, Павел Миронович, выносите предложение о переговорах на Совет Министров. Будем обсуждать официально и со всеми подробностями. Всем же остальным придется использовать время, оставшееся до перемирия, чтобы привести дела на фронтах в порядок… Вы уж постарайтесь, господа!

«Мы уж постараемся», – Лиза раскланялась с присутствующими, прихватила папку с документами МИДа и вышла из комнаты.

Дом этот она знала давно, бывала в нем часто, но в новом качестве – так уж вышло – попала сюда впервые, хотя заняла свой высокий пост в Адмиралтействе еще в октябре.

«Чудны дела твои, Господи!» – мысль неоригинальная, но она дала лишний повод подивиться причудам ее судьбы. Вот уж чего не чаяла, так это такого феноменального карьерного взлета. Стать в пятьдесят лет, ну, пусть даже в пятьдесят три, полным адмиралом и занять третью по важности позицию на Флоте Себерии, это вам не фунт изюма. Это настоящее приключение!

В холле адъютант помог ей надеть кожаный реглан с меховым подбоем, и она, не застегиваясь, вышла на мороз. Зима в этом году выдалась студеная и снежная, и сейчас на улице было не только темно – девятый час вечера на их широте, почитай, уже ночь, – но и холодно. Как бы не минус двадцать с прицепом. Однако, если так, как она сейчас – накоротке, – выйти из домашнего тепла в морозный вечер, вдохнуть полной грудью после долгого сидения взаперти холодный, чуть влажный воздух, почувствовать его прикосновение к лицу, увидеть редкие снежинки, кружащиеся в желтом свете фонаря, то сразу отпускает, пусть и ненадолго, копившееся весь день напряжение. Отступает тревога. Рассеивается озабоченность.

«На лыжах бы сейчас… километров пять хотя бы… Но где найти время? И так уже зашиваюсь!»

– Куда едем? – спросил между тем капитан Бронников, открывая перед ней дверцу локомобиля.

– В Кобонский Бор! – ответила, взглянув быстро на циферблат наручных часов. – Поздно уже, пора и честь знать.

– Разрешите напомнить, Елизавета Аркадиевна, на мызе вас ожидает лейтенант Якунов-Загородский.

– Спасибо, Федор Кузьмич, – поблагодарила она севшего рядом с водителем адъютанта, – действительно забыла.

«Ну, не страшно. Максимум Стеша его ужином накормит. Родственник все-таки, хотя и седьмая вода на киселе».

На самом деле она вызвала Виктора с фронта по собственной инициативе. И дело здесь было отнюдь не в родственных чувствах. Лиза ведь и сама, без этого сегодняшнего совещания, понимала, что дело идет к большой войне. Даже то, что происходило сейчас на Дальнем Востоке, являлось тяжелым испытанием не только для себерской армии и Флота, но и для всей республики. Для людей. Для экономики. Для всего. Но за «всё» Лиза не отвечала. Ее зона ответственности – Флот, и она делала все, что в ее силах, чтобы Флот выстоял. Но кроме того, она готовила его к Большой войне, исподволь реорганизуя все, до чего руки дотянутся, везде, где это возможно без капитального слома системы, накапливая резервы, создавая запасы, выискивая способы усиления.

И вот в середине ноября она получила от Виктора Якунова-Загородского письмо, причем не дома, куда он на правах родича мог с легкостью адресовать свое послание, а на службе – в Адмиралтействе. К слову сказать, письмо дошло до нее – и дошло довольно быстро – только потому, что было адресовано именно ей, княгине, адмиралу и прочая, и прочая. Рядовые офицеры флота редко обращаются к кому-либо из лордов Адмиралтейства напрямую, но если все-таки пишут, значит, тому есть веская причина. Так рассуждает секретариат, и, в общем-то, секретари не ошибаются: случайные послания приходят в Адмиралтейство крайне редко. Таким оказалось и то письмо.

В нем Виктор коротко, технически грамотно и по-военному лапидарно изложил идею, которая вот вроде бы давно витает в воздухе, но которую так никто до сих пор и не сформулировал. Виктор писал о том, что в линейке боевых летательных аппаратов Флота остро не хватает специального самолета, заточенного исключительно на бомбометание. Взлетел с грузом бомб, доставил куда велено, – а боевой радиус в этом случае должен быть соответствующий, – сбросил и улетел. Если, разумеется, штурмовики не перехватят. Но для этого «бомбардировщик», такое название Виктор предлагал для этого типа самолетов, должен иметь оборонительное вооружение типа того, какое установлено в штурманской кабине торпедоносца. Впрочем, Виктор не ограничился одной лишь теорией, а сослался на экспериментальный аппарат, созданный инженерами и конструкторами товарищества «Самолет». Виктор этот аппарат испытывал еще прошлым летом, но тогда эта машина позиционировалась как грузовой транспорт.

Прочтя это письмо, Лиза отметила, что голова у лейтенанта работает хорошо, и, судя по ее собственным воспоминаниям о мире победившего социализма, думает Виктор в правильном направлении. Поэтому первым делом она вытребовала всю основную техническую документацию на модель «Самолет-Е153Э» и практически сразу убедилась, что ее сводный родственник абсолютно прав. Речь шла об огромном аппарате с хорошей аэродинамикой[103] и двумя паровыми машинами общей мощностью в две с половиной тысячи лошадиных сил, крутившими два соосных трехлопастных воздушных винта, установленных сзади, сразу за крестообразным хвостовым оперением. Эти толкающие четырехметровые в диаметре винты позволяли аппарату поднимать в воздух три с половиной тонны груза и перемещать этот груз на огромное расстояние – боевой радиус аппарата три тысячи километров – на крейсерской скорости в 520 км/час при наибольшей скорости в 600 км/час. Правда, Виктор совершенно справедливо замечал, что вместо грузового трюма на новом «бомбардировщике» надо будет устроить отсеки для бомб с открывающимися наружу бомболюками. Ну и, разумеется, на него следовало поставить оборонительное вооружение.

Вот тогда Лиза и вызвала Виктора с фронта. Идея создания бомбардировочной авиации показалась ей своевременной, а успевший понюхать пороху «родственничек» – отличным кандидатом в кураторы программы.

* * *

Виктор ждал ее в дубовой гостиной, сравнительно небольшой уютной комнате с разожжённым камином. Сидел в кресле, придвинутом к огню, курил папиросу и смаковал благородную – другой в доме не держали – темную, как крепкий цинский чай, старку, отпивая маленькими глотками из граненого хрустального стакана. Початая бутылка пятнадцатилетней «Тверской особой» стояла на столике в углу. Домашняя прислуга на мызе Кобонский Бор любила лейтенанта Якунова-Загородского еще с тех пор, когда он был юным гимназистом.

«Умеет располагать к себе людей, – отметила Лиза, окинув комнату своим фирменным „длинным коротким“ взглядом истребителя. – Всего один раз ошибся. Правда, сразу по-крупному. Такую девушку, дурень, упустил! Идол стоеросовый!»

– Здравствуй, Виктор! – сказала она вслух, сразу обозначив неформальный стиль общения «без чинов».

– Здравствуйте, Елизавета Аркадиевна! – парень встал из кресла. Впрочем, уже не парень, а молодой мужчина. Высокий, широкоплечий. Мундир сидит как влитой. На груди орден Святого Михаила 2-й степени и золотой знак пилота 1-го класса.

«В прошлую нашу встречу…» – В июле на крейсере «Кострома» Виктор носил серебряный значок, 2-го класса.

– Когда успел поднять класс?

– Да само как-то вышло, – пожал плечами Виктор. – За бой над Амурским проливом начислили семь баллов, – он поставил стакан со старкой на каминную полку и выбросил окурок в огонь, окончательно обернувшись лицом к Лизе. – Потом «Изборск» поставили на ремонт, и я вернулся в штурмовой полк. Двадцать три боевых вылета, четыре воздушных боя, семь штурмовок. Начислили еще 12 баллов. Так и набрал.

– Молодцом! – похвалила Лиза. Парень действительно оказался стоящим. Не только красив и умен, еще и пилот правильный. – Ужинал?

– Да, спасибо.

– Время позднее, так что ночуешь у нас, но прежде, чем пойдешь спать, поговорим, – Лиза села в кресло, в котором до нее отдыхал Виктор, и вытянула ноги к огню. – Себе другое возьми и плесни-ка мне тоже старки. Надо, знаешь ли, расслабиться, а у меня в последнее время это не очень хорошо получается.

– Как поживает Вадим Николаевич? – спросил между тем Виктор, пододвинув себе кресло и направляясь за старкой.

– Третьего дня принял округ на польской границе.

Что ж, у военных всегда так. «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону…»

– А ребята где?

– Учатся, – пожала плечами Лиза, – взрослые, сам понимаешь, самостоятельные. Позвонить матери… Впрочем, оставим. Это не тема для разговора. Еще вопросы есть? – посмотрела на Виктора с интересом, примерно зная, о чем он может ее спросить.

– Как Варвара?

– Из госпиталя выписалась, – Лиза взяла из рук Виктора стакан со старкой и понюхала напиток. – Хороша! Но это я, как ты понял, о старке. А Варя вернулась в Академию. Ходит гоголем. Но все еще сильно кашляет. А тут еще зима, и климат у нас, прямо скажем, варварский. Мороз, влажность… Никак от ранения в грудь не оправится.

– Могут списать?

– Это вряд ли, – покачала головой Лиза. – Здоровая девка. Думаю, оклемается! А если нет, то есть у меня для нее дело. Но это пока не актуально. Садись, – кивнула на кресло. – Поговорим.

Виктор сел и выжидательно на нее посмотрел.

– Ты писал о бомбардировщиках. Объясни концепцию, как ты ее себе представляешь.

– Особый класс самолетов, – сразу же, словно был готов к докладу заранее, начал лейтенант. – Предназначены для нанесения бомбовых ударов. Думаю, что универсализм здесь только во вред. Коч, конечно, можно использовать для бомбометания, но он, прежде всего, истребитель-штурмовик. Одна бомба – даже если это 250-килограммовая бомба – погоды не делает. К тому же штурмовик сбрасывает ее на большой скорости. Он может пикировать – это плюс, – но входит в крутое пике на высокой скорости. Даже с бомбой, это порядка семисот-восьмисот километров в час. Невозможно нормально прицелиться. Невозможно обеспечить точность попадания. Во всяком случае, для большинства пилотов из линейных полков это именно так. То есть нужна машина побольше. Как струг-вампир, например, только вместо торпеды бомбы, и чтобы пикировала с меньшей скоростью.

– Их так и применяют иногда.

– Я летал на торпедоносце, Елизавета Аркадиевна, у него плохо получается пикировать, да и выход из пике так себе. В общем, надо думать, но принцип именно такой: бомбовая нагрузка под тонну, скорость в пределах 450–500, один или два двигателя, боевой радиус 800-1000 километров. Способность бомбить с пикирования, сбрасывая бомбы на малой высоте и на приемлемой для точного прицеливания скорости. Вот, собственно, и все.

– Вооружение? – поинтересовалась Лиза, удивленная тем, как близко к известным ей образцам – «Юнкерсу» и «Туполеву» – подобрался этот себерский провинциальный аристократ.

– Курсовые пулеметы и турельная установка для стрелка в задней кабине, как на торпедоносце.

– А тот монстр, которого ты испытывал? С толкающими винтами, – задала Лиза новый вопрос и сделала осторожный глоток. Старка была превосходна, но это она знала заранее. Напитки для дома выбирал Вадим, а он в этой гадости знает толк.

– Это тяжелый бомбардировщик, Елизавета Аркадиевна. Бомбит с большой высоты, но действует всегда группой. Бьет по площадям. Боевой радиус тоже должен быть больше.

– Еще идеи есть?

– Так сразу не соображу, – покачал головой Виктор. – Надо подумать.

– Хорошо, – кивнула Лиза. – Мне это подходит. Считай, что с завтрашнего дня ты прикомандирован к специальной технической группе при первом заместителе набольшего боярина Адмиралтейства. И первым делом займешься ты именно бомбардировщиками. Их надо сделать быстро и поставить на конвейер. И не артачься! Это не обсуждается. Успеешь еще повоевать. Налетаешься. Обещаю. Но сейчас новая техника важнее еще одного пусть и классного пилота в строю. К тому же кому-то придется все это добро еще и испытывать. Так что, думаю, не заскучаешь.

Помолчали. Лиза закурила, сделала глоток старки. Посмотрела на родственничка:

– Ну что, лейтенант, готов к труду и обороне?

– Всегда готов! – как-то очень уж быстро и точно ответил собеседник, и это заставило Лизу насторожиться.

– Ну-ну, – улыбнулась она, подыскивая правильное слово. – Пионер, понимаешь, выискался.

– Что, простите? – опешил Виктор.

А, по идее, не должен был.

– Не забивай голову! – предложила Лиза, почувствовав, что неожиданно взяла след, да и афаэр словно бы ожил. Потеплел, потяжелел, однозначно реагируя на явно занервничавшего лейтенанта.

– Нет, нет! Елизавета Аркадиевна, – заторопился вдруг Виктор, – вы ведь сказали «пионер», я не ослышался.

– Американское словцо, – «отмахнулась» Лиза.

– Или русское, – осторожно «предположил» Виктор. – И про труд и оборону что-то знакомое. ГТО?

– Так, – сказала тогда Лиза, привычно удивляясь превратностям судьбы. – И кто у нас тогда пионер?

– Ребенок в красном галстуке, лучший друг комсомольцев…

– Даже так? – хмыкнула Лиза. – Затейливо, но возможно. Так ты, друг Виктор, был пионером? Может быть, и октябренком тоже?

– Даже в комсомоле состоял, – несколько растерянно ответил лейтенант, тоже, небось, сообразивший, куда дует ветер.

– Кучеряво. – Лиза достала из портсигара папиросу, обстучала и, не закуривая, крутанула в длинных сильных пальцах. – В партии коммунистов-ленинцев тоже состоял?

– Коммунисты-ленинцы – это же троцкисты, – нахмурился Виктор, – разве нет?

– О как! – искренне восхитилась Лиза. – Ты в каком возрасте сюда перешел? Я же тебя в первый раз вроде бы подростком встретила. Лет шестнадцать тебе тогда было.

– Семнадцать, – уточнил собеседник. – Но там… ну, вы понимаете, мне было много больше. Я подробностей не помню, даже как звали там не знаю. Но по ощущениям – взрослый. А про коммунистов я вообще только сейчас по случаю вспомнил. И… Думаю, там, у нас, они просто коммунистами назывались, но я в их партии по молодости лет не состоял. А потом… – он удивленно посмотрел на Лизу и помотал головой, словно не мог поверить тому, что вспомнил. – А потом вроде бы СССР прекратил свое существование, и коммунисты потеряли власть…

«Вот даже как! – поняла Лиза. – Это же Машкин мир».

– А как сюда попал? – спросила вслух. – Когда? Где?

– Точно не скажу, но давно, – не стал скрывать мнимый Якунов-Загородский. – Мальчишке, в которого я попал, было лет шесть. Беспризорник, доходяга. Где-то на железнодорожной станции Кунгур-сортировочная.

– А как стал Якуновым?

– Прибился к старику. Остальное – правда. Крепостица на краю земли, полусумасшедший старик – отставной бригадир. Люди в деревне прозвали Якуновым внуком. Так и пошло. А вы?

«А я?»

– Давно, – коротко ответила Лиза. – В здравом уме и твердой памяти. Откуда – знаю. Кто – помню. У нас, знаешь ли, не типичная картина, – пояснила, чтобы совсем уж не запутаться. – Симбиоз, слияние. Как хочешь, так и назови. Но я с самого начала – только я. Не прежняя, не новая, другая. Понял?

– Д-да, – кивнул лейтенант. – Но это, наверное, строго между нами?

– Именно так, – с некоторым облегчением вздохнула Лиза, сделала большой глоток старки и наконец закурила.

– Про бомбардировщики, это оттуда? – спросила после пары затяжек.

– Так точно! – подтянулся Виктор.

– Мы же без чинов, – напомнила Лиза. – Я тоже кое-что знаю. Помню из фильмов и книг. Там ведь это не секретные данные. Но я та, которая оттуда, по профессии инженер-электрик, так что у меня тоже, знаешь ли, есть про запас пара идей. Другое дело, что я, Виктор, попросту не хотела слишком уж ускорять военно-технический прогресс этого мира. Ты же понимаешь: сделаем мы те же бомбардировщики, через полгода они будут уже у всех. И пошло!

– Что-то изменилось?

– Да, – кивнула она. – Себерия стремительно втягивается в Мировую войну.

– Про мировую войну помню, – наморщил лоб Виктор. – Кажется, даже про две.

– Две и было, – подтвердила Лиза. – Но ты вот что, лейтенант. Давай-ка мы сразу договоримся, такие разговоры только наедине и когда точно знаешь, что никто не слушает. Нам обоим лишние вопросы не нужны. Согласен?

– Да.

– Тогда еще вопрос. Есть сомнения в том, что Себерия – это наша родина?

Закономерный вопрос, между прочим. Личные интересы дело хорошее, лояльность тоже. Но, если сомневаешься в том, что это твоя родина и другой уже не будет, дело швах. Сотрудничать можно, разумеется. С осторожностью и оглядкой, но работать вместе – нет. Так что вопрос она задала самый что ни на есть уместный: родина тебе, друг сердечный, Себерия или нет?

– Родина! – твердо ответил Виктор. – Я здесь, считайте, второй раз родился и вырос.

– Отлично! – с известным облегчением кивнула Лиза. – Теперь вернемся к нашим баранам. У меня, я тебе об этом уже говорила, и у самой были идеи, но я их очень осторожно озвучивала, чтобы не ускорять гонку вооружений. Однако теперь не до щепетильности и моральных императивов. Себерии надо воевать и победить, и здесь приветствуется любая помощь. Поэтому Техническому Бюро быть. Я уже подобрала для него пару-другую гражданских «психов», они и сами не дураки, но, главное, под их прикрытием можно будет опробовать несколько небесполезных идей. Например, нормальная система наведения для торпед. Но под своим именем я такое предложить не могу, разве что озвучу завиральную концепцию. Доводить все равно придется тебе. Звание у тебя низковатое для наших целей, но думается, старлея я тебе в ближайшее время пожалую, а там, глядишь, и за немереные заслуги перед Флотом пробьем тебе внеочередного каплея. Идеи-то стоящие. Инфракрасный датчик, например, или, вообще сделать радиоуправляемую ракету.

– Радиоуправляемая ракета с радиоскопом, – предложил вдруг Виктор. – Чтобы оператор видел, куда ведет ракету.

– Умничка! – похвалила Лиза.

«Действительно, не дурак! Очень удачно, что он оказался под рукой».

– Ты по-русски читать умеешь? – спросила, вспомнив про свою секретную библиотеку.

– На таком? – спросил Виктор, переходя на «настоящий» русский.

– Да.

– Умею, – кивнул он. – У меня там какое-то высшее техническое образование вроде бы было.

– Это хорошо, – улыбнулась донельзя довольная этой встречей Лиза. – У меня одно время был канал в один из миров. Не мой. Может быть, твой…

Всей правды она ему открыть не могла. Слишком опасно, а береженого, как известно, бог бережет.

– У нас там, откуда я родом, социализм, знаешь ли, победил. Те самые коммунисты-ленинцы Троцкого. А вот у тебя наступил капитализм. В общем, пока был канал, я оттуда книг натащила: физика, математика, химия, электроника… Кое-что по оружейной и авиационной тематике. Немного, но есть чему поучиться. Все книги на том русском, без обложек и форзацев. Но все равно светить их не стоит. Все, что нужно, переписываешь от руки и «продаешь» как новую идею. Свою или какого-нибудь безымянного гения. Или, скажем, наша разведка где-то что-то пришустрила. Хранилище я тебе потом покажу и предоставлю доступ…

Задействовать Виктора в операции «Научно-технический прогресс» представлялось правильным и уместным, а значит, так тому и быть.

2. Шлиссельбург

Январь, 1954

Ара выписалась из госпиталя только в конце ноября и практически на следующий день вернулась в Академию. Она попросту не могла откладывать возвращение, поскольку и так уже пропустила почти весь осенний семестр. Отчислить, наверное, не отчислят – все-таки она герой боев за Дальний Восток, – но легко могут оставить на второй год, а этого она себе позволить не могла. Интуиция подсказывала, что военные действия, идущие сейчас в Маньчжурии и на Земле Хабарова, – это только начало. Возможно, мир попросту сходит с ума, или он всегда был таким, только историки забыли написать об этом в своих умных книгах? Однако, так или иначе, по ощущениям – для аналитики у Ары не хватало самого главного – фактов – эта война так быстро не закончится. Дай бог, чтобы не расползлась на другие страны! Но даже если не распространится на другие территории, в ближайшее время Себерия будет нуждаться в хороших пилотах, а у Ары, как ни крути, имеется настоящий боевой опыт. Она была под огнем, и знает, почем фунт лиха. Она битая, и недаром за таких, как она, двух небитых дают!

В общем, выписалась и притащилась в Академию. Там, разумеется, все смотрели на нее, как на икону Иверской Божьей Матери. Особенно курсанты. Мало того что Ара уже мичман, так у нее еще и орден на груди, – и не какой-нибудь вообще, а Себерский крест 1-й степени, – две медали «За героизм в бою», да еще и золотая нашивка за ранение на левом рукаве тужурки и шинели. Правда, для курсантов-девушек не менее значимой оказалась информация о том, что Варвара Бекетова умудрилась на войне выйти замуж, и муж у нее зачетный – кавторанг и командир полка торпедоносцев. То есть по факту это был настоящий триумф. Вот только Ара едва стояла на ногах, мундир висел на ней, как на вешалке, лицо выглядело, как римская посмертная маска – бледное до синевы, бескровное, с черными тенями вокруг глаз. Про такие лица говорят, что краше в гроб кладут. Но бог бы с ней, с красотой! Хуже было другое. Ее все еще качало от слабости, мучили ноющие боли в груди и влажный кашель приступами. А ночью она просыпалась в холодном поту от не отпускающих ее военных кошмаров.

Так она промучилась почти две недели, стоически преодолевая и слабость, и боль, и тоску, а потом в Академию приехала ее крестная и своей властью адмиралтейского боярина забрала Ару домой. Впрочем, не к отцу, а именно к себе в Кобонский Бор.

– Поживешь пока здесь. – Голос адмирала звучал ровно, но не понять, что это приказ, было бы большой ошибкой.

– Летную практику тебе и так зачтут, – объяснила, чтобы погасить вспыхнувший в душе Ары пожар, – а теорию по всем предметам сдашь экстерном. Я тебя сюда не бездельничать привезла, а тяжело работать. Ты мне нужна в строю, и как можно скорее. С этим все ясно?

– Так точно! Но…

– Без «но», – отрезала адмирал. – Сейчас тебя осмотрит доктор. Хороший доктор, ты уж мне поверь, и начнем приводить тебя в порядок. Отца твоего я предупредила, мужа тоже. Скоро приедет. Я имею в виду Олега. Ему все равно отпуск положен, так что не думай, это не протекция. Заодно получит очередной орден. С этим всё?

– Так точно! – отрапортовала Ара, которая, несмотря на слабость и боль, соображала быстро.

– Тогда так, – кивнула адмирал. – Я здесь иногда ночую, но чаще все-таки в городской квартире. Слуги предупреждены и будут о тебе заботиться. Не стесняйся, если что нужно – купить, приготовить, передать, – обращайся к Анне Карловне. Чаю, не забыла еще нашу Карловну?

– Никак нет.

– Хорошо, – снова кивнула адмирал. – Телефон, радиоскоп, библиотека – все в твоем распоряжении. Программу четвертого курса, все необходимые книги и… – подмигнула Браге, – комплект очень хороших конспектов от очень хорошего человека тебе завтра подвезут прямо сюда. Это все! Теперь пошли показываться доктору.

– Вот, Маша, – сказала адмирал, когда они вошли в одну из комнат второго этажа, – это Варя, ее надо бы подлечить.

В комнате их ожидала высокая и очень красивая молодая женщина. Стройная брюнетка с полной грудью. Не девочка. Это определенно. Но сколько ей лет на самом деле, понять было сложно. Не меньше двадцати пяти – это первое, что Ара могла о ней сказать.

«Не меньше двадцати пяти… И… Не более тридцати пяти!»

Но, разумеется, это были всего лишь догадки. Ничего определенного, однако в глазах… В красивых синих глазах чудилось отражение очень долгой и очень бурной жизни.

– Это Мария Ивановна Бессонова, – представила женщину адмирал. – Она очень хороший врач, Варя. Ты уж мне поверь на слово. Здесь, в Шлиссельбурге, оказалась сейчас случайно. Можно сказать, проездом. Так что, считай, тебе крупно повезло.

– Все, Маша, оставляю девушку на твое попечение, – обернулась адмирал к Марии Бессоновой. – Завтра поговорим, а сейчас мне надо бежать.

– Езжай, Лиза! – махнула рукой доктор. – Не волнуйся. Вылечим мы твою красавицу!

У Марии Бессоновой оказалось очень странное произношение. Ара каких только акцентов не слышала, – в Земле Хабарова вообще говорят по-русски так, что смех разбирает, – но такого необычного произношения нигде пока не встречала.

– Акцент не мешает? – между тем спросила доктор, и ее вопрос прозвучал так, что становилось понятно, ее везде про это спрашивают.

– Нет, я вас хорошо понимаю, – заверила Ара.

– Ну ладно тогда, – усмехнулась Мария Бессонова. – Я родом с Мадагаскара, из Старой колонии в Тулеаре. Это для справки. А теперь раздевайся, будем смотреть, что там у тебя и как.

Следующие полчаса женщина вдумчиво слушала дыхание Ары и ее сердечный ритм через стетоскоп, осматривала шрамы, оставшиеся от пулевых ранений, пальпировала тут и там, выстукивала то пальцами, то молоточком, осматривала горло, надев ларингоскоп, и уши с помощью прибора, похожего на воронку, расспрашивала о том, о сем, и вообще делала много очень разных вещей, ничего, впрочем, не записывая, и никак результаты своего осмотра не комментируя.

– Ладно, душа моя, – сказала, закончив свои бесполезные, на взгляд Ары, исследования, ее в госпитале еще не так крутили и вертели. – Сейчас я тебя немного подлечу и пропишу кое-какие лекарства. Если станешь принимать их как скажу, через десять дней будешь как новенькая. Тогда останется только набрать вес и мускульную массу, но это, чаю, ты и без меня сделать сумеешь. Тем более что в этом доме имеется вполне приличный набор тренажеров. Так что вперед и с песнями! Жрать, спать, гулять и плавно увеличивать физические нагрузки!

Женщина была не только красива. Она была легка в общении, двигалась так, что на нее хотелось смотреть даже тогда, когда она ничего особенного не делала, и еще – не прилагая к этому никаких особенных усилий, она удивительным образом располагала к себе. Ара была практически уверена, что все ее пассы-шмасы и прочие камлания бессмысленны и не эффективны, и тем не менее беспрекословно подчинялась Марии Ивановне и делала все, что та крайне вежливо от нее требовала. И не потому, что так приказала адмирал, хотя и поэтому тоже, – а вследствие удивительной симпатии к этой неординарной женщине из далекой Тулеары, неожиданно и беспричинно возникшей у Ары буквально с первых минут знакомства.

А между тем доктор Бессонова («Да, да, Варя, я действительно доктор медицины, где-то даже диплом завалялся») около часа делала Аре некий лечебный цинский массаж, большая часть которого сводилась, впрочем, к плавному движению рук Марии над телом Ары. Потом сделала несчастному мичману три разных инъекции – одну в зад и две прямо в вену на сгибе локтя – и отправила мыться и спать.

– Утром поговорим, – напутствовала она Ару, почувствовавшую вдруг нечеловеческую усталость и сильную сонливость, так что с трудом добралась до ванной комнаты, где без удовольствия, буквально засыпая на ходу, приняла душ, кое-как обтерлась полотенцем, доплелась до кровати, упала – и все, собственно.

Ночь прошла спокойно, без приступов кашля, кошмаров и прочих неприятностей. Утром, после десяти часов сна, – заснула накануне в полдесятого вечера, проснулась сегодня в семь тридцать утра, – Ара впервые после ранения почувствовала себя по-настоящему хорошо.

– Ну, вот! Совсем другое дело! – довольно улыбнулась Мария Ивановна, наблюдавшая, как Ара сметает со стола все подряд: манную кашу со сливочным маслом и клубничным вареньем, отварную осетрину, яйца вкрутую, белый хлеб с маслом и медом и большой кусок пирога с капустой. Запивала она все это водой, но уже с середины завтрака не могла думать ни о чем другом, кроме кофе. Но в госпитале ей не рекомендовали употреблять напитки с высоким содержанием кофеина. Якобы они мешали восстановлению функций вегетативной нервной системы. Однако сейчас у нее был совсем другой доктор, и Ара решила попробовать:

– Как вы думаете, Мария Ивановна, мне можно выпить чашечку кофе?

– Кофе? – удивленно подняла бровь женщина. – Отчего бы и нет? Пейте на здоровье. Две-три чашечки в день вам не повредят. Вот от алкоголя пока воздержитесь. Начнете набирать вес, увеличите физические нагрузки, тогда и «велкам»[104] – добро пожаловать в клуб любителей кофеина, никотина и крепкого алкоголя.

Кроме странного акцента, в речи доктора, как успела заметить Ара, было также много англицизмов, которые она худо-бедно понимала, поскольку свободно говорила на этом языке, и немало необычных оборотов речи, которые, по-видимому на что-то намекали, но она не знала, на что именно. Странный язык, понятный и чужой одновременно, но впечатления от самой женщины это не портило. Напротив, придавало ей некое дополнительное очарование.

– Ну, как самочувствие? – спросила доктор Бессонова после завтрака. – Полегчало?

– Да, – подтвердила Ара. – Намного лучше. Ночь проспала без кашля…

– Это хорошо, – чуть улыбнулась Бессонова. – Ожидаемая реакция организма – это всегда хорошо. Но твой, Варя, индивидуальный ответ оказался даже лучше ожидаемого. И это вселяет… Ну, скажем, вселяет осторожный оптимизм. Поэтому давай-ка не будем жадничать и трахнем твой организм еще разок. Хуже не будет. Но, возможно, будет лучше.

Ара в ее словах ничего, разумеется, не поняла, но, учитывая перемены, произошедшие в ее состоянии со вчера на сегодня, готова была буквально ко всему. И это все – «пассы, шмасы и камлания» – приняла, как неизбежное зло, тем более что не больно и даже не щекотно. Лежала и не дергалась, позволив доктору Бессоновой делать все, что та сочтет нужным. И вот что любопытно, если вчера Ара ничего особенного не почувствовала, то сегодня движения Марии Ивановны сопровождались то волной мягкого тепла, медленно прокатывающейся по всему ее телу, то дуновением испепеляющего жара, от которого на глазах выступали слезы, и стерпеть который, не заорав благим матом, можно было только большим усилием воли. Правда, волна смертельной стужи оказалась ничуть не лучше, так что с «не больно и не щекотно» Ара явно поторопилась. Однако с одра – обтянутого кожей топчана для медицинских процедур и массажа – встала после лечения неожиданно бодрой и полной сил, что выглядело странно, но, разумеется, приятно.

– Согласись, так лучше? – улыбнулась Бессонова.

– Да, большое спасибо! – сразу же откликнулась Ара. – Как вы это делаете, доктор?

– Слышала про Тибет?

– Да, – кивнула Ара.

– Ну, вот один добрый человек из… Сычуани[105]… в смысле из Лхасы, научил. Искусство древнее, сакральное и сложное к постижению, но мне удалось, – улыбнулась женщина. – Где-то так. А сейчас, милая, пойдем-ка посмотрим на твои лекарства.

Лекарства, как выяснилось, были приготовлены в комнате Ары. Наверное, принес кто-то из немногочисленных слуг адмирала.

– Что ж, – Бессонова кивнула Аре на стул, придвинутый к столу. – Садись, бери бумагу и карандаш, записывай. Две склянки зеленого стекла, в них двухцветные капсулы[106]. Тридцать штук в каждой – это тебе как раз на месяц. Одна капсула после завтрака, одна – после обеда. Далее, у нас имеется склянка желтого стекла с белыми таблетками. Следует принимать одну таблетку утром после завтрака. Может вызывать жажду, но это не страшно. Выпьешь лишний стакан воды, и всех дел. В прозрачной склянке – большие коричневые таблетки, на которых по-франкски написано «20 миллиграммов». Там посередине есть углубление, так что таблетка легко ломается пополам. Половинку перед сном. И, наконец, вот эти баночки с синими капсулами. По одной с утра, можно и на голодный желудок, но лучше все-таки сперва что-то съесть. Курс три месяца. Как раз хватит времени, чтобы полностью восстановиться. Вот, собственно, и все. Записала?

– Записала, – подтвердила Ара, рассматривая эти странные лекарства в явно неродных банках и склянках без надписей. – А это…

– Это то, что поднимет тебя на ноги и о чем никому не следует рассказывать. Понимаешь?

– Наверное.

– «Наверное» недостаточно! – отрезала доктор Бессонова. – Дай мне слово офицера Флота, что не станешь никому рассказывать, ни с кем консультироваться и, тем более, не передашь эти лекарства в руки врачей или фармацевтов. Меня Елизавета лично попросила, потому я и приехала. И привезла все это специально для тебя. Но ты же не хочешь подвести адмирала?

– Никак нет! – Ара встала из-за стола и вытянулась по стойке смирно. – Слово офицера, доктор. И спасибо!

– Ну, вот, – усмехнулась женщина, – другое дело. А по сути, ситуация такова. Всего этого мало, и на всех не хватит. Сейчас была возможность достать, в другой раз может и не получиться. А химический анализ дело тонкое. Решат, что поняли, начнут гнать вал, угробят массу народа. Это чтобы ты совестью не мучилась. Все понятно?

Что ж, Ара была достаточно умна, чтобы понимать, не все тайное должно становиться явным. Ей повезло, что у нее такая крестная. И на этом все, собственно.

– Я все поняла, – сказала она вслух. Спасибо, Мария Ивановна!

* * *

Адмирал Браге выполнила свое обещание. Виктор получил звание старшего лейтенанта так быстро, что у него от такого карьерного взлета «даже голова закружилась». А служил он теперь в Особом Техническом бюро, находившемся в прямом ведении первого заместителя набольшего боярина Адмиралтейства адмирала флота Елизаветы Аркадиевны фон дер Браге-Рощиной. Служба, как и ожидалось, оказалась по-настоящему интересной, но работать приходилось, что называется, за троих. В буквальном смысле день и ночь.

Сейчас Виктор руководил доводкой до ума трех больших проектов. Два из них относились к программам краткосрочной перспективы и могли быть реализованы уже в ближайшие месяцы. Речь шла именно о тех машинах, о которых он рассказывал Елизавете Аркадиевне в их первую деловую встречу. На полигоне Липная Горка близ Тихвинского филиала авиастроительного завода товарищества «Мотор» уже испытывались первые предсерийные образцы двухмоторного пикирующего бомбардировщика. По новой, еще не утвержденной Адмиралтейством классификации это был «бомбардировщик поля боя»: относительно короткий разбег, способность взлетать с грунтовых аэрополей, боевой радиус 800 километров, крейсерская скорость 580 км/ч, грузоподъёмность 1100 килограммов. Как раз накануне выдался ясный день, и Виктор летал на геликоптере на полигон, чтобы посмотреть на испытания.

В течение дня в воздух подняли все три имевшихся на данный момент машины, и результаты не могли не радовать. Конечно, оставалось еще много технических вопросов, требующих разрешения, прежде чем «Сапсан-7» пойдет в большую серию. Надо было довести до ума кислородную систему и герметичность кабины, так как бомбардировщик мог подниматься на высоту до десяти километров. Следовало также решить вопрос о том, что важнее – сто килограмм дополнительной бомбовой нагрузки или еще один стрелок. Пока в прототипах Первом и Втором предполагался экипаж из трех человек – пилот, штурман, стрелок-радист, – а на Третьем – из четырех. Там добавлялся еще один хвостовой стрелок, чтобы плотно перекрыть как верхний, так и нижний сектора задней полусферы, и прикрыть при необходимости нижний передний сектор. Но на самом деле проблем было гораздо больше: тут и автоматика бомболюков, и механизм автоматического выхода из глубокого пике, а еще вооружение, радиостанция и множество других технических вопросов, над ответами на которые в ударном темпе бились лучшие конструкторы и инженеры полигона и завода.

Одновременно на заводах Кокорева в Вологде заканчивали работу над тяжелым бомбардировщиком с соосными толкающими воздушными винтами, там же на аэрополе Коржа-Испытательный облетывали его прототип. «Орел» был хорош и, в общем-то, практически готов для серийного производства, а перед инженерами и конструкторами стояли, в принципе, те же задачи, что и в случае с пикировщиком. Но, разумеется, с поправкой на размеры, грузоподъемность, потолок и боевой радиус. Кроме того, для «Орла» пятой модели требовалось спроектировать две, а возможно, и три герметичные кабины, чтобы рационально разместить в его недрах все шесть членов экипажа.

Однако самым интересным и наиболее секретным являлся третий проект, получивший обозначение «Удар грома». В рамках этого проекта разрабатывался первый в этом мире реактивный истребитель-штурмовик Х-1, который позже предполагалось назвать «Болид-1». Как ни странно, идея была не нова, но дело тормозилось из-за двух крайне серьезных проблем. Первая была чисто психологической: командование флота не понимало зачем нужен этот сложный, опасный и дорогой аппарат, если максимальный прирост скорости будет всего сто километров в час. Новые модели штурмовиков – «Коч-15», например, – и так уже добрались до скорости в 700 км/ч, а для быстрого взлета или форсирования скорости в бою были разработаны реактивные бустеры.

Вторая проблема относилась к области науки и технологии. Для того, чтобы довести реактивный самолет до поточной линии, Рубинштейну нужен был надежный реактивный двигатель. Такой двигатель был давным-давно разработан в другом мире, успел устареть и, соответственно, был подробно описан в литературе по истории авиации и ракетостроения, но Виктору пришлось его «изобрести» заново, подбросив нужным людям в подходящий момент несколько интересных идей. Так в Себерии был создан первый по-настоящему работоспособный одновальный турбореактивный двигатель, работающий на искусственном топливе, производимом из каменного угля. Тем не менее работы на «Болиде» было еще много. Что называется, начать и кончить.

Учитывая обстоятельства, Виктор старался успевать везде. Очень уж ему хотелось оправдать доверие адмирала Браге. Вот и крутился, словно белка в колесе, но все равно не успевал сделать все, что запланировано. Поэтому еще в декабре он внес в свою жизнь несколько рациональных изменений, позволявших сделать его деятельность более эффективной. Первым делом Виктор отменил выходные, они при нынешних его обстоятельствах были Виктору без нужды. Затем, чтобы сократить время на дорогу со службы и на службу, он переехал в здание, выделенное Адмиралтейством под Специальное Техническое бюро. С разрешения Елизаветы Аркадиевны построил себе там под крышей небольшую холостяцкую квартирку. Входить в нее он мог или через Бюро, или с параллельной улицы.

Ничего особенного, не роскошь, а всего лишь служебная необходимость, которую вскоре оценили и некоторые другие сотрудники из холостых. Здание – небольшой трехэтажный особнячок постройки начала прошлого века – стояло на тихой улице на самой границе старого города. Четвертый – мансардный – этаж построили прямо в ходе ремонта. Ну и, кроме того, Виктор обзавелся служебным геликоптером, организовав для него посадочную площадку у себя над головой, на крыше особняка. Так что по городу он носился на мотоцикле, окончательно перейдя по такому случаю на кожаную пилотскую униформу, а на испытательные базы, заводы и аэрополя летал на геликоптере. Это экономило ему массу усилий и позволяло сделать больше дел за единицу времени. Однако случались и передышки.

В тот день, вечером, закончив все дела в конторе, Виктор решил перекусить. Дело было в восьмом часу вечера, когда из кабинетов Бюро испарились все сотрудники, кроме горстки полубезумных гениев, которым он, увы, ничем в данный момент помочь не мог. Впрочем, он подумал было, что может еще немного посидеть в своем кабинете, чтобы изучить отчеты об испытаниях новой техники, но почувствовал вдруг лютый голод и по случаю вспомнил, что сегодня не только не обедал, но даже не позавтракал. Выпил чашку кофе с папиросой и спустился в Бюро, да так там и остался, выпив, правда, за день несметное количество чашек чая и кофе и выкурив две пачки папирос. Немудрено поэтому, что у него не только сводило живот от голода, у него еще и голова кружилась. В общем, сообразил – не дурак, поди, – что так дальше дело не пойдет, сменил летный шлем на фуражку и пошел искать ресторан или чайную. На их улице подобных заведений не было вообще – тихий «спальный» район, застроенный солидными домами, – но, если пройти несколько кварталов на восток, ты попадал на ярко освещенный и полный жизни Великокняжеский проспект. Вот там было полно ресторанов, чайных и пивных, а также кухмистерских, трактиров и новомодных франкских кафе.

Вот, собственно, на пути туда он и встретил ту, о ком, честно говоря, давно уже не вспоминал. Они одновременно вошли под свет фонаря: он с одной стороны, а боярыня Селифонтова – с другой. Увидели друг друга и встали как вкопанные. Так и стояли, наверное, с минуту, рассматривая он ее, а она – его, и не зная, что сказать. Наконец, Виктор опомнился – все-таки авиатор – и сказал то, что думал:

– Ужасно рад тебя встретить, Настя.

– Серьезно? – неожиданно спросила она своим по-прежнему волнующим чуть хрипловатым голосом. – Я думала, ты меня никогда не простишь.

– Дело давнее, – дернул он губой, обсуждать их прошлое никак не входило в его планы. – Ты как здесь?

– Я здесь живу, а ты?

– Я здесь неподалеку служу, – объяснил Виктор.

– А сейчас куда? Домой?

– Домой? – переспросил он и улыбнулся. – Да нет, Настя. Я живу прямо над своей конторой. Квартира у меня там служебная. А сейчас вот вышел, чтобы поужинать, пообедать и заодно позавтракать.

– Сурово, – покачала головой женщина. – Что же это за служба такая, Витя, что ты даже поесть по-человечески не можешь?

– Управление делами Адмиралтейства. – Таково было их официальное прикрытие.

– Давно? Впрочем, не важно! – остановила свои расспросы Настя бывшая Берг. – Потом расскажешь. Пойдем ко мне, накормлю домашним. Или будешь стесняться?

– Не буду, – пожал плечами Виктор. – Показывай дорогу.

Оказалось, Настя жила совсем рядом с тем местом, где они встретились, занимая большую квартиру на седьмом этаже солидного, облицованного гранитом здания. Просторная, хорошо устроенная и со вкусом обставленная квартира. Это Виктор успел увидеть и оценить даже по тем нескольким помещениям, в которые попал. Между тем, сняв в прихожей кожаную летную куртку и оставшись в черной форменной тужурке, Виктор прошел за хозяйкой в гостиную, где она предложила ему обождать, пока кухарка сообразит ему «на скорую руку» обед.

– Выпьешь? – Казалось, за прошедшие шесть лет Настя ничуть не изменилась. Так же молода, красива и полна жизни.

– Только если составишь мне компанию.

– Составлю.

– Что тебе налить? – Виктор встал из кресла и на правах мужчины пошел к буфету.

– Немного коньяка.

Среди многочисленных бутылок, выставленных в буфете, – сейчас Виктор вспомнил, что где-то там, в его прошлом-будущем, это называлось баром, – виднелась и пузатая темного стекла бутылка франкского коньяка. Ее-то он и достал.

– Как поживаешь? – спросил, разливая коньяк по бокалам. – Как детки? Как Викентий Борисович?

– Тебе подробно или ну его? – поинтересовалась Настя.

– Тебе решать. – Виктор вернулся к креслам, передал Насте бокал и сел напротив нее.

– Живу неплохо, – ответила женщина, едва пригубив свой бокал. – Это лучшее определение, какое могу дать.

«Неплохо, – отметил Виктор. – Не хорошо или замечательно, а именно неплохо. Н-да…»

– Детка у меня один. Володя. Полагаю, он должен бы выйти, чтобы пожелать мне спокойной ночи, так что увидишь еще. А Викентий Борисович находится сейчас в Порт-Артуре. Назначен в декабре начальником Медсанупра Третьей армии.

Третья армия защищала город, порт и весь Ляодунский полуостров. Серьезная военная сила, и должность начальника Медико-санитарного управления такого воинского объединения – важная ступень в карьере военного медика.

– Чаю, получил еще одну звезду на погоны?

– Правильно мыслишь, – кивнула женщина. – Ну а ты как? Вижу, уже старший лейтенант, орден на груди… Успел повоевать?

– Да был на фронте в Земле Хабарова. Сначала летал на штурмовике, потом служил третьим пилотом на крейсере, ну а еще потом снова пересел на штурмовик, пока сюда не отозвали.

– Полагаю, не женат?

– Правильно полагаешь. – Виктор не смутился. Вопрос как вопрос. Да и стесняться ему нечего.

– Есть невеста? – продолжала допытываться Настя.

– Нет, – покачал он головой. – Пока не встретил «ту самую».

– Даже так…

– Тебя что-то смущает? – Виктор был совершенно спокоен, хотя, положа руку на сердце, встреча оживила все те воспоминания, возвращать которые он никак не хотел.

– Да нет, пожалуй. Ты, кстати, можешь курить.

– Спасибо.

Виктор достал папиросы и зажигалку, придвинул к себе пепельницу, закурил.

– А что не так было с той девушкой, с которой я встретила тебя в театре?

«Почти три года прошло, а она помнит? – удивился Виктор, пыхнув папиросой. – Однако!»

– Варя Бекетова, – сказал он вслух. – Хорошая девушка и пилот от бога. Уже мичман, и орденов у нее поболее моего. А еще золотая нашивка на левом рукаве. Знаешь, поди, что это означает?

– Тяжелое ранение… Она?..

– Недавно выписалась из госпиталя, – успокоил он разволновавшуюся было Настю. – Еле ходит, но, даст бог, оклемается. Она крепкая. И она не моя, если ты об этом. Замуж вышла еще летом. На фронте. За своего комполка.

– А так разве можно? – нахмурилась женщина.

– На фронте все можно, – усмехнулся Виктор. – Знаешь же, как говорят, война все спишет.

Они еще поболтали о том, о сем. О войне, об адмирале Браге, которая им обоим, хоть и по-разному, не чужая. Вспомнили детство и общих знакомых, и еще что-то, что не имело особой ценности ни для него, ни для нее. А затем бонна привела в гостиную мальчика лет шести. Это был Володя Селифонтов, и он пришел «пожелать маменьке покойной ночи». Настя представила мальчика Виктору, объяснила сыну, что Виктор друг ее детства, поцеловала и отослала спать. И как раз в этот момент их пригласили за стол.

– Не обсуждается, – сказала Настя, вставая из кресла, и твердо посмотрела в глаза Виктору.

– Могла бы раньше сказать, – покрутил головой он.

– Тема закрыта, – чуть более резко, чем следовало, ответила она.

– Принято, – кивнул Виктор и проследовал за хозяйкой дома в столовую.

Ну, что сказать? Мальчик был копия Виктора. Таким, только чуть постарше, он увидел себя впервые в этом мире, заглянув в зеркало. Сходство неслучайное, тем более что и возраст соответствует.

«Да, дела, – подумал Виктор, садясь за стол. – Неожиданный поворот».

Почему она скрыла это от него тогда, он мог предположить, хотя гипотез, увы, было больше одной. Оставалось, однако, совершенно непонятно, зачем показала ему мальчика теперь. Что-то изменилось? Но что? Виктор думал об этом весь вечер, но вопросов больше не задавал и не отпускал никаких комментариев. Сидел за великолепно сервированным столом, вкушал поданные кухаркой «вкусности и разности», пил вино и неторопливо беседовал с Настей о самых разных вещах. Говорили о войне, о политике и финансах, и много еще о чем, но того, что занимало его по-настоящему, не коснулись ни разу. Ни словом, ни намеком, никак.

* * *

Уходя тем вечером от Насти, Виктор мимолетно подумал, что судьба, верно, и дальше будет сводить их по случаю раз в сколько-то лет. Мысль эта его не расстроила, но и не вдохновила. Правду сказать, недаром говорят, с глаз долой – из сердца вон. Так чаще всего в жизни и случается. Впрочем, верно и обратное. Встретил, увидел, вспомнил. Бесследно такое не проходит. Однако, как вскоре выяснилось, на этот раз относительно Виктора у судьбы имелись совсем другие планы.

В субботу, как раз через три дня после той памятной встречи, его вызвала к себе адмирал Браге. Часа полтора они обсуждали накопившиеся за неделю рабочие вопросы – из тех, о которых говорят лишь с глазу на глаз, – а в конце беседы Елизавета Аркадиевна обратилась к нему с «личной просьбой»:

– Не в службу, а в дружбу, Виктор, не мог бы ты слетать на своей «стрекозе» в Кобонский Бор? Надо передать Варваре учебники и конспекты. Если не трудно и есть время.

– Не трудно, – пожал он плечами. – А что случилось? Отчего Варя не в Академии?

– Плохо с ней, – коротко ответила адмирал. – В подробности вдаваться не будем, но, если ей сейчас не помочь, организм может не справиться. Поэтому я забрала ее к себе, а тут на удачу ко мне «приехала» одна моя давняя подруга. Опять-таки без подробностей, поскольку это не моя тайна, но есть люди, Витя, способные ходить между мирами. Вот моя Маша как раз из таких. Она из мира, похожего на твой, может быть, даже из твоего, но главное – она кто-то вроде колдуньи. Может лечить наложением рук. Вчера обследовала Варю, нашла массу серьезных проблем и, не откладывая, провела сеанс терапии. Сегодня с утра продолжила. А ночью сходила к себе и приволокла для Вари какие-то их особые лекарства. У них там сейчас есть такие лекарства, Витя, какие у нас появятся, дай бог, через семьдесят-восемьдесят лет. Что и для чего, не знаю, да и знать не хочу. Лишнее. Но обещает, что, если наша подруга будет вести правильный образ жизни и регулярно принимать таблетки, за месяц-другой придет в норму и снова сможет летать. И это замечательно. В Кобонском Бору и воздух здоровый, и накормят ее там правильно и вовремя. Есть тренажеры, опять же лыжи, то да се. Но мне надо, чтобы Варвара как можно быстрее закончила Академию и получила диплом. Лётную практику ей зачтут автоматом: у Вари налет уже как минимум на третий класс плюс участие в реальных боевых действиях. Но всю теорию придется сдавать экстерном. Вот я и хочу, чтобы она сочетала приятное с полезным. Пусть поживет у меня, подлечится, наберет мышечную массу, а заодно уж и книжки умные почитает. Мне тут для нее собрали в Академии посылочку: книги, конспекты, экзаменационные вопросы. Отвези, будь другом! Тем более что ты Варе не чужой. Заодно навестишь, поболтаешь, поднимешь настроение.

– Давайте посылку! – только и ответил Виктор и уже через два часа подлетал к замку адмирала Браге.

При свете дня – морозного и ясного, как если бы дело происходило не в Приладожье, а где-нибудь на западе Валдайского плато – мыза Кобонский Бор выглядела особенно хорошо. Старое здание, построенное на рубеже XVII–XVIII веков – темный камень и бурый кирпич, – и пристройки из светлого камня и нового кирпича цвета терракоты, поднявшиеся за последние двадцать лет на берегу Кобоны. А вокруг лес, кое-где облагороженный, расчищенный, с проложенными в нем аккуратными просеками и тропинками, и совершенно дикий, первозданный, если двигаться на запад и юго-запад.

Сейчас река была скованна льдом, а между деревьями лежал глубокий снег. Расчищены были лишь немногочисленные дорожки вокруг мызы да кусок асфальтированного шоссе, связывающего имение с большим трактом, проложенным вдоль берега озера и Староладожского канала. Смотрелось это красиво, во всяком случае, Виктору понравилось. Однако долго любоваться красотами пейзажа было некогда, геликоптер стремительно приблизился к вотчине адмирала Браге, завис на мгновение над площадкой перед домом и, наконец, сел. Виктор, время которого было сильно ограничено, подхватил приготовленный для Вари рюкзак и, выскочив из «стрекозы», поспешил к парадному подъезду.

Не успел добраться до лестницы, как дверь наверху растворилась и навстречу ему вышла мичман Бекетова. Шинель в рукава не надела, набросила на плечи, а вместо фуражки на голове чей-то – возможно, что и ее собственный – лисий треух.

– Привет! – крикнул Виктор, он шел быстро, под толстыми подошвами ботинок скрипел снег, изо рта вместе со словами вырывались клубы пара. – Я к тебе.

– Привет! – откликнулась Варя, но Виктору решительно не понравился ее голос. Он был слабым, надтреснутым и глухим.

Взлетел по ступеням, обнял девушку – разумеется, без эротического подтекста, а как старого товарища, – коротко поцеловал в щеку и, неожиданно смутившись, отступил назад. Варя тоже смутилась, почувствовав неловкость момента. Отвернулась, толкнула дверь:

– Я тебя ждала. За мной!

Прошли в дом.

– Это тебе, – показал он ей тяжелый рюкзак.

– Поставь где-нибудь здесь, – обвела Варя плавным жестом просторное фойе. – Я потом заберу. Кофе со мной выпьешь?

– Выпью, – кивнул Виктор, устраивая рюкзак рядом с лестницей наверх.

Сейчас он рассмотрел мичмана во всех подробностях. Выглядела она неважно, и это еще мягко сказано.

«Да, – констатировал он мысленно, – укатали сивку крутые горки…»

– Очень плохо? – спросил, когда сели в буфетной к стойке бара.

– Было очень, – честно призналась девушка, – сейчас несколько лучше. Вроде бы.

– Ну, даст бог, лечение поможет. Она тебе реально помогла?

– Откуда ты?.. – всполошилась Варя.

– Елизавета Аркадиевна просветила, – объяснил Виктор. – Действительно сильная лекарица?

– Похоже, что так и есть, – с облегчением призналась девушка. – Я, знаешь ли, не устаю удивляться, сколько у Елизаветы Аркадиевны друзей и каких!

– Я уже обратил внимание, – улыбнулся Виктор. – Я здесь, в Кобоне раньше часто бывал. Когда еще в гимназии учился.

– Так ты, Витя, ее родственник? – спросила тогда она.

– Я – родня Рощиным, – объяснил Виктор, – но и то седьмая вода на киселе. Думаю, ты ей куда ближе, чем я.

– Возможно, но не суть! – отмахнулась мичман. – Ты как вообще?

– Повоевал до ноября, потом отозвали в распоряжение Управления делами набольшего боярина. Там и служу. Занимаюсь новой техникой.

– Это потому, что ты испытатель?

– Это потому, что я не только пилот, но еще и флотский инженер.

– Как так? – удивилась Варя.

– Я учился на двух факультетах параллельно. На пилотажном и на инженерном.

– Ничего себе! – вскинула брови мичман. – И молчал!

– А что, надо было хвастаться? – в свою очередь удивился Виктор.

– Нет, – пожала плечами Варя. – Но все-таки…

– Тяжело, небось, было? – спросила через мгновение.

– Непросто, – признал Виктор, вспомнив те сумасшедшие годы, – но дело прошлое.

– Что слышно от мужа? – спросил все-таки, сделав аккуратный глоток кофе.

– Воюет, – вздохнула Варя. – Пишет, сейчас затишье. Погода нелетная, то да се. Врет, небось. Но я его понимаю, сама то же самое написала бы, будь там хоть трижды Армагеддон.

– Да, – кивнул Виктор, соглашаясь. – Тут ты права. Писать близкому человеку в тыл та еще морока. И не написать нельзя, знаешь, что волнуются, и правды не скажешь. Зачем зря тревожить? А он у тебя мужчина правильный, ему не твоя жалость нужна, а твой душевный покой.

– Плохого не держим, – явно через силу пошутила мичман, и Виктор понял, что пора ему и честь знать.

Не выходит у них говорить так, как, бывало, говорили прежде. Ей отчего-то неловко, ему нехорошо. Наверное, должно пройти время, пока все как-нибудь да остынет, а пока не стоит им встречаться вот так с глазу на глаз. Поэтому Виктор «вспомнил по случаю», что у него сегодня еще полно дел. Пожелал скорейшего выздоровления и был таков. Запрыгнул в геликоптер, вернулся в Шлиссельбург и несколько часов кряду убивал дурные мысли ударным трудом. Сидел в своем прокуренном кабинете, пил крепкий до безумия чай и работал с бумагами. Трудился бы и дальше, но около девяти вечера неожиданно позвонила Настя Селифонтова бывшая Берг:

– Это ведь твой рабочий телефон? – даже не поздоровавшись, спросила она.

И от ее голоса у Виктора случился мгновенный сбой дыхания. Он о ней думал все эти дни. И хотел бы, да не мог забыть. Не уходила она ни из его сердца, ни из его головы, потому что нежданная-негаданная встреча внезапно воскресила все те чувства, которые он к ней когда-то испытывал. Память тела к тому же. Но не только. Потому что Володе Селифонтову шесть лет, и он похож на Виктора, а не на своего официального отца.

Что тогда произошло? Виктор мог лишь предполагать, но знать наверняка, естественно, не мог. Вероятно, Настя залетела. То есть не вероятно, а точно. Забеременела и… Виктор был слишком молод. Заканчивал гимназию и не имел по большому счету ни кола, ни двора, ни внятной профессии. Какая-то квартира в Ниене, убогий замок на краю земли, небольшой счет в банке – вот и все его состояние на тот момент. И Настя это знала так же хорошо, как знал он сам. Но у нее – при всей ее внешней взбалмошности – был трезвый и невероятно практичный ум, в чем Виктор убеждался не раз и не два. Вот она, возможно, и решила, что выйти замуж за другого – благо кандидат давно уже обивал порог родительского дома – не самая плохая идея. Тем более что Селифонтов фигура знаковая: умен, талантлив, харизматичен и, как говорят великобританские супостаты, «гуд лукинг»[107]. Староват, конечно, для восемнадцатилетней девушки, но в их среде такие браки обычное дело. Сорокалетний полковник медицинской службы, профессор Военно-медицинской академии и заведующий отделением центрального армейского госпиталя – вполне мог себе позволить жениться на молодой и даже сделать вид, что невеста ничуть не беременна. Для Насти, которая отчего-то решила сохранить плод, это тоже был неплохой вариант. А что же Виктор? Похоже, в его прежней жизни такого с ним никогда не случалось, а в этой второй своей жизни он привык считать себя молодым парнем. И к идее, что у него есть сын, никакого определенного отношения пока не выработал. Но и равнодушным не остался.

– Это ведь твой рабочий телефон? – даже не поздоровавшись, спросила она.

– Да, – опешил от такого напора Виктор.

– А квартира, ты говорил, у тебя там же? – продолжила Настя, словно не замечая абсурдности ситуации.

– Да, – а вот Виктор, на что уж был по жизни резкий мужчина, пилот-испытатель, как-никак, а не просто так погулять вышел, внезапно оробел и растерялся и все еще не знал, что сказать ей в ответ, поскольку толком не понимал, что происходит на самом деле.

– Я хочу к тебе.

Вот теперь он все понял и от этого растерялся еще больше, но женщина ему отступить не позволила:

– Возражения не принимаются! – сказала, как отрезала.

– Да я вроде бы и не собирался…

– И слава богу! – закрыла тему женщина. – Где?

– Соляной переулок, дом 7, – ответил Виктор. – Я тебя встречу. Когда?..

– Соляной переулок? – переспросила Настя. – Через двадцать минут.

– Через двадцать минут, – повторил за ней Виктор и неожиданно для себя почувствовал, как его охватывает знакомое по прошлым их отношениям возбуждение определенного рода.

«Наверное, это потому, что у меня давно не было женщины», – решил он себе в утешение, чертиком из табакерки вылетая из-за рабочего стола.

Времени у него было в обрез. Спрятать документы в сейф. Подняться к себе в квартиру и прибрать в беспорядке раскиданные по комнатам вещи. Виктор никогда не был педантом и аккуратистом и, живя один, не заморачивался особым порядком и чистотой. Хорошо хоть уборщица была у него в квартире третьего дня, так что пыль собраться не успела и кровать была застелена чистым бельем. Тем не менее, вечно опаздывая туда или сюда и не имея ни одной лишней минуты, он успел захламить свою небольшую квартирку даже за эти короткие два дня.

Раскидав вещи по «укрытиям», Виктор выскочил на улицу буквально в тот момент, когда в переулок из-за угла вышла Настя, одетая в просторную кунью шубу и шапку-малахай из черно-бурой лисы. Сам Виктор впопыхах выскочил на мороз даже без шинели, но, видит бог, ему сейчас не было холодно. Напротив, при виде идущей ему навстречу женщины он почувствовал, как на висках выступает горячий пот.

– Куда? – как-то очень уж по-деловому спросила она, приблизившись к нему практически вплотную.

– Иди за мной, – позвал он, поворачиваясь ко входу.

– Сумки возьми, – протянула она ему какую-то поклажу.

– Что это? – не понял Виктор, мысли которого были заняты совсем другим.

– Еда, выпивка, – чуть дрогнувшим голосом сообщила женщина. – У тебя же, поди, шаром покати…

Удивительное дело, иной раз между мужчиной женщиной говорится столько разных слов, что можно роман написать, и еще останется. А в другой раз прозвучат всего несколько слов, да и то вроде бы не к месту и не ко времени, а на самом деле все уже сказано, и никаких дополнительных объяснений не требуется. Так и сейчас, говорили о еде, но оба уже знали, о чем на самом деле идет речь. И поэтому, наверное, больше они ни о чем не говорили. Виктор провел Настю через пост охраны, они быстро поднялись по довольно крутой лестнице наверх, прошли коридором и наконец оказались в его квартире. Остальное происходило, как в тумане или при умопомрачении. Виктор сразу же, не раздумывая, отставил куда-то в сторону «сумки-клюмки» и привлек к себе женщину. Оказывается, он не забыл вкус этих губ и, наверное, поэтому никак не мог от них оторваться. И не запомнил толком ни как раздевал ее, ни как раздевался сам, но очнулся уже голый и со сбитым дыханием, лежа в объятиях не на шутку запыхавшейся женщины…

Глава 7

1. Шлиссельбург

Апрель, 1954

В полночь к ней в Кобонский Бор снова пришла Маша. Оставила третьего дня ночью зашифрованную записку в тайнике, оборудованном за одной из стенных панелей в рабочем кабинете адмирала Браге, забрала список очередного заказа, и вот наконец объявилась. Сюда, в Лизин личный кабинет, Маша наловчилась переходить без промежуточных остановок еще лет десять назад. И сегодня исполнила этот трюк ничуть не хуже, чем в предыдущие годы.

«Мастерство не пропьешь!»

Лиза приехала в Кобону заранее, оповестив все заинтересованные стороны, что смертельно устала и нуждается в немедленном отдыхе, как минимум до шести утра, поскольку в семь за ней должен был прибыть геликоптер. Сказано – сделано. Она приняла душ, переоделась, плотно поужинала, – чтобы потом не отвлекаться, – и, поднявшись к себе в кабинет, заперлась там за двойными дверями и плотно зашторенными окнами до самого утра. Ничего нового, тем более необычного в этом не было. Ее домочадцы знали, адмирал часто затворяется ото всего мира у себя в кабинете, к которому примыкает крошечная комната отдыха с удобным кожаным диваном, на котором она зачастую спала, когда решительно не было уже никаких сил идти в спальню. Но сегодня ей спать не придется, и оно того стоит.

Лиза проверила запасы: молотый кофе, сахар, шоколад. Заполнила водой емкость американской кофейной машины, сервировала журнальный столик на двоих, придвинув и его, и два удобных кресла к заранее разожженному камину, и завершила подготовительные мероприятия, водрузив на стол пузатую бутылку темного стекла с этикеткой, сплошь покрытой гербовыми печатями и изображениями золотых медалей. Это была эксклюзивная пятидесятилетняя старая польская водка «Starka Piastowska»: ржаные спирты, бочки из-под португальского портвейна, настояна на листьях яблонь сорта «Розмарин» – в общем, полный набор. Старка эта очень нравилась Маше, но дело еще и в том, что у самой Лизы она будила приятные воспоминания о ее первой большой войне, когда именно такие трофейные бутылки привез ей в госпиталь полковник Рощин. Дело происходило после высадки десанта на Роя и Калк – им как раз и командовал полковник, – и после эпического боя на траверзе Виндавы. Тогда, прежде чем окончательно потерять сознание, Лиза все-таки умудрилась посадить на воду разбитую артиллерийским огнем «Вологду». Вот после этого всего и трех дней в коме к ней в госпиталь приехал Рощин и привез букет чайных роз сорта «Глория Деи» и благородную польскую старку на распив. А позже, когда она уже приняла командование авианосной группой, прислал в подарок целый ящик – двенадцать бутылок – этого благородного напитка.

«Да, – улыбнулась она мысленно, вспоминая те дни, – было время…»

И в этот момент в адмиральский кабинет «вошла» Мария Бессонова. Просто возникла из ниоткуда. Беззвучно, без балаганных эффектов, но весьма впечатляюще.

– Ты что, с гулянки? – вместо приветствия спросила Лиза, рассмотрев ночную гостью. – Бал-маскарад, тематическая вечеринка?

– На родину ходила, – объяснила красавица, одетая по последнему слову флорентийской моды пятнадцатого столетия. – Ностальжи замучила, понимаешь ли.

Она опустила на пол объемистый кофр коричневой кожи и, протягивая руки навстречу, шагнула к Лизе:

– Дай хоть обнять тебя, мой адмирал!

– Я тоже соскучилась! – улыбнулась Лиза. – Выглядишь, умереть не встать!

– Ты тоже могла бы.

– Мне нельзя, – не без сожаления повторила свою мантру Лиза. – Я при исполнении.

– Значит, «про уйти» ты все для себя решила. – Не вопрос – констатация факта.

– Маша, ты же знаешь, у меня здесь семья, друзья и страна…

Так все и обстояло. Это была ее земля, и эту землю надо было защищать от супостата, и не только потому что Себерия – ее родина, как бы странно это ни звучало из ее уст, но и потому что на этой земле жили близкие и небезразличные ей люди. Ее родня, ее друзья, ее боевые товарищи. Маша все это знала, потому и не стала усугублять.

– Можешь не объяснять, – сказала, закрывая тему, которую, на самом деле, они закрыли двадцать лет назад, сразу после Техасских приключений.

– Тогда прошу к столу! – пригласила Лиза.

– Да уж я бы выпила! – хмыкнула в ответ Мария.

Сели к камину, Лиза разлила старку и выжидательно посмотрела на подругу:

– Что у вас?

– У нас почти все готово, – Мария взяла свой стаканчик и с удовольствием понюхала напиток. – Думаю, через три-четыре месяца сможем перекрыть все каналы. Жалко, конечно, но или так, или скоро через точки перехода попрут все кому не лень. Оно нам надо?

– Обсуждали, – напомнила Лиза. – Решили. Я поддержала. О чем еще говорить? Твое здоровье!

Выпили. Закурили. Посмотрели друг на друга и почти одновременно кивнули, каждая своим мыслям. Расставаться после стольких лет дружбы, разделенной тайны и невероятных приключений было трудно, но, увы, необходимо. Хранить в секрете возможность перемещаться между мирами с каждым годом становилось все труднее, а желающих прибрать эту тайну к рукам – все больше. В особенности опасными были в этой связи мир Маши и родной мир Лизы. Да и мир Себерии развивался слишком уж быстро. Еще немного и последователи незабвенного полковника Штоберля сообразят, что к чему и как этим всем воспользоваться в свою пользу. Так что решение перекрыть границы, что называется, напрашивалось, тем более что появилась и подходящая технология. То есть сначала-то – лет двадцать назад – возникла некая, казавшаяся в то время вполне сумасшедшей теория, а потом уже, несколько позже, теория воплотилась в металл и появилась техническая возможность поставить между мирами непроходимый барьер. Этим сейчас, собственно, и занималась Мария.

– Ладно, – закрыла гостья тему. – Знаешь, как говорят? Умерла так умерла! Рассказывай, что у вас?

– Готовимся к мировой бойне, – сообщила Лиза старую новость. – Понимаешь, Маш, все настолько прозрачно, подло и логично, что даже оторопь берет. Мне кажется, у нас там – я имею в виду свою родину, да и твою тоже – все всегда происходило как-то более завуалированно. Хитрожопо и не без приличной дозы невезения. Часто даже без прямого умысла, просто так карта легла. А здесь…

И в самом деле, все было настолько очевидно, что хотелось взвыть. Вот только слезами горю, как известно, не поможешь. Великобритания и Франкия боялись Себерию. Боялись и ненавидели. Они и друг друга-то не шибко любили. Воевали не раз и не два. Строили друг другу козни. Но на данный момент их союз был выгоден и тем, и другим, поскольку они, похоже, нашли «общий знаменатель»: решили объединить под своей эгидой – и, разумеется, на совершенно добровольных началах – все европейские государства. В одиночку этот план было не реализовать, а вот вместе – вполне. Так возник этот комплот, что было, в принципе, не ново. Случалось уже пару раз в истории. Но на этот раз все было по-другому. В том новом мире, который они решили построить, не было места Великой Себерии. Объединение же Себерии с Киевским княжеством, Сибирским ханством, Хазарией и Землей Хабарова грозило возникновением именно такой Себерии, как бы она там потом ни называлась. Себерия являлась конкурентом давно – слишком долго на взгляд франков и бриттов, – но новая Себерия будет во сто крат хуже, потому что сильнее. В САСШ это тоже понимали, но в прямую конфронтацию вступать не хотели. Они по старой памяти не любили ни франков, ни великобританцев. Но это не значит, что американцы не захотят наловить так много крупной рыбы в мутной воде, взбаламученной франками и бриттами, сколько смогут. Как там у них говорят в этих их Североамериканских Соединенных Штатах? Только бизнес? Так и есть. Ничего личного, разумеется, поскольку все люди – ну, кроме негров и индейцев, естественно, – рождаются равными, и далее по тексту.

– Заключено перемирие, – рассказывала между тем Лиза. – Идут переговоры, но уже очевидно, мир нам с ниппонцами и цинцами заключить не дадут. Подзуживают суки. Предоставляют невероятные кредиты, долгосрочные и вроде бы под малый процент. Поставляют оружие. Да что там поставляют! Оружие, боеприпасы, даже боевые корабли идут туда сплошным потоком. Я не сгущаю краски. У нас, Маша, сейчас апрель. А в марте одна только Ниппонская империя получила со стапелей САСШ три тяжелых крейсера и пять эсминцев. Из Великобритании пришли средний носитель и два старых тяжелых крейсера. Из Милана на франкские деньги – пять фрегатов, из Венеции под американский заем три старых эсминца. Хотели и в Пруссии купить. Но немцы сами в испуге. Они и нас боятся, и комплота франков с бриттами опасаются. В общем, при такой колоссальной военной помощи ни ниппонцы, ни цинцы на мир с нами не пойдут. Ну только если мы им и в самом деле Землю Хабарова и Маньчжурию, да еще и с приличным куском Сибирского ханства, не отдадим. Но если мы прогнемся, Золотая Орда тут же нападет на сибиряков, а мы останемся ни с чем и в явно проигрышной позиции. Мало того, что понесем огромные финансовые потери, – не говоря уже о национальном унижении невероятной силы, – так мы к тому же ничего не выиграем. Просто тогда на нас и киевлян нападут уже не ниппонцы с цинцами, а поляки, бритты и франки. Ну, и Швеция, понятное дело, тоже подсуетится.

– Значит, действительно мировая война, – тяжело вздохнула Мария. Лиза знала, та ей сочувствует, но сломать жернова истории не в силах. Да и никто бы не смог.

– Ну, мы к ней на самом деле еще с декабря готовимся, – Лиза пыхнула папиросой и взялась разливать по новой. – Наверное, сможем перетянуть на свою сторону пруссаков и византийцев. И еще, может быть, страны Тихоокеанского союза при негласном попустительстве Техаса впишутся. Но это все. Остальные или слишком слабы, или надеются отсидеться. Договориться, откупиться…

– Чем смогу помочь?

– Ты и так уже помогла.

Не без помощи Марии, на фармакологических заводах Себерии уже начался выпуск антибиотиков и некоторых других необходимых в будущей войне препаратов, включая витамины и нейростимуляторы. Нарастало производство искусственного горючего, а это двигатели внутреннего сгорания, которые кое-где все-таки лучше паровых машин. И, разумеется, электроника. В этом мире было много всякой автоматики, но все это богатство работало на основе электромеханических реле. Настоящие ЭВМ отчего-то не возникли, хотя и радары, и телевизоры существовали еще с двадцатых годов. Это было странно, но у Лизы на этот счет имелась одна совершенно безумная теория. Мир Себерии отличался не только географией и некоторыми отклонениями в действии общемировых физических законов, здесь и человеческое мышление было несколько иным. Мозги у людей были устроены как-то по-другому. Во всяком случае, вычислительные машины и боевая электроника пошли в серию только сейчас и не без помощи Марии. Ну, и кое-что еще по мелочам: кевлар для бронежилетов, пакет первой помощи в бою, включающий кровеостанавливающую пасту, перевязочные средства, кофеин и два шприц-тюбика – противошоковый и с антибиотиком, – ну и еще всякое-разное в том же духе.

– Двери еще не закрылись, – заметила Мария, не без удовольствия выцедив свой стаканчик.

– Есть одна идея, – припомнила Лиза свои размышления о сложности перехода с винтомоторной авиации на реактивную. – Нужен симулятор для МиГ-17 на английском языке.

Именно советские МиГ-15 и МиГ-17 из мира Марии послужили прототипами для создания себерского реактивного «болида», так что, если и тренироваться, то, естественно, на них.

– Почему на английском? – удивилась Мария.

– Я хочу подготовить хотя бы двух толковых инструкторов для первого призыва, чтобы было кому вывезти молодняк на спарке. Думаю в этой связи о Викторе и Варе. Их можно было бы послать к вам… на стажировку. Но тут такое дело, Виктор на вашем русском говорит и читает, а Варя – нет. Ей лучше английский или немецкий. Хох дойч[108], впрочем, и Витя знает.

– А сюда переправить симулятор нельзя? – удивилась Мария. – Можно по частям…

– Исключено! – возразила Лиза. – Не ровен час кто-то что-то увидит, сообразит, заподозрит… Хлопот потом не оберемся. Это все-таки большой девайс. И отговориться не удастся.

– То есть я возьму их к себе? А как к этому отнесется Варвара? – уточнила Мария.

– Да где-нибудь на неделю, – кивнула Лиза. – А Варю я подготовлю. За нее не беспокойся. У нее нервы крепкие.

– Ну, это можно, – согласилась Мария. – Но мне понадобится время. Постараюсь найти настоящий имитатор-тренажер с кабиной пилота и со всем прилагающимся барахлом.

– Дорого, наверное? – попробовала представить себе стоимость такой вот штуки Лиза.

– Не дороже денег, – отмахнулась Мария. – Готовь ребят к началу мая. Возьму их куда-нибудь, где народ поспокойнее. Но ты и сама, адмирал, не зевай. Строй пока тренажер прямо здесь. Хоть какой, но свой. Всяко лучше, чем никакой.

– Уже строим! – улыбнулась вполне довольная разговором Лиза. – Я бы тоже сходила, но, увы, мне теперь нельзя. Все время на виду. Твое здоровье, Маша!

* * *

Если честно, иначе как чудом такое не назовешь. Ара хоть и молодая, но все-таки много чего успела в жизни испытать и повидала немало. Так вот, так быстро и так качественно поднять на ноги человека, загибающегося после тяжелого ранения, никто ни в Себерии, ни в других европейских странах не умел. Если бы могли, отец бы ей таких чудотворцев еще в госпиталь притащил, не пожалел бы никаких денег. Но нет, не нашел и не притащил. Поднял на ноги всех профессоров – а их в Себерии немало, – не скупясь платил врачам, покупал какие-то немыслимо дорогие лекарства, и в конце концов поднял ее с одра. Это факт. Ей не дали умереть, и через шесть-семь месяцев лечения врачи обещали вернуть ее в строй. Но доктор Бессонова вернула ее к жизни всего за два сеанса этой своей невероятной тибетской терапии, дополнив свое «камлание» какими-то неведомыми безымянными снадобьями. Так что уже через неделю Ара почувствовала, что силы возвращаются.

Она стала лучше спать и больше есть, и довольно быстро легкие физические упражнения, от которых ее вначале бросало в пот, превратились в полноценную физподготовку. И сейчас, в апреле, Ара уже вовсю летала. Сдала экстерном все экзамены за четвертый курс Академии, получила диплом и начала летать на новой технике на полигоне Особого Технического бюро. Не испытатель, как Виктор, но пилот, облетывающий новые серийные машины: штурмовики «Коч-17» и «Коч-21М», торпедоносец «Струг-вампир-7» и пикирующий бомбардировщик «Ушкуй[109]-2». От этих самолетов захватывало дух. Огромные скорости, невероятное вооружение и масса новых навигационных приборов, не говоря уже о мощных рациях, позволявших поддерживать связь на довольно больших расстояниях.

На фронтах было затишье, да и в любом случае Ара же не строевой офицер, попавший в госпиталь из кадрового полка, а всего лишь выпускница Академии. Кто бы сейчас отправил ее сразу в бой! Она же не могла потребовать, как другие офицеры, возвращения в родную часть, тем более что полком торпедоносцев командовал ее собственный муж. Так что следовало сказать спасибо и за то, что ей позволили летать, да еще и на самой современной технике. Вот Ара и летала. Много и с удовольствием. А затем писала вместе с другими офицерами Бюро технические и тактические наставления для будущих пилотов серийных машин. Работа важная и нужная, точно так же, как вывоз переучивающихся на новую технику пилотов на спарке, чтобы на деле продемонстрировать возможности штурмовиков и торпедоносцев, разведчиков и бомбардировщиков «новой волны». Так продолжалось и месяц, и два, а потом на полигон «Воронье поле», где Ара безвылазно болталась уже пятую неделю, прилетел на геликоптере Виктор.

– Привет, мичман! – помахал он ей рукой. – Как служба?

– Здравствуй, лейтенант! – улыбнулась Ара, увидев знакомое лицо. – Служба идет, я не сплю, а тебя каким бесом занесло в наши провинциальные палестины?

– За тобой прилетел.

– Не поняла, – опешила Ара.

– Нам с тобой поручено спецзадание, – непонятно объяснил Виктор. – Иди, Варвара, собирай вещи, а я пока загляну к начальству и передам приказ на твой перевод.

– Куда? – недоверчиво взглянула на приятеля Ара.

– Поверь, тебе понравится! – рассмеялся Виктор. – Но не обо всем можно говорить вслух. Враг не дремлет, сама знаешь!

– Здесь, на полигоне? – скептически прищурилась Ара.

– А почему бы и нет? – пожал плечами Виктор. – Любой может оказаться великобританским шпионом.

– Издеваешься? – поняла Ара.

– Догадливая! – похвалил Виктор. – А теперь ноги в руки, господин мичман, и вперед. Через час мы должны быть уже в воздухе! Так что давай, давай, быстрее, дальше, выше!

«Коноплю курил? – покачала она мысленно головой. – Или кокаин нюхал? Совсем крыша у бедолаги поехала!»

– Как скажешь, – пожала она плечами. – Иди докладывайся, я скоренько. Туда и обратно!

Жила она на самом полигоне, поэтому и обернулась быстро. На одной попутке доехала до авиагородка – дюжины вагончиков, поставленных на фундаменты из старых шпал и обнесенных стеной из проволочной сетки, – на другой – вернулась обратно на аэрополе. А чтобы собрать вещи, когда их мало, много времени не требуется. Заскочила в общежитие, покидала шмотки во флотский походный сак, отметила у коменданта убытие и вскоре уже покуривала в тенечке под тентом, ожидая, когда Виктор вернется из штаба. Как раз успела выкурить сигаретку, а тут и он:

– Давай, Варя, залезай в аппарат.

– Куда хоть летим-то? – спросила, устраиваясь в кресле за спиной пилота.

– В Тихвин.

– Вот прямо в Тихвин? – насторожилась Ара, знавшая, что вблизи города находится полигон «Липная Горка», принадлежащий авиастроительному подразделению товарищества «Мотор».

– Нет, разумеется, – оглянулся на нее севший рядом с пилотом Виктор. – На полигон Липная Горка.

– Километров триста, поди?

– Чуть больше, – сделал Виктор неопределенный жест рукой. – Два часа полета, и мы там.

Летели действительно чуть больше двух часов. Ара, добиравшая время сна где только возможно, все это время проспала. Проснулась уже при посадке. Ну, на то она и пилот, чтобы определять такие вещи на уровне подсознания. Почувствовала процесс снижения и касания земли, и готова. Вынырнула из сна, потянулась, а Виктор уже вылезает из геликоптера на бетонку. Ара отстегнула привязные ремни и последовала за ним.

– Вещи сюда! – скомандовал Виктор, указав на полулегковой локомобиль, стоявший чуть поодаль. – Он отвезет их в штаб, а мы потом заберем. Сама за мной. – И он пошел вдоль кромки аэрополя к одиночному ангару, стоявшему неподалеку от места посадки геликоптера.

Ангар, как вскоре выяснилось, был обнесен оградой из колючей проволоки, а у ворот и калитки дежурили часовые со штурмовыми винтовками.

«А ничего так, – отметила Ара, проходя вслед за Виктором через пост охраны. – Действительно, секретно… Но что нужно секретить на секретном полигоне?»

– Знакомься, Варя, – сказал Виктор, когда они вошли в ангар и он включил свет, – это «Болид-1».

Перед ней стояла самая странная машина, какую она могла себе вообразить[110]. По размерам чуть больше «Коча» одиннадцатой серии. Довольно высокий и достаточно длинный самолет. Веретенообразный фюзеляж круглого сечения метров одиннадцать-двенадцать длиной с воздухозаборником – а чем еще это могло быть? – в передней части аппарата, там, где у нормального самолета должен быть воздушный винт. Крыло со стреловидностью порядка 35–40°, стреловидное хвостовое оперение и каплевидный фонарь.

Ара молча обошла машину. Размах крыльев оказался почти равен длине самолета, если, конечно, это действительно был аэроплан. Сопло, как у реактивного бустера. Две пушки в крыльях – на глаз 22 или 23 миллиметра, зависит от того, кто производитель, – и одна подвешена под фюзеляжем. Эта наверняка 37 мм.

– Реактивный самолет? – спросила враз охрипшим голосом.

– Умная ты, Варя, – усмехнулся в ответ Виктор. – Цены тебе нет!

– Он летает? – боясь поверить в свое счастье, спросила Ара.

– Летает, – подтвердил ее догадку Виктор. – Пока только проходит испытания. Есть три пилота-испытателя. Они его поднимают в воздух и потихоньку облетывают. Тяга турбореактивного двигателя 2800 килограммов. Машина легкая. Скорость за тысячу километров в час. На максимуме один и один или даже один и две десятых звука. Представляешь себе?

– Не представляю.

– Полетаешь, представишь.

– То есть мне?..

– С завтрашнего дня мы – ты и я – начинаем осваивать эту машину. С утра подойдут инженер и один из пилотов испытателей и начнут нас учить. Мы должны освоить теорию за три дня и слетать пару раз на спарке в качестве пассажиров. Потом у нас будет короткая командировка и после этого начнем летать. Как тебе такой план?

– Мне нравится, – Ара начинала приходить в себя, но голова все еще кружилась. – Постой! А это что? Четыре узла подвески?

– Можно подвесить бомбу 250 или 100 кг.

– И скорость не упадет?

– Нет, – улыбнулся Виктор. – Но я понимаю, куда ты клонишь. На такой скорости пройти зону ПВО крейсера или эсминца можно на раз. Три-четыре таких «болида» в комбинированной атаке, и не нужна никакая артиллерия. Стокилограммовая бронебойная бомба пройдет бронепалубу крейсера или авиаматки насквозь. А потом взрыв, который снесет переборки, обрушит палубу, вызовет пожар. А если это 250 килограммов? Но и это не все. На заводах твоего отца началось производство ракет воздух-воздух. Это вроде той торпеды, которую ты запускала по ниппонцам, но маленькая. Чуть больше двух метров длины, двадцать сантиметров в диаметре, крылышки… Ну, скажем так, крылышки, как у пчелки. Пятьдесят сантиметров… Скорость под 800 км/ч. Наводится радиолучом. Дальность два километра, и скорость цели может быть вдвое больше, чем у тебя. Боевая часть – десять килограммов взрывчатки. Штурмовик или бомбардировщик уничтожит сразу. Фрегату, если удачно попасть, тоже мало не покажется. Но, как ты понимаешь, всем этим еще предстоит овладеть. Научиться бомбометанию на высоких скоростях, тактике боя, запуску ракет воздух-воздух… В общем, работы непочатый край, и крайние в этом деле мы с тобой. Не то чтобы одни-единственные, но ответственность от этого меньше не становится…

* * *

До сих пор Виктор не имел дела с «Болидом». Реактивный истребитель-бомбардировщик первого поколения разрабатывали и испытывали другие люди. Каким образом, не привлекая к себе излишнего внимания, адмирал Браге смогла «продать» инженерам и конструкторам Иваницкого так много настолько сложных идей, он не знал. Елизавета Аркадиевна не спешила делиться с ним всеми своими секретами, но он ее и не спрашивал. Это ведь еще царь Соломон заметил, что «многие знания – многие печали»[111]. Однако теперь, когда он получил прямой доступ к этой машине, Виктор понял, что с этим самолетом она явно пошла ва-банк. Наверное, дела Себерии и в самом деле обстояли настолько плохо, что она решилась на такое эпическое прогрессорство. Насколько он понимал эту женщину, она не торопилась ломать местный технический прогресс под себя. Другое дело, если на кону судьба небезразличной тебе страны. И тут он не только мог ее понять, он готов был ее поддержать, потому что Себерия – это и его родина тоже. А насчет прогрессорства… Что ж, появление в бою двух-трех десятков «болидов» может переломить исход самого неравного сражения, и в ближайшей перспективе – в перспективе стремительно приближающейся Мировой войны – это был правильный ход. Но зато в более отдаленной перспективе этот самолет означал конец эпохи тяжелых артиллерийских кораблей.

Сейчас, вплотную занимаясь «Болидом», Виктор вспомнил не только слово «прогрессор» и то, в чьей книге его впервые прочел. Он вспомнил кусок военной истории совсем другого мира, той реальности, из которой он в свое время попал в Себерию. Там это случилось не в ходе Мировой войны, а сразу после ее завершения, когда буквально за несколько лет обесценились – в военном отношении – тяжелые броненосные эскадры. Самолеты новых моделей и ракеты с большим радиусом действия разом сделали этих монстров бесполезными и, в общем-то, беззащитными. Именно это произойдет и здесь, но только под нож пойдут и морские, и воздушные исполины. Пройдет пять-десять лет, и самыми важными кораблями Флота станут авианосцы и легкие крейсера, вооруженные ракетами. Изменится Флот, ускорится гонка вооружений. Но жалеть об этом не стоило. Впрочем, учитывая обстоятельства, Виктор об этом и не жалел. У него хватало других дел.

Три дня подряд они с Варей изучали «Болид» и два раза даже летали на нем, вернее, на его учебно-тренировочном брате близнеце. Если честно, это было захватывающее действо и произвело на него неизгладимое впечатление, хотя пилот-испытатель, вывозивший их «полетать», ни разу не превысил скорость в 800 км/ч. Это, как и некоторые другие приметы, многое объяснило Виктору, включая и то, зачем Браге посылает их «на ту сторону». Испытатели помогали доводить машину до ума и проверяли то, как она ведет себя в тех или иных обстоятельствах или при полете в том или ином режиме. И в этом смысле они выполняли крайне важную работу и могли многое рассказать Виктору и Варе о новом реактивном самолете. Чего они не могли, так это научить их летать на «Болиде», как на боевом самолете, и не просто летать, а еще и воевать. Однако война приближалась к границам Себерии куда быстрее, чем хотелось бы, и значит, вскоре Флоту понадобится буквально все, что может обеспечить победу. Разумеется, нужны будут и «болиды» – их серийный выпуск должен был начаться буквально со дня на день, – но самолеты, как известно, сами по себе не летают, их пилотируют авиаторы. Вот подготовкой пилотов – то есть переучиванием строевых истребителей на новую технику – и должны были, по плану, заниматься Виктор и Варя. Но сначала кто-то должен был научить их самих.

– Варя! – окликнул он девушку вечером третьего дня занятий. – Надо поговорить.

– Ты уже знаешь, куда нас направляют? – сразу же спросила она.

– Знаю, – подтвердил он. – Разговор пойдет именно об этом.

– Тогда я вся внимание!

Они отошли к краю ВПП, туда, где их никто не мог услышать, закурили и сели на скамеечку, сооруженную как раз для такой вот простой цели: посидеть и покурить.

– Слушаю тебя.

– Тебя лечила доктор Бессонова, ведь так?

– Да, а при чем тут…

– При том, что ты о ней никогда ничего не слышала, встретилась, получила помощь и снова не знаешь ни кто она такая на самом деле, ни где живет, ни чем занимается. Я прав?

– Да. – Варя была совершенно спокойна, похоже, тема разговора ее ничуть не удивила. – Я уже думала об этом, но поняла, что любопытство здесь неуместно. Есть вещи, о которых не спрашивают, и это одна из них.

– Молодец, – ухмыльнулся Виктор, сообразив вдруг, отчего Елизавета Аркадиевна выбрала именно Варю Бекетову, а не кого-нибудь другого. – Очень правильный подход к делу. Но сегодня я раскрою тебе эту тайну. Заметь, однако, что это и в самом деле военная тайна, о неразглашении которой ты дала письменные обязательства.

– Не томи, – поморщилась Варя. – А то я глупая и ничего не понимаю.

– Тогда просто прими к сведению, что рядом с нашим миром существует другой мир, и это не рай, не ад и не другая планета. Просто мир. Другая вселенная, а в ней солнце, похожее на наше, и планета Земля, а на ней люди. История там другая, есть отличия в географии и многом другом, но в целом очень похоже. Кое-какие государства там те же, что и у нас. Но вот Себерии там нет. Есть Россия – очень большая страна. Территориально это большая часть Себерии, Сибирское ханство, Чукотское царство и Земля Хабарова. Понимаешь, о чем говорю?

– То есть это не шутка? – прищурилась Варя. – Не розыгрыш?

– Нет. – Ну, а что еще он мог ей сказать? Какими словами объяснить?

– И ты рассказываешь мне об этом, потому что…

– Потому что именно туда мы отправляемся в командировку.

– Зачем?

– Они построили наш «Болид» восемьдесят лет назад. Вернее, мы воссоздали их старую машину. Они на таких давно уже не летают, но зато у них есть симулятор, на котором мы сможем быстро обучиться пилотированию таких машин и тактике их применения в бою.

– Восемьдесят лет назад, – повторила за ним Варя. – Они нам помогают? Почему?

– Не знаю, – озвучил Виктор согласованную версию. – Это, Варя, не мой уровень допуска. Мне сказали об этом всего несколько месяцев назад, когда мы начали внедрять в производство кое-какие технические новинки, пришедшие с той стороны. Сама понимаешь, это секрет высшего приоритета. Нам говорят только то, что мы должны знать, и вопросов задавать не можем. Мы с тобой уйдем туда на десять дней. Рассказывать там кому-либо, откуда мы, нельзя. А здесь, соответственно, нельзя, чтобы кто-нибудь узнал, где мы побывали. Понимаешь?

– Доктор Бессонова оттуда?

– Да.

– Мы ее встретим?

– Не знаю.

Виктора удивило демонстрируемое Варей хладнокровие. Права была Елизавета Аркадиевна, у этой девушки железные нервы и холодная голова.

– Там говорят по-русски?

– К сожалению, нет. У них несколько иной русский. Мы там будем говорить по-немецки. Немецкий у них тоже отличается, но не так сильно. Легенда такая: мы оба из Швейцарии, богатые туристы, которые ищут острых ощущений и ярких впечатлений. Наш «Болид» – это их МиГ-15, только наш побыстрее будет. Их самолет дозвуковой, а наш развивает скорость до одной и трех десятых звука. Представляешь себе? Кстати, МиГ – это фамилии конструкторов, Микоян и Гуревич. Они часто называют самолеты по фамилии главного конструктора. Этот Миг-15 считается очень удачным истребителем-бомбардировщиком. Для своего времени, конечно. Там на нем давно уже никто не летает, но нам организуют обучение на тренажере и лекции по тактике применения. Покажут фильмы. Организуют полеты на более современных, но тоже устаревших – для их мира – самолетах. Просто для того, чтобы мы почувствовали скорость, перегрузки, посмотрели вживую, что это значит – летать на скорости выше звука. Сейчас, как мне сказали, они – те, кто нам помогает, пытаются найти для нас учебно-тренировочный МиГ-17 в рабочем состоянии. Если найдут, мы задержимся еще дней на двадцать. Сами будем его пилотировать. Этот аппарат, как я понял, следующий в разработке после «нашего», но в их пилотировании много общего, хотя и он у них был дозвуковым. Наша задача – научиться самим, чтобы потом переучивать строевых пилотов. Если случится большая война, а она, скорее всего, начнется уже этим летом, нам понадобится очень много таких машин, а самолетам нужны пилоты, которые смогут на них летать. Вот этим мы с тобой и будем заниматься: готовить пилотов для кадровых полков.

– А самим…

– Браге сказала, подготовишь десять инструкторов и два десятка пилотов для линейных полков и свободна.

– Как минимум полгода, – печально вздохнула девушка.

– Думаешь, эта война закончится за полгода? – дернул губой Виктор.

– А что, нет? – нахмурилась Варя.

– Боюсь тебя разочаровать… – начал было отвечать Виктор, но быстро сообразил, что «разочарование» здесь не подходящее слово. Тем более для Варвары. – Думаю, мичман, успеем мы еще с тобой повоевать. Быстро эта война не закончится…

2. Где-то ТАМ

Май, 1954

Переход оказался на удивление простым. В кабинет адмирала «пришла», появившись из ниоткуда, Мария Ивановна, принесла одежду и снаряжение, кивнула Аре:

– Не робей, мичман. Одежда и белье мало чем отличаются от вашего, только качеством несколько лучше.

Так оно и оказалось. Хорошее белье – отличный трикотаж, только крой непривычный, – удобная одежда, знакомое, хотя и отличающееся от привычного снаряжение. В общем, переоделись и собрались они с Виктором достаточно быстро.

– Документы у вас там спрашивать не будут, – объяснила доктор Бессонова, осмотрев их с ног до головы, – но на всякий случай вот вам паспорта. Посмотрите, запомните и в путь.

Ара взяла в руки документ. Он довольно сильно отличался по виду и по качеству от себерских подорожных. Небольшая твердая карточка, – но, скорее всего, это был тонкий пластик, – покрытая чем-то вроде лака. На ней находилась ее фотография, небольшая, цветная и очень качественная.

«Анна Кофлер, 2023 года рождения… Ну, ни хрена себе! У них там уже наступило будущее, до которого нам, как до луны раком!»

Она вздохнула, гася ненужное возбуждение, и позволила доктору Бессоновой взять себя за руку.

– Поехали, – сказала женщина, и в следующее мгновение они оказались в каком-то слабо освещенном помещении. Скорее всего, это был какой-то склад или что-то вроде того.

– За мной! – Бессонова открыла дверь и вышла на улицу под неяркий свет электрического фонаря, укрепленного прямо над головой.

Они находились на неширокой улице, образованной сплошными бетонными стенами, в которых практически не было окон, и лишь кое где виднелись узкие металлические двери или такие же глухие ворота, в которые мог проехать довольно большой локомобиль. На дворе стояла ночь, и улица казалась вымершей. Стояла тишина, в которой не раздавалось ни единого звука, кроме тихо, на пределе слышимости работающего мощного двигателя под капотом стоявшей рядом с дверью большой машины. Двигатель в ней был явно не паровой, а внутреннего сгорания, но, к удивлению Ары, его выхлоп почти не пах никакой химией.

– Садитесь в машину и поехали! – скомандовала Мария Ивановна, и так началось их путешествие по чужому миру.

Впрочем, ничего сильно интересного увидеть в тот раз не удалось. Окна в машине были затемненными, а дорога сначала проходила по какому-то густо застроенному промышленному району, а потом через лес. Рассмотреть встречные автомобили толком не удавалось, да и было их совсем немного. Мелькнули построенные близ дороги ярко освещенные кафе и магазины – небольшие и немного, – вот, собственно, и все, что удалось увидеть. А потом, проехав через сложно устроенный контрольно-пропускной пункт, их машина выехала на бетон аэрополя.

Здесь освещение было лучше, и даже через тонированные стекла – так их здесь называли – Ара рассмотрела несколько весьма странного вида летательных аппаратов. То есть ошибиться было нельзя: это явно были самолеты и геликоптеры, попалось даже пара винтомоторных, но практически все они сильно отличались от того, к чему привыкла Ара. У нее от этих первых впечатлений даже воображение разыгралось. Однако долго наслаждаться видом этих чудес научно-технического прогресса им не дали. Машина подъехала к очередному аппарату, размерами напоминавшему новый бомбардировщик, на котором Аре посчастливилось уже полетать, – метров шестнадцать-восемнадцать в длину при прочих соответствующих этой длине размерностях, – и их пригласили подняться на борт. Невысокий трап, красиво оформленный, но эстетически чуждый салон на шесть кресел, в одном из которых устроилась Ара, и достаточно быстрый взлет на реактивных двигателях.

Во время взлета удалось увидеть аэрополе – оно оказалось не таким уж большим – и ярко освещенные окраины какого-то большого города. А потом самолет стремительно ушел вверх и в сторону, пробил облачный покров и смотреть стало попросту не на что. Любой пилот видел достаточно этого добра – ночных надоблачных пейзажей, – чтобы потерять к этому виду всяческий интерес. Так что сам полет был интересен только тем, что доктор Бессонова угостила их хорошим кофе и какими-то незнакомыми сладостями и коротко ввела в курс происходящего.

– Мы летим на заброшенный военный аэродром. По-вашему аэрополе. Взлетно-посадочная полоса там нормальная – чуть больше полутора километров длины, – есть ангар и несколько жилых домиков. Вокруг тайга – это Зауралье, – и редкие, далеко расположенные деревни. Никто вас там не увидит и вопросов никаких задавать не станет. Бытовые условия приличные – мы сделали все, что смогли, – обслуги минимум. Они знают про вас, что вы любители экстремального спорта из Швейцарии и что вы хорошо заплатили за то, чтобы научиться летать на старом военном самолете. По-немецки говорят всего несколько человек, включая инструктора по летной подготовке, инженера и военного историка, который прочтет вам курс лекций по боевому применению МиГ-15 и МиГ-17. Народу приказано к вам с вопросами не лезть, но и вы уж будьте добры, лишнего не говорите. Там будут двое таких, кто знает, откуда вы на самом деле. Они проследят, чтобы все прошло гладко. Женщина – ее зовут Жанна – немного говорит по-немецки, неплохо по-английски и средненько по-польски. Здешний польский язык очень похож на себерский русский, так что с ней сможете общаться более или менее свободно. Мужчина – Николай – из известных вам языков говорит только по-английски. Местный русский сильно отличается от себерского, но простые вещи понять можно. Как-нибудь договоритесь.

Теперь о деле. Там установлен отличный тренажер, на котором имитируется полет на МиГ-15. Есть хорошо оборудованный спортзал. Имеется спутниковая антенна, так что сможете в свободное время смотреть местное дальновидение. В ангаре стоит отремонтированный МиГ-17 спарка. На нем будете летать. Так что вы сюда приехали на 30–40 дней в зависимости от обстоятельств. На случай ЧП, вот ваши рюкзаки. В каждом карта, инструкции на все случаи жизни, НЗ, пистолет и набор для выживания. Если случится нештатная ситуация, уходите в тайгу. Отрываетесь от преследования – стрелять можете не стесняясь, на поражение, – читаете инструкции, выбираете подходящий вариант поведения и действуете, следуя этим инструкциям. В рюкзаке есть документы, деньги и специальные приборы связи с инструкциями, разумеется. Надеюсь, до этого не дойдет, но береженого, как говорится, – и кстати не зря, – и бог бережет. Рюкзаки сразу спрячете в тайге недалеко от дома. Вот тут в кармане водонепроницаемый мешок, а здесь лопатка. Прикопайте и пусть лежат. Если что, бегите не домой, а в тайгу. Прячетесь, позже возвращаетесь за рюкзаками и вперед! Алгоритм ясен?

– Вполне, – кивнул Виктор.

– Так точно! – В такого рода ситуациях, как эта, Ара предпочитала уставные формы общения, если не было приказа их не использовать.

– Всего не учтешь, – вздохнула Бессонова. – Вы не разведчики-нелегалы и мира этого не знаете. На подготовку нет времени. Поэтому будем исходить из предположения, что все как-нибудь устроится, ну, а если нет – оба вы боевые офицеры. Варя вон и по тылам врага ходила. Оснащение у вас на такой крайний случай отличное, а я и мои люди, если что, постараемся сразу же прийти на помощь.

– То есть вы с нами на этой вашей базе не остаетесь? – ухватила Ара главное.

– Именно, – подтвердила женщина. – Но я буду постоянно отслеживать ситуацию. Рапорты ко мне пойдут два раза в сутки, в полдень и в полночь. Так что о нештатной ситуации я узнаю самое позднее через двенадцать часов. А через сутки буду знать все, что требуется, и приму меры. В идеале – если до этого все-таки дойдет, – вам придется продержаться в тайге двое-трое суток. Все остальные инструкции предусмотрены на сценарии хуже идеального. И вот еще что.

– Это, – положила она на устроенный между креслами столик тонкую черную полоску из какого-то матового материала, – часы и телефон. Вообще-то, много чего еще, но вам все остальные функции этого прибора быстро не освоить. А вот часы – это просто. Надел на руку… Варя, дай руку!

Полоска обернулась вокруг Вариного запястья и неожиданно затвердела. Не металл, а словно бы мягкий кожаный ремешок. Обтянул запястье, сросся, и все – черный матовый браслет.

– Подумай о времени, – предложила Бессонова. – Только четко. Мол, хочу знать, который час.

Ара подумала. Представила себе часы. И вдруг там, где должен был бы находиться циферблат, будь эта полоска и в самом деле часами, возникло утолщение, быстро превратившееся в небольшой прямоугольник, а на нем голубые фосфоресцирующие цифры: 23:12.

– Двадцать три часа двенадцать минут, – сказала женщина. – Только подумаешь о времени, появятся цифры. Прибор настраивается на пользователя. Я их, – она положила перед Виктором вторую полоску, – заранее настроила на вас двоих. А теперь еще одно. Сейчас, Варя, подумай обо мне. Четко проартикулируй мысленно «Маша». Давай!

Ара произнесла мысленно имя их благодетельницы, и неожиданно на руке доктора Бессоновой что-то тихо зажужжало.

– Звук я выставила специально для вас, а так прибор бесшумный. Просто почувствуете дрожание и все.

– Слушаю! – сказала она через несколько секунд, дав им вволю послушать жужжание, раздающееся из браслета, – он был у Бессоновой золотистым. – Говорите!

В общем, следующие полчаса они учились связываться друг с другом, с Марией Ивановной и с некоей «диспетчерской», куда следовало «телефонировать» при любом осложнении, недопонимании и возникновении нештатной ситуации.

Прибор представлялся невероятным чудом. Часы. Телефон. Компас. Градусник. И шагомер. И все это, по словам Бессоновой, всего лишь простейшие функции из достаточно длинного списка. Но даже на овладение ими ушло довольно много времени. Тем не менее Мария Ивановна выдала им с Виктором по маленькой книжечке на немецком языке, в которой четко и ясно объяснялось, что потенциально может делать этот прибор и как этого добиться. Коротко, логично и недвусмысленно. Так же к часам-телефону прилагались крошечные ушные телефоны и приклеивающийся к горлу микрофон в виде маленького черного пятнышка.

«И ведь это не военная техника, – отметила про себя Ара. – Чисто гражданские модели и, возможно, даже детские!»

Спрашивать об этом она не стала, но предположила, что для продвинутых пользователей – и уж тем более для военных – наверняка существуют гораздо более сложные приборы. Ей, впрочем, хватило и этого. Но она ведь отнюдь не продвинутый пользователь…

* * *

Иногда ей даже хотелось – такая греза, – чтобы что-то пошло не так. Неважно что. Для Ары в ее ночных мечтаниях главным была не причина, а следствия. Убежать в тайгу… Вот где она смогла бы развернуться в полную силу, тем более что и Виктор, почитай, вырос в таких вот богом забытых местах. Вдвоем они бы показали любому злодею, где раки зимуют, и уж точно, что не попались бы. Напротив, Ара знала множество способов убить человека в лесу, не прибегая к силе огнестрельного оружия, и штурмовой нож в этом смысле всего лишь одно из возможных решений. Есть еще ловушки с кольями и самострелы, разнообразные капканы и ловчие петли, и все это она могла соорудить даже без настоящей веревки, но как раз моток тонкого, но прочного троса, сплетенного из неизвестных ей синтетических нитей, входил в «малый набор выживальщика», приготовленный для них принимающей стороной. Так что, дай ей только волю, устроила бы какому-нибудь плохому парню – или даже парням во множественном числе – таежные гонки с препятствиями, из которых этим супостатам живыми уже не выйти. Однако на деле все это были всего лишь сладкие мечты. Доктор Бессонова все организовала настолько хорошо, что даже, если захочешь, ни к чему не придерешься. Просто потому что не к чему.

Другой фантазией Ары было путешествие по этому роскошному миру. Каков он на вид, она могла судить лишь по телевизионным передачам, идущим в основном на местном русском языке, который она, разумеется, не понимала. «Да», «нет», «хлеб, вода» и «твоя моя не понимай» – отнюдь недостаточно для понимания закадрового текста. Впрочем, зрительный ряд зачастую позволял кое в чем разобраться и уловить общий смысл происходящего на экране. Поэтому ей, собственно, и хотелось погулять по этому миру самой. Лично убедиться, что женщины здесь добились такой степени равенства, что, с одной стороны, могут ходить по пляжу в одних ничего на самом деле не прикрывающих трусиках, а с другой – избираться главами правительств, директорами банков и министрами обороны. Об этом рассказывалось в документальном фильме на английском языке, который показывали на местном дальновидении с субтитрами на неизвестном Аре языке. Впрочем, Виктор откуда-то знал, что этот алфавит называется кириллицей и, что на нем пишут русские, украинцы и белорусы.

Украинцы, как тут же выяснилось, это киевляне, а белорусы – частично себерцы, а частично литовцы. Но не суть важно. Прикольно было бы просто погулять там, среди этих людей, которые в силу неизвестно откуда взявшихся различий в календарях, являлись ее и Виктора потомками в третьем или даже четвертом поколении. Ара по такому случаю и сама была не против искупаться не только без лифчика, но и вообще без всего, как показывали в какой-то фильме про любовь. Что там и как случилось с героями рассказа, Ара не поняла, да, честно говоря, и не пыталась. Однако сцена на пляже запала ей в душу, как, впрочем, и несколько сцен настолько откровенного секса, что у Ары закралось подозрение, не крутят ли здесь на дальновидении обыкновенную порнуху. Может быть, так и обстояли дела, но тогда следовало признать, что в этом мире снимают очень качественные порнографические фильмы. Ара, будучи курсантом, видела несколько таких, и местных, себерских, и иностранных, франкских и шведских, и потому знала, что в Себерии – как и во всех прочих странах – до такого уровня еще не доросли.

В общем, «мечт» было много, включая сюда эротические сны и предсонные фантазии на вечную тему «а можно еще и так, так и даже вот так». Однако Олег был далеко, а спать с Виктором обиженная его прошлым небрежением Ара не желала. Можно было бы попробовать с кем-нибудь из местного персонала, но очень уж ей не хотелось смешивать рабочие отношения с личными. Так что и эти ее фантазии оставались бесплодными и по большому счету никак не осуществимыми. Зато их с Виктором будни были и сами по себе похожи на сон или предсонную фантазию.

«Полетав» с недельку на тренажере – а она резвилась на этом фантастическом имитаторе часов по восемь ежедневно, – Ара вылетела наконец в свой первый самостоятельный полет. Разумеется, не одна, а с инструктором за спиной, но взлет и пилотирование осуществляла она сама, и это для нее было главным.

Забралась в кокпит, устроилась, огляделась, проверяя, правильно ли запомнила расположение приборов и систем управления на приборной доске – средняя часть, левый и правый щитки – на правом и левом пультах, систему управления оружием под нижним краем средней части приборной доски и прицел, и сообщила диспетчеру, что готова к вылету. Получила добро, дождалась, пока наружная команда запитает системы электричеством, и пошло: включить генератор на правом пульте, бустерная помпа на левом пульте, зажигание… Все-таки она была примерной ученицей. Ни страха, ни сомнения, и руки выполняют все требуемые регламентом действия в автоматическом режиме, и кажется, что все это настолько просто и очевидно, что и ребенок разберется, но на самом деле это всего лишь иллюзия. Нужно быть мичманом Бекетовой, прошедшей огонь и воду, а заодно и медные трубы, – учившейся, воевавшей и снова учившейся, чтобы сейчас сделать все, как полагается, и поднять в воздух эту невероятную машину.

А потом был полет. Первый ее самостоятельный полет на реактивном истребителе-бомбардировщике, и это было, как говорят в Земле Хабарова, «что-то с чем-то». Незабываемые ощущения, а ведь тогда, при первом подходе, она всего лишь выполнила ученический минимум. Техника пилотирования нарастала постепенно, от полета к полету. А вылетала Ара по два раза каждый день, так что не удивительно, что уже через неделю она демонстрировала неплохой уровень пилотирования. И еще через восемь дней – перешла от простого пилотажа к сложному, а к окончанию курса инструктор сказал ей, что, на его взгляд, служи она в советских ВВС в 50-е годы, считалась бы асом.

– Талант – он и в Африке талант, – улыбнулся русский летчик. – Не знаю, на кой хрен вам, фройляйн Анна, этот цирк с конями, но вы в нем, по-любому, первый номер!

Вообще, тридцатипятидневный курс прошел на ура. Сейчас Ара была уже не только настоящим пилотом реактивной машины, она усвоила массу информации по тактике воздушного боя, штурмовке и бомбардировке вражеских позиций, работе в одиночку и группами, то есть стала настоящим военным летчиком. А кроме того, и она, и Виктор переписали от руки несколько крайне важных наставлений по пилотированию и боевому применению истребителя-бомбардировщика МиГ-15, заменив, разумеется, эту русскую аббревиатуру на себерское название машины «Болид». Каждый день, как заведенные, два часа упражнений в чистописании, чтобы «продать» потом эти тексты в качестве личных разработок. В эти же тетради – естественно, аутентичные себерские – они занесли целый ряд общих идей, развивающих концепцию МиГ-15 до уровня МиГ-17, а также кое-какие мысли о некоторых необходимых этим аппаратам приборах и системах вооружений.

– Придется тебе идти учиться на инженерный факультет, – ожидаемо сказал ей Виктор в конце командировки. – Ты же понимаешь, мы двое сейчас ценнее трех авиаполков.

– Вот черт! – выругалась Ара. – Тут ты на сто процентов прав. Как думаешь, летать-то хоть не запретят?

– За это мы поборемся, – пообещал Виктор. – Думаю, Елизавета Аркадиевна разрешит. Она сама авиатор и нас с тобой должна понимать. Но вот насчет фронта… Есть у меня на этот счет серьезные сомнения. Боюсь целесообразность победит симпатию…

Что ж, с этим трудно было не согласиться, и Ара приняла к сведению, что, возможно, ей придется заниматься совсем не тем, чем она собиралась. Но такова жизнь, и нынешнее положение вещей было не самым худшим из возможных. Да и потом, флотские офицеры не выбирают, какие приказы выполнять, а какие – нет.

3. Шлиссельбург

Август, 1954

Возможно, Ара была права, когда предполагала, что их с Виктором теперь в жизни никуда не выпустят, учитывая, какими ценными кадрами и носителями каких секретов они стали после стажировки «где-то нигде». Однако человек предполагает, но располагает только Бог. И все случилось совсем не так, как планировалось вначале. Во всяком случае, не так, как предполагала адмирал Браге.

После возвращения Ара первым делом опробовала себерский «Болид». Он ожидаемо оказался несколько другим, чем МиГ-15 и, тем более, МиГ-17, но в целом подготовка не пропала зря. Уже во время второго вылета она опробовала машину на фигурах простого пилотирования. «Болид» оказался быстрым, маневренным и достаточно легким в управлении. За следующие пять дней Ара семь раз вылетала на серийном истребителе-бомбардировщике и на учебно-боевой спарке и опробовала новые системы вооружения, довольно метко постреляв по конусу и удачно побросав бетонные болванки весом в 100 и 250 килограммов по наземным целям. Во всяком случае, Елизавета Аркадиевна, наблюдавшая за их с Виктором вылетами, осталась всем увиденным довольна, показав Аре большой палец правой руки.

– Молодцом! – улыбнулась, прощаясь на аэрополе. – Летаешь красиво, и машина выше всяческих похвал. Эх, если бы не возраст, я и сама бы не отказалась на такой полетать. Да кто ж меня пустит за штурвал…

А вскоре на полигон «Липная Горка» прибыл первый отряд пилотов штурмовой авиации, и Ара с Виктором занялись их обучением. Теоретическую часть подготовки эти авиаторы получили на базе Флота «Пулково» близ Ниена. Там же они ознакомились с самой машиной и освоили кабину пилота. И вот теперь наступила очередь пилотирования. Два вывоза пассажиром на спарке и сразу после этого самостоятельный полет под контролем пилота-инструктора. Инструкторами выступали два испытателя, которые в свое время вывозили в небо Ару и Виктора, ну и они двое.

Понятное дело, что для того, чтобы подготовить двадцать пилотов, им всем приходилось летать очень много. Шесть-восемь полетов в день на каждого из четверых. И, само собой разумеется, что при такой нагрузке сил не оставалось практически ни на что. Только поесть, принять душ и в койку. Однако за две недели они подготовили пятнадцать пилотов, тут же отправившихся на комплектацию первого, вооруженного «Болидами», полка, и пять пилотов-инструкторов, оставшихся на полигоне, чтобы обучать следующую группу пилотов, отобранных в строевых полках. К середине августа таких инструкторов набралось уже восемнадцать, и половина из них перебрались в Пулково, где проходил переподготовку второй полк реактивных истребителей-бомбардировщиков.

Надо сказать, что Ара довольно быстро втянулась в работу инструктора и со временем даже стала меньше уставать, тем более что чем дальше, тем больше у нее появлялось помощников. Менялись и ее задачи применительно к планам переподготовки. Она все больше занималась обучением скоростному воздушному бою и все меньше – техникой простого пилотирования. К тому же начальство не забывало поощрять. В конце июля Виктор получил звание капитан-лейтенанта, а ее, соответственно, произвели – вне очередности и сроков выслуги – в лейтенанты. Следует, однако, иметь в виду, что это было не столько поощрение, сколько забота о сохранении субординации. Большинство пилотов, приходивших на переподготовку, имели звания лейтенантов и старших лейтенантов. Мичманов среди них не было вовсе, поскольку речь шла об опытных авиаторах. Встречались среди них – хоть и редко – даже капитан-лейтенанты, а учить летать старших по званию – это, как известно, большая головная боль. Что же касается наград, то и они не замедлили упасть на Ару и Виктора с высоты адмиралтейского звездного неба. Десятого августа их обоих наградили орденами Святого Михаила 3-й степени, и у Ары неожиданным образом образовался на груди настоящий иконостас.

«Что ж, – подумала она, рассматривая себя в зеркале, – грудь это мне не увеличит, зато эго будет ого-го какое!»

С эго у нее, на самом деле, все и так обстояло более чем хорошо. Как авиатор она себе цену уже знала, а в последнее время поверила в себя и как женщина. И могла теперь – спасибо Олегу и окружавшим ее мужчинам-авиаторам – только дивиться тому, какого низкого мнения о своей внешности она была раньше. Сейчас Ара уже не казалась себе неказистым мальчуганом с женскими гениталиями, а, напротив, представлялась пусть и не красивой в общепринятом смысле слова, но симпатичной и более чем привлекательной женщиной. Последнее – половую привлекательность – можно было бы списать на особую атмосферу военных гарнизонов, в которых по понятным причинам женщин мало или нет совсем. Однако на нее обращали внимание – к слову сказать, не только мужчины, – и во время увольнительных, например, в Ниене, где красивых женщин более чем достаточно. Она ведь там не всегда появлялась в форме, иной раз – благо командование смотрело на такие вольности сквозь пальцы – Ара выходила в свет в платье. Однако и в этом случае вызывала у молодых мужчин живейший интерес определенного сорта, который трудно было спутать с чем-нибудь другим.

Не будь она воспитана в строгих правилах, могла бы и загулять. Муж далеко, да и влюбленность ее в Шкловского была скорее рассудочной, чем сердечной. Но это, чего уж там, случилось не из-за него, а из-за нее. Такой уж она человек, такая женщина. Не склонна к душевным безумствам, и, возможно, это даже неплохо, потому что безумие ни к чему хорошему не приводит. Но по факту ей определенно не хватало секса. В июне, правда, Шкловский приезжал в очередной отпуск, а в начале августа его полк и вовсе передислоцировали в Печенгу. Далеко, конечно, но, чай, не Земля Хабарова. Во всяком случае, Ара к мужу пару раз выбиралась, и это было никак не меньшей наградой, чем еще один орден на грудь.

Итак, девятого она вернулась – на перекладных – с дальнего севера, накувыркавшись с Олегом так, что у нее потом дня два или три ныло все тело. Десятого состоялось вручение наград, а двенадцатого цинцы и ниппонцы внезапно прервали переговоры и возобновили военные действия с еще большим ожесточением, чем в начале кампании. Тринадцатого по Флоту было объявлено «Состояние Войны», а пятнадцатого личным приказом адмирала Браге их с Виктором выдернули из Липной Горки и направили в 107-й полк специального назначения.

Полк – а на самом деле чуть меньше двух эскадрилий, успевших пересесть на «болиды» – срочно перебросили на только что отстроенное аэрополе под Мемелем[112], и означать это могло только то, что ожидается вступление в войну как минимум еще двух государств: Польши и Швеции. Настораживало другое: почему именно сюда стягивают всю новейшую технику? По дороге в Мемель, на огромном аэрополе в Невгине[113], они с Виктором стали свидетелями ночного перелета суперсовременных торпедоносцев – это были тяжелые двухфюзеляжные «струги-максимы» – и их прикрытия, состоявшего из «кочей» одиннадцатой серии. И вся эта сила двигалась в сторону Варяжского моря и польской границы. Но ни Польша, ни Швеция, ни обе вместе не тянули на роль столь грозного противника, что Себерия вынуждена была бросать в бой свою лучшую и наиболее смертоносную технику. Другое дело, если в войну ввяжутся Великобритания и Дания. Датчанам, как и шведам, давно не спится из-за норвежских и финских земель, ну а великобританцы попросту разбойники. Ара еще в детстве слышала историю о том, как в последнюю войну они попробовали наехать на Елизавету Аркадиевну.

«Ну что ж, – думала Ара, не произнося, впрочем, свои кровожадные мысли вслух, – не получилось у нее, может быть, я кого-нибудь порву на великобританский флаг?»

Если честно, ей очень этого хотелось. В Себерии и вообще недолюбливали великобританцев, но в семье Авенира Кокорева их попросту ненавидели, как недобросовестных конкурентов и мошенников. Дело в том, что англичанам пару раз удалось сорвать Кокореву весьма выгодные контракты. И не то чтобы предложили лучшую цену или более высокое качество. Отнюдь нет. Просто один раз устроили госпереворот в пользу своего клиента, а в другом случае – задолбали саботажем и диверсиями. Но это, разумеется, были всего лишь сопутствующие мысли, потому что Ара снова ехала на войну. Вернее, первый-то раз она никуда не собиралась. Война нашла ее сама, а там уж и думать особенно времени не было. Другое дело – сейчас. В этот раз она действительно ехала на войну. Причем не торопясь, то есть со всем комфортом, используя флотские попутки, так что времени на размышления у нее было хоть отбавляй. Вот и сейчас, в Митаве[114], ожидая свой рейс на аэрополе Кретинга, Ара зашла в уютный ресторанчик в польском стиле, чтобы пообедать и подумать о своем, «о девичьем».

Путешествовала она одна, поскольку Виктор задержался в Шлиссельбурге. У него там – по непроверенным данным – бурно развивался роман с некоей замужней дамой, но это не ее дело, так что Ара старалась в личные дела Виктора не вникать. Ждать его ей тоже не хотелось, вот она и дернула в Мемель на перекладных и по ходу дела оказалась в Митаве, где у нее нежданно-негаданно образовалось «окно». Поэтому она забросила сак с личными вещами на площадку подскока, откуда вечером должен был пойти в Кретингу флотский транспорт с пополнением, а сама вольной птицей пошла гулять по Митаве, пока не проголодалась и не зашла в ресторан «Лейка». Зашла, огляделась и первой, кого увидела, оказалась закончившая Академию в прошлом году Таня Теплова, тоже, к слову сказать, пилот.

– Таня! – обрадовалась Ара.

Радость ее была искренней, поскольку Таня опекала ее едва ли не со дня поступления в Академию. Такая вот душевная девушка, и пилот, как слышала Ара от инструкторов, совсем неплохой. Однако прошлым летом их пути разошлись. Ара уехала на лётную практику и попала на войну, а Таня закончила Академию, получила диплом и погоны и распределилась куда-то на Южный Урал. Во всяком случае, так она думала до сегодняшнего дня.

– Варя?! – Таня встала из-за стола, за которым сидела с несколькими девушками-флотскими офицерами, и шагнула навстречу Аре. – Варвара! Глазам своим не верю! Лейтенант… орденоносец… Постой! – Она схватила левую руку Ары и повернула ее к себе, чтобы лучше видеть шеврон за ранение. – Ох ты ж! Куда тебя?

Похоже, если бы могла, она стала бы тут же в ресторанном зале ощупывать Ару на предмет выяснения, какой урон был нанесен ее юному организму.

– Можно я тебя лучше обниму? – улыбнулась Ара и потянулась вверх, чтобы обнять подругу.

– Можно! Нужно! Иди ко мне! – Татьяна, как и многие другие девушки-курсантки, была едва ли не в полтора раза крупнее Ары, и, возможно, поэтому относилась к ней не просто как старшая к младшей, но с известным оттенком материнской заботы.

– Так, дамы! – подвела она Ару после дружеских объятий к общему столу. – Это Варя Бекетова. Училась на год младше меня. Когда я выпускалась, была гардемарином, а сейчас даже не знаю что сказать! Сами все видите и на плечах, и на груди.

– И шеврон золотой… Расскажешь? – спросила Ару лейтенант – льняная блондинка со знаками различия навигатора 2-го класса.

То есть сначала они все конечно же перезнакомились, сделали заказ – росул[115], бигос[116], кабанос, брынза подгалянская, водка и пирог с маком, – а потом уже Алефтина Первачова задала свой вопрос.

– Я прошлым летом… – начала было Ара, но неожиданно смутилась, ей вдруг стало неловко, хотя и непонятно, почему. – Ну, то есть как раз одиннадцатого июля я прибыла на авиабазу Веселый Яр в заливе Владимира…

– Круто! – прокомментировала коротко стриженная рыжая и сильно веснушчатая мичман Тоня Поликарпова.

– Ночью нас атаковали ниппонцы… – Ара вдруг поняла, что не знает, как рассказать о том, что с нею тогда произошло. – В общем, если коротко, у них там, на базе, после обстрела осталось два торпедоносца. «Струг-вампир», если знаете…

Девушки, естественно, знали. Не все кончали Академию, но общие курсы потому так и называются, что они общие.

– Не хватало одного экипажа, – продолжала между тем Ара. – Вот мы с одной девочкой, третьекурсницей Леной Жихаревой, и взялись.

– То есть как?! – обалдела от ее откровений Татьяна. – Они что, с дуба там все свалились? Ну ладно ты. Все-таки четвертый курс, гардемарин, офицер… Но Жихарева-то твоя – вообще ребенок.

– Ну, ребенок, – пожала плечами Ара. – А делать-то что? Вы, девочки, поймите. Там было не до этики с эстетикой. Все горит. Основная ВПП разбита. Ниппонцы ведут обстрел прямой наводкой из артиллерии главного калибра тяжелого крейсера, высаживают десант…

– Ладно, проехали, – продолжила она, немного помолчав и махнув рюмочку водки. – В общем, слетали мы с Леной. И, как водится, новичкам везет. Всадили мы в крейсер «Кумано» торпеду и, как ни странно, попали, как раз в мидель. Так что у него от нашей «сулицы» рванула главная машина.

– С какой дистанции производили пуск? – деловито уточнила навигатор, наверняка прикидывавшая в уме вероятность удачи.

– Две тысячи восемьсот метров примерно…

– Так близко! – покачала головой Алефтина. – Как же вы прошли через заградительный огонь?

– Везучие! – прокомментировала Татьяна, вытряхивая из пачки набитую духовитым табаком византийскую папиросу.

– Есть такое дело, – признала Ара. – Мы потом еще почти месяц летали на торпедоносце… Не на том, первом. Тот ниппонский штурмовик подбил… Садились на воду… Неважно! Так вот, повторить зачетный бросок уже ни разу не получилось. И в торпедные атаки ходили, и на бомбежку вылетали, но второй раз такой прухи уже не случилось. А во время наступления на Владивосток… Как раз к началу учебного года приурочили гады. Над заливом… – она показала свою нашивку, чтобы объяснить, о чем идет речь. – Три пули винтовочного калибра из зенитного пулемета… Опять свезло. Ни в сердце, ни в печень, ни в позвоночник, не говоря уже о голове, не попали, но мне и этого хватило. Дальнейшее помню смутно, мне потом Лена кое-что рассказала. Садиться было некуда, о парашюте, честно сказать, я забыла, но все равно… Внизу штормило. Не выжили бы мы в океане, да еще и во время боя. Дотянула до ближайшего аэрополя, там, собственно, и гробанулась. Садилась, не выпустив шасси. Попросту вырубилась. Ну, а после жесткой посадки, сами понимаете… Переломы, то да се… Но жива, как видите, – улыбнулась, снимая напряжение. – Тогда получила мичмана, а лейтенанта и «Михаила» буквально несколько дней назад. Всю весну и лето испытывала новую технику, переучивала строевых пилотов.

– А сейчас? – спросила, закуривая, навигатор Первачова.

– Сейчас направили пилотом в штурмовой полк. А вы, значит, вместе служите?

– Транспорт таскаем, – кивнула Таня. – У нас пол-экипажа женщины.

– Это вы, что ли, сегодня идете на Кретингу? – удивилась совпадению Ара.

– Так точно, – усмехнулась Алефтина. – А ты, значит, тот пилот, которого нас попросили подбросить?

– Вероятно, так и есть!

– Ничего не понимаю, – покрутила головой четвертая девушка-лейтенант-инженер с петлицами связиста. – Там же полк специального назначения…

– Так ты что, на этом ужасе летаешь? – нахмурилась Таня.

– Кто еще знает об «ужасе»? – всполошилась Ара.

– Никто, – успокоила ее навигатор. – Мы туда уже неделю возим людей и технику. И «ужасы» эти твои тоже доставляли. Так что не волнуйся. Контрразведка нас крепко опекает. Но ты что, на самом деле?..

– На самом деле.

– Во ужас-то! – прикрыла рот ладошкой рыжая мичман.

– Ничего ужасного! – возразила Ара. – Нормальная машина. Но давайте лучше не будем об этом.

– Тогда рассказывай про кольцо! – показала пальцем Татьяна. – Когда успела?

– Да вот даже не знаю, что сказать…

Ара и в самом деле не знала, как объяснить другим свой порыв, о котором она, кстати, отнюдь не жалела. Так все и должно происходить в жизни настоящего пилота. Быстро и четко, и чтобы потом ни о чем не жалеть.

«Встретила, понравился, дала, – мысленно усмехнулась она, по ходу переиначив великого предшественника[117]. – Переспала, понравилось, вышла замуж! Лаконичненько так, без отклонений от заданного курса!»

Но, разумеется, говорить этого вслух не стала. Что бы там ни говорил ей отец, отпуская в Академию, по факту женщины не мужчины, и «давать» отнюдь не то же самое, что «иметь». Поэтому какими бы циничными ни были в силу своей профессии женщины-авиаторы, «базар» следовало тщательно «фильтровать». Поэтому из ее рассказа выходило, что кавторанг Шкловский не только военный герой и командир полка, но и галантный ухажер и едва ли не «трепетный воздыхатель». Так история больше походила на жизнь в ее литературном варианте, а значит, была приятна на слух и приемлема с точки зрения общепринятой этики.

– Наверное, хватит выпивки, – сказала на каком-то этапе затянувшегося обеда лейтенант Первачова. – Нам, дамы, еще нашу лайбу[118] толкать до самой Кретинги.

– Под такую закуску сто граммов на нос – сущая ерунда, – возразила ей Татьяна.

– Вообще-то сто пятьдесят, – поправила ее мичман Поликарпова, – но кто считает! Детская доза!

– Сто пятьдесят – не сто, – улыбнулась Ара.

– Да будет вам! – остановила дискуссию Татьяна. – Давайте, девушки, еще по рюмочке, и на базу!

Глава 8

1. Польская граница

Август-сентябрь, 1954

Тревогу сыграли в два сорок по Ниенскому меридианному[119] времени, а в два пятьдесят семь Виктор уже сидел в комнате для инструктажа и пил кофе. Просторное помещение с картой ТВД и тактическим экраном на фронтальной стене быстро заполнялось пилотами. Кое-кто, как и Виктор, даже успел побриться, но большинство выглядело так, как и должны выглядеть люди, выдернутые по тревоге из своих постелей. Единственной женщиной среди собравшихся на инструктаж истребителей была Варя, и она, пожалуй, единственная изо всех выглядела свежей, отдохнувшей и выспавшейся.

«Счастливая натура!»

– Ты как? – спросил тихо.

– Нормально, – пожала плечами девушка. – Не мандражирую, если ты об этом.

– Ну и правильно, – поддержал Виктор подругу. – Мы с тобой здесь самые опытные пилоты.

Он не лукавил, так все и обстояло. Почти все пилоты «болидов» из 107-го полка учились летать или у них двоих, или у их учеников.

– Господа офицеры!

Виктор встал, приветствуя командира полка кавторанга Никифорова.

– Вольно! – скомандовал кавторанг и прошел на возвышение рядом с картой.

– Доброй ночи, господа офицеры! – приветствовал он их и тут же перешел к делу: – По данным разведки, на рассвете противник начнет на нашем участке фронта генеральное наступление тремя колоннами: на Мемель, Ковно и Вильно. Нас эти направления не интересуют, но знать о происходящем, хотя бы в самом общем виде, следует.

– Далее, – продолжил Никифоров, сделавший короткую паузу, пока офицеры штаба не обозначат на карте направления главных ударов. – На морском ТВД предполагаются удары 2-го шведского флота и Экспедиционного датского флота на Ригу, Пернов и Ревель[120], а также на наши базы на островах Готланд и Саарема. Против них действуют 5-й и 8-й флоты Себерии, а также несколько отдельных эскадр. Зона нашей ответственности – треугольник Мальмё – остров Мён – остров Борнхольм. Там замечена ударная эскадра Великобритании в составе трех носителей – предположительно, от 250 до 300 штурмовиков – семи линкоров и двух линейных крейсеров, пяти тяжелых и шести легких крейсеров, и порядка двадцати пяти эсминцев и фрегатов. Как видите, речь идет о полноценном флоте, но они называют это все эскадрой. Формально они все еще не объявили нам войну, но, по мнению разведки, объявят с одновременным ударом в глубину нашей обороны. Поэтому ждем. С нами 19-й и 34-й полки, оснащенные «кочами» одиннадцатой серии, и торпедоносцы типа «струг-максима» 53-го полка.

В тот момент, когда британцы атакуют, в игру вступаем мы. Задача номер один, она же главная – уничтожение носителей. Тактическую раскладку мы получим сразу по поступлении приказа, но две вещи могу сказать сразу. У нас от полутора до двух часов времени, не больше. Томми ждут, пока шведы, поляки и датчане нас измотают, тогда и ударят. Соответственно, у вас есть время привести себя в порядок, позавтракать и надеть противоперегрузочные костюмы. Не бойтесь катапультироваться над водой. Меня заверили, что у нас там довольно много субмарин и кораблей-спасателей. На базах находятся летающие лодки и геликоптеры. Прикрытие на низких высотах осуществляют истребители морской авиации. Это во-первых. Теперь во-вторых. Работаем группами по двенадцать-шестнадцать машин. Первая группа – позывной «Выпь» по номерам с первого по двенадцатый. Командир группы – капитан-лейтенант Якунов-Загородский, вторая группа – позывной «Гриф», шестнадцать машин, командир – лейтенант Бекетова, третью группу – еще шестнадцать «болидов» – поведу я сам, наш позывной «Лунь». Позывной командного центра «Щур». Всем пилотам подойти к господам штабистам и получить номера, позывные и частоты для связи внутри группы и с базой. На этом всё. Все свободны.

Поскольку Виктор успел побриться и принять душ, он не стал возвращаться в свою комнату, а, забрав у штабистов карточку с данными, включая и код опознания, пошел в кантину. На дворе стояла ночь, но здесь уже было утро в том смысле, что кухня работала вовсю, и Виктор получил тарелку рисовой каши, два яйца вкрутую, кусок ветчины, два пластика желтого сыра и белый пшеничный хлеб. К кофе полагался шоколад с амфетамином и сухое пирожное. И все это следовало съесть. Пилотирование любого летательного аппарата требует от авиатора много сил и хорошей концентрации внимания. Расход энергии при полете на реактивном самолете еще выше, тем более что они пойдут в бой, а это означает быстрое маневрирование на сверхзвуковой скорости. Виктор все это знал не только в теории, но и на практике, поэтому не отодвинул поднос, пока не съел все, что полагалось съесть на завтрак перед боевым вылетом. Варя, к слову, от него не отставала. Сидела за столом напротив Виктора и целеустремленно работала челюстями.

– По сигаретке? – спросила, покончив с едой.

– Ты же вроде не куришь?

– Вроде не курю, – усмехнулась девушка. – А в охотку за милую душу. Да и ты меня с сигареткой не в первый раз видишь.

– Тогда держи! – протянул ей Виктор пачку византийских сигарет и зажигалку.

– Благодарствуйте, дяденька! – «пискнула» лейтенант Бекетова.

– Не издевайся! – отмахнулся Виктор. – Дело давнее. Я и сам толком не понимаю, как мог тебя с парнем перепутать!

– Да я так, – улыбнулась Варя, – по-дружески. А кстати. Как там твоя любовь поживает?

– Нормально она поживает, – поморщился Виктор.

– Значит, не расскажешь.

– Могу и рассказать, – вдруг решился Виктор. – Только ты учти, подруга, это не мой секрет.

– С ума сошел? – вздернула Варя бровь. – Я не сплетница какая-нибудь. Не дура кухонная. Я тебя по дружбе спросила и, ясное дело, никому ничего не расскажу. Еще не хватало!

– Настя, – сказал тогда он. – Ее зовут Настя. Была Берг. Да, да, Варя, это дочь Полины и Григория. Теперь она боярыня Селифонтова. Между прочим, моя первая любовь. Еще гимназическая. Недавно встретились… совершенно случайно… недалеко от нашего Бюро. В общем, сошлись снова, и, знаешь, словно бы не было всех этих лет порознь… Тем не менее приходится быть осторожными. Муж у нее хороший человек и ее любит. Обижать его не хочется, да и не за что.

– Дети есть?

– Сын.

– Понятно, – кивнула Ара. – Тяжело вам.

– Можно подумать, тебе легче!

– Мне легче, – неожиданно усмехнулась Варя. – Олег перешел на должность заместителя командира дивизии. Больше в торпедные атаки не пойдет.

– А ты пойдешь.

– Пойду, но ему сообщать не стану. Пусть думает, что продолжаю служить инструктором.

– Обман, однако, – ухмыльнулся Виктор и пыхнул сигареткой.

– Ложь во спасение, – пожала плечами девушка. – Зачем я буду его грузить? Кому от этого будет легче?

– Твоя правда, – согласился Виктор. – Я Насте тоже ничего не сказал. Наврал, что нас куда-то на север перебазируют…

Отношения с Анастасией пугали и радовали одновременно. Виктор был снова счастлив. Оказывается, без нее все в его жизни было не так хорошо, как ему представлялось. С ней мир наполнился красками и жизнью, и по контрасту Виктор вполне оценил то, чего был лишен, расставшись с ней. Но одновременно сила этого старого-нового чувства не на шутку его испугала. Все-таки он привык уже жить без драм и без никому не нужных страстей. Без «бурлящих и переливающихся через край» чувств. Без ревности к другому мужчине и прожитому с ним времени, без сожалений о несбывшемся и без выматывающей душу тоски, когда вновь приходилось расставаться с Настей, отпуская женщину в ее официальную жизнь. Все это было ново и необычно, но гораздо больше похоже на жизнь, чем то, как он жил прежде.

Вот обо всем этом он и размышлял, натягивая противоперегрузочный костюм и получая план задания от офицера-тактика. Думал, пока добирался на автобусе до капонира, выслушивал рапорт механика, обходил машину, проверяя на глаз, все ли в порядке, и устраивался в кокпите своего истребителя-бомбардировщика. Но в тот момент, когда надел летный шлем и, закрепив на горле ларингофон, подключился к радиостанции, все посторонние мысли оставили его, и он сосредоточился на боевой задаче. Сверился с полетной картой, переговорил с командным центром и, получив разрешение на взлет, дал отмашку водителю тягача, вывозившего его на взлетно-посадочную полосу. Там, впрочем, пришлось подождать, пока двойками взлетали и уходили на запад «болиды» Вариной группы. Самолеты отрывались от земли с видимым напряжением, неся на пилонах в перегруз по две двухсотпятидесятикилограммовые бомбы. Зрелище по всем статьям впечатляющее. Первыми стартовали «луни» комполка, теперь вот взлетали «грифы», а замыкали строй его собственные «выпи».

* * *

Великобританцы атаковали себерцев в пять двадцать утра, но о вступлении в войну объявили только через двадцать минут. Задумано было неплохо, ибо важность фактора внезапности в военном деле никто в здравом уме и твердой памяти оспаривать не станет. Так что первый удар оказался сильным и неожиданным, поскольку по приказу с самого верха разведка делиться своей информацией с нижестоящими штабами не стала. Иначе могли потерять инициативу уже себерцы, а они предполагали напугать великобританцев до смерти.

Ядро экспедиционного флота Великобритании, состоявшее из трех огромных кораблей-маток, находилось довольно далеко от линии соприкосновения. Они дрейфовали почти сразу за островом Борнхольм, прикрываясь им от лучей радиоискателей. Расстояние от аэрополя Кретинга почти триста километров по прямой. Но вот чего не учел противник. Во-первых, местонахождение авианосцев было известно себерцам, не только потому что их засекли разведчики ВМФ, но и потому, что именно в этой операции Себерия впервые задействовала самолет-разведчик нового образца. Это был все тот же двухфюзеляжный торпедоносец «струг-максима», но вместо тяжеленной ракеты он тащил на себе компактный радиоискатель. С точки зрения великобританцев, над ними никого не было: разведчик был маловат, чтобы считать его воздушным кораблем, и летел на огромной высоте. Он с одиннадцати километров «видел» великобританцев как на ладони, они же о его присутствии даже не догадывались. Но все это лишь «во-первых», поскольку было кое-что и во-вторых. Новые «сулицы» уверенно поражали свои цели, даже если их сбрасывали в десяти-пятнадцати километрах от противника. Разумеется, это тоже было не идеально, поскольку на этой дистанции авианосцы защищали себя сами, задействовав палубную авиацию, а в случае великобританцев, их прикрывали еще и шведские истребители. Однако торпедоносцы тоже шли с прикрытием и в результате отстрелялись довольно хорошо. Впрочем, обо всем этом Ара узнала позже, а в тот момент, когда себерские торпеды поражали корабли противника или взрывались, расстрелянные автоматами ПВО, Ара, надев дыхательную маску, неслась в своем сверхзвуковом «болиде» – как ведьма на метле – на высоте девяти тысяч метров, готовая, как только поступит приказ, ринуться сверху вниз на корабли вражеской эскадры.

– Внимание всем! – ожила радиостанция, работая на общеполковой частоте. – Противник применил новые самолеты. Повторяю. Палубная авиация противника включает бомбардировщики-торпедоносцы. Они отбомбились и легли на возвратный курс. Расчетное время прибытия – сорок минут.

Что ж, логично: сразу после удара по авианосцам, те, кто уцелеет, должны будут проредить возвращающуюся домой стаю «падальщиков».

– Внимание! – снова возник в эфире командный центр. – Зафиксированы девять попаданий в корабли противника. Ждем уточнения данных. «Грифам» пятиминутная готовность. Ждите целеуказания.

Ну, вот и все. Командный центр начал наводить каждую группу в отдельности, и теперь «луни», «грифы» и «выпи» будут действовать каждый сам по себе. Ара переключила радио на частоту своей команды:

– Грифам пятиминутная готовность. Держать строй. Ведомым подтянуться к ведущим.

Было странно вести в бой едва ли не полную эскадрилью сверхзвуковых истребителей-бомбардировщиков. Кто она, и кто они! Из шестнадцати пилотов, пятеро – старшие лейтенанты, двое – мичманы, а остальные, включая ее саму – лейтенанты. Однако дело не столько в званиях, сколько в том, что они означают на самом деле. Большинство этих парней служат на флоте по четыре-пять лет и имеют за плечами несопоставимый с Арой опыт, в том числе и военный. И всей разницы, что она прошла специальный курс тактики, и у нее больше и разнообразнее опыт пилотирования именно этой реактивной машины.

– Гриф один, здесь Щур. Ваша цель – авианосец «Гермес». По данным разведки, поврежден, но не утратил боеспособности.

«Значит, взлетная палуба не задета».

– Передаю координаты.

Ара отметила координаты авианосца на карте. Лететь оставалось – совсем ничего.

– Грифы, – сказала она, снова сменив частоту, – наша цель авианосец «Гермес». Работаем по взлетной палубе и острову. Первые три пары, считая от меня, наносят удар по палубе от кормы к носу. Следующие две – по острову и палубе, от носа к корме. Замыкающие три пары атакуют с минутной задержкой. Действуют по обстоятельствам. Скорость один и две десятых звука. Все разобрались, кто с кем?

В следующие тридцать секунд отчитались все. Не дураки – разобрались, кто с кем и откуда атакует.

– Взяли карты, – снова заговорила Ара. – Передаю координаты…

И снова отчеты пилотов, а время неумолимо истекает, и, кажется, она уже видит внизу крошечные силуэты кораблей противника. К счастью, будучи опытными флотоводцами, великобританцы рассредоточились на огромной территории, так что выделить из «общей массы» именно «Гермес» оказалось относительно несложно.

– Вижу цель! – передала Ара на общей частоте, так, чтобы ее могли слышать и пилоты ее группы, и командный центр. – Атакую! Делай, как я!

Какую скорость она набрала при пикировании, Ара не знала. Боялась посмотреть. Верила, машина выдержит, главное – не сдохнуть самой после выхода из пике. Но, в конце концов, все-таки не удержалась и взглянула, что называется, краем глаза, что для истребителя обычное дело. Один и четыре десятых звука, и красная лампочка предельной скорости мигает, как сумасшедшая.

«С ветерком, однако… Сейчас!»

Поймать момент выхода из пике непросто. Еще сложнее заставить машину словно бы замереть в «точке сброса», но у Ары это, кажется, получилось «на раз». Две двухсотпятидесятикилограммовые бомбы сорвались с пилонов[121] и ушли вниз, а ее «болид» рванул вверх. От перегрузки потемнело в глазах, но ручку управления она не выпустила и сознание не потеряла.

– Первый! – услышала вдогон. – Одно попадание. Второй. Одно попадание…

Ушла вверх и в сторону, проморгалась и, довернув самолет, пошла возвратным курсом, по ходу дела увеличивая скорость. Поднялась выше, посмотрела вниз. «Гермес» пылал. На беглый взгляд он получил как минимум пять попаданий в палубу и одно в остров. Значит, остался без командиров, но даже это неважно. Уцелеет или нет, а боеспособность уже потерял. Вылетевшие на штурмовку себерских позиций бомбардировщики принять не сможет, как, и вообще продолжить участие в войне. Такие повреждения тянут на крайне серьезный ремонт.

Сбор группы прошел более или менее гладко. Недосчитались только трех машин, но два пилота вскоре откликнулись, сообщив штабу, что «сбились с курса». Однако двенадцатый номер молчал, и это сильно омрачало общий настрой. Атака прошла вполне успешно, но потеря даже одного «болида» снижала ценность победы, поскольку реактивные истребители-бомбардировщики задумывались как некое «сверхоружие». Слишком быстрые для систем ПВО, маневренные и незаметные при выходе на цель. А тут такой афронт: потеряли машину в первой же атаке. Ара попробовала опросить своих. На скорую руку, разумеется, одновременно формируя подобие боевого строя, но никто ничего не знал, не заметил или не запомнил. Запросила штаб, но и там пока никто ничего не знал, потому что район возможного падения «Грифа-12» был сейчас недоступен для спасательных работ. Там на низких и средних высотах шел ожесточенный бой между себерскими и шведскими истребителями.

– Мы все выясним! – пообещал командный центр и начал выводить «грифов» на отряд британских палубных бомбардировщиков, которые, судя по всему, еще не знали, что возвращаться им уже некуда. Во всяком случае, за «Гермес» Ара была спокойна. Даже если он останется на ходу как авианосец, он из игры все-таки выбыл: на разбитую палубу самолеты не посадишь.

Британцев они перехватили на траверзе Кенигсберга. Километрах в пятидесяти мористее и несколько западнее. Те шли плотной группой на высоте 3800. Севернее и несколько выше шла вторая группа, но на них выводили отряд Никифорова. «Грифы» летели почти на полтора километра выше британцев, и поэтому Ара видела обе колонны, и атаку «луней» увидела тоже. Те атаковали буквально на тридцать секунд раньше нее. И все-таки Ара урвала у времени и пространства кусок потрясающего зрелища. Никто еще в этом мире не видел атаку реактивных истребителей на колонну винтомоторных тихоходов, уступающих в скорости почти вдвое. Так что ей было на что посмотреть. Впрочем, недолго, потому что пришло время «грифов», и Ара скомандовала атаку.

Когда сапсан падает на свою жертву, это происходит практически мгновенно. Во всяком случае, утка или голубь заметить его не успевают. То же самое произошло с бомбардировщиками. Никто из их экипажей не успел отреагировать, тем более открыть огонь. Зато Ара поохотилась на славу. Она прошла строй великобританцев насквозь, двигаясь под небольшим углом, так что успела поразить две машины одну за другой. Затем, поднырнув под них, проскочила почти до самого конца строя, выполнила боевой разворот и атаковала снизу-вверх. На этот раз она уверенно поразила лишь один бомбардировщик и взлетела несколько выше, чем рассчитывала первоначально, так что пришлось крутить иммельман[122] и заходить в очередную атаку уже под другим углом и с другого направления. Зашла, ударила, но промахнулась, не рассчитав относительные скорости – свою и противника, – проскочила строй бомбардировщиков насквозь и лоб в лоб встретилась с вражеским штурмовиком. «Егерь» шел снизу-вверх, а она ему навстречу. Разминулись быстро, не успев пустить в ход автоматические пушки, но появление истребителей заставило Ару напрячься.

– Всем «грифам», здесь «егеря».

– Первый, – подал голос ведомый, пробиваясь сквозь шумы. – Я его срезал.

– Молодец! – похвалила Ара, пытаясь перекричать орущих на все лады истребителей.

В эфире стоял ор. На нерве орали все. Кто-то матерился, кто-то пел. Вообще-то, это было не по уставу. Своими «воплями» пилоты забивали канал связи, но Ара не стала даже пытаться призывать людей к порядку. Она и сама была на взводе. Адреналина и эндорфинов в крови было столько, что, казалось, еще немного, и из ушей пойдет пар. Но ей сейчас все было нипочем, да и ни до чего. Вокруг шел бой. Невероятный. Скоротечный. На больших скоростях, но все тот же воздушный бой. И недооценивать британские истребители никак не стоило. Они стреляли. Старались перехватить себерские «болиды» на встречных курсах, достать вдогон. Пока это у них, к счастью, не получалось. Но из лекций «историка», прослушанных «где-то там» на таежной базе советских ВВС, Ара знала, что при правильной тактике даже отстающие в скорости истребители могут наделать много дел. Но в этот раз, не имея опыта и не успев сообразить, что к чему, великобританцы свой шанс упустили.

– Время! – напомнила Ара своим, в очередной раз взглянув на часы и на индикатор расхода топлива. – Всем «грифам»! Выходим из боя! Выйти из боя! Повторяю, выйти из боя!

И вот только тогда, когда они действительно вышли из боя, оторвались на скорости и ушли к базе, легко оставив неприятеля за спиной, Ара почувствовала, как наваливается на нее усталость. Лицо было мокрое от пота, но она все еще была в тонусе, отходняк ожидался после приземления. Там, на земле, он ее и настиг.

Выбралась из «болида», прошла несколько шагов и почувствовала, что силы кончились, словно ее выключили. Ноги ослабели, перед глазами туман, и в голове ни одной законченной мысли. Одни невнятные обрывки вперемешку с «примороженными» за ненадобностью эмоциями.

«Только бы в обморок не грохнуться!» – это была единственная членораздельная мысль, и ее Ара удерживала изо всех сил, чтобы не потерять ненароком и не потеряться самой. Она все-таки дошла до автобуса, забралась с грехом пополам в салон, плюхнулась на свободное место и вроде бы даже поучаствовала в разборе полетов, попыхивая папироской и отхлебывая из фляжки, которую сунул ей в руку механик Пантелеев. Что пила, не запомнилось, но от автобуса до своей комнаты прошла «бодрым» шагом, и, закрыв за собой дверь, первым делом включила электрический чайник. Пока раздевалась, вода закипела. Тогда, как есть голая, Ара засыпала в большую эмалированную кружку двойную порцию молотого кофе, добавила три ложки сахара и, залив кипятком, накрыла блюдцем.

«Пусть заваривается!»

Под душем стояла долго – слава всевышнему, напор воды был просто замечательный – и в комнату вернулась уже во вполне вменяемом состоянии. Обтерлась насухо, закурила, глотнула кофе и поняла, что жизнь продолжается…

* * *

В тот день, ближе к вечеру они еще раз вылетали для удара по британским кораблям. К этому времени в полку уже знали, что из первой атаки на базу в Кретинге не вернулись два пилота. Один «гриф» и один «лунь». Про парня из команды кавторанга Никифорова было точно известно, что у него заглох двигатель, но пилот катапультировался, и его подобрали наблюдавшие снизу за боем себерские подводники. Что же касается «двенадцатого номера» из отряда Ары, существовало подозрение, что он просто не смог выйти из пике. Возможно, потерял сознание из-за перегрузок при переходе с отрицательного тангажа в положительный при углах наклона близких к 90°[123] или, что тоже не исключено, поймал корпусом случайный выстрел. Фактически он просто исчез, и оставалось лишь надеяться, что его судьбу смогут позже прояснить спасатели ВМФ. Однако итоги боя – по любым меркам – были более чем впечатляющими. Торпедоносцы отстрелялись просто блестяще. Новые «сулицы» показали себя с лучшей стороны, и, хотя сброс был произведен с дистанции в двенадцать километров, было зафиксировано девять прямых попаданий. Правда, не только в авианосцы, которые являлись главной целью атаки, но и в линейные корабли. Однако даже в этом случае результаты действий тяжелых торпедоносцев по-настоящему впечатляли.

Не менее результативной оказалась и атака «болидов». Получивший не совместимые с жизнью повреждения, авианосец «Гермес» в конце концов взорвался, а два других сильно поврежденных британских корабля-матки ушли на территорию Швеции и наверняка сели там на озера. Теперь флотской разведке предстояло их искать, чтобы добить, но это явно было делом не сегодняшнего дня. Гораздо важнее было окончательно обескровить великобританский флот. Поэтому вторым заходом «болиды» атаковали два линкора и тяжелый крейсер, угрожавшие позициям себерцев в районе Ревеля. Корабли шли с охранением из легких крейсеров, эсминцев и фрегатов, и, если бы пришлось решать проблему классическим методом – то есть выдвинув навстречу британцам себерскую эскадру, – дело завершилось бы затяжной артиллерийской дуэлью с непредсказуемым результатом. Однако у себерцев в этом районе не было резервов, и им было просто нечего противопоставить тяжелым кораблям противника. Поэтому в бой снова бросили полк Никифорова.

Атака прошла более или менее удачно, но повторить в полной мере утренний успех не удалось. Британцы получили серьезные повреждения и отошли, но потеряли при этом лишь один тяжелый крейсер. Себерцы, в свою очередь, убедились, что у реактивной авиации есть не только достоинства, но и недостатки. Слава богу, обошлось без жертв, но тем не менее надежность «болидов» и в особенности их двигателей вызывала нешуточную тревогу. И все-таки первый опыт боевого применения сверхзвуковой реактивной авиации следовало считать успешным. Это был хороший задел, и, вероятно, поэтому в течение следующих десяти дней полк Никифорова практически не выходил из боя. Летали каждый день, благо погода благоприятствовала, иногда даже по два раза. И все шло более или менее нормально, пока шведы и датчане – разумеется, не без помощи англичан – не устроили себерским «болидам» смертельную ловушку. Они вычислили, когда и куда ударят пилоты Никифорова, – было очевидно, что это один из двух британских авианосцев, – и перехватили их во время атаки.

«Болиды» превосходили по своим тактико-техническим характеристикам любые истребители противника, но, увы, они не были неуязвимы. Англичане значительно усилили ПВО лежащего на воде поврежденного авианосца, а датчане и шведы сконцентрировали в этом районе три истребительных полка. Бойня получилась жуткая. Ара сама едва не угодила под шквальный огонь многоствольных зенитных установок, но двое ребят из ее отряда взорвались прямо в воздухе. Впрочем, в этот раз Ара «положила» обе бомбы точно в цель, и это были всего лишь две бомбы из семи, попавших в корабль-матку. Приманка – а ею британцы сделали свой носитель «Игл» – загорелась и, в конце концов, была уничтожена серией вторичных взрывов. Однако это случилось несколько позже. А тогда, выйдя из пике и переходя в крутое кабрирование, Ара попала под огонь шведских «викингов», атаковавших ее сразу с двух направлений. Каким шестым чувством она угадала эту атаку, не знает никто, включая ее саму. Но угадала и, еще не придя в себя от пережитых перегрузок, сманеврировала, уходя из-под огня. Вырвалась в чистое небо, крутанула боевой разворот и с ходу срезала то ли шведа, то ли датчанина, идущего ей в лоб.

Бой длился без малого четверть часа. Такого массирования боевых средств себерцы от противника не ожидали и в начале схватки действовали не лучшим образом. Однако достаточно быстро взяли себе в руки и с непонятками разобрались, так что численное превосходство перестало играть ту решающую роль, на которую так рассчитывали авторы идеи. За неполных пятнадцать минут пилоты «болидов» уничтожили сорок семь шведских и датских истребителей, не считая подбитых, но «оставшихся на плаву». Однако и сами схлопотали по морде так, что мало не покажется. От огня зениток и массированных атак истребителей себерцы потеряли девять машин, и одной из них стал «болид» Виктора.

Его подбили в самом начале боя на выходе из пике. Подробностей никто не знал. В том бедламе, который творился над озером Миен, заметить что-нибудь кроме дымного следа, стелющегося за уходящим в горизонт самолетом, было невозможно. Правда один из пилотов утверждал, что Виктор все-таки успел катапультироваться где-то восточнее озера, там, куда начала смещаться собачья свалка. Однако бой происходил над леном Крунуберг, то есть довольно далеко как от восточного, так и от южного побережья Швеции. А значит, и от спасателей Флота и ВМФ.

Когда вернулись на базу, Ара предприняла – параллельно с дознанием, устроенным контрразведкой – самое тщательное расследование инцидента. Не то чтобы у нее не болело сердце за всех остальных пилотов, но Виктор был свой, в какой-то степени «бывший». Его даже можно было считать не состоявшимся мужем. Однако сколько ни копала, так ничего путного и не нашла. Где-то – примерные координаты, когда-то – на второй-третьей минуте боя, похоже, что катапультировался. И это все. Горькое разочарование вкупе с усилившейся болью в бедре, большой потерей крови и поднявшейся к вечеру температурой стали причиной глубокого обморока, в который она грохнулась незадолго до ужина. В медсанчасти пришлось признать очевидное: где-то ближе к концу боя Ара была ранена осколком снаряда. Кусок железа, летевший снизу-вверх, пробил борт кабины, разрезал на бедре противоперегрузочный костюм и, пройдя по касательной, распорол кожу, разбил правый пульт и, пробив остекление, ушел в небо. Механику Ара приказала молчать, а перебинтовалась сама. В суматохе прибытия на базу никто этих ее махинаций не заметил, но, как говорится, сколько веревочке не виться, всё равно конец будет. И то, что не сделала сразу, пришлось делать потом. Зашивать неопасную, но неприятную рану, накладывать повязку и обкалывать антибиотиком и обезболивающим, и это не говоря уже о том, что из-за большой потери крови спать пришлось под капельницей с физиологическим раствором и глюкозой.

Впрочем, между тем и этим она долго – целых десять минут – беседовала по штабному телефону с адмиралом Браге, пересказав ей все известные на данный момент факты и свои предположения относительно того, что могло случиться с Виктором, и где его теперь следует искать. А наутро – чего и следовало ожидать после известия о ее ранении, Ару отозвали в Шлиссельбург. Елизавета Аркадиевна сказала по телефону, что «с этим следует кончать», потому что нерационально и неумно, а она слов на ветер никогда не бросает. Ара еще и позавтракать не успела, а ее уже вызывают в штаб. Ну, она не собачонка, чтобы бегать на свист. Доела завтрак, выпила чашку кофе, выкурила папиросу и только после этого пошла к начштабу полка, где ей и вручили письменный приказ: «отбыть в распоряжение», «по прибытии доложить» и прочее, и прочее, но суть одна – отозвали.

Уезжать не хотелось. Однако пришлось. Ара козырнула начальству и отправилась собирать вещи. Между тем девочки-связистки выяснили по своим каналам, что в два часа дня с аэрополя Шавли[124] в Шлиссельбург отправляется санитарный транспорт, и даже договорились со связистом с «Вуоксы»[125], что они прихватят с собой офицера-истребителя. Ну, а до Шавли от Крекинги рукой подать – сто сорок километров по хорошему шоссе, и попутки тут ходят постоянно. Так что и этот вопрос решился положительно. Ара попрощалась с комполка и друзьями по группе, закинула на плечо флотский сак и убыла, прихрамывая, «в распоряжение Специального Технического бюро при набольшем боярине Адмиралтейства».

В Шлиссельбург прибыла только в шесть вечера и на этот раз – возможно, ради исключения – отправилась ночевать в дом отца. То есть дом, разумеется, принадлежал всей семье, но даже официально – в телефонном справочнике Шлиссельбурга – назывался домом Кокорева. Впрочем, отец там практически не бывал, а члены семьи использовали особняк от случая к случаю. Просто чтобы не снимать номер в гостинице, если дела забросили в столицу. Ара тоже бывала в нем редко, даже реже, чем другие, но и у нее тут имелась собственная комната, и она знала, что дом обитаем. В нем жила немолодая чета, следившая за порядком и по мере необходимости принимавшая разнообразных Кокоревых. Сейчас была очередь Ары, но она никого не предупредила о своем приезде, а значит, могла рассчитывать только на то, что ей откроют дверь, организуют ванну и перестелют постель.

Дверь ей открыл Поликарп Данилович. Удивился такой редкой гостье. Посетовал, что не телефонировала заранее, но обещал в пять минут затопить угольный бойлер, в котором вода, разумеется, будет греться не менее получаса, и сказать Василисе Ниловне, чтобы застелила чистым постель и принесла Аре полотенца и мыло.

– А еды купить в округе где-нибудь можно? – спросила Ара, у которой не было желания выходить из дома, чтобы поесть в каком-нибудь трактире поблизости.

– Это можно, – степенно ответил основательный мужчина. – Пока будете мыться, как раз и схожу. Чего принести-то?

– Смотря где собираетесь покупать.

– По лавкам не пойду, – решил мужчина. – Маета одна. Возьму все, что требуется, в трактире на Якорной.

– Ну, тогда купите мне, пожалуйста, пару расстегаев с мясом, – начала соображать Ара, одновременно доставая из кармана брюк портмоне, – кулебяку с капустой и что-нибудь копченое. Ветчину или язык со шпиком. Грамм триста, чтобы и на завтрак хватило. Сыр – пожирнее. Пять-шесть сладких пирожков с ягодой или яблоками. Бутылку старки и пару бутылок ситро.

– Старку не надо, – покачал седеющей головой Поликарп Жиздорин. – В буфетной чего только нет. Сами выберете или я вам чего подберу. Остальное принесу. А Василиса Ниловна вам капустки квашеной и огурчиков соленых соберет. У нас в подполе на всякий случай и сыр есть, костромской да пошехонский[126], и вологодское масло. Сельдь атлантическая пряного посола, еще что-то из разносолов. Но тогда надо бы и хлеб взять.

– Меня все устраивает! – улыбнулась Ара. – За все спасибо и низкий вам поклон. А я пока, с вашего позволения, Поликарп Данилович, возьму вот журнал и газету, – кивнула она на столик в углу прихожей, – и навещу уборную. Страшно сказать, как давно я мечтала о тихом спокойном месте, и чтобы не надо было никуда спешить…

Так на самом деле все и обстояло. Теплый, правильно устроенный сортир в отсутствие необходимости куда-либо спешить – есть великое благо, которое не все и не всегда способны оценить по достоинству. В особенности штатские, но Ара, несмотря на юный возраст, штафиркой не была уже много лет подряд, и умела по-настоящему ценить тихие радости мирной жизни. Поэтому, забрав с собой журнал «Себерский гламур», оставшийся здесь, верно, еще с довоенных времен, когда в особняке Кокорева гостили ее сестра и невестка, Ара заперлась в уборной и, закурив папиросу, устроилась на горшке, чтобы никуда не спеша предаться чтению статьи о запрещенной в Себерии однополой любви.

Писали, впрочем, об одних лишь женщинах, что, на взгляд Ары, выглядело куда куртуазней, чем мужской гомосексуализм, от упоминания о котором ее всегда откровенно передергивало. Черт его знает, в чем тут было дело. Она же не мужик, чтобы опасаться за целостность своего очка. И даже более того. Как молодая, любопытная и склонная к авантюрам женщина, Ара не исключала того, что когда-нибудь в отдаленном будущем попробует с мужем, что это такое – анальный секс. На данный момент она все еще к этому была не готова, но теоретически принимала такую возможность в расчет. Ведь, если можно «туда», так отчего бы не дать мужу и «сюда», тем более что мужики, как она слышала от опытных женщин, на это дело падки даже больше, чем на классику? И однако же, когда речь заходила о мужской заднице, ей – несмотря на все разговоры о равенстве полов – об этом отчего-то даже думать было неприятно. То ли воображение у нее было слишком раскованное, то ли еще что, но, представив, что один мужчина имеет другого в зад, она всегда испытывала от этого позывы к рвоте… Так же и сейчас, подумала об этих бедолагах и тут же пожалела, что стала читать эту гребаную прогрессистскую статью, отбросила журнал в сторону и, забыв о своих планах на тихое уединение, поспешила закончить свое пребывание в домашнем сортире. Не то это было место, не те мысли и не то настроение…

2. Шлиссельбург

Сентябрь, 1954

Весь следующий день прошел в бегах. Начиная с восьми тридцати утра Ара три раза докладывала вышестоящему начальству о боевом применении реактивной авиации. В первый раз заинтересованными слушателями оказались полторы дюжины военных инженеров и штабных офицеров в звании от капитана 2-го ранга до контр-адмирала. Доклад длился полтора часа, и еще не менее часа Ара – совершенно не готовая к такому повороту дел – отвечала на многочисленные вопросы. Вопросы были правильные, но у нее болело бедро и кружилась голова. Тем не менее она выдержала. Однако это был всего лишь первый раунд, после которого у нее было всего полчаса времени, чтобы умыться, выпить чашку крепкого кофе и принять таблетку обезболивающего.

Вторая встреча прошла в узком кругу. В разговоре участвовали три адмиралтейских боярина, не считая Елизавету Аркадиевну, и два заместителя главкома. Просидели за чаем с бутербродами добрых три часа, и, выйдя из просторного кабинета одного из адмиралтейских бояр, Ара чувствовала себя, как выжатый лимон. Но, слава богу, Елизавета Аркадиевна знала, в каком она находится состоянии, и организовала обед на двоих. И вот здесь, поскольку разговор шел между своими, Ара выдала кое-какие подробности, о которых не стала бы говорить ни с кем другим. Впечатлений у нее за десять дней боев набралось столько, что хоть отбавляй. Но о большей их части Ара постеснялась бы говорить вслух. Во всяком случае, никому, кроме крестной матери, она такое рассказать не могла. Даже родному отцу. Тем более родной матери или сестрам. А так посидели полчаса в «Капитанской» кантине Адмиралтейства, Ара выговорилась, и на душе полегчало.

– Закончишь с делами, – сказала, прощаясь, адмирал Браге, – иди в правое крыло, спустись на цокольный этаж и найди портновскую мастерскую. Приведи себя в порядок, а то ходишь одетая не по уставу.

– Что такое? – всполошилась Ара, начиная ощупывать и оглядывать свой мундир.

– Забыла про нашивку за ранение, – напомнила адмирал.

– Да какое же это ранение! – возмутилась Ара. – Царапина…

– Если я сказала, что непорядок, значит так и есть! – отрезала крестная. – Серебряную нашивку за легкое ранение. Ты его, к слову, в бою получила, а не в койке!

– Будет исполнено! – подтянулась Ара.

– Так-то лучше, – улыбнулась адмирал. – Иди уж. А то, чаю, уже заждались там тебя!

На этот раз Ара встретилась с офицерами-тактиками среднего звена и коротко пересказала им то, о чем говорила уже сегодня с большими адмиралами. Но этим нужны были кое-какие подробности, которые не надобны большим начальникам, и наоборот. Так что проговорили без малого два часа. А когда она вышла из зала заседаний и собралась было поехать домой – поскольку приступать к новой службе ей предстояло только с завтрашнего утра, – ее перехватил адъютант адмирала Браге и отвел («Ну, хорошо хоть не отконвоировал!») к адмиралу Ксенофонтову, набольшему боярину Адмиралтейства. Адмирал из-за стола не встал, но поздоровался приветливо и затем минуту или две с интересом ее рассматривал. Потом все-таки заговорил. Задал несколько ни к чему не обязывающих вопросов и сообщил, что у него для Ары есть три замечательные новости. Во-первых, в связи с исключительным вкладом в развитие себерской реактивной авиации и за отличное командование эскадрильей в бою – Ара не стала поправлять заслуженного адмирала, эскадрилья, значит, эскадрилья – лейтенанту Бекетовой досрочно присваивается звание старшего лейтенанта.

«Мать моя женщина! – оторопела Ара. – За два года из гардемаринов в старшие лейтенанты?! Умереть не встать!»

На самом деле она знала, что такое иногда случается, особенно на войне в разгар тяжелых боев. Но как-то не ожидала, что подобный карьерный взлет произойдет именно с ней и именно сейчас.

– Во-вторых, – продолжил между тем Ксенофонтов, передав Аре очередную пару погон, получать которые из рук вышестоящего начальства она начала уже привыкать, – за героизм, проявленный в бою, умелое и решительное руководство эскадрильей и уничтожение авианосцев «Игл» и «Гермес», старший лейтенант Бекетова награждается орденом Святого Михаила 2-й степени.

«Две степени есть, – отметила она краем своего вконец обнаглевшего сознания. – Могу выслужить полный бант!»

– Ну, и последнее, Варвара Авенировна, – криво усмехнулся адмирал. – Сейчас вас проводят к портному. Приведите себя в порядок и выходите в Комендантский переулок. Там вас ожидает отец. Его локомобиль вы, чаю, узнаете…

Если честно, встреча с отцом не входила в ее планы, но делать нечего: поблагодарила набольшего боярина, спустилась в портновскую мастерскую, где ей буквально за десять минут переставили погоны, нашили серебряный шеврон за легкое ранение и даже просверлили дырочку под орден. Так что в Комендантский переулок она вышла во всем блеске своих нежданных обнов. Вышла, огляделась и увидела длинный черный лимузин отца. Естественно, «Кокорев-2000» – представительский локомобиль 1-го класса. И, разумеется, не перепутаешь. Пока шла к лимузину, дверь открылась и на мостовую вышел сам Авенир Кокорев. Даже будучи богат, как Крез, он все еще оставался немного разночинцем и вел себя соответственно, за что его многие и уважали.

– Дочь!

– Отец!

– Ну, ты меня поняла, – усмехнулся Кокорев-старший. – В доме бабы, дым коромыслом! Шумно и нервно. Готовят для тебя праздничный обед и помаленьку истерят на предмет очередного твоего ранения. Поэтому предлагаю, пока суд да дело, зайти в мой клуб и поговорить по-мужски. Возражения есть?

– Я женщина, – хмыкнула в ответ Ара, – не забыл?

– Это ты к чему? – нахмурился отец.

– В клуб твой женщин, поди, не пускают.

– Ах, это! – махнул рукой Кокорев. – Пустое! Даже интересно, как выкручиваться станут!

А выкрутились, к слову сказать, вполне элегантно. Мажордом застыл было, опознав в Аре женщину, но выучка взяла свое.

– Разрешите вашу фуражку, господин старший лейтенант! – указал он на лакея, дожидавшегося чуть в стороне.

– Благодарю вас, – коротко кивнула Ара, передала фуражку мужчине, одетому в черный фрак, и вслед за отцом прошла к лестнице на второй этаж.

По дороге в отдельный кабинет на нее все-таки бросили несколько растерянных взглядов, но вякнуть никто не решился, то ли из-за отца, то ли из-за нее самой, героического, – если судить по орденам и нашивкам за ранения – старшего лейтенанта Флота.

– Старку пьешь? – спросил отец, устраиваясь в покойном кресле.

– Пью! – Ара не заставила себя ждать и села напротив Кокорева-старшего.

– Принеси! – приказал Кокорев лакею.

– Куда на этот раз? – спросил, когда остались одни.

– В бедро, – поморщилась Ара. – Глубокая царапина, честное слово! Болит, это да. Но никакой опасности для жизни не представляет. Говорят, правда, шрам останется. Но я теперь женщина замужняя, мне можно.

– Дура ты замужняя! – покачал головой отец. – Но ты в своем праве. Я тебе сам вольную выписал, так что поздно кулаками махать!

– Никак передумал? – улыбнулась Ара, доставая папиросы.

– Кто же знал, что начнется война! – пожал плечами Кокорев-старший.

– Забрать вольную не получится.

– Знаю, – кивнул отец и тоже закурил. – Поэтому хочу озвучить две просьбы. Подчеркиваю, просьбы. И заметь, в отсутствие матери.

– Слушаю тебя, – Ара вполне оценила жест и потому не собиралась сразу же вступать в конфликт.

– Я получил от Адмиралтейства подряд на новый самолет. Продвинутый вариант «Болида», называется «Метеор». Мои инженеры его как раз сейчас доводят до ума. Твой свекор, кстати, тоже в деле. Бюро Шкловского разрабатывает улучшенный планер под более мощный двигатель.

– Звучит многообещающе, – пыхнула папиросой, но больше ничего не сказала. Сам начал, вот сам пусть и заканчивает.

– Должность начальника летно-испытательного центра.

– Мне? – уточнила Ара.

– Тебе! И заметь, Адмиралтейство заранее дало добро!

Предложение, что и говорить, лестное, и должность сшита на кавторанга или бери выше. Но при всем при том это тыловая должность, какое бы звание ни носил шеф-пилот.

– Я боевой авиатор… – сказала вслух, но отец не дал ей закончить мысль.

– Тебя никто больше в бой не выпустит, – сказал, как отрезал. – Не знаю, что там у вас тогда случилось… По идее, ни тебя, ни Виктора не должны были посылать в бой, но, наверное, у командования на то была веская причина. Ну, или моча кому-то в голову ударила. Сейчас не суть важно, но Елизавета Аркадиевна твердо решила: хватит героизма! Хочешь летать – летай, но не на фронте. Летно-испытательный центр – это лучшее из того, что тебе могут сейчас предложить. Остаешься в кадрах, летаешь. Чего еще желать?

В словах отца, увы, было много правды. Если это решение адмирала Браге, то спасибо еще, что не законопатили в какой-нибудь долбаный штаб.

– Я подумаю. – У каждого должно быть право выбора, должно быть такое право и у нее.

– Вот и молодец! – неожиданно улыбнулся отец, а тут как раз давешний лакей принес поднос с графинчиком и рюмочками. В хрустале плескалось нечто многообещающее, цвета ну очень крепко заваренного черного чая.

– Ты сказал, несколько просьб, – напомнила Ара, принимая рюмочку со старкой. Высокая, похожая на маленький узкий бокал, граненая, она заставила напиток засиять, как подсвеченный солнцем красный мексиканский янтарь.

– Две, – кивнул отец.

– Какая вторая?

– Родила бы ты, что ли, – вздохнул он. – Вы оба пилоты. Вам дитя необходимо, как хлеб.

Что ж, и это было разумно, хотя на слух Ары звучало диковато. Рожать? Сейчас? Во время войны?

– Шкловские жмут? – спросила вслух.

– Совместные планы.

– Угу-угу, – покивала, словно бы, соглашаясь с отцом. – И кем он у нас будет? Старовером или иудеем?

– Бекетов-Шкловский – всяко разно столбовой дворянин.

– Или дворянка, – вставила Ара.

– Это уж как получится, – согласился отец.

– Хорошо, – неожиданно даже для себя самой согласилась Ара. – Я подумаю. Командировку в дивизию к Шкловскому организуешь?

Грех было не воспользоваться возможностью. Зачнут или нет – это еще вопрос, но секса хотелось так, что сводило спазмом низ живота.

– Сделаем, – ничуть не удивившись пожеланию дочери, пообещал отец. – И вот еще что. Ты не обижайся, Варюха, но я сейчас, когда ехал на эту встречу, сообразил вдруг, что задолжал тебе за четыре офицерских звания и за пять орденов. Про ранения молчу, как и про то, что жива осталась.

«Денег даст или еще что?» – Ара знала своего отца. Тот мог быть прижимистым, даже когда дело касалось собственной семьи. Не жадина и не скупердяй, а рачительный хозяин во всей своей красе. Однако на Ару эта черта его характера никогда не распространялась. Напротив, с ней он всегда был более чем щедр. На свадьбу с Олегом подарил дом, в Ниене, большую бриллиантовую парюру[127] из двенадцати предметов и полмиллиона золотых рублей. Олегу тогда перепал венецианский геликоптер и ручной сборки кокоревский армейский внедорожник в гражданском варианте. Так что сейчас можно было ожидать практически всего чего угодно.

– Оно, конечно, война и все прочее, – продолжил между тем отец. – Но жизнь идет своим чередом. Ворога, даст бог, одолеем, начнем жить на широкую ногу…

«А сейчас, стало быть, мы на всем экономим?» – усмехнулась мысленно Ара и опять же мысленно покачала головой.

– Мне тут на днях контрагент из Генуи прямым текстом «намекнул», что в связи с политической нестабильностью, сейчас в Крыму сильно упали цены на недвижимость. Можно купить большой кусок земли за малые себерские деньги.

– Предложил что-то конкретное? – поддержала разговор Ара, хотя видит бог, имение в Крыму было отнюдь не тем вопросом, который ее занимал или мог бы заинтересовать.

– Да, – кивнул отец. – Долина, речка, впадающая в залив между скал. Дом, правда, старый, но есть пирс для яхты, виноградники и даже маленькая винодельня с такой же маленькой винокурней. Виноградную водку гонят. Джузеппе говорит, вино так себе, а вот граппа у них выходит отличная. В общем, решил я купить для вас с Олегом. И еще полмиллиона в банк положу, в американский, в долларах. Авось, не пропадут. После войны отстроитесь там, то да се…

– Отец, – улыбнулась Ара. – Спасибо, конечно, но на кой ляд мне сдалось имение в Крыму? У меня вон Бекетово в руинах лежит. Руки никак не доходят привести в порядок. А тут на другом краю вселенной, можно сказать.

– Если с Киевом объединимся, Крым станет намного ближе…

– Ну, если бы у бабушки были яйца, – хмыкнула Ара, – была бы дедушкой.

– Поверь, доча, у этой бабушки есть яйца.

– Серьезно? – Ара была далека от большой политики и, что там происходит на Олимпе, не знала. Однако то, что сказал отец, означало, прежде всего, то, что Себерия замахнулась на «великое». Из чего логически вытекало, что воевать придется долго и тяжело.

– Серьезно.

– Вот оно как… – Ара не знала, что сказать, просто поддерживала разговор.

– Именно так, – покивал ей Кокорев.

– И кстати, – неожиданно улыбнулся отец. – Не лежит твое Бекетово в руинах. На-ко вот, посмотри.

С этими словами отец достал из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул его Аре. Конверт был самый обычный, почтовый, а вот содержание у него оказалось весьма любопытным. Цветные фотографические снимки, а на них мыза в стиле восемнадцатого века, небольшой аккуратный парк, геликоптерная площадка позади дома, березовая роща, луг и река с перекинутым через нее мостом, асфальтированная дорога, вдоль которой стоят столбы линии электропередач…

– Это что? – подняла Ара взгляд от фотографий.

– Это твое Бекетово, Варя. Дом восстановлен, отреставрирован и отремонтирован. Водопровод, электричество, телефонный кабель и нормальная дорога – три километра до Большого тракта Хлынов – Казань. Вот родишь, даст бог, и будет где пару месяцев пересидеть…

– Давно ты этим занимаешься?

– Второй год…

Что ж, в этом был весь ее отец. Ничего никогда не забывал и любое дело доводил до логического конца.

– Спасибо! – искренно поблагодарила отца Ара. – Это все или есть еще вопросы, которые следует обсудить тет-а-тет?

– Все.

– Тогда поехали домой!

Но сразу уйти не получилось. Оказалось, что есть еще много такого, о чем Ара могла говорить только с отцом, и уж точно, что не в присутствии матери, и ему, как видно, тоже хотелось поговорить с ней с глазу на глаз, «как с единственным кроме него мужиком в семье». И не то чтобы о каких-то невероятно важных или донельзя секретных делах. Говорили о всякой ерунде, о том, например, чем отличается охота на волков от охоты на шведские «викинги», или о том, чем старка лучше полугара. Однако бывают времена, когда именно такой мужской треп нужен человеку позарез. Так все, собственно, и обстояло. Эти странные посиделки в мужском клубе пошли на пользу и ему, и ей. Поэтому домой они приехали только через полтора часа несколько излишне веселыми и, разумеется, слегка выпившими.

Мать поджала губы. Сестры попробовали ей подражать, но, хотя они и были старшими, кончилось все дело тем, что Ара их всех построила и объяснила в доступных им выражениях, что она, разумеется, им сестра и дочь – и женщина, если иметь в виду анатомию и физиологию, – но на данный момент она, прежде всего, «господин старший лейтенант Себерского Флота» и вправе ожидать к себе соответствующего отношения.

– Поэтому нечего лить слезы, фыркать и закатывать глазки, – завершила она свой урок хороших манер. – Лучше прикажите, дорогие мои, подавать на стол, и давайте уже нормально пообедаем, поскольку выпито порядочно, а съедено покамест всего ничего.

Вот после этого все пошло как по накатанному. Домашний разговор – в пастельных тонах, – мягкие улыбки и добрые слова, уха из белорыбицы и тушенная с антоновскими яблоками медвежатина, красный поморский рыбник и мясная кулебяка на четыре угла, и это не считая салатов, разносолов и огромного торта на десерт. В общем, вечер прошел хорошо, и все остались друг другом довольны, даже Ара, которая на самом деле любила всех этих клуш, родные все-таки.

Спала она этой ночью тоже хорошо, а, проснувшись утром, поняла, что есть одно дело, которое она просто обязана сделать, причем не откладывая. Настя, конечно, Виктору не жена и не невеста. Ей о том, что он не вернулся из боя, никто не сообщит. Да и не знает о ней никто, кроме Ары. И, значит, сообщить о происшедшем должна тоже она, недаром же ей одной Виктор рассказал о своих отношениях с замужней женщиной.

Ара позвонила в канцелярию специального Бюро, выяснила, что никто так скоро – на другой день после награждения – ее там не ждет, и взялась за телефонный справочник. Селифонтовы, Викентий Борисович и Анастасия Григорьевна, нашлись сразу, и Ара тут же набрала указанный в книге номер абонента.

Ответили достаточно быстро.

– Але! – Женский голос, молодой, но какой-то тусклый. Во всяком случае, так показалось Аре.

– Добрый вечер, – сказала она. – Будьте любезны, Анастасию Григорьевну… Пожалуйста!

– Здравствуйте, – интонации не изменились, тот же ровный неживой тон. – Я у телефона.

– Здравствуйте, Настя, – поторопилась Ара представиться, – это Варя Кокорева. Может быть, вы меня помните. Мы встречались в детстве в Кобонском Бору у Елизаветы Аркадиевны Браге.

– Да, – помедлив мгновение ответила женщина, – помню. Вы были такая бойкая черненькая девочка с косичками. Все время прыгали на Виталика Рощина. Как же вас тогда прозвали? Тигра?

Голос Насти оставался все таким же холодновато никаким. Слишком ровным. Таким, где под внешним слоем учтивой вежливости скрывается почти неосязаемое напряжение, как быстрая вода под толстым льдом.

– Рыся, – напомнила Ара.

– Точно! – вроде бы обрадовалась собеседница, но особой радости в ее голосе Ара не услышала. – Рада вас слышать, Варя. Чем могу быть полезна?

– Мы можем встретиться? – прямо спросила Ара, и тут же получила однозначный ответ:

– Боюсь, что это исключено.

– Почему?

– Я… – Женщина запнулась, но все-таки закончила свою мысль: – Я не выхожу из дома.

– Что-то случилось? – напряглась Ара.

– Вы не знаете?

«Она уже знает о Викторе? – удивилась Ара. – Но как?!»

– Нет, – сказала она вслух. – Извините. Я ничего про вас не знаю.

– Я в трауре…

«Знает?! – ужаснулась Ара. – Кто-то ей все уже рассказал!»

– На прошлой неделе погиб мой муж, – между тем нашла нужным объясниться Настя. – В Порт-Артуре. Он… Он был генералом медицинской службы, знаете ли… Генерал, профессор… Всегда в тылу. И вот, поди ж ты, попал под бомбежку. Такая ужасная судьба.

– Мне очень жаль. – А что еще она могла сказать находящейся в трауре женщине? – Примите мои соболезнования, Настя. И, ради бога, извините за этот звонок… Я… – теперь уже она не знала, что сказать, но было очевидно, что разговор надо заканчивать.

– Постойте! – неожиданно остановила ее женщина. – Вы… Вы хотели мне что-то сказать? Я правильно поняла?

– Да.

– Нетелефонный разговор? – уточнила Настя, очевидным образом оживая. Но зато теперь в ее красивом голосе зазвучала откровенная тревога.

– Да.

– Понимаю. Тогда, может быть, вы могли бы приехать ко мне?

– Это удобно? – Ара уже не была уверена, что это такая уж хорошая идея, но отступать было поздно.

– Да, – подтвердила женщина. – Дома нам никто не помешает…

И вот спустя всего лишь час тридцать минут Ара вошла в квартиру Селифонтовых. Красивая квартира, хорошо, с любовью обставленная и декорированная. И Настя Селифонтова была ей под стать. Интересная женщина, которую не портил даже траур.

– Тогда в театре это были вы, – сказала она, внимательно рассмотрев Арино лицо.

– Да, – подтвердила Ара.

Они вошли в небольшую изящно обставленную гостиную и остановились одна против другой. Настя была выше и намного красивее. Но Ару это не задевало, потому что они не были соперницами, а завидовать просто так было, по ее мнению, по большому счету глупо.

– Вы… необычная женщина, – сказала наконец Настя.

Она тронула тонкими пальцами ордена на груди Ары. Посмотрела на нашивки за ранения. Теперь их у Ары было две, и обе – боевые: золотая и серебряная.

– Виктор рассказывал только про золотую… Он убит?

– Пропал без вести, – уточнила Ара.

– Где? – Настя побледнела так, что Ара испугалась, как бы женщина не упала в обморок.

– Над Швецией… Мы атаковали британский авианосец, но нас там ждала засада…

– Я читала, – голос не слушался Настю, и сейчас она не говорила, а шептала. – Бой за «Игл»… Вы тоже там были?

– Была, – подтвердила Ара.

– А он? Он…

– Настя, я говорю правду. Высока вероятность, что он катапультировался. То есть успел покинуть свою машину еще в воздухе. Если так, то он жив, но, возможно, попал в плен. Я должна была вам сказать. Извините. Просто я единственная, кто про вас знает…

– Он вам рассказал? – хриплый шепот и безумный взгляд.

– Мы друзья, – попробовала Ара объяснить свои обстоятельства.

– Вы с ним?..

– Нет, нет! – поспешила она заверить бедную женщину. – Никогда. Даю вам слово офицера! Было время – хотела, а потом, вы помните – тогда, в театре, – увидела, как он на вас смотрит, и расхотела. Но мы действительно старые друзья, еще с моего поступления в Академию. Однако даже мне он рассказал о вас совсем недавно. Был такой, знаете ли, момент. Перед боем… В общем, я подумала, вы должны знать. Больше ведь некому рассказать…

– Спасибо! – Настя неожиданно обняла Ару, прижала к себе. – Спасибо вам!

– Ну что вы! – смешалась Ара. Она неловко чувствовала себя в объятиях более высокой женщины, но при этом не решалась отстраниться.

– Посидите со мной? – Словно почувствовав настроение Ары, Настя оставила ее в покое и даже отошла на пару шагов назад, восстанавливая дистанцию и Арино личное пространство.

– Да, конечно, – согласилась Ара.

– Выпьете? Вы что пьете?

– То же, что и вы.

В результате пили белое франкское вино, что по нынешним временам выглядело не сильно патриотично, но, с другой стороны, будь эти франки хоть трижды нехристи и супостаты, вино они делали очень хорошее. Впрочем, коньяк у них получался ничуть не хуже. А вот флот у них оказался на поверку говенным. Адмирал Браге еще двадцать лет назад отделала их, как бог черепаху, но долбаные галльские петушки так ничему и не научились. Все так же красиво надувают щеки и шьют изумительную униформу – этого у них не отнять, – но в бою удар не держат. Сливаются, едва получив по физиономии. Сама Ара с ними правда еще не воевала, но новости видела, и о чем в них говорится, поняла. Не бином Ньютона.

– Может быть, перейдем на «ты»? – спросила Настя после второго бокала.

– Принимается, – согласилась Ара.

Их посиделки затянулись на всю ночь. Они то говорили, вспоминая прошлое или обсуждая своих родных и близких, то подолгу молчали, не испытывая при этом никакой неловкости. Две темы, которых они ни разу не коснулись – это Виктор и война. А так – уговорив за долгие ночные часы две бутылки белого сухого вина, – о чем только не говорили: о книгах, фильмах и ресторанах, о моде, диетах и занятиях спортом, и о многом другом, то есть практически обо всем. Даже о детях поговорили, тех, что уже родились, и тех, что еще только предстояло зачать. Но это уже ближе к утру…

3. По обе стороны от Варяжского моря

Октябрь, 1954

Позже Виктор никак не мог вспомнить, каким образом сумел так быстро и так точно оценить ситуацию. Его «болид» был подбит на небольшой высоте, и промедли он хоть на мгновение с принятием решения, ему пришел бы конец. Но каким-то чудом Виктор все-таки успел. Сообразил, что подбит. Дернул за рычаг, приводя в действие механизм катапульты, а в следующее мгновение сработали пиропатроны, отстрелившие фонарь кокпита и выбросившие его кресло на двенадцать метров вверх. Раскрылись один за другим стабилизирующий, тормозной и основной парашюты, и, повиснув между небом и землей, Виктор увидел, что случилось все это в самый последний момент. Секундой позже парашюты его бы уже не спасли. Убился бы об землю, и вся недолга.

Потом было приземление, и, еще вовсе не придя в себя, Виктор отстегнулся от пилотского кресла и посмотрел вверх. В небе продолжался бой, то есть там летали и стреляли, а здесь на земле, вокруг него простиралось редколесье, а метрах в ста от места приземления и несколько ниже лежало озеро. Именно туда, к воде Виктор и потащил свои парашюты и кресло. Ему не надо было слишком много думать, чтобы понять, что и как следует теперь делать. В плен категорически не хотелось, и значит, следовало поспешить. Пока вокруг было тихо, но, возможно, это звуки воздушного боя скрадывали бег вражеских солдат. Впрочем, к тому времени, когда он наконец дотащился до озера, бой сместился куда-то севернее места его посадки, и Виктор убедился, что, судя по отсутствию посторонних звуков, его никто пока не ловит. Долго такое положение вещей, разумеется, не продлится, но на данный момент он был предоставлен самому себе. Поэтому первым делом он утопил в озере кресло и набитые камнями мешки, связанные из парашютов, и поспешил покинуть место посадки.

«Чем дальше уйду, – думал он, продираясь через подлесок, – тем больше вероятности, что меня не найдут».

То, что будут искать, к гадалке не ходи. Кто-нибудь – не сверху, так снизу – видел момент катапультирования и белые парашюты, раскрывшиеся над лесом. Так что нагонят солдат и будут прочесывать местность, но, если сразу след не возьмут, могут упустить. Поэтому он пошел на восток – отчего-то это казалось ему логичным, – нашел вскоре ручей и спустился по нему метров на двести к югу, чтобы затем снова идти на восток. Привал сделал только часа через два. Тогда напился из фляги и, достав из планшета карту, попытался сориентироваться на местности. Он нашел озеро, на котором лежал британский авианосец, и проследил дальнейшее развитие боя до предполагаемого места высадки. У него были компас, шагомер и часы, и он – пусть и не слишком твердо – знал, как вычисляется местонахождение наблюдателя по положению солнца на северном небосклоне. Точной привязки к местности Виктор произвести, разумеется, не мог, но, в конце концов, у него получилось найти на карте район, в котором, по идее, он должен был сейчас находиться. Пока искал, вчерне продумал модус операнди. Решил идти не на восток, а к южному побережью. При этом как минимум первые несколько дней следовало держаться глухих мест, где его никто не заметит. Противоперегрузочный комбинезон, летный шлем и ботинки с высокими берцами были подходящей одеждой для долгого пешего путешествия через бездорожье южной Швеции. А еще у Виктора имелся НЗ, которого должно было хватить как минимум на три дня, револьвер и всякие полезные в походе мелочи. Погода стояла благоприятная. В лесу должно было быть полно ягоды. Малина, брусника, клюква… Возможно и даже скорее всего, грибы. Так что с голоду он явно не умрет. Ручьев с чистой проточной водой хватало тоже. Ну а ближе к побережью Виктор предполагал добыть нормальную одежду и попробовать раствориться среди провинциальной публики. Шведский язык он учил в гимназии и, хотя говорил на нем с сильным акцентом, мог выдавать себя за немца, живущего в Швеции. Но все это, разумеется, потом, когда его перестанут искать.

Итак, он мог идти прямо на юг, спускаясь к Карлсхамну, но, судя по карте, это были густонаселенные места, и Виктор взял восточнее, пошел по дуге, выводящей к Карлскруне. Здесь было меньше городов и поселков и реже попадались фермы, а побережье в районе Карлскруны было изрезано шхерами. Там можно было бы украсть лодку и попробовать пересечь Варяжское море. До Мемеля там где-то 300–350 километров по неспокойной холодной воде. Вроде бы не близко. Но, если идти под парусом, тем более на моторе, расстояние это уже не казалось таким уж большим. Впрочем, при любом раскладе в море сейчас кого только нет, и не все они свои. Так что путешествовать придется ночью, и хорошо, если под звездами. Тем не менее в таких ситуациях, как эта, Виктор предпочитал решать проблемы по мере их поступления. Поэтому мыслями о морском вояже решил себя пока не грузить. Для начала ему нужно было выжить и не попасть в плен. Затем добраться до моря, тоже задача не из простых. И только тогда можно будет подумать о том, как форсировать море и добраться до своих.

Есть Виктор пока не хотел, адреналин все еще гулял в крови, и поэтому он, не откладывая, отправился в путь. Если верить карте, ему предстояло пройти около ста километров. Но, увы, идти предстояло не по дорогам, а по пересеченной местности, изобилующей озерами, реками и болотами, а также скалами, через которые тоже не так просто перешагнуть. К тому же ему следовало держаться в стороне от дорог и человеческих поселений, что означало пробираться через буреломы, затянутые мхом ледниковые валуны и прочие прелести путешествия в дикой природе.

В целом его предположения оказались верны, и путешествие одинокого странника сильно затянулось. Правда, уже на второй день пути, пересекая шоссе, Виктор наткнулся на дорожный указатель и смог наконец точно сориентироваться на местности, но легче ему от этого не стало. Дорога заняла одиннадцать дней, а сто километров легко превратились в двести пятьдесят, потому что не везде можно было пройти напрямик. Много раз ему приходилось обходить стороной поселки и фермы, озера и непроходимый бурелом. Не везде получалось сразу же форсировать речку. Не говоря уже о нередких в этой местности болотах. Задерживала также необходимость искать пропитание. Чтобы зажарить над костерком грибы, их сначала нужно собрать. А чтобы наестся лесной малиной, пастись в ее зарослях приходилось как минимум час или два. Правда несколько раз Виктору удалось добыть мясо. Выдра и два зайца, подстреленные из пистолета, обеспечили его печенным на углях мясом на шесть дней. И, слава богу, что так. На одной «траве» он долго бы не продержался. А так две рыбалки и три охоты, собирательство в духе раннего неолита и возможность двигаться только днем резко удлинили его путь, как с точки зрения пройденных километров, так и с точки зрения времени, ушедшего на дорогу.

На двенадцатый день он вышел к Твингу и с ходу напоролся на британское аэрополе. И тут ему наконец повезло. Великобританцы развернули здесь две временные взлетно-посадочные полосы, собранные из решетчатых металлических плит. Раскатали проселок, ведущий к этому импровизированному аэрополю от шоссе. Поставили грузовики с кунгами, притащили вагончики и разбили большие армейские палатки. Однако обнести базу колючкой даже не подумали, пустив вдоль периметра редкие патрули. Осознав, какая ему выпала удача, Виктор двое суток наблюдал за жизнью аэрополя, пока ему не представился тот самый случай, который порой решает всё.

Стоянка британских штурмовиков – а базировались здесь исключительно модернизированные «уланы» третьей серии – находилась на западном крае аэрополя. При этом самолеты стояли под маскировочными сетями и хорошо охранялись. Но в тот день пошел довольно сильный дождь, облака опустились к земле, и командование великобританцев решило не рисковать, буквально в последний момент отменив боевой вылет. Снаряженные для вылета штурмовики вернулись под свои грязно-зеленые маскировочные сети, а промокшая до нитки охрана попряталась кто куда.

Виктор, увидев, что происходит на аэрополе, не колебался ни одного мгновения. Он ползком преодолел расстояние до ближайшего «улана», волею судьбы оказавшегося крайним и самым дальним от поста охраны, залез на крыло и, открыв фонарь, проник в кабину пилота. Сел в кресло, осмотрелся и, не найдя ничего, что было бы ему непонятно, закрыл фонарь и включил двигатель. Начинался самый опасный этап его плана. Но ему снова помог дождь. За шумом льющейся с неба воды охрана, по-видимому, не услышала работающий двигатель. За три минуты Виктору удалось вывести двигатель на максимум и, боясь упустить свое счастье, он тронул штурмовик с места. Разбегался он уже под звуки выстрелов и вой сирены, но великобританцы опоздали, он взлетел и ушел в низкую облачность.

Модернизированный «улан» очень хорошая машина. Практически ни в чем не уступая «кочу» одиннадцатой серии, он имеет такой же большой боевой радиус. Так что Виктору вполне должно было хватить горючего до Раквере или Кретинги, другое дело, что и там, и там его могли запросто срубить свои. Единственной разумной идеей, которая пришла ему в голову, пока штурмовик летел над Варяжским морем, это садиться по-наглому, то есть с ходу. Подойти на бреющем со стороны суши и сажать «улана» на ВПП так, чтобы при первой же возможности свернуть в кювет. Тогда, наверное, никто не будет стрелять. Захотят арестовать и побегут брать живьем…

Ну, он так в результате и сделал с той поправкой, что еле нашел в тумане свое аэрополе, проплутав над городом и окрестностями не меньше четверти часа и подняв «в ружье» практически всех, кого только можно. Но зато, когда увидел взлетно-посадочную полосу, уже не медлил ни секунды и сажал «улана» жестко, не жалея стоек шасси. Так что зенитчики его упустили, а на самом аэрополе никто просто не успел среагировать. А еще через сколько-то там секунд реагировать из пулеметов стало поздно, потому что штурмовик сошел с прямой и, свернув в сторону, выехал за пределы ВПП. Вот там, по колено в грязи Виктор и дождался бойцов охраны.

– Не стреляйте! – крикнул он им. – Я капитан-лейтенант Якунов-Загородский…

* * *

Было около двух часов ночи, когда в доме на Гвардейской улице зазвонил телефон. Ара проснулась сразу и, предположив, что телефонировать в такой час могут только ей, набросила халат и спустилась на первый этаж. Вообще, это был явный пережиток прежних времен, когда телефон в доме был редкостью. Давно пора было поставить несколько дополнительных аппаратов, чтобы не бегать по каждому звонку через весь дом. Но поскольку отец появлялся здесь редко, то модернизацией дома заниматься было некому. Большую часть времени особняк пустовал, если иметь в виду членов семьи Авенира Кокорева, которым в Шлиссельбурге попросту нечего было делать.

Ара жила здесь уже почти две недели, в первый раз в жизни, да и то по случаю. Елизавета Аркадиевна никак не могла определиться с тем, куда ее сунуть: в Бюро, как планировалось прежде, или в Вологду на авиастроительные заводы Кокорева. Поэтому Ара зависла между небом и землей и не столько служила, сколько отдыхала, изредка помогая адмиралу Браге в ее многочисленных заботах, тем более что официально старший лейтенант Бекетова числилась для особых поручений при первом заместителе набольшего боярина Адмиралтейства. В общем, она застряла в Шлиссельбурге, и отец уговорил ее пожить наконец по-человечески в их собственном, кокоревском особняке на Гвардейской улице.

– Бекетова у телефона! – сказала она, подняв трубку и помахала рукой Поликарпу Даниловичу, пришедшему на все те же телефонные звонки.

– Тут такое дело, – откликнулся откуда-то издалека знакомый голос. – Я вернулся, но быстро меня из Крекинги не отпустят.

– Витя, ты? – обомлела Ара. – Живой! Господи!

– Живой, – подтвердил Виктор, – но, понимаешь, какое дело…

– Ты ранен? – испугалась Ара.

– Да нет вроде бы. Отощал порядком, да воспаление легких подхватил. Сама понимаешь, отвык я спать на голой земле. А в Швеции сейчас ночами не жарко. Даже на юге…

– Ты в госпитале, – поняла Ара. – Скажи, что надо сделать, я все сделаю.

– Позвони утром Елизавете Аркадиевне.

– В шесть тридцать. Что еще?

– Да вот, знаешь ли…

– Позвонить Насте? – поняла Ара.

– А ты что, с ней…

– Я с ней познакомилась, – объяснила Ара. – По случаю твоего исчезновения. Решила, уж извини, что она имеет право знать.

– Имеет, – согласился Виктор. – Скажешь ей, что я нашелся?

– В девять утра… хотя, знаешь что, какого беса?! Ты ей сам сейчас…

– Нет, – отрезал Виктор. – Мне разрешили один звонок. Так что придется тебе.

– Хорошо, – поняла Ара. – Думаю, ты должен знать, ее муж погиб в Порт-Артуре…

– Ох ты ж! – откликнулся Виктор. – И что мне с этим теперь делать?

– Она вдова, – ответила Ара, сказав то, что считала правильным. – Женись. Вот траур закончится, и женись. Не упусти!

Она хотела добавить про себя, мол, не упусти, как прошляпил меня, но промолчала. Не стоит ворошить прошлое.

– Даже не знаю… Хорошо ли это? – засомневался Виктор. – Что люди подумают?

– Не будь бабой! – отрезала Ара. – Срать тебе, Виктор Ильич, на всех этих людей. Женись, если любишь!

– Меня тут отжимают от телефона.

– Тогда коротко, – попросила Ара. – Что ей сказать? Как ты уцелел?

– Катапультировался. Пятнадцать дней шел лесами к морю. Думал украсть какую-нибудь лодку. А в результате угнал британский штурмовик и улетел в Крекингу.

– Ну ты даешь! – восхитилась Ара. – Кого хоть угнал-то? «Гренадера»?

– «Улана»! – успел ответить Виктор, но тут его и в самом деле взяли за жабры. – Все, все! – затараторил он. – Отбой!

«Дела!» – Ара повесила трубку и пошла одеваться.

Пока приводила себя в порядок, продумала и просчитала, что верно, а что нет. Поэтому глотнула коньяка, запустила кофе-машину, закурила и подняла трубку. Первым делом, не дожидаясь утра, позвонила адмиралу Браге. Та, как ни странно, ответила сама и практически сразу.

– Браге у аппарата!

– Елизавета Аркадиевна, – давя нерешительность, заговорила Ара. – Это лейтенант Бекетова.

– Что-то случилось? – сразу же ухватила главное адмирал.

– Виктор нашелся.

– Где? Что с ним?

– Говорит, что цел. Но у него воспаление легких, и он находится сейчас в госпитале в Крекинге, – отчиталась Ара. – Подробностей не знаю. С его слов две недели выходил лесами к морю, а потом угнал у британцев штурмовик и перелетел в Крекингу. Это все.

– Спасибо, Варя, что позвонила, – ответила на это адмирал Браге. – Камень с души сняла.

– В восемь утра жду тебя у себя в Адмиралтействе, – добавила после короткой паузы. – Полетишь в Крекингу и заберешь его домой.

– Так точно!

– Тогда все.

Ара положила трубку, сходила на кухню за кофе, сделала еще глоток коньяка и вернулась к телефону.

«Ладно! Семь бед – один ответ!»

Ара набрала номер телефона Насти и приготовилась ждать. Но ждать не пришлось, Настя ответила на четвертом гудке.

«Совсем, небось, не спит», – покачала мысленно головой Ара.

– Настя, это Варя, – сказала она, услышав голос женщины. – Извини, что посередине ночи. Но… В общем, он жив и более или менее здоров.

– Ох! – Похоже, у Насти попросту не нашлось слов.

– У него воспаление легких, – продолжила Ара. – Выходил по шведским тылам. Простыл. Но все позади. Он в Крекинге, и я завтра… Ну, то есть сегодня уже лечу туда, чтобы забрать его сюда, в Шлиссельбург.

– Возьми его к себе, – попросила Настя, с которой они неожиданно сблизились за эти десять долгих дней. – У тебя же большой дом, и я к тебе смогу прийти без опаски…

– Возьму, – пообещала Ара. – И сама за тобой заеду. Приглашу в гости. Скажу, что пора уже выходить, потому что слезами горю не поможешь…

– Боже, какая ты хорошая! – сквозь слезы ответила ей Настя. – Ну, почему мы раньше не были знакомы?

– Я малявка, какой тебе был во мне интерес? – усмехнулась Ара. – Смотри, держись там. Привезу я его тебе целым и невредимым!

* * *

Как там говорится? Не дав слова, крепись, а дав слово, держись? Ара слов на ветер не бросала и лишь бы что никому никогда не обещала, но уж если случилось обещать, то могла из кожи вон вылезти, чтобы сдержать данное кому-то слово. Спала эту ночь или нет, но к девяти часам утра она успела переговорить с адмиралом Браге и получила от нее задание – доставить капитан-лейтенанта Якунова-Загородского в Шлиссельбург, и разрешение – поселить его на первый случай у себя дома, благо весь особняк Кокорева в ее единоличном распоряжении. А в десять она уже вылетела с аэрополя Каменка-2 на новеньком с иголочки легком транспортнике «Шитик-Т»[128], одной из тех странных машин, которые стали выпускать в Себерии буквально за пару месяцев до возобновления военных действий. Новинка себерского авиапрома продолжала удивлять, но, к счастью, Ара на таком аппарате уже летала во время его испытаний и знала, в чем прелесть именно таких машин. Они садились на те же взлетно-посадочные полосы, что и кочи со стругами, – то есть практически на все ВПП страны, – но являлись при этом чисто транспортными самолетами. Четыре пассажирских кресла, установленных, как в автобусе, сразу за сиденьями пилотов, – и узкий трюм в фюзеляже на тысячу килограмм малогабаритного добавочного груза. При этом крейсерская скорость у «шитика» четыреста пятьдесят километров в час при максимальной дальности перелета в полторы тысячи километров. Отличные тактико-технические характеристики, если подумать, и остается только дивиться инертности человеческого мышления, только сейчас сообразившего, что такие машины тоже нужны, причем иногда даже больше любых других. Например, чтобы вывезти в тыл нужного человека или, напротив, по-быстрому перебросить на фронт небольшую группу спецов или штабных офицеров. Следующими за «шитиком» в новой линейке военно-транспортной авиации стояли «Иолы»[129] – двухмоторные машины с шестнадцатью пассажирскими местами и грузовым отсеком на полторы тонны – и «Боты» двух типов: грузопассажирский и артиллерийский. Но это были машины совсем другого класса. Достаточно сказать, что на боты ставился еще и левитатор. Небольшой и маломощный, но тем не менее.

В общем, в десять утра Ара подняла свой аппарат в воздух, а в двенадцать двадцать уже посадила его на запасную взлетно-посадочную полосу аэрополя в Шавли. Это была уже прифронтовая зона, и к тому же Шавли являлось тыловой базой для полудюжины аэрополей первой линии и тылового управления 11-й армии. Поэтому, прикрывая аэрополе от вражеских атак, в небе барражировали себерские истребители, а на самой базе, что называется, дым стоял коромыслом. Садились и взлетали истребители-штурмовики, бомбардировщики и торпедоносцы. Одни возвращались в части после ремонта, другие – двигались своим ходом прямо с заводов на пополнение строевых полков первой линии. По соседству с двумя основными и одной запасной ВПП на обширном аэрополе разгружались тяжелые транспортные корабли, снабжавшие фронт всем необходимым, от продовольствия до новых локомобилей, – а в их освободившиеся трюмы тыловики загружали требующие капитального ремонта «кочи», «струги» и «гридни», а также покоцанные противником бронеходы и артиллерийские орудия, сломанные локомобили и другую побитую в боях военную технику.

Что касается Ары, то хотя она прилетела специально за Виктором – личный приказ адмирала фон дер Браге, – попутно, чтобы не гонять борт впустую, она выполняла и несколько других поручений, которых всегда много набирается на любом тыловом аэрополе. Притащила в Шавли мешки с полусекретной почтой для штаба 11-й армии, коробки с антибиотиками для медико-санитарного управления 5-го флота и четыре ящика с запчастями для радиопередающих станций и радиоискателей самой базы. Так что пока разгружалась и сдавала «посылки» адресатам, подъехал санитарный локомобиль, и Ара приняла на борт Виктора и еще троих раненых из того же госпиталя, транспортабельных, но нуждающихся в специализированном лечении в шлиссельбургских военных госпиталях. Между тем техники восполнили израсходованные в полете топливные элементы, и еще через час Ара стартовала, чтобы отправиться в обратный путь.

Виктора – а выглядел он и в самом деле не так, чтобы очень – она устроила рядом с собой, посадив во второе пилотское кресло. Так было удобнее говорить при том, что тем для разговоров набралось много, должно было хватить на всю дорогу до Шлиссельбурга. Для начала она расспросила его обо всех выпавших на долю Виктора приключениях, а затем кое-что рассказала ему сама. Прежде всего, разумеется, о Насте, немного о себе и значительно больше о положении на фронтах.

За прошедшие две недели, обескровив шведов и датчан в первых боях в воздухе и на море и «выведя за скобки» великобританскую эскадру, себерцы силами своих горно-стрелковых и егерских дивизий довольно бодро продвигались с севера на юг в глубину шведской территории, захватив уже практически весь Норрботтен. Шведы оказывали ожесточенное сопротивление, но остановить наступление, темп которого диктовали одни лишь условия местности, пока не смогли. Кроме того, им остро не хватало резервов, так как драться приходилось в других местах тоже. Себерские морские пехотинцы захватили сразу несколько весьма перспективных плацдармов на шведском берегу Ботнического залива. В руки себерцев, в частности, попали города Умео и Хёрнесанд.

В Польше дела тоже шли совсем неплохо, но там уже появились франки и великобританцы, и наступление себерцев приостановилось. Впрочем, оставалась надежда, что в войну снова, как и двадцать лет назад, вступит Пруссия, тем более что Себерия открыто предложила немцам и киевлянам упразднить Польшу за ненадобностью и разделить ее территорию на троих. Во всяком случае, такие слухи упорно циркулировали в армии и на Флоте. Возможно, это были пустые надежды, но кто знает, а вдруг этот сценарий осуществим на самом деле. Однако так или иначе, но напуганные таким развитием событий датчане свои войска на помощь шведам не послали, а это, согласитесь, немалый успех.

Это что касается Европейского ТВД. На Дальнем Востоке военные действия начались на пару дней раньше и быстро приобрели весьма ожесточенный характер. Взвесив все за и против, Главный Штаб и Адмиралтейство решили бросить все силы против ниппонцев, тогда как с цинцами вести пока дела по остаточному принципу. Возможно, поэтому на побережье Ниппонского моря себерцы и хабаровчане за две недели уничтожили все вражеские плацдармы, однако ниппонцы не сдавались и предпринимали все новые попытки высадить десант на территории Земли Хабарова. Наступление же цинцев удалось всего лишь остановить, но о контрнаступлении ничего пока слышно не было. То есть дела шли вроде бы не так уж плохо, но было очевидно, что Себерия и в самом деле вступила в мировую войну. По-видимому, это понимали и власть предержащие. В стране наконец было введено военное положение, в городах соблюдалась светомаскировка и вчерне была завершена большая мобилизация. Продукты все еще продавались свободно, но цены уже выросли, и можно было предположить, что вскоре правительство будет вынуждено ввести хотя бы частичную карточную систему.

– Знаешь, как странно, – сказал Виктор, когда Ара начала заход на посадку. – Улетал из одной страны, а вернулся в другую…

– Возможно, что и так, – согласилась с ним Ара, попробовав увидеть ситуацию его глазами. – Сейчас, сразу, как приземлимся, отзвонимся Елизавете Аркадиевне и Насте и поедем домой. В смысле ко мне. И не спорь! – остановила она Виктора, которому вдруг стало неловко. – Это оптимальный в нашем случае вариант. Дом большой, и есть кому за тобой ухаживать. А во-вторых, ко мне Настя может открыто прийти в гости. Мы подружились. Я у нее уже раз пять за эти две недели была. А теперь она станет приходить ко мне. И прятаться вам больше не придется.

Возразить на это Виктору было нечего, и в конечном счете он согласился.

Глава 9

1. Шлиссельбург-Вологда-Будё

Ноябрь-декабрь, 1954

В конце концов, ее все-таки запихнули в Вологду, и Ара знала, кого должна за это благодарить. Тут к гадалке не ходи – папенька руку приложил. Впрочем, он этого и не скрывал. Еще в сентябре предложил ей занять должность начальника летно-испытательного центра в Устье-Вологодском и со свойственной ему последовательностью прожал эту идею через все инстанции, включая сюда и саму Ару, которую сумел-таки в итоге уговорить принять «буквально сверстанную» под нее должность.

Взвесив все за и против, Ара согласилась. Все равно ведь на фронт теперь не отпустят, а в Вологде и работа вроде бы интересная, и летать сможет «на всем подряд». На поверку, однако, новая должность имела свои особенности и ограничения. Испытывать новую технику приказом Адмиралтейства ей строго-настрого запретили, но зато разрешили летать на серийных и предсерийных образцах. При этом, едва она приехала домой – в особняк Кокоревых в Устье-Вологодском, – как тут же выяснилось, что новое место службы не медом намазано. Ей предстояло не только командовать летно-испытательным центром, – а это, между прочим, одна сплошная головная боль, – но также заседать на постоянной основе в совете директоров Авиастроительных заводов Кокорева. Отец, оказывается, не шутил, когда обещал назначить ее директором. Обещал и назначил. Должность называлась «советник по военно-техническим вопросам в ранге исполнительного директора». И сделал это не абы как – по щучьему велению и по своему кокоревскому хотению, – а с разрешения все того же Адмиралтейства и флотского командования. Так что не успела Ара прибыть на новое место службы, как на нее несчастную тут же обрушилась настоящая лавина дел. И большинство из этих дел, как и следовало ожидать, оказались административными, а значит, по большей части бумажными. Документов было много, и чтобы во всех них разобраться, требовались особые усилия, так как Аре попросту не хватало специальных знаний. Однако слушать ее стенания и жалобы не захотели ни отец, ни брат, ни высокое адмиралтейское начальство.

– Ты девочка умная, – сказала ей по телефону фея-крестная, – надо, значит, выучишься.

Ну, не дура, конечно. Это так. Но в реальности слова адмирала Браге означали, что после основной работы Ара должна была изучать и, разумеется, изучала – куда она денется с летящего в небе корабля – многочисленные технические справочники, заводскую документацию и учебники по бухгалтерскому учету и финансам. Так что дел хватало, и полетать для удовольствия получалось отнюдь не каждый день. Впрочем, в линейных полках пилоты – кроме различного рода форс-мажоров – тоже летали нечасто, в смысле не каждый день. Поэтому, как сказала ей в том же разговоре Елизавета Аркадиевна, и скулить нечего.

– Ты флотский офицер и кавалер боевых орденов, – сказала, как отрезала, – тебе скулить невместно!

И все, собственно. Ара вздохнула, впряглась и потянула казавшийся неподъемным воз. Четыре-пять часов сна, и пошла, родимая, пошла!

Однако, если не кривить душой, следовало признаться, что если не на фронте, то лучше уж здесь, чем мелкой сошкой в каком-нибудь тыловом штабе. Здесь, в Вологде, и польза, приносимая отечеству, была очевидна, и масштаб ого-го какой. А еще новая работа оказалась на редкость интересной. И это был для Ары неожиданный поворот. Но правда такова: скучно не было. Тяжело – это да, но зато дико интересно, да, и вообще имелись у новой должности свои неоспоримые плюсы. Куда ж без них!

Первым делом, воспользовавшись своим служебным положением, Ара выписала в Вологду мичмана Жихареву. Несмотря на все свои геройства, ранение и правительственные награды, Ленка после выпуска из академии служила третьим пилотом на патрульном фрегате, ходившем в темных небесах над Карским морем, где-то между Ямалом, Таймыром и Северной землей. Делать там было совершенно нечего, потому что так далеко на запад ниппонцы, разумеется, не залетали, как, впрочем, и великобританцы не забирались так далеко на восток. Жопа мира, одним словом. Жуткий холод, полярная ночь и сплошные льды под килем корабля, да еще и Гиперборея со всеми ее ужасами под боком. Вот откуда Ара достала Лену, переведя на должность заводского пилота. Здесь Жихарева облетывала серийные машины, а иногда и перегоняла их на расположенные поблизости флотские аэрополя. Иной раз даже в Ниен и Шлиссельбург, а иногда в Новгород или Тверь.

С появлением Лены жизнь в Устье-Вологодском стала веселее. Было теперь с кем выпить втихую, да и поболтать иногда о том о сем. Все-таки сколько ни работай, а все равно найдется иногда и время, и желание посидеть с устатку с кем-нибудь своим, кого не стесняешься, и кто понимает тебя куда лучше, чем родная мать, сестра или сноха. Поэтому, легко отметя «интеллигентские» возражения боевой подруги, Ара поселила ее в особняке Кокоревых в Устье-Вологодском, откуда было рукой подать до обоих аэрополей: испытательного и заводского. Утром вставали теперь вместе, вместе завтракали и ехали на службу. Ну, а в те дни, когда Ара по долгу службы летала в Шлиссельбург или Новгород, в распоряжении мичмана Жихаревой оставался Арин вездеход. Да и в гараже Кокоревых хватало различных локомобилей на любой вкус.

Отец присутствию Лены не возражал. Напротив, увидев ее, обрадовался, припомнив, что уже предлагал ей считать себя наравне с Арой его дочерью. Что же касается остальных домочадцев, они давно и прочно привыкли идти в кильватере Авенира Кокорева. Не нарушили традицию и на этот раз. А вскоре, уже в декабре, в особняке в Устье-Ладожском появились новые жильцы. Дело в том, что великобританцы и франки начали бомбить Ниен и Шлиссельбург. И, хотя ПВО столицы пока в основном справлялось с отражением налетов, жить в Шлиссельбурге стало, мягко говоря, некомфортно. Ара во время одного из налетов как раз оказалась в особняке на Гвардейской улице – прилетела накануне на совещание в техническом управлении Адмиралтейства, – и, пережив ночь в бомбоубежище, пришла к выводу, что иногда следует проявлять инициативу самой. Поэтому уже утром она позвонила Насте. Каким-то и на самом деле вполне очевидным образом дружба с Виктором делала ее ответственной за эту женщину и ее сына, не говоря уже о том, что она и сама успела сблизиться с боярыней Селифонтовой за те дни, что ее старый друг считался без вести пропавшим.

– Настя, – сказала она, дозвонившись наконец до Анастасии бывшей Берг, – это Ара, я…

– Я тебя узнала, – сразу же ответила Настя. – Что-нибудь случилось? Виктор?

– С Виктором все в порядке, – успокоила Ара женщину, всполошившуюся от ее неожиданного звонка. – Он сейчас в командировке на западе. Но я по-другому поводу. Вам с Володей есть куда уехать? Я к тому, что если некуда, то хочу вас пригласить к себе в Устье-Вологодское. У нас там большой дом, и там не бомбят…

Говорила она быстро, стараясь высказать все, что хотела, раньше, чем Настя успеет сказать: «нет, спасибо!»

– Соглашайтесь! У нас там хорошо. И деток в доме много. Это дети моих брата и сестры. Вашему сыну будет весело. И вам не будет скучно. А Виктор, когда сможет, и туда доберется. На геликоптере – это прямо-таки рукой подать. Каких-то шестьсот километров. Сущая ерунда…

– Э… – сказала в ответ Настя. – А это удобно? Это же, как я понимаю, не ваш дом, а дом вашего отца?

– Если бы было неудобно, я бы не предложила, – отмела Ара любые возражения собеседницы. – И вот еще что, Настя. Я, конечно, служу и дома бываю редко, но все-таки я там живу. Вам не будет одиноко. Женщин в доме много и все разные, но, главное, там безопасно. Что скажете?

– Спасибо, Варя, – поблагодарила Ару собеседница. – Но это так неожиданно… А как я туда доберусь? Вы не знаете, в Вологду еще летают гражданские суда?

– Не нужен вам корабль, – отмела возражения Ара. – Я еду назад послезавтра. У меня большой внедорожник. Триста пятый «помор», если знаете. На всех места хватит. Четыре часа по хорошему шоссе, и мы на месте. Что скажете?

– А бонну можно взять? – Это уже был вопрос по существу, и Ара вздохнула с облегчением.

– Разумеется, берите! Дом большой, – повторила она. – Всем места хватит.

Так в особняке Кокоревых в Устье-Вологодском появились новые жильцы, но теснее от этого никому не стало, дом-то действительно большой. Стало веселее. Причем не кому-то одному, а многим всем. Боярыня Селифонтова умела строить отношения с женщинами любого склада и делала это непринужденно, легко и быстро. Поэтому не прошло и пары дней с ее приезда в Вологду, как Алена, жена Ариного брата Федора, и Татьяна, собственная Арина старшая сестра, души уже в Анастасии не чаяли, и за стол без нее ни в завтрак, ни в обед не садились. Перезнакомили ее быстренько со всеми подходящими им по возрасту дамами местного бомонда, а вскоре приобщили ее и к общему занятию. Все эти женщины, не имевшие в большинстве своем никакой пригодной для военного времени профессии, работали «милосердными сестрами на подхвате» в большом эвакуационном госпитале, расположившемся прямо в городе недалеко от Предтеченского моста. Впрочем, как раз у Анастасии имелись не только довольно обширные медицинские знания, но и соответствующие бумаги.

Выйдя замуж за полковника Селифонтова, она, оказывается, тут же поступила вольнослушательницей в Старую Лекарскую школу при Шлиссельбургской Академии. И, хотя не успела прослушать все необходимые для получения врачебного диплома курсы, не говоря уже об интернатуре, у нее на руках оказался патент хирургической сестры, который она выхлопотала на всякий случай еще в самом начале военных действий на Дальнем Востоке. Причем патент у нее был самый настоящий, а не какой-нибудь липовый, поскольку Настя и в самом деле ассистировала время от времени своей матери, хирургическому профессору Полине Берг. Так что она и в этом смысле легко пришлась ко двору, заодно заслужив немереное уважение со стороны ничему путному не обученных провинциальных дам.

* * *

Декабрь в этом году выдался морозным и снежным, но ясных дней, как ни странно, было больше, чем пасмурных, и Ара спешила воспользоваться этой возможностью полетать. Впрочем, ее «полетать» зависело от многих переменных. И одной из них являлось настроение великого и ужасного дяденьки Скурихина. Несмотря на громкую и по-настоящему важную начальственную должность, которую занимала теперь Ара, царем и богом на аэрополе Летно-испытательного центра, как и раньше, оставался шеф-пилот Кокорева-отца Гавриил Викентиевич Скурихин. Во всяком случае, обычно последнее слово во всем, что касается полетов, принадлежало именно ему. Ара, как военный человек, субординацию понимала от и до, к тому же уважала и, пожалуй, даже любила этого немногословного человека, которому в большой степени была обязана своей путевкой в небо. Поэтому, когда накануне Скурихин сказал ей, что дает добро на вылет, она даже не спросила, на чем, собственно, он разрешает ей полетать.

В ангарах аэрополя находилось сейчас довольно много крайне интересных машин, производившихся на заводах Кокорева. Из тех, что прошли уже испытания и были разрешены к серийному производству, особый интерес представляли истребитель-перехватчик «Кнорр-А»[130], новый истребитель-штурмовик «Чайка-3»[131] и скоростной бомбардировщик «Карбас-2М»[132]. Ара была бы рада любому из них, но, как выяснилось, на аэрополе ее ожидала настоящая удача.

– Ну что, госпожа начальница, – хмыкнул в седые усы Скурихин, – хочешь полетать на «коньке-горбунке»?

– Хотеть-то хочу, – улыбнулась Ара, уловившая главное: Скурихин не шутит и не дразнится, – но кто ж мне его даст?

– Когда «Метеор» подписан в серию? – вопросом на вопрос ответил шеф-пилот.

– Третьего дня, – пожала плечами Ара. – Моя подпись там, между прочим, тоже стоит.

– Тут ты права, господин лейтенант, – кивнул явно продолжавший забавляться старый авиатор. – Но что из этого следует?

– Гавриил Викентиевич, – усмехнулась Ара, – ну что вы, право слово, крутите девушке яйца!

– Были бы яйца! – отмахнулся Скурихин.

– Уж поверьте, дяденька, вам лучше не проверять! – искренне рассмеялась Ара.

Она уже поняла, в чем заключается казус, связанный с подписанной ею третьего дня бумагой. Стоило приемной комиссии поставить под актом свои подписи, как «Метеоры» количеством три штуки, находившиеся в ангарах Испытательного центра, как по мановению волшебной палочки превратились из опытных образцов в предсерийные машины, и значит, Ара получила формальное право их пилотировать. И это был просто праздник души, никак не меньше.

«Метеор» являлся продвинутой версией хорошо известного ей «Болида». При этом сам «болид» все время совершенствовался, и, хотя с начала серийного производства прошло не так уж много времени, сейчас на заводах товарищества «Самолет» перешли уже на производство 5-й модели этого истребителя-бомбардировщика. И «Болид-5» являлся куда более совершенной машиной по сравнению с той, на которой Ара вступила в бой в августе. Казалось бы, прошло всего четыре месяца – то есть всего ничего, – но в военное время многие процессы ускоряются и многое делается быстрее, чем в дни мира. Так произошло и с новыми самолетами. И в этом смысле кокоревский «Метеор» стал по-настоящему серьезным шагом вперед. Правда первые опытные образцы были собраны только в начале декабря, но зато этот монстр получился даже лучше исходного МиГ-17. Если «Болид» превосходил по скорости и некоторым другим характеристикам классический МиГ-15, то «Метеор-3М», который и пошел в конце концов в серию, был уже настоящим совершенством, как с точки зрения своих тактико-технических характеристик, так и с точки зрения весьма продвинутой авионики и значительно потяжелевшего вооружения. Чего стоил один только оптический прицел с радиодальномером, позволивший резко поднять точность бомбометания с пикирования.

Мощный двигатель, великолепная, заточенная под сверхзвук аэродинамика. Крейсерская скорость – 900 километров в час и боевая – до одной с четвертью скорости звука. А на пикировании и того больше, но зато и перегрузки при смене курса или выходе из пикирования такие, что легко можно потерять сознание и нахрен угробиться. Впрочем, Ара свои силы знала, как знала и свой предел, который у нее был вполне хорош, даже по сравнению с пилотами-мужчинами. Так что, получив от Скурихина «добро», она в десять часов утра была уже в воздухе и гоняла свой «метеор» до полного расхода горючего, попробовав все, что умела делать на «болиде». Покрутила фигуры простого и сложного пилотажа, сходила пару раз на бомбометание с глубокого пикирования, проверила скороподъемность и полет на разных высотах и на аэрополе вернулась такой счастливой, словно всю ночь кувыркалась в постели с Олегом, испытав при этом многократный оргазм. В общем, день удался, но, принимая душ после полета, Ара еще не знала, насколько. Она узнала об этом несколько позже, работая с бумагами в своем кабинете.

В три часа дня ей позвонил отец.

– Здравствуй, дочь!

– Здравствуй, отец!

Так они с ним теперь разговаривали.

– Слышал, гоняла сегодня «конька-горбунка».

– Отличная машина, – коротко ответила Ара, гадая, куда заведет их с отцом этот разговор.

– Поверю на слово, но я хотел поговорить с тобой о другом, – неожиданно сменил тему отец. – Устала?

– В каком смысле? – насторожилась Ара.

– В прямом, – уточнил Кокорев.

– Да нет, – ответила она, предположив, что у отца к ней некое важное дело, – не очень. Все в пределах нормы.

– Тогда так, – смилостивился наконец отец. – В 0.30 сегодня ночью с нашего заводского аэрополя отправляется в Будё группа «карбасов» в варианте тяжелого торпедоносца. Пойдут своим ходом, но полет непростой – почти на пределе дальности, а в перегонной команде, так уж вышло, образовалась неожиданная вакансия. Хочешь слетать?

– Будё? – переспросила Ара, не до конца уразумев, в чем здесь хитрость. – Это где?

– Это город такой в Нурланне[133], на атлантическом побережье. Наши войска его как раз на прошлой неделе отбили у шведов. А в городе, между прочим, находится крупная база Шведских военно-воздушных сил, и аэрополе с бетонным покрытием.

– Это хорошо, – «кивнула» Ара. – А теперь объясни мне, в чем здесь цимес?[134]

– В цимесе, – хохотнул отец. – В Будё уже третий день благоустраивается Олег. Перегонишь машину и можешь задержаться у него дней на пять-шесть. Встретишь с ним Новый год, ну и прочее, о чем мы с тобой как-то уже говорили. Шесть дней отпуска я тебе, как и обещал, выхлопотал, но ты уж постарайся, дочь. И вот еще что. Обратно придется добираться на перекладных – максимум сутки на дорогу, – и через Шлиссельбург. Ты мне будешь нужна там четвертого января на совещании в Отделе вооружений Флота…

«К Олегу! – вскинулась Ара, но ни словом, ни звуком не показала отцу, насколько она впечатлилась. – Вот это да! Завтра уже буду там… Но это, значит, что придется подумать и о ребеночке…»

– Спасибо, отец! – сказала она вслух. – Лучшего новогоднего подарка ты мне сделать не смог бы!

– Родная кровь, – явственно улыбнулся Кокорев на другом конце провода. – Как не порадеть! Ты, кстати, имей в виду, бог знает, что у них там на базе со снабжением. Есть с чем праздники встретить или шаром покати. Поэтому снаряди с собой чемоданчик с выпивкой и закуской. Чай, не пропадет!

– Обо всем-то ты подумал!

– А как же! – усмехнулся в ответ отец. – Обо всем или нет, но постарался ничего не упустить. И вот еще что. Всех дел не переделаешь. Езжай-ка ты, дочь, домой. Отдохни, снарядись в дорогу и вперед. В 11.00 тебя будут ждать на аэрополе в Огарково. Полетите оттуда.

– Спасибо! – еще раз поблагодарила отца Ара. – Сейчас доделаю срочные дела, сдам вахту и рвану домой.

– Тогда счастливой охоты! – рассмеялся отец и прервал связь.

«Вот же сукин сын! – беззлобно подумала Ара, кладя телефонную трубку на рычаги. – А может быть, действительно попробовать? Ребеночек, семья, то да се…»

Она посидела с минуту не двигаясь, представила себя беременной, покрутила головой, словно отгоняла непрошеные мысли, и снова взялась за телефон. Прежде всего позвонила в лавку Бурмистрова и поговорила с самим Михаилом Никитичем. С продуктами и напитками, в особенности в коммерческих магазинах, пока в Себерии все обстояло нормально. В смысле дефицита не наблюдалось, хотя цены и выросли. Так что она заказала шесть литровых бутылок качественной самогонки и четыре бутылки французского шампанского из старых запасов, балык уральской севрюги и сибирской нельмы, пару килограммовых банок кетовой икры и еще пару банок черной паюсной из Хазарии, десять килограммов местной ветчины и пару брусков копченой свиной спинки, затем сыр, разумеется, несколько головок жирного желтого сыра из Прибалтики и Вологодской губернии, бочонок с квашеной капустой и еще один с солеными огурцами, несколько караваев белого хлеба, масло, черный цинский чай, сахар, пряники и бельгийский шоколад. Посылочка получалась тяжелая и объемная, но «карбас», летящий без «сулицы», вполне потянет. Однако, чтобы два раза не заморачиваться, Ара попросила доставить заказ прямо к проходной аэрополя, там по дороге она его и заберет.

Дав отбой, она закурила и, глядя на карту Себерии, вдруг сообразила, что отец со своим отпуском подгадал так, словно знал.

«А может быть, что и знал?» – задумалась Ара, но по факту у нее на новогодние праздники приходились самые благоприятные для зачатия дни.

«К черту все! – решила она, все это обмозговав. – Не буду предохраняться. А там пусть будет, что будет. Я тоже хочу быть состоявшейся женщиной!»

Подумав об этом, Ара телефонировала в особняк Кокорева и попросила к телефону Настю Селифонтову.

– Настена, не в службу, а в дружбу, – начала она, дико стесняясь своей просьбы, – я сегодня ночью лечу кое-куда, где служит мой муж…

– Можешь не продолжать! – Настя бывшая Берг, как всегда, поняла ее с полуслова. – Красивое белье и набор «настоящей женщины», так?

– Соберешь, пока суд да дело? – робко поинтересовалась Ара.

– Дура, что ли? – удивилась Анастасия. – И духи приготовлю, и противозачаточные…

– Противозачаточные не надо.

– О как! Уважаю! – без тени сарказма или издевки оценила ее решение подруга. – Правильное решение, на самом деле, хотя это и не мое дело.

– Даже не знаю, что тебе на это сказать, – честно призналась Ара.

– А и не говори! – отмахнулась Анастасия. – Все с тобой и так ясно. Давай, приезжай скорей! Мы еще в баньку сходить успеем. Матушка твоя расстаралась…

– Мне бы еще поспать чуток… – осторожно заметила Ара. – Всю ночь лететь.

Лететь ей и в самом деле предстояло далеко и долго. Почти две тысячи километров. Не предел дальности, разумеется, – тут отец несколько сгустил краски, поскольку практическая дальность у «карбаса» 2800 километров, – но все равно не близко, ведь наверняка пойдут на крейсерской скорости, чтобы сэкономить горючее. И не только поэтому. На дворе зима, и, хотя в окрестностях Вологды ясно, ближе к Атлантике погода вполне может испортиться. Ветер, дождь, то да се. Всяко-разно надо иметь некоторый запас хода, чтобы наверняка дотянуть до базы. А в итоге торчать одной в кокпите торпедоносца и рулить в лучшем случае четыре с половиной часа. Так что, да – надо бы перед вылетом хоть немного поспать.

– Так ты не тяни, – пояснила между тем свою мысль Настя. – Попаримся и пойдешь баиньки.

Звучало соблазнительно, да и по времени получалось – вполне. Так что, закончив свои дела в конторе, Ара уже через час покинула свой директорский кабинет, а еще через сорок минут, припарковав вездеход у парадного крыльца, уже входила в дом…

* * *

Маршрут перелета был в целом известен и нанесен на карту, к тому же уверенно работали приводные радиомаяки. И тем не менее летели плотной группой, стараясь не потерять из виду идущие рядом машины, а вел всю стаю единственный хорошо знакомый с маршрутом пилот – капитан-лейтенант Куприянов. Ара шла мателотом сразу вслед за ним – это ей по блату выделили плацкартное место в кильватере головного корабля, – а справа и слева летели еще два торпедоносца. В общем, она видела всех троих и старалась держать постоянную дистанцию и эшелон, так как, во-первых, не хотела позориться, а, во-вторых, попросту боялась заблудиться. Пилотом она была хорошим, а вот штурман из нее, если по совести, никакой. Так что лучше не задремывать и идти в косяке.

Кокпит у «карбаса» был довольно просторный, но кресло штурмана располагалось, как и на «струге-вампире», позади пилотского. Сейчас там были сложены Арин саквояж, флотский сак и два ящика с продуктами и выпивкой. Впрочем, следует отметить, что она была не единственной, кто вез в далекую Швецию подарки к Новому году. Всей разницы, что в ее торпедоносце находились гостинцы, предназначенные одному конкретному человеку, капитану 2-го ранга Шкловскому, – ну, и кто там еще у него будет в собутыльниках, – а в остальных машинах летела почта и заказы, поступившие из дивизии единым списком. Дивизия была новая, Олега в нее перевели совсем недавно для укрепления кадрового состава, и Ара никого там пока не знала. Просто не успела познакомиться. Так что самогоночка и шампанское лишними не будут. Олегу еще с этими людьми служить, да и ей не помешает начать строить систему отношений с сослуживцами мужа. Тем более что она собиралась навещать его и в дальнейшем. Поэтому и тащила за тридевять земель и выпивку, и закуску. И себя любимую, разумеется, но это уже исключительно для собственного мужа.

Поколебавшись перед вылетом где-то с полчаса времени, она все-таки решила о своем прибытии ничего не сообщать и сделать Олегу настоящий сюрприз, свалившись на него нежданно-негаданно, как снег на голову. Конечно, существовал риск, что он там «служит» не один. На Флоте, тем более на войне, всякое бывает. Ара такого много видела и, на самом деле, прекрасно понимала, как это случается и отчего. Однако сама она соблазну ни разу не поддалась и полагала, что имеет право на взаимность. И пусть будет, что будет. Или он ей обрадуется, и они проведут вместе незабываемые зимние каникулы, или она улетит тем же транспортом, которым завтра ночью возвратятся в Вологду остальные девятнадцать пилотов. И тогда, естественно, ни о каком «зачать» не пойдет и речи. А вот если Олег не гуляет – во всяком случае, не гуляет по-наглому, – то будет им обоим и секс, и случай завести ребеночка. Мысли о ребеночке, впрочем, были пока какие-то невнятные, смутные и не определившиеся, – она даже не представляла пока, кто это будет, мальчик или девочка, – зато о половых излишествах думалось легко и конкретно, во многих и многих подробностях и с такими живыми и живописными деталями, что ее от одних только этих фантазий в жар бросало и стыд пробирал.

Не то чтобы она была такая уж стыдливая. Никак нет. Но опыта определенного свойства ей очевидным образом не хватало, а теория практику заменить, увы, не может. Тут, как в пилотаже, важен налет, техника и навыки. Воображение и импровизация, конечно, тоже приветствуются, как и хорошее знание материальной части – своей и партнера, – однако экспериментировать можно и нужно только умеючи. И смущение Ары проистекало прежде всего от неуверенности в своих силах. Представить-то она себе могла много чего, а вот как такое реализовать на практике, не сбившись при этом с ритма и не поставив себя в глупое положение, пока не знала. Чувствовала, что надо бы попробовать, хотя бы из интереса или из принципа, но стеснялась провалить «задание».

Вот об этом, как, впрочем, и о многом другом, связанном и не связанном с нежностью и страстью, она и думала всю дорогу до аэрополя в Будё. Все четыре часа и сорок семь минут полетного времени, проведенные в затемненной кабине. Думала – под шум моторов и под новоорлеанский джаз, который передавала какая-то из радиостанций супостатов, – но при этом не забывала следить за приборами и за ведущим, поглядывая время от времени и на соседей слева и справа по временам бросая взгляд. Еще иногда смотрела на звезды. Группа занимала эшелон 5500 метров, и большую часть пути они летели выше облаков и даже выше возникшего ближе к Скандинавии грозового фронта. Так что звездное небо над головой хорошо просматривалось через остекление кабины. Но, когда пошли на посадку, пришлось нырять в белое марево, которое по ночному времени казалось обретшей плоть тьмой.

В районе аэрополя Будё, имевшего какое-то непроизносимое название на шведском языке, погода стояла, прямо сказать, мерзкая. Три градуса выше нуля по Цельсию и мелкий унылый дождь. К тому же в это время года и на этой широте в пятом часу утра еще даже не рассвело. Да если бы и рассвело, при такой низкой облачности все равно было бы темно, как ночью. Условия для посадки так себе, но зато аэрополе имело бетонное покрытие и было отлично оборудовано. Тут тебе и прожектора, и мощные электрические лампы в фонарях, обозначающих границы посадочные полосы, а полос здесь, к слову, имелось целых две, и вообще, все было устроено по высшему разряду. Насколько Ара понимала, город и базу пермские егеря взяли с ходу, потому и аэрополе досталось себерцам целым и невредимым – летай не хочу!

Ара садилась третьей, но у нее и позывной был «Горбушка-три», так что очередность посадки была известна заранее.

– Горбушка-три, – спросили с башни, – ты как, парень, полосу видишь?

– Здесь Горбушка-три, – ответила Ара, – вижу проблесковые маяки. Разрешите посадку!

– Э… – сказала башня. – Вы кто вообще?

– Я пилот, – огрызнулась злая с устатку Ара. – Но да, парень, гениталии у меня чисто женские. Так что, посадку разрешаете?

– Разрешаю, – сказала после короткой паузы башня и в растерянности замолкла.

На самом деле, переговоры с башней были чистой формальностью, поскольку очередность посадки и интервалы между финишами были определены для каждого из пилотов еще в Вологде. Так что говорить-то Ара говорила, но и о деле не забывала. За разговором она снизилась – выдерживая по альтиметру оптимальные параметры глиссады, – сбросила скорость и добралась до порога ВПП. Здесь она снизилась еще больше и, ориентируясь на габаритные огни и подсветку, пошла на посадку. В результате села хорошо – как на учениях, – пробежалась по бетону полосы и, следуя распоряжениям вновь ожившей башни, вырулила в сторону от ВПП, на обозначенную фонарями стоянку.

Заглушив двигатель, Ара осталась сидеть в кабине, чтобы зря не мерзнуть и уж точно не мокнуть. Но привязные ремни, разумеется, отстегнула и вытащила из набедренного кармана комбинезона фляжку с крепкой старкой. Во время полета она никогда к алкоголю не притрагивалась, да и вообще при длительном перелете лучше ничего не пить. В уборную ведь не сходишь. Но сейчас, прибыв на место, она сделала пару глотков крепкой старой водки и снова связалась с башней.

– А что, господа, – спросила напрямик, – случаем не знаете, где сейчас находится кадваранг Шкловский?

– Отчего же, – откликнулась башня. – Здесь он, барышня, наблюдает за вашей посадкой. Что-то передать?

– Скажите, жена прилетела.

– Кто, простите? – поперхнулся голос.

– Передаю по буквам, – съехидничала Ара. – Женя, Ева, Нонна…

– Не надо, – сказала тогда башня. – То есть вы жена Олега Александровича?

– Родная, – хмыкнула в ответ Ара. – Так что, передадите?

– Ара? – раздался вдруг в ушных телефонах голос Олега. Слышимость была чудная, словно и не по радиосвязи, а из соседней комнаты.

– Не веришь своему счастью? – вопросом на вопрос ответила Ара.

– Не верю! – рассмеялся Олег. – То есть от тебя всего можно было ожидать, но чтобы вот так? Сюрприз удался!

– Я счастлива, милый, – улыбнулась Ара. – На самом деле, так и задумывалось.

– Я сейчас подъеду! – пообещал Олег.

– Давай, – обрадовалась Ара, – а то мне тут сидеть скучно, и еще у меня с собой гостинцы. Килограммов пятьдесят, чтобы не соврать. Самой не дотащить. Мышечной массы не хватит.

– Сколько-сколько? – опешил муж.

– Много! Я же сказала, полста кило. Выпивка, закуска, то да се. Я же к тебе на Новый год прилетела!

– Ну ты даешь!

– А вот об этом мы поговорим позже и наедине, – рассмеялась Ара. – Давай уже приезжай скорее!

– Еду.

И в самом деле, ее мужчина ждать себя не заставил. Подкатил к стоянке торпедоносцев буквально через четверть часа. И тут уже Ара вылезла из самолета, вернее, спрыгнула на землю через нижний люк. «Карбас» – машина довольно большая и высокая, к тому же двухмоторная. В кокпит можно попасть, или сдвинув назад часть остекления фонаря кабины, или через люк в днище, если, конечно, там не подвешена «сулица». И в том, и в другом случае, если никто не озаботился притащить лесенку, придется прыгать. С крыла выше, а из люка – всего ничего. Так что Ара прыгнула и практически сразу оказалась в объятиях Олега. Он ее успел подхватить на руки. Буквально в считанных сантиметрах над бетоном ВПП, но все-таки успел.

«Внимательный и ловкий! Ставим псису!» – счастливо подумала Ара и, позволив поднять себя повыше, поцеловала мужа в губы.

Но долго миловаться им не позволили обстоятельства. Набежали техники и, следуя четким приказам Олега, сгрузили из торпедоносца Арин багаж и скоренько перенесли его в локомобиль заместителя комдива.

– Заедем на пару минут в ЦУП[135], – сказал Олег, устраиваясь за рулем, – потом в штаб. Должен же я тебя познакомить с основными действующими лицами и исполнителями. Ну, а после уже поедем домой. Я как знал, что ты приедешь. Такой коттедж себе отхватил, закачаешься. Здесь же целый авиагородок при базе, на всех место нашлось!

– Кончай тараторить! – остановила Ара словесный поток разволновавшегося от неожиданной встречи мужа. – Скажи лучше, вас сильно бомбят?

– Вчера первый раз попробовали, но мы отбились, – уже спокойнее ответил Олег.

– ПВО подтянули?

– Подтягиваем.

– Значит, истребители прикрыли…

– У нас смешанная авиадивизия, – объяснил Олег. – Чуть севернее в Лёпсмаке и восточнее в Мёрквиде базируется полк «кочей». На вооружении у них стоят семнадцатые. Ну и два полка торпедоносцев. В одном знакомые тебе «вампиры», а другой вы только что к нам перегнали. Пилоты из учебного полка тоже должны прибыть со дня на день. Тогда переведем их на второе аэрополе. Мы ведь буквально на ходу доформировываемся. А гладко такое может быть только на бумаге.

– А вот и ЦУП, – сообщил он через мгновение, останавливая свой вездеход у дверей приземистого здания, увенчанного башней, наподобие маяка.

– Там найдется какой-нибудь закуток, чтобы переодеться? – Ара была одета в тяжелый зимний комбинезон, унты и теплый шлем, но у нее с собой были прихвачены китель[136], фуражка и реглан с меховой подстежкой. Форменные брюки и свитер были поддеты под комбинезон, а унты являлись разрешенным элементом зимней формы одежды флотских пилотов легких сил.

– Найдем, – улыбнулся Олег. Он вылез из локомобиля, галантно помог выйти Аре, подхватил сак с ее обмундированием и повел жену в дом.

Понятное дело, их уже ждали. Всем было жуть, как интересно, взглянуть на жену командира, к тому же прибывшую на базу таким экстравагантным способом – за штурвалом тяжелого торпедоносца. Поэтому встретили их шумно, с интересом и с нескрываемым удивлением рассматривая представшую перед ними маленькую женщину в зимнем комбинезоне без знаков различия.

– Лейтенант Бекетова! – бросив руку к виску, представилась Ара. – Рада знакомству, господа! Но, если позволите, я бы переоделась по-быстрому, а то в комбе жарко и неуютно.

Все тут же засуетились еще больше, показывая сразу на три разные двери, а Олег закатил глаза, а затем, уже провожая Ару в кабинет оперативного дежурного, хищно улыбнулся:

– Кажется, кому-то обеспечен еще один сюрприз.

Ара об этом как-то даже не подумала, но сейчас, когда Олег высказал эту мысль вслух, сообразила, что ее флотская тужурка выглядит так, что при виде ее качают головой даже бывалые ветераны.

«Что ж, – усмехнулась она мысленно, буквально вывинчиваясь из комба, – если не в фамильных драгоценностях, то хотя бы так…»

Так, это значит, без наследственных уральских изумрудов и рубинов, карельских аметистов и якутских бриллиантов, но зато с Себерским крестом 1-й степени, двумя «Михаилами» и двумя медалями «За героизм в бою». На второй год войны даже среди авиаторов такой иконостас считался редкостью. А у нее ведь еще и два очень непростых значка прикреплены чуть выше орденов: золотой «Пилот 1-го класса» и серебряный «Ас», выдаваемый только после десяти воздушных побед. Она же, имея в виду и крейсер «Кумано», – а тяжелые крейсера засчитываются торпедоносцам за пять побед, – и удачные атаки на великобританские авианосцы, которые были расценены как четыре победы, имела рейтинг «шестнадцать плюс», что в глазах пилотов вообще круть немереная. Ара даже надевать реглан из-за этого не стала, чтобы вдоволь покрасоваться перед подчиненными своего мужа и насладиться заслуженным успехом. Все-таки она женщина или как? Ей красоваться самой природой заповедано.

Ну, она и покрасовалась. Сюрприз, что называется, удался, но праздник длился недолго. Как раз до того момента, когда кто-то особенно глазастый не заметил на рукаве Ариной тужурки нашивки за ранения. Вот они произвели на господ офицеров очень сильное впечатление. У большинства даже настроение разом испортилось.

– Бекетова! – вдруг ударил себя по лбу довольно молодой еще капитан-лейтенант. – Вот же я губошлеп! Но как тесен мир! Я вас, лейтенант – вы тогда еще мичманом были – вывозил с аэрополя Круглая. Это на мысе Брюса… Я вас, стало быть, в госпиталь переправлял, во Владивосток. Это ведь вы были на торпедоносце? Я прав?

– Я, – кивнула Ара, – но вы уж извините меня ради бога, ничего этого я не помню. В отключке была. Однако же спасибо!

– Что за история? – спросил кто-то из молодых.

Ара вздохнула, но не стала вмешиваться, только бросила быстрый успокаивающий взгляд на мужа. Его при воспоминании о том дне до сих пор в пот бросает. Он же был в воздухе, когда ее подбили, знал, что ранена. Но на базу Ара тогда не вернулась, и пока выяснилось, что она направила торпедоносец на мыс Брюса, едва не поседел. Второй раз в тот же день его неслабо приложило, когда он добрался наконец до госпиталя и нашел там Ару, покоцанную японскими пулями и сильно побившуюся при посадке на брюхо. В общем, тяжелые воспоминания, причем для него даже больше, чем для нее.

– Я вас, лейтенант, оттого и не узнал, что вы тогда выглядели несколько иначе. Ты уж прости, Олег Александрович, но из песни слов не выкинешь. А жена у тебя, оказывается, не только герой, но и красавица.

– Не о чем, Кирилл Андреевич! – через силу улыбнулся муж. – Получается, я тебе за Варвару обязан и непременно проставлюсь. Да вот хотя бы и сегодня вечером. Как мыслишь, Варя, можем мы ввечеру прием организовать?

– Легко! – улыбнулась Ара. – Заодно вспомним о нашей встрече в Каменке!

– Это да! – усмехнулся Олег.

– Отличная идея! – поддержал между тем Ару каплей. – Только давайте сделаем так. Во-первых, мы сейчас отпустим господина кавторанга домой. И не волнуйся, Олег Александрович, ничего здесь без тебя не развалится, а, если что пойдет не так, обещаю сразу же телефонировать. Ну и во-вторых. Не надо приглашать домой. Соберемся в кантине. У нас и оленина парная имеется, и кабанчиком в городе разживемся. Селедка опять же, лосось копченый, бараний окорок. Да мало ли что еще найдем. С продуктами, сам знаешь, дела обстоят лучше некуда. Аквавита[137] прикупим. Может быть, даже линье-аквавит[138] раздобудем. А вы с Варварой… Извините, лейтенант, не спросил вашего отчества…

– Авенировна, – усмехнулась Ара, представляя уже и день в объятиях мужа, и вечерний загул.

– Ну, а вы, стало быть, Варвара Авенировна, проставитесь, чем бог послал. Но кормить и поить эдакую ораву нечего. Сами себя прокормим!

Так начался ее отпуск, и надо сказать, все получилось у них даже лучше, чем она планировала. Офицеры штаба и в особенности комдив каперанг Коковцев, прибывший в Будё только на следующий день, буквально силой вытолкали Олега со службы, что бы он мог посвящать больше времени своей «замечательной супруге». Шкловскому было дико неудобно, но по факту он действительно проводил с Арой, что называется, дни и ночи. В том смысле, что они не заморачивались тем, ночь на дворе или день, и отправлялись в постель тогда, когда приспичит, а не тогда, когда положено. Можно было бы, конечно, не только в постели, но холодный климат и сырая зимняя погода занятиям сексом везде, где вздумается, не способствовали. Впрочем, имелось одно любопытное исключение – шведская баня, примыкавшая к дому, который занял Олег. Вот там, в сауне, у них получалось тоже неплохо, тем более что оба они были пилотами, и здоровье им эти половые излишества пока позволяло. Другой бы кто мог и скончаться от перегрева и высокого кровяного давления, но не они. Да и, вообще, баня ведь – это чистота, а чистота, как известно, залог здоровья. Вот они и повадились оздоровляться, тем более что с потом из организма замечательно выводится алкоголь. А пить приходилось едва ли не каждый день, благо поводов хватало…

2. Шлиссельбург

Декабрь 1954 – январь 1955

В последний раз Маша пришла к ней перед самым Новым годом. В Кобонском Бору по случаю войны было пусто и тихо. Ни домочадцев, ни большинства слуг. Все разъехались. Кто на службу, а кто в «эвакуацию» в рощинское имение на Печоре, а те, кто остался – Анна Карловна и Стеша, – жили во флигеле и в дела «княгинюшки» не вмешивались. Понадобится что-нибудь, сама позовет, недаром же по всему дому телефонный кабель протянут. Однако на этот раз ничего ей от них не требовалось, да и заехала она в Кобону буквально на пару минут: знала, Маша, если и появится, то только затем, чтобы окончательно попрощаться. Так и случилось.

Подруга перешла, как обычно, прямо в Лизин кабинет, и они с минуту просто стояли друг напротив друга и молча смотрели одна на другую так, словно собирались запомнить на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, так все и обстояло: встанет между мирами барьер, и они уже никогда больше не встретятся.

– Вот, – сказала наконец Маша и протянула Лизе пакет из плотной желтоватой бумаги, – на память. Чтобы вспоминала иногда.

– Что там? – спросила Лиза.

– Посмотри, – предложила Мария.

– Как скажешь.

Лиза вскрыла пакет и достала из него тоненькую пачку фотографических снимков. Все они, как она сразу же заметила, были выполнены в аутентичной для нынешней Себерии технике. Уже цветные, но несколько блеклые, так что найди их кто, никогда не догадается, кто на них изображен и где сделаны эти снимки. А между тем фотографии эти являлись по большому счету «последним прости» уходящей эпохи. Немолодая и несколько погрузневшая, но все еще симпатичная Лиза Берг. Она же с мужем и повзрослевшими детьми. И еще пара снимков на эту же тему, сделанных, однако, в таких местах, которые никому и ни о чем не говорят и сказать не могут. Ну а на остальных Маша, то одна, то со своим мужем Уго – бывшим техасским коммандером Уго Устари.

– Что ж, – сказала Лиза, убирая фотографии в пакет, – недаром говорят, что у дураков мысли сходятся.

– Вообще-то так только русские говорят…

– Не придирайся! – отмахнулась от подруги Лиза, подошла к письменному столу и, взяв со столешницы приготовленный на такой как раз случай пакет, вернулась к Маше.

– Держи! Тут наши фотографии. Снимала на твой телефон. Девайс тоже возьми. Нечего ему тут больше делать…

Обменявшись сувенирами, они еще посидели немного у столика в углу кабинета. Выпили по маленькому стаканчику старки, выкурили по сигарете, ни о чем практически не говоря, – ибо все уже давно и не единожды было сказано, – обнялись на прощание и расстались, что называется, навеки. Мария шагнула от стола и разом исчезла, а Лиза еще смотрела ей вслед, словно хотела заглянуть в мир, куда ушла ее подруга. А потом вдруг потяжелел афаэр, висящий у нее на груди вместе с нательным крестиком, и она поняла – уловила и осознала, – что между мирами встал непреодолимый барьер, и ходу ей теперь в эти далекие-близкие миры нет и не будет.

«Прощай».

С кем она прощалась? С Машей? С Лизой Берг? Со своей молодостью и другой жизнью? Наверное, со всем сразу.

– Ну, все, все! – сказала вслух, подавив нахлынувшую было слабость. – Нечего сопли распускать! Ты, Лиза, адмирал, тебе бабской дурью маяться невместно!

Она опрокинула еще один стаканчик старки и, заперев кабинет, пошла на улицу, где ее ждал геликоптер.

* * *

Тридцать первого декабря она работала, как в любой другой день. На дворе война, та самая, которую в ее прежнем мире назвали бы мировой, а здесь отчего-то прозвали общемировой. Впрочем, не в названии дело, а в сути. А суть, если правду сказать, была омерзительна до ужаса, потому что еще Лев Толстой, который в Себерии отчего-то не народился, писал, что война противоестественна и противна человеческой природе. Ну, или что-то в этом роде. Лиза за давностью лет точных цитат уже и не помнила почти. Но сути дела это не меняет, Себерия воевала, и мобилизация, имея в виду не только солдат и офицеров, набирала обороты. Увеличивалось военное производство и, значит, сокращалось гражданское. Уходили на войну мужчины, а на их место вынужденно заступали женщины. Указ Великого князя от пятнадцатого сентября разрешал мобилизацию в промышленность и системы здравоохранения, просвещения и тылового обеспечения всех женщин, имеющих гражданские профессии, а также выпускниц гимназий, слушательниц женских курсов и студенток университетов, кроме, разумеется, литерных специальностей, к которым относились медицина, технические профессии, юриспруденция и ветеринария. Напряжение росло, расходовались стратегические запасы и потихоньку таяли ресурсы, которые следовало восполнять. И ко всему этому в той или иной мере имел отношение Флот.

Взять хотя бы ресурсы. Хлеб и овощи, свежие и консервированные, поступали в Себерию из Византии и Техаса. Из САСШ через Техас и Тихоокеанский Союз поступало мясо, кукуруза, а также хлопок, железная руда, бокситы, промышленная продукция широкой номенклатуры и кое-какая техника двойного назначения. Но все это следовало доставить получателю, загрузив в трюмы морских и воздушных грузовиков, а их, в свою очередь, требовалось охранять при переходе из нейтральных стран в воюющие. И, разумеется, это была зона ответственности Флота. Так что Флот не только воевал, но и занимался снабжением. А еще он перевооружался, разворачивал новые соединения, укреплял кадровый состав, строился и ремонтировался, наступал вместе с армией и с нею же вместе держал оборону, эвакуировал раненых и обеспечивал тылы воюющих армий, строил планы и разрабатывал операции, вел разведку и охранял свои собственные секреты. Так что, видит бог, Лизе хватало головной боли. Чего ей не хватало, так это времени, а порой и сил. Ведь не двужильная же она, на самом деле!

Однако, куда ни кинь, всюду клин – имя которому ответственность за страну и Флот, да еще и во время такой тяжелой войны, – и Елизавета впрягалась и тянула, без жалоб и стенаний, поскольку четко понимала, что делает и зачем. При этом набольший боярин Адмиралтейства адмирал Ксенофонтов исполнял в последнее время исключительно представительские функции, переложив основной груз своих обязанностей на Лизу. Из этого, однако, отнюдь не следовало, что всегда и везде она обладала полной свободой действий. Время от времени Ксенофонтов «просыпался» – чаще всего по просьбе некоторых высокопоставленных интересантов в промышленности, правительстве или великокняжеском дворце – и начинал лезть куда не следует. И, значит, Лизе приходилось еще и объясняться с Самим, уговаривать его и искать с ним компромиссы, чтобы окончательно не испоганить то, что было с таким трудом выстроено. В общем, мало у нее было забот, так приходилось еще разруливать многочисленные ведомственные и межведомственные конфликты. И представительских функций, к слову сказать, никто с нее снимать не собирался, а это значит, что приходилось тратить время еще и на сидение в президиумах, награждение отличившихся в бою и на прочее все. Так что да, последние двенадцать месяцев она крутилась буквально как белка в колесе, но и не крутиться было нельзя. Обязательства, взятые на себя добровольно и без принуждения, следовало исполнять.

Поэтому и тридцать первого – в Новый год – она позволила себе взять паузу только в десятом часу вечера. Все-таки ей тоже хотелось хоть немного расслабиться, и Новый год представлялся для этого великолепным поводом. Но домашнего праздника не получилось. Вадим был на фронте и выбраться домой, как планировал еще неделю назад, так и не смог: поляки активизировались и явно предполагали провести зимнее наступление. Аркадий и Борис учились в военных училищах, куда с началом войны перевелись из своих университетов. Из прочих родственников, так уж вышло, в Шлиссельбурге оставалась одна лишь Полина Берг. Вот с ней Лиза и договорилась встретиться и отметить праздник вместе. Поэтому без четверти десять она подняла телефонную трубку и попросила соединить ее с собственной квартирой на Смолянке.

Полина по случаю военного времени и по тем же обстоятельствам, что и Лиза, зимовала в Шлиссельбурге одна. Являясь действующим хирургом и главным врачом клиники при Старой Лекарской школе Шлиссельбургской Академии, она и сама работала, как вол. Без выходных и нормированного рабочего дня. Поэтому еще в октябре они сговорились с Лизой съехаться, чтобы не возвращаться после работы в совсем уж пустой дом, и в качестве общего логова выбрали квартиру Лизы в доме Корзухина. Из этого, разумеется, не следует, что ни одной из них – то одной, то другой – не приходилось ночевать на Смолянке в одиночестве. Бывало, что уезжала по делам службы Лиза, случалось и Полине остаться на ночь в клинике, на три четверти превратившейся, как и следовало ожидать, в военный госпиталь. Однако конкретно сегодня Полина обещала приехать домой пораньше, купить по пути что-нибудь вкусненькое к праздничному столу, и даже, более того, этот стол накрыть.

– Привет! – сказала Лиза, едва Полина сняла трубку. – Извини, что закопалась. Буду буквально через сорок минут.

– Не оправдывайся, – отмахнулась невестка. – Пока ты на посту, у меня на сердце как-то спокойнее, и не у меня одной. Любит тебя народ, Веточка, – хохотнула, припомнив, как ее собственный муж, долгое время бывший по отношению к Лизе злобным хамом, в конце концов оттаял и назвал сводную сестру Веточкой, как звала ее в детстве одна лишь родная мать.

– Ладно, полковник, – хмыкнула в ответ Лиза, – не выпендривайся, а то живо на губу загремишь!

– Извиняйте, тетенька-адмирал, – хихикнула вредина-сноха, – я больше так не буду, честное скаутское!

– Ладно, не тянись! Скоро буду!

С началом войны профессор Полина Берг получила звание полковника медицинской службы, чем ужасно развеселила и своего мужа – генерал-лейтенанта Берга, и Лизу, и Рощина, которые вдруг обнаружили, что теперь у них в семье «все подряд» военные, ну кроме разве-что Петра, но он Лизе не брат и не сват, а всего лишь бывший муж. А так, что ж, Иван Кениг – контр-адмирал, его жена Татьяна, приходящаяся Лизе двоюродной сестрой, – кадваранг, а Виктор и Дарья Шумские – военные корреспонденты – майор и капитан. Впрочем, хотя звания у Лизиной двоюродной сестры и ее мужа были определенно армейскими, фильмы они снимают только о Флоте, получив аккредитацию в отделе печати Адмиралтейства. По блату, так сказать, но тоже, хоть и на свой лад, воюют.

Пока добиралась домой, пошел снег. Городское освещение было сведено к минимуму – редким синим лампам, – на окнах домов светомаскировка, а на улицах ни души. Просто сюрреализм какой-то, а не новогодняя ночь. Однако и то правда, что за последние пару месяцев город порядком опустел, за два часа до Нового года тем более. И не факт еще, что снова не будут бомбить. Великобританцы и франки в этом смысле как были подонками в мирное время, так говном и остались. На войне, как в дни мира.

Себерия принципиально не бомбила поляков и франков в Рождество, не собирались портить простым людям праздник и сегодня, но противник, любивший порассуждать о том, какие они утонченные гуманисты и джентльмены, джентльменских негласных соглашений не признавал и бомбил все, до чего мог дотянуться, и когда ему в голову взбредет. Летали франки и бриты из Польши, размеры которой в последнее время несколько сократились, но все еще позволяли бомбардировщикам и корветам, взлетевшим с аэрополей Слупска, Ломжи и Бреста, достигать Ниена, Шлиссельбурга, Пскова и Новгорода, еще недавно считавшихся тыловыми городами. Минску, Вильнюсу и Могилеву приходилось много хуже. Их бомбили постоянно и безжалостно. А в последнее время участились атаки еще и с северо-запада. Великобританцам и датчанам удалось построить аэрополя в Гренландии и на острове Сварвард. Ну, и великобританские и франкские авиаматки время от времени прорывались в Баренцево море, и тогда их штурмовики и бомберы атаковали то Мурманск, то Архангельск, а то устраивали рейд и на Великий Устюг. Вологду и Ярославль, правда, пока не тревожили. Слишком далеко с любой стороны, что с севера, что с юга. В Вологде, к слову, гостевала сейчас у Ары Бекетовой дочь Полины Анастасия Селифонтова с сыном.

«Тоже головная боль, – покачала она мысленно головой, вспомнив про дом Кокорева в Устье-Вологодском и о некоторых его обитателях. – И надо бы как-то выяснить, знает ли Полина, зачем Виктор повадился ездить в Вологду. Если не знает, то, наверное, лучше бы ей узнать, а то…»

«А то что? – спросила она себя через мгновение. – Настя взрослая девочка и вправе сама решать, с кем и как ей любиться. Замужем была, по факту вдова, сына покойному мужу родила… Если, разумеется, это его сын. Но если мальчика ей сделал Виктор, то тем более, пусть уже сойдутся, что ли, и не дурят людям головы. Как говорится, лучше поздно, чем никогда. Так что пусть устраивают жизнь на свой манер, но Полине об этом все же следует знать, причем без всяких „а то“».

* * *

«Накаркала!» – Лиза прислушалась к завыванию сирены, сукины дети решили отбомбиться без десяти минут двенадцать.

– На психику давят, – сказала она вслух. – Не бери в голову, Полина! Прорвемся!

– Вот же злобные твари! – выругалась та, коротко взглянув на плотно занавешенное окно. – Пойдем в бомбоубежище?

– Еще не хватало! – отмахнулась Лиза. – Чему быть, Поля, того не миновать! А я от них бегать не стану! Не доросли еще! Но ты, подруга, никому об этом не рассказывай, а то выйдет неловко. Свои же собственные приказы нарушаю…

На самом деле война с Великобританией задела ее за живое. Она и раньше-то не слишком жаловала альбионских супостатов – имелась у нее с ними любопытная история отношений, – но эта война… Война со страной, в которой ее бывший председательствует в Палате лордов, а сын злейшего врага командует Роял Нэви[139].

«Нарочно не придумаешь!»

– Давай-ка проводим уходящий, – предложила она, разливая водку. – Запьем, стало быть, горечь горечью. А новый год встретим шампанским, чтобы нам было весело, а им, – указала она большим пальцем куда-то за зашторенное окно, где раздались первые выстрелы зенитных орудий и учащенные стаккато счетверенных крупнокалиберных пулеметов, – врагам нашим, чтобы стало горько до слез.

– Красиво излагаешь! – улыбнулась Полина и подняла рюмку.

– Ну, извини! – пожала Лиза плечами. – Само как-то вырвалось.

Водку они выпили под звуки первых, к счастью, далеких взрывов, но не успела Лиза вернуть свою пустую рюмку на стол, как зазвонил телефон.

«Чего и следовало ожидать, – подумала, вставая из-за стола, – знать бы еще, что приключилось на этот раз».

– Готовь шампанское и бокалы, – попросила она Полину. – Я мигом!

Она подошла к аппарату, сняла с рычагов трубку, поднесла к уху:

– Браге на проводе!

– Три семерки, ваше высокопревосходительство! – Голос был незнакомым, очевидно, телефонировал кто-то из ночных дежурных.

– Подожди минутку, – коротко бросила в трубку и, вернув ее на рычаги, повернулась к подруге: – Давай, – кивнула на бутылку «Моэт и Шандон». – Если застряну, разливай и приходи ко мне в кабинет.

Аппарат флотской связи с защищенной от прослушивания линией имелся в доме только в Лизином личном кабинете. Так что на связь она вышла даже раньше, чем обещала.

– Браге на проводе.

– Переключаю на Оперштаба, – сообщил давешний голос, и еще через десяток секунд ее соединили с оперативным дежурным штаба Флота.

– Капитан Валаамов, – представился тот. – Срочное сообщение.

– Слушаю вас. – Лиза уже поняла, что речь пойдет не о мелком инциденте. Оперативный дежурный штаба Флота не стал бы телефонировать первому заместителю набольшего боярина Адмиралтейства по пустякам. Тем более ночью. В особенности если это новогодняя ночь.

– Атакован Крым! – сообщил Валаамов. – Существует опасение, что это только начало.

– Дакия?[140]

– Да, по-видимому.

– А что же разведка? – спросила тогда Лиза, соображая, частью операции какого масштаба может являться удар по Крыму.

– Видно, проморгали, – коротко ответил Оперштаба.

– Если австрийцы в деле, то надо ждать удара по Киеву, – Лиза боялась даже представить масштаб ошибки, допущенной разведывательными службами Себерии. Однако сейчас было не время искать виновных и «рвать и метать», – хотя Кенигу и стоило бы морду набить, – надо было действовать и действовать безотлагательно. – Когда собирается Большой Форум?

– В два часа.

– Спасибо за информацию, – поблагодарила Лиза. – Буду ровно в два.

Она взглянула на часы. Было без двух минут двенадцать.

«Три минуты дела не решат!» – Она успела выйти к Полине на мгновение раньше, чем та надумала отойти от стола.

– Открывай!

– Что-то случилось? – спросила любимая невестка, возясь с пробкой.

Вообще-то, с тех пор как Надя с Клавой окончательно перебрались в Милан, Полина осталась здесь, в Шлиссельбурге, единственной настоящей Лизиной подругой.

– Сначала выпьем, остальное потом, – отодвинула Лиза проблемы в сторону.

– Как скажешь!

В общем, они успели как раз к двенадцатому удару курантов – часов на башне Новгородского кремля, бой которых традиционно транслировали в новогоднюю ночь по себерскому радио. Подняли бокалы с франкским шампанским – «ничтожные люди эти франки, но шампанское и коньяк делать умеют», – чокнулись, пожелав, чтобы «всё у них у всех было хорошо», выпили, и только тогда Лиза объяснила ситуацию:

– Похоже, начинается большая заваруха, – сказала она. – Я должна тебя покинуть, ты уж прости. Но еще по одной выпить успеем, да и закусить не помешает. Я только сделаю звонок и переоденусь.

Лиза вызвала по телефону машину и приказала поднимать людей по «списку 3». Затем надела форму и снова вышла к столу:

– У нас минут двадцать, – сообщила, взглянув на часы. – Как раз успею поесть.

После этого минут пять молчала, ела – как всегда, быстро, но «интеллигентно», – потом разлила водку и взглянула на Полину:

– Деликатный вопрос, – сказала наконец. – Вроде бы и не мое дело и в то же время как есть мое.

– Это ты о чем? – заинтересовалась Полина.

– О Насте…

– Ах, это! – сразу же успокоилась Полина. – Это не секрет. Вова Селифонтов вполне мог родиться Якуновым-Загородским, но Вите тогда едва исполнилось восемнадцать, и Настя решила как решила. Я к ее замужеству никакого отношения не имела. Замуж не толкала, но и не отговаривала. Селифонтов приятельствовал с Григорием, а Гриша про отношения Насти и Виктора ничего не знал.

– А ты, значит, знала…

– Ну, не дура же, – пожала плечами Полина. – Видела, знала, но решила не вмешиваться. Ну, а потом вмешиваться стало уже поздно.

– И что теперь? – поинтересовалась Лиза, поднимая рюмку.

– Не дети, разберутся как-нибудь. Твое здоровье!

Глава 10

1. Шлиссельбург

Январь, 1955

Надо отдать должное «супостатам». Они подготовили, сумев сохранить это в секрете от Себерии и ее союзников, и осуществили, вероятно, самую грандиозную военно-политическую операцию в истории, имевшую весьма серьезные стратегические цели и могущую привести уже в ближайшей перспективе к весьма серьезным последствиям. Франки и великобританцы сумели уговорить Конфедерацию венгров и каваров[141], а также австрийцев и даков вступить в войну. Не суть важно, как им это удалось. Все три страны имели свои интересы «по ту сторону границы». Причем жертвой их жадности были назначены Византия, Крым и Киев. Франки решили не ждать, пока Киев созреет, чтобы перейти от формального нейтралитета к открытой поддержке Себерии. Они – в данном случае обошлось почти без участия великобританцев – науськали своих младших партнеров, клевретов и сателлитов, напасть первыми. Идея, если честно, дорогого стоила. Киев к большой войне был практически не готов, Византия, пожалуй, тоже. Сокрушительный первый удар, поддержанный к тому же франкскими воздушными эскадрами, а позже и их экспедиционным корпусом, мог привести к быстрому прорыву в глубину территории, и тогда Себерии волей-неволей пришлось бы помогать своим союзникам и побратимам. И не только из соображений чести и в соблюдение гласных и негласных договоров, а потому что падение Византии и оккупация Крыма перекрывали Себерии доступ к средиземноморской торговле, а разгром Киева открывал противнику путь к княжествам северо-восточной и центральной Руси, к Итилю и далее везде. Соответственно, себерцы будут вынуждены вмешаться, увеличив и без того огромный фронт противостояния. Ну а для того, чтобы сделать задачу обороны еще более сложной, великобританцы, франки и поляки запланировали зимнее наступление. Его подготовку себерцы как раз заметили, но не могли знать, – вернее, не смогли вовремя узнать, – что это всего лишь часть грандиозной стратегической операции.

И вот вместо того, чтобы напиться и лечь спать, Лиза в новогоднюю ночь проводила срочный брифинг с разведчиками и оперативниками из «списка 3». Времени у них было мало, поскольку через час должно было состояться совещание в штабе главкома Флота адмирала Гаврилова, а дальше больше – наверняка придется совещаться и с главковерхом князем Кропоткиным и с политическим руководством Себерии, которое тоже уже ехало, кто куда, решать срочные и по большей части неотложные вопросы по линии МИДа и МВД, стратегической и политической разведок, и по линиям многих и многих иных министерств и ведомств.

Как и следовало ожидать, набольший боярин Адмиралтейства адмирал Ксенофонтов весьма своевременно занемог – в данном случае, однако, это шло на пользу делу, – зато все остальные адмиралы прибыли в Адмиралтейство незамедлительно и уже поднимали на крыло свои отделы, сектора и департаменты. Как и что случится затем, никто пока не знал, но этой ночью спать было нельзя, просто потому что некогда. Нужно было понять, что происходит и решить, что в этой ситуации можно и нужно делать. Этим, собственно, и занимался узкий форум, созванный адмиралом Гавриловым. На заседании в штабе Главкома присутствовали все основные игроки флотской команды и два представителя армии, от Главковерха и Генерального Штаба. Было два часа ночи. Сведений за прошедшие два часа сильно не прибавилось, но кое-что все-таки прояснилось.

В Крыму были атакованы военные и гражданские объекты – прежде всего, морские порты, аэрополя и вещательные станции, – всех трех совладельцев полуострова: Киева, Византии и Генуи. По косвенным данным – пленных пока еще не было – в операции участвовали даки и франки. Византийцы и генуэзцы, как ни странно, от первой волны отбились совсем неплохо и, разобравшись попервости в том, что происходит, связались по секретным каналам не только с метрополиями, но и со штабом Флота Себерии. Киевляне же, понадеявшиеся на свой нейтралитет и общее с франками и великобританцами прошлое, удар, к сожалению, пропустили. И теперь, как передавали себерские официальные представители в Крыму, там «все горело и взрывалось» и, возможно, даки уже высаживали десант.

В Византии наступление франков и даков велось в нескольких направлениях: на города Варна, Пловдив, Лика, Триадица[142] и Ниш, но что там сейчас происходит на самом деле, никто пока не знал. Сами византийцы, похоже, тоже. Ночь на дворе, линии связи нарушены, – возможно, диверсантами, а, может быть, артобстрелом и бомбардировкой, – города под бомбами, а население в шоке. Паника, противоречивые слухи, разрушенные мосты и узловые станции, беспомощность местных властей и черт знает что еще до кучи. В Киеве, к слову, то же самое, но киевляне атакованы пока только в Крыму, и сейчас, насколько поняла Лиза намеки Главковерха, министр иностранных дел Добролюбов и премьер Коновалов изо всех сил пытаются вразумить своих друзей киевлян, чтобы перестали изображать из себя гребаных нейтралов и двинули войска к границе.

– Таким образом, – закончил свое выступление адмирал Гаврилов, – в ближайшие два-три дня нам придется туго, поскольку инициатива целиком на стороне противника. Пока определимся и разработаем контрмеры, предлагаю не предпринимать резких движений, но все-таки усилить наши главные группировки за счет стратегических резервов.

Адмирал замолчал и обвел всех присутствующих тяжелым взглядом, остановившись в конце концов на Лизе, которую он по необходимости терпел, но не любил, если не сказать жестче:

– Ваши предложения, господин адмирал?

– Спасибо, Иван Евстигнеевич, – Лиза встала и одернула китель. – Предлагаю стратегические резервы пока не трогать, но привести в состояние готовности к выступлению сразу по поступлении приказа. В нашем распоряжении, однако, имеются фронтовые резервы, резервы командующих направлениями, учебные полки округов и части, находящиеся на отдыхе и переформировании. Как быть с генуэзцами, я не знаю. Это не нам решать, но вот византийцы – это другое дело. Они наши союзники, поэтому предлагаю сейчас же безотлагательно направить в Крым 23-ю эскадру, усилив ее авиаматкой «Бырранга», она как раз закончила ремонт в Ниене и готова к выходу, и крейсерами 8-й дивизии. А вечером – полагаю, как раз успеем сформировать отряд – восемь тяжелых транспортов с линии Кострома-Пермь-Амурск и пять тяжелых транспортов с линии Архангельск-Ниен с двумя бригадами ПВО и как минимум с двумя ударными бригадами из резервов Восточного направления. Прикрывать караван будет Онежская флотилия быстрого реагирования. Это тактический резерв Адмиралтейства. Этими силами мы гласно поможем византийцам в Крыму и негласно киевлянам. А то потеряем Крым, потом возвращать – кровью умоемся.

– Вы все это в голове держите? – встрял в паузу незнакомый Лизе генерал-лейтенант из Генерального Штаба.

– Да, – кивнула она, ничуть не удивившись вопросу. Этой ее способности удивлялись все и всегда, но свои уже привыкли, а этот генерал был явно из новичков. – У меня хорошая память, господин генерал. Но раз уж вы заговорили, было бы хорошо, если бы вы, я имею в виду армию… Так вот, если бы вы могли к середине дня сформировать хотя бы небольшую группировку – две-три дивизии на первый случай, – мы бы следующей ночью перекинули их в помощь материковой Византии. Со своей стороны, я имею в виду Флот, мы имеем возможность послать туда уже сегодня 11-ю эскадру и перебросим дополнительно в течение дня, если адмирал Гаврилов, разумеется, не возражает, два истребительных полка и бомбардировочный полк из свежих формирований, а также истребительный полк и полк торпедоносцев, находящиеся на отдыхе, и еще один бомбардировочный полк не полного состава с переформирования. Этим мы на первый случай поможем византийцам стабилизировать фронт.

– Это все? – Гаврилов был отличным командующим, но при этом привык работать в несколько ином, замедленном темпе. Будь он хозяином положения, он бы все сделал четко, но не торопясь: провел бы нынешнее заседание, наметив главные цели на день и следующую ночь, дал бы задания подчиненным выяснить, какими силами они могут сейчас оперировать, согласовал бы возможные решения с армией и политическим руководством и где-то через день развернул бы осознанную помощь в прояснившихся обстоятельствах. Лиза же считала, что это все, конечно, правильно и разумно, вот только действовать, по ее мнению, надо было так быстро, как только возможно. Гаврилов ее понимал, оттого Лиза его и раздражала. Но и конфликтовать он с ней не мог: в отсутствие набольшего боярина лицом Адмиралтейства являлась адмирал Браге-Рощина.

– Нет, не все. – Другой бы кто вспылил или еще что, но только не Лиза. Она многому научилась за прошедшие годы. И конкретно – научилась держать себя в узде, ничем не выдавая своих мыслей и чувств. Этому научила ее работа в Сенате. – На границе с Киевом у нас сейчас стоят две армии и три эскадры. Войска, как я понимаю, так себе, да и эскадры никак не лучшие, но полагаю, на первый случай этого хватит. А там уж будем действовать по ситуации…

* * *

Следующие три дня слились для Лизы в один бесконечно длинный день. В Крыму шли тяжелые бои, впрочем, на всех остальных фронтах дела обстояли ненамного лучше. Однако с Крымом Лиза успела как раз вовремя, чтобы не дать дакскому десанту захватить ключевые районы полуострова. Разумеется, тут и там франкам и дакам удалось создать довольно крупные плацдармы, но все основные морские порты и аэрополя полуострова остались за себерцами и византийцами, которые здесь действовали куда лучше, чем на своей основной территории. Генуэзцы, как ни странно, тоже отбились, потеряв один лишь Чембало[143]. Киевляне, поддержанные своевременно пришедшими на выручку себерцами, вопросов о правомерности вмешательства задавать не стали, взбодрились и дрались теперь в полную силу. Однако киевских подкреплений было пока мало, да и Себерия ничем серьезным помочь не могла. У нее едва хватало сил поддержать киевлян на направлениях главного удара: на подступах к Едисану[144], Виннице, Черновцам, Станиславу и Львову.

В свою очередь, себерские войска были атакованы по всему польскому фронту, причем в наступлении приняли участие не только польские, но и франкские соединения, а поддержку с воздуха осуществляли еще и великобританские эскадры. Вообще, в Польшу через Австрию нагнали столько авиации, артиллерии и бронеходных дивизий, что возникла угроза прорыва к Клайпеде и Вильно. Крайне тяжелые бои шли также на подступах к Гродно и Бресту. В общем, обстановка была близка к критической, но здесь – на западе – новогоднее наступление противника все-таки ожидали и, хотя не успели упредить, неожиданностью для себерцев оно не стало.

Не менее драматическая ситуация сложилась и в южной Швеции, где совместными усилиями шведов, датчан и великобританцев продвижение себерцев, наступавших с севера и северо-востока, было остановлено, а плацдармы, захваченные комбинированным морским и воздушным десантом на побережье Ботнического залива, оказались изолированными и подвергались жесточайшему давлению. И все это не считая войны против ниппонцев и цинцев на Дальнем Востоке.

Адмиралтейство в такой ситуации, как, впрочем, и Генеральный Штаб, работало с огромным напряжением сил, поскольку приходилось координировать военные действия сразу на многих направлениях и решать множество сопутствующих задач. Хорошо хоть киевляне наконец определились. После целого дня попыток остановить пограничное сражение путем переговоров, они смирились с судьбой и официально вступили в войну. В связи с этим в Шлиссельбург срочно прибыли их министры – иностранных дел, обороны и финансов, – и после двадцати часов переговорного марафона подписали-таки соглашение о военном союзе. К слову сказать, все это время себерские части де-факто уже участвовали в приграничном сражении, но как бы семилегально[145]. Теперь же себерцам предстояло не только наладить с киевлянами боевое взаимодействие, но и помочь с мобилизацией и развертыванием армии и флота. Тоже, к слову, головная боль, поскольку всем этим занимались все те же себерские Генеральный Штаб и Адмиралтейство.

Понятное дело, что в таких обстоятельствах Лизе было не до сна и отдыха, да и вообще ни до чего. Она и ела-то, не глядя в тарелку и не отвлекаясь на то, что она там пережевывает в своем обычном энергичном темпе. Спала урывками. Час здесь, полчаса там. Однако Адмиралтейство действовало, и встающие перед ним вопросы худо-бедно решались. Не всегда идеально, но зато оперативно, что в таком цейтноте дорогого стоит. И ведь Адмиралтейство не только реагировало на вызовы, оно – вместе со штабом Главкома и Генеральным Штабом – успевало думать на перспективу и действовать на опережение. И одним из таких дел было формирование контрнаступательных группировок. На всех без исключения форумах Лиза настоятельно требовала безотлагательно, но при этом тщательно и с умом, готовить силы для контрударов. Оборона дело хорошее, но лучшей обороной, как известно, является наступление. Об этом Лиза и говорила, на этом настаивала.

В конце концов, по этому вопросу был выработан некий консенсус, являвшийся, на самом деле, компромиссом между осторожными стариками в лице главкома и энергичной «молодежью», к каковой отчего-то относили адмирала Браге. И в первую очередь было решено усилить давление на шведов. Их разгром мог бы обеспечить фланг себерской армии и резко ослабить вражеский лагерь, поскольку было очевидно, что, едва возникнет реальная угроза Дании, в дело вступят пруссаки. Но зимнее наступление в гористой местности с достаточно суровым климатом дело отнюдь не простое. Усилить себерские войска в Скандинавии должны были «Полярные волки» – элитная дивизия Сибирского ханства, 3-я Арктическая бригада Вооруженных сил Якутского царства и две бригады специального назначения хабаровских «партизан». Все эти части, однако, следовало скрытно и в кратчайшие сроки перебросить с одного конца евразийского материка на другой, и, разумеется, занимался этим делом тоже Флот.

Кроме того, как говорил Макиавелли, если уж бить, то насмерть, и значит, нужно было усилить авиационные группировки в Ливонии и Жемайтии, а также в Швеции: в Свеаланде, Мёре-о-Румсдал и Сёр-Тренделаге. И вот тут Лиза задействовала свои собственные резервы: она назначила Ару Бекетову ответственной за формирование усиленного истребительно-штурмового полка, вооруженного только что сошедшими с конвейера сверхсовременными «Кочами-17» и «Кочами-21М», а также полка пикирующих бомбардировщиков «Ушкуй-2».

В ангарах авиационных заводов Кокорева этих машин было сейчас достаточно много, а пилотов Лиза приказала спешно собрать из числа выздоровевших, но еще не отправленных в части, по новгородским, ниенским и шлиссельбургским госпиталям. Конечно, звание у Варвары было для такого дела не слишком подходящим, но тут уж в силу вступал авторитет должности: «советник по военно-техническим вопросам в ранге исполнительного директора» вполне мог заняться спешным формированием авиационных частей. То же самое произошло и с Виктором. Капитан-лейтенант Якунов-Загородский вряд ли мог получить задание на формирование двух полков реактивных истребителей-бомбардировщиков, но вот начальник специального технического бюро при заместителе набольшего боярина Адмиралтейства такой приказ получил и тут же взялся за дело. Лизе требовались эти части, чтобы завоевать полное господство в воздухе над Швецией и прилегающей к ней морской акваторией. Там дела и так уже обстояли совсем неплохо, но с должным усилением разгром обороняющихся шведов и помогающих им датчан и великобританцев можно было ускорить. Этим, собственно, – среди огромного множества других дел, – и занималась Лиза в эти дни.

К слову, в эти же первые дни нового года на западном фронте в районе Бреста предполагалось нанести контрудар местного значения, и там будут впервые задействованы установки залпового огня. Одиночные ракеты уже использовались тут и там в армиях разных стран, но скорее, как экзотика, чем в качестве полноценной замены ствольной артиллерии. Себерия тоже вовсю экспериментировала с наземными вариациями на тему ракет воздушного базирования. Однако установки залпового огня были чем-то принципиально новым. Это уже было настоящее оружие поля боя, и армейское командование решило провести войсковые испытания первых двух полков реактивной артиллерии именно под Брестом. Однако, поскольку разработкой этого нового оружия занимался Флот, то флотские инженеры и артиллеристы – и, разумеется, разведчики – тоже были командированы на польский фронт.

– Ради бога, Лиза, не подумай, что я против, – начал издалека Иван Кениг. – Я всей душой «за». Но ты же знаешь, нас шпиёнов хлебом не корми, дай только сунуть нос куда не надо.

Разговор этот состоялся накануне встречи Старого Нового года. К этому времени положение на фронтах – во всяком случае, в европейском регионе – в целом стабилизировалось. А кое-где и заметно улучшилось: в южной Швеции, например, или в Польше, на Варшавском и Люблянском направлениях, где себерцы прорвали фронт и наступали, быстро продвигаясь вперед. Поэтому и Лиза позволила себе день отдыха, созвав всех родных и близких, кто находился в пределах досягаемости, у себя в Кобонском Бору. И вот, где-то за час до боя курантов и после двух-трех стопочек старки под легкую закуску, главный шпион Флота республики Себерия контр-адмирал Кениг зазвал лорда Адмиралтейства Елизавету Браге-Рощину в ее собственный кабинет и затеял там – разумеется, при плотно затворенных дверях – весьма опасный разговор на потенциально крайне взрывоопасную тему.

– Не тяни кота за хвост, – небрежно ответила Лиза, закуривая одну из своих знаменитых папиросок, набитых египетским табаком. – Есть что спросить, спрашивай. А нет, так пошел сам знаешь, куда!

– Видел я на прошлой неделе на полигоне в Кичмендском Городке испытания новых установок залпового огня, – ничуть не обидевшись на посыл, начал объяснять родственник. – Старые, те, что появились на фронте в самом начале января, по рассказам знающих людей, ужас что такое. Но они, как я слышал, имеют калибр всего лишь 85 мм. А новая установка – это вообще ужас, летящий на крыльях ночи. Одновременный залп шестнадцати снарядов калибра 110 мм даже при не слишком хорошей кучности превращает квадратный километр территории в лунный ландшафт. И это я уже молчу о шумовизуальных эффектах самого залпа, от которых, поверишь, Лиза, сам чуть не обделался. И это я еще молчу о впечатлении, которое производит одновременный подрыв такого огромного количества взрывчатки.

– Я рада, что тебе понравилось, – пыхнула Лиза папироской. – Но пока не поняла, в чем вопрос.

Она, разумеется, догадывалась, о чем пойдет речь. Правду сказать, давно ожидала этого разговора. Но помогать Ивану не собиралась. Не дурак, сам сообразит, где лежит предел дозволенного.

– Понимаешь, случилось у нас в последнее время несколько крайне перспективных прорывов в военно-технических разработках. Не шаг вперед, если ты понимаешь, о чем идет речь, а настоящий прыжок выше головы. И все эти разработки, в той или иной мере, замыкаются, что характерно, на тебя и на твоих людей.

– В чем криминал? – почти равнодушно поинтересовалась Лиза.

– Дело не в криминале! – отмахнулся Иван.

– Тогда в чем ты меня подозреваешь?

– Кто такая Мария Бессонова? – вопросом на вопрос ответил Кениг.

«Не дурак, но это и хорошо».

– Маша была моим адъютантом во время Мексиканской кампании. Погибла на «Рио Гранде» в последнем бою.

– Тем не менее ее видели как минимум семь раз за прошедшие двадцать лет, – аккуратно возразил Кениг. – Живой и невредимой, и не только за бугром, но и в Шлиссельбурге, и в этом вот твоем доме. А в Старой Колонии в Тулеаре, между прочим, такой женщины отродясь не было.

– Может быть, она польская шпионка? – усмехнулась Лиза, пуская дым.

– Не ёрничай! – поморщился Иван.

– Тогда так, Ваня, – Лиза затушила окурок в пепельнице и повернулась к Кенигу. – Маша здесь больше не появится. Нигде и никогда. Увы, но это свершившийся факт. Была у нее такая тропка, по которой Маша приходила оттуда сюда. Где это «Оттуда» находится, я не знаю. Сама я там, Ваня, никогда не была. Но по словам Маши, там все то же, что у нас, только география чуть другая, нефти много, а мелита нет вовсе, ну и кое-какие различия в истории стран и народов. Там, к слову, Себерии нет, но есть Россия – огромная, говорит, страна в границах нынешнего союза, только без Киева, Прибалтики и Скандинавии. Но что важнее, они где-то лет на пятьдесят-семьдесят впереди нас. Поэтому мы с Машей решили ничего оттуда сюда не тащить, кроме всяких полезных пустяков, но, когда дело пошло к войне, я ее слезно попросила помочь. И она помогла по старой дружбе. Реактивная авиация, ракеты, установки залпового огня и антибиотики – это все оттуда. Но у всего есть цена. И те, кто контролировал тропу, в конце концов, решили больше не рисковать и закрыли ее навсегда. Вот, собственно, тот «Топ-секрет», который ты хотел знать. И теперь, Ваня, ты за него так же ответственен, как и я, а значит, будешь отлавливать других любопытных и шибко умных и решать проблему на корню. В смысле, как сочтешь нужным. Главное, чтобы ни вопросов на эту тему, ни слухов больше не было. Договорились?

– Разумно, – кивнул Иван. – Спасибо за доверие, Лиза, и будь спокойна, я не меньший патриот, чем ты, и такую правду гулять по миру не выпущу.

– Ну и славно, – улыбнулась Лиза. – И, пожалуйста, никаких дополнительных вопросов. Таковы условия моей с Машей сделки и нашей с тобой, Ваня, давней дружбы…

2. Вологда

Февраль, 1955

Весь январь Ара не вылезала с аэрополей и сборочных цехов, моталась на своем вездеходе едва ли не по всей губернии, лишь иногда пересаживаясь на геликоптер, когда позволяла погода. А еще она заседала в комиссиях, разбирала бумаги, лаялась по телефону и отправляла срочные телеграммы. Но она четко знала, за что рвет жопу. Момент был тяжелый, причем сразу на всех фронтах. И, значит, производство должно было работать, как хорошо отлаженный двигатель: выдавать на-гора все больше и больше новых истребителей, бомбардировщиков и торпедоносцев. А их, соответственно, нужно было облетывать и отправлять в войска. Однако в январе, в особенности в первой половине месяца, Ара, едва успевшая вернуться из Швеции в Шлиссельбург, занималась и вовсе не свойственным ей делом. Она формировала авиационные полки. Не по чину, разумеется, дело и не по Сеньке шапка, но приказы Адмиралтейства не обсуждаются, а Ара сколачивала наспех эскадрильи и полки, передавала их под командование каплеев и кадварангов, и сама до конца не понимала теперь, как ей это удалось. Но, по факту, справилась, хотя и чувствовала себя к концу месяца буквально как выжатый лимон. Ведь не спала почти. Ела где и как придется. И уставала до последней возможности.

Времени не хватало ни на то, чтобы полетать, ни на то, чтобы попариться в баньке. Она и до дому-то добиралась отнюдь не каждый день, оставаясь спать то в своей конторе, то на дальних и ближних аэрополях. А еще в Ниене, Новгороде или Шлиссельбурге, в зависимости от того, куда занесет нелегкая на этот раз. Но самое интересное, что, похоже, наверху ею остались довольны. Причем речь не только об отце и крестной – про этих все и так ясно, – но и о многих других высоких начальниках, которые на каком-то этапе работы вдруг обнаруживали, что боевые части сколачивает не какой-нибудь поседевший в боях каперанг, а пигалица в звании лейтенанта. Впрочем, к чести большинства этих старших офицеров, они вполне оценили как результаты ее титанического труда, так и то, что оба офицерских звания она получила досрочно за подвиги и мужество, проявленные в бою, и что тужурку ее украшает отнюдь не одинокий «поплавок» Академии, но и вполне серьезные, в том числе заработанные кровью, награды.

Адмирал Твердохлебов, воочию увидев ее впервые на каком-то «стремительном» брифинге, где Ара коротко отчиталась о проделанной работе, впечатлился этим до такой степени, что лично пробил для нее «Александра» 3-й степени, а в начале февраля опять же лично и с явным удовольствием поздравил с очередным «внеочередным» званием, когда ей присвоили по его же собственной настойчивой рекомендации, – как рассказала позже Елизавета Аркадиевна, – звание старшего лейтенанта[146]. По такому случаю она взяла себе отпуск на целый вечер и одну ночь и напилась с Настей и Леной чуть ли не до потери сознания. А еще через два дня случилось то самое ЧП, и все ее художества едва не закончилось для Ары могильной плитой на Старо-Вологодском кладбище.

Как пишут в плохих романах, в тот вечер ничто не предвещало беды. Напротив, день прошел, можно сказать, «на ура». Все у нее ладилось и делалось, как надо, а не абы как. Настроение, как припоминалось позже, было превосходное, и его не могли омрачить даже вороха бумаг, которые пришлось просматривать и подписывать. И на испытательном аэрополе все обстояло просто замечательно. Единственное, о чем она могла пожалеть, так это о том, что, несмотря на хорошую ясную погоду, ей так и не удалось полетать. Времени не хватило. Но такое бывало с ней сплошь и рядом, так что и расстраиваться не о чем.

В восьмом часу вечера Ара добралась до дома. Приняла душ, поужинала чем бог послал – а провидение в лице кухарки, как всегда, расстаралось, приготовив много разного, вкусного и полезного, – выпила под разговор с Настей и Леной пару рюмок самогоночки и довольно рано, с устатку, отправилась спать. Но долго спать ей не пришлось. В час ночи зазвонил телефон – тот самый, что был установлен в ее спальне, – и шеф-пилот Скурихин сообщил, что служба тыла передала предупреждение. Похоже, противнику удалось сильно удивить себерцев и прорваться к Вологде и другим городам северо-восточной Руси откуда-то со стороны Арктики. Подлетное время, если летят именно к Вологде, примерно семьдесят минут. На заводах и по городу объявлена тревога. Медики и пожарные предупреждены. А он, Скурихин, стало быть, срочно сколачивает группу пилотов на перехват, поскольку больше им отбиться будет нечем. Никто ведь такого афронта не ожидал, и частей ПВО в округе попросту нет. В смысле зенитки в каком-то количестве, разумеется, имеются, но вот авиации, кроме той, что в заводских ангарах, нет. Снарядить самолеты будет непросто – проблема с вооружением, но на полигоне кое-что все-таки есть, так что один, максимум два вылета Испытательный Центр обеспечить сможет. Ну, а пилотами на этих машинах пойдут все, кто сможет. Прежде всего, конечно, пилоты-испытатели, но их сейчас в Вологде всего трое в пределах часовой доступности…

– Понятно. Будем с Леной через полчаса, – коротко сообщила Лиза, выслушав старого пилота, и, положив трубку на рычаги, побежала будить подругу. Так началась для нее эта безумная ночь.

На самом деле, в полчаса не уложились, добрались до испытательного аэрополя только через сорок минут и застали на месте «пожар в публичном доме во время наводнения». Народ бегал во все стороны, хорошо хоть не вверх и вниз по вертикали. Люди носились как оглашенные, но опытный глаз Ары довольно быстро обнаружил скрытый за этой нервной суетой некий внутренний порядок. В перемещениях механиков, оружейников, двигателистов и инженеров Испытательного Центра определенно наблюдалась некая не очевидная на первый взгляд логика.

– Доброй ночи, Гавриил Викентиевич! – поздоровалась Ара, найдя наконец Скурихина. – Что происходит?

– Готовимся взлетать.

– Нам-то куда?

– Мичману в третий ангар, – указал шеф-пилот направление кивком. – Там четыре боеспособных двадцать первых «коча», один ваш, Елена Борисовна. У вас на нем какой налет?

– Двенадцать часов.

– Тогда вперед. Там командует лейтенант Мотылев. Он все вам объяснит.

– Ну, а ты, Авенировна, – повернулся он к Аре, – дуй в первый ангар. Твой противоперегрузочный костюм и прочее имущество уже там. Поторопись! Скоро взлетать!

На то, чтобы добраться на машине до первого ангара, ушло еще десять минут, зато на переодевании Ара переплюнула все нормативы, да еще успела выслушать вводную и полетное задание от капитан-лейтенанта Мотовкина. При этом пилот-испытатель стоял к ней спиной, стыдливый оказался, ну да бог с ним. Главное, ввел Ару в курс дел. С аэрополя взлетали сейчас два «коча» 17-х модифицированных, четыре двадцать первых и два «Метеора-3М». Мотовкин вылетал на одном, Ара на другом. Но капитан был испытателем и в реальных боевых действиях не участвовал, поэтому, будучи человеком разумным и, что не менее важно, порядочным, вызвался быть у Ары ведомым. Их задача сводилась к тому, чтобы подняться максимально высоко и лететь по ориентирам, которые будет выдавать командный центр аэрополя. В бой они должны будут вступить последними, только после того, как «кочи» перехватят и разобьют строй бомбардировщиков.

Вообще, операцию великобританцы разработали блестящую и наверняка не без помощи своей разведки. Отряд бомбардировщиков был обнаружен совершенно случайно: ледокол, шедший из Кеми в Онегу, включил зенитный радиоискатель. Капитан решил устроить внеочередные учения боевых расчетов, задействовали и радиоискатель. И практически сразу обнаружили «цель». Сначала, как водится, этому не придали значения, затем, что не странно, задумались, а куда это на ночь глядя собрались такие большие самолеты, да еще и немалым числом. Но «куда» – это не тот вопрос, который следовало задать. Заинтересовало капитана другое – откуда им было взяться? Ну, а дальше отправил радиограмму кому следует, и полетели сообщения, что называется, во все концы света, пока опытные люди не догадались, что в сторону промышленных городов северо-восточной Руси двигается группа, состоящая примерно из сорока тяжелых бомбардировщиков. И, учитывая их размеры и возможный радиус действия, летели они, скорее всего, с аэрополя на острове Свалбард и, значит, по определению были великобританскими. Перехватить их к этому времени было уже нечем, и Скурихин созвал свое ополчение. Ну, а поскольку формировался отряд на испытательном аэрополе – где пилоты и инженеры много чего читали и много чего слышали и видели, – то, вылетая в февральскую ночь, перехватчики знали, что драться придется с очень серьезным противником.

Четырехмоторный «Виндзор» с двумя маломощными, но зато компактными левитаторами, являлся грозным бойцом. Мало того что он нес шесть тонн бомбовой нагрузки, он был к тому же хорошо вооружен. А, сбившись в плотную группу, «виндзоры» делали атаку на них отнюдь не простым делом. Другой вопрос, что ночью видимость у стрелков ограничена едва ли не кончиком носа, а все вылетевшие из Устья-Вологодского истребители, имели бортовые радиоискатели и ночные прицелы. Это могло отчасти уравнять шансы, но было очевидно, как только прозвучит первый выстрел, великобританцы начнут палить из всех стволов во все, что движется, без разбору. Впрочем, об этом Ара не думала, сейчас ее занимали совсем другие мысли.

О том, что «наши планы свершаются, несмотря ни на что», она не столько знала наверняка, сколько верила в это на каком-то подспудном, интуитивном уровне. Поэтому и не удивилась, когда через две недели после возращения из Будё обнаружила, что месячные не пришли и, по-видимому, в этот раз уже не придут. Ара отметила этот факт в уме, но была тогда слишком занята, чтобы обдумать его, осмыслить и как следует прочувствовать. Никому, разумеется, ничего не сказала, – отложив этот разговор до лучших времен, имея в виду сразу всех заинтересованных лиц, – и продолжала жить, как жила. Внешне ее беременность пока никак не проявлялась, и Ара старательно делала вид – перед самой собой и окружающими ее людьми, – что ничего в ее жизни не изменилось. Она работала, крутясь, как белка в колесе, выпивала и даже летала. Однако сегодня, когда Скурихин поднял ее по тревоге, она сообразила вдруг, что отвечает уже не только за себя одну. Но теперь – сегодня, сейчас – было уже слишком поздно что-либо менять. Ара попросту не могла отказаться от боевого вылета. Не сегодня, не в этом отчаянном форс-мажоре. Поэтому снова же никому ничего не сказала и даже записки не оставила. И теперь, разогнав свою «пороховую бочку» до скорости в девятьсот километров в час и поднявшись на высоту десяти километров, она мучилась сомнениями, задавая себе один и тот же вечный вопрос: «а правильно ли я поступила?» При этом, на самом-то деле, вопросов было несколько. Имела ли она право промолчать? Стоило ли так рисковать, вылетая сегодня ночью на перехват великобританцев? И сможет ли она вести бой без оглядки на новые свои обстоятельства?

Все эти душевные метания, правду сказать, занимали Ару лишь до того момента, когда оператор штаба выдал координаты цели и сообщил, что по уточненным данным бомберы идут двумя сплоченными группами, в каждой из которых насчитывается от двадцати до тридцати машин. В связи с этим, Ара и капитан Мотовкин должны были атаковать группу, а скорее всего, полноценный полк тяжелых бомбардировщиков, идущих в верхнем эшелоне – высота шесть тысяч метров, – оставив вторую группу «кочам». Вот тут – сообразив, какое им с Мотовкиным предстоит «дельце», – Ара разом забыла обо всем, что не имело прямого отношения к предстоящему им с капитаном бою.

– Алмаз-два! – окликнула она ведомого. – План такой. Падаем на них сверху вниз. Метим в центр строя. Я первая, ты за мной с уступом вправо. Одна-две ракеты с дистанции полтора-два километра. Больше не успеем. Проходим строй насквозь. Бьем из пушек. Боевой разворот с подъемом. Пуск ракет. И снова проход сквозь их построение. Остальное в зависимости от боезапаса. Если уцелеем, возвращаемся на базу.

– Вас понял, – коротко ответил Мотовкин, и буквально в этот момент радиоискатель Ары засек бомберы, идущие встречным курсом, но на три тысячи метров ниже.

– Ты их видишь? – спросила она.

– Цель вижу, – подтвердил Мотовкин.

– Атакуем!

Ара заложила вираж и пошла, как и планировалось, сверху вниз, выцеливая центр вражеского построения. Ведущие бомберы она собиралась валить на возвратном курсе, а сейчас следовало проредить строй и, если получится, вызвать у великобританцев панику.

«Ну, помолясь!»

Скорость в крутом пикировании увеличилась почти до тысячи ста километров в час, чуть-чуть не добирая до скорости звука, но все равно Ару не по-детски вдавило в спинку кресла, а счет пошел на десятые доли секунды. Сближение с вражескими самолетами происходило очень быстро, и здесь все следовало делать «на автомате», иначе попросту не успеть.

Пуск первой ракеты.

«Пошла!»

Это были те самые ракеты воздух-воздух, о которых ей год назад рассказывал Виктор. Наводятся они радиолучом. Скорость – 800 км/ч, и боевая часть у них полноценные десять килограммов взрывчатки. Но запускать их стоило с дистанции не больше двух километров, а это, при набранной «метеором» скорости, максимум семь секунд полета. Но Ара, похоже, все-таки успела: выпустила одну за другой, но с двухсекундной задержкой, две ракеты, вывела свой самолет из крутого пике в пологое и ударила из пушек. Стреляла экономно – весь боезапас к 37-мм пушке – сорок снарядов, к обеим 23-мм – по восемьдесят на ствол, – но не абы как, а с умом. Вообще, это был удивительный, если не сказать большего, феномен. Ара и в жизни была быстрой и находчивой, да и реакция у нее была будь здоров какая. Но в условиях боя она словно бы взлетала еще выше. Действовала стремительно, соображала еще быстрее и видела сразу столько всего, что в обыденной жизни от такого с ума можно сойти. Вот и сейчас она не только пилотировала свой самолет, – ну и прочее все, типа выцеливания противника, – но и отслеживала, что называется, краем глаза действия своего менее опытного ведомого. Однако Мотовкин не подкачал. Пусть капитан и не боевой авиатор, но пилот он исключительный и машину знает, как свои пять пальцев.

Строй бомберов прошли без приключений. Великобританцы их атаку не заметили – просто не успели, – ну а потом стало поздно. Взорвались, попав в цель ракеты воздух-воздух, вспыхнули выпущенные с короткой дистанции осветительные ракеты, ударили пушки, – Ара была уверена, что поразила как минимум два вражеских самолета, – и ее «метеор» уже летел прочь от великобританских бомбардировщиков.

«Есть первый заход!»

– Вызываю Алмаз-два. Ты как там, Алмаз? – спросила она Мотовкина, завершая боевой разворот.

– Мне понравилось!

– Ну, я где-то так и думала. Доворачиваем и атакуем в лоб.

– Тебе решать, – ответил капитан. – Командуй!

Ну она и скомандовала.

На этот раз атаковали действительно со встречного курса, что при их скоростях было несложно: обогнал, развернулся, ударил в лоб. И снова сначала две ракеты, а затем пролет над начавшим «разбегаться» строем и пушечный огонь. Прошли под хаотичным огнем великобританцев и практически сразу оказались позади них.

– Что с боезапасом? – спросила Ара.

У нее самой оставалось еще выстрелов по двадцать на «маленькие стволы» и семь штук к «большой хлопушке». У Мотовкина, как тут же выяснилось, боеприпасов осталось меньше, но на еще одну атаку должно было хватить.

– Атакуем! – решила Ара, тем более что и горючего должно было хватить как раз еще на одну атаку и на возвращение домой.

Другое дело, что ей это горючее уже не пригодилось. При выходе из атаки ее «метеор» получил несколько прямых попаданий. Чудо, что не взорвался сразу, но держаться в воздухе перестал. Началось неконтролируемое падение с хаотичными движениями носом самолета. Хорошо хоть высота была порядочная, так что, уловив подходящее мгновение, Ара катапультировалась.

Пока спускалась на парашюте, успела себя мысленно всю «обхлопать». Но, к счастью, никакого урона своему беременному организму не нашла. Вторым важным делом было попытаться сориентироваться. И тут на ее счастье из-за облаков выглянула луна, и в лунном свете Ара увидела покрытую снегом гладь озера в обрамлении темных лесных массивов и вроде бы разглядела даже слабенькие электрические огоньки – понятное дело, светомаскировку в этих местах никто не соблюдал, – и зигзаг асфальтированного тракта.

Ара все это запомнила, но понять, где находится, пока не смогла. Она приземлилась на лед замерзшего озера совсем недалеко от берега и от края близко подобравшегося к воде леса. Теперь главное было не замерзнуть. Последние дни, как помнилось Аре, температура воздуха ночной порой падала в Вологодской губернии до пятнадцати, а то и до двадцати градусов мороза. Разумеется, сверху на противоперегрузочный костюм у Ары были надеты теплый зимний комбинезон с меховым подбоем и унты, но долго на морозе ей в этой одежке все равно не продержаться. В кабине самолета, конечно, не жарко, но не до такой же степени.

Отстегнувшись от кресла, Ара первым делом проверила личное оружие и планшет с картой. К счастью, все было на месте, как и рюкзачок с аварийным запасом, закрепленный с обратной стороны спинки кресла. А еще в кресле имелся радиомаяк, и Ара его тут же включила. Это на вражеской территории нельзя себя обнаруживать, а дома можно, в смысле нужно. Потом посмотрела на парашют. Если придется ожидать спасателей на месте, из снега можно соорудить что-нибудь вроде лумитало[147], а из парашютного шелка – лежбище внутри, ну или снаружи, если не заморачиваться строительством дома, а залечь у достаточно большого костра. Наломать еловых лап, построить лежбище, накрыть его парашютом, задницу не отморозишь, а остальное согреет огонь. Так что бросать материальные ценности на произвол судьбы было бы глупо. Могло ветром унести. Поэтому полотнище следовало придавить чем-нибудь тяжелым, креслом пилота, например.

Так Ара и поступила, а еще через двадцать минут уже стояла около разгорающегося костра и изучала карту. Карта, компас, расчет времени и скоростей, точка начала боя, эволюции и маневры в ходе атак… Получалось, что она находится на западном берегу одного из трех озер на выбор. Это могло быть озеро Белое, Кубенское или Воже. Еще это мог быть разлив Шексны ниже Ратибора. С поселками, расположенными на восточном берегу, в которых к тому же имелось бы электричество, тоже все было непросто. В зависимости от озера мест таких было больше пяти. Ну и с трактом тоже имелись варианты. В этих местах было несколько асфальтированных шоссе.

«Ладно, – решила Ара, – ночью я все равно никуда не пойду. А днем по свету пойду к северному берегу. На всех трех водоемах с севера есть не город, так деревня».

Сказано – сделано. Костер, запас дров, лежка близ огня. Волки не тронут, к тому же револьвер под рукой. Замерзнуть не получится, и от голоду не умрет. В рюкзачке находился обычный набор «выживальщика»: шоколад, бисквиты, брусок сала, консервы и концентраты, соль, перец и даже кофе с сахаром. Была там и фляжка со спиртом. Котелок опять же. Спички. И всякие необходимые в походе мелочи, типа десантного ножа, которым хоть дрова заготовляй, хоть лося освежевывай.

Пока работала – а ей пришлось-таки попотеть, – окончательно выдохлась и нешуточно проголодалась. Это попервости адреналина в крови было столько, что хоть купайся в нем. Но пока работала, эффекты боевого возбуждения и стресса от катапультирования постепенно сошли на нет. И выяснилось, что бой и последующие события вымотали Ару до последней возможности. Устала так, что ноги не держали. Но она все-таки закончила начатое. Натащила к костру промерзшего сушняка, соорудила из еловых лап лежку, накрыла ее сложенным в несколько раз парашютом и им же укрылась. Готовить горячее не стала. Сгрызла полплитки шоколада и один бисквит, запила все это спиртом, разбавленным талым снегом, пригрелась и уснула. Но спала чутко. Время от времени просыпалась и подкладывала в костер дрова. Потом снова забывалась тревожным сном, но при этом откликалась едва ли не на каждый шорох, а их в ночном лесу до хрена и больше. Так что спала вполглаза и вполуха, но начало метели все-таки проспала. Проснулась в круговерти снежинок, и, хотя уже рассвело, не увидела ни озера, ни леса. Лишь несколько стоявших поблизости деревьев, да белое марево начинающейся пурги…

3. Шлиссельбург, Вологда

Февраль, 1955

О попытке прорыва вражеских бомбардировщиков в глубокий тыл Себерии Виктор узнал в тот же день, но, разумеется, не ночью, когда это все и происходило, а утром. Информация появилась в утренних выпусках газет девятого февраля. Впрочем, сообщалось лишь о попытке прорыва со стороны Баренцева моря и о том, что доблестные себерские авиаторы «на корню пресекли коварные замыслы противника, сорвали его гнусные планы, не позволив подвергнуть бомбардировке мирные города северо-восточной Руси, и нанесли агрессору серьезный урон». О том, насколько серьезный урон понесли великобританцы, сообщили ближе к вечеру ушлые «нейтралы» – репортеры североамериканских и техасских газет, радио и дальновидения. По их данным, речь шла о потере как минимум пятнадцати, а, возможно, и двадцати тяжелых «виндзоров».

В Адмиралтействе знающие люди подтвердили Виктору: да, мол, действительно имел место крайне неприятный прорыв. Две группы по тридцать бортов в каждой, и шли они на Вологду – бомбить авиационные и оружейные заводы. Перехватили их чудом. Бомбардировку сорвали и в ходе перехвата уничтожили от двадцати до двадцати пяти машин. Данные уточняются. Остальные бомберы ушли. Вывалили бомбы на северные леса и пустоши и, освободившись от груза, удалились по-великобритански: не попрощавшись. К сожалению, преследование их было невозможно за отсутствием на севере истребительного резерва. Не ждали там атаки противника – понадеялись, как всегда, на авось, – вот и не подготовились. Но теперь придется, разумеется, создавать в тех местах полноценную зону ПВО.

Виктор послушал, покивал, покачал головой, вставил пару приличествующих случаю замечаний и ушел работать. Работы было много, и вся она была спешная, срочная, чрезвычайной важности и далее по списку. Однако, и то правда, что в отличие от предшествовавшего периода, всю последнюю неделю он проторчал на одном месте, а именно в своем Бюро в Шлиссельбурге, что уже можно было считать серьезным изменением к лучшему, потому что весь декабрь пятьдесят четвертого и январь пятьдесят пятого Виктор провел в постоянном движении. Руководил своим Специальным Бюро, – но больше чем на два-три дня в Шлиссельбурге не оставался – мотался по испытательным площадкам, полигонам и аэрополям и выполнял личные поручения адмирала Браге. Был при ней – пусть и неофициально – «для особых поручений». Так что ни дня покоя, ни минуты отдыха. Но здоровье, к счастью, носиться туда-сюда пока позволяло, а обстановка на фронтах, напротив, не позволяла расслабляться. Лишь в Новый год удалось выкроить сутки времени, чтобы смотаться на геликоптере в Устье-Вологодское и провести праздничную ночь с любимой женщиной. Учитывая обстоятельства, они с Анастасией решили плюнуть на условности – договорились об этом по телефону – и более своих отношений ни от кого из близких не скрывать, тем более что все и так наверняка уже догадывались о причинах, заставляющих Виктора так часто видеться с Настей и телефонировать ей едва ли не каждый день. Не выставлять напоказ, не бравировать и не игнорировать общественное мнение, но и не скрывать отношений. Не подростки, чай, чтобы тискаться по темным углам. Взрослые мужчина и женщина, где-то так.

Вот от Насти он и узнал подробности, о которых не писали газеты и не говорили в Адмиралтействе. Она позвонила ему ближе к вечеру прямо в служебный кабинет, и уже по первым ее словам – по голосу, по интонациям – Виктор понял, что стряслась какая-то беда. Так все, как тут же выяснилось, и обстояло. Оказывается, перехват осуществляли пилоты из испытательного центра в Устье-Вологодском на предсерийных и опытных машинах, оказавшихся на тот момент в ангарах аэрополя. И группа эта, наспех сколоченная буквально в последнюю минуту, понесла в бою серьезные потери. Три машины из боя не вернулись, а два пилота, несмотря ни на что все-таки добравшихся до аэрополя, тяжело ранены. Одна из раненых – Лена Жихарева, а одна из не вернувшихся – Ара.

– Подожди плакать! – остановил он Настю. – На чем она летела?

– Не знаю, что это такое, но Авенир Никифорович сказал, что на «Горбунке».

Что такое этот самый «Горбунок», Виктор знал очень хорошо. Более того, он на нем тоже летал.

– Взрыв кто-нибудь видел? – спросил он поэтому.

– Ее ведомый сказал, что видел взрыв на земле.

– Наверняка успела катапультироваться! – успокоил он подругу.

«Если, конечно, была на тот момент жива и в сознании», – добавил мысленно.

– Ее ищут? – Было бы странно, если бы не искали, тем более в Устье-Вологодском, где ее отец – и царь, и бог, и воинский начальник.

– У нас с утра пурга, – сказала в ответ Настя. – Метет так, что не видно ни зги. Полеты запрещены. На линиях связи обрывы, но Авенир Никифорович говорит, что Ара в зимнем лесу не пропадет. Умеет выживать.

«Если есть кому выживать…»

– Я знаю, – сказал он вслух. – Она, Настя, опытная охотница и знает, что и как надо делать в пургу. Не вешай носа. Ара вернется. Я же вернулся.

– Пойду в церковь, – не совсем логично ответила на это Настя, но тут же и объяснила: – Тебя вымолила, ее тоже вымолю!

Следующим, но уже часа через два, после Настиного звонка, с ним связался врач из Горне-Успенской больницы в Вологде. Телефонировал он по просьбе находящейся в больнице на излечении Елены Борисовны Жихаревой. Господин мичман сама пока говорить по телефону не может, объяснил врач, но велела передать, что она верит в то, что Варвара жива. И что надо, чтобы кто-нибудь связался с ее мужем и крестной, поскольку Ариному отцу сейчас, по-видимому, не до этого.

– Это все, – сообщил доктор Бобовников.

– Извините, доктор, – сказал тогда Виктор, – как вы сказали, вас зовут по имени-отчеству?

На самом деле, доктор ему этого не говорил. Забыл, наверное, так как сильно нервничал.

– Александр Львович…

– Прежде всего, спасибо, Александр Львович, что телефонировали, – поблагодарил Виктор. – А теперь будьте любезны, скажите, каково состояние мичмана?

– Это не совсем этично, наверное… – засомневался доктор.

– Тогда спросите ее, разрешает ли она информировать меня о состоянии ее здоровья, – предложил Виктор.

– Боюсь, сейчас это невозможно, – смутился врач. – Она, видите ли, перенесла серьезную операцию и сейчас спит.

– Осколки? Снаряд? – нажал Виктор.

– Осколки снаряда… двух… Третий задел по касательной, сорвал кусок кожи с левого предплечья.

– Осколки куда попали?

– В живот и грудь… – Врач отвечал нехотя. По-видимому, он не привык рассказывать о своих пациентах вот так – по телефону.

– Осколки вытащили? – Виктор уже понял, Бобовников ему все расскажет, но не сразу, а отвечая на наводящие вопросы.

– Да.

– Важные органы задеты?

– Желудок… и большая кровопотеря… Внутреннее кровотечение…

«Как же она до базы-то добралась? – удивился Виктор. – Умеет Ара подбирать себе подруг!»

– Она выживет? – спросил о главном.

– Полагаю, что да, – успокоил его врач. – Прямой угрозы жизни нет, но ранение тяжелое…

– На ноги встанет? – настаивал Виктор.

– По идее, должна…

На том и закончился разговор, а Виктор еще минут пять сидел молча и ничего не делал. Смотрел на стену напротив, где была повешена большая карта Себерии с флажками, отмечавшими движение фронтов. Смотрел и ничего не видел. Собирался с силами, чтобы позвонить Олегу. В конце концов, он телефонировал на базу в Будё и стал первым, кто сообщил кавторангу Шкловскому о том, что случилось в Устье-Вологодском. Тяжелый получился разговор. Никому такого не пожелаешь, но чуть позже Виктору пришлось первым сообщать новость и адмиралу Браге. Так что не удивительно, что, завершив разговор, он поднялся к себе в квартиру, налил граненый стакан водки, выпил его в три глотка, закурил и стал вспоминать Ару и молиться, чтобы она осталась жива.

* * *

История повторялась. В этот раз Виктор поднял тревогу, как и тогда, в самом начале войны с Ниппонией. Он сообщил адмиралу, что, возможно, с Арой случилась беда, но, как и в первый раз, именно Елизавета Аркадиевна в конце концов развеяла его страхи и опасения. Она связалась с ним вечером двенадцатого февраля по телефону.

– Отбой тревоги! – сказала в трубку своим жестковатым командным голосом. – Жива наша девочка. И, как ни странно, даже здорова, хотя и беременна.

– Что? – не понял Виктор.

– Ара нашлась, – объяснила адмирал Браге. – Пересидела пургу в снежной норе. Не помню, как это называется, но я тоже когда-то умела такое делать. В общем, жива и даже не простудилась. Но, когда дошла до жилья, ее, разумеется, тут же эвакуировали. Поместили в госпиталь. Вот там и выяснилось, что здорова эта дура условно, так как надо быть сумасшедшей на всю голову, чтобы беременной лететь на перехват чужих бомберов! Впрочем, черного кобеля, в смысле суку, не отмоешь добела. Сама такая была, и только одного не понимаю, как могла в чужой семье уродиться моя собственная копия?

– Где она сейчас? – спросил Виктор, вполне оценив откровенность адмирала Браге.

– В Шлиссельбург едет. Так что сможешь навестить.

– Олег знает?

– Знает и тоже летит в Шлиссельбург. Настасью твою я, к слову, тоже выписала. Сынок ее пока остался в Устье-Вологодском – там квочек хватает, уж обиходят как-нибудь, – а Настя сопровождает в столицу нашу героэссу. Они на Арином драндулете едут. Ведут по очереди…

– Почему сюда? – заинтересовался Виктор. – Не то чтобы я был против, но…

– Потому что я запретила ей летать, пока не родит, – жестко отрезала адмирал. – Поработает твоим заместителем и заодно будет представлять Кокаревых в Промышленном совете и еще в паре мест. Ну, и кроме того, ожидается звездопад…

– В каком смысле? – не понял занятый своими мыслями Виктор.

– Девка в одном бою сбила семь великобританских бомберов, – хмыкнула Елизавета Аркадиевна.

– Сколько, сколько? – не поверил своим ушам Виктор. – Семь штук?

– Семь! – подтвердила Елизавета Аркадиевна. – Дралась, чего уж там, отменно. Проявила героизм, то да се… Опять же отечество нуждается в героине без страха и упрека, а молодые себерянки – в модели для подражания. Юна годами, не уродина, храбра и образованна. Опять же пилот… Замужем за офицером-торпедоносцем и ждет ребенка… Беременная в бой пошла! Чуешь, куда ветер дует?

– Это вы ее так? – на всякий случай уточнил Виктор, который уже сообразил, что из Ары будут лепить настоящего военного героя.

– Да нет, – снова хмыкнула адмирал. – Это адмирал Ксенофонтов очнулся от спячки, и его вдруг пробило на немереную щедрость.

– Опасаюсь даже спросить, чем он ее хочет наградить, – аккуратно выразился Виктор.

– «Полярную звезду» не дадут, – явно поморщилась Елизавета Аркадиевна, – проявят щедрость в разумных пределах, так сказать. Но вот внеочередные звания для вас обоих я из него под это дело выбью!

– А я-то здесь при чем?

– Может быть, конкретно в этом случае и ни при чем, но иногда важен не факт, а момент! Так что готовь плечи под новые погоны!

– Елизавета Аркадиевна, – опешил Виктор, – да мы с Варей и так за какие-то три года сколько ступеней перескочили!

– Так и сделали немало, – осадила его начальница. – А мне в Техническом Бюро нужны люди в чинах, чтобы никто больше к вам не прикапывался! Все! Конец связи.

И снова Виктор сидел перед картой Себерии, смотрел на флажки, отмечающие линию фронта, и думал о том, как причудлива судьба. Кто мог знать тогда в далеком уже пятидесятом, что девушка, поступившая на первый курс академии, станет наипервейшим себерским асом?

«Сколько же теперь у нее сбитых? – озадачился он, бездумно изучая карту отечества. – Двадцать три или двадцать пять? Если двадцать пять, должны добавить к значку аса алое эмалевое навершие с золотой цифрой двадцать пять. Круть невероятная!»

Этот вопрос он, к слову, ей и задал, когда заявился в особняк на Гвардейской улице:

– Так сколько у тебя теперь сбитых самолетов на круг?

– Не знаю, – пожала плечами Ара. – То ли двадцать четыре, то ли двадцать шесть. Надо дождаться, что скажут в отделе учета.

– Тогда напьемся, – предложил Виктор. – Двадцать четыре – это, конечно, не золотой значок, но ведь может быть все-таки двадцать шесть!

– Дурак, ей же теперь пить нельзя, – остудила его Настя, бросив быстрый взгляд на Шкловского, опередившего Виктора на какие-то пять минут и не успевшего еще снять расстегнутый кожаный реглан.

– Можно немного красного или белого вина, – умерила пыл подруги Ара, улыбнувшись мужу.

– Но нам-то с тобой ничего не мешает? – посмотрел Виктор на Настю.

– Отчего же? – подняла та бровь. – Пьяный мужчина в постели, что бревно, а мне ты нужен в идеальном состоянии. Компреву?

Вообще-то она была права. Знал Виктор за собой такую слабость. Если перепивал, неожиданно оказывался ни к чему не годным. То есть обычно он бывал более чем состоятелен, даже если выпивал. Но только до определенного уровня опьянения. Так что была, увы, в словах Насти сермяжная правда.

– Но пару-то рюмок меня с ног не собьют? – возразил он вслух.

– Пара рюмок и дитя не уронят, – улыбнулась Настя. – Пей, милый, но знай меру!

В результате засиделись за полночь. Пили действительно немного. Но насмеялись вволю. Ара очень смешно рассказывала про то, как строила «землянку» в огромном сугробе, и про то, какой немыслимо сложной задачей оказалось пописать, когда на тебе противоперегрузочный костюм и зимний комбинезон.

– И в штаны не напрудишь, – ржала она, рассказывая, – а ну как морозом схватит!

– Ну, и как ты выкрутилась? – полюбопытствовала, отсмеявшись, Настя.

– Без комментариев! – еще сильнее разошлась Ара, из которой, похоже, выходило сейчас накопившееся за эти дни напряжение.

* * *

Ночью, утолив первую страсть, но не в силах заснуть, они лежали рядом и разговаривали вполголоса, хотя могли бы себя и не сдерживать. Толстые каменные стены и прочные двери надежно охраняли их приватность. Другое дело, что сейчас у них не было потребности ни в криках пылкой страсти, ни в громком смехе, ни в разговоре в полный голос. Настя рассказывала о том, о чем не захотела говорить Ара. О том дне, вернее, о той ночи, когда вызванные звонком с аэрополя, Ара и Лена сорвались с места как подорванные и спешно уехали на базу. О ночи в безвременье ожидания. О неизвестности и тревоге. О том, как связывались уже под утро со старшим Кокоревым, который находился в рабочей поездке на Урале, и как приходили к ним в дом отрывочные известия о том, что происходит или уже произошло. Трудный день. А затем еще один и еще. Тягостная неизвестность. Мучительное неведение в отсутствии достоверных данных, и невозможность эти данные получить. На улице мороз и не прекращающаяся метель. Снижающая видимость до метра-двух, заметающая дороги, не позволяющая поднять в воздух геликоптеры и самолеты. И в дополнение к этому потеря связи со многими населенными пунктами в округе. Усилившийся ветер и снегопад нарушили линии связи. Добраться до тех мест, над которыми предположительно был сбит Арин самолет, можно было только на вездеходах. Но максимум, что они могли сделать в такую пургу, это прочесать дороги да заглянуть в деревни и села на огромной территории, на которой иди найди что-нибудь даже в хорошую погоду. Сотни квадратных километров зимних лесов, заснеженных полей, покрывшихся льдом рек, озер и болот. И где-то там Ара, – если жива, конечно, – одна и в безвестности. Никто бы ее не нашел даже после того, как утихла метель. Ара сама дошла до деревни и уже оттуда дала о себе знать. Радиомаяк на ее кресле, как позже выяснили специалисты, был поврежден и никаких сигналов не подавал. А заваленное снегом место посадки было не рассмотреть ни с дороги, ни сверху. Вот какую историю рассказывала ему Настя.

Виктор слушал ее, но думал о своем, и в конце концов придумал.

– Давай поженимся, – сказал он, когда она завершила рассказ.

– Так предложение даме не делают, – почти натурально «оскорбилась» женщина.

– Принести розы? – усмехнулся Виктор. – Встать на колено? Преподнести фамильное кольцо…

– А у тебя есть фамильное кольцо? – Подняла Настя бровь в искреннем удивлении.

– Да что-то осталось от посадников, – припомнил Виктор. – Мелочи, но душу греют. Есть там, кажется, и колечко с рубином. Стиль старый, но в этом есть свое очарование.

– Вот даже как! – мечтательно улыбнулась женщина. – Кольцо с рубином… Мило.

– Так ты выйдешь за меня? – уточнил тогда Виктор.

– Ну, если ты вежливо попросишь…

– Выходи за меня замуж, пожалуйста!

– Можешь, когда хочешь, – еще шире улыбнулась Настя. – Придется, наверное, уважить вашу просьбу, граф… Но не раньше осени.

– Хочешь траур до конца доходить? – понял Виктор.

– Ну, не то чтобы хочу, но Селифонтов был хорошим человеком, не хотелось бы оскорблять его память…

– Значит, осенью, – согласился Виктор. – Но слово твое твердо?

– Сомневаешься?

– Не то чтобы сомневался, – усмехнулся в ответ Виктор, – но хотелось бы в этом вопросе большей определенности.

– Определяюсь, – объявила женщина, оседлав Виктора. – Выйду за тебя замуж, и слово мое крепко…

Глава 11

1. Шлиссельбург

Февраль, 1955

– Ваше высокопревосходительство, – бросила Ара ладонь к козырьку, – лейтенант Бекетова по вашему приказанию прибыла!

Адмирал смерила ее холодным взглядом, вздохнула тяжко, словно пыталась сдержать рвущееся из самой глубины души какое-нибудь матерное ругательство, и по-прежнему молча покачала головой.

«Надо бы, наверное, сказать, что виновата», – отстраненно подумала Ара, глядя на адмирала Браге строго уставным «подчиненно-преданным» взглядом, но вслух, разумеется, ничего не сказала, тем более что никакой особой вины за собой не чувствовала. Не особой, впрочем, тоже. Однако понимала – чай, не дура, – что у Олега, отца с матерью и у крестной своя правда и свой взгляд на все ее художества.

Отец ей ничего пока не сказал. Не промолчал – не его это амплуа, – а попросту не успел, но наверняка найдет еще время и место, чтобы высказать Аре все, что думает. Слов, как показывал опыт, будет немного, зато от смыслов хоть в монастырь уходи. Ну, или стреляйся, коли ты не дура кухонная, а боевой офицер-авиатор. Олег же ей ночью выдал по полной программе, и отнюдь не в том смысле, что «отлюбил» свою непутевую жену, в грубой и извращенной форме, на что она, если честно, втайне рассчитывала. Выслушивать от него упреки и нравоучения оказалось много хуже. Часа два учил Ару жизни, но в конце концов все-таки сжалился и подсластил горечь от выволочки образцово-показательным примирительным сексом.

Ара не возражала ни против первого, ни против второго, которое не грех было бы и повторить, даже не дожидаясь следующей ночи, но утром за завтраком – а за столом они оказались по случаю вдвоем – кое-что все-таки прояснила.

– Летом пятьдесят третьего, – сказала, подливая Олегу кофе, – на базе Веселый Яр ты против нашего с Леной участия в атаке, помнится, не возражал…

– Нашла, что сравнивать! – отмахнулся Шкловский. – Тогда была одна история, теперь – совсем другая.

– Между прочим, у нас тогда шансов выйти живыми из боя было много меньше…

– Не от хорошей жизни, – попытался объясниться муж, но инициатива была уже полностью на ее стороне.

– А в этот раз, стало быть, мы с жиру бесились? – спросила, чуть прищурив глаза.

– Отчаянные времена, – кивнул Шкловский, – но не забывай, лейтенант, что тогда ты была чужой, незнакомой мне лично девушкой, да и приказ отдавал тебе не я. А сейчас ты мне все-таки родная жена и будущая мать моего ребенка. Чувствуешь разницу?

– Чувствую, – согласилась Ара, – оттого и не спорила с тобой ночью, а дала высказаться «от и до», а потом еще и дала, – ехидно улыбнулась она мужу, – но это не значит, что у меня нет своего мнения.

– А если честно?

– Если честно, – вздохнула Ара, – я вспомнила о том, что беременна только тогда, когда забралась в кокпит. Отменять вылет было уже поздно, тем более что я никому ничего о своем положении допрежь не говорила. Было бы как-то странно… Так что не гневись понапрасну и скажи спасибо, что дала высказаться…

Спасибо, он ей конечно же не сказал, но критику, видимо, принял и продолжать не стал, оставив возражения при себе. Но то Олег, а здесь и сейчас она предстала пред ясны очи крестной, и это был совсем другой случай. Адмиралу не возразишь и блох со своей шкуры на ее не перебросишь. Не на ту напала.

– Проходи, садись. – Коротко и неясно, однако делать нечего, Ара прошла и села в твердое кресло, установленное напротив стола. Села, вздохнула мысленно и стала ждать.

– Ну, ты и дура, крестница! – сказала, наконец, адмирал.

– Учусь у старших товарищей. – Вот те крест, она не собиралась дерзить, но характер в карман не спрячешь.

– А под арест за нарушение субординации? – спросила крестная.

– Вы начальник, господин адмирал, – легонько пожала плечами Ара. – Прикажете, сяду.

– Даже не знаю, что сказать, – дернула губой адмирал Браге, то ли сердилась, то ли, напротив, хотела улыбнуться. – Не знала бы, что ты мне не дочь, впору задуматься, как так вышло, что я не помню, когда это я умудрилась тебя родить?

– Вы, Елизавета Аркадиевна, извиняюсь сказать, блондинка, – прокомментировала Ара мнение крестной, – а я брюнетка. Про рост и цвет глаз тем более умолчу.

– Зато характером вылитая я, – покачала головой Браге. – Такая же дура, прости господи, стоеросовая! Но… – воздела она к небу, вернее, к потолку, указательный перст, – в Себерии победителей не судят. Семь сбитых бомбардировщиков противника в одном бою – это, как ни крути, красивый результат.

«Но боя-то как раз и не было, утиная охота это была, а не бой!» – не согласилась было Ара, но тут же и вспомнила, что если даже это действительно была стрельба по уткам, то ее-то саму, получается, одна такая кряква едва не до смерти «ущипнула».

– Ладно, – поставила точку адмирал. – К делу. Во-первых, ты уж поверь, Варвара, но я устала за тебя волноваться. Сил моих больше нет! Поэтому, уж извини, но считай себя с этого дня списанной на берег.

– Возражения не принимаются! – подняла она ладонь, останавливая возможный поток жалоб и притязаний. – Пока не родишь, никакого пилотирования. Во всяком случае, ничего тяжелее геликоптера.

– А после? – осторожно поинтересовалась Ара. На самом деле, она спорить и не собиралась. Поняла посыл и приняла, как есть.

– Вот родишь, оклемаешься, тогда и поговорим. Все понятно?

– Так точно!

– Ну, вот и славно, – кивнула Адмирал. – Мы тут посоветовались и решили, будешь представлять отца в Военно-техническом совете, ну и при мне «для особых поручений».

Ну, что-то в этом роде она и предполагала, так что ерепениться смысла не видела.

– Я остаюсь в Шлиссельбурге? – спросила вслух.

– Да, – подтвердила адмирал. – Пока здесь, а ближе к делу отправим тебя в Вологду. Есть возражения?

– Никак нет!

– Ну, ты еще каблуками мне щелкни для полного счастья! – неожиданно улыбнулась Браге. – Разговор у нас, Варвара, неформальный, поэтому без солдафонщины, пожалуйста!

– Хорошо, – кивнула Ара. – Извините, господин адмирал, больше не повторится.

– Так-то лучше. – Браге встала, потянулась, повела плечами. – Устаю сидеть, но раз надо, значит, надо.

– Я понимаю. – Ара действительно понимала. Знала, что Елизавета Аркадиевна, дай ей волю, до сих пор гоняла бы супостатов на «коче» или на каком-нибудь «коньке-горбунке», а она днями из кресла своего начальственного не вылазит. Долг сильнее фанаберии, где-то так.

– Кадровики, Варвара, пересчитали твои подвиги с учетом всех покоцанных тобой кораблей и совместных побед и пришли к выводу, что у тебя на данный момент ровным счетом двадцать шесть побед. Так что получаешь золотой значок «Аса».

– Служу Себерии! – вскочила Ара.

– Конечно, служишь! – одобрительно кивнула адмирал. – И хорошо служишь, чего уж там! Да сядь ты уже! Или нет! Постой минуту, чтоб два раза не вскакивать. К ордену тебя, Варя, представили, но чем именно наградят, не знаю.

– Да я…

– Да ты! – усмехнулась Елизавета Аркадиевна. – К ордену не я представляла, без меня нашлось, кому за тебя порадеть. Вас всех представили. Я имею в виду всех, кто вылетел той ночью на перехват. Жихареву твою, к слову, тоже. Чаю, знаешь, что ее пока трогать нельзя. Оклемается немного после операции, переведем сюда, в центральный госпиталь. Поправится, найдем применение…

– Ко мне помощником… – аккуратно вклинилась Ара.

– Голова у нее как? – сразу же заинтересовалась адмирал.

– Отличная голова! – заверила ее Ара. – В Академии диплом с отличием получила. И пилот хороший…

– Ладно тогда, – согласилась адмирал. – Присвоим очередное звание и направим военпредом к твоему отцу. Вот и будете вместе: политес соблюден, и все довольны.

– Спасибо!

– Не за что, – поморщилась Браге. – Тем более что она заслужила. Четыре сбитых «виндзора», «Кумано» и ниппонский истребитель. Вполне!

– Спасибо! – повторила Ара.

– На здоровье! Но у меня, Варвара, к тебе еще одно дело. Вернее, два. Боюсь, что тебе это не понравится, но прими, будь любезна, как мою личную просьбу, а не как приказ.

– Что надо делать? – Что бы это ни было, раз крестная просит, придется ее уважить. И не потому даже, что она по факту третий человек на Флоте, а потому что она – это она.

– Первое. Шумские. Знаешь их?

– Да, – подтвердила Ара очевидное. – Я с их Екатериной одно время даже переписывалась.

– Ну, вот и чудно, – улыбнулась адмирал. – К слову, Катька сейчас здесь, в Шлиссельбурге, полагаю, увидитесь и возобновите знакомство. Но я о другом. Шумские заканчивают документальную ленту «Экипаж». Как раз про вас с Леной Жихаревой. Времена у нас сейчас тяжелые, ну, да не мне тебе объяснять, лейтенант. Патриотический фильм позарез как нужен. Дашь им развернутое интервью… Появишься в кадре в форме, со всеми орденами и медалями. Если Лена будет чувствовать себя получше, то и к ней в госпиталь зайдете. Очень, понимаешь ли, Флоту нужен сейчас такой фильм. Но дело спешное, и на все про все есть у нас максимум неделя. Не подведешь?

– Раз надо, сделаю, – согласилась Ара. – Только неловко как-то. Что люди скажут?

– А что они могут сказать? – удивилась Браге. – Люди, Варя, увидят молодую женщину, которая воюет с первого дня войны, и хорошо воюет. Без страха, как говорится, и упрека. Кровь пролила. Врагов побила несчетно. Причем и ниппонцев, что характерно, и шведов с великобританцами. Как раз то, что доктор прописал.

– Ну все равно как-то… – покраснела Ара. Видеть себя она сейчас не могла, но, судя по тому, как бросило ее в жар, наверняка зарделась, как маков цвет.

– Оставь, Варвара, свои сомнения другим. Тем, кто из ерундовой истории раздувает эпохальный подвиг и тянет на себя славу, как одеяло. У тебя все заслуженно и не раз, а, если рассказать все, как есть, не приукрашивая и не спрямляя углов, так у некоторых волосы от ужаса дыбом встанут. Не забыла, поди, про ниппонских десантников?

– Забудешь тут!

– Вот и я об этом.

– Хорошо, – кивнула тогда Ара. – Сделаю.

– Отлично! Я на тебя рассчитываю, – крестная прошлась по кабинету, вернулась к столу, не торопясь закурила папироску.

– Виктор и Дарья Шумские люди талантливые, – сказала, пыхнув дымом первой затяжки. – И представь себе, начав работать над фильмом, они в тебя без малого не влюбились. Говорят, ты – это вылитая я в молодости. Не внешне, но такая же больная на всю голову. Это я почти дословно воспроизвожу их мнение. Так вот, пока суд да дело, написали они сценарий для игровой ленты. Условное название «Авиатор», и торговый дом «Русь» за эту идею ухватился, что называется, руками и ногами. Там, в фильме, как раз про тебя, но не дословно, разумеется, а обобщенно. Что-то от тебя. Что-то от меня, а что-то вообще высосано из пальца для красоты и образности. Просят тебя поучаствовать в качестве консультанта, а я прошу им не отказывать…

– Ну, если консультантом… – тяжело вздохнула Ара, но она еще не знала, чем кончится разговор, потому что напоследок крестная приберегла сюрприз огромной разрушительной силы.

– И вот еще что, – сказала, выбросив окурок в пепельницу, – мы тут посовещались и пришли к выводу, что даже для особых поручений звание у тебя мелковато будет. Попробуем, конечно, прожать для тебя очередное внеочередное, но это еще то ли получится, то ли нет. Однако для представителя «Заводов Кокорева» и этого будет мало. Поэтому принято решение официально разрешить тебе, Варвара, быть одновременно в двух лицах. В Адмиралтействе ты старший лейтенант Флота Варвара Бекетова, а в Военно-промышленной комиссии – «дочь Самого» Варвара Авенировна Кокорева. Это, как ты понимаешь, в тех кругах, считай, адмиральское звание. Но если так, то никаких мундиров. Денег у тебя, как я знаю, радением твоего батюшки более чем достаточно, а посему вот тебе первое боевое задание. Давай, милая, пройдись скоренько по лавкам и оденься, как должна одеваться дочь «Самого». Вот тебе номер телефона на такой случай, – протянула она Аре листик, явно вырванный из записной книжки, – это ателье Надежды Федоровны Вербицкой на Староладожском бульваре. Знаешь, поди, о ком речь. Сама она давно уже живет в Милане, но ателье ее никуда не делось. Скажешь, что от меня, примут вне очереди и сделают все, что требуется, быстро и качественно. Ольга моя близкая подруга. С детства дружим, и я ее на твой счет предупредила. Так что вперед, лейтенант, и не посрами честь мундира!

* * *

Герой она или нет, беременная или только прикидывается, но крестная запрягла ее без жалости и сантиментов. Сразу после встречи с адмиралом Ара попала в руки кадрового управления, и колесо закрутилось. Ну, а ей, стало быть, оставалось только бежать, как той дурной белке, и всей разницы, что бедное животное не понимает, куда и зачем оно бежит, а вот лейтенант Бекетова твердо знала, что делает и зачем. Однако легче ей от этого не было. Она даже с Олегом толком пообщаться не успела. Ему ведь разрешили отлучиться из части всего на три дня, да и то только потому что героическая на всю голову жена-авиатор сначала пропала без вести, а потом счастливо нашлась. Но по факту, едва попав в Шлиссельбург, Ара без промедления включилась в работу.

В феврале положение на фронтах уже, более или менее, стабилизировалось, но напряжение, что не странно, никак не спадало, а значит, и Адмиралтейство, и военно-промышленный комплекс работали без сна и отдыха. Ну, и Ара вместе с ними, являясь одновременно «для особых поручений» при первом заместителе набольшего боярина Адмиралтейства и представителем заводов Кокорева в полутора десятках столичных комитетов, консультативных советов и прочих комиссий. И следует сказать, все эти собрания отнюдь не являлись порождением излишней бюрократии и чиновничьей дури. Война навела порядок и в их стройных рядах, так что вкалывать Аре приходилось по-настоящему и совершенно не по-детски. Впрочем, последние месяцы перед зачетным боем с великобританскими «виндзорами» она и так уже занималась похожими делами. Только теперь она уже попала «в жернова» на самом деле и на самом высоком уровне, где простые лейтенанты Флота «хождения не имеют». Среди небожителей правом голоса могла пользоваться лишь любимая дочь Авенира Кокорева, да и то это право еще надо было заслужить. И, видит бог, Ара старалась изо всех сил, потому что не для себя любимой жопу драла, а за отечество радела. Единственное, что было ей строжайше запрещено, это иметь касательство к самим заказам. Чтобы, значит, избежать конфликта интересов. Но зато все остальное было, как говорится, в ее юрисдикции – и с той, и с другой стороны, – как в игре в шахматы с самим собой.

Заводы Кокорева наращивали выпуск «метеоров», «кочей» семнадцатой и двадцать первой моделей, торпедоносцев «Струг-вампир-7» и пикирующих бомбардировщиков «Ушкуй-2». Однако для того, чтобы поток этой остро необходимой Флоту и армии техники не иссякал, а, напротив, нарастал, ее отцу нужны были алюминий, магний и титан, молибденовая и марганцовая сталь, медь, вольфрам и хром с кобальтом, редкие сплавы, высококачественные пластики и многое, многое другое. А еще производству требовались рабочие руки и умные головы, и одним бронированием необходимых специалистов дело не ограничивалось. Рост производства предполагал введение в строй новых мощностей, и, следовательно, надо было найти для этого строителей и станки, новых специалистов, деньги и множество других крайне важных и остро дефицитных в военное время вещей. Но все это, если смотреть на процесс глазами представителя Кокоревской империи. Однако свои требования имелись и у покупателя, имея в виду Адмиралтейство. Качество производства, тактико-технические характеристики изделий, вал, сроки и, разумеется, перспективы. Краткосрочные, среднесрочные и даже планы на послезавтра. В общем, Ару втянуло в этот водоворот и уже не отпускало, так что она даже толком не поняла, откуда кадровое управление Флота узнало, что в бою с великобританцами она была ранена.

Ранение, правду сказать, было ерундовое, хотя и неудобное. Когда она рассказывала мужу и друзьям о том, какой проблемой стало для нее во время пурги сходить пописать, она умолчала, разумеется, о том, какой морокой обернулась необходимость перевязать себе левое плечо. Когда катапультировалась и сразу после приземления на лед озера ей было не до того, чтобы думать о таких пустяках. Ара держалась в тонусе даже тогда, когда почувствовала боль и сырость в районе плеча, но потом-то этим все равно пришлось заняться. От отца ранение скрыть, впрочем, удалось, тем более что беременность выглядела в этом смысле куда аттрактивнее. Олег же сам – своими глазами – увидел результаты ее самолечения. Этим отчасти и объяснялся его эмоциональный всплеск, но как об этом пронюхали кадровики, одному богу известно. Однако в тот же день, когда Аре вручали в управлении золотой значок «Аса», от нее в ультимативной форме потребовали добавить на рукав еще одну нашивку за ранение. И сколько она ни объясняла им, что эту царапину даже ранением, строго говоря, назвать нельзя, – потому что перед людьми стыдно, – им все было нипочем. «Правила писаны для всех!» И все на этом.

А потом – словно ей мало было других забот – за Ару взялись Шумские. Правда, под это дело удалось хоть ненадолго вырваться к Лене, которую как раз перевели из Вологды в Шлиссельбург. Выглядела боевая подруга так себе, да и чувствовала себя, прямо сказать, хреново, но, узнав, что о них с Арой снимают фильм, воодушевилась, сжала зубы и продержалась перед камерой ровно двадцать необходимых для дела минут. Ее, разумеется, подкрасили и причесали, и нарядили в новый халат, из-под которого весьма героически виднелись на груди бинты плотной повязки. А еще обкололи обезболивающим, чтобы не потела в кадре и не кусала губы. Но все равно главным в этом деле было ее желание попасть в кино. И попала, разумеется. Шумские были настолько довольны отснятым материалом, что даже оставили девушек наедине, чтобы они могли хоть немного поговорить.

– Больно? – участливо спросила Ара.

– Очень, – честно призналась Лена. – Я только теперь по-настоящему поняла, как тебе тогда было худо.

Ну что ж, Ара это помнила, как помнила и то, кто тогда держал ее за руку.

– Потерпи! – попросила она подругу. – Обещаю, это пройдет. К тому же у меня есть для тебя две хороших новости. Вернее, три.

– Давай тогда, рассказывай! – через силу улыбнулась Лена. Улыбка вышла кривовато, но чем богаты, как говорится, тем и рады.

– Обещают наградить тебя орденом, но каким пока неизвестно. Зато точно знаю, что мичманом тебе быть уже не долго осталось. Лейтенантские погоны – не хухры-мухры. И третье, служить будем вместе, хотя летать вряд ли придется. Во всяком случае, мне. Тебе, может быть, и разрешат. Обещаю, Лена, что впишусь за тебя по полной, но как получится, один бог знает. С моей крестной бодаться, лоб разобьешь, а толку чуть.

Лена ее поняла, но мичману сейчас по-любому было не до полетов, встать бы с госпитальной койки, и то дело.

Что же касается Ары, то, едва выйдя из госпиталя и наскоро распрощавшись с Шумскими и их съемочной группой, она сразу же рванула домой, на Гвардейскую улицу. Через полтора часа начиналось совещание у товарища министра финансов Глебова, а ей еще нужно было переодеться и привести себя в порядок. Первое появление на большой сцене в качестве личного представителя Кокорева, «великого и ужасного» – не фунт изюма. Спасибо еще, что у нее «Поморушка» на ходу, а то, не дай бог, опоздает. Кирилл ее тогда без соли съест.

«И без перца…» – Подрулив к особняку на Гвардейской, Ара оставила вездеход у подъезда, выскочила и пулей рванула к себе, то есть сначала, разумеется, в дом, а потом уже и к себе, в спальню на третьем этаже.

Хорошо еще хоть догадалась приготовить все с вечера, а то ведь мог случиться форменный конфуз. А так сбросила мундир – «надо бы, наверное, нанять служанку…», – надела темно-серый костюм-двойку с зауженным силуэтом юбки и белую блузку, к которой вместо галстука как нельзя лучше подошла большая бриллиантовая брошь. Но раз так, пришлось надеть также серьги, пару перстней и часы от Dugena Festa[148] на витом браслете темного золота. И, разумеется, зимние кожаные сапожки на высоких каблуках а-ля шпилька-стилет. Вообще, как объяснила Аре женщина-модельер, высокие каблуки нужны не только для того, чтобы нравиться мужчинам, – что, к слову, тоже немаловажно, особенно для гражданской женщины, – но и для того, чтобы нравиться самой себе: на каблуках меняется и осанка, и манеры, и взгляд. Опять же самооценка растет в геометрической прогрессии. И в этом смысле Ара была в довольно-таки привилегированном положении: у нее при росте 159 сантиметров длина ног – почти восемьдесят пять[149], так что уж на двухвершковые-то[150] каблуки имеет полное право. Но по факту ее каблуки всего лишь на «чуть» не дотягивали до трех вершков. Одиннадцать сантиметров – не кот насрал.

Однако к костюму, каблукам и бриллиантам полагалась также соответствующая боевая раскраска: тушь для ресниц и бровей, тени, губная помада и тональный крем[151]. И все это требует времени, так что Ара едва успела к началу заседания. Вышла как ни в чем не бывало – будто и не спешила никуда – из своего вездехода, сбросила на руки лакея богатую шубу из бургузинских серебристых соболей и, улыбнувшись брату, помахала ему ручкой, затянутой в тончайшую лайковую перчатку. Кирилл ее такой еще никогда не видел и форменным образом обалдел. Они редко виделись в последние годы, так как он, руководя производством в Новгороде и Ниене, редко бывал в Вологде и Шлиссельбурге. А когда они все-таки встречались, она выглядела сильно иначе. Флотская штучка без особого упора на женственность. Офицер, герой, но… На свадьбе, которую они с Олегом все-таки устроили для близких родственников, Кирилл одобрительно взглянул на ее парадно-выходную форму и заметил – вполне, следует сказать, искренне, – что она молодец, поскольку выбор представляется ему правильным. Не стоило ей надевать платье. А в мундире – «ты совсем даже ничего». Хам, разумеется, но что с него возьмешь, с «сиволапого»? Он к другим женщинам привык, Ара ему в этом смысле как была, так и осталась непонятна. Тем приятней оказалось уязвить старшенького Кокорева.

– Здравствуй, Киря! – сказала она, подойдя к брату вплотную и небрежно стряхивая тонким пальчиком несуществующую пылинку с лацкана его пиджака. – Как поживаешь?

– Глазам своим не верю, – покачал Кирилл головой. – Ты ли это, Кика?

Кикой – производным от Кикимора Болотная – ее звали в детстве братья и сестра, вроде бы, любя, поскольку семья у Кокоревых была и в самом деле дружная, но все-таки Кика, а не Рыся, как звали ее в доме адмирала Браге. Есть над чем задуматься.

– Я это, Кирюша, – довольно улыбнулась Ара, чувствуя приход неподдельного вдохновения. – Представишь меня широкой публике?

– Представлю, – кивнул брат. – Отец давеча звонил из Вологды и все про все мне разъяснил. Хитрожопые вы с ним, но что есть, то есть: с вами обоими лучше не связываться.

– Не сгущай краски, – поморщилась Ара. – Я для родни не опасная.

– Надеюсь, – ухмыльнулся на ее реплику Кирилл. – Ну, пошли тогда, что ли?

И они пошли рука об руку, как и следует любящим друг друга брату и сестре, – а они друг друга и в самом деле любили, – поэтому, наверное, так хорошо прозвучали в зале для совещаний, куда они вскоре вошли, слова Кирилла Кокорева:

– Господа, разрешите представить вам мою младшую сестру Варвару Авенировну Кокореву. Со вчерашнего дня решением семейного совета она является официальным представителем семьи Кокоревых в военно-промышленном пуле Себерии…

* * *

Заседание, как и следовало ожидать, затянулось. Трепливый народ себерские бюрократы, не себерские, впрочем, тоже. Дай только повод, будут совещаться до потери сознания. Так что освободилась Ара только в восьмом часу вечера. Устала, что не странно, и мечтала только о стакане горячего чая с облепихой и гречишным медом, о ванне и о пуховом одеяле. Но увы, скромным ее фантазиям не суждено было сбыться, так как в секретариате товарища министра ее уже ожидала записка: мол, телефонировали из дома и убедительно просили, не откладывая, связаться с Иваном Никифоровичем Тороповым из торгового дома «Русь».

«Ох, грехи наши тяжкие!» – Ара вспомнила, разумеется, о ком идет речь, как и о том, что просьбы адмирала Браге принято удовлетворять по полной, или уж лучше сразу застрелиться, а она к тому же слово дала. Поэтому, воспользовавшись телефоном на столе секретаря, Ара сразу же позвонила Торопыгину, который, как ей помнилось, являлся режиссером будущей игровой фильмы про девушку-авиатора, и с удивлением узнала, что студийные павильоны товарищества, где ей придется теперь появляться не раз и не два, расположены практически в центре города, хотя и на левом берегу реки, в Драгунском ручье, что было совсем неплохо. Однако сегодня – и, видно, для разнообразия – ее приглашают всего лишь познакомиться со съемочной группой, назначив встречу в ресторации «Шапка посадника» в проезде Чекмарева.

Выслушав господина Торопыгина, Ара переспросила: «Когда, когда?», получила ответ и поняла, что съездить домой и переодеться уже не получится. Компания фильмоделов, оказывается, зарезервировала в ресторации даже не столик, а целый кабинет и как раз сейчас собирается перебираться из съемочного павильона в «Шапку посадника».

«Твою ж мать!» – прокомментировала Ара сообщение, изменившее, а вернее, на корню убившее, все ее планы относительно отдыха и раннего отхода ко сну.

Она распрощалась с Кириллом, условившись встретиться с ним на следующей неделе, когда он привезет в Шлиссельбург всю семью, и, обреченно вздохнув, пошла искать, где давеча припарковалась, впопыхах примчавшись к зданию Министерства финансов Республики Себерия. Впрочем, «Помор» нашелся на удивление быстро, стоял, где поставили, на подземной стоянке А7, и ждал свою неугомонную хозяйку.

«Ну, хоть что-то хорошее», – констатировала Ара, влезая в недра своего огромного внедорожника. Заседание оказалось слишком длинным и слишком муторным, да еще и все присутствующие пялились на нее, как на невидаль заморскую. Ну, как же! Единственная женщина в чисто мужской компании, да еще и дочь Самого! А тут, ко всему, еще и погода к вечеру испортилась: резко похолодало и пошел сухой колючий снег. Так что подземная стоянка оказалась очень кстати. И вскоре, всего где-то через сорок минут, Ара парковалась уже в проезде Чекмарева поблизости от входа в ресторан, чтобы далеко потом по холоду не ходить. Снег к этому времени идти, правда, перестал, но теплее на улице от этого не стало, а между тем Ара была хоть и в шубе, но без шапки, и это с ее стороны оказалось весьма опрометчивым решением. Поэтому пришлось поспешить, не хватало еще заработать себе менингит.

А в самой ресторации было тепло и сухо и обслуга на высоте. Со всей вежливостью – и даже не без некоторого подобострастия, не иначе как вызванного ее мехами и бриллиантами – приняли шубу и проводили в искомый кабинет, где ее с нетерпением ожидала веселая компания из успевших уже приложиться к хмельному молодых мужчин и женщин, среди которых обнаружилась и упомянутая давеча в разговоре с Елизаветой Аркадиевной Катька Шумская, если, конечно, она не успела за прошедшие годы выйти замуж и сменить фамилию.

– Здравствуй, Катя! – небрежно бросила Ара, войдя в кабинет и вчерне определившись с составом комитета по встрече. – Господа, я Варвара Кокорева и с кем-то из вас где-то с час назад я имела разговор по телефону.

– Вы говорили со мной, Варвара Авенировна, – встал ей навстречу худощавый лощеный тип с усиками а-ля Кларк Гейбл. – Разрешите представить вам всех собравшихся. И вас, разумеется, представить им тоже. Дамы и господа, – обвел он взглядом притихшую при появлении Ары публику, – это Варвара Кокорева, которую Адмиралтейство и лично господин Шумский рекомендовали нам в качестве военного консультанта.

Тут все дружно посмотрели на Ару с таким выражением, что не трудно было понять, ни Елизавета Аркадиевна, ни супруги Шумские не удосужились сообщить господам фильмоделам ни того, кто на самом деле является прототипом главной героини фильмы, ни того, что Варвара Кокорева и Ара Бекетова – это один и тот же беременный человек женского пола.

«Вот же жопа!» – констатировала Ара, занимая предложенное ей место за накрытым столом.

– Вы, Варвара Авенировна, простите за вопрос, действительно знакомы с армейскими реалиями? – спросил ее между тем оператор фильмы Манусевич, и его обеспокоенность, следует заметить, имела право на жизнь. Не выглядела Ара «военным консультантом». Скорее уж смотрелась сейчас дамой из общества, но никак не солдаткой.

– С флотскими реалиями, – поправила она мужчину. – Армия и Флот, господин Манусевич, это две разные реальности. Часто даже нигде не пересекающиеся.

– То есть ты действительно служила на Флоте? – подняла красиво выщипанную бровь Екатерина, которая, оказывается, предполагала стать Ариным воплощением на экране.

– Я и сейчас служу, – ушла Ара от прямого ответа.

– Ты знакома с прототипом? – подалась к ней тогда Екатерина всем своим обильным телом.

«Да, будет у них вместо мелкой меня настоящая секс-бомба за штурвалом истребителя!» – покачала Ара мысленно головой, но отступать было поздно, и она ответила, как есть:

– Да, я ее знаю.

«Как облупленную», – добавила про себя, но вслух этого, разумеется, не произнесла, зато припомнила, что Лена Жихарева как раз девушка в теле, так что бывают и такие авиаторы, как рыжеволосая и зеленоглазая Катя Шумская, с гордость носившая грудь как минимум третьего размера.

– Познакомишь?

– Как не фиг делать, – согласилась Ара, которой вдруг пришла в голову идея повеселиться за чужой счет. – Можно прямо сегодня. Закончим здесь, поедем ко мне, там и познакомлю.

– Она что, у тебя дома живет? – поразилась Екатерина, заразив своим нетерпеливым энтузиазмом всех присутствующих.

– Ночевать точно придет, – ухмыльнулась Ара, снижая уровень ожиданий, а про себя подумала кое-что другое: «Сука вы, адмирал, – решила она, по достоинству оценив возникшую комедию положений. – Интриганка и сука! Но… Но вы, Елизавета Аркадиевна, наша правильная флотская сука, и обижаться на вас попросту нельзя».

– Торопиться некуда, – охладила она возбудившихся было фильмоделов. – Выпьем, закусим и поедем ко мне на Гвардейскую…

Так и случилось, что еще через два часа вся компания, сократившаяся, правда, до трио – Катя, Торопыгин и Манусевич, – отправилась вместе с Арой на ее же вездеходе к ней домой, чтобы, значит, познакомиться уже с прототипом главной героини будущей «эпохалки». Ара вела машину по заснеженным улицам и мысленно улыбалась, предвкушая ожидающий ее пассажиров сюрприз. Раз не удалось отдохнуть и выспаться, так хоть получится покрасоваться перед штатскими, тем более, видит бог, она, конечно, женщина скромная, но не до такой же степени, чтобы совсем уж никогда и не перед кем не похвастаться! Перед своими, допустим, перед флотскими, она никогда не выпендривалась и сейчас бы не стала. А перед гражданскими пройтись гоголем сам бог велел. Шпакам, как говорится, шпаково.

– Это твой дом? – удивленно подняла брови Екатерина, когда, припарковавшись у подъезда, сразу за Витиным «Гвардейцем», они выгрузились под мелкий снежок, как раз начавший снова сыпаться откуда-то с темных небес.

– Не мой, – отмахнулась Ара. – Отцовский, но отец-то в Вологде, то еще где, а я здесь, в смысле в Шлиссельбурге. Вот и живу.

– Идемте! – позвала она гостей. – Чего стоять на морозе! А я вас сейчас с настоящим флотским героем познакомлю!

Как она и заподозрила, увидев припаркованный у дома вездеход Виктора, он с Анастасией нашелся на кухне. О чем-то они там беседовали за чашкой чая, но Аре, разумеется, обрадовались и гостей ее приняли с радушием.

– Так, – сказала Ара, – вы тут знакомьтесь пока, а я скоро вернусь.

Уточнять не стала, но понадеялась, что Виктор лишнего не скажет. Однако не учла другого. Неуемного любопытства Екатерины и ее же шила в одном весьма аппетитном, следует сказать, месте.

– А вы, капитан, – нацелилась она тут же на высокого и красивого капитана 2-го ранга, – знакомы с лейтенантом Бекетовой?

– С кем, простите? – поперхнулся Виктор и бросил на Ару короткий вопросительный взгляд.

– Тебе же ясно сказали, Витя, – чуть нажала Ара, обозначая главную, пусть и не озвученную мысль, – с лейтенантом Бекетовой. Вот привезла господ синематографистов знакомить с нашей отмороженной на всю голову героиней.

– Ах, с Бекетовой! – сообразил наконец Виктор и оглянулся на Настю, мол, понимает ли. Но та и сама не дура. Сообразила уже, в чем курьез.

– Лейтенант наверху, – улыбнулась она. – Сама позовешь или мне за ней сходить?

– Сама, – благодарно улыбнулась Ара. – Все-таки она моя подруга, а не твоя.

– Тоже верно, – не стала спорить Настя. – Иди тогда, а мы пока твоих гостей чаем напоим. Тебе-то заварить или как?

– Пусть Витя лучше кофе сварит. За чашку кофе я сейчас кого-нибудь точно бы убила…

* * *

Решение сделать Насте предложение, возможно, и выглядело спонтанным, но на самом деле Виктор в последнее время об этом думал часто и много. С одной стороны, ему казалась бессмысленной, – если не сказать комичной – ситуация, при которой они с Настей должны скрывать от окружающих свои, прямо сказать, весьма близкие отношения. Взрослые люди все-таки, да и знакомы не первый день. А с другой стороны, они ведь не просто давно и хорошо знакомы. У них есть прошлое, и в этом прошлом чувство и отношения, которые, кажется, никогда на самом деле не прекращались. Во всяком случае, если говорить о чувствах. Ну, а если все-таки об отношениях, то у них с Настей ведь и общий сын имеется, а это уже практически готовая семья. Но настоящим толчком к тому, чтобы перейти от теории к практике, послужило исчезновение Ары. Варвара отсутствовала всего три дня, но Виктору и этого оказалось достаточно, чтобы окончательно понять: никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Вот так прооткладываешь что-то важное с сегодня на завтра, а потом глядишь, а поезд-то уже ушел. Так у него, к слову, случилось с самой Варей, могло приключиться и с Настей. А что? Женщина она молодая, красивая и умная. Много ли таких найдется вокруг? Запросто могут увести. Тем более что она сейчас в Вологде, а он здесь, в Шлиссельбурге и далее везде, куда пошлет родное начальство. К тому же война. А на войне всякое может случиться с боевым офицером-авиатором. Вон как с Арой, например. Потому и решил больше не тянуть. Сделал предложение, получил согласие, и даже на душе, кажется, полегчало.

Исчезло какое-то подспудное напряжение, которое он чувствовал не только в себе, но и в ней. И разговоры, кажется, изменили тональность. Но главное, теперь Настя уже не прятала от него «своего Володю», который «без комментариев». Могла о нем свободно с Виктором говорить, обсуждать будущее, – чего раньше себе никогда не позволяла, – да и вообще расслабилась как-то и временами выглядела счастливой не только после секса, но и вот в такие простые моменты, как сейчас, когда, сидя на кухне в доме Ары, они пили чай и неторопливо обсуждали планы на ближайшую перспективу: когда сказать близким друзьям и родственникам, и на когда назначить свадьбу. Где потом жить и заводить ли еще детей. Вопросы для Виктора абсолютно незнакомые и непривычные, но оттого не менее актуальные. И говорить об этом, как оказалось, совсем нетрудно, а временами даже интересно и приятно. А в тот момент, когда домой завалилась Варвара с новыми знакомцами, они как раз обсуждали не самый важный, но довольно актуальный вопрос: хорошо ли это, что они живут в доме Кокорева, ведь и у нее, и у него в городе есть свое жилье. Но в том-то и проблема, что пока не определились их намерения, он не мог в открытую прийти к ней, да и она должна была прятаться, приходя к нему в его служебную квартиру. Теперь же, сразу как объявят о помолвке, вопрос этот за неактуальностью отпадет сам собой. Об этом и говорили, когда на кухне неожиданно объявились новые лица.

Про кино Виктор и Настя уже знали. Ара успела им нажаловаться. Так что появление кинодивы и довольно известного в Себерии режиссера удивления у них не вызвало. Напротив, Анастасия, которая в обычное время вела активную светскую жизнь и знала в лицо – как не знать – всех сколько-нибудь значительных в Себерии властителей дум, двоих этих узнала сразу и, судя по всему, готова была начать с ними общаться. Однако в эти же полторы минуты обоим – и Виктору, и Насте – стала понятна скрытая за суетой знакомства забавная интрига. Киноделы, оказывается, не знали, что роскошная Варвара Кокорева и геройский авиатор Ара Бекетова – одно и то же лицо. Виктор этому открытию буквально умилился, тем более что снова увидел ту самую девушку, которая однажды пришла к нему на свидание.

«Вот счастливая натура, – решил он, – и как офицер смотрится хорошо, и как светская дама не хуже!»

А между тем мизансцена, построенная Арой не без помощи Виктора и Насти, подошла к концу, и, подав последнюю реплику, госпожа Кокорева направилась к выходу.

– Пусть Витя лучше кофе сварит, – сказала она. – За чашку кофе я сейчас кого-нибудь точно бы убила…

Прозвучало убедительно, тем более что правда: любит Ара кофе, в особенности с устатка, и обязательно горячий, крепкий и горький.

– Иди уж! – бросил Виктор вдогон и сам пошел, как и просили, готовить кофе.

– Кто будет пить чай? – включилась Настя. – Кто кофе?

– Я чай, если можно, – первым ответил оператор Манусевич. – От кофе у меня давление, знаете ли, поднимается.

– Это у вас от воображения, господин Манусевич, а не от кофе, – поделилась Настя житейской мудростью. – Содержание кофеина в кофе и в чае примерно одинаковое. Но я вам, не дай бог, не судья. Просто к сведению.

А вот остальные, в смысле режиссер Торопыгин и Катя Шумская, захотели кофе, а еще, разумеется, удовлетворить свое любопытство.

– А я вас обоих помню, – сказала Катя. – Вы, кажется, Настя Берг, а вас, капитан, уж извините, я по имени не знаю. Но точно помню, что вы бывали в Кобонском Бору.

– Все верно, – оглянулся Виктор. – Извините, господа, что толком не представился. Капитан Якунов-Загородский.

– Посадник? – вскинула бровь Екатерина.

– Да, – кивнул Виктор. – Так получилось, что я последний в роду…

– Или нет? – посмотрел он на Настю. Вопрос этот, к слову, они пока не обсуждали.

– Какой же ты последний? – вполне искренне удивилась Настя. – У тебя же сын есть, ему после тебя и быть графом.

– А я, кстати, – добавила она для публики, – давно уже не Берг, а Селифонтова.

– Замужем, значит? – поинтересовалась Катя.

– Вдова, – коротко ответила Настя. – Мой муж погиб в Порт-Артуре.

Упоминание о войне и смерти заставило всех замолчать, и Виктор вернулся к кухонным заботам. Но, понятное дело, не те люди синематографисты, чтобы долго переживать и, уж тем более, молчать.

– А вы, Виктор Ильич, давно знаете лейтенанта Бекетову? – спросил после паузы Иван Торопыгин.

– С июля 1950-го, – ответил Виктор не оборачиваясь. – Я тогда в Академии аэронавтики служил, ну а Бекетова как раз туда поступила, на пилотажный факультет.

– Ты еще за ней ухаживать вздумал, – напомнила Настя.

– Да, – согласился Виктор, вспоминая сейчас то чудное время, – было дело. Два раза на свидания сходил.

– А потом? – сразу же заинтересовалась Екатерина.

– А потом она приревновала меня к моей бывшей, – улыбнулся Виктор, отлично помнивший, чем закончился их с Арой поход на «Травиату», – и мы остались друзьями.

– Какая она? – не желала отступать Екатерина.

– Хорошая она, – ответила ей вместо Виктора Настя. – Добрая и смелая. Сумасшедшая, как все истребители, но умная и великодушная. Где-то так.

– А вы ее тоже давно знаете? – вклинился Торопыгин.

– Еще бы не знать, – усмехнулась Настя. – Это ведь ко мне она тогда Виктора приревновала.

– И хорошо, что так, – добавила, мгновение помолчав. – Теперь и у нее муж имеется, и я не в накладе…

Развить тему, однако, не получилось. Манусевич задал гораздо более интересный вопрос:

– По сценарию, наша героиня выходит замуж за своего комэска, с которым не раз ходила в бой. А что было на самом деле?

– На самом деле? – переспросил Виктор, и при воспоминании о тех днях у него ожидаемо испортилось настроение.

– А вы что, документальную фильму Шумских еще не видели? – пришла ему на выручку накрывавшая на стол Настя.

– Нет, – покачала головой Екатерина. – Они только сегодня должны были закончить монтаж.

– Так вы знаете? – не сдавался Манусевич. – Можете рассказать?

– В июле 1953-го, – Настя, видно, поняла, что Виктор с задачей не справится, что было близко к истине, и решила рассказать эту историю сама, – в первый день войны, ниппонцы атаковали базу Флота в Веселом Яре. Это на тихоокеанском побережье Земли Хабарова, если не знаете. Так вот, там после обстрела и бомбежки у командира базы остались всего два торпедоносца и один штатный экипаж. Штатным экипажем командовал капитан-лейтенант Шкловский, а на втором торпедоносце вылетели добровольцы: гардемарин Бекетова и курсант Жихарева. Бекетова перешла на четвертый курс Академии, а Жихарева – на третий. Они как раз накануне прибыли в Веселый Яр на практику. Коротко говоря, Шкловский вывел курсантов на ниппонский крейсер и шел впереди них сколько мог, но его в конце концов подбили, и, сбросив торпеду, он вынужден был отвалить в сторону, а девочки держались до дистанции две тысячи восемьсот метров. Знающие люди говорят, это верная смерть, но им повезло. Они взорвали крейсер и были подбиты только на отходе. По ходу дела сбили еще один ниппонский штурмовик, но на этом их везение закончилось, и их все-таки сбили. Впрочем, если бы везение закончилось, мы бы сейчас о них, наверное, говорили совсем иначе. Бекетова смогла посадить торпедоносец на воду, они с Жихаревой добрались до берега вплавь и пошли к своим через тайгу. По дороге убили трех ниппонских десантников, а через неделю Ара встретила Шкловского, которого считала убитым, и они сразу же поженились.

– Ничего себе история! – восхитилась Екатерина. – А сейчас они где? Я имею в виду Шкловского и Жихареву.

– Кадваранг Шкловский сейчас служит где-то на западе заместителем командира авиационной дивизии. Недавно был здесь, но третьего дня вернулся в часть. А мичман Жихарева лежит в госпитале. Ее ранили сильно, но она уже идет на поправку.

– Постойте, – нахмурился Торопыгин. – Я знаю, что Шумские брали интервью у девушки-пилота, которую перевели из госпиталя в Вологде. Это все как-то связано с перехватом великобританских бомбардировщиков?

– Связано. – Виктор справился наконец со слабостью и вернулся к разговору. – Бекетова сбила семь бомбардировщиков и была сбита сама. В течение трех дней считалась без вести пропавшей. Жихарева сбила четыре бомбардировщика и, будучи тяжело раненной, все-таки дотянула до аэрополя. Вот такое продолжение истории.

– Чума! – высказался на этот счет Манусевич, но пробрало и остальных, и в этот момент, словно специально подгадав к окончанию рассказа, на кухню спустилась Ара.

– А вот и лейтенант Бекетова, – усмехнулся Виктор. – Легка на помине.

– Ты кофе сварил? – спросила она, словно бы не замечая возникшую сама собой «немую сцену».

– Так вы, Варвара Авенировна, – озвучил общее изумление Иван Торопыгин, – и есть Ара Бекетова?

– Так точно! – улыбнулась Ара. – Мне не хотелось, чтобы на Флоте все относились ко мне, как к дочери Самого. Поэтому я в Академию поступила под фамилией бабушки, под ней и служу.

– А орденов-то! – восхитился между тем Манусевич.

– Ты лучше на нашивки за ранения посмотри! – одернула его Екатерина.

– Извини, Варя, – посмотрела она на Ару, – но такого я о тебе измыслить не смогла бы, даже если бы очень постаралась. Уела!

– Да нечего на самом деле уедать, – отмахнулась Ара. – Ты вон какая красавица. Звезда синематографа. А я? Я, Катя, как была Рысей, так Рысей и осталось. А в остальном… Я просто очень люблю летать, и это все, на самом деле. А ордена, медали… Не то чтобы я их не заслужила. Вон Витя не даст соврать. Заслужила, но мне и повезло немерено, как мало кому другому везет. То случай удачный, то невероятное стечение обстоятельств. То начальник правильный, то друзья хорошие. Везучая я, в этом все дело.

– Ну, не скажи, – попробовала возразить Екатерина. – Крейсер же ты взорвала, и вон Виктор рассказывал, семь бомбардировщиков сбила…

– В главную машину крейсера, Катя, – поморщилась Ара, – многие опытные торпедоносцы, как ни пытались, ни разу в жизни не попали. К примеру, Олег, это мой муж, он ведь шел на ниппонца точно так же, как мы с Леной, но его подбили, а в нас не попали. И между прочим, отчасти и потому не попали, что он нас прикрывал. Он опытный пилот, а я, прямо скажем, неумеха тогда была. Первый боевой вылет и сразу крейсер. Это как в рулетку сыграть. Одни всю жизнь играют и ни разу не выиграли. А потом приходит какая-нибудь левая девица, вроде меня, ставит на номер, и раз – есть миллион!

– Глупости говоришь, – вмешалась вдруг Настя, хотя видит бог, Виктор как раз сам собрался провести с Арой воспитательную беседу на тему личной доблести и столь же личной скромности, сильно смахивающей на приступ ничем не обоснованного самоуничижения. Хотел, но не успел. Его опередила Анастасия, и он в очередной раз понял, как ему с ней редкостно повезло.

– Глупости говоришь, – сказала Настя и со зла даже губой дернула, словно оскалилась на волчий манер. – И вроде не дура, а все равно несет тебя, Ара, куда-то не туда. Что попала крейсеру в мидель, согласна, в большой степени удача, но дистанция сброса две тысячи восемьсот метров – это чистое самоубийство. И вы с Леной это знали, а все равно не сбрасывали торпеду до последней возможности. Скажешь нет?

– А ты-то все это откуда знаешь? – откровенно удивилась Ара.

– Мне Лена как-то вечером рассказала, – объяснила Настя, – и про то, как вы попрощались друг с другом. И про мидель, и про дистанцию, и как вас трясло… И как ты в лесу ниппонских десантников из револьвера положила… В общем, прекрати прибедняться! Никто тебе все равно не поверит. Сказано герой, значит так тому и быть. Герой. В смысле героиня!

– Ну, ты, Настя, и говорить! – покачала головой Варвара, совершенно обалдевшая от такого, следует заметить, совершенно неожиданного напора. – Вот у кого талант!

– Ладно тебе! – улыбнулась Настя.

– А давайте выпьем! – предложил вдруг Торопыгин, резко меняя тему, ставшую явно нежелательной. – У меня вот и бутылка старки в кармане завалялась.

– У меня здесь и кроме вашей бутылки, Иван Никифорович, найдется чем напиться, – улыбнулась Ара и тут же кивнула Насте, успокаивая его женщину, мол, помню про свое положение и много пить не стану…

Глава 12

1. Шлиссельбург

Март-апрель, 1955

Следует отдать крестной должное: если адмирал Браге-Рощина чего-нибудь захочет, она этого обязательно добьется. И дело здесь не только в том, что она умеет «мочь», то есть знает, как дожать тех, кого следует дожать, тогда, когда нужно, и способом, который будет наиболее эффективен. Знает, умеет и всегда доводит дело до логического конца. Однако важно и то, что ее «хотения» практически всегда жизнеспособны и, пусть и с трудом, но все-таки реализуемы, даже если в глазах сторонних наблюдателей выглядят несбыточной мечтой, пьяной фантазией или сладкой грезой. И еще одно немаловажное обстоятельство: эгоизм княгини Виндавской практически всегда крайне далек от того, что называют эгоизмом другие люди. Вот и с Арой Бекетовой так. Решила крестная, что для дела – а как же иначе – ей нужен под рукой «свой в доску» герой-истребитель с мозгами и талантом, и пожалуйста: за год с небольшим провела Варвару от двух звезд с одним просветом до двух звезд с двумя просветами[152], что вызвало у Ары не только головокружение от положительной перегрузки, но и нешуточные сомнения. То есть о том, что она герой, Ара догадывалась и сама. Скромность девушку, конечно, красит, но, во-первых, она два года как не девушка, – даже забеременеть между делом успела, – а во-вторых, как ни считай, но набила она супостатам в их посудной лавке столько горшков, что у самой при воспоминаниях об этих событиях только что дух не захватывает. И это, к слову, факт ее биографии, поскольку ни крестная, ни родной отец никак не могли повлиять на подсчеты кадрового управления Флота, которое признало Ару первостатейным асом, имеющим двадцать шесть официально признанных побед в воздухе.

Другое дело, ум и талант. Отец считает, что у нее есть и то, и другое. Елизавета Аркадиевна с ним согласна, но самой Аре такое мнение о себе принять ой как непросто. С этим делом все получается ровно так же, как и со внешностью. Олег и Виктор – два не самых рядовых альфа-самца в их большой флотской стае – на нее очевидным образом запали, но следует ли из этого, что она писаная красавица? Отнюдь нет. Мало ли какие случаются у людей извращения! И тем не менее она уже замужем и ждет ребенка. То же и с умом. То ли он есть, то ли нет, но в Адмиралтействе она «для особых поручений» при 1-м заместителе набольшего боярина, а в семье – «дочь своего отца» в военно-промышленном пуле республики Себерия. И если среди строгих костюмов-троек, кубинских сигар и разноразмерных лысин ей офицерское звание ни к чему – ну, разве только если бы была каперангом и выше, – то «на посылках» у адмирала Браге-Рощиной она ни мичманом, ни лейтенантом быть попросту не может. Даже каплей, сказать прямо, звание пограничное, но все же лучше, чем ничего, потому что на Флоте она нужна Елизавете Аркадиевне в звании никак не меньшем, чем капитан-лейтенант, и не она одна, к слову сказать. Поэтому сегодня в утренних газетах опубликован приказ главкома, из которого следует, что за немереные заслуги перед Отечеством – в том или этом или еще в чем – сто десять флотских офицеров получили решением Совета бояр Адмиралтейства и специальным приказом Главкома внеочередные, а в ряде случаев и экстраординарные производства.

Княгиня Виндавская – это Ара знала, что называется, из первых уст – женщина не жадная и, в принципе, не вредная, и перетягиванием одеяла на себя занимается редко и только ради дела. Поэтому и сейчас организовала «фестиваль невиданной щедрости» не только для своих приближенных, включая сюда и Ару, но также помогла нескольким коллегам по Адмиралтейству и командованию Флотом продвинуть вверх и своих людей тоже.

Тому же адмиралу Ксенофонтову – набольшему боярину Адмиралтейства, как поговаривали во флотских «кулуарах», давно хотелось присвоить звание вице-адмирала своему родному зятю. И не то чтобы человек был недостоин, не заслужил или еще что. Напротив, хороший строевой командир. Но молод и слишком быстро двигается от звания к званию и от должности к должности. Могли бы и притормозить. Из принципа или из вредности, или еще по какой причине. Однако Елизавета Аркадиевна делать этого не стала, а, напротив, поддержала набольшего боярина. Так что и Ксенофонтову, и другим адмиралтейским боярам тоже пришлось пойти ей навстречу. Что поделаешь, «ты мне, я тебе» – есть великий и никем пока не отмененный закон «использования административного ресурса». А в результате ее команда – люди, которых княгиня Виндавская подбирала «для особых поручений» с того момента, как стала боярыней Адмиралтейства, – получили те звания, которые обеспечат им больший вес при решении тех или иных жизненно важных для Флота вопросов. Таких среди «обласканных» Главкомом и Адмиралтейством было довольно много – аж чертова дюжина. Один вице-адмирал, три контр-адмирала, пять капитанов 1-го ранга – и один из них, к слову сказать, небезызвестный посадник Якунов-Загородский, – три кавторанга и, как вишенка на торте, один каплей. Последним как раз и стала Варвара. Так что орденом Святого Михаила 1-й степени награждалась тем же вечером уже не старший лейтенант, а капитан-лейтенант Флота Себерии Варвара Авенировна Бекетова.

Молода, конечно, для такого высокого звания, – так ей и сказал прямо в лицо один из старых себерских адмиралов, – да еще и беременна, о чем пока никто из небожителей, к счастью, не только не знал, но даже не догадывался. Однако офицер она, как сказал о ней еще один адмиралтейский старик, «действительно толковый, обученный и понюхавший пороху на всех этапах этой гребаной войны». Так что пригодится адмиралу Браге-Рощиной и в качестве офицера для особых поручений, и в качестве агента влияния в совете директоров «Авиационных заводов Кокорева», и далее везде, куда пошлет ее родина, а она умеет посылать.

«Главное, чтобы на х** не послала!» – констатировала не в меру разволновавшаяся ввиду предстоящего награждения Ара, и как раз в этот момент выкрикнули ее имя, и она пошла, печатая шаг – насколько умела и могла, – к раздававшему награды главкому Флота адмиралу Гаврилову.

– Семь «виндзоров» в ночном бою? – спросил он тихо, едва ли не на ушко прошептал. – На «метеоре»?

– Так точно! – ответила по-уставному Ара.

– Шведов и датчан тоже, поди, ломать приходилось?

«А то не знаете, господин адмирал!» – почти обиделась Ара, понимавшая, разумеется, что знать такие подробности главком мог только из ее личного дела или из представления к награде. Впрочем, вслух она, разумеется, сказала совсем другое:

– Еще ниппонцев, ваше высокопревосходительство! А, возможно, и цинцев. Но в последнем не уверена!

– Молодцом! – сказал тогда Гаврилов, в принципе не любивший, но по необходимости терпевший флотских женщин. Сказал, усмехнулся какой-то своей не озвученной, впрочем, мысли и, уже ни на что не отвлекаясь, надел ей на шею ленту с орденом Святого Михаила 1-й степени.

– Поздравляю, господин капитан-лейтенант!

– Служу Себерии!

Теперь на груди у Ары собрался полный бант этого довольно престижного и крайне уважаемого на Флоте ордена, ибо рассматривался он как во многом тождественный Себерскому кресту, так что оба ордена 1-й степени считались лишь ненамного уступающими по значимости «Полярной звезде». Однако Себерским крестом награждали более широкий круг отличившихся: не только флотских офицеров, но и армейских, а также гражданских чиновников, начиная с 7-го класса[153]. А вот «Михаилом» штатских не награждали вовсе, и очень редко им отмечали армейских офицеров. Так что орден неофициально считался именно флотским, и авиатор, имевший полный «Михайловский» бант, по определению пользовался на Флоте немереным авторитетом и уважением.

– Поздравляю, Варвара! – подошедшая к ней во время фуршета адмирал, смотрела на крестницу сверху вниз – уж больно разница в росте была велика, – но при этом с таким выражением, с каким на нее смотрел один лишь отец. Любовь и гордость – вот что было в этом взгляде, и еще уважение, и это последнее в глазах таких людей, как адмирал Браге-Рощина и миллионщик Авенир Кокорев, дорогого стоило.

– Семь дней отпуска, – продолжила между тем Елизавета Аркадиевна, – можешь к Олегу в Ставангер слетать…

– Слетать? – воспряла было духом Ара.

Но адмирал в ответ только хищно улыбнулась:

– И не надейся! Полетишь с адмиралом Тверетиновым, на «Иоле» и с кортежем истребителей прикрытия. Он туда как раз с инспекцией летит и согласился взять тебя с собой и туда, и обратно. Посыл ясен?

– Так точно, гос…

– Не солдафонствуй!

– Извините! – сдала Ара назад.

– Извинения приняты. И вот еще что, – продолжила между тем адмирал. – Знаю, вы с Виктором сегодня вечером собрались отмечать у тебя на Гвардейской, так вот я тоже хочу!

На самом деле, все так и обстояло, а идея устроить вечеринку – которая позиционировалась, как насквозь неформальная – принадлежала Насте Селифонтовой, предположившей, что пьянки и банкеты по поводу награждения и производства еще будут, а вот душевно посидеть в своем кругу когда еще придется. Под своим кругом подразумевались находившиеся в пределах досягаемости старые друзья Виктора и Ары – даже Лена Жихарева, награжденная, к слову, таким же, как Ара, Михаилом 1-й степени, успела выписаться из госпиталя, – ну, и киноделы, работающие над фильмой «Авиатор». С ними, но особенно, разумеется, с Катей Шумской, Ара совершенно для себя неожиданно сошлась, как в старое доброе время их подростковой дружбы.

– Мы будем рады! – А что еще она могла сказать Елизавете Аркадиевне?

– Значит, приду! – улыбнулась та. – И смотри мне, крестница, без чинов!

– Тогда, может быть, и Настина мама придет?

– Отличная идея! – согласилась адмирал. – Но ты не бойся. Мы с Полиной ненадолго зайдем. По-свойски, на огонек. Просто хочется, знаешь ли, душой отдохнуть…

И вот эти слова разом примирили Ару с фактом присутствия на их «сабантуе» представителей старшего поколения. Елизавета Аркадиевна, как догадывалась Ара, не знавшая, впрочем, всех подробностей, тянула на себе весь – ну, или почти весь – Флот. И те застолья, в которых она вынуждена была участвовать, вряд ли позволяли ей по-настоящему расслабиться и, как она выразилась, «отдохнуть душой».

«А она ведь тоже не железная! И летать, поди, хочет не меньше меня, но кто ж ей разрешит…»

– Будем рады! – сказала Ара вслух.

– Отлично! – снова кивнула адмирал. – А теперь к делу. Есть у меня для тебя задание, но об этом лучше поговорить наедине. Зайди-ка ко мне в кабинет где-то через часик. Сможешь?

Вручение наград состоялось в южном крыле Адмиралтейства, а кабинет княгини Виндавской находился в северном крыле. Ну и фуршет, позволявший награжденным пообщаться между собой и с вышестоящим начальством, вряд ли затянется больше чем на час. Так что все у адмирала, как всегда, было рассчитано от и до.

– Через час у вас в кабинете, – подтвердила Ара.

* * *

– Я тут подумала, прикинула варианты – и вот что я решила, – княгиня Виндавская сидела за своим огромным письменным столом и время от времени попыхивала сигарой. – Выполнишь еще одно мое поручение и поступаешь в распоряжение своего отца. Не спорь!

Ну, Ара пока и не собиралась спорить. Мало ли, а вдруг крестная действительно придумала что-то дельное? Сама она молча сидела в гостевом кресле и с интересом наблюдала за тем, как адмирал Браге-Рощина курит сигару. Такого она еще никогда не видела, но, с другой стороны, в силу возраста и своего статуса, многого о заместителе 1-го лорда Адмиралтейства Ара не знала и знать не могла.

– Беременный офицер Флота – нонсенс, – продолжила Елизавета Аркадиевна излагать свои мысли вслух. – Я, разумеется, имею в виду продвинутые стадии беременности. Ты же не станешь шить специальный мундир, в который поместится твой живот? Это сейчас на тебе ничего не видно, а через месяц-два?

– Об этом я как-то не подумала, – честно призналась Ара.

– То-то и оно! – усмехнулась адмирал. – Поэтому на время беременности переходишь в полное подчинение своего отца. Вот слетаешь к Олегу… Его, к слову, прочат на должность комдива, и я тут абсолютно ни при чем. Честное адмиральское! Мне в его дела лезть невместно. Но краем глаза заглянула я тут на днях в его личное дело, и, похоже, начальник его идет на повышение, и Олега за собой тянет. Сработались. Оценил. Так что, скорее всего, Олег идет на должность комдива, ну и звание в этом случае ему, как пить дать, повысят.

Новость была хорошая, и Ара была искренне рада за Олега, тем более что со всеми своими «внеочередными» и «экстраординарными» чувствовала себя перед ним неловко. Она же всего два года назад – ну, пусть будет почти три года – была всего лишь гардемарином, а он тогда носил уже погоны каплея, и Аре совсем не хотелось, чтобы родной муж и отец ее будущего ребенка чувствовал себя обойденным в производстве и, значит, уязвленным. Он же мужчина, как-никак. Командир отряда торпедоносцев, а значит, по определению альфа-самец. Так что его возможное производство было ей не только приятно, как жене и другу, но и полезно во избежание, так сказать, «конфликта интересов». Ей в семье нужен был мир, и она просто обязана была принимать в расчет самолюбие Олега.

– Вижу, рада, – усмехнулась между тем Елизавета Аркадиевна. – И хорошо понимаю, почему. У меня у самой сейчас звание и должность выше, чем у супруга. И уж поверь, я делаю все, что в моих силах, чтобы Вадим даже намеком не почувствовал это мое превосходство. Мне легче своими руками ему борщ сварить или еще что, лишь бы не обидеть и не унизить. Оттого, к слову, и его фамилию приняла. Он мужчина и мой муж, и оказать ему уважение мой долг. Как считаешь?

– Намекаете, что мне стоит принять фамилию Олега? – подалась вперед Ара.

– Не намекаю, а говорю прямым текстом, – поправила ее крестная. – От тебя, Варвара, не убудет, если добавишь к своей еще и его фамилию. Бекетова-Шкловская, чем плохо?

– Ничем.

– Вот и прояви инициативу!

– Спасибо, крестная, – искренне поблагодарила Ара заслуженного адмирала. – Как это я сама не сообразила? Вот ведь дура!

– Дура или нет, а у меня просто опыта больше, и я замуж выходила не в двадцать лет. Я тогда была уже взрослой тетенькой, а это многое, знаешь ли, меняет. Да и опыт у меня с сэром Паганелем был так себе. Знаешь, поди, о ком говорю?

– Знаю, – кивнула Ара.

Она, разумеется, слышала, что нынешний председатель великобританского парламента набивался когда-то Елизавете Аркадиевне в мужья, но подробностей не знала.

– Яков человек неплохой, – усмехнулась адмирал своим воспоминаниям, – и мужчина видный. В общем, я уже было надумала выходить за него замуж, но слава богу, вовремя одумалась. Он был весь из себя такой джентльмен, знаешь ли, настоящий великобританский лорд. И, возможно, он меня искренне любил. Ну, или думал, что любит. Однако при всем при том не хотел или не мог увидеть во мне авиатора. Хотел, представь себе, запереть меня в своем замке и никуда одну не выпускать. Это он любовь и заботу свою так проявлял. А Рощин сразу же предложил мне равное партнерство, и мне тоже же захотелось сделать ему приятное в ответ… Понимаешь, о чем говорю?

– Не дура и тоже хочу сделать Олегу приятное, – подтвердила свою позицию Ара.

– Ну, значит, мы друг друга поняли, – пыхнула сигарой княгиня Виндавская. – А теперь к делу. Слетаешь к Олегу, выполнишь мое задание и свободна. Видеть тебя в форме готова не раньше, чем через месяц после родов, а до тех пор ты – Варвара Кокорева. Помогай отцу, меня это вполне устраивает, и вот тебе мой совет. Витя докладывал, ты нацелилась на Высшее Инженерное училище Флота. Это так?

– Да, – подтвердила Ара.

– Не надо, – покачала головой крестная. – Не твое это. Иди лучше на заочное отделение экономического факультета Шлиссельбургской Академии. Поверь мне, не только твоему отцу, но и Флоту нужны люди, способные грамотно руководить промышленностью. Понимаешь, о чем я?

– Кажется, да.

– Ну, вот и отлично! Во всяком случае, подумай об этом. Хуже не будет, тем более что на фронт я тебя теперь не пущу при любом раскладе. И это не обсуждается! Все поняла?

– Не дура, – пожала плечами Ара, которая, разумеется, все прекрасно понимала умом, но ведь сердцу не прикажешь, а сердце… сердце рвалось в небо, в бой. Но, увы, на всякое хотение есть терпение.

«Ладно, – решила она, понимая, что на данный момент все так и обстоит. – Поживем – увидим!»

– Ну, вот и славно, что не дура, – продолжила между тем княгиня Виндавская. – Пить тебе, чаю, уже нельзя?

– Врач говорит, если чуть-чуть, то не навредит.

– Тогда по чуть-чуть, – адмирал встала из-за стола, неторопливо подошла к стенному шкафу, достала из него бутылку полугара и две рюмки и так же молча вернулась к столу. Взглянула коротко на Ару, усмехнулась какой-то своей мысли, разлила полугар по рюмкам и кивнула новоиспеченному каплею:

– Угощайся!

– Спасибо! – Ара взяла рюмку, поднесла к носу, понюхала и отчего-то вспомнила вдруг, как разговаривала с отцом перед поступлением в Академию. Тогда они тоже пили с ним полугар.

«Забавно…» – она пригубила рюмку, сделала крошечный глоток.

– Качественный напиток, – сказала вслух.

– Коллеги из Киева презентовали… Впрочем, время – деньги, как говорят наши заокеанские партнеры. Поэтому перейдем к делу. Хочу отправить тебя в турне по странам Тихоокеанского Союза. Ново-Архангельск, Форт Росс, Лос-Анджелес… Тихоокеанцы наши союзники, и отдел пропаганды Адмиралтейства хочет послать туда несколько наших героев. Интервью, выступления перед публикой и военными, ну сама, верно, сообразишь. Это, Варвара, называется рекламой. Полезное дело, между прочим, для укрепления связей. И не корчи мне морды! Ишь, несчастная нашлась! Тебя там, между прочим, орденом наградить собираются. Орден «Первые среди равных» называется. Серьезная награда, да еще и первой степени. Так что цени!

– Я ценю, – попробовала встрять Ара, но адмирал ей и слова вставить не дала:

– Вас там таких семь человек героев в ТОС с лекциями поедет. Виктор, к слову, тоже летит. Вот и суди, если уж я Виктора от дел его многосложных отвлекаю, то, уж верно, не из глупости. Сама же знаешь, чем он занимается! Но женщина у нас в делегации одна, и это ты. Так что не посрами честь мундира!

– Раз надо, значит, сделаю, – тяжело вздохнула Ара и одним глотком допила свою мизерную порцию полугара.

– Да не вздыхай ты так тяжело! – усмехнулась Елизавета Аркадиевна, с интересом наблюдая душевные страдания своей крестницы. – Поедете всего на две недели. Неделя в Союзе и неделя в Техасе. Техас, по факту, держит нейтралитет, но они за нас. Нас с ними многое связывает, и эти связи надо укреплять. Вот какое будет у меня к тебе дело. И кстати, помнишь, ты в детстве доставала меня расспросами о «Звезде Севера»?

– А она-то тут при чем? – удивилась Ара. – Или это потому что в Техас летим?

– Это потому что полетите в турне на той самой «Звезде Севера», – объяснила адмирал.

– Но ведь дядя Иван давно уже не летает, разве нет? – удивилась Ара, видевшая пару раз Иана Райта и Рейчел Вайнштейн в гостях у отца. Они держали маленькую верфь на Южном Урале, где строили специализированные корабли-высотники.

– Иван не летает, – согласилась Елизавета Аркадиевна, – зато летает шкипер Варзугина. Помнишь, поди, моего штурмана со «Звезды»? Вот она вас и повезет. Ходит она под техасским флагом, то есть нейтрал, ее мы и подрядили. Так что посмотришь, на чем я ходила в Африку и Лемурию. И вот еще что. Вылетаете вы в середине апреля. К этому времени Торопыгин обещал доделать своего «Авиатора». Если успеет, тогда с вами в турне пойдут Торопыгин, Катя Шумская, ну и ее родители. Шумские будут снимать фильм о поездке и рекламировать свою ленту «Экипаж», а Торопыгин с Катей будут представлять «Авиатора». Ты после Техаса вернешься домой, а они полетят в САСШ. Будут там деньги выцыганивать и Флот рекламировать. Серьезное дело, между прочим.

«Да уж, – вздохнула про себя Ара. – Будет весело, но мне даже не выпить по-человечески! Такие, блин, обстоятельства…»

* * *

С миром синематографа Аре раньше сталкиваться не приходилось, если не считать, разумеется, довольно редкие в последние годы походы в иллюзион. Соответственно, все, что связано с производством художественных лент, являлось для нее тайной за семью печатями. И, если честно, она никак не ожидала, что Торопыгин сумеет отснять свою игровую фильму всего за полтора месяца. Но он успел – снял, смонтировал и озвучил, – и как раз подгадал к началу турне, так что практически на всех остановках «Звезды Севера» выступления Ары сопровождались премьерным показом или документальной фильмы Шумских «Экипаж», или художественной ленты Торопыгина «Авиатор». Успех у обеих картин был оглушительный, и Ара – героиня первой фильмы и прототип истребителя Веры Алябьевой во второй – узнала наконец, что такое настоящая слава. Впрочем, быть знаменитостью – это, как выяснилось, тяжелый и неблагодарный труд. Отдохнуть, да и то не всегда, можно было только на борту крейсера, но стоило «Звезде Севера» бросить якорь на очередном аэрополе, как начиналась работа: бесконечные встречи с общественностью, брифинги с высшим офицерским составом, речи и интервью. С нею хотели встретиться и сильные мира сего, – кое-кто из них отлично знал, чья она дочь, – и журналисты, и местные авиаторы. И все это не считая совершенно секретных встреч с теми, кто должен был начать производство по лицензии себерского «Болида». Этих специалистов, прежде всего, интересовали вопросы боевого применения и особенности пилотирования этих грозных машин. Насколько Ара знала от отца и крестной, решение о передаче Тихоокеанскому Союзу лицензии на производство «болидов» оказалось для военно-политического руководства Себерии той еще проблемой. Однако в конечном счете победила точка зрения прагматиков. Себерия нуждалась в сильном союзнике, способном оттянуть на себя хотя бы часть ниппонских сил. И в этом смысле «кочи» 17-й серии, торпедоносцы «струг-вампир» и реактивные истребители-бомбардировщики были крайне важны, так как позволяли значительно увеличить военную мощь Союза. При этом себерские производственные мощности продолжали выпуск продукции для своего Флота и для менее развитых в техническом плане союзников: сибиряков и хабаровчан, а довольно развитая промышленность Тихоокеанского Союза могла взять на себя перевооружение своей собственной армии и дополнительные поставки на Землю Хабарова. И так уж вышло, что и в этом деле Ара оказалась более чем востребована. Все-таки она была представителем военно-промышленного пула Себерии, дочерью своего отца и доверенным лицом адмирала Браге-Рощиной, да еще и опытным пилотом к тому же, не только летавшим, но и воевавшим на всех этих замечательных аппаратах.

В общем, загружена она была в этой поездке так, как ей и не снилось. И уставала порой больше, чем от двух-трех боевых вылетов день. Но, с другой стороны, турне предоставило ей возможность взглянуть на новые для нее города и страны, познакомиться со многими интересными людьми и сдружиться с теми, с кем ранее лишь водила знакомство. Особенно она сблизилась с Катей Шумской и с Иваном Торопыгиным. Правда, кинодела пришлось легонько охолонить еще в самом начале знакомства.

– И не мечтай! – остановила его Ара, когда он полез к ней целоваться. – Я женщина замужняя, и мужу изменять не намерена.

О том, что она ко всему еще и беременна, Ара ему тогда не сказала. Об этом он сам догадался, но уже несколько позже, когда их отношения стали вполне дружескими, и Торопыгин увидел и услышал кое-какие намеки на ее непростые обстоятельства. Впрочем, к его чести, Иван оказался мужчиной вполне вменяемым и попыток пойти «на сближение» больше предпринимал. Зато дружить с ним было одно удовольствие. Веселый и умный молодой еще мужчина, и к тому же отличный рассказчик, Торопыгин легко становился душой компании, да и выпить был не дурак, хотя никогда не переходил в этом деле некую негласно установленную крайнюю черту. Одним словом, не напивался до поросячьего визга и, соответственно, никому не портил хорошего настроения. Ну, и кроме того, Аре действительно понравилась снятая им фильма.

Конечно, Вера Алябьева в исполнении настоящей русской красавицы Кати Шумской была никак не похожа на Варвару Бекетову, но, надо отдать ей должное, сыграла Катька очень хорошо, а уж ее любовная история была и вовсе что-то с чем-то. Слезу выжимала на раз, – талант, как говорят себерцы, не пропьешь, – и пела Катя, к слову, тоже совсем неплохо. Сама себя озвучивала, сама играла на рояле и пела сама. Талантливая женщина, чего уж там, и, как ни странно, при ее-то стиле жизни, – а может быть, именно из-за этого, – Шумская хотела и умела дружить. Так что турне и в этом смысле оказалось для Ары более чем удачным. Хорошие друзья – тем более подруги – на дороге не валяются. А у нее, так уж сложилась жизнь, на данный момент, кроме мужа, разумеется, имелось на круг всего лишь трое друзей: Виктор, Настя и Лена. Теперь вот еще двое прибавилось, и это было более чем хорошо. Ну, а по возвращении домой ее ожидало еще одно нетривиальное поручение крестной, и поучаствовав в этом деле, Ара неожиданно открыла в себе совершенно новый интерес к стезе, предложенной ей отцом…

2. Шлиссельбург

Апрель, 1955

Было без четверти пять, когда секретарь доложил, что к ней с внезапным, но «срочным и не терпящим отлагательства» визитом пожаловал адмирал Кениг.

«Без вызова или предварительной договоренности, – отметила Лиза. – Наверняка стряслось что-то подлое!»

– Пропусти! – приказала, вставая из-за рабочего стола.

«Хоть кости разомну!»

Дверь открылась, Иван вошел в ее огромный кабинет, окинул его быстрым цепким взглядом и, дождавшись, пока закроется за ним дверь, шагнул на ковер.

– Здравствуй, Иван! – сказала Лиза, едва Кениг вошел в кабинет. – Что случилось на этот раз?

– Здравствуй, Лиза, – в том же тоне ответил главный шпион Себерского Флота, неторопливо продвигаясь ей навстречу. – Сорок минут назад от сердечного приступа скончался адмирал Ксенофонтов.

– Не было печали…

Ксенофонтова Лиза не любила, но зла ему никогда не желала. К тому же умер Михаил Борисович совсем не вовремя. То есть вовремя такое не бывает никогда, ну или почти никогда. Но в данном конкретном случае это был не иначе как злой рок, ну, или голос судьбы, если посмотреть на проблему под другим углом зрения. На дворе война. И не просто какая-нибудь очередная заваруха с мордобоем, а Великая Война, хотя так ее еще никто не называет. Мировая бойня во всей своей красе, и Себерии с ее немногочисленными союзниками приходится в этой войне совсем непросто. Момент тяжелейший. На всех фронтах огонь и кровь. Страна в напряжении. Флот в бою, и вдруг умирает некто, делящий с главкомом первое-второе места в командной иерархии воздушных сил, а Флот в какой-то мере даже круче армии, поскольку начальник Генерального Штаба и Главком сухопутных войск подчинены Главковерху – в данном случае маршалу Кропоткину, а набольший боярин Адмиралтейства номенклатура самого Великого князя.

– Есть мысли? – спросил Кениг.

«Мысли? О, да, Иван, у меня есть на этот счет мысли, но вот хватит ли у меня на „эти сраные мысли“ пороху»? – Вопрос на миллион рублей золотом, а сколько будет стоить ответ, не знает пока никто.

Всю свою жизнь – во всяком случае, все те годы, которые она прожила в Себерии – Лиза, как черт от ладана, бежала от политических интриг. Они ее, правда, порой находили сами, но и тогда она была крайне щепетильна в выборе стороны, соратников и средств, предпочитая старомодную порядочность хитрожопой византийщине. Однако сколько ни зарекайся, однажды перед тобой все-таки встанет вопрос ребром. Выбирай, дескать, что для тебя важнее, польза дела или твое тщательно лелеемое чистоплюйство? Кто важнее сейчас для родины: ТЫ, адмирал Елизавета Браге-Рощина, знающая, что и как нужно делать во время такой вот войны, или ОНИ, дерьмовые людишки, готовые все просрать ради гребаного мгновения славы. И тогда – если уж прозвучал этот вопрос – поздно колебаться и нельзя медлить, поскольку от твоего решения зависит ни много ни мало, а будущее родной страны, которую ты, между прочим, поклялась защищать любой ценой. Судьба родины и жизни миллионов, населяющих Себерию людей, – вот что на самом деле поставлено сейчас на кон.

– Вот что, Иван, – сказала она вслух, стремительно взвесив все «про и контра», – надо срочно переговорить с Тимофеевым и фон Торном. К девяти вечера они должны быть готовы поехать вместе со мной к Павлу Илларионовичу и, разумеется, не мямлить там, а высказаться однозначно и, само собой, исключительно в мою пользу. Это возможно?

– Фон Торн захочет, чтобы его зять получил эскадру.

– Кирилл отличный теоретик, но командующий из него никакой, – поморщилась Лиза, вспомнив по случаю профессора Кирилла Разумовского, возглавлявшего в Академии Генерального Штаба кафедру оперативного искусства.

– Лиза, – покачал головой Кениг, – ты же знаешь, бесплатных обедов не бывает.

– Ладно, – кивнула она. – Дадим ему Вторую Арктическую и хорошего заместителя в придачу, авось сдюжит.

– Корсакову можно было бы повысить в звании до контр-адмирала, – осторожно подсказал Кениг, знавший все обо всех куда лучше кадрового управления Флота. – Анна Викентьевна давно заслужила.

«Хорошее решение, – согласилась Лиза. – Всем сестрам по серьгам!»

Ане Корсаковой за четверть века службы на Флоте удалось добраться только до звания капитана 1-го ранга. Тоже неплохо, но и не сильно хорошо. Тем более нечестно. И, если бы не война, через год-два отправили бы «старушку» в отставку. Лиза как раз под это дело и предполагала все-таки пробить для нее контр-адмиральское звание. Но, если ставить во главе эскадры адмирала Разумовского, то можно кое-что попросить и для Ани. Адмирал фон Торн не дурак. Знает, что, хотя его зять по званию вице-адмирал, а все равно на флотоводца не тянет. Будет умно рассуждать, но, не имея разумного и опытного зама, просрет все, что ему ни дай. Ученые мужи они такие, думают, что если могут написать дельную книгу по тактике воздушных флотов, то и с эскадрой в бою тоже справятся. Но не судьба. Большей частью губят людей и технику, а потом удивленно лупают своими умными глазками, как, мол, черт побери, такое могло случиться? А так и могло, что кто умеет – тот делает, а кто не умеет – учит других.

– Спасибо, Иван! – поблагодарила Лиза Ивана Кенига. – Вижу, что не забыл тот наш разговор. А Тимофеев, небось, спит и видит, как его семья получает госзаказ на броневую сталь?

– Так устроен мир, – пожал плечами Кениг.

«Ну, – пожала она мысленно плечами, – дело того стоит. А броню Тимофеевские заводы будут катать не хуже других. Надо будет только проследить, чтобы новый прокатный стан, который строят для нас в Кливленде, ушел не к Абаковым, а к Тимофеевым».

– Хорошо, – кивнула Лиза. – Можешь твердо обещать, что получат прокатный стан и новую технологию. Но пусть учтут, за технологию придется платить и стан выкупать за цену, учитывающую размер неустойки Абаковым.

– С Гавриловым поговоришь сама?

– Нет, – Лиза была уверена, что лично ей с главкомом Флота говорить нельзя, потому что ничего хорошего из этого не выйдет. Только хуже станет. – Попрошу Бакланова переговорить. Они – родня, ему сподручнее.

С Василием Тимофеевичем Баклановым ее связывали давние дружеские отношения. Бакланов, Иваницкий, Рубинштейн и Кокорев, предложившие ей свою дружбу еще двадцать лет назад, должны были, по идее, встать на ее сторону и в этот раз. В конце концов, все они себерские патриоты, и душа у них болит не только о своей туго набитой мошне, но и о родине, как бы странно это ни звучало для господ «прогрессивных либералов», которым франки и бриты с их «утонченной культурой» и «многовековой демократической традицией» милее и ближе себерских сиволапых мужиков с их кондовой «стоеросовой» дурью, рекомой любовью к родине. Однако в данном конкретном случае – в попытке не потерять достигнутых в войне преимуществ – роль Василия Бакланова была особенно велика. И дело не только в том, что его диверсифицированная финансово-промышленная империя включает в себя банки и страховые общества, электростанции и верфи, на которых строятся тяжелые крейсера и авиаматки. Дело в другом. Главком Флота приходится Василию Тимофеевичу «любимым» племянником, и это родство многое означает в контексте непростых семейных и политических отношений, исторически сложившихся в республике Себерия.

Сам по себе адмирал Гаврилов серьезный флотоводец, образованный, волевой, опытный и решительный, и должность свою получил хоть и не без закулисных интриг – куда ж без них! – но по большому счету вполне заслуженно. Флотом руководит грамотно, умно и без истерик. Он и Лизу, в принципе, ценит. Понимает, что работает она хорошо и что Флоту от нее одна лишь польза и никакого вреда. Беда в другом. Гаврилов убежденный женоненавистник, считающий, что «все беды от баб». Он не женат, не держит прислугу женского пола, но при всем при том не гомосексуалист. Просто рьяный приверженец аскетического направления в Себерской Православной церкви. Женщин он всего лишь терпит, как неизбежное зло, и Лизу, увы, перед Великим князем не поддержит. Другое дело, если выкручивать ему руки станет сам глава рода, а Бакланов уже лет несколько как стоит во главе их клана. При этом Гаврилов, как сын сестры Бакланова, относится к младшей ветви, и имеет в глазах стариков тот ужасный недостаток, что не завел семьи и посему не оставит наследников. Поэтому, будь он хоть трижды заслуженный адмирал и главнокомандующий Флотом, позиция его в семье Баклановых заведомо слаба. И, если его настоятельно попросит о чем-нибудь сам глава рода, отказать ему Гаврилов попросту не сможет и, значит, как миленький поедет вместе со всеми к князю Загоскину и поддержит там «общее мнение». Однако в нынешней ситуации даже этого могло не хватить, так как критически важным становился фактор времени. Чтобы упредить тех, кто захочет продвинуть на пост главы Адмиралтейства своего человека, – а кандидатов, по мнению Лизы, уже к завтрашнему утру будет не менее четырех, – встречу с Великим князем следовало организовать так быстро, как только возможно, то есть сегодня и не позднее девяти часов вечера.

«Кто не успел, тот опоздал, не так ли, господа?»

– Иди, Иван! – кивнула она Кенигу. – Время не ждет!

– Ты уверена, что именно сегодня и точно в девять? – спросил Иван, обернувшись к ней едва ли не с порога кабинета.

– Да, – твердо ответила Лиза, умевшая рассчитывать шансы так быстро, как мало кто другой.

– Хорошо, – кивнул адмирал. – Тогда это я тоже возьму на себя. В девять во дворце. Езжайте через Старый мост к Невским воротам. Там вечером свидетелей не будет…

«Свидетели есть всегда, – усмехнулась мысленно Лиза, – но, если мы опередим конкурентов, а мы их опередим, пусть потом хоть в газетах пропечатают! После драки кулаками не машут, ведь так?»

Как только за адмиралом Кенигом закрылась дверь, она вернулась к столу и сняла трубку с одного из трех телефонных аппаратов – черного. Эту линию проверяли по два раза в день, причем делали это не контрразведчики – иди знай, какая вожжа ударит им под хвост на этот раз, – а доверенные люди из ее собственной охраны. По этому аппарату она разговаривала с ограниченным кругом лиц, чьи телефоны тоже не прослушивались. К слову сказать, это было ее личное «ноу хау»: посильный вклад советского инженера-электрика в себерскую НТР. Правда, пользовались этой новинкой пока только те, кого она выбрала сама, но, как известно, долго утаивать секрет производителя невозможно. Когда-нибудь кто-нибудь дойдет до этого своим умом. Впрочем, к тому времени сотрудники Особой лаборатории спецсвязи, которую Лиза создала в недрах Адмиралтейства, наверняка придумают что-нибудь новенькое.

Между тем несколькими решительными поворотами диска Лиза набрала нужный номер и услышала длинный гудок вызова. Она приготовилась ждать, но абонент откликнулся уже на седьмом гудке:

– Иванов у аппарата.

– Здравствуйте, Егор Петрович! – поздоровалась Лиза.

– Здравствуйте, Елизавета Аркадиевна, – сразу же узнал ее Иванов. – Чем могу быть полезен?

– Эта линия не прослушивается, – сказала тогда она.

– Я здесь один, – Иванов понял ее правильно. – Говорите!

– Около часа назад умер набольший боярин Адмиралтейства Ксенофонтов, – начала Лиза вводить Егора Петровича в курс дел. – Полагаю, наиболее разумным будет, если его заменю я. Смысл простой: коней на переправе не меняют. Но, если что-то предпринимать, то делать это надо прямо сейчас. Мне организуют встречу с Великим князем сегодня в девять вечера. Нужно, чтобы во встрече участвовал главком Гаврилов, и чтобы он поддержал мою кандидатуру.

– Имеете в виду Василия Тимофеевича? – уточнил Иванов.

– Да.

– Понимаю. Что-то еще?

– Было бы замечательно, если бы Давид Моисеевич переговорил на эту тему с премьером Коноваловым. Вячеслав Никонович относится ко мне положительно, и знакомы мы давно, но ему может не хватить решительности.

– Что насчет Главковерха? – По-видимому, никаких проблем с Коноваловым Иванов не предвидел, и поэтому сразу же перешел к последнему пункту программы.

– С князем Кропоткиным я переговорю сама. Думаю, он согласится с тем, что со мною ему работать будет легче, чем с кем-нибудь другим.

– Да, возможно, – согласился Иванов. – Я перезвоню вам через час.

– Спасибо, Егор Петрович!

– Не за что, – на полном серьезе ответил «Господин посредник». – Одно дело делаем.

И он ее ожиданий не обманул. Перезвонил уже через час и сообщил, что «колеса крутятся», а еще через два часа Лиза узнала, что, во-первых, командующий Флотом поедет с ней к князю Загоскину и поддержит ее кандидатуру. Во-вторых, не вовремя приболевший премьер Коновалов телефонирует князю Загоскину и настоятельно рекомендует ему кандидатуру адмирала Браге. И, наконец, в-третьих, вечером в резиденцию Великого князя вместе Елизаветой Аркадиевной поедет господин Кокорев.

«Ну, вот и все! – подтянулась Лиза, услышав новости. – Быть посему!»

К этому времени она успела переговорить с Главковерхом и еще несколькими важными людьми, а Кениг добился поддержки двух наиболее активных лордов Адмиралтейства: адмирала Тимофеева, отвечавшего за подготовку и проведение больших операций, и адмирала фон Торна, ведавшего кадровым управлением Флота. Так что подготовка и этой – ее личной – операции прошла без сучка и задоринки. Оставалось лишь поехать к Загоскину и реализовать задел раньше, чем очухаются ее конкуренты…

Наскоро пробежавшись по всем пунктам повестки дня, Лиза сообразила, что все-таки упустила один – пусть и не самый важный, но имеющий определенное значение – момент. Негоже ей появляться у Великого князя в чисто мужской компании. Слишком разительный будет контраст. Надо бы разбавить делегацию еще хотя бы одним женским лицом. И такое лицо у нее на удачу имелось и находилось, что называется, в шаговой доступности.

– Варя! – сказала она в трубку, как только услышала «Бекетова у телефона». – Мне срочно нужна твоя помощь.

– Слушаю и повинуюсь, ваше превосходительство! – хихикнула в ответ крестница.

– Живот у тебя как, торчит уже или еще не очень? – спросила тогда прямо.

– Пополнела немного, – удивленно ответила на вопрос Варвара. – Но все в пределах нормы. Мундир сидит как влитой, хотя и тесноват, если честно.

– Тогда так, – не позволила ей шалить Лиза, – сегодня вечером ты сопровождаешь отца на встречу в Великокняжеском дворце. Кстати, информация эта секретная и разглашению не подлежит. Поняла?

– Так точно!

– Тогда идем дальше. Дресс-код а-ля «деловой стиль для особых случаев». Компреву?

– Уи, мадам адмирал.

– Надень самый изысканный свой костюм и самые дорогие бриллианты или что там у тебя есть на такой случай, но!..

– Но? – поддержала ее Варвара.

– Добавишь ко всем этим роскошествам ленту с Себерским крестом и бантом Святого Михаила.

– Может быть, тогда лучше в форме? – засомневалась крестница.

– Не лучше! – остановила ее Лиза. – Ты идешь с отцом, а не со мной. Это тебе ясно?

– То есть я представитель семьи Кокоревых?

– Ты представитель военно-промышленного пула.

– А можно спросить, зачем?

– Можно, – усмехнулась Лиза. – Мне, понимаешь ли, нужно разбавить чисто мужскую компанию еще одним женским лицом…

– Ага, – сказала на это Варвара. – И лицо вам нужно зачетное, и чтобы с вами напрямую не ассоциировали, и чтобы про мой немереный героизм не забывали. Это так?

– В точности до запятой! – подтвердила Лиза и, обговорив наскоро время и место встречи, дала отбой.

Теперь только пойти и дожать, и пусть потом все кому не лень кулаками машут. После драки – не возбраняется…

3. Необходимые пояснения

Мировая война официально завершилась 20 февраля 1957 года так называемым Римским миром. Именно в этот день в столице Римской республики был подписан меморандум о прекращении военных действий. Его подписали с одной стороны Себерия, Пруссия, Бавария, Хазария, Сибирское ханство и Тихоокеанский союз, а с другой – Королевство Великобритания, Франкская республика и две империи, Цинская и Ниппонская. По результатам войны ни Цинская, ни Ниппонская империи не получили никаких территориальных приобретений, а Маньчжурия и Земля Хабарова наравне с Якутским царством, Сибирским ханством, республикой Хазария и Киевом объединились с Себерией в единое союзное государство – Евразийский Союз. С карт Европы исчезли три государства – Швеция, Дания и Польша. Швеция вошла в состав республики Себерия, Дания была поглощена Пруссией, а территория Польского королевства была разделена между королевством Пруссия, Киевской республикой и республикой Себерия. Великобритания и Франкия эту войну проиграли, но, как всегда, вышли из воды сухими.

Адмирал флота кавалер ордена «Полярная Звезда» княгиня Виндавская Елизавета Аркадиевна Браге-Рощина была назначена набольшим боярином Адмиралтейства республики Себерия 12 апреля 1955 года и оставалась на этом посту следующие двадцать три года. В 1978 году она вышла в отставку.

Вице-адмирал посадник Виктор Ильич Якунов-Загородский в течение многих лет занимал должность начальника Военно-технического управления Адмиралтейства и вышел в отставку в 1986 году с должности заместителя главкома Флота. Женат на боярыне Анастасии Георгиевне Селифонтовой, у пары трое детей.

Капитан-лейтенант Варвара Авенировна Бекетова-Шкловская вышла в отставку в 1958 году, став членом совета директоров товарищества «Заводы Кокорева». В 1964 году после смерти своего отца она возглавила военно-промышленную империю Кокоревых и до сих пор остается бессменным председателем ее совета директоров. Замужем за контр-адмиралом Олегом Ароновичем Шкловским, у пары двое детей.

Эпилог

1. Шлиссельбург

Январь, 1989

Проснулась рано, но в этом, в сущности, не было ничего нового. Можно сказать, всю жизнь так: три-четыре часа сна, и все. Пять, если напилась или предавалась перед сном половым излишествам. Но это, увы, давно уже неактуально. В девяносто лет не только тело, но и голова работает как-то иначе, чем в тридцать или даже в пятьдесят. Впрочем, она и в шестьдесят была все еще ничего, и для себя любимой, и для не менее любимого генерал-полковника Рощина. Но все это теперь в прошлом, и бог с ним!

Лиза встала с кровати – валяться в постели ее давно уже отучили жизненные обстоятельства, – сделала зарядку, приняла душ, оделась в повседневную «полевую» форму без знаков различия и вышла к завтраку. Анна Николаевна – единственная ее помощница и «слуга за все» – подала овсянку, которую, наплевав на рекомендации врачей, Лиза ела с маслом, ордынской курагой и черным изюмом из Хазарии, яйца вкрутую – сплошной холестерин, – ветчину, маринованные огурчики и черный хлеб. Запивала она все это водой, но закончила завтрак традиционной чашкой крепкого черного кофе и сигаретой.

Пока сибаритствовала, к газетам и почте не прикасалась, думала о своем, «о девичьем», и мысли эти то и дело соскальзывали на одну крайне неприятную для нее тему – на торжественное заседание в Адмиралтействе, назначенное на пять часов вечера, и на запланированное продолжение банкета, с фуршетом, музыкой и славословиями. Лизе этот праздник был ни к чему. Лишнее напоминание о бренности всего сущего и скоротечности жизни. Однако и отказаться нельзя. Девяносто лет адмиралу Браге-Рощиной – это вам не фунт изюма. Флот в своей почти нервной ажитации скорее уж похоронит ее с помпой, – и, разумеется, из лучших побуждений, – чем согласится на отмену заявленных торжеств. Так что придется надевать мундир с иконостасом и переться под софиты. Но все это позже, а пока…

– Анна Николаевна, голубушка, – попросила Лиза, пересаживаясь в кресло у журнального столика, – сварите мне, пожалуйста, еще одну чашечку кофе. В качестве исключения, что скажете?

– Коньяка налить? – улыбнулась женщина, понимавшая, верно, что творится в душе у старого адмирала. – В качестве исключения.

– Да, – благодарно кивнула Лиза. – Я тогда, с вашего позволения, Анна Николаевна, и сигарету внеплановую выкурю.

– Ни в чем себе не отказывайте, Елизавета Аркадиевна, – еще раз улыбнулась женщина. – Кофе будет через пять минут.

«Вот же жизнь!» – грустно усмехнулась Лиза, рассматривая свое «сегодня» из глубины своего прошлого.

И в самом деле, жизнь у нее сложилась причудливо, но в целом грех жаловаться, – только конец подкачал, но это, впрочем, как у всех. Все люди смертны, а некоторые, как, например, сама Лиза, смертны неоднократно. Была она когда-то молодой, и сразу в двух лицах. Потом умерла. Затем воскресла, и, став кем-то другим – самой собой, если иметь в виду ее нынешнюю, – прожила яркую насыщенную событиями и прочим всем жизнь. Попервости чудила. Не без этого. Тогда было много секса и алкоголя, и даже наркотой – был грех – забавлялась, что при ее прошедшем колдовской апгрейд организме ни разу не проблема, не то что у других людей. Гордиться нечем, но из песни слов не выкинешь. Правда, и жила на всю катушку: Африка, Лемурия, две войны… Рисковала, воевала, дралась не на жизнь, а насмерть…

Потом все-таки остепенилась. Но это уже после Техасско-мексиканской кампании. Вышла замуж и родила полковнику Рощину двух сыновей. Однако в домашнюю клушу не превратилась. Избралась в Сенат, и пошло-поехало, но гулять, что характерно, перестала, как, впрочем, и пить. Выпивала, естественно, как продолжает делать это и сейчас, но зная меру, и Рощину ни разу не изменила ни до его смерти, ни после. А ей, к слову, было тогда всего лишь семьдесят три, что при ее здоровье то же самое, что у других – пятьдесят. Но нет. Не нашла необходимым, хотя кто б ее – первого лорда Адмиралтейства в чем упрекнул. Не посмели бы! Однако к тому времени она твердо знала, что, если любишь, все остальное побоку. Да и не главное. Без водки и блуда ее жизнь все равно была такой, что, с одной стороны, расскажешь кому, слюной от зависти изойдут, а с другой – и упрекнуть себя не в чем. Работала на благо родины, служила ей, сражалась за нее. А теперь что? Финита ля комедия?

Девяносто лет – это даже при ее двужильном организме глубокая старость. Да и чего уж там – «износ механизмов» налицо. Участились болевые приступы и обнаруживалась, временами, некая непрошеная слабость в членах. Пришли болезни. Лет пятьдесят ничем не болела, не считая последствий давних уже ранений, а тут сразу вдруг: ни одно, так другое.

«То понос, то золотуха, – грустно усмехнулась в душе, вспомнив недавнее воспаление легких, воспоследовавшее за обычной, на первый взгляд, простудой. – Да уж, старость – не радость».

И еще одно, но принципиально важное обстоятельство. У разных людей по-разному, разумеется, но Лизу буквально убивало возникшее однажды и не желавшее покидать ее чувство одиночества. Муж умер, как и большинство старых друзей, а те, кто еще жив, и сами превратились в немощных стариков и старух. Дети давным-давно выросли. У них своя жизнь, свои взрослые дети, приходящиеся ей внуками. Да у нее и правнуки уже есть – так что есть чем гордиться, – но, с другой стороны, она в их жизни, так уж вышло, занимает слишком мало места.

Не то чтобы они ее не любили, любят. Ее все вроде бы любят, даже дети и внуки приравненных к близкой родне Виктора и Варвары, но ни у кого из них нет на нее времени. Варвара, вернув себе по завещанию отца фамилию Кокорева, возглавила, оттеснив братьев, всю их промышленную империю, а адмирал Якунов-Загородский и сам уже лорд Адмиралтейства. Этим двоим и без Лизы дел хватает. А вот она-то как раз и осталась не у дел. Засела сычом в своей Кобоне – внутри оставленного людьми музея – и строчит мемуары и монографии о применении Флота в бою. Но и это уже надоело: сколько можно писать? Но что ей еще остается? Гулять по лесным тропинкам, смотреть всякую фигню по дальновидению, читать… Еще она изредка посещала театры и концерты. Одевалась в штатское – хотя ее обычно все равно узнавали – и сидела в ложе, не желая выходить в фойе, где пришлось бы общаться с чужими и по большому счету совершенно неинтересными ей людьми.

– Ваш кофе, адмирал! – Это вернулась Анна Николаевна.

Принесла кофе, коньяк и пепельницу. Выставила все это на журнальный столик, но уходить не спешила.

– Там, – кивнула она себе под ноги, подразумевая первый этаж, – посетители объявились. Просят принять.

– Скажи, что я умерла, меня нет дома и, вообще, я никого не принимаю.

Все свои приходят без приглашения и не спрашивая разрешения. Для тех же, кто не так близок, дорога в Кобону начинается с телефонного звонка.

– Сказали, что вы их не знаете, однако, возможно, помните некую Марию Ивановну Бессонову, – дополнила свое сообщение помощница. – Они, мол, ее друзья и действуют по ее рекомендации.

«Бессонова? – поразилась услышанному Лиза. – Машка?! Но как?»

И в самом деле, как? Тропа закрылась без мало сорок лет назад и, как было обещано, навсегда. Это она и сама чувствовала. И вдруг привет.

«А что если провокация?»

О Маше знал Кениг, но мог ли он кому-нибудь что-нибудь рассказать? Впрочем, знали и другие. Варвара, Виктор, Иан, экипаж «Звезды Севера»…

«Слишком много слишком разных людей…»

– Пригласите, – решила Лиза. – И спросите их, пожалуйста, не желают ли чего-нибудь выпить. Коньяк, кофе. Впрочем, сами знаете.

«Посмотрим, – сказала она себе, отдав эти распоряжение. – Поглядим, послушаем…»

Гости появились буквально через пять минут. Невысокий кряжистый господин лет сорока от роду с легкой сединой на висках и внимательными глазами «неравнодушного к чужим секретам» человека и при нем идеальная блондинка. Просто эталон, можно сказать. Вот только Лиза на эти невинные голубые глазки, точеную фигурку и безукоризненную молочно-белую кожу не повелась. Блондинке на вид было лет двадцать, но Лиза своим шестым чувством ведьмы сразу ухватила главное: дамочка гораздо старше, чем кажется, и ключевое слово здесь «гораздо». А еще она великолепный боец. То есть и мужчина – крайне опасный тип, но женщина, притворяющаяся девушкой, – именно что спец, заточенный под силовые операции.

«Любопытная пара…»

– Разрешите представиться, – уважительно, но без лишнего пиетета, чуть поклонился мужчина, – Кержак Игорь Иванович, моя жена, – повернулся он к женщине, – баронесса Кээр.

– Тата, – представилась блондинка.

– Баронесса Кээр, – кивнула Лиза, – а вы, Игорь Иванович?

– Тоже барон, – улыбнулся он. – По жене.

– Мило, – прокомментировала Лиза эту несуразицу. – Стало быть, баронесса, вы предлагаете называть вас Татой?

– Так точно! – очень по-строевому ответила женщина и тоже улыбнулась. Хорошо улыбнулась и сразу словно бы преобразилась. И уже не боец, вроде бы и не опасна, как какая-нибудь вольно гуляющая пантера, а тихая милая девочка – натуральная блондинка. Лет восемнадцати-девятнадцати от роду, никак не больше.

«Любопытные гости!»

– Садитесь, пожалуйста, – указала Лиза на диванчик, стоящий по другую сторону журнального столика. – Я Елизавета Аркадиевна Браге-Рощина. Вы хотели меня видеть, и вот вы здесь. Итак?

– Маша просила меня передать вам это, – сказала женщина и протянула Лизе конверт.

Конверт как конверт. Ничем особым не примечательный. Без надписей и печатного орнамента. Просто плотная белая бумага, сложенная и склеенная в форме конверта. Лиза повертела конверт в руках, открыла и достала из него фотографию. Это была одна из тех, которые она отдала Марии, когда та навсегда уходила отсюда, из этого мира и из этого дома, только не из гостиной, а из Лизиного кабинета.

– Что ж, объяснитесь, – сказала, рассмотрев себя, какой она была сорок лет назад. – Как к вам попал этот снимок? Откуда вы знаете Марию и заодно, кто вы сами и откуда?

– Начнем с конца, – предложил мужчина. – Но хорошо бы без свидетелей.

– Сейчас моя помощница принесет вам кофе и коньяк, и можно будет закрыть двери.

Ей стало действительно любопытно, что это за люди, поскольку, побыв рядом с ними всего пару минут, Лиза уже знала, что на них особым образом реагирует ее афаэр. Тридцать семь лет был просто украшением, которое она носила на груди вместе с нательным крестом, и вдруг – нате вам – ожил. Сейчас, в присутствии этих людей. И хотя Лиза не знала – а гадать тут бессмысленно, – как им удалось пройти через барьер, но факт: они пришли откуда-то «оттуда». С той стороны. Знать бы еще, из какого именно мира. Из ее или Машиного?

«Что ж, я могу и подождать…»

Между тем Анна Николаевна принесла поднос с кофейником и бутылкой коньяка и оставила их наедине.

– Угощайтесь и рассказывайте, – Лиза встала, прошла к дверям и заперла их на ключ. Затем задернула шторы, чтобы наверняка исключить возможность подслушивания, и вернулась в кресло.

– Может быть, зашторить также окно? – предложила блондинка.

– Не нужно, – отмахнулась Лиза. – Неоткуда там наблюдать, а, если кто-нибудь все-таки полезет, сработает сигнализация. Я же до сих пор секретоноситель, хотя грош цена этим моим секретам. Сколько лет как в отставке. Итак?

– Что ж, – кивнул мужчина, – как я и обещал, начнем с конца. Это королева Нор.

И едва он произнес эти слова, в воздухе над столом возникло объемное изображение молодой рыжеволосой женщины. Красивой и едва ли не полностью обнаженной, такое на ней было надето, с позволения сказать, платье. А вот драгоценностей на ней, на вкус Лизы, было многовато, хотя, правду сказать, камни были как на подбор крупные, да и все эти «кольца-серьги» были хорошей работы. Однако делали их не на Земле, это Лиза сразу поняла. А еще она достоверно знала, что такой техники ни у кого здесь пока нет. Голография, но такого качества и при абсолютном отсутствии соответствующих приборов – это технологии завтрашнего дня. Или даже послезавтрашнего.

– А вот и ваша подруга, Мария Ивановна Бессонова.

Рядом с рыжеволосой красавицей возникла вторая женщина. Платье у нее было скромнее и драгоценностей поменьше, но важно другое, это была Маша, и она выглядела именно так, как ее запомнила Лиза.

«Может, оттого она и не пришла сама, – подумала Лиза, рассматривая старую подругу. – Не хотела меня смущать, да и сама огорчаться не пожелала».

Между тем изображение ожило, хотя и без звука. Женщины разговаривали, стоя перед прозрачной стеной, за которой лежал космос и освещенная солнцем Земля размером с полную Луну. Красиво и в меру фантастично. Похоже на кино, но, скорее всего, это все-таки не постановочная сцена.

– Когда была сделана эта запись? – Как ни старалась держать себя в руках, а голос все-таки предательски дрогнул. Возраст берет свое, и с этим уже ничего не поделаешь.

– Полтора года назад, – ответила блондинка и сама появилась в кадре.

На этот раз она была одета в какой-то странный мундир, явно сшитый из натуральной кожи, но при этом не декоративный – это Лиза поняла сразу, – а настоящий.

– Съемка произведена на борту космического крейсера «Вашум», – продолжила блондинка отвечать на Лизин вопрос. – Я взяла эту запись, потому что она единственная, где мы появляемся втроем. Королева Нор, Маша и я.

– Какое у вас звание, Тата? – задала тогда Лиза уточняющий вопрос.

– Я меч королевы, – ответила блондинка и пояснила, увидев, что Лиза ее не поняла: – Мечи – это нечто среднее между гвардией и членами ее клана. У королевы Нор нас двести, и я восемнадцатый меч, то есть вхожу в первые тридцать. Мы умрем последними, когда рядом с королевой не останется уже никого другого. Мы ее последний щит и последний меч. И, естественно, мы первые в дни мира.

– И где же правит ваша королева? – Этот вопрос напрашивался, вот Лиза его и задала.

– В Аханской империи[154], – ответил Кержак.

– Королева, но не императрица…

– Да, – подтвердил мужчина. – На данный момент в империи она местоблюстительница престола. Править со временем будет ее дочь, но пока она слишком мала. Ей всего три года, так что у нас регентство.

– То есть своего королевства у нее нет? – уточнила Лиза.

– Отчего же, – удивился Кержак, – есть. Планета Ойг. Это королевство народа гекх, к которому принадлежит также моя супруга.

– А вы? – Лиза «поймала ветер» и теперь уверенно держала курс.

– Я землянин, Елизавета Аркадиевна, но не отсюда, не из вашего мира, а из другой реальности.

– И вы военный?

– Там и тогда я был разведчиком. Внешняя разведка, если вы понимаете, о чем идет речь. А у королевы я занимаюсь всем понемножку: разведка, контрразведка, специальные операции. Что же касается звания, то на своей Земле, в Советском Союзе и позже в России, я был генерал-майором. Сейчас что-то вроде генерал-полковника.

– Сколько же вам лет?

– Восемьдесят один.

– А выглядите максимум на сорок.

– Хотите помолодеть? – прямо спросила женщина. – Это возможно. Девочкой, разумеется, уже не станете – в детство возврата нет, – но тридцатилетней женщиной или даже моложе – вполне. И притом здоровой женщиной, без тех болезней, что есть или могут случиться у вас в ближайшее время. Даже шрамы можно будет убрать, если захотите. Технология позволяет.

«Знает про шрамы, – отметила Лиза, – и, по ощущениям, говорит правду. И предложение, что и говорить, звучит весьма соблазнительно».

– Но не здесь? – на всякий случай спросила она вслух, хотя ответ был очевиден.

– Не здесь, – подтвердил мужчина.

– Технология, верно, недешевая… – Лиза как бы размышляла вслух, но ее интересовало, зачем она им понадобилась, вот и задала вопрос, замаскированный под «мысли вслух».

– Недешевая и, увы, не для всех. У нас, Елизавета Аркадиевна, не коммунизм, – продолжил объяснения Кержак. – Даже не социализм, а махровый феодализм, хотя и с человеческим лицом, – усмехнулся он какой-то своей мысли. – А теперь, если позволите, я отвечу на вопрос, который вы пока не озвучили. Почему вы?

– Да, – кивнула Лиза.

– Во-первых, потому что за вас попросила Маша, – кивнул Кержак на голограмму. – А во-вторых, мы сейчас начинаем, так сказать, реконкисту. У нас в империи случился, знаете ли, переворот плюс война. Император погиб, члены его семьи тоже. Все, кроме его дочери, но она на тот момент являлась всего лишь зародышем в животе королевы. И нам, не мне лично, но многим хорошо знакомым мне людям, включая моего бывшего начальника, пришлось уносить оттуда ноги. В общем, сейчас мы накопили достаточно сил, чтобы вернуться. И королеве нужны пилоты и флотские командиры. Корабли есть, экипажи набраны и проходят подготовку, но вот с адмиралами все обстоит не так просто. Мало их у нас, а вы – нам об этом известно опять-таки от Маши – и эскадрами командовали, и в Адмиралтействе много лет прослужили…

– Я командовала эскадрами воздушных кораблей, – возразила Лиза, приведя, как ей казалось, совершенно очевидный довод, – а вы, верно, о космосе говорите? О космических кораблях и эскадрах? Там же совсем другие знания требуются, не правда ли?

– Поверьте, знания не проблема, – кисло усмехнулся Кержак. – Уж я-то знаю. Сам начинал даже не с нуля, а с приличного минуса, и ничего – вписался. Проблема, как всегда, не в наличии знаний. Во всяком случае, не только в этом. Проблема – это талант и характер. У вас они есть, да и физиология, как я понял, непростая. Вы после омоложения много чего сможете, в том числе и командовать эскадрой.

– Как вы прошли через барьер? – сменила тему Лиза. Она пока была не готова думать о таких невозможных вещах, как возвращение в строй, и все-таки уже начинала задумываться.

– Есть способ, – снова вступила в разговор женщина, и Лиза вдруг поняла, что говорят они не на местном русском, который себерский, а на том языке, на котором говорила когда-то в СССР инженер Лиза Берг. – Это, кстати, тоже повод. Королева знает, как по-настоящему перекрыть все существующие тропинки, но для этого сначала нужно отвоевать империю, поскольку центр управления этими тропинками… вернее, один из таких центров находится на Тхолане – нашей столичной планете.

– Подумать дадите, или я, как секретоноситель, должна уйти с вами сразу сейчас или умереть на месте?

– Думайте, – пожал плечами мужчина. – Сегодня вы в любом случае должны присутствовать на вашем чествовании в Адмиралтействе. Юбилей, – тем более свой собственный – пропускать негоже. Дня три вас устроит?

– Да, – твердо ответила Лиза, мысли которой разбегались сейчас, как тараканы под лампочкой Ильича. Ей нужно было подумать. Успокоиться и обдумать поступившее предложение на трезвую голову. Впрочем, она понимала, что страшно хочет согласиться, благо и причин отказываться нет. Девяносто лет – серьезный возраст, старушка может и умереть.

– Хорошо, – кивнул Кержак, вставая, – тогда я позвоню вам через три дня вечером. Если ваше решение будет положительным, приготовьтесь заранее. Мы уйдем той же ночью.

– Багаж? – Ну не голой же отправляться в новую жизнь!

– Разумеется, – кивнул он. – Килограммов сто, но лучше не одним «сундуком», а несколькими, скажем так, чемоданами. Так нам будет легче.

На этом разговор закончился, и гости из иных миров покинули ее дом. Ни к кофе, ни к коньяку они так и не притронулись.

* * *

На чествование в Адмиралтействе собралась целая толпа зачетных стариков, из тех, разумеется, кто еще способен стоять – пусть и с палочкой – на своих двоих. Впрочем, двух адмиралов привезли в креслах-каталках, а ведь оба два были младше Лизы. Года на два, на три как минимум. Но не у всех же такой организм, как у нее. И афаэра у них нет, так что негоже бахвалиться своим здоровьем. Она на самом деле и не хвасталась. Даже перед самой собой, не то что перед другими. Напротив, ощущала в этой связи определенную неловкость. Взглянула на себя в зеркало – не специально, а случайно, просто мимо проходила – и увидела сухощавую высокую женщину. Старую – это да. Но не старуху, а именно женщину. Даже без брылей, характерных для старых пилотов, неоднократно испытывавших большие перегрузки. Подтянутая, сохранившая осанку и вполне себе женский «рельеф». Если бы не лицо – морщины, – седые волосы и старческие руки, могла бы и с молодыми посоревноваться. Но ни гордости, ни желания покрасоваться отражение в зеркале у нее не вызвало. Только чувство неправильности происходящего и неловкость, переходящую в стыд.

Потом она сидела в кресле, поставленном для нее с краю сцены в большом конференц-зале Адмиралтейства. Сидела, смотрела на зал, в котором собрался весь цвет Себерского Флота, не считая ее собственных родных и близких, и на выступающих, всходивших один за другим на трибуну, слушала панегирики[155], акафисты[156] и прочие осанны[157] – у кого уж там что получилось – и думала о своем. Сидеть с бесстрастным лицом она умела. За годы службы научилась, не без этого. И сейчас, глядя на нее, никто не мог с уверенностью сказать, слушает она или нет, и куда именно смотрит через затемненные стекла своих очков в металлической оправе. И хорошо, что так. Поступившее предложение – внезапное, нежданное и достаточно безумное, чтобы быть правдой – требовало тщательного рассмотрения, анализа и осмысления, чем она сейчас на самом деле и занималась. Думала, взвешивала, решала.

Когда почти сорок лет назад Мария предложила ей уйти отсюда Туда, Лиза отказалась не задумываясь. Не о чем там было думать, потому и не колебалась, о чем тогда же без обиняков и сказала Маше. У нее, дескать, семья – муж и дети, – родня и друзья, и родина, которую она поклялась, между прочим, защищать. Так все и обстояло тогда, но прошли годы, и многое изменилось. Дети выросли и встали на крыло, и в ней они, по-всякому, уже не нуждаются. Своей головой живут, да и вообще! Ей же девяносто. Помри сейчас, никто даже не удивится. Скажут, «Значит, время пришло». Погорюют, возможно. Всплакнут, но и только. Никаких греческих трагедий не предвидится. А в остальном… Помощи им от нее уже не требуется. Наследство она им оставит немалое, так что, наверное, быстро успокоятся и пойдут дальше.

Получалось, что нет у нее теперь причин оставаться. Но и вопрос сейчас стоял иначе: а стоит ли огород городить? И вот это был по-настоящему правильный вопрос.

«А оно мне надо?» – спросила она себя, привычно пропуская через фильтр ключевых слов «бу-бу-бу» со стороны трибуны.

Молодость – это ведь не только внешность и здоровье. Это еще и страсть… Так что вопрос касался, прежде всего, состояния души. Жива ли еще старушка? Сможет ли ожить? И горит ли в ней по-прежнему тот огонь, который так жарко пылал еще тридцать-сорок лет назад? Об этом она и думала у всех на виду под монотонное «бля-бля» положенных ей по статусу славословий. Думать ей это не мешало. Напротив, сказанные с трибуны слова – «отважный и умелый пилот, энергичный и талантливый командир» и прочее в том же духе – позволили ей заглянуть в себя так глубоко, как никогда прежде. И оказалось, что душа Лизы жива, – чего, впрочем, и следовало ожидать, – огонь не погас и сердце все еще тоскует без новых приключений. И ведь не для того же ее зовут на ту сторону, чтобы прибить или выбросить на свалку. Наверное, она им действительно для дела нужна, а что империя, короли и бароны, так ведь и в Себерии отнюдь не социализм. И ничего, не тошнит. Титулы вон носит – баронесса и княгиня, – и статусом пользуется. Не стесняется, одним словом.

«Что ж, – решила она, вставая из кресла и выдвигаясь к трибуне, чтобы сказать ответную речь, – значит, решено. Мой ответ – да!»

* * *

Странная история и даже более того: насквозь подозрительная. Не может исчезнуть бесследно девяностолетняя женщина-адмирал. Но, по факту, именно это и произошло. Двадцать третьего января – это, стало быть, всего через три дня после чествования в Адмиралтействе – крестная отпустила свою служанку навестить родственников. Та отсутствовала в Кобоне ровным счетом десять часов: с одиннадцати утра до девяти вечера. Вернулась на извозчике, вошла в дом, а там в прихожей на столике для почты пачка прощальных писем, и ни в доме, ни снаружи никаких следов адмирала Браге-Рощиной. Письма странные. С одной стороны, Елизавета Аркадиевна в них явным образом прощается, извиняется за причиненные неудобства и беспокойство, и все прочее в том же духе, а с другой стороны, нигде и намека нет на самоубийство или еще что, но и объяснений, с чего вдруг сорвалась и куда отправилась, тоже нет. Не ограбление, не убийство или похищение, ведь написала – и явно не торопясь – семь довольно длинных писем, включая письмо в Адмиралтейство. Вряд ли похитители могли заставить адмирала написать столько писем. Сомнительно и недостоверно, да и зачем бы им это? Но вместе с княгиней Виндавской исчезли все ее награды, примерно треть принадлежавших ей лично драгоценностей, несколько живописных полотен без рам, пара охотничьих ружей из ее богатой коллекции, два мундира и какая-то совершенно уже музейная одежда, которую она хранила едва ли не всю жизнь, типа кожаного реглана пилота палубной авиации, фантастического по откровенности бального платья или формы капитана гражданского флота: бутылочного цвета брюки-галифе, коричневые кожаные сапожки со шнуровкой и застегивающийся до горла темно-синий китель. Вообще, тщательный обыск дома показал, что Елизавета Аркадиевна собрала в тот день шесть больших кожаных чемоданов, сложив в них и часть своего архива, альбомы с фотографиями, любимые музыкальные пластинки, разнообразные сувениры и полтора десятка книг. Ну и личные вещи, разумеется, словно собиралась в долгое путешествие, только не известно куда, зачем и с кем. Поиски вокруг дома и в окружавшем его лесу ничего не дали, полицейские ищейки след адмирала потеряли сразу за порогом мызы. Вышла через заднюю дверь и исчезла, и спрашивается, кто помогал ей нести чемоданы? А за дверью, к слову сказать, площадка, вымощенная известняковыми плитами, и снега на ней нет уже вторую неделю, так что и следов – даже если таковые имели место быть – не найти.

– Скажи, Витя, ты думаешь о том же, о чем я? – повернулась к адмиралу Якунову-Загородскому невысокая худощавая женщина в шубе из чёрно-бурой лисы.

– Ты про то, что она ушла на «ту сторону»? – взглядом на взгляд ответил адмирал. Они стояли чуть в стороне от родственников и знакомых адмирала Браге, заполонивших старый дом в Кобонском Бору, и обсуждали вполголоса первичный отчет следственного управления прокуратуры.

– Представляется логичным, – ответила Варвара Кокорева, доставая изящный дамский портсигар из тисненой испанской кожи. – Смущает только количество багажа. Одной ей столько не унести. Значит, или уходила не одна, или за ней кто-то пришел.

– Допустим, – согласился Виктор. – Но зачем? В чем смысл?

– Может быть, решила вернуться на родину…

– На какую такую родину? – нахмурился адмирал.

– Вот только не надо, Витя, делать из меня дуру, – поморщилась в ответ женщина. – Мы оба знали… Ну, пусть не знали, но догадывались. Вернее, я только догадывалась, а ты наверняка знал.

– Ты о чем, Варвара? Знал? Откуда бы мне такое знать? Да и с чего ты вообще взяла, что Елизавета была оттуда, а не отсюда.

– Ладно, – согласилась Варвара Кокорева. – Могу объяснить, если тебе не надоели эти игры. Я, заметь, Витя, тридцать лет молчала, как воды в рот набрала. И сейчас не собираюсь делать никаких публичных заявлений. Но и за дуру себя держать не позволю. У меня, между прочим, должность не меньше твоей, а может быть, и больше.

– Хорошо, – кивнул Виктор, обдумав ее слова. – Давай поговорим. Ты первая.

– Про тебя я все поняла, когда мы были на той стороне. Понимаешь, Витя, чудес на свете не бывает, и то, что ты на их кириллице умеешь читать, я сразу догадалась. Ты же не агент разведки. Тебя никто не учил скрывать свои мысли и чувства.

– А тебя, значит, учили?

– Нет, не учили, но я женщина, а женщины, согласись, более внимательны к нюансам. Я тогда довольно быстро догадалась, что ты понимаешь их русский, умеешь читать, да и, вообще, многое из того, что мы увидели вроде бы впервые, тебе было уже знакомо. Я только не понимала, как это возможно, но со временем у меня возникла одна любопытная гипотеза. Ты же знаешь, что Елизавета была знакома с Мари Нольф?

– Разумеется, – подтвердил Виктор.

– Я как-то заинтересовалась работами этой женщины. Прочла одну книжку… Из-за Елизаветы, кстати, прочла. Очень уж хотелось понять, что там тогда произошло в Африке. Вот и стала читать.

– О яруба?

– О них, – кивнула Варвара. – Так вот у них, я имею в виду народ яруба, есть легенда о переселении душ. Сильная душа из одного мира – а яруба верят, что миров таких много, во всяком случае, больше одного – способна преодолеть Великий Барьер и заместить душу умирающего человека в другом мире. И в тот момент, когда это случается, смерть отступает, и для тела наступает новая жизнь. И как-то мне вдруг стали понятны все те странности и неувязки в жизни Елизаветы, о которых я вроде бы всегда знала, но на которые отчего-то никогда не обращала внимания.

– Приведи пример.

– Да хоть три. Ты у нас, Витя, универсал, потому что, прежде всего, пилот-испытатель, а вот я всегда была только истребителем. Я бы с крейсером в жизни не справилась, да и не захотела бы, наверное. Я оттого и в отцовское дело вошла, что поняла, летать на истребителе мне больше не позволят.

– А как члену совета директоров «Авиационных заводов Кокорева» тебе и спрашивать никого не надо было. Летай на чем вздумается и сколько влезет. Аэрополе твое, машины тоже твои…

– И это тоже, – согласилась Варвара. – Но я сейчас о другом. До того боя в районе Опочки Елизавета, если судить по ее поведению и по воспоминаниям сослуживцев – пилот истребителя, и только. Их тогда в Академии, конечно, не готовили исключительно для штурмовой авиации, но по факту с окончания курса уже лет десять прошло. Карьера истребителя, потом тот бой с польским тримараном и кома. И обрати внимание. По первому впечатлению всех присутствовавших, она тогда разбилась насмерть, – да и по логике вещей так выходит, – но неожиданно ожила. И уже через полгода после выхода из комы пилотирует крейсер. И хорошо пилотирует.

– Не криминал, – пожал плечами Виктор.

– А то, что женщина, которая кроме летного комбинезона и мундира ничего другого из одежды просто не признавала, вдруг увлеченно занялась модными шмотками и драгоценностями, тебя не удивляет? Стильная, неожиданно похорошевшая и, скажем прямо, раскованная до неприличия – это, Витя, совсем не та Елизавета Браге, какой она была до того рокового боя. Она даже с матушкой твоей жены накануне ее свадьбы с Григорием Бергом переспала!

– Это ты точно знаешь? – поморщился адмирал, явно неприятно удивленный этими откровениями.

– Спроси Настену, она подтвердит.

– И что ты думаешь? Считаешь, что случился переход?

– Думаю, что так и случилось. А потом открылась тропка, по которой ходила ее подруга. Ты же помнишь Марию?

– Ну да, ну да…

– Твоя очередь.

– Ладно, – согласился Виктор, – но ты же понимаешь…

– Строго между нами, – пообещала Варя.

– Тогда так, – адмирал тоже достал портсигар, тяжелый, серебряный с черненым рисунком и монограммой. – Тело принадлежало мальчишке-беспризорнику. Лет шести, полагаю, ибо точно не знаю. Он замерз насмерть, так что твоя догадка по сути верна. Но, по-видимому, у всех по-разному. Мне Елизавета ничего толком не рассказала, но мы с ней, как раз перед нашим с тобой походом на ту сторону, объяснились. Случайно вышло. Я какое-то не то слово сказал, вот она и поняла. Знаю только, что она себя прежнюю помнила и там, и здесь. Но считала, что она уже ни та и ни другая. Новый человек. А вот я себя прежнего толком не помню. Здесь умер, но, похоже, и там умер. Характер, опыт, язык – это осталось, но того, кем я был на той стороне, не помню. Совершенно новый человек, и здесь я с шести лет. Сама понимаешь.

– Но Мария переходила оттуда сюда и даже вещи с собой носила. Лекарства мне тогда принесла…

– Была тропа, – кивнул Виктор, закуривая. – Но потом ее закрыли.

– Значит, снова появилась возможность, – пыхнула сигаретой Варвара.

– Допустим, – согласился Виктор, – но зачем? Если решила умереть на родине, то столько вещей брать бы с собой не стала.

– Если только ей не пообещали вернуть молодость…

– Понимаю. Мария явно была в ту пору не младше Елизаветы, а выглядела как молодая.

– Вот-вот, – поддержала Варвара. – И они на восемьдесят лет впереди. Новые технологии могли появиться… Но это значит, что ее позвали летать или, по минимуму, командовать.

– Там нет воздушных кораблей, – возразил Виктор.

– Зато наверняка есть космические.

– Ну что ж, – пожал плечами Виктор. – Выглядит логично, но полагаю, правду мы уже никогда не узнаем.

– Да и бог с ним! – отмахнулась Ара. – Я только надеюсь, что все так и обстоит. Елизавета заслужила, как мало кто другой.

– С этим не поспоришь, – вздохнул Виктор. – Дай ей бог удачи!

Конец

Август 2020 – Июнь 2021

Примечания

1

Битва в Тевтобургском лесу – сражение, случившееся в сентябре 9 года между германцами и римской армией. Римляне проиграли, попав в засаду.

2

В республике Себерия выборным главой государства (т. е. президентом) исторически является князь Новгородский. Это не титул, а название должности. Поэтому князь Ижорский был князем Новгородским, но после выборов быть перестал.

3

Люгер – тип двух-, иногда трёхмачтового парусного судна. Отличительным качеством люгеров была быстроходность.

4

Мыза – в Эстонии, Латвии и Ингерманландии (Ленинградская область) – отдельно стоящая усадьба с хозяйством, поместье. В России термин относился к петербургскому говору и употреблялся преимущественно в центральной, западной и юго-западной частях Петербургской губернии (Ленинградской области) – бывшей территории Ингерманландии.

5

Малые голландцы – условное название голландских художников XVII века, писавших небольшие, тщательно отделанные картины. Хотя они не представляли собой единой школы, их произведениям свойственны некоторые общие черты: отточенность техники, ясность композиции, тонкая нюансировка.

6

Символизм – одно из крупнейших течений в искусстве, характеризуемое экспериментаторством, стремлением к новаторству, использованием символики, недосказанности, намёков, таинственных и загадочных образов. Символизм возник во Франции в 1870-1880-х годах и достиг наибольшего развития на рубеже XIX и XX веков, прежде всего в самой Франции, а также в Германии, Бельгии и России.

7

В этом мире извозчик – это таксист.

8

Большая африканская пятерка: слон, носорог (белый и черный), буйвол, лев, леопард.

9

В Себерии Великий князь – не титул, а выборная должность, сопоставимая с президентством.

10

Обозначения темпа в музыке: очень живо, быстро, предельно быстро.

11

В этом мире истребители летают на штурмовиках. Называть пилотов штурмовиков штурмовиками не хотелось из-за очевидной отрицательной коннотации этого слова в русском языке.

12

Обонежская пятина («об», в значении «вокруг», и «Онежье», от названия Онежского озера, то есть Обонежье буквально значит «местность вокруг Онежского озера») – северо-восточная пятина (до Белого моря) Новгородской земли в XV–XVIII веках.

13

Во́дская пятина (или Вотская пятина, Вотьская пятина) – северо-западная пятина Новгородской земли до XVIII века. Территория расположена между реками Волхов и Луга.

14

На самом деле два аршина 4 вершка или 159 сантиметров. Считалось, что как минимум 2 аршина – обязательный рост для нормального взрослого человека, поэтому обычно говорили «рост столько-то вершков», подразумевая «2 аршина столько-то вершков».

15

Автор убедительно просит не путать мнение героев повествования с его личным мнением.

16

В Российской империи аттестаты по окончании гимназии, по-видимому, стали выдавать с 1837 года. В 1872 году такой документ стал называться аттестатом зрелости и выдавался до 1917 года.

17

Хлынов – старое название города Кирова.

18

Столбовое дворянство (древнее дворянство) – в Российской империи представители дворянских родов, относившиеся к древним потомственным дворянским родам.

19

Альма-матер (лат. alma mater – буквально по-русски «кормящая мать» или «мать-кормилица») – старинное неформальное название учебных заведений.

20

Хлынов – Вятка, Киров.

21

Траншейные часы (поначалу называвшиеся «запястник») – тип часов, по сути являющийся переходным от карманных часов XIX века к наручным часам XX века. Своим названием траншейные часы обязаны тому факту, что они были сделаны для ношения на запястье военными, поскольку пользование карманными часами в боевых условиях было затруднительно.

22

Метрическая книга рассчитывалась на год и состояла из трёх частей (отсюда её второе, менее распространённое наименование – троечастная книга): «О родившихся», «О бракосочетавшихся» и «О умерших».

23

Немецкое серебро – мельхиор.

24

Малахай – большая, ушастая (или с лопастями) шапка на меху, две лопасти кроют щеки, одна затылок, небольшая, четвертая – лоб.

25

Хольмгард – древнее скандинавское название Новгорода Великого.

26

Виктор не совсем точно цитирует слова Ричарда III из одноименной пьесы Шекспира: «Зима тревоги нашей позади, к нам с солнцем Йорка лето возвратилось».

27

Первая мотоциклетная куртка с косым воротом (косуха) появилась в 1928 году. Сделал её один из братьев основателей фирмы Schott Ирвин Шот. Косуха – русскоязычное название всемирно известной куртки, в оригинале эта модель получила название perfecto по марке любимых сигар Ирвина Шота. Одежду компании Schott – в этой реальности, как и в нашей, – активно использовали (и используют до сих пор) для своих нужд авиация, ВМФ, полиция.

28

Около 13 сантиметров.

29

Выше метра семидесяти.

30

Где-то десять сантиметров.

31

Modus operandi – латинская фраза, которая обычно переводится как «образ действия» и обозначает привычный для человека способ выполнения определенной задачи.

32

Амбускад (воен., устар.) – засада.

33

Капоте – это большой тяжёлый (4–6 кг) плащ, розовый с одной стороны (с той, которую показывают быку) и жёлтый с другой.

34

Посадник – должность, глава города, «посаженный» (назначенный) князем (первоначально, затем вечем), в землях, входивших в состав Новгорода.

Граф – королевское должностное лицо в Раннем Средневековье в Западной Европе примерно с теми же функциями, что и посадник.

35

Дортуар – общая спальня для учащихся в закрытых учебных заведениях.

36

Радиоскоп – местный аналог телевидения.

37

Ледник – холодильник.

38

Кантина – столовая или лавка в учреждении (в некоторых странах часто военная).

39

Коч – в данном случае себерский истребитель-штурмовик. А история упомянутой атаки приведена в романе «Авиатор».

40

Брезг – рассвет (древнерус.).

41

Ниен – Санкт-Петербург.

42

Бурлеск – разновидность развлекательного театрального эротического шоу.

43

Профура – женщина легкого поведения.

44

Демимонденка – женщина лёгкого поведения, принадлежащая к демимонду (среде кокоток, подражающих образу жизни аристократов).

45

Говоря о машине, автор имеет в виду шестицилиндровый паровой двигатель двойного действия, работающий на сухом паре высокого давления. При этом энергия отнимается от сгорания, прессованного малита.

Малит – несуществующее высококалорийное топливо – от лат. male lit – пылающий – ископаемое вещество с удельной теплотой сгорания равной 127 миллиджоулей (то есть в три раза больше, чем у керосина).

46

Ямбург – г. Кингиссеп.

47

Кабрирование – поворот летящего самолета вокруг поперечной оси, при котором поднимается нос самолета.

48

В нашей реальности г. Николаевск-на-Амуре.

49

Земля Хабарова – протекторат Себерии на Дальнем Востоке. Территориально включает в себя практически весь Дальневосточный федеральный округ России. В этой реальности между Землей Хабарова и Себерией лежат «союзные» Себерии государства-сателлиты: Якутское царство, Сибирская Орда и Хазарский каганат (в низовьях Волги и Дона, на побережье Хазарского моря и частично на Северном Кавказе).

50

Варвара имеет в виду, что для всех теплокровных существ неизбежно правило обратной пропорции: чем меньше вес, тем больше необходимо пищи, так как у малого тела исключительно высокая удельная поверхность теплоотдачи.

51

Декаданс (фр. décadent – упадочный) – направление в литературе творческой мысли, которое характеризуется эстетизмом, индивидуализмом и имморализмом.

52

Fin de siècle (с фр. «конец века») обозначение характерных явлений рубежа XIX и XX веков в истории европейской культуры.

53

Шаньга – хлебобулочное изделие из пресного или дрожжевого, пшеничного, ржаного или ржано-пшеничного теста. Блюдо финно-угорского происхождения, распространилось от Карелии до Оби, включая Русский Север. В настоящее время характерно для регионов Предуралья, Среднего Урала и Зауралья. Изначально для блюда начинкой служила сметана, различные виды муки, гороховая каша. На сегодняшний день используется в основном картофельное пюре или творог, могут использоваться каши, например, пшенная, однако есть варианты сложных начинок, например, смесь гречневой каши и рубленого варёного яйца.

54

Абстиненция или абстинентный синдром – 1) синдром физических и/или психических расстройств, развивающийся у больных наркоманией спустя некоторое время после прекращения приёма наркотика или уменьшения его дозы; 2) добровольный волевой отказ от чего-либо, подавление в себе каких-либо влечений в течение определённого промежутка времени или на протяжении всей жизни.

55

Напоминаю читателям, что в этом мире мало нефти, но зато есть другие, неизвестные в нашем мире источники энергии. Имеются, впрочем, уголь и горючие сланцы, из них, в частности, и выгоняют искусственное (жидкое) топливо.

56

Город, построенный на одноименной переправе через Днепр (Запорожье).

57

Симферополь.

58

Каргополь – исторический город на левом берегу реки Онеги в Архангельской области Российской Федерации. Название города представляет собой полукальку – характерное для топонимики Русского Севера явление, когда субстратное прибалтийско-финское название переводится на русский язык наполовину: карго – в северных диалектах «ворона», следовательно, карго поле – «воронье поле».

59

Стиль гарсон – разновидность классического стиля, строгий, «мужской» стиль в женской одежде, выражающий стремление к женской эмансипации. Гарсо́н (фр. garçon – мальчик) – во Франции официант или посыльный. Но название для стиля было позаимствовано из популярного романа Виктора Маргеритта «La Garconne», что означало «Женщина-мальчик» и чаще переводится на русский, как «Денди».

60

Тренд в моде – актуальное (ближайшее, краткосрочное) направление, периодически повторяющаяся тенденция развития моды.

61

Кондуктор – воинское звание в Российском императорском флоте (РИФ), присваиваемое унтер-офицерам, прослужившим установленный срок и сдавшим экзамен.

62

Коверный – амплуа циркового клоуна, выступающего во время смены ковра в паузах между выступлениями других артистов.

63

Ол – густое крепкое пиво типа портера, которое варилось из ячменя с добавлением хмеля и полыни.

64

Унд-озеро – пресноводное озеро в западной части Плесецкого района Архангельской области. Высота над уровнем моря – 118 м. Площадь поверхности озера – около 44,7 км².

65

Калья – пряный, густой суп с острым и плотным по консистенции бульоном, рыбный или мясной, сваренный на огуречном рассоле.

66

Калитки – небольшие открытые пирожки из ржаного пресного теста с различными начинками, наливками, намазками или припёками. Традиционное блюдо карельской, вепсской и северорусской кухни.

67

Накрёпок – русский пирог с кашей (гречневой, овсяной или рисовой), поверху закреплён тонкими ломтиками солёной красной рыбы и тестом.

68

На ять – в функции наречия; разг. безукоризненно, отлично, на отлично.

69

В данном случае – паровая машина.

70

Весь – современное польское и древнерусское слово для обозначения деревни.

71

Байда – промысловое судно, самодельная деревянная лодка с одним или несколькими подвесными моторами.

72

Бустер – вспомогательное устройство для увеличения силы и скорости действия основного механизма (агрегата). В данном случае бустер – это ускоритель.

73

Картечница Гатлинга, также орудие Гатлинга, иногда – просто «Гатлинг» – многоствольное скорострельное стрелковое оружие револьверного типа.

74

Па-де-буре – делать минет (сленг). Не путать с па-де-Бурре – танцевальным па.

75

Реприманд – неожиданность, неожиданный оборот дела.

76

Грумант – русское название острова Шпицберген.

77

Гардемарин – офицерское или унтер-офицерское звание в ряде государств. В Российской империи 1906 года юношам, окончившим Морской корпус или Морское инженерное училище и направленным на корабли для прохождения флотской практики, присваивалось звание корабельного гардемарина (коргарда). После годичной практики гардемарины сдавали практические экзамены и производились в мичманы.

78

Кунг – аббревиатура, обозначающая кузов универсальный нулевого габарита.

79

Что-то вроде Colt Trooper 1953 года.

80

Темный ром вызревает в обугленных дубовых бочках от 4 до 15 лет. За это время он приобретает темно-коричневый или черный цвет. Это тягучий напиток с глубоким карамельным вкусом и легким ароматом дымка и пряностей. Его пьют чистым.

81

Кадваранг – то же, что и кавтаранг.

82

Сулица – разновидность метательного оружия. Представляет собой дротик, метательное копьё, имеющее железный наконечник длиной 15–20 см и древко длиной 1,2–1,5 м. Активно использовалось в Восточной и Северной Европе в IX–XIII веках как боевое и охотничье оружие.

83

Левитатор – устройство для технической антигравитации. Для производства левитаторов нужен минерал, называемый кравит или гравитис (Gravitatis lapis, «невесомый камень»). Этот минерал имеется только в этом мире. Месторождения его немногочисленны, добыча сложная и недешевая, а производство металла, который носит то же название – гравитис, – требует высокотехнологичного производства. Размеры самых маленьких левитаторов – три кубических метра объема – объясняют, почему их нету на штурмовиках и прочих легких машинах.

84

Мидель – средняя, самая широкая часть корабля от борта к борту (морск.).

85

Эстония.

86

Упомянутые события описаны в романах «Авиатор», «Командир Браге», «Небесный капитан» и «Госпожа адмирал».

87

По всей видимости, эти корабли называются именами рек – притоков Волги.

88

Итиль – город в Хазарии. Находился примерно в районе Астрахани. Расстояние от Шлиссельбурга до Итиля – около 2000 километров по прямой.

89

120 узлов – около 200 километров в час.

Узел – единица измерения скорости. Равен скорости равномерного движения, при которой тело за один час проходит расстояние в одну морскую милю. Применяется в мореходной и авиационной практике, в метеорологии, является основной единицей скорости в навигации.

Морская миля – единица измерения расстояния, используемая в мореплавании и авиации. По современному определению, равна ровно 1852 метрам.

90

СТОЗ – Силы территориальной обороны Земли Хабарова (буква Х в аббревиатуру не попала из-за неблагозвучия).

91

Туманная (в старой русской географической литературе – Туманганг) – река, на большей части течения пограничная между КНР и КНДР, а в низовьях – между КНДР и Россией.

92

Маньчжурия – историческая область на северо-востоке современного Китая. До 1858–1860 годов в понятие «Маньчжурия» включались также территории, отошедшие к России по Айгунскому договору (1858) и Пекинскому трактату (1860), то есть современные Приамурье и Приморье. Эти территории иногда именуются «Внешней Маньчжурией» и оспаривались Цинской империей.

93

Лазо.

94

Экзерсис – комплекс всевозможных тренировочных упражнений, составляющих основу урока классического танца, способствующий развитию силы мышц, эластичности связок, воспитанию выворотности, устойчивости и правильной координации движений.

95

Что-то вроде УБ – Универсальный Березин.

96

Реально использовался в 30-50-е годы в Германии, СССР, Японии и США, в особенности в авиации и в других технических родах войск.

97

169–175 км/час.

98

Дек – палуба парусных военных судов. Термин применяется к тем из палуб, на которых установлена артиллерия.

99

«Сёкаку» (Парящий журавль) – тяжелый авианосец Императорской Японии 1940-х годов, самый большой специализированный авианосец в мире на момент ввода в строй.

100

Что-то вроде реального японского 7,7×58 мм Арисака. 7,7×58 мм Арисака или 7,7 японский – бесфланцевый винтовочный унитарный патрон, разработанный для винтовки Тип 99 перед Второй мировой войной с целью замены морально устаревших патронов 6,5×50 мм Арисака.

101

Порто-франко (итал. porto franco – свободный порт) – порт (или его определённая часть, порто-франковская зона), пользующийся правом беспошлинного ввоза и вывоза товаров.

102

Союз русскоговорящих государств (бывших себерских колоний) на Тихоокеанском побережье Северной Америки.

103

Описывается нечто вроде XB-42 – «Миксмастер» (Mixmaster, англ. «миксер») – экспериментальный бомбардировщик, разработанный компанией «Дуглас» в 1943 году. Имел два поршневых двигателя, вращавших соосные винты в хвосте фюзеляжа. По утверждению американского историка авиации Бауэрса, является самым скоростным поршневым бомбардировщиком в истории, хотя это и оспаривается другим и исследователями. В серию не пошел, так наметился переход на реактивные двигатели.

104

Welcome – добро пожаловать (англ.).

105

«Добрый человек из Сычуани» – пьеса-парабола Бертольда Брехта, законченная в 1941 году в Финляндии, одно из самых ярких воплощений его теории эпического театра.

106

В нашей реальности твердые и мягкие капсулы в качестве лекарственной формы выпускались уже в 30-е годы.

107

Good looking – хорош собой.

108

Хох дойч – высокий немецкий.

109

Ушкуй – используемое на Руси парусно-гребное судно XI–XV веков. Вольные люди (ушкуйники), входившие в вооружённую дружину, снаряжавшуюся новгородскими купцами и боярами, разъезжали на ушкуях и занимались торговым промыслом и набегами на Волге и Каме.

110

За образец взят МиГ-15.

111

На самом деле сказано несколько иначе: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» (Экклезиаст).

112

Мемель – древнее название Клайпеды.

113

Невгин – древнерусское название Даугавпилса.

114

Митава – Елгава.

115

Росул (польск. Rosół) – «рассол», прозрачный, «как слеза», бульон из домашней птицы или говядины с макаронными изделиями или лапшой, густо посыпанный зеленью.

116

Бигос (польск. bigos) – тушёная капуста с мясом.

117

Veni, vidi, vici (с лат. «Пришёл, увидел, победил») – крылатое выражение, слова, которыми, как сообщает Плутарх в своих «Изречениях царей и полководцев», Гай Юлий Цезарь в августе 47 года до н. э. уведомил своего друга Гая Матия в Риме о победе, быстро одержанной им при Зеле над Фарнаком, сыном Митридата Евпатора. Выражение употребляется в современном языке, обозначая быстро достигнутые успехи или ловко и скоро завершенные дела.

118

Ла́йба – местное название деревянных парусных судов Балтийского бассейна с одной или двумя мачтами для перевозки несрочных грузов. Водоизмещение от 50 до 400 тонн, тип парусного вооружения – иол или шхуна. Экипаж от 3 до 5 человек. Использовались вплоть до Второй мировой войны на местных нерегулярных перевозках грузов. Основные порты: Петербург, Выборг, Кронштадт (каботажная гавань), Або, Ревель, Стокгольм.

119

Имеется в виду Пулковский меридиан.

120

Пернов – Пярну, Ревель – Таллин.

121

Пилон – общее название конструктивного элемента, установленного на крыле воздушного судна и служащего для прикрепления гондолы двигателя, крепления к крылу подвесного оборудования и внешних грузов (баков, вооружения и т. п.). Вместо этого термина обычно используются более конкретные «узел подвески», «бомбовый держатель», «катапультное устройство» и т. п.

122

Переворот Иммельмана или Петля Иммельмана – фигура сложного пилотажа, полупетля с полубочкой. Представляет собой половину восходящей петли, которая завершается в верхней точке переворотом на 180 градусов для выхода в обычный горизонтальный полёт.

123

Тангаж (фр. tangage – килевая качка) – угловое движение летательного аппарата или судна относительно главной (горизонтальной) поперечной оси инерции. Угол тангажа – угол между продольной осью летательного аппарата или судна и горизонтом. В авиации различают: положительный тангаж, с увеличением угла (подъём носа) – кабрирование, штурвал на себя; отрицательный, с уменьшением угла (опускание носа) – пикирование, штурвал от себя.

124

Шавли – до 1917 года название города Шяуляй.

125

Вуокса – озеро в Ленинградской области.

126

В России изготовлялись еще в девятнадцатом веке на основе швейцарских и голландских сортов.

127

Парю́ра – набор ювелирных украшений, подобранных по качеству и виду камней, по материалу или по единству художественного решения.

128

Шитик – парусно-гребное судно новгородцев. Использовалось в XI–XV веках. Имело длину 12–15 метров, ширину 3–4 метра и грузоподъемность 15–24 тонны.

129

Иол – небольшое парусное судно с двумя мачтами (точнее, полуторамачтовое) – гротом и бизанью. Обе мачты имеют косое парусное вооружение.

130

Кнорр – один из типов деревянных кораблей викингов. В движение кнорр приводился вёслами или прямым рейковым парусом и управлялся кормовым вёсельным рулём.

131

Чайка – беспалубный плоскодонный чёлн запорожских казаков XVI–XVII века. Чайки были весьма быстроходны и позволяли совершать большие морские переходы.

132

Карбас – парусно-гребное промысловое и транспортное судно среднего размера, одно из основных у поморов и распространённое у других жителей Севера и Сибири, начиная не позднее чем с XV и до середины XX века.

133

В нашей реальности Нурланн – административно-территориальная единица (фюльке) королевства Норвегия. Граничит на востоке с леном Норрботтен в Швеции, а на западе омывается Атлантическим океаном (Норвежское море). Административный центр фюльке – город Будё. В этом городе находится крупнейшая на севере Европы военно-воздушная база НАТО.

134

Цимес – десертное блюдо еврейской кухни. Представляет собой сладкое овощное рагу различного состава, который зависит от местности и обстоятельств. Также слово употребляется в значении смак, сок, фишка, хохма, кайф, соль.

135

ЦУП – Центр Управления Полетами.

136

В данном случае используется, как синоним флотской тужурки.

137

Аквавит – национальный скандинавский алкогольный напиток крепостью 37,5-50°. Название напитка происходит от латинского выражения aqua vitae.

138

Особая разновидность норвежского аквавита носит название линье-аквавит, этот напиток перед продажей везут в Австралию (в этой реальности куда-нибудь еще) и обратно, и благодаря долгому путешествию лучше впитывает аромат дерева, из которого сделаны бочки.

139

Royal Navy – Королевский военно-морской флот.

140

В этой реальности так называется Румыния.

141

Древневенгерская конфедерация племён состояла из семи собственно венгерских племён и трёх союзных этнически хазарских родов, отколовшихся от Хазарии под названием «кавары».

Кавары (кабары) – тюркоязычные хазарские племена, вошедшие в IX веке в древневенгерскую конфедерацию племён.

142

Римское названии г. София.

143

Балаклава.

144

Одесса. Едисан – историческая область современной южной Украины в междуречье Днестра и Днепра.

145

Семи– приставка, означающая «полу-», «наполовину».

146

Звания примерно соответствуют военно-морским чинам Российского императорского флота, в котором звание старший лейтенант относилось к штаб-офицерским, а за званием капитан-лейтенант сразу следовало звание капитана 2-го ранга. Таким образом, Варвара Бекетова перешла из разряда обер-офицеров в разряд штаб-офицеров.

147

Лумитало – финский дом из снега (менее сложный, чем иглу эскимосов или квинзи канадских индейцев).

148

Швейцарская часовая фирма.

149

То есть больше половины длины тела. По общепринятому стандарту, при малом росте ноги у Варвары Бекетовой все-таки длинные.

150

Два вершка – примерно 9 сантиметров.

151

В нашей реальности первый тональный крем Pan-Cake (компактная пудра натурального оттенка) создал в 1935 году Макс Фактор.

152

От двух звезд с одним просветом до двух звезд с двумя просветами – то есть от звания мичмана до звания капитан-лейтенанта.

153

В Российской империи, которая взята здесь за образец, 7-й класс в «Табели о рангах» – это надворный советник, что соответствовало капитану 2-го ранга.

154

Про Аханскую империю и про королеву Нор рассказывается в трилогии «Квест Империя».

155

Панегирик (др. – греч. «похвальное слово в торжественном всенародном собрании») – всякое восхваление в литературном произведении (например, в оде) или выступлении.

156

Акафист – жанр православной церковной гимнографии, представляющий собой хвалебно-благодарственное пение, посвящённое Господу Богу, Богородице, ангелу или (чаще всего) тому или иному святому.

157

Осанна – торжественное молитвенное восклицание, изначально являвшееся хвалебным возгласом.

Content

Макс Мах
Ее превосходительство адмирал Браге

Пролог

Часть I Предыстория истории

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть II Великая война

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Примечания