Степанян Гаянэ Левоновна

От Бунина до Бродского. Русская литературная нобелиана

Степанян Гаянэ Левоновна

От Бунина до Бродского. Русская литературная нобелиана

Юрию Григорьевичу

и Светлане Ивановне Севастьяновым

с любовью и благодарностью

Вступление

Эта книга явилась по следам моего лекционного курса «Нобелевская премия и русские писатели-лауреаты», который я неоднократно читала на разных площадках. Слушатели часто спрашивали: как в Шведской академии выбирают нобелевских лауреатов по литературе? Влияют ли на выбор политические соображения, не связанные с соображениями эстетическими? Можно ли ориентироваться на Нобелевскую премию как на рекомендацию эстетического, а не только политического характера? Иными словами, мы пытались разобраться, сохраняет ли культура, становясь одним из языков политики, свое эстетическое и духовное содержание.

Я искала не очевидные, а добросовестные ответы, поэтому пристальнее вглядывалась в жизнь своих героев и черты времен, в которые им довелось жить. Я определила для себя, что политика — это история в пространстве (в то время как история — это политика во времени), и в ней сложно переплетаются сиюминутные частные выгоды, которые суть конъюнктура, и фундаментальные общественные запросы. Беда или счастье в том, что современникам отделить одно от другого не менее сложно, чем предугадать будущего классика в современнике-писателе, которого сегодня превозносят или же объявляют предателем и изгоем. Великое и ничтожное, всеобщее и конъюнктурное расставляет по местам лишь время.

Размышляя над вопросами своих слушателей касательно политической составляющей Нобелевской премии, я пришла вот к чему.

1. Выбор тех или иных лауреатов в области литературы и сегодня отражает некие запросы, но отдельных узких групп людей или исторически обусловленные, станет ясно, когда спадет пена дней и когда рассекретят имена номинантов, претендовавших на премию, но не получивших ее. Не зная, каков был выбор, трудно оценить решение академии во всей его сложности.

2. В ХХ веке все пять решений Шведской академии о награждении пятерых русских писателей были продиктованы не конъюнктурой, а запросами времени. В 1930‑е годы это был вопрос об отношении к изгнанной культуре на фоне новой пугающей Советской России. После Второй мировой войны невозможно стало не вглядываться в литературу страны-победительницы. В конце оттепели обострилось противостояние политических систем, и встал вопрос о том, должен ли писатель быть активным актором этого противостояния или посвятить себя эстетическим поискам.

Пятеро российских лауреатов емко отвечали на эти исторические запросы, и тексты их речей не оставляют сомнений в том, что их награждение отмечает то захватывающее дух мгновение, когда совпадают характер личной одаренности лауреата и исторические запросы миллионов его современников.

Нобелевские тексты содержат общие элементы: в той или иной мере каждый писатель обозначает причины, приведшие его на нобелевскую кафедру; во всех текстах отмечено то, что можно назвать нервом эпохи; почти во всех речах заявлена писательская программа или манифест.

Попытка определить связь между характером личной одаренности и историческим запросом и легла в основу моей книги. В ней шесть глав. Первая посвящена отношениям между русской литературой ХХ века и Нобелевской премией. В этой главе повествуется о писателях номинированных, но не награжденных: на фоне их ненаграждения явственнее проступает значение присуждения Нобелевской премии пятерым лауреатам, которым посвящены следующие пять глав.

Я не составляла подробное жизнеописание своих героев, а рассматривала жизнь каждого как сюжет, кульминацией которого становится нобелевская речь, и отбирала в первую очередь те сведения, которые подводят к этой кульминации. Именно потому я уделила мало внимания тому, что называют частной жизнью, была ли она у моих героев спокойной или интригующе бурной. Я расставляла акценты на событиях, объясняющих более прямо, чем частная жизнь, как человек, один из многих миллионов своих современников, вдруг оказывается всемирной знаменитостью. К таким событиям я отнесла художественные открытия каждого писателя, взгляды, которые отразились в его творчестве, а также факты, свидетельствующие об интересе зарубежного читателя. Другая сторона нобелевской медали — это отношение государственной системы к награждению соотечественника: ее приятие и неприятие премии в области литературы также уточняет природу дара, отвечавшего историческим запросам.

В каждую из пяти глав о нобелевских лауреатах я включила часть, посвященную нобелевской речи, поскольку полагаю, что она — больше, чем высказывание частного человека, но артикулирование ХХ века своих боли и надежд.

Конечно, я транслирую очень субъективный взгляд, но книга дает читателю возможность составить собственное мнение: основной текст я снабдила многими сносками, в которых не только указываю источники сведений, но и предлагаю литературу, позволяющую углубиться в ту или иную тему; помимо этого, в конце каждой главы предложена библиография по теме. Особое внимание читателя обращаю на двух исследователей, книги которых актуальны для всех шести разделов: Абрама Блоха с его фундаментальным трудом «Советский Союз в интерьере Нобелевских премий. Факты. Документы. Размышления. Комментарии» (М., 2005)[1], из которого читатель узнает не только про писателей, но и про награждения соотечественников в других областях; а также Татьяну Марченко с ее не менее основательной работой «Русская литература в зеркале Нобелевской премии» (М., 2017)[2], в которой, помимо фактов, приводятся и анализируются заключения экспертов по русским писателям-номинантам.

Глава 1

Нобелевская премия и русская литература ХХ века

Размах слова всегда оказывается достоянием для мысли.

Владимир Бибихин. Мир

Исторические последствия одного недоразумения

В 1888 году у изобретателя динамита Альфреда Бернхарда Нобеля умер брат Людвиг, а в утренних газетах написали: «Торговец смертью мертв». Из-за ошибки газетчиков Альфред задумался над тем, кем он останется в памяти последующих поколений.

В 1895 году Нобель составил завещание. В нем он распорядился создать особый фонд, средства из которого следовало вручать ученым, литераторам и общественным деятелям, внесшим большой вклад в историю человечества. По завещанию ежегодно имеющиеся в фонде средства делятся на пять равных частей. Часть выделяется химикам, часть — физикам, а также медикам, литераторам и тем, кто внес вклад в дело мира. А в 1969 году в честь трехсотлетия Шведского банка учредили премию по экономическим наукам памяти Альфреда Нобеля. Неофициально ее называют Нобелевской премией по экономике, но к завещанию основателя она отношения не имеет.

В завещании Нобель подчеркнул, что при выдвижении и награждении лауреатов национальность и гражданство не должны иметь никакого значения: «Мое непременное требование заключается в том, чтобы при присуждении премии никакого значения не имела национальность претендентов и ее получали самые достойные независимо от того, скандинавы они или нет»[3].

Альфред Нобель умер от кровоизлияния в мозг в 1896 году. После оглашения завещания в январе 1897‑го родственники покойного потребовали объявить документ недействительным, потому что огромное наследство стало, по сути, общественным достоянием. Но в апреле того же года исполнители воли Нобеля основали фонд его имени. Потом они сформировали список организаций, которые утверждают лауреатов: Каролинский институт отвечает за присуждение премии в области физиологии или медицины; Шведская академия за премию по литературе; Шведская королевская академия наук за присуждение премий по физике и химии. А вот Нобелевская премия мира, согласно завещанию Нобеля, оказалась в юрисдикции Норвегии. В 1904 году в Христиании (современном Осло) основали Норвежский Нобелевский институт, задача которого оказывать помощь Нобелевскому комитету в определении самых достойных кандидатов. Членов же Норвежского Нобелевского комитета назначает стортинг, норвежский парламент.

Лауреатов (кроме лауреатов премии мира) награждает в Стокгольме в Концертном зале король Швеции. Сумма премии изменяется из года в год в зависимости от доходов Нобелевского фонда. Первоначальный размер фонда составлял 31 миллион шведских крон, в переводе на современные доллары — около 250 миллионов. В настоящее время размер капитала фонда — 520 миллионов долларов.

Премию по литературе Альфред Нобель завещал давать создателю «выдающегося литературного произведения идеалистического направления». Правда, критерий этого направления он не уточнил. Лауреатов по литературе утверждает Шведская академия. В ее состав входит Нобелевский комитет по литературе. Это рабочая группа, которая состоит из четырех или пяти человек. Нобелевский комитет оценивает выдвинутые на номинацию произведения и предлагает свои рекомендации академии.

Премиальный календарь выглядит так. Каждый сентябрь Нобелевский комитет рассылает письма-приглашения и номинационные формы тем людям и организациям, которые имеют право выдвигать претендентов на премию. Устав Нобелевского фонда предусматривает, что предлагать кандидатуры для награждения могут:

— члены Шведской академии, а также других академий, институтов и обществ с аналогичными целями и структурой;

— профессора литературы и лингвистики различных университетов и университетских колледжей;

— лауреаты Нобелевской премии по литературе;

— председатели авторских сообществ (например, Союзов писателей), которые представляют литературное творчество в своих странах.

Те, кто не получил приглашения от Нобелевского комитета, но соответствует требованиям, также могут выдвигать кандидатуры на соискание премии, а вот самовыдвижение запрещено.

Люди и организации, участвующие в выдвижении соискателей, высылают в Нобелевский комитет заполненные номинационные формы. Комитет должен их получить не позднее 31 января следующего года.

Получив все формы, члены Нобелевского комитета проверяют номинации и составляют список для Шведской академии. Шведская академия изучает номинации до апреля. Из предложенного списка академики выбирают для дальнейшего рассмотрения 15–20 имен. В мае список сокращается до пяти финалистов. Их произведения члены академии читают летом, в сентябре обсуждают ценность вклада кандидатов в литературу и выносят вердикт. По каждому из номинантов Нобелевский комитет готовит отчет.

В октябре Шведская академия принимает окончательное решение. Чтобы стать нобелевским лауреатом, кандидат должен получить больше половины голосов академиков. Мировое сообщество узнает имя победителя, а вот информация об именах прочих номинантов засекречена. Дело в том, что по уставу Нобелевского фонда в течение 50 лет запрещено публично или приватно разглашать любые сведения о номинациях и мнениях, высказанных членами Нобелевского комитета.

Церемонию вручения премии проводят 10 декабря в Стокгольме. Шведский король вручает лауреату золотую медаль и диплом.

Сегодня открытой считается информация о номинантах с 1901 по 1973 год (в январе 2024‑го раскрыли имена претендентов за 1974 год). Также из архивов Шведской академии за 1962–1966 годы представлены шорт-листы кандидатов и выдержки из отчетов Нобелевского комитета.

Нобелевская премия по литературе и Толстой

Первым нобелевским лауреатом по литературе в 1901 году стал французский поэт и эссеист Сюлли-Прюдом. На полученные деньги он утвердил премию собственного имени для французских поэтов. О Льве Толстом почему-то в тот год не вспомнили, равно как и о другом его великом современнике Генрике Ибсене. Награждение Сюлли-Прюдома вызвало сильную реакцию как в самой Швеции, так и за ее пределами. В прессе писали, что «рядом с огромной фигурой Толстого некий Сюлли-Прюдом уменьшится до размеров элегантной миниатюры»[4].

По инициативе шведского профессора литературы Оскара Ивара Левертина 42 представителя шведской гуманитарной элиты (писатели, художники и критики) написали обращение к Толстому, известное как «протест сорока двух». Среди подписавшихся была Сельма Лагерлёф, будущий лауреат Нобелевской премии.

В письме, написанном на французском и шведском языках, говорилось: «Ввиду впервые состоявшегося присуждения Нобелевской премии в литературе мы, нижеподписавшиеся писатели, художники и критики Швеции, хотим выразить Вам наше преклонение. Мы видим в Вас не только глубоко чтимого патриарха современной литературы, но также одного из тех могучих и проникновенных поэтов, о котором в данном случае следовало бы вспомнить прежде всего, хотя Вы, по своему личному побуждению, никогда не стремились к такого рода награде. Мы тем живее чувствуем потребность обратиться к Вам с этим приветствием, что, по нашему мнению, учреждение, на которое было возложено присуждение литературной премии, не представляет в настоящем своем составе ни мнения писателей-художников, ни общественного мнения. Пусть знают за границей, что даже в нашей отдаленной стране основным и наиболее сильным искусством считается то, которое покоится на свободе мысли и творчества».

Толстой написал Левертину ответное письмо по-французски. Его вскоре опубликовали в шведской прессе. Русский перевод появился в «С.‑Петербургских ведомостях» в феврале 1902 года и в периодическом обозрении «Свободное слово» в марте 1903‑го. Толстой ответил, что не может согласиться на Нобелевскую премию, поскольку награда связана с большой денежной суммой: «Дорогие и уважаемые собратья! Я был очень доволен, что Нобелевская премия не была мне присуждена. Во-первых, это избавило меня от большого затруднения — распорядиться этими деньгами, которые, как и всякие деньги, по моему убеждению, могут приносить только зло; а во‑вторых, это мне доставило честь и большое удовольствие получить выражение сочувствия со стороны стольких лиц, хотя и незнакомых мне лично, но все же глубоко мною уважаемых. Примите, дорогие собратья, выражение моей искренней благодарности и лучших чувств»[5].

Общественное возмущение, вызванное тем, что Толстого не удостоили награды, оказалось бурным и безосновательным в равной мере: дело в том, что среди номинированных на премию в том году 25 человек Толстого просто не было. Нобелевский комитет не имел оснований рассматривать его кандидатуру. Нравственная же позиция Толстого по поводу денег хотя и была известна, но не могла стать препятствием для награждения согласно уставу Нобелевского фонда, для которого объявить первым лауреатом великого писателя означало бы задать высочайшую планку.

Сам Левертин в ответ на упреки в том, что Льва Николаевича не номинировали, признавался, что «считал кандидатуру Толстого делом само собой разумеющимся»[6].

Впервые имя Толстого появилось в списке номинаций в 1902‑м. Его выдвинули профессор зарубежной литературы в Сорбонне Эрнест Лихтенбергер, профессор Коллеж де Франс, языковед Мишель Бреаль и член Французской академии, писатель и драматург Людовик Галеви, который оказался самым последовательным номинатором русского писателя — с 1902 по 1906 год. К номинаторам присоединился и Левертин, подписавший до того протестное письмо в адрес Шведской академии.

Среди номинаторов Толстого преобладают французы, поскольку Лев Николаевич был необычайно популярен во Франции. Например, «С.‑ Петербургские ведомости» сообщили читателям в декабре 1904 года, что там объявлен всенародный сбор средств на памятник Толстому в Париже — и это при живом писателе. Планировалось, что автором монумента станет известный скульптор князь Паоло Трубецкой, а на открытие Толстой прибудет лично.

11 (24) декабря 1904 года «Новости и Биржевая газета» сообщила, что Трубецкой получил официальное приглашение. Скульптор рассказал корреспонденту издания, что «великий писатель земли русской» будет изображен на лошади, в косоворотке и в смазных сапогах, с гордо поднятой непокрытой головой. Миниатюра, по которой планировался памятник, была исполнена уже в 1900‑м, и Толстой лично посетил мастерскую Трубецкого на Мясницкой, чтоб ее увидеть[7]. Однако памятник в Париже так и не установили.

В 1903‑м Толстого снова номинировали. В этом участвовали Людовик Галеви и еще два члена Французской академии: Анатоль Франс и Марселен Бертло. В 1904‑м неугомонный Галеви вновь предложил премировать Толстого, и в этот раз к нему присоединился историк Альбер Сорель. В 1905‑м Галеви повторно выдвинул Толстого при поддержке 17 членов Финского научного общества. Всего в том году у Толстого был 21 номинатор. В последний раз несгибаемый француз (и я опять про Галеви) номинировал Толстого в 1906‑м. В 1908‑м Галеви умрет.

Так почему же Лев Николаевич так и не стал нобелевским лауреатом? А. М. Блох приводит версию видного знатока нобелевских номинаций Челля Эспмарка, предположившего, что все дело было в критериях, которые сложились под влиянием консервативных взглядов постоянного секретаря Шведской академии и председателя Нобелевского комитета Карла Давида Вирсена. «Эпохой Вирсена» называют первое десятилетие работы Нобелевского комитета. И для этого времени характерна такая норма выбора: Нобелевской премии заслуживает тот, кто руководствуется в своем творчестве критериями «высокого и здорового идеализма».

Тенденция оценивать творчество Толстого с этих позиций наметилась уже при первой номинации писателя в 1902 году. Но наиболее показателен подход Вирсена в заключении 1905 года: «При всем восхищении многими произведениями Толстого, следует задать вопрос — насколько в сущности здоров идеализм писателя, когда в его особенно великолепном произведении “Война и мир” слепой случай играет столь значительную роль в известных исторических событиях, когда в “Крейцеровой сонате” осуждается близость между супругами и когда во многих его произведениях отвергается не только церковь, но и государство, оспаривается даже право на частную собственность, которой сам он столь непоследовательно пользуется, даже право народа и индивидуума на самозащиту»[8].

Лев Толстой — не единственная жертва критериев «эпохи Вирсена», требовавших от кандидатов «здорового идеализма». В 1901‑м шведские академики отклонили кандидатуру Эмиля Золя, казавшуюся приоритетной среди номинантов того года, в последующие годы Генрика Ибсена и т. д.

До 1906 года среди номинаторов Толстого в регистрационных журналах Нобелевского комитета не зафиксировано ни одного соотечественника, если не считать за таковых почти два десятка членов академического общества Финляндии, номинально подданных Российской империи, которые выдвинули русского писателя на премию 1905 года. Только в 1906‑м почетный академик Анатолий Кони участвовал в кампании по выдвижению кандидатуры Толстого на Нобелевскую премию.

Об участии Кони в номинировании Толстого свидетельствуют два источника. Во-первых, личный доктор Льва Николаевича Душан Маковицкий записал в дневнике 23 сентября 1906 года, что Павел Бирюков, ненадолго приехавший в Ясную Поляну из Петербурга, рассказал, что слышал от Кони, будто в нынешнем году Шведская академия склоняется к мысли присудить Толстому Нобелевскую премию. Во-вторых, сам Кони, готовя свои воспоминания о писателе, упомянул, что на заседании Разряда изящной словесности Императорской академии наук обсуждали кандидатуру Толстого на Нобелевскую премию. Однако при редактировании рукописи автор исключил этот эпизод и о нем известно только по рукописному экземпляру воспоминаний, хранящемуся в архиве Института русской литературы РАН.

Согласно официальным документам Академии наук, связанным с обсуждениями, проходившими на ее заседаниях, и исключенному эпизоду в воспоминаниях Кони, почетный академик Константин Арсеньев предложил выдвинуть статью «Великий грех», в которой писатель обсуждал насущные проблемы крестьянского землепользования. Не последнюю роль в таком выборе сыграло буквальное прочтение приложенного к письму Вирсена текста устава Нобелевского фонда о желательности представления на премию произведения, вышедшего в предыдущем году. Статья «Великий грех» была опубликована в июле 1905‑го, сразу же перепечатана в английской и американской прессе и формально соответствовала пожеланию.

Однако российские академики начали обсуждать кандидатуру Толстого только в ноябре 1905‑го и закончили лишь в январе следующего года. После обсуждения требовался еще перевод номинации на французский язык, затем — подготовка его к отправке в Нобелевский комитет. В итоге документы были направлены в Стокгольм слишком поздно — 1 февраля 1906 года.

Предполагают, что именно по этой причине Кони решил не включать историю с рассмотрением кандидатуры Толстого на Нобелевскую премию в предназначенный для печати текст воспоминаний. С другой стороны, даже если бы документы пришли вовремя, вряд ли это что-то бы изменило: Толстой по-прежнему не соответствовал вирсеновским критериям «здорового идеализма».

Императорская академия наук, выдвинувшая Толстого в 1906 году на Нобелевскую премию, номинировала не только его. Президент академии великий князь Константин Константинович и несколько ее членов — Арсений Голенищев-Кутузов, Андрей Сабуров, Никодим Кондаков, Анатолий Кони, а также член Императорской академии художеств П. Янковский и русский посол в Риме Александр Нелидов — подписали номинацию на Нобелевскую премию по литературе прусского музыковеда Карла Фридриха Глазенапа, составителя биографии Рихарда Вагнера.

А в 1902 году профессор Санкт-Петербургской Военно-юридической академии Антон Вульферт выдвигал на премию самого Кони за книгу о немецком филантропе докторе Гаазе и его жизни в России. Ее переиздавали пять раз, с 1897 по 1914 год. По поводу этого произведения Нобелевский комитет в своем заключении отметил, что при всем гуманизме книга имеет «сугубо специальный интерес и скорее должна стать темой для обсуждения на пенитенциарном конгрессе, нежели в Нобелевском комитете»[9].

Таким образом, Толстой не получил Нобелевскую премию по литературе в силу двух причин. Во-первых, члены Шведской академии не восприняли масштаб разработанной Толстым эстетики. Во-вторых, отечественные интеллектуалы слишком долго молчали, и их молчание служило для шведских академиков косвенным подтверждением того, что в отношении Толстого они вынесли верные вердикты. Поразительно, что соотечественники не выдвигали не только Толстого, но и Чехова, обойденного и зарубежными номинаторами, несмотря на широкую известность писателя во многих странах.

В самом начале истории Нобелевской премии Лев Толстой оказался единственным представителем русской литературы, кандидатуру которого Шведская академия рассматривала серьезно.

Конкуренты Бунина

Возможность присудить Нобелевскую премию русскому писателю активно обсуждалась с 1922 года. Литературный журнал «Mercure de France» 1 октября опубликовал статью «Кому дать Нобелевскую премию?». В ней утверждалось, что русскую литературу необходимо отметить: «Литературы почти всех народов мира удостоены Нобелевской премии, за исключением той, что считается одной из самых великих и обильных — русской, давшей миру таких гениев, как Гоголь, Толстой, Достоевский. Правда, самая первая премия по литературе 1901 года была предложена графу Льву Толстому, но он от нее решительно отказался. Русские ученые дважды удостоились Нобелевской премии: знаменитый физиолог Иван Павлов в 1904 году, а профессор Мечников в 1908 году поделил премию со знаменитым немецким профессором Эрлихом. Но еще ни один русский писатель не получил Нобелевскую премию. Поэтому во многих литературных кругах Франции и Германии предлагают, чтобы в этом году Нобелевская премия была присуждена одному или нескольким русским писателям»[10].

Авторы статьи рассматривали Нобелевскую премию как акт и политической, и гуманитарной поддержки: «Нынешняя ситуация русских писателей плачевна. Огромное большинство, не в силах ни жить, ни паче того работать в большевистском аду, уехало и ведет бродячую эмигрантскую жизнь в Германии, Франции, Англии, Чехословакии и славянских странах, с трудом зарабатывая на хлеб насущный, утратив надежду. Те, кто остались в России, терпят тяжелейшие лишения в коммунистическом раю, где все умирают с голода, за исключением крупных советских функционеров, спекулянтов, торгашей и чекистов. В этой плачевной ситуации находятся не только безвестные литераторы, но и великие писатели, чьи произведения переведены на многие языки и вызывают всеобщее восхищение. Нобелевская премия, данная русской литературе, может помочь многим нуждающимся»[11].

Запрос на русскую литературу оказался под огромным идеологическим влиянием: среди номинантов и номинаторов Нобелевской премии в промежуток между 1918 и 1933 годами Горький стал единственным гражданином СССР[12].

3 января 1923 года французский писатель Ромен Роллан (лауреат Нобелевской премии по литературе 1915 года) номинировал одновременно Константина Бальмонта, которого эксперты отвергли, Ивана Бунина и Максима Горького. Горького в общей сложности выдвигали четыре раза, ровно каждые пять лет: в 1918 году, 1923‑м (номинировал Ромен Роллан), 1928‑м (номинировал профессор славянских языков Сигурд Агрелл, лауреат Нобелевской премии по литературе Вернер фон Хейденстам и профессор Тур Хедберг) и 1933‑м (снова Агрелл).

Случай с Горьким — из тех, когда Шведской академии пришлось выбирать между своими политическими предпочтениями и талантом номинанта. Александра Михайловна Коллонтай, посланник СССР в Стокгольме, так комментирует атмосферу, царившую в академии: «Царскую Россию шведы не любили, но зато шведская знать — помещичья, феодальные бароны — “уважали” Россию за “крепкий консерватизм” и абсолютизм. Советский Союз в Швеции не знают, не понимают и безумно боятся большевизма»[13].

Отношение к кандидатуре Горького от номинации к номинации менялось. В 1918 и 1923 годах члены комитета, признавая одаренность кандидата, сочли, что многие произведения еще сырые. В 1928‑м это мнение изменилось благодаря экспертному заключению слависта Антона Карлгрена, высоко оценившего повесть «Детство» и пьесу «На дне» и подчеркнувшего, что в этих произведениях фигура Горького приобретает «совершенно иной формат, по сравнению с прежними временами, и вызывает иное отношение и иные симпатии, тогда как его политическое лицо остается неясным»[14].

В 1928 году в Нобелевском комитете за Горького проголосовали Эрик Карлфельдт и Андерс Эстерлинг, но прочие три голоса достались писательнице Сигрид Ундсет. Один из членов академии, Пер Халльстрём, объяснял свое решение так, что лично для него не имеет значения, «был ли или является сейчас Горький большевиком»[15], но мировая общественность, ориентирующаяся на решения Нобелевского комитета как на мерило художественного вкуса, интерпретирует награждение Горького как высокую оценку всего его творчества, а не отдельных его произведений.

Ходили слухи о номинациях Горького в 1931 и 1932 годах, на которые опиралась А. М. Коллонтай в своих донесениях и частных беседах, но они оказались безосновательны: Горького в эти годы не выдвигали. Примечательны ее записи, характеризующие атмосферу вокруг нобелевской интриги. Так, в своем дневнике она записала в декабре 1931‑го: «Была на торжественном заседании по раздаче премий Нобеля в научной области и по художественной литературе. Встретила Трюгера… Говорила долго с испанским посланником Педро Гарсия Кондэ… В разговоре с Кондэ и немецким посланником (немцы получили обе научные премии) Кондэ высказал мысль, что по мировой славе Горький является первым кандидатом на премию по художественной литературе, и удивился, что Горький ее до сих пор не получил»[16].

В 1932 году премию присудили английскому писателю Джону Голсуорси, Горького даже не номинировали — а только призывали номинировать в прессе. По поводу награждения Голсуорси Коллонтай написала 15 ноября 1932 года члену коллегии НКИД СССР Борису Стомонякову: «…эти недели в Стокгольме проходят под знаком уже реального сближения Швеции с Англией. Комиссия по переговорам для обновления торгдоговора или замене прежнего новым уже недели две как выехала в Англию… Нобелевская премия в этом году по линии литературной будет присуждена Гальсворфи (Англия). Одно время поговаривали о Горьком[17]. Враждебные нам круги выдвигали Мережковского. Мне пришлось кое с кем поговорить по этому поводу и указать через дружески к нам расположенных профессоров, что эта кандидатура “политически не прилична” по отношению нас и что эсдековский кабинет не может не понимать этого. По поводу представления Нобелевской премии Гальсворфи многие левые общественные деятели и литераторы выступили в печати с протестом, считая премию более заслуженной Горьким. Но в этом случае роль сыграли англофильские настроения… Не подлежит сомнению, что шведская буржуазная пресса ориентируется на английское сближение и усиленно подготовляет общественное мнение в этом духе»[18].

Группа шведских писателей откликнулась на решение Шведской академии такой телеграммой Горькому: «Мы, шведские писатели, тщетно призывавшие Шведскую академию признать Вас достойным того почета, который, как считается, дает Нобелевская премия, шлем сегодня великому поэту России и рабочего класса наше горячее и почтительное приветствие»[19]. Под телеграммой подписался 21 человек, среди них — два будущих нобелевских лауреата по литературе Эйвинд Юнссон и Харри Мартинсон, будущие члены Шведской академии Гуннар Экелёф и Артур Лундквист, наиболее почитаемые из шведских прозаиков ХХ века Вильхельм Муберг и Ивар Лу-Юханссон.

В следующем же, 1933 году Горький был номинирован, но премию получил Иван Бунин, что также вызвало неоднозначную реакцию. Например, Цветаева сожалела о том, что награду получил не Горький: «Премия Нобеля. 26‑го буду сидеть на эстраде и чествовать Бунина [Чествование И. А. Бунина русскими организациями по случаю присуждения ему Нобелевской премии по литературе в Париже 26 ноября 1933 года]. Уклониться — изъявить протест. Я не протестую, я только не согласна, ибо несравненно больше Бунина: и больше, и человечнее, и своеобразнее, и нужнее — Горький. <…> Впрочем, третий кандидат был Мережковский, и он также несомненно больше заслуживает Нобеля, чем Бунин, ибо, если Горький — эпоха, а Бунин — конец эпохи, то Мережковский — эпоха конца эпохи, и влияние его и в России и за границей несоизмеримо с Буниным, у которого никакого, вчистую, влияния ни там, ни здесь не было. А посл[едние] новости, сравнивавшие его стиль с толстовским (точно дело в “стиле”, т. е. пере, которым пишешь!), сравнивая в ущерб Толстому — просто позорны. Обо всем этом, конечно, приходится молчать. Мережковский и Гиппиус — в ярости. М. б. единственное, за жизнь, простое чувство у этой сложной пары»[20].

Мысль о политической ангажированности Нобелевского комитета прозвучала и в «Литературной газете» за 1933 год: «В противовес кандидатуре Горького, которую никто никогда и не выдвигал, да и не мог в буржуазных условиях выдвинуть, белогвардейский Олимп выдвинул и всячески отстаивал кандидатуру матерого волка контрреволюции Бунина, чье творчество, особенно последнего времени, насыщенное мотивами смерти, распада, обреченности в обстановке катастрофического мирового кризиса, пришлось, очевидно, ко двору шведских академических старцев»[21].

Второй серьезный конкурент Бунина — писатель, поэт, эссеист Дмитрий Сергеевич Мережковский. Впервые его кандидатуру выдвинул академик, специалист по истории русской литературы Нестор Котляревский в 1914 году, вероятно, в связи с выходом 24‑томного издания Мережковского, а потом до 1930‑го его никто не номинировал. С 1930 по 1937‑й его номинировали ежегодно. Неизменным номинатором был славист из Лундского университета С. Агрелл, который до 1933 года выдвигал Мережковского вместе с Буниным, а после награждения Бунина, вплоть до своей смерти в 1937‑м, продолжал выдвигать Мережковского.

Мережковский был известен в Европе. Его трилогию «Христос и Антихрист» перевели на французский язык сразу после издания на русском, и она пользовалась популярностью у европейских читателей. Европейские издатели пытались интерпретировать творчество Мережковского как продолжение традиции Генрика Сенкевича, награжденного в 1905‑м. А в 1903‑м Мережковский издал книгу «Толстой и Достоевский» и благодаря ей предстал в глазах французских читателей как духовный восприемник русских писателей, известных на Западе.

О высоких шансах Мережковского на премию свидетельствует и тот факт, что французские газетчики взяли у него интервью в 1932 году, за неделю до объявления лауреата[22].

Есть вероятность, что Нобелевский комитет так и не присудил премию Мережковскому из-за того, что тот переусердствовал в создании репутации писателя-пророка: «То всерьез, то саркастически журналисты утверждали, что в 1910 году он предсказал русскую революцию, а в 1933‑м — новую мировую войну…»[23].

Помимо Бальмонта, Бунина, Горького и Мережковского, на Нобелевскую премию по литературе в 20–30‑е годы ХХ века номинировали белогвардейского генерала Петра Николаевича Краснова, а также писателей Ивана Сергеевича Шмелёва и Марка Александровича Алданова.

П. Н. Краснов, хоть и известен как военный, занимался литературой и публицистикой. В 1926 году его выдвинул известный филолог и славист Владимир Францев. Но больше имя Краснова в связи с Нобелевской премией нигде не появилось.

Писатель и православный мыслитель И. С. Шмелёв, эмигрировавший из России, становился номинантом в 1931 и 1932 годах. Его творчеством восхищался немецкий писатель Томас Манн: он выдвинул Шмелёва на Нобелевскую премию в 1931‑м[24]. В сопроводительном письме было написано: «…я счел возможным также предположить, что если комитету может быть угодно когда-нибудь присудить премию русскому писателю, то в этом случае мне хотелось бы назвать имя Ивана Шмелёва. То политическое обстоятельство, что он принадлежит к парижским эмигрантам как решительный противник большевизма, можно оставить в стороне или учесть в том, по крайней мере, смысле, что он живет во французской столице в большой нужде. Его литературные заслуги, по моему убеждению, столь значительны, что он предстает достойным кандидатом на присуждение премии. Из его произведений, которые произвели сильнейшее впечатление на меня и, смею думать, на мировую читающую публику, назову роман “Человек из ресторана” и потрясающую поэму “Солнце мёртвых”, в которой Шмелёв выразил свое восприятие революции. Но и ранние его новеллы, написанные до катастрофы (например, “Неупиваемая чаша” и “Любовь в Крыму”), достойны пера Тургенева и определенным образом свидетельствуют в его пользу»[25].

К этому времени Шмелёв был уже известен не только среди русскоговорящих читателей, но и зарубежной образованной публике. К январю 1931 года вышло 28 изданий его произведений на 12 языках и готовились новые.

В тот же год на премию выдвигались Мережковский и Бунин. Шмелёв решил побороться за звание нобелевского лауреата, хотя и не очень верил в успех. Он отправил четыре книги своих произведений и письмо в Швецию профессору Лундского университета, слависту С. Агреллу, который ранее представлял к Нобелевской премии Бунина и Мережковского. Агрелл не ответил. Также Шмелёв отослал книгу и письмо С. Лагерлёф, лауреату Нобелевской премии 1909 года, которая тоже горячо восхищалась «Солнцем мёртвых», но его кандидатуру на Нобелевскую премию она не поддержала[26].

Шмелёв написал письмо своему хорошему знакомому — профессору и ректору Лейденского университета Николасу ван Вейку, который ценил писателя настолько, что включил его произведения в учебную программу Лейденского и Амстердамского университетов. Ван Вейк выразил сожаление по поводу того, что Шмелёва нет в списке номинантов; свое письмо он направил в 1931 году, только в феврале, поэтому рассматривать кандидатуру решили в 1932‑м. Шмелёва поддержал и его друг, православный философ Иван Ильин.

Несмотря на то что в 1931 году премию не получил ни один из русских писателей, отношения между Шмелёвым и Буниным ухудшились. Об этом косвенно свидетельствует такая запись в «Грасском дневнике» Галины Кузнецовой, возлюбленной Бунина: «Уверена, что Шмелёв, который разводит о ней такую патоку, если бы хоть раз вздумал перечесть Чехова, постеснялся бы потом взяться за перо. Его потонувшая в блинах, пирогах Россия — ужасна»[27].

Заметным номинантом на Нобелевскую премию стал М. А. Алданов — прозаик, публицист, создатель нового типа исторического романа, эмигрировавший из России после того, как власть захватили большевики. По воспоминаниям современников, Алданов был одним из самых известных писателей-эмигрантов не только среди русскоязычных, но и среди иностранных читателей. Ни один из русских писателей не был номинирован столько раз, сколько Алданов — с 1938 по 1957 год 13 раз: девять раз его номинировал сам Бунин, четыре раза публицист Самсон Соловейчик.

Именно Алданов хлопотал о выдвижении на премию Бунина, и последний, получив ее, стал хлопотать об Алданове. Инициатива исходила от самого Бунина. Алданов написал ему по этому поводу: «Я никогда не просил бы, если бы вы сами это первый не сделали»[28].

Выдвигая Алданова на премию в первый раз, Бунин удивительно лаконичен. Он лишь просит за коллегу по цеху, не раскрывая ни его личности, ни творчества, вероятно, полагая, что его просьбы и в таком виде достаточно: «Господа академики, имею честь предложить вам кандидатуру господина Марка Алданова (Ландау) на Нобелевскую премию 1938 года. Примите мои уверения в совершеннейшем к вам почтении»[29].

Правда, через пару дней после этого письма, видимо, с подачи самого Алданова, Бунин дослал в академию приложение на 16 страницах, в котором составил краткую биографию номинанта, подчеркивая его либеральные взгляды, не позволившие остаться в России, а также список произведений. Он даже приложил англоязычную справку из «Британской энциклопедии», в которой Алданов был назван литературным наследником Достоевского и Толстого.

Рецензент Алданова, славист Карлгрен, в разные годы выдвижения писателя, в своих отзывах, с одной стороны, давал высокую оценку писательскому мастерству, с другой — каждый раз настаивал на том, что проза Алданова имеет только периферийное значение для эмигрантской среды. Вероятно, по этой причине Алданов так и не стал нобелевским лауреатом.

Советские писатели и Нобелевская премия

С 1933 года, когда номинировали Горького, советских писателей не выдвигали до послевоенных лет. После Второй мировой войны игнорировать Советский Союз как страну-победительницу стало невозможно. Английский филолог и философ Исайя Берлин, работавший в 1947 году в посольстве Великобритании в Москве, так описал новую политическую атмосферу: «Выдающаяся храбрость и жертвенность советских людей в войне против Гитлера подняли во второй половине 1945 года волну симпатий к Советскому Союзу, заглушившую во многом критику советской системы и ее методов. Повсюду в мире люди горячо стремились к взаимопониманию и сотрудничеству»[30].

Первым в 1946 году номинировали Бориса Пастернака; и снова в 1947‑м. Тогда же член Шведской академии Генри Олссон впервые выдвинул Михаила Шолохова. И Шолохов, и Пастернак были к тому времени широко известны на Западе, а потому их выдвижение представлялось закономерным. О популярности Шолохова в Швеции писала руководству еще в 1934 году А. М. Коллонтай: «Из литературных сил мне представляется, что кандидатура Шолохова здесь находит некоторый отклик. Его читают и ставят высоко его талант»[31].

Звездным годом для советской литературы стал 1965‑й: Нобелевскую премию получил Шолохов, а его конкурентами стали Константин Паустовский и Анна Ахматова.

Наиболее часто в связи с выдвижением Ахматовой на Нобелевскую премию упоминается имя шведского профессора, литературоведа и эксперта Нобелевского комитета Эрика Местертона, с которым поэтесса была лично знакома и в своих записях называла его «шведом», а он ездил в Ленинград и навещал ее в Комарове. Местертон был специалистом по английской литературе и страстно увлекался русской. Он публиковал эссе о стихотворениях Ахматовой и о «Поэме без героя», а позже опубликует эссе про поэзию Бродского.

Анна Ахматова услышала о себе как номинанте Нобелевского комитета летом 1962 года[32] от Местертона. Правда, потом он утверждал, что ничего такого не говорил, а только соглашался с тем, что Ахматова заслуживает нобелевской награды[33].

В нобелевском архиве сохранился небольшой текст 1964 года, составленный Местертоном, который называется «Русские и польские писатели, могущие иметь интерес для Нобелевского комитета». Он занимает три машинописные страницы, и одна из них полностью посвящена Ахматовой. Обзор начинается так: «В современной русской литературе, по моему мнению, два имени заслуживают упоминания в связи с Нобелевской премией. Это Анна Ахматова и Михаил Шолохов» (оба имени подчеркнуты)[34]. Местертон предложил разделить премию между ними в случае присуждения ее русскому литератору. Он охарактеризовал творчество Ахматовой: «…ее стихи причислены к классическим и пользуются широкой популярностью, тогда как сама поэтесса живет в полном уединении вне литературно-политических споров советской общественности. Ее любовная лирика, берущая начало в 1909 году, принадлежит к лучшим образцам этой великой традиции, восходящей к Пушкину. Но ее творчество не ограничено только этой лирикой. Опыт, обретенный в революциях и войнах, обнаруживает себя в некоторых глубоко гражданских стихотворениях из эпохи 1914–1917 годов и в двух произведениях, недавно опубликованных за пределами России. Одно из них — это большая лирико-эпическая “Поэма без героя”, изданная в США в 1960 году… Однажды Анна Ахматова под сильным давлением написала стихотворное приношение Сталину, но в остальном она всегда страдала от партийных директив. Она настоящий патриот… Разделив премию между Шолоховым и Ахматовой, Академия отдала бы дань традициям русской культуры, чьим последним крупным представителем является поэтесса, и одновременно обеспечила бы признание ведущему писателю новой советской литературы»[35].

Прямых доказательств того, что Ахматову номинировали в 1963 и 1964 годах, нет, но А. М. Блох обращает внимание на косвенные свидетельства номинаций. Одно из них — обращенный к Местертону сонет 1963 года «И наконец ты слово произнес. Э. М.», который вне контекста номинации на Нобелевскую премию необъясним:

Запад клеветал и сам же верил,

И роскошно предавал Восток,

Юг мне воздух очень скупо мерил,

Усмехаясь из-за бойких строк.

Но стоял, как на коленях, клевер,

Влажный ветер пел в жемчужный рог,

Так мой верный друг, мой старый Север,

Утешал меня, как только мог.

В душной изнывала я истоме,

Задыхаясь в смраде и крови,

Не могла я больше в этом доме…

Вот когда железная Суоми

Молвила: «Ты всё узнаешь, кроме

Радости. А ничего, живи!»[36]

Отсылки к нобелевским процессам в стихотворении такие: «старый Север» назван «верным другом», предчувствие отрицательного решения в Стокгольме оборачивается обращением «железной Суоми», в котором говорится, что «всё узнаешь, кроме радости».

В 1964 году в «Записных книжках» Ахматовой появляются имена Андерса Эстерлинга (как Андреас Остерлинг) и Эрика Местертона, что также косвенно свидетельствует о том, что тема Нобелевской премии ее волновала не абстрактно, а ввиду возможности собственной номинации.

Ахматову номинировали на премию официально в 1965 году. Среди профессоров, предложивших ее кандидатуру, — Роман Якобсон. Тогда же она получила звание почетного доктора Оксфордского университета, что, вероятно, свидетельствует о готовности оксфордских номинаторов присоединить свои голоса за кандидатуру Ахматовой. Однако Нобелевскую премию в том году получил бесспорный фаворит среди советских литераторов Шолохов.

В 1966‑м ее выдвинули на Нобелевскую премию повторно, но поздно. В заключительном отчете Нобелевского комитета сказано: «В этом году русская поэтесса умерла»[37]. Лингвист Вяч. Вс. Иванов констатировал: «Нобелевский комитет медлил с Ахматовой… и не успел, что обидно»[38].

Из советских писателей высокие шансы на Нобелевскую премию имел Константин Паустовский. Шведский читатель узнал о нем благодаря писателю Артуру Лундквисту, совершившему длительное путешествие по всему СССР и описавшему его в книге «Маки из Ташкента», которая пользовалась популярностью в Швеции. К середине 1960‑х Паустовского уже охотно переводили на шведский и итальянский языки, его рассказы публиковали в газетах, включали в антологии и время от времени читали по радио.

Вероятно, в симпатиях к Паустовскому не последнюю роль сыграл репортаж шведского литературоведа и переводчика Свена Вальмарка из резиденции в Переделкине о смерти Пастернака. Вальмарк сообщил, что Паустовский первым нанес утренний визит вдове поэта и был «едва ли не единственный, кто встал на сторону Пастернака в буре, которая разразилась в русском писательском мире после присуждения Пастернаку Нобелевской премии»[39].

Первые упоминания о Паустовском как об одном из номинантов Нобелевского комитета появились в шведской прессе в самом начале 1962 года, тогда же, когда впервые номинировали Ахматову. А писатель, переводчик и московский корреспондент газеты «Stockholms-Tidningen» Ханс Бьёркегрен опубликовал статью про нового для многих шведских читателей кандидата и назвал ее «Русский кандидат на Нобелевскую премию». Статья начиналась так: «69‑летнего Константина Паустовского называют одним из крупнейших современных советских прозаиков. Нобелевский комитет считает его и по сей день самым значимым именем в советской литературе, наравне с Михаилом Шолоховым и Верой Инбер»[40].

В 1965 году некоторые зарубежные газеты объявили Паустовского «гран-фаворитом» предстоящего голосования комитета. Миланское издательство, выпустившее в 1965‑м сборник произведений Паустовского на итальянском, указало на титульном листе «Candidato Nobel».

Но в коротком списке номинаций на Нобелевскую премию из 57 имен нет Паустовского. По некоторым сообщениям, его кандидатуру предложил устно один из членов Нобелевского комитета, что стало беспрецедентным случаем в истории Нобелевской премии.

В 1966‑м Паустовского номинировали повторно, как и Ахматову, но лауреатом 1967 года стал гватемальский писатель Мигель Анхель Астуриас. Выдвигали его и в 1968‑м: он оказался в числе основных кандидатов, но умер раньше, чем комитет выбрал победителя.

Вероятно, свою роль в том, что Паустовский так и не стал лауреатом, сыграл экспертный очерк Э. Местертона. В нем автор описал биографию номинанта и попытался разобраться, чем творчество советского писателя привлекательно для мирового читателя. Из всех произведений Местертон особенно выделяет «многочисленные рассказы», «пару исторических драм (о Пушкине и о Лермонтове)», «романтизированные биографические очерки о Шевченко, Левитане и других художниках» и «книгу о литературном творчестве “Золотая роза” 1955 года, которая переведена на английский язык». Он упоминает и о связи Паустовского с русской классикой: о том, какое впечатление произвел на него уход Толстого, и о письме Бунина, в котором первый русский нобелевский лауреат отнес «Корчму на Брагинке» к лучшим рассказам в русской литературе. Вывод эксперт делает такой: «Паустовский — писатель с большими достоинствами, но и с большими недостатками. Что касается меня, то я не могу утверждать, что его сильные стороны настолько перевешивают слабые, чтобы обосновать присуждение ему Нобелевской премии»[41].

Вероятно, из-за этого вывода Местертона Нобелевский комитет отклонил кандидатуру Паустовского. Но в заключительном протоколе 1965 года написано: «Этому русскому предложению, поступившему впервые, комитет придает со своей стороны более высокое значение, чем то, которое представлено в экспертном заключении. Главное произведение писателя, “Повесть о жизни”, только что появившееся в замечательном переводе, по художественной зрелости и сердечной правдивости воспоминаний можно сравнить со знаменитым мемуарным сочинением Горького. Комитет не сомневается, что это оправданное предложение, и хотел бы горячо рекомендовать его вниманию академии, пусть даже в сложившейся в этом году ситуации нет места для новой русской кандидатуры»[42].

Еще один несостоявшийся нобелевский лауреат из советских писателей — Леонид Максимович Леонов. В 1949 и 1950 годах его кандидатуру выдвигал славист русского происхождения из Хельсинки Валентин Кипарский. Но в своей номинации он не предложил серьезного литературоведческого анализа, хоть и сравнивал художественные приемы Леонова с приемами Фёдора Достоевского, Эрнста Гофмана и Андре Жида. Кипарский формально перечислил все произведения, написанные за последние 20 лет. В итоге в 1949‑м Нобелевский комитет заключил в своем протоколе: «Его романы мощно и увлекательно отражают советско-русское развитие, выявленное оригинальным художником, но, ограниченные эпохой, его сочинения уже не открывают общечеловеческой перспективы. То, что было обещано в ранних романах Леонова, никогда не было им исполнено, и последний этап его творчества едва ли вселяет надежду на новое и интересное развитие»[43].

Также в 1963 году на Нобелевскую премию был номинирован советский поэт Евгений Евтушенко. По данным СМИ, повторная номинация была в 2010‑м, но официальная информация об этом еще засекречена.

Писатели-эмигранты и Нобелевская премия после сороковых годов

После окончания Второй мировой войны представители русской эмиграции хоть и попадали в списки номинаций, но, судя по всему, фактически не имели шансов. Внимание зарубежных читателей было приковано к новому поколению советских литераторов, которые представлялись достойными наследниками великой русской литературы.

И. А. Бунин продолжал выдвигать М. А. Алданова вплоть до своей смерти в ноябре 1953‑го. В последнем представлении он обратил внимание Нобелевского комитета на роман «Живи как хочешь», изданный в Нью-Йорке в 1952 году на русском и английском языках. Нобелевский комитет решительно отверг кандидатуру Алданова с формулировкой: «Предложение отклоняется, как и несколько раз ранее»[44].

К несостоявшимся лауреатам относится русский религиозный философ Николай Александрович Бердяев. С 1924 года он жил в Париже. С 1942 по 1948 год его номинировал на премию Альф Нюман, профессор теоретической философии Лундского университета и член Королевского гуманитарного общества Швеции. Выбор кандидатуры профессор обосновывал тем, что труды Бердяева, как никакие другие, соответствуют параграфу премии об идеалистической направленности; он также подчеркивал, что Бердяев соединяет идеи христианского гуманизма с романтическим идеализмом.

Экспертизу[45] Нобелевский комитет доверил профессору А. Карлгрену, хорошо знакомому с русской культурой. И Нюман, и Карлгрен в равной мере интересовались феноменом большевизма и труды Бердяева рассматривали не только сквозь призму их художественных и философских достоинств, но и с позиций исследования занимавшей их темы.

Очерк Карлгрена — это 87 страниц машинописного текста, в котором автор добросовестно реферировал труды Бердяева и сформулировал три принципиальных замечания: 1) относительно стиля философа; 2) о нехватке логики в построении смысла; 3) об отсутствии стройной композиции текста.

Также Карлгрен в разных формах полемизировал с русским философом, пытаясь ответить на вопросы, которые тот ставил в своих работах: о власти идеологии над русским народом, об истоках большевизма, о способах и последствиях его преодоления.

Карлгрен заключил, что все построения Бердяева «настолько целиком сотканы из воздуха, что диву даешься, как мог человек, стоявший у истоков русского марксизма, вообще до них додуматься»[46]. Отчет не предназначался для публикации, но сыграл решающую роль для Нобелевского комитета: кандидатуру Бердяева сочли совершенно безнадежной и отвергали ее во все последующие номинации, ссылаясь на экспертизу Карлгрена. В 1949 году, будучи в очередной раз выдвинутым на премию верным Нюманом, Бердяев скончался.

Еще один русский номинант на Нобелевскую премию по литературе — Игорь Сергеевич Гузенко, бывший начальник шифровального отдела посольства СССР в Канаде. В 1945 году, в сентябре, он бежал и передал канадской агентуре шифры и документы с данными советской разведки. Он умер в 1982‑м, а его дети и внуки до сих пор живут в канадском Торонто. История побега Гузенко легла в основу двух американских пропагандистских художественных фильмов: «Железный занавес» (1948) и «Операция “Розыск”» (1954). В 1955 году профессор-американист Юджин Хадсон Лонг и писатель Джеральд Уорнер Брейс номинировали его за роман «Падение титана», однако Шведская академия отклонила кандидатуру.

Следующий несостоявшийся лауреат Нобелевской премии — писатель-эмигрант Борис Константинович Зайцев. Его кандидатуру в 1961 году предложил профессор русской литературы Монреальского университета Ростислав Владимирович Плетнёв. Однако Нобелевский комитет счел, что Зайцев недостаточно известен и не заслуживает глубокого рецензирования.

Несколько раз на премию выдвигался Владимир Владимирович Набоков. Впервые его номинировал профессор английского языка Корнеллского университета Роберт М. Адамс в 1963 году, когда страсти по поводу романа «Лолита» уже улеглись. Но, несмотря на умные обоснования Адамса, Нобелевский комитет кандидатуру Набокова отверг с формулировкой: «Репутация русского писателя-эмигранта тесно связана с его аморальным сенсационным романом “Лолита”, который едва ли возможно рассматривать с точки зрения Нобелевской премии. Мемуарные очерки писателя о детстве в дворянском окружении обладают, впрочем, бесспорным очарованием, и он является прославленным мастером стиля, превосходно овладевшим английским языком. Его виртуозность все же не имеет никакого отношения к идеальной направленности, заложенной в Нобелевской премии»[47].

В 1964 году кандидатуру Набокова повторно выдвинула профессор-славист Элизабет Хилл. Но и в 1964, и в 1965, и в 1966‑м академики лаконично отвечали: «Кандидатура отклонена». Не помогли даже ходатайства Солженицына. В 2024 году стало известно, что Набокова номинировали и в 1973‑м.

Поражает и параллельное развитие судеб «Доктора Живаго» и «Лолиты»: оба романа были начаты в 1948 году, появились на книжном рынке почти одновременно в 1958‑м и стали бестселлерами. Друг и биограф Набоковых Стейси Шифф рассказала о судьбе романов так: в конце 1950‑х они «сцепились в смертельной схватке за высшее место в списке бестселлеров. “Живаго” впервые появился в этом списке в начале октября (1958 года. — Г. С.), когда “Лолита” занимала в нем первое место, через шесть недель “Живаго” обошел “Лолиту”… Он [Набоков] сдерживал себя как мог, но, узнав, что список заказов на “Живаго” в Итакской библиотеке оказался длиннее, чем список заказов на “Лолиту”, вознегодовал»[48]. Вера Набокова писала в дневнике, что на самом деле в СССР «Доктора Живаго» одобрили, что никакой травли Пастернака нет и скандал искусственно раздули ради еще большей популярности.

Советуем почитать

Марченко Т. В. «В конце концов будем надеяться»: Несостоявшаяся Нобелевская премия // Литературоведческий журнал. 2001. № 15. С. 61–99.

Марченко Т. В. Маргинал. Нобелевское дело Н. А. Бердяева в архиве Шведской академии (Стокгольм) // Revue des études slaves. 2016. T. LXXXVII, fasc. 3–4. P. 433–456.

Марченко Т. В. Tantum Adversus: к истории выдвижения Н. А. Бердяева на Нобелевскую премию // Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2017. Т. 18. Вып. 1. С. 77–93.

Официальный сайт Нобелевской премии: https://www.nobelprize.org/

Строев А. Ф. К вопросу о восприятии И. А. Бунина во Франции в 1933 г. // Литературный факт. 2020. № 2 (16). С. 200–228.

Шуйская Ю. В. Структура эпидейктической речи (на примере нобелевских речей лауреатов Нобелевской премии по литературе и премии мира) // Вестник Челябинского государственного университета. 2010. № 17 (198). С. 156–158.

Глава 2

Бунин: премия для изгнанника

Речь разворачивается во времени, как жизнь.

Владимир Бибихин. Язык философии

Семья. Первые шаги в литературе

Обедневший род Буниных, из которого происходил будущий писатель, уходит корнями в XV век. Среди известных родственников Ивана Бунина были одна из первых русских женщин-поэтов Анна Петровна Бунина[49], а также поэт и переводчик Василий Андреевич Жуковский. Бунины хранили память о былом величии, в чем, вероятно, и берут истоки ностальгические мотивы творчества Ивана Алексеевича.

Отец, Алексей Николаевич Бунин, оставил гимназию после первого класса, участвовал в Крымской кампании и, вернувшись в 1856 году, женился на Людмиле Александровне, в девичестве Чубаровой. Бунин родился 10 (22) октября 1870 года в Воронеже. Первые годы проходили на хуторе Бутырки, потом в поместье Озерки Елецкого уезда.

Детей в семье не было принято наказывать, напротив, их окружали любовью и заботой. Центральное место в воспитании занимало чтение. Читали Пушкина, Лермонтова, поэтов пушкинской плеяды, Л. Н. Толстого.

С систематическим образованием у Ивана пошло немногим лучше, чем у отца. В 1881 году он поступил в Елецкую мужскую гимназию, в которой проучился до 1886‑го. А потом на Рождество уехал в Озерки к родителям и не вернулся. Причины нашлись многообразные: и неудобство жизни на съемной квартире у чужих людей, и нехватка денег, и болезни. Дома его образованием занялся брат Юлий[50], сосланный в это время в Озерки под надзор полиции. К 25 годам, несмотря на отсутствие официального образования, Иван Бунин стал энциклопедически образованным человеком.

В отроческие годы Бунин писал стихи и роман «Увлечение», который никто не издавал. Кумиром начинающего писателя был поэт Семён Надсон. На его смерть в 1886 году Иван написал стихотворение «Над могилой Надсона». Вот как оно начинается:

Угас поэт в расцвете силы,

Заснул безвременно певец;

Смерть сорвала с него венец

И унесла во мрак могилы.

Согласитесь, что строфа подозрительно напоминает лермонтовские строки:

Погиб поэт! — невольник чести —

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..

Свое стихотворение Бунин послал в журнал «Родина», и его приняли к публикации в февральском номере. Первый шаг к Нобелевской премии был сделан. А в майском номере того же журнала опубликовали другое стихотворение — «Деревенский нищий» (1886). И у него тоже еще не бунинский голос:

Не увидишь такого в столице:

Тут уж впрямь истомленный нуждой!

За решеткой железной в темнице

Редко виден страдалец такой.

Сравните с Некрасовым:

Назови мне такую обитель,

Я такого угла не видал,

Где бы сеятель твой и хранитель,

Где бы русский мужик не стонал?

В повести «Лика» Бунин назовет эти стихи «фальшивой нотой», но воспоминания о майской публикации станут одними из самых счастливых: «Утра, когда я шел с этим номером с почты в Озерки, рвал по лесам росистые ландыши и поминутно перечитывал свое произведение, никогда не забуду» (т. 9, с. 260)[51].

В 1891 году вышел первый сборник стихов Бунина, но он почти никого не заинтересовал. Писатель ступил на журналистскую стезю и с 1889 по 1892 год сотрудничал с газетой «Орловский вестник», в которой встретился со своей первой, как он ее называл, «невенчанной женой», Варварой Пащенко (1870–1918). Бунин влюбился в нее страстно, но отношения складывались непросто: семья влюбленного находилась в финансово бедственном положении, и это настораживало родителей девушки. Бунин пытался наладить с Варварой самостоятельную семейную жизнь, вслед за Юлием переехал с ней в Полтаву, но Пащенко тайно покинула его в 1894 году, оставив записку: «Уезжаю, Ваня, не поминай меня лихом». Бунин пытался ее найти, вернулся в Елец, но в доме Варвары обнаружил лишь родственника, который не сказал, где ее искать. Дальнейшая судьба девушки сложилась так: она вышла замуж за писателя и актера Арсения Бибикова и умерла от туберкулеза в 1918 году. Отношения с ней Бунин отразил в романе «Жизнь Арсеньева», в части «Лика»[52].

Потом Бунин влюбился в Анну Цакни (1879–1963), дочь издателя одесской газеты «Южное обозрение». Молодые люди поженились в 1898 году в Одессе. У них родился сын Николай, который умер от скарлатины в 1905‑м. Совместная жизнь продлилась два года, потом они разъехались, но Анна еще долго не давала официальный развод. Бунин рассказал брату Юлию про их отношения в письме от 14 декабря 1899 года: «До такой степени не понимать… моего состояния, и не относиться ко мне помягче, до такой степени внутренно не уважать моей натуры, не ставить меня ни в грош, как это делает А[нна] Н[иколаевна], — это одно непоправимо, а ведь мне жить с ней век. Сказать, что она круглая дура, нельзя, но ее натура детски глупа и самоуверенна — это плод моих долгих и самых беспристрастных наблюдений. …Она… детски эгоистична и… не чувствует чужого сердца… <…> Мне самому трогательно вспомнить, сколько раз и как чертовски хорошо я раскрывал ей душу, полную самой хорошей нежности, — ничего не чувствует — это осиновый кол какой-то. <…> Ни одного моего слова, ни одного моего мнения ни о чем — она не ставит даже в трынку»[53].

В октябре 1906 года Бунин познакомился с Верой Муромцевой (1881–1961), дочерью члена Московской городской управы. Ей было 25 лет, она занималась химией и знала несколько европейских языков. До знакомства с Буниным литература занимала Веру мало. Их встреча оказалась судьбоносной, они полюбили друг друга, но поженились не сразу, так как Цакни не давала развод. Обвенчаются они только после отъезда из России. Кстати, шафером на свадьбе выступит писатель Александр Куприн.

Толстой и Чехов

В 1890‑е годы в жизни Бунина состоялось три судьбоносных знакомства: в 1893‑м он встретился с Л. Н. Толстым, в 1895‑м — с А. П. Чеховым, а в 1899‑м — с М. Горьким.

Толстой повлиял на Бунина и как личность, и как философ. Бунин увлекся толстовством. Толстовские идеи «опрощения» отразились в ранних рассказах «Танька» (1892) и «На даче» (1895). Через некоторое время Иван Алексеевич разочаровался в идеях, но самого Толстого боготворил до конца жизни. Причины не только писательской, но и личностной близости угадываются в эссе Бунина «Освобождение Толстого». Он написал его уже будучи в эмиграции, в 1937 году. Свою общность с Толстым Бунин объясняет так: «Что общего у меня с Толстым? Он очень, очень близок мне не только как художник и великий поэт, но и как религиозная душа». Он ставит Толстого в такой ряд великих имен: «…поэты, художники, святые, мудрецы, Будда, Соломон, Толстой…» (т. 9, с. 48).

Бунина и Толстого объединяет многое: и эстетические взгляды, и неприятие модернизма, и размышления о природе жизни и смерти, и духовные поиски в религиозных учениях Востока и Запада.

Бунин называет Толстого «тайновидцем плоти»: «В том-то и дело, что никому, может быть, во всей всемирной литературе не дано было чувствовать с такой остротой всякую плоть мира прежде всего потому, что никому не дано было в такой мере и другое: такая острота чувства обреченности, тленности всей плоти мира, — острота, с которой он был рожден и прожил всю жизнь» (т. 9, с. 110).

Тема смерти у Толстого — вот что захватывает Бунина. Вглядываясь в разрешение темы смерти у своего учителя, Бунин ищет ответы на собственные вопросы. Любовь к жизни у обоих писателей оборачивается тревогой перед необратимостью и внезапностью смерти. Так, у Бунина в дневниках: «Я именно из тех, которые, видя колыбель, не могут не вспомнить о могиле. Поминутно думаю: что за странная и страшная жизнь наше существование — каждую секунду висишь на волоске! Вот я жив, здоров, а кто знает, что будет через секунду с моим сердцем…»[54].

Бунин соединяет трагизм с оптимизмом. Смерть у него одновременно и связана с жизнью, и враждебна ей. Жизнь Толстого в глазах Бунина — это постепенное освобождение от страха смерти, а вместе с ним — отказ от всего мирского и возврат к Богу, растворение в нем. В этом и заключалось «освобождение» Толстого по Бунину. Отказаться от мирского означало победить страх смерти и освободиться от него.

Для Бунина, как и для Толстого, характерен синкретизм буддистских и христианских взглядов, в первую очередь с точки зрения нравственного, а не религиозного посыла.

По-разному они относятся к личному началу и его бренности. Толстой отрицает ценность личностного начала, поскольку «личность» «мешает слиянию... души со Всем»: «Учение церкви о бессмертности личной жизни навеки закрепляет личность… А Христос звал жить не для своей личности…» (т. 9, с. 16, 159). Бунин же, хоть и не оспаривал эту мысль своего духовного наставника, но писал рассказы о любви, которые свидетельствуют о его стремлении сохранить личное начало. «Тёмные аллеи» появились одновременно с «Освобождением».

О тяге к сохранению личного начала, которую Бунин так и не преодолел, свидетельствуют слова Веры Буниной: «Ян верит, что существует нечто выше нас, но после смерти не будет личного воскресения, хотя он страстно желал бы этого»[55].

Воспоминания об отношениях с Чеховым Бунин хотел отразить в эссе «О Чехове», но не закончил его. В 1908 году чеховский образ возникает в стихотворении Бунина «Художник»:

Хрустя по серой гальке, он прошел

Покатый сад, взглянул по водоемам,

Сел на скамью… За новым белым домом

Хребет Яйлы и близок и тяжел.

На первый взгляд Бунин и Чехов очень различны, начиная с возраста. Чехов старше Бунина на восемь лет — а для начала ХХ века эта разница в возрасте велика. А вот еще различия: Чехов из разночинцев, Бунин — из древнего дворянского рода; Чехов получил полное университетское образование, Бунин не окончил и гимназии; опыт Чехова формировался в мещанско-купеческой среде, Бунина — в дворянской книжной культуре. Но было и общее: оба с ранних лет узнали, что такое бедность и лишения; оба имели счастливую писательскую судьбу (Чехов — первый русский писатель-неаристократ в русской классической литературе, который к 40 годам стал академиком; Бунин получил Нобелевскую премию); обоих захватила толстовская этика.

По настоянию Варвары Пащенко начинающий писатель Бунин направил Чехову письмо, в котором спрашивал, можно ли послать пару своих рассказов. А 12 декабря 1895 года они познакомились лично. О том, что Чехов восхищался талантом Бунина, свидетельствует надпись на подаренной тому книге: «Ивану Алексеевичу Бунину с восторгом и благоговением».

В творческом отношении оба хоть и были учениками толстовской школы, но пошли разными путями. Оба эти пути оказались плодотворны для русской литературы ХХ века, о чем Юрий Нагибин написал так: «До шестидесятых в новеллистике безраздельно господствовал Чехов, все рассказчики, кроме до конца самобытного Андрея Платонова, в той или иной степени зависели от Чехова. В шестидесятые годы вновь прогремел Бунин, он сразу покорил многих и многих не только в цехе малой прозы. Все “деревенщики”, за исключением Василия Шукшина, предпочли описательную манеру Бунина импрессионизму Чехова. И, как обычно бывает, с приходом нового кумира поблек прежний. Но миновали десятилетия, и надо прямо сказать: той жажды, которую утолял Чехов, великому пейзажисту и кудеснику слова Бунину утолить не удалось»[56].

Чехов в своих произведениях выражал стремление к социальному и духовному обновлению и презрение к пошлости и косности российской действительности. Бунин же, напротив, ностальгирует по дворянскому быту. Чехов лаконичен, а проза Бунина изобилует деталями. Чехов устремлен скорее к человеку и его внутреннему миру, а Бунин — к вещному миру, окружающему пространству. Чехов социален, спасение у него — в активной общественной жизни. Бунин же созерцателен. Это различие тонко уловил тот же Нагибин: «Ибо протяни руку к Чехову, ты коснешься человека, протяни руку к Бунину, ты коснешься цветка, дерева, кружева, сермяги, нежной дворянской или грубой мужицкой кожи, ты коснешься некой вещественности, части бытия, что всегда меньше Человека»[57].

Однако под влиянием Чехова Бунин делает два шага в развитии литературы: 1) обновляет рассказ, повествующий о будничном и об обыденном, он овладевает мастерством созерцания жизни; 2) развивает чеховский сюжет, основанный на ассоциативных связях.

Начало зрелого этапа

Первым произведением, вызвавшим читательский интерес, стала пейзажно-философская поэма «Листопад», написанная в 1900 году. А. П. Чехов по просьбе Бунина номинировал ее на Пушкинскую премию. В итоге премию Бунин получил в 1903‑м за перевод «Песни о Гайавате» американского поэта Лонгфелло[58]. Денежная часть премии составляла 500 рублей, но коммерческого успеха публикации не принесли.

Поэма «Листопад» закрывает ранний период творчества. С 1900 года открывается новый, зрелый этап. Его визитной карточкой стал рассказ «Антоновские яблоки».

Я приведу отрывок и выделю некоторые словосочетания для того, чтобы, ориентируясь на них, читатель проследил, как текст задействует все органы чувств: сначала — осязание: «холодно», «росисто». Потом обоняние — «ржаной аромат новой соломы и мякины». Затем слух — «скрип ворот», «голоса». Потом соединяются осязание и зрение: «студеная заря». И так далее. Вот он: «К ночи в погоду становится очень холодно и росисто. Надышавшись на гумне ржаным ароматом новой соломы и мякины, бодро идешь домой к ужину мимо садового вала. Голоса на деревне или скрип ворот раздаются по студеной заре необыкновенно ясно. Темнеет. И вот еще запах: в саду — костер, и крепко тянет душистым дымом вишневых сучьев. В темноте, в глубине сада — сказочная картина: точно в уголке ада, пылает около шалаша багровое пламя, окруженное мраком, и чьи-то черные, точно вырезанные из черного дерева силуэты двигаются вокруг костра, меж тем как гигантские тени от них ходят по яблоням. То по всему дереву ляжет черная рука в несколько аршин, то четко нарисуются две ноги — два черных столба. И вдруг все это скользнет с яблони — и тень упадет по всей аллее, от шалаша до самой калитки…» (т. 2, с. 181).

Рассказ связывают с началом лирической прозы в русской литературе, потому что он строится не на сюжетных перипетиях, а на развитии настроений повествователя, на его переживании о безвозвратно ушедшем прошлом.

В творчестве Бунина мотив невозвратимого прошлого будет усиливаться. Красота этого прошлого заключается не в его безупречности (оно не таково), но в доминировании созидания и единения. В настоящем же царят разрушение и обособление. Этим писатель отличался от своих современников, которые в начале ХХ века еще всматривались в будущее, полные надежды на победу красоты и справедливости.

В начале 1900‑х годов формируется и основная черта стиля Бунина, которую литературовед Зинаида Партис в статье «Приглашение к Бунину» формулирует так: «…никто так убедительно, так психологически точно и в то же время немногословно не описал главное чувство человека — любовь. Бунин был наделен совершенно особым свойством: зоркостью наблюдения. С поразительной точностью он мог нарисовать психологический портрет любого виденного человека, дать блестящее описание явлений природы, смены настроений и перемен в жизни людей, растений и животных. Можно сказать, что он писал на основе зоркого зрения, чуткого слуха и острого обоняния. И ничто не ускользало от него. Его память странника (он любил путешествовать!) вбирала в себя все: людей, разговоры, речь, окраску, шум, запахи»[59].

Проиллюстрируем приведенную мысль еще одним отрывком из рассказа «Антоновские яблоки» (обратите внимание на выделенные слова): «Войдешь в дом и прежде всего услышишь запах яблок, а потом уже другие: старой мебели красного дерева, сушеного липового цвета, который с июня лежит на окнах… Во всех комнатах — в лакейской, в зале, в гостиной — прохладно и сумрачно: это оттого, что дом окружен садом, а верхние стекла окон цветные: синие и лиловые. Всюду тишина и чистота, хотя, кажется, кресла, столы с инкрустациями и зеркала в узеньких и витых золотых рамах никогда не трогались с места. И вот слышится покашливанье: выходит тетка. Она небольшая, но тоже, как и все кругом, прочная. На плечах у нее накинута большая персидская шаль. Выйдет она важно, но приветливо, и сейчас же под бесконечные разговоры про старину, про наследства, начинают появляться угощения: сперва “дули”, яблоки, — антоновские, “бель-барыня”, боровинка, “плодовитка”, — а потом удивительный обед: вся насквозь розовая вареная ветчина с горошком, фаршированная курица, индюшка, маринады и красный квас, — крепкий и сладкий-пресладкий… Окна в сад подняты, и оттуда веет бодрой осенней прохладой…» (т. 2, с. 185).

Здесь и тончайшая прорисовка деталей — например, запах «старой мебели красного дерева» или липового цвета, который «с июня лежит на окнах», и слияние в едином образе пространства и времени (красное дерево, из которой мебель, особенно пахнет — это пространственная характеристика, а липовый цвет с июля — временна́я). А еще Бунин не удовлетворяется общим описанием яблок, он тщательно перечисляет все их сорта. Так материализуется детально прорисованный, выразительный портрет прошлого, рождающийся из тех мелочей, которым не придаешь внимания в настоящем, потому что они кажутся присущими и неотъемлемыми, иными словами — вечными.

В 1909‑м Бунин повторно получил Пушкинскую премию за стихотворение «Одиночество», рецензентом которого стал великий князь Константин Константинович. Премию Бунин в тот год разделил с А. И. Куприным, каждый получил по 500 рублей. А Академия наук избрала Бунина почетным академиком по разряду изящной словесности.

В десятые годы творческая мысль Бунина, различавшего, как и многие его современники, в гуле эпохи отзвуки грядущих катастроф, развивалась в трех руслах: 1) о России и русском крестьянстве; 2) о судьбах цивилизации; 3) психологическая проза.

О России и русском крестьянстве. В размышлениях сказались отголоски событий 1905 года. Самая известная повесть Бунина о русском крестьянстве — «Деревня» (1910) — вызвала бурную полемику. В ней Бунин поднял вопросы об истоках русской революционности, о торжестве «азиатчины», о вековых основах народной нравственности, о духовной сращенности крестьянина с землей. В ответ на резкую критику своих рассказов о русских крестьянах писатель отвечал в «Автобиографических заметках» так: «Популярность моя началась с того времени, когда я напечатал свою “Деревню”. Это было начало целого ряда моих произведений, резко рисовавших русскую душу, ее светлые и темные, часто трагические основы. В русской критике и среди русской интеллигенции, где, по причине незнания народа или политических соображений, народ почти всегда идеализировался, эти “беспощадные” произведения мои вызвали страстные враждебные отклики»[60]. Бунин показал, что великая Россия прошлого мельчает и безвозвратно уходит, что и крестьяне, и дворяне разным образом, но равно жалки: дворяне жалки, потому что живут воспоминаниями о прошлом величии и подаяниями в настоящем, а крестьяне жалки, потому что многие подавлены злом и слабовольны[61].

О судьбах цивилизации. Начало Первой мировой войны переключило творческое внимание Бунина с проблем русской жизни к осмыслению судеб рационалистической европейской цивилизации. Писатель увлекался восточной философией и буддизмом, в ключе которых он осмысливал будущее цивилизации, построенной на позитивистских основах[62]. К самым известным рассказам по теме относятся «Господин из Сан-Франциско» (1915) и «Сны Чанга» (1916)[63].

Психологическая проза. Бунин исследует философию эроса, он пытается найти те сцепления, которые в структуре личности объединяют в единое целое тайны времени, памяти, осознанного и того, что осознать невозможно. Среди самых известных — «Грамматика любви» (1915) и «Лёгкое дыхание»[64] (1916). Бунин творчески развивает идеи Н. А. Бердяева и В. С. Соловьёва, питавшие русскую культуру начала ХХ века. В его рассказах эрос — это способ для личности обрести целостность, «абсолютную индивидуальность» (Бердяев) и в то же время в них земное томится по бесконечному.

Изгнание

Небольшой рассказ 1911 года «Ночной разговор»[65] основан на автобиографических воспоминаниях писателя и объясняет его отношение к современной ему России, крестьянству и тем событиям, в результате которых он окажется изгнанником.

Главный герой — студент, который решил «изучить народ» и летом в деревне работал с мужиками от зари до зари, стремясь «опроститься». Степень «опрощенности» измерял привычкой к «запаху давно не мытого тела»: сам не мылся и не носил чистое. Вот как описан этот герой: «Это был худой, неуклюжий подросток с нежным цветом лица, такого белого, что даже загар не брал его, с синими глазами, с большим кадыком. Он все лето не разлучался с работниками, — возил сперва навоз, потом снопы, оправлял ометы, курил махорку, подражал мужикам в говоре и в грубости с девками, которые дружески поднимали его на смех, встречали криками: “Веретенкин, Веретенкин!” — дурацким прозвищем, придуманным подавальщиком в молотилку Иваном. Он ночевал то на гумне, то в конюшне, по неделям не менял белья и парусиновой одежды, не снимал дегтярных сапог, сбил в кровь ноги с непривычки к портянкам, оборвал все пуговицы на летней шинели, испачканной колесами и навозом…» (т. 3, с. 258).

Но его иллюзии о русском народе разрушил откровенный разговор между работниками, невольным участником которого он стал: «…он весь свой век думал бы, что отлично изучил русский народ, — если бы случайно не завязался между работниками в эту ночь длинный откровенный разговор» (т. 3, с. 260).

В этом разговоре крестьяне обыденно обсуждали убийства. Один из них, Пашка, которым студент особенно восхищался, рассказывал: «Мы вот, когда после Сеняк под Курском стояли, так тоже смиряли одно село. Затеялись там мужики барина разбивать… И барин-то, говорят, добрый был… Ну, пошли на него всем селом, и бабы, конечно, увязались, а навстречу им — стражники. Мужики с кольями, с косами, — на них. Стражники сделали залп, да, понятно, драло… какая там черт сила в этих мужланах! — а одна пуля и жильни ребенка на руках у бабе. Баба жива осталась, а он, понятно, и не пискнул, так ножками и брыкнул. Так, господи ты боже мой! — сказал Пашка, мотая головой и усаживаясь поудобней, — чего только не натворили мужики! Все в лоск, вдребезги разнесли, барина этого самого в закуту загнали, затолкли, а мужик этот, отец-то этого ребенка, прибежал туда с этим самым ребенком, задохнулся, очумел от горя — и давай барина по голове этим ребенком мертвым охаживать! Сгреб за ножки — и давай бузовать» (т. 3, с. 273–274).

Самое ужасное в разговоре было даже не то, что речь шла о жестоких убийствах. Чудовищна была легкость, с которой крестьяне их обсуждали, — без тени раскаяния или сострадания к жертвам. И в душе юноши случился переворот: «Гимназист… горбясь, пошел к темному шумящему саду, домой. Все три собаки… побежали за ним, круто загнув хвосты» (т. 3, с. 277).

Рассказ «Ночной разговор» вызвал резкие суждения. Некоторые критики увидели в нем «пасквиль на Россию». Бунин в письме издателю Н. С. Клестову в 1912 году написал: «Им ли говорить о моих изображениях народа? Они о папуасах имеют больше понятий, чем о народе, о России…»[66].

Социальные катастрофы, постигшие Россию в начале ХХ века, Бунин воспринял именно как катастрофы. В Февральской революции 1917 года он увидел предзнаменование крушения России, в апреле 1917‑го окончательно порвал с Горьким из-за разницы во взглядах на происходящее. Октябрьскую революцию он также остро и последовательно не принимал. В «Автобиографических заметках» он писал: «Но тут разразилась война, а затем революция. Я был не из тех, кто был ею застигнут врасплох, для кого ее размеры и зверства были неожиданностью, но все же действительность превзошла все мои ожидания: во что вскоре превратилась русская революция, не поймет никто, ее не видевший. Зрелище это было сплошным ужасом для всякого, кто не утратил образа и подобия Божия, и из России, после захвата власти Лениным, бежали сотни тысяч людей, имевших малейшую возможность бежать»[67].

С 1918 по 1920 год Бунин создал цикл дневников «Окаянные дни», в которых отразил личные впечатления от происходящего и интерпретировал случившееся как исполнение пророчеств о гибельных сторонах русской ментальности[68]. В эти же годы Иван Алексеевич с Верой перебрались в Одессу, и Бунин включился в борьбу с большевиками: писал статьи для местных изданий, возглавил литературный отдел газеты «Южное слово», участвовал в деятельности основанного генералом Антоном Ивановичем Деникиным агентства ОСВАГ[69] и даже говорил в частных разговорах, что хочет вступить в Добровольческую армию.

24 января 1920 года Бунин и Вера поднялись на борт небольшого, переполненного спасавшими свои жизни людьми, французского парохода «Спарта», чтобы навсегда покинуть Россию. Бунин написал об их многотрудном плавании в рассказе «Конец» так: «Вдруг я совсем очнулся, вдруг меня озарило: да — так вот оно что — я в Черном море, я на чужом пароходе, я зачем-то плыву в Константинополь, России — конец, да и всему, всей моей прежней жизни тоже конец, даже если и случится чудо и мы не погибнем в этой злой и ледяной пучине!» (т. 5, с. 67).

Несколько месяцев чета провела в Константинополе и Софии. В конце марта 1920 года Бунины прибыли в Париж. О начале эмиграции Бунин написал в «Автобиографических заметках»: «Я покинул Москву 21 мая 1918 года, жил на юге России, переходившем из рук в руки “белых” и “красных”, и 26 января 1920 года, испив чашу несказанных душевных страданий, эмигрировал сперва на Балканы, потом во Францию. Во Франции я жил первое время в Париже, с лета 1923 года переселился в Приморские Альпы, возвращаясь в Париж только на некоторые зимние месяцы»[70].

Бунины осели во Франции. Они жили в Париже, в Приморских Альпах, на вилле в Грассе (городок недалеко от Ниццы). Их дневники пестрят заметками о встречах с А. И. Куприным, Д. С. Мережковским, З. Н. Гиппиус, А. Н. Толстым, К. Д. Бальмонтом, М. А. Осоргиным. Эмигранты помогали друг другу, по крайней мере пока Нобелевская премия не стала яблоком раздора: Бунин хлопотал о визе для Шмелёва, убитого горем после расстрела в Крыму единственного сына, а Мережковский — о переводах произведений Бунина на французский язык.

Книги Бунина продолжали выходить в Париже, Берлине и Праге. Две Пушкинские премии и звание почетного академика Императорской академии наук делали его самым титулованным среди русских писателей-эмигрантов. Он почти сразу завоевал репутацию лидера литературного поколения первой волны эмиграции. Георгий Адамович назвал Бунина «одним из последних лучей какого-то чудного русского дня»[71], а также «духом и голосом русской литературы».

В отличие от Мережковского и Горького, Бунин был мало известен массовому французскому читателю. Его ценили русские эмигранты и иностранцы, интересовавшиеся русской культурой. В широкой же читательской среде царил интерес к актуальным событиям в СССР и Германии, а не ностальгическое творчество Бунина.

В 1933 году в Париже вышел роман «Жизнь Арсеньева», над которым Бунин работал с 1927‑го. По сути, это лирическая исповедь героя, в которой явлен путь становления художника. Произведение задумывалось как «интимная» повесть, но расширилось до пределов общенациональных.

Бунин и Нобелевская премия

В 1922 году писатель-эмигрант М. А. Алданов обратился к французскому писателю Р. Роллану, чтобы тот внес Бунина в список на соискание Нобелевской премии. Роллан уже был знаком с творчеством Бунина: в первой половине того же 1922‑го в издательстве «Bossard» на французском языке вышел сборник под названием «Господин из Сан-Франциско». Роллан откликнулся на него таким письмом: «Позвольте сказать Вам о том художественном наслаждении, которое я испытал при прочтении сборника Ваших рассказов “[Господин] из Сан-Франциско”. Возможно, что нас разделяют многие идеи — или, вернее, должны были бы разделять нас, согласно житейским правилам[72]. Но что касается меня — я об этом не забочусь. Я вижу лишь одно: вдохновенную красоту некоторых рассказов, обновление Вашими усилиями того русского искусства, которое и так уже столь богато и которое Вы сумели еще больше обогатить и по форме и по содержанию… Поразительна жизненность человеческой поросли: ее топчут ногами, ломают, пачкают, а она всегда оживает и всегда под новыми формами…»[73].

При этом текст более позднего письма, скорее всего адресованного Алданову, говорит в пользу того, что совет последнего подтолкнул Роллана к номинированию Бунина. Вот текст этого письма из книги А. М. Блоха: «Конечно, я восхищаюсь Иваном Буниным. С моей точки зрения, это один из крупнейших художников нашего времени. Я готов поддержать кандидатуру г. Бунина на Нобелевскую премию, но не совместную кандидатуру г. Бунина и Мережковского. К этому я должен прибавить, что я выступлю за г. Бунина только если у меня будет уверенность, что Горький не хочет, чтобы была выдвинута его кандидатура. Если был бы выдвинут Горький, то я прежде всего голосовал бы за него. Я был бы чрезвычайно рад, если бы были выдвинуты кандидатуры Бунина и Горького одновременно: это явилось бы непреложным доказательством того, что в данном случае политика не играла никакой роли. Я знаю, впрочем, с каким уважением относится Горький к Бунину; недавно он мне об этом писал: он считает его самым талантливым из всех современных русских писателей»[74].

Экспертом по номинации Бунина стал А. Карлгрен. В следующие годы среди номинаторов писателя вплоть до премиального 1933‑го станет С. Агрелл, с которым Бунин завязал переписку уже в 1923 году. Авторитет Агрелла повлиял на число номинаторов Бунина: в 1930‑м он был единственным номинатором, зато в 1931‑м их было уже семь, и среди них — В. А. Францев (ставший профессором славянских литератур в Пражском университете), М. И. Ростовцев (в то время профессор Античности Висконсинского университета), О. Брок (профессор славистики Университета Осло) и целый ряд других известных славистов. Писатель сдружился и с племянником Альфреда Нобеля Эммануилом, который также стал одним из его номинаторов.

Шведские поклонники переслали Бунину копию письма Эммануила, о чем Галина Кузнецова написала в своем «Грасском дневнике» (запись от 31 января 1931 года): «Очень хорошие вести из Стокгольма. Выставлена кандидатура И. А. Кроме того, переслано письмо Эм. Нобеля, где он пишет, что он за Бунина: прочел пять-шесть его книг и в восторге от них»[75]. Но в том же году Нобеля разбил паралич, и есть предположение, что его болезнь снизила тогда шансы Бунина на успех. В 1931‑м нобелевским лауреатом стал поэт Э. А. Карлфельдт.

В 1932 году исполнилось 10 лет, как рассматривался вопрос о том, чтобы присудить Нобелевскую премию Бунину. Писатель Андре Терив опубликовал эссе, посвященное русскому нобелиату, и в нем написал: «В большей степени, чем два его соотечественника, Мережковский и Горький, которые также выдвигались на Нобелевскую премию, он исповедует литературу ясную и простую. Наследник Толстого и Чехова, которого он знал лично, своим строгим совершенством формы он сближается с Пушкиным, “великим непонятым” европейцами русским писателем, несравненным гением, чье значение для русской литературы и культуры сумел прекрасно показать Достоевский в знаменитой речи 1880 года»[76].

В 1932 году Бунин получил пять представлений. Помимо него, в числе кандидатов были К. Чапек, П. Валери, Д. С. Мережковский, И. С. Шмелёв и другие, а лауреатом стал Дж. Голсуорси.

Премиальные итоги 1931 и 1932 годов Бунин переживал тяжело, и тем упорнее он работал над романом «Жизнь Арсеньева». Сам Бунин видел в Нобелевской премии в первую очередь возможность поправить финансовое положение: «Не в славе дело, а в голоде»[77]. 22 ноября 1932‑го Г. Н. Кузнецова записала: «И. А. пишет по 3–4 печатных страницы в день. <…> Вечером ходит со мной гулять и говорит о написанном. Пишет он буквально весь день, очень мало ест за завтраком, пьет чай и кофе весь день. Вот уже больше месяца, если не полтора, длится такой режим. Нечего говорить, что он поглощен своим писанием полностью. Все вокруг не существует»[78]. В марте 1933 года роман «Жизнь Арсеньева» вышел на английском языке. Новое издание не спасало автора от финансового кризиса, по поводу которого Кузнецова написала: «У нас наступает бедность. <…> У И. А. такого положения, кажется, еще не было»[79].

В победоносном 1933‑м Бунин также получил пять представлений. Сам писатель и многие критики полагали, что Нобелевскую премию ему дали за роман «Жизнь Арсеньева».

9 ноября, в день присуждения премии, Бунин отправился в кинотеатр с Г. Н. Кузнецовой. Он вспоминал: «Когда, после антракта, начинается какая-то веселая глупость под названием “Бэби”, смотрю на экран с особенным интересом: играет хорошенькая Киса Куприна, дочь Александра Ивановича. Но вот в темноте возле меня какой-то осторожный шум, потом свет ручного фонарика и кто-то трогает меня за плечо и торжественно и взволнованно говорит вполголоса:

— Телефон из Стокгольма…

И сразу обрывается вся моя прежняя жизнь. Домой я иду довольно быстро, но не испытывая ничего, кроме сожаления, что не удалось посмотреть фильм. Но нет. Не верить нельзя: весь дом светится огнями. И сердце у меня сжимается какою-то грустью… Какой-то перелом в моей жизни…» (т. 9, с. 323–324).

События того дня Бунин описал в своих воспоминаниях «Нобелевские дни»: «Весь вечер “Бельведер” (вилла, где жили Бунины. — Г. С.) полон звоном телефона… оглашается звонками почтальонов, приносящих все новые и новые приветственные телеграммы чуть не из всех стран мира, — отовсюду, кроме России!..» (т. 9, с. 324).

10 ноября все газеты Парижа вышли с крупными заголовками: «Бунин — нобелевский лауреат». А газета «Сегодня», с которой Бунин сотрудничал, с 10 ноября и до 30 декабря 1933 года почти ежедневно печатала сообщения, отчеты и репортажи, посвященные Бунину и его триумфу (более 60 публикаций).

10 декабря Бунины прибыли в Стокгольм. Писателя узнавали и оглядывались ему вслед: ведь его фотографии были растиражированы во всех газетах и даже на витринах. Король Швеции Густав V вручил Бунину диплом нобелевского лауреата и золотую медаль. Диплом специально для Ивана Алексеевича выполнили в русском стиле, и в нем записали, что премию присудили «за строгое мастерство, с которым он развивает традиции русской классической прозы». Премиальный чек был дан на 170 331 шведскую крону, или 715 тыс. французских франков.

Нобелевская речь

10 декабря 1933 года первый русский писатель — нобелевский лауреат Бунин произнес речь, которая открывает сюжет нобелевских речей.

Начав с традиционного приветствия, он признался, что испытывает личную гордость: «Литературная премия, учрежденная вашим великим соотечественником Альфредом Нобелем, есть высшее увенчание писательского труда! Честолюбие свойственно почти каждому человеку и каждому автору, и я был крайне горд получить награду со стороны судей столь компетентных и беспристрастных»[80].

Нобелевская премия — это не только предмет личной гордости, это повод поразмыслить вовсе не о личном: «Но думал ли я девятого ноября только о себе самом? Нет, это было бы слишком эгоистично. Горячо пережив волнение от потока первых поздравлений и телеграмм, я в тишине и одиночестве ночи думал о глубоком значении поступка Шведской академии». Иными словами, Нобелевская премия — это нечто большее, чем знак, которым вознаграждают личный талант. Это больше, чем знак личного признания. Она имеет надличное значение, она становится своего рода высказыванием Шведской академии.

Смысл этого высказывания Бунин формулирует так: «Впервые со времени учреждения Нобелевской премии вы присудили ее изгнаннику». Он благодарит не за то, что «впервые со времени учреждения» премию присудили русскому писателю! Ключевое слово — «изгнанник», и это качество важнее национального маркера. Предположу, что, включив это слово в речь, Бунин имел в виду как минимум два контекста: политико-исторический и вечный.

1. Политико-исторический. Писатель видел в торжестве большевизма торжество сил, уничтожающих саму культуру. И награждение изгнанника Нобелевской премией в таком контексте означало, что мировое культурное сообщество отметило изгнанную культуру прошлого, и тем самым дает ей шанс развиваться, невзирая на утрату почвы.

2. Вечный контекст означает, что изгнанный литератор, литератор без отечества, может стать лауреатом, потому что искусство вне границ и вне паспортов.

Оба эти контекста развиваются в следующем тезисе: «В мире должны существовать области полнейшей независимости. Вне сомнения, вокруг этого стола находятся представители всяческих мнений, всяческих философских и религиозных верований. Но есть нечто незыблемое, всех нас объединяющее: свобода мысли и совести, то, чему мы обязаны цивилизацией. Для писателя эта свобода необходима особенно, — она для него догмат, аксиома».

Значение поступка Шведской академии состоит в том, что, избрав лауреатом писателя-изгнанника, она не просто выразила поддержку целой группе людей в трудный исторический период, пожелавших сохранить тот образ мысли, который не позволил им остаться в родной стране, а утвердила право на свободу такого выбора, свободу мысли и совести.

Так, для Бунина самое ценное — это не великое, но канувшее прошлое, а свобода. Это слово становится первым в нашем сюжете нобелевских речей.

Русская общественность и награждение Бунина

В 1933 году литературный критик, член Шведской академии А. Эстерлинг написал в газете «Svenska Dagbladet» на присуждение премии И. А. Бунину: «В этом году Нобелевская премия по литературе впервые присуждена русскому писателю. Из упреков, неизбежно следующих за присуждением такого рода премий, наиболее часты упреки в пренебрежении русской литературой. Уже в 1901 году, когда премия по литературе присуждалась впервые, поднялось бурное общественное мнение в пользу великого Толстого, которого вполне обоснованно считали бесспорным кандидатом. К большому сожалению, это не помогло»[81]. Эстерлинг также упомянул и Чехова как достойнейшего кандидата на премию.

Для русских эмигрантов награждение Бунина стало значительным событием, которое вызвало противоречивые реакции. Шмелёв в своей речи сказал: «Комитетом при Шведской академии наук впервые за 33 года отмечен признанием русский писатель И. А. Бунин. Это творческая его победа, во славу родной литературы, во имя русское. Это признание утверждается определенным актом, и об этом оповещается мир. Событие знаменательное. Признан миром русский писатель и этим признана и русская литература, ибо Бунин — от ее духа-плоти; и этим духовно признана и Россия, подлинная Россия… <…> Наша великая литература, рожденная народом русским, породила нашего славного писателя, ныне нами приветствуемого, — И. А. Бунина. Он вышел из русских недр, он кровно-духовно связан с родимой землей и родимым небом, с природой русской, — с просторами, с полями, далями, с русским солнцем и вольным ветром, с снегами и бездорожьем, с курными избами и барскими усадьбами, с сухими и звонкими проселками, с солнечными дождями, с бурями, с яблочными садами, с ригами, с грозами… — со всей красотой и богатством родной земли. <…> Через нашу литературу, рожденную Россией, через Россией рожденного Бунина признается миром сама Россия, запечатленная в “письменах”»[82].

Редакция «Современных записок», публиковавшая многие произведения Бунина («Митина любовь», «Жизнь Арсеньева», «Дело корнета Елагина», «Солнечный удар» и другие), поздравляя лауреата, писала: «Присуждение Нобелевской премии Ивану Алексеевичу Бунину было воспринято русской эмиграцией как праздник и великая радость. Торжественное увенчание творчества писателя-эмигранта подтвердило перед лицом всего мира, что нам есть за что бороться, во имя чего не примиряться с теми, кто искажает образ России. Это — признание ценности свободного эмигрантского слова»[83].

Писатель Б. К. Зайцев также вспоминал: «…мы были какие-то последние люди там, эмигранты, и вдруг писателю-эмигранту присудили международную премию! Русскому писателю!.. И присудили не за какие-то там политические писания, а все-таки за художественное…»[84].

Но не все эмигранты одобрили награждение Бунина. Так, М. И. Цветаева указывала, что «Горький — эпоха, а Бунин — конец эпохи. Но — так как это политика, так как король Швеции не может нацепить ордена коммунисту Горькому…»[85]. В унисон Цветаевой награждение Бунина прокомментировал и А. Н. Толстой: «Я прочел три последних книги Бунина — два сборника мелких рассказов и роман “Жизнь Арсеньева”. Я был удручен глубоким и безнадежным падением этого мастера… его творчество становится пустой оболочкой, где ничего нет, кроме сожалений о прошлом и мизантропии»[86].

Советское правительство отнеслось к награждению эмигранта очень холодно. А. М. Коллонтай в отчетах подробно описала свои попытки дипломатического давления, чтобы хотя бы предотвратить публичную церемонию получения Буниным присужденной награды или, на худой конец, прием во французском посольстве. При этом она сделала очень полезные выводы о том, что Москва недостаточно внимательна к культурным контактам с Западом с 1934 года, и настаивает на более широком нобелевском движении и в области литературы, и в области науки в СССР.

В 1934 году состоялся Первый Всесоюзный съезд советских писателей, и на нем награждение Бунина не упоминали. Негодующий отклик «Литературной газеты» по поводу премии мы уже приводили в первой главе (см. с. 23–24). Но даже советскую газету по уровню брани касательно награждения переплюнуло издание шведских коммунистов «Ny Dag», существовавшее на деньги из Москвы. 10 ноября 1933 года, на следующий день после обнародования вердикта Шведской академии, она охарактеризовала Бунина как «писаку третьего сорта», создавшего «несколько простеньких порнографических опусов из жизни русской деревни в царское время». Решение академиков газета обозначила как «необходимость ухватиться за первого попавшегося русского белогвардейца в целях политической демонстрации»[87].

После премии

Большую часть премии, 120 тысяч крон, Бунин потратил на помощь эмигрантам. Остаток по чьему-то совету он вложил в какое-то «беспроигрышное дело» и прогорел.

В 1936 году, когда в Германии уже установился фашизм, Бунин поехал прочитать лекции и уладить издательские дела в Чехословакию. Возвращался он через немецкий городок Линдау на границе с Швейцарией. 27 октября 1936 года немецкие таможенники без объяснения причин арестовали и обыскали его. Многочасовая «процедура» была унизительна: писателя раздели донага. Потрясенный Бунин тяжело простудился. Пережитое он описал в «Письме в редакцию», которое опубликовали в «Последних новостях» 1 ноября (№ 5700) под «шапкой»: «Злоключения И. А. Бунина в Германии. Русского академика, нобелевского лауреата подвергли на границе неслыханному унижению и издевательствам» (т. 9, с. 332–335). Случай в Линдау возмутил мировую общественность, а у Бунина не осталось никаких иллюзий по поводу истинной природы фашизма.

С 1937 по 1944 год писатель работал над рассказами, которые вошли в сборник «Тёмные аллеи». Эта книга стала подтверждением важной мысли Бунина о том, что искусство противостоит самым тяжким потрясениям современности, о чем свидетельствует надпись, сделанная автором на издании этого сборника в 1950 году: «“Декамерон” написан был во время чумы. “Темные аллеи” в годы Гитлера и Сталина — когда они старались пожирать один другого»[88].

С 1939 года Бунин поселился в Грассе на вилле «Жаннет» и прожил здесь всю войну. В 1945‑м он перебрался из Грасса в Париж, где скончался 8 ноября 1953‑го. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Бунин считается писателем прошлого и ностальгии. Но Бунин певец не только ностальгии. Как и его духовный учитель Толстой, он размышлял о смерти и сформулировал способ ее преодоления в стихотворении 1915 года. Им мы и завершим рассказ о первом русском писателе, получившем Нобелевскую премию:

Молчат гробницы, мумии и кости, —

Лишь слову жизнь дана:

Из древней тьмы, на мировом погосте,

Звучат лишь Письмена.

И нет у нас иного достоянья!

Умейте же беречь

Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья,

Наш дар бессмертный — речь.

Советуем почитать

Агафонова В. Д. Книга И. А. Бунина «Освобождение Толстого». К проблеме религиозного миросозерцания Бунина // Новый филологический вестник. 2008. № 1 (6). С. 102–110.

Бунин И. А. Автобиографические заметки. Любое издание.

Двинятина Т. М. Нобелевский год И. А. Бунина (по материалам дневников и семейной переписки) // Литературный факт. 2017. № 4. С. 143–161.

Косорукова М. И. К 145‑летию со дня рождения И. А. Бунина — первого русского лауреата Нобелевской премии в области литературы // Вестник МИЭП. 2015. № 3 (20). С. 130–137.

Кулабухова М. А., Кулабухов Д. А. А. П. Чехов и И. А. Бунин: из истории диалога // Наука. Искусство. Культура. 2020. Вып. 2 (26). С. 148–160.

Марченко Т. В. Неизвестные страницы бунинской Нобелианы (по материалам архива Шведской академии) // Известия РАН. Серия литературы и языка. 1997. Т. 56. № 6. С. 23–35.

Марченко Т. В. Русские писатели и Нобелевская премия (1901–1955). Кёльн; Вена, 2007.

Пономарёв Е. Р. «Жизнь Бунина» и «Жизнь Арсеньева»: романные проекции биографии и вызванные ими ошибки // Сибирский филологический журнал. 2023. № 2. С. 124–138.

Строев А. Ф. К вопросу о восприятии И. А. Бунина во Франции в 1933 г. // Литературный факт. 2020. № 2 (16). С. 200–228.

Полный текст нобелевской речи И. А. Бунина

Глава 3

Пастернак и свет, одолевающий мрак

Через бездну проводит только чудо.

Владимир Бибихин. Язык философии

Начало жизни

Борис Леонидович Пастернак родился в Москве 29 января или, по новому стилю, 10 февраля 1890 года, а в метрической книге московской синагоги записано, что он родился 30 января. Дата двоится, потому что он родился в полночь, между 29 и 30 января. И он, несмотря на задокументированное в метрике, настаивал на 29‑м. А позже, когда изменился стиль, стал настаивать на дате 10 февраля. Магия дат заключалась вот в чем: 29 января, а по новому стилю 10 февраля, умер Пушкин, и в совпадении дат рождался персональный миф: 29 января умер великий поэт Пушкин — и родился я.

Мать, Розалия Исидоровна, была выдающейся пианисткой, а отец, Леонид Осипович Пастернак, — чудесным художником. 5 апреля 1893 года Пастернак-старший познакомился с Л. Н. Толстым в Третьяковской галерее. Толстой пригласил его в свой дом в Хамовниках. Художник показал свои рисунки, и писателю они пришлись по душе. Леонид Осипович вспоминал о знакомстве в «Записях разных лет»: «Сначала Толстой не проронил ни слова. Потом обратился ко мне: ведь вот как странно это бывает, когда у белки уже нет зубов, ей преподносят орешки! А ведь когда-то, когда я писал “Войну и мир”, я мечтал о таких иллюстрациях. Прекрасно, прекрасно!»[89]. Леонид Осипович зарисовывал семейные сцены Толстых и писал иллюстрации к «Воскресению», «Войне и миру», которые Лев Николаевич одобрял. К несчастью, многие картины погибли во время Великой Отечественной войны.

Среди гостей дома Пастернаков были Скрябин и Рахманинов, случались небольшие домашние концерты. С семьей был знаком и немецкий поэт Райнер Мария Рильке — ему Борис Пастернак посвятил автобиографическую книгу «Охранная грамота».

До 10–12 лет Борис пробовал себя на художнической ниве, сохранилась пара его рисунков. Отец считал, что сын «мог бы стать художником, если бы работал»[90]. Правда, Леонид Осипович не требовал от сыновей во что бы то ни стало идти по его стопам. Он полагал, что, если талант есть, «сам выберется», и давал возможность свободно пробовать себя во всем.

В 1901 году Борис поступил во второй класс 5‑й Московской гимназии на Поварской[91]. Учился блестяще, окончил с золотой медалью. Единственный предмет, за который он не получил высший балл, — это богословие (напротив предмета стоит прочерк), но не в силу неусердия, а в силу еврейского происхождения.

Пастернак мечтал стать композитором и шесть лет готовился поступить в Московскую консерваторию, написал две прелюдии и сонату для фортепиано, одобренные Скрябиным. Но позже счел, что недостаточно хорош для консерватории, а его внутренний императив «во всем дойти до самой сути» был беспощаден. Как выразился про него философ, литературовед и логик Валентин Асмус, «ничто не было так чуждо Пастернаку, как совершенство наполовину»[92]. В автобиографической прозе «Охранная грамота» Пастернак написал о своих отношениях с музыкой так: «Больше всего на свете я любил музыку, больше всех в ней — Скрябина. Музыкально лепетать я стал незадолго до первого с ним знакомства. К его возвращенью я был учеником одного поныне здравствующего композитора. Мне оставалось еще только пройти оркестровку. Говорили всякое, впрочем, важно лишь то, что, если бы говорили и противное, все равно жизни вне музыки я себе не представлял. Но у меня не было абсолютного слуха»[93]. Музыка станет фонетическим законом его поэзии.

В итоге Пастернак поступил на юридический факультет Московского университета, потом перевелся на философский, который окончил в 1912 году. За дипломом в канцелярию он так и не явился, словно предвосхищая невзятие другого документа — нобелевского диплома[94].

Начались колебания между философией и поэзией, словно повторявшие движения маятника между датами его рождения — 29 или 30 января. И Пастернак выбрал поэзию. Сначала он посещал встречи кружка символистского издательства «Мусагет», с 1914 года примкнул к содружеству футуристов «Центрифуга». Появились первые публикации: в 1913‑м в коллективном сборнике «Лирика»[95] и в том же году первый самостоятельный сборник «Близнец в тучах», который он сам воспринимал как незрелый. В сборнике 1928 года «Начальная пора» Борис Леонидович объединил и переработал стихи первых книг.

Пастернак: поэт и переводчик

Несмотря на то что из всех возможных занятий Пастернак выбрал именно поэзию, все его предыдущие любови — живопись, музыка и философия — навсегда остались с ним. Они определяют особенности поэтического стиля Пастернака, которые я сформулировала как три урока поэтического (и писательского) мастерства.

Урок первый. Живописный. Когда художник пишет, например, пейзаж или портрет, он пишет не себя, но отпечаток его личности все равно остается. Вот точно так же и в лирике Пастернака: его как будто бы там и нет, и в то же время она несет на себе отпечаток личности художника.

Мировосприятие живописца требовало от поэта конкретики в тексте. Ведь художник не может изобразить некий абстрактный цветок: это будет ромашка или роза, нечто, имеющее цвет и форму. И у Пастернака вы не найдете просто цветка или просто траву. У него предметы поименованы и определены. Вот, например, из стихотворения 1913 года «Сегодня мы исполним грусть его…»:

Сегодня мы исполним грусть его —

Так, верно, встречи обо мне сказали,

Таков был лавок сумрак. Таково

Окно с мечтой смятенною азалий.

Не просто цветы, а именно азалии. Об этой живописной выразительности Пастернака Бродский отозвался так: «Пастернак был великим поэтом деталей: от деталей, снизу, он поднимался вверх»[96].

Урок второй. Музыкальный. Фонетика Пастернака — это совершенная оркестровка. Вот, например, отрывок из главы «Морской мятеж» поэмы «Девятьсот пятый год»:

Допотопный простор

Свирепеет от пены и сипнет.

Расторопный прибой

Сатанеет

От прорвы работ.

Все расходится врозь

И по-своему воет, и гибнет,

И, свинея от тины,

По сваям по-своему бьет.

Такое произведение настроено на фонетическое, чувственное восприятие. Пастернак подбирает звуки так, словно не с фонемами, а с нотами работает[97].

Музыка присутствует у Пастернака не только формой, в виде ассонансов, аллитераций и сложных ритмов, но и содержанием, которое отражается даже в названиях: «Импровизация», цикл «Темы и вариации», «Импровизация на рояле», «Apassionata», «Скрипка Паганини», «Пианисту понятно шнырянье ветошниц…», «Рояль дрожащий пену с губ оближет…», «Вторая баллада», «Опять Шопен не ищет выгод…», «Скрябин», «Раскованный голос», «Хор», «Бетховен мостовых» и т. д. Упоминаются Шопен, Скрябин, Чайковский, Бах, Бетховен.

Урок третий. Философический. Пастернак стремится вместить в поэзию большие мысли. Например, через олицетворенную природу показать внутренний разлад между человеком и миром. Или же через природные явления определить суть таких абстрактных вещей, как поэзия:

Это — круто налившийся свист,

Это — щелканье сдавленных льдинок,

Это — ночь, леденящая лист,

Это — двух соловьев поединок.

В начале века многие литераторы мечтали об обновлении — Горький, Маяковский, Есенин. Музыку революции тонким ухом улавливал Блок и призывал интеллигенцию ее слушать в своей статье «Интеллигенция и революция». Пастернак же не стал ни революционером, ни монархистом. Для него революция оставалась социальной стихией, страшной, но будоражащей творческие силы.

В 1916 году зиму и лето Пастернак провел на Урале в Пермской губернии, в поселке Всеволодо-Вильва. Считается, что Пермь стала прообразом города Юрятина в «Докторе Живаго». В том же году появился футуристический сборник «Поверх барьеров», в который вошли стихи 1914–1916 годов. Меткое его название отражало мысль о принципиальной преодолимости любых препятствий.

В 1917‑м грянули Февральская и Октябрьская революции. В 1921‑м родители и сестры поэта перебрались в Берлин[98] и жили там до 1938‑го. А Пастернак остался в стране и вступил в группу ЛЕФ («Левый фронт искусства») Маяковского. Это будет последнее творческое объединение, к которому он примкнул, да и в нем остался особняком — слишком разнились его представления о содержании и о миссии поэзии с представлениями лефовцев. Это различие Маяковский со свойственной ему меткостью сформулировал так: «Вы любите молнию в небе, а я — в электрическом утюге». Иными словами, электричество электричеству рознь.

В 1922 году Пастернак женился на Евгении Лурье и тогда же издал сборник «Сестра моя жизнь», а в следующем — «Темы и вариации». Брак с Евгенией Лурье продлился 10 лет, а потом Пастернак влюбился в жену близкого друга, пианиста Генриха Нейгауза, Зинаиду Николаевну Нейгауз. В 1932‑м они поженились.

Тем временем в стране темнело: в 1921 году расстреляли Гумилёва и задохнулся (в переносном смысле) Блок. В 1925‑м — повесился Есенин, а в 1930‑м застрелился Маяковский. Освободилась ниша первого советского поэта.

В 1934 году, 28 августа, Николай Бухарин произнес на Первом съезде советских писателей речь «О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР». В ней он сказал о Пастернаке: «Таков Борис Пастернак, один из замечательнейших мастеров стиха в наше время, нанизавший на нити своего творчества не только целую вереницу лирических жемчужин, но и давший ряд глубокой искренности революционных вещей»[99].

Пастернак избегал первенства всеми силами. В поэтическом обращении «Борису Пильняку» (1931) он написал:

Напрасно в дни великого совета,

Где высшей страсти отданы места,

Оставлена вакансия поэта:

Она опасна, если не пуста.

Но свое влияние он использует для того, чтобы помочь тем, кто в помощи нуждался. Он пишет Сталину, заступаясь за родных Ахматовой. Помогает вернувшейся в Москву Цветаевой получить переводческую работу, за которую хорошо платили. Благодаря заступничеству Пастернака Мандельштама из Перми переводят в Воронеж с куда более мягкими условиями жизни.

В 1932 году Пастернака послали на Урал собирать материал для повествования о достижениях советской власти, но достижения были только в обкомовской столовой: там подавали горячие пирожные и черную икру.

За пределами же столовой люди бедствовали, умирали от голода, и это зрелище оказалось для Пастернака невыносимым. З. Н. Пастернак написала в «Воспоминаниях»: «…по приезде в Москву Борис Леонидович пошел в Союз писателей и заявил, что удрал с Урала без задних ног и ни строчки не написал, ибо он видел там страшные бедствия, бесконечные эшелоны крестьян, которых угоняли из деревень и переселяли, голодных людей, ходивших по вокзалам с протянутой рукой, чтоб накормить детей. Особенно возмущала его обкомовская столовая…»[100].

Сам Пастернак по поводу той поездки написал в конце 1932 года родителям в Берлин: «…в наше страшное голодное время, когда чужое несчастье лишает тебя всех твоих прав… я не мог при сильной тяге к работе, не мог: потому что этой условной действительности, которую воображают и о которой рассуждают… нет на свете, и искусство не может заниматься несуществующим, а оно сейчас притворяется, что им занимается… Ты посмотри, что дикая война 1914–1918 годов наделала… и столько, столько еще времени будут расхлебывать, что когда-нибудь в каком-нибудь 2014 году, пожалуй, убедятся, что война-то ведь, действительно, несмотря на четырехлетний корень, была столетней…»[101].

Эти строки иллюстрируют взгляд Пастернака на искусство: или оно отражает реальность как она есть, или превращается в фантом. Возможно ли с такими взглядами стать первым поэтом в идеологическом государстве?

В 1930‑е в жизнь Пастернака вошла Грузия — не только поэзией в переводческой деятельности, но полностью — горами, природой, городами, людьми. Все началось со знакомства с грузинским поэтом Паоло Яшвили в Москве в 1930‑м, а в 1931‑м Пастернак поехал с Зинаидой и ее сыном Адрианом в Тифлис. Грузия его покорила. Началась тесная дружба с грузинскими поэтами.

В 1934 году Пастернак перевел книгу Важа Пшавела «Змееед», в 1935‑м вышла книга «Грузинские лирики», которую поэт подарил Сталину в благодарность за помощь родным Анны Ахматовой.

Пастернаки сблизились с Тицианом Табидзе и его женой Ниной Табидзе. Тициан Табидзе — выдающийся грузинский поэт. Он восхищался переводческой деятельностью Пастернака и поражался, что тот в своих переводах, не зная грузинского языка, сохранил его мелодию. Чем объяснить это чудо? Вероятно, музыкальным слухом Пастернака, перенесшего дар музыки в стихию поэзии.

Табидзе закончил жизнь страшно. Репрессии распространились и на грузинскую интеллигенцию. В 1937 году Тициана арестовали. Он был известен и любим, сам Берия предлагал ему заступничество. Цена вопроса казалась невелика: всего лишь подписать показания против Паоло Яшвили, который к тому моменту застрелился, не дожидаясь неминуемого ареста. Казалось бы, что проще, чем подписать бумагу на человека, который уже мертв, которому уже все равно? Но Тициану было не все равно. Честь покойного друга перевесила чашу с собственной жизнью. И Тициан отказался, потому что считал, что такого рода подпись обессмыслит все сделанное и написанное им.

Тициана расстреляют, а Нина Табидзе и Борис Леонидович останутся очень близкими друзьями. Нина была рядом с поэтом, когда он узнал о присуждении ему Нобелевской премии. Роман «Доктор Живаго» Пастернак называл «Нинин роман», потому что Нина подарила ему стопку гербовой бумаги Тициана. На ней Борис Леонидович писал первые главы.

Переводческая деятельность Пастернака грандиозна. Он познакомил советского читателя с произведениями английской литературы (в числе его переводов — Шекспир, Китс, Суинберн, Рэли, Шелли, Байрон), немецкой (Сакс, Рильке, Гёте, Клейст), французской (Верлен, Верхарн), испанской (Кальдерон), польской (Словацкий, Лесьмян, Броневский), чешской (Незвал) и венгерской (Петёфи), а также с лирикой грузинских поэтов (Табидзе, Бараташвили, Важа Пшавела). При этом Пастернак разрабатывал теорию художественного перевода в многочисленных работах, среди которых «Заметки переводчика» (1943), «Антология английской поэзии» (1943), «Замечания к переводам из Шекспира» (1956), «Заметки о переводе», и в разрозненных заметках и переписке с родными и знакомыми[102].

В Великую Отечественную войну, с осени 1941 и по лето 1943‑го, с небольшими перерывами Пастернак жил на Каме в Чистополе. Этот период оказался плодотворен не просто созидательно, но переводчески. Переводил он Шекспира, что крайне не одобрили идеологически строгие писатели. В частности, Александр Фадеев 30 декабря 1942 года в докладе для Союза писателей «уход» Пастернака в Шекспира назвал антипатриотическим, так как в военное время писатель не должен переводить «Ромео и Джульетту». Доклад сыграл свою роль, и Пастернака вычеркнули из кандидатов на Сталинскую премию, на которую его номинировали за переводческую деятельность.

Но дело было не в том, что Пастернак «уходил» от беды своей страны, и не только в том, что переводы кормили семью. Поэт объяснил свое обращение к Шекспиру так: «Шекспир всегда будет любимцем поколений исторически зрелых и много переживших… В отношении Шекспира уместны только совершенная естественность и полная умственная свобода. К первой я, как мог, готовился в скромном ходе моих собственных трудов, ко второй подготовлен своими убеждениями»[103]. Это высказывание иллюстрирует первый принцип Пастернака-переводчика: требование духовной и интеллектуальной близости между поэтом и его переводчиком. А вот второй принцип: «Подобно оригиналу, перевод должен производить впечатление жизни, а не словесности»[104].

На примере перевода стихотворения Рильке «Созерцание» («Der Schauende») я продемонстрирую, как эти принципы реализовывались. В основе стихотворения — ветхозаветный сюжет о том, как во время ночного бдения Иакову явился Бог под видом ангела, и Иаков боролся с ним до рассвета, требуя благословить его. В схватке Иаков повредил бедро, но Богу понравилось его упрямство. Иаков получил благословение, новое имя — Израиль («Борющийся с Богом») и напутствие: «…ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь» (Быт. 32:28). В стихотворении заявляется мелочность житейских дрязг по сравнению с силой, которая выступает против человека, сила стихийная, не терпящая ограничений. Ей можно только проиграть, но и это дается ценой отказа от своих мелких житейских докук:

Как мелки с жизнью наши споры,

Как крупно то, что против нас.

Когда б мы поддались напору

Стихии, ищущей простора,

Мы выросли бы во сто раз.

Далее следует строфа парадоксов: то, что кажется победой, — на самом деле унизительная мелочь, а необычайное требует борцов немелочных:

Все, что мы побеждаем, — малость.

Нас унижает наш успех.

Необычайность, небывалость

Зовет борцов совсем не тех.

Какие же это «другие» борцы? А такие, как Иаков, боровшийся с Богом:

Кого тот Ангел победил,

Тот правым, не гордясь собою,

Выходит из такого боя

В сознаньи и расцвете сил.

Можно ли победить Бога? А Бога победить нельзя. Но разве сопоставимо в своем величии поражение от Бога с победой над человеком? Найдя в себе смелость столкнуться с Ним, человек возвышается через поражение:

Не станет он искать побед.

Он ждет, чтоб высшее начало

Его все чаще побеждало,

Чтобы расти ему в ответ.

Проиграть Богу, «чтобы расти ему в ответ»: трагический конфликт, вывернутый наизнанку, потому что поражение не только неминуемо, но и становится условием подлинной жизни. Пример такого возвышающего поражения — эпизод про небо Аустерлица князя Андрея в «Войне и мире». До этого эпизода Наполеон был кумиром Андрея, и кумир одержал победу в дележе мира. А распростертый на земле Андрей, офицер проигравшей армии, глядя на стоящего над ним победителя, вдруг понял, как его кумир ничтожен по сравнению с небом. Наполеон — торжествующий победитель, Андрей — проигравший, но нравственная победа за ним, потому что в эти мгновения ему открылось нечто великое, нечто, чему можно «расти в ответ». Кстати, мое обращение к Толстому совершенно не случайно: три поколения Пастернаков были под огромным влиянием и личности, и творчества Льва Николаевича[105].

Мысль о поражении высшему как условии духовного роста становится значимой в творчестве Пастернака[106]. Мы узнаем ее в хрестоматийном «Быть знаменитым некрасиво…»:

Но пораженья от победы

Ты сам не должен отличать.

Или же в стихотворении «Рассвет» Юрия Живаго (1947):

Со мною люди без имен,

Деревья, дети, домоседы.

Я ими всеми побежден,

И только в том моя победа.

«Доктор Живаго»: замысел, форма, идея

Творческая история романа «Доктор Живаго» долгая. Отдаленным его началом можно считать повесть «Детство Люверс», а работать над романом Пастернак начал в 1945 году и закончил через десять лет, 10 октября 1955‑го. Названия менялись, и заложенная в названии мысль заострялась: «Мальчики и девочки», «Когда мальчики выросли», «Записки Живульта», «Иннокентий Дудоров», «Свеча горела», «Три имени», «Опыт русского Фауста». Весной 1948 года было найдено окончательное название: «Доктор Живаго», отражающее мысль о преодолении смерти.

Язык романа притворяется прозой, но на самом деле это поэзия. Об этом свидетельствовал сам Пастернак в переписке, известной как «Шесть писем Джону Харрису»[107]. В них — один из ключей, важный, на мой взгляд, для понимания особенностей романа: «…я всегда стремился от поэзии к прозе, к повествованию и описанию взаимоотношений с окружающей действительностью, потому что такая проза мне представляется следствием и осуществлением того, что значит для меня поэзия. В соответствии с этим я могу сказать: стихи — это необработанная, неосуществленная проза…» Вот примеры прозы, родившейся из поэзии: «Вечер был сух, как рисунок углем»[108] (с. 48). Или: «За вороньими гнездами графининого сада показалась чудовищных размеров исчерна-багровая луна. Сначала она была похожа на кирпичную паровую мельницу в Зыбушине, а потом пожелтела, как бирючевская железнодорожная водокачка» (с. 178).

Замысел романа Пастернак определял как смысл личности. Не вокруг личности, а вокруг смысла личности. И смысл личности, по «Доктору Живаго», явлен через Новый Завет и через фигуру Христа. Например, в устах философа Николая Веденяпина так говорится про Христа в сравнении с Ветхим Заветом, в котором действовали пророки, вожди и народы, а не частные личности: «И вот пришел легкий и одетый в сияние, подчеркнуто человеческий, намеренно провинциальный, галилейский, и с этой минуты народы и боги прекратились и начался человек, человек-плотник, человек-пахарь, человек-пастух в стаде овец на заходе солнца, человек, ни капельки не звучавший гордо» (с. 56). Мысль о том, что не для народов, а для личностей Царство Божие, высказывает и Гордон: «Когда оно говорило: в царстве Божием нет эллина и иудея, — только ли оно хотело сказать, что перед Богом все равны? Нет, для этого оно не требовалось, это знали до него философы Греции, римские моралисты, пророки Ветхого завета. Но оно говорило: в том сердцем задуманном новом способе существования и новом виде общения, которое называется Царством Божиим, нет народов, есть личности» (с. 137). Трудно представить утверждение, в большей мере противоречащее идеологии коллективизма, чем это.

Сима Тунцева, размышляя о различиях Ветхого и Нового Заветов, также останавливается на том, что в них различная природа чуда. В Ветхом Завете чудо имеет божественную природу, например обмеление моря, когда иудейский народ, ведомый Моисеем, спасался от фараонова войска. А в Новом Завете, в рассказе о жизни обыкновенного человека, чудом становится сама его жизнь, потому что в нем вочеловечился Бог, обожествив тем самым самого человека. Эта мысль о значении частного человека в развертывании истории, которую мыслили масштабами народов и великих вождей, началась в нашей литературе с Пушкина и развилась в эпопее Толстого «Война и мир».

Роман описывает исторические события жизни России начала ХХ века, но их изображение не делает роман историческим: объективная история в нем, как и все прочие события, становится лишь толчком для саморефлексии и размышлений. История присутствует для того, чтобы выяснить, способствует она развитию личности или нет.

В центре романа — мысль, выраженная в монологах, стихах, письмах. И любое событие — встреча, историческое свершение, природное явление — становится толчком для развития мысли.

Одна из тем размышления героев — революция. Она поначалу вызывает восторг у Юрия Живаго: «Можно было бы сказать: с каждым случилось по две революции, одна своя, личная, а другая общая. Мне кажется, социализм — это море, в которое должны ручьями влиться все эти свои, отдельные революции, море жизни, море самобытности. <…> Сдвинулась Русь-матушка, не стоится ей на месте, ходит не находится, говорит не наговорится. Сошлись и собеседуют звезды и деревья, философствуют ночные цветы и митингуют каменные здания. <…> Как во времена апостолов» (с. 185).

Апостольское время — это начало новой истории, исцеление от отгнившего и отжившего. Революция в глазах героя на этом этапе его размышлений порождена самой жизнью: «Это откровение ахнуто... Оно начато не с начала, а с середины, без наперед подобранных сроков, в первые подвернувшиеся будни, в самый разгар курсирующих по городу трамваев. Это всего гениальнее. Так неуместно и несвоевременно только самое великое» (с. 249). Обратите внимание, как Пастернак создает контраст: он выбирает самую бытовую деталь («курсирующие по городу трамваи») и соединяет с великими переменами.

Но революция на глазах превращается в мертвящую догму, в утратившую смысл самоцель. Живаго говорит Ларисе: «…для вдохновителей революции суматоха перемен и перестановок — единственная родная стихия, что их хлебом не корми, а подай им что-нибудь в масштабе земного шара. Построения миров, переходные периоды — это их самоцель. Ничему другому они не учились, ничего не умеют. А вы знаете, откуда суета этих вечных приготовлений? От отсутствия определенных готовых способностей, от неодаренности. Человек рождается жить, а не готовиться к жизни. И сама жизнь, явление жизни, дар жизни так захватывающе нешуточны!» (с. 381).

Когда революция утратила смысл личности, она утратила звучание гениальности, которой герой восхищался вначале.

Главный посыл романа, заключенный уже в самом названии, в том, что смерти нет, что есть три способа ее преодолеть.

Первый способ — жить полнокровной духовной жизнью, которая возможна при духовном самостоянии. Второй способ — это любовь, которая есть неотъемлемая часть жизни. А третий — это искусство, о котором главному герою ясно, что оно «неотступно размышляет о смерти и неотступно творит этим жизнь»: «Большое, истинное искусство — то, которое называется Откровением Иоанна, и то, которое его дописывает» (с. 115). Искусство словно бы подводит к смертной черте и преодолевает ее, и человек вместе с ним.

Юрий Живаго умирает, и с ним же связана и тема воскресения. Он остается жить в природе, в детях, в памяти своих друзей и в своих стихах.

Роман как преодоление смерти, как утверждение бессмертия ощутила двоюродная сестра поэта, Ольга Фрейденберг, написавшая в своем письме к нему 29 ноября 1948 года: «В романе есть грандиозность иного сорта, почти непереносимая по масштабам, больше, чем идейная. Но, знаешь, последнее впечатление, когда закрываешь книгу, страшное для меня. Мне представляется, что ты боишься смерти, и что этим все объясняется — твоя страстная бессмертность, которую ты строишь, как кровное свое дело»[109].

О первом и последнем стихотворениях цикла доктора Живаго

Цикл стихотворений в последней части романа открывается стихом «Гамлет», а завершается «Гефсиманским садом». С чего герой начинал и к чему пришел — об этом эти два произведения, отражающие начало и конец пути.

Стихотворение «Гамлет» отсылает к Шекспиру. С тех пор как трагедию начали читать[110], Гамлет стал загадкой: ведь миссия героя обманчиво проста — отомстить убийце за отца. А он медлил, получив на руки бесспорные доказательства преступления Клавдия и не используя подворачивающиеся возможности.

Интерпретация мотивов главного героя менялась, потому что зависела от духовных исканий каждой эпохи. Во второй половине XIX века И. С. Тургенев в эссе «Гамлет и Дон Кихот» объяснил бездействие Гамлета тем, что в нем Шекспир воплотил принцип скептицизма: Гамлет — человек избыточно думающий, не верящий и не доверяющий даже себе и, следовательно, не способный перейти от мысли к делу. Тургенев всматривался в самого Гамлета, а Пастернак — в эпоху, в которую Гамлету довелось жить. Трагедия Шекспира начинается со злодеяния — с убийства короля, и оно губит не только Гамлета, но и Датское королевство. «Распалась цепь времен» — один из лейтмотивов шекспировского произведения. И с этой точки зрения миссия Гамлета — не отомстить недругу, но восстановить праведный порядок.

Стихотворение «Гефсиманский сад» повествует о молении Христа о чаше накануне ареста, судилища над ним и казни.

И «Гамлет», и «Гефсиманский сад» начинаются с того, что пространство света противостоит безграничной тьме. Вот первая строфа «Гамлета»:

Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислонясь к дверному косяку,

Я ловлю в далеком отголоске,

Что случится на моем веку.

Заявленное «я» лирического героя — это «я» или актера, играющего Гамлета, или самого Гамлета. А соединяя гул зрительного зала с отголоском из будущего, Пастернак сообщает пространству темпоральное измерение.

А вот строфа из «Гефсиманского сада», в которой сад противостоит нежилому пространству:

Ночная даль теперь казалась краем

Уничтоженья и небытия.

Простор вселенной был необитаем,

И только сад был местом для житья.

Начала первого и последнего стихотворений цикла созвучны друг другу, словно перекликаются.

Во второй строфе «Гамлета» на образ актера / Гамлета ложится отсвет образа Христа:

На меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на оси.

Если только можно, Aвва Oтче,

Чашу эту мимо пронеси.

Первые две строки напоминают о театре: образ «тысячи биноклей на оси», который внушает тревогу и лирическому герою, и читателю, поскольку стихотворение написано от первого лица. А вторые две строки вносят тему моления Христа в Гефсиманском саду, которая повторяется и в последнем стихотворении цикла:

И, глядя в эти черные провалы,

Пустые, без начала и конца,

Чтоб эта чаша смерти миновала,

В поту кровавом Он молил Отца.

Оба героя чувствуют неминуемую гибель — и оба молятся о спасении.

В «Гамлете» в последней строфе образы актера, Гамлета и Христа сливаются в общем осознании непредотвратимого страшного испытания. Во всех ипостасях лирический герой одинок, во всех обречен погибнуть:

Но продуман распорядок действий,

И неотвратим конец пути.

Я один, все тонет в фарисействе.

Жизнь прожить — не поле перейти.

И финал — он становится точкой расхождения стихотворений, до того как бы шедших рядом. Вот как звучит последняя строфа «Гефсиманского сада»:

Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты.

Если первое стихотворение цикла заканчивается тревожной неопределенностью, предчувствием одиночества, то последняя строфа «Гефсиманского сада» звучит как гимн победы жизни над смертью, вечного над прахом, человека над той тьмой, которая в «Гамлете» внушала герою страх. И эта победная строфа — последняя не только в стихотворении, но и в романе. Это последнее торжествующее слово.

И в победе света над мраком весь Пастернак!

Непонятый роман

Пастернак предложил рукопись романа «Доктор Живаго» журналам «Новый мир», «Литературная Москва» и «Знамя», но те отказались его публиковать. Идеологические оппоненты Пастернака выступили жестко. Вот, например, писатель и поэт Эммануил Казакевич, согласно дневнику Корнея Ивановича Чуковского: «Оказывается, судя по роману, Октябрьская революция — недоразумение и лучше было ее не делать»[111].

«Новый мир» резко раскритиковал рукопись: «Как позже резюмировал сам Пастернак, роман не мог быть напечатан из-за содержащихся в нем “ошибочных положений”, “что всякая революция есть явление исторически незаконное, что одним из таких беззаконий является Октябрьская революция, что она принесла России несчастья и привела к гибели русскую преемственную интеллигенцию”»[112].

Профессор Фредерик Х. Уайт полагает, что «особое негодование советских чиновников вызывало изображение Юрия Живаго как пассивного индивидуалиста, само существование которого подрывало советскую веру в коллективное общество»[113].

Роман не приняли не только идеологические оппоненты, но и близкие Пастернаку друзья. Ахматова одобрила только пейзажи, а Чуковский в дневнике писал: «У меня с Пастернаком — отношения неловкие: я люблю некоторые его стихотворения, но не люблю иных его переводов и не люблю его романа “Доктор Живаго”, который знаю лишь по первой части, читанной давно. Он же говорит со мной так, будто бы я безусловный поклонник всего его творчества, и я из какой-то глупой вежливости не говорю ему своего отношения»[114].

Уже позже Бродский также отрицал жизнеспособность романа: «…стихи, которыми завершается роман Пастернака, прекрасны, а роман плох. И плох он потому, что Пастернак — поэт, и когда он пишет стихи, он умеет подчиняться диктату языка, умеет устанавливать свои собственные нормы. В прозе ему это не удается, и тогда он пытается опереться на то, что привык считать абсолютным образцом прозы. А в результате роман получился неожиданно толстовским. Мертворожденным. Преображение поэта в романиста почти никогда не удается. Обратное происходит легче: тому примеры — Томас Харди, Бунин»[115].

Среди первых читателей, которые прочитали «Доктора Живаго» в рукописи 1956 года, был недавний узник ГУЛАГа, писатель Варлам Шаламов. Своему товарищу по заключению, в то время ссыльнопоселенцу на Колыме Аркадию Захаровичу Добровольскому он написал летом 1956‑го: «…все, что с нами было, не прошло для него [Пастернака] бесследно, и знамя большой русской литературы он смог держать высоко. Если бы Вы читали его роман, его гениальный роман, Вы увидели бы, что все эти вопросы подняты и ответы утверждаются с толстовской силой…»[116].

Шаламов общался и с Пастернаком лично: у них завязалась переписка в 1952 году, когда Шаламов освободился из заключения и жил в маленьком якутском поселке[117]. Пастернак выслал ему не вполне завершенную рукопись до публикации, и она вызвала в Шаламове бурю чувств и мыслей, о которых он написал Пастернаку: «Ваш роман поднимает много вопросов, слишком много, — для того, чтобы перечислить и развить их в одном письме. И первый вопрос — о природе русской литературы. У писателей учатся жить. Они показывают нам, что хорошо, что плохо, пугают нас, не дают нашей душе завязнуть в темных углах жизни. Нравственная содержательность есть отличительная черта русской литературы. Это осуществимо лишь тогда, когда в романе налицо правда человеческих поступков, т. е. правда характеров. Это — другое, нежели правда наблюдений. Я давно уже не читал на русском языке чего-либо русского, соответствующего адекватно литературе Толстого, Чехова и Достоевского. “Доктор Живаго” лежит, безусловно, в этом большом плане» (Озерки, январь, 1954)[118].

Публикация за рубежом

Хотя советские журналы не публиковали роман, в апрельском номере «Знамени» вышли стихи из «Доктора Живаго». 20 мая 1956 года с Пастернаком в Переделкине встретился итальянский коммунист и сотрудник московского радио Серджио д’Анджело, искавший современные советские произведения для издательства итальянского коммуниста Джанджакомо Фельтринелли. Д’Анджело предложил Пастернаку передать рукопись Фельтринелли, чтобы перевести ее на итальянский и опубликовать после выхода романа в советской печати. Пастернаку хотелось издать роман во что бы то ни стало, он согласился, и Фельтринелли заключил с ним контракт. Летом 1956‑го Пастернак предоставил экземпляры рукописи для перевода на французский и английский. На итальянский язык роман переводил Петро Цветеремич, который закончил работу 18 июня 1957 года.

В СССР Пастернака пытались заставить переработать рукопись, а также отсрочить (или отменить) публикацию «Доктора Живаго» за рубежом. В конце концов объявили, что Пастернак принял к сведению замечания коллег и готов отредактировать свое произведение. В январе 1957‑го договор на издание романа заключило Государственное издательство художественной литературы, началась редакторская работа. «Возник такой план: чтобы прекратить все кривотолки (за границей и здесь), тиснуть роман в 3‑х тысячах экземплярах, и сделать его таким образом недоступным для масс, заявив в то же время: у нас не делают Пастернаку препон»[119], — записывает Чуковский. Скоро стало понятно, что единственный путь книги к читателю — зарубежная публикация.

Фельтринелли же после жестокого подавления Венгерского восстания в 1956 году утвердился в своем намерении роман издать. В Гослитиздате просили не публиковать итальянский перевод раньше русского издания и тянули время. Затем секретариат Союза писателей и вовсе потребовал вернуть рукопись романа. Несмотря на все усилия советской стороны, роман на итальянском языке поступил в книжные магазины 23 ноября 1957 года[120]. За следующие два года роман вышел более чем на 20 языках и полгода продержался в списке бестселлеров по версии «The New York Times»[121].

С советской стороны, дабы бросить тень на Фельтринелли, объявили, что итальянский издатель по собственному почину, без согласия Пастернака, издал «неотредактированный» вариант[122].

Пастернак и Нобелевская премия

Советская власть оставалась равнодушна к тому, что в послевоенные годы Нобелевский комитет рассматривал кандидатуры писателей-эмигрантов. А вот возможность появления среди кандидатов Пастернака ее раздражала.

Отношение советской власти к поэту иллюстрировали различные высказывания А. А. Фадеева. В 1946 году из Нобелевского комитета произошла утечка информации о номинировании Пастернака, а в сентябре 1946‑го «Литературная газета» опубликовала выступление Фадеева 17-го числа на общемосковском собрании писателей. Заседание проходило после исключения из членов Союза писателей Ахматовой и Зощенко, и Фадеев сказал: «Возьмите творчество Пастернака. Его творчеству присущи также черты безыдейности и аполитичности… И, однако, у нас находятся критики и писатели, которые превозносят поэзию Пастернака, как будто она может служить идеалом для нас, наследников великой русской поэзии»[123]. 3 марта 1945 года на встрече советских писателей с британскими коллегами в Лондоне он говорил о Пастернаке, которого ожидали в Великобритании: «Пастернак никогда не был популярен в СССР у широкого читателя в силу исключительного индивидуализма и усложненной формы его стихов, которую трудно понимать. У него было два произведения “1905 год” и “Лейтенант Шмидт”, которые имели общественное значение и были написаны просто. Но, к сожалению, он не пошел дальше по этому пути»[124].

О другом высказывании Фадеева по поводу Пастернака в своих мемуарах писал Илья Эренбург: «Помню нашу встречу после доклада Фадеева, в котором он обличал “отход от жизни” некоторых писателей, среди них Пастернака. Мы случайно встретились на улице… Александр Александрович уговорил меня пойти в кафе, заказал коньяк и сразу сказал: “Илья Григорьевич, хотите послушать настоящую поэзию?..” Он начал читать на память стихи Пастернака, не мог остановиться, прервал чтение только для того, чтобы спросить: “Хорошо?” Это было не лицемерием, а драмой человека, отдавшего всю свою жизнь делу, которое он считал правым»[125].

Сам Пастернак знал об амбивалентном отношении к нему Фадеева: «Фадеев лично ко мне хорошо относится, но если ему велят четвертовать, он добросовестно это выполнит и бодро об этом отрапортует, хотя и потом, когда снова напьется, будет говорить, что ему меня жаль и что я был очень хорошим человеком»[126].

Фадеев был одним из ведущих писателей СССР, обласканный властью, и его поведение в отношении Пастернака подтверждает, что вручение Нобелевской премии хорошо кончиться для Пастернака не могло, особенно в свете того, что роман «Доктор Живаго» использовался западными спецслужбами для антикоммунистической пропаганды.

Кроме того, в СССР после просьбы шведской стороны прислать в Стокгольм книги советского писателя Бориса Пильняка для пополнения библиотеки Шведской академии опасались рассмотрения его кандидатуры: Пильняк пропал без вести (а на самом деле был расстрелян) в 1937 году. Правда, опасения оказались напрасными: среди кандидатов фамилии Пильняка не оказалось.

Кандидатуру Пастернака в 1946‑м (а также в 1947‑м и 1949‑м) выдвигал известный английский славист Сесил Морис Боура — общепризнанный знаток русской поэзии Серебряного века, переводивший, помимо стихов Пастернака, произведения Александра Блока, Осипа Мандельштама и других русских поэтов. В 1948 и 1950 годах Пастернака номинировал уважаемый литературовед и театровед Мартин Ламм.

Судя по переписке с двоюродной сестрой Ольгой Фрейденберг, до Пастернака и его близких доходили слухи о его номинировании. Фрейденберг пишет 4 ноября 1954 года: «У нас идет слух, что ты получил Нобелевскую премию. Правда ли это? Иначе — откуда именно такой слух? Мой вопрос, возможно, очень глуп. Но как же его не задать? Жду с нетерпеньем твоей открытки. Будь здоров!»[127]. А Пастернак ответил 12 ноября 1954 года: «Такие же слухи ходят и здесь. Я — последний, кого они достигают, я узнаю о них после всех, из третьих рук. <…> Я скорее опасался, как бы эта сплетня не стала правдой, чем этого желал, хотя ведь это присуждение влечет за собой обязательную поездку за получением награды, вылет в широкий мир, обмен мыслями — но ведь опять-таки не в силах был бы я совершить это путешествие обычной заводной куклою, как это водится, а у меня жизнь своих, недописанный роман, и как бы все это обострилось! Вот ведь вавилонское пленение! По-видимому, бог миловал, эта опасность миновала. <…> Потом люди слышали по Би-би-си, будто (за что купил, продаю) выдвинули меня, но, зная нравы, запросили согласия представительства, ходатайствовавшего, чтобы меня заменили кандидатурой Шолохова, по отклонении которого комиссия выдвинула Хемингуэя, которому, вероятно, премию и присудят. Хотя некоторые говорят, будто спор еще не кончен. Но ведь все это болтовня, хотя и получившая большое распространение. Но мне радостно было и в предложении попасть в разряд, в котором побывали Гамсун и Бунин, и, хотя бы по недоразумению, оказаться рядом с Хемингуэем»[128].

В 1957 году французский экзистенциалист Альбер Камю получил Нобелевскую премию и прочел доклад «Художник и время» в Уппсальском университете[129]. В нем он упомянул имя Пастернака в ряду «великих» в следующем контексте: «…художники, отвергающие буржуазное общество и его формальное искусство, но стремящиеся описывать реальность, и только ее одну, оказываются в трагическом тупике. Они должны быть реалистами, но не могут стать ими. Они хотят подчинить свое искусство реальной действительности, а ее невозможно описать, не прибегая к выбору, который подчиняет ее своеобразию искусства. Прекрасное и трагическое творчество первых лет русской революции наглядно демонстрирует нам эту пытку. Все, что Россия показала в эту эпоху, — Блок и великий Пастернак, Маяковский и Есенин, Эйзенштейн и первые певцы цемента и стали, — являет собою блестящую лабораторию форм и тем, плодотворных и смятенных исканий. И, однако, пришлось отказаться от всего этого, придя к выводу, что нельзя быть реалистом, когда невозможен сам реализм. Диктатура там, как и повсюду, резала по живому: реализм, согласно ее принципам, был необходим… при условии, что он согласится быть социалистическим»[130].

Камю предложил кандидатуру Пастернака на премию 1958 года, о чем знали в Союзе писателей СССР (впрочем, как и о содержании доклада)[131]. Помимо Пастернака, кандидатами в том году были Михаил Шолохов, Альберто Моравиа и Эзра Паунд.

В конце октября 1958 года радио «Освобождение» (позднее переименованное в радио «Свобода») несколько дней вещало о Пастернаке и его Нобелевской премии по соображениям скорее политическим, нежели литературным: радиостанцию учредило ЦРУ через подставную организацию Американский комитет по освобождению от большевизма с целью невоенного свержения коммунистических режимов.

В день присуждения Нобелевской премии, 23 октября 1958 года, радио «Освобождение» транслировало концерт Чайковского, но прервало трансляцию для экстренного сообщения о том, что Пастернак стал нобелевским лауреатом и что он получил премию «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа». Из формулировки следует, что заслуги поэта-лирика современности Шведская академия поставила на первое место, а заслуги в прозе — на второе. Впрочем, Чуковский рассудил так: «Ведь Пастернаку дали премию не только за “Живаго” — но за его стихи, за переводы Шекспира, Шиллера, Петёфи, Гёте, за огромный труд всей его жизни, за который ему должен быть признателен каждый советский патриот»[132].

Вслед за новостью последовал обзор биографии советского писателя и чтение фрагментов романа. На следующий день радио «Освобождение» сообщило, что в Переделкино пришла официальная телеграмма из Стокгольма, а также о начале травли советского нобелевского лауреата. Тогда же, 24 октября, на дачу к Пастернаку пришел Константин Федин и потребовал, чтобы поэт демонстративно отказался от Нобелевской премии[133], но Пастернак в тот же день отослал телеграмму в Нобелевский комитет с благодарностью за награждение. 25 октября радио «Освобождение» объявило, что Пастернак Нобелевскую премию принял.

Хроники травли

В день присуждения премии Президиум ЦК КПСС принял постановление «О клеветническом романе Б. Пастернака». Решение Нобелевского комитета было интерпретировано как попытка втянуть СССР в холодную войну. Интересно, что в том же году Нобелевскую премию получили советские физики Павел Черенков, Илья Франк и Игорь Тамм — их награждение никто не расценил как провокационную вылазку.

К. И. Чуковский предложил вместе поехать к тогдашнему министру культуры Екатерине Фурцевой и объяснить ей, что роман был напечатан против воли Пастернака, но тот отказался и решил написать Фурцевой письмо, «как будто нарочно рассчитанное, чтобы ухудшить положение»[134].

24 октября Пастернак получил повестку на заседание в Союзе писателей. О том, как он ее воспринял, Чуковский написал в дневнике три дня спустя: «Лицо у него потемнело, он схватился за сердце и с трудом поднялся на лестницу к себе в кабинет. Мне стало ясно, что пощады ему не будет, что ему готовится гражданская казнь, что его будут топтать ногами, пока не убьют, как убили Зощенку, Мандельштама…»[135].

25 октября 1958 года в «Литературной газете» появилась статья, с которой и началась публичная травля поэта. В ней говорилось: «Книга Пастернака — житие злобного обывателя, врага революции — была принята на вооружение реакционной печатью как средство разжигания холодной войны. <…> Пастернак в своем романе откровенно ненавидит русский народ, он не говорит ни одного доброго слова по адресу наших рабочих, крестьян, красноармейцев. “Доктор Живаго” — это сгущенная, сконденсированная клевета на советских партизан и Красную армию, на все великое творчество строителей новой жизни на советской земле. Понятно, почему автора-клеветника предпочли писателю, посвятившему свое творчество изображению людей, вышедших из гущи народной»[136]. В тот же день, по воспоминаниям Ольги Ивинской[137], руководство Литинститута организовало демонстрацию с плакатами с требованием выслать Пастернака за границу.

26 октября «Правда» опубликовала статью Давида Заславского «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка», а все центральные и местные газеты перепечатали материалы «Литературной газеты».

27 октября прошло совместное заседание президиума правления Союза писателей СССР, бюро Оргкомитета Союза писателей РСФСР и президиума правления Московской писательской организации. Повестку сформулировали так: «О действиях члена Союза писателей Б. Л. Пастернака, несовместимых со званием писателя». Сам Пастернак, сославшись на нездоровье, не присутствовал.

28 октября в «Литературной газете» опубликовали «Постановление президиума правления ССП, бюро Оргкомитета СП РСФСР, президиума правления Московской писательской организации» об исключении Пастернака из Союза писателей и лишении его звания советского писателя.

29 октября Пастернак направил А. Эстерлингу телеграмму с отказом от премии: «В силу того значения, которое получила присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен от нее отказаться. Не сочтите за оскорбление мой добровольный отказ»[138].

31 октября состоялось очередное собрание в Союзе писателей, и Пастернак снова на него не явился. Но он направил в президиум союза письмо. В нем он выразил сожаление, что награждение советского писателя вызвало чувства, обратные радости: «Я думал, что радость моя по поводу присуждения мне Нобелевской премии не останется одинокой, что она коснется общества, часть которого я составляю. В моих глазах честь, оказанная мне, современному писателю, живущему в России, и, следовательно, советскому, оказана вместе с тем и всей советской литературе. Я огорчен, что был так слеп и заблуждался»[139]. А завершил свое письмо он так: «Обстоятельства могут вас заставить в расправе со мной зайти очень далеко, чтобы вновь под давлением таких же обстоятельств меня реабилитировать, когда будет уже поздно… Не торопитесь, прошу вас. Славу и счастья вам это не прибавит»[140]. Конечно, такие слова только разожгли ярость его противников.

Большинство на тогдашнем собрании, включая и близких Пастернаку Чуковских, осуждали поэта: для многих такая необходимость стала тяжким личным решением — все боялись, что Пастернака и поддержавших его лишат не то что членства в Союзе писателей, а гражданства. Некоторые на то памятное заседание не явились, найдя уважительные причины: А. Т. Твардовский, М. А. Шолохов, В. А. Каверин, Б. А. Лавренёв, С. Я. Маршак, И. Г. Эренбург, Л. М. Леонов. Но нашелся единственный человек, член Союза писателей, который голосовал против исключения Пастернака. Это была А. С. Аллилуева, сестра покончившей с собой жены Сталина.

Б. А. Слуцкий выступил 31 октября на общемосковском собрании писателей, созванном по «делу Пастернака», с речью: «Премия Пастернаку дана из-за ненависти к нам… Пастернак — лауреат Нобелевской премии против коммунизма»[141]. Позже Слуцкий жестоко поплатился за свое отступничество. Он написал:

Уменья нет сослаться на болезнь,

таланту нет не оказаться дома.

Приходится, перекрестившись, лезть

в такую грязь, где не бывать другому[142].

Вновь к теме он вернулся в 1964 году (уже после смерти Пастернака):

Где-то струсил. И этот случай,

как его там ни назови,

солью самою злой, колючей

оседает в моей крови.

Солит мысли мои, поступки,

вместе, рядом ест и пьет,

и подрагивает, и постукивает,

и покоя мне не дает[143].

Поэт Г. М. Поженян, друг Слуцкого, впоследствии писал, что того многие годы «мучил грех» и «врачи подозревали, что его выступление на том позорном собрании стало причиной для неизлечимой душевной болезни»[144].

В номере «Литературной газеты» от 1 ноября 1958 года отдали целую полосу под публикации выдержек из «писем трудящихся». Ирония заключалась в том, что прочесть роман могли лишь единицы, так как в СССР он был запрещен. Так и родился афоризм «Пастернака не читал, но осуждаю!».

Обличительные митинги проходили на рабочих местах, в институтах, заводах, чиновных организациях, творческих союзах, где составлялись коллективные оскорбительные письма с требованием покарать опального поэта.

Лидия Корнеевна Чуковская со слов брата в «Записках об Анне Ахматовой» так сформулировала мысли обо всей этой истории, приведшей к вынужденному отступничеству: «Пастернак — гений, его поэзии суждено бессмертие, он это знает, а мы обыкновенные смертные люди и не нам позволять себе вольничать. Мы должны вести себя, как требует власть»[145]. А еще она записала слова отца, Корнея Чуковского, не простившего себе этого отступничества: «Хорошо бы написать роман о судьбах здешних писателей под названием “Разложение”. Одних расстреливали или загоняли в гроб, других разлагали. Никто из нас не уцелел»[146].

Джавахарлал Неру и Альбер Камю ходатайствовали перед Никитой Сергеевичем Хрущёвым о Пастернаке, а радио «Освобождение» обратилось с просьбой о поддержке ко многим известным писателям, включая Эрнеста Хемингуэя, в то время очень популярного в СССР. Не до конца уяснив ряд нюансов, например был ли перевод на итальянский разрешен автором, Хемингуэй поколебался, но в итоге выступил с поддержкой, о чем свидетельствовала Ольга Ивинская. Она процитировала: «Эрнест Хемингуэй: Я подарю ему дом, чтобы облегчить ему жизнь на Западе. Я хочу создать для него условия, необходимые для продолжения его творчества. Я понимаю душевную разорванность, в которой сейчас должен находиться Борис. Я знаю, насколько глубоко он врос всем своим сердцем в Россию. Для такого гения, как Пастернак, разрыв с родиной был бы трагедией. Но если он приедет к нам — мы его не разочаруем. Я сделаю все, что в моих скромных силах, чтобы сохранить миру этот творческий гений. Я каждый день думаю о Пастернаке»[147].

За Бориса Леонидовича Пастернака заступился и международный ПЕН-клуб, адресовав телеграмму Союзу писателей: «Из Парижа. Союзу советских писателей (получена 30.10.1958). Международный ПЕН-клуб очень взволнован слухами, касающимися Пастернака, просит вас защитить поэта, создав ему свободную атмосферу для творчества. Писатели всего мира думают о нем как о своем собрате. Андре Шамсон, президент Международного ПЕН-клуба, Давид Карвер, секретарь»[148].

Прислали телеграмму и английские писатели: «Из Лондона. Председателю Союза писателей СССР (получена 30.10.1958). Мы глубоко встревожены судьбой одного из величайших поэтов и писателей мира Бориса Пастернака. Мы рассматриваем роман “Доктор Живаго” как волнующее личное свидетельство, а не как политический документ. Во имя той великой русской литературной традиции, которая стоит за вами, мы призываем вас не обесчестить эту традицию, подвергая гонениям писателя, почитаемого всем цивилизованным миром. Морис Боура, Кеннеди Кларк, Томас Элиот, Э. Форстер, Грехэм Грин, Олдос Хаксли, Джулиан Хаксли, Роуз Маколей, Соммерсет Моэм, Джон Пристли, Алан Прайс, Джонс Херберт Рид, Бертран Рассел, К. П. Сноу, Стивен Спендер, Ребекка Уэст»[149].

Можно назвать две основные причины травли. Первая из них — это, конечно, идеологическое противостояние СССР и западного мира, в котором Пастернак и его роман стали разменной монетой. Эту мысль сформулировал Евгений Евтушенко: «Желая столкнуть Хрущёва с пути либерализации и опытным нюхом почуяв, что какая-то часть его души тоже хочет “заднего хода”, идеологические чиновники подготовили искусно подобранный из “контрреволюционных цитат” “дайджест” в 35 страниц из “Доктора Живаго” для членов Политбюро и умело организовали на страницах газет “народное возмущение” романом, который никто из возмущавшихся им не читал. Пастернаком начали манипулировать, сделав его роман картой в политической грязной игре — и на Западе, и внутри СССР. Антикоммунизм в этой игре оказался умней коммунизма, потому что выглядел гуманней в роли защитника преследуемого поэта, а коммунизм, запрещая этот роман, был похож на средневековую инквизицию. Но партийной бюрократии было плевать, как она выглядит в так называемом “мировом общественном мнении”, — ей нужно было удержаться у власти внутри страны, а это было возможно лишь при непрерывном производстве “врагов советской власти”. Самое циничное в истории с Пастернаком в том, что идеологические противники забыли: Пастернак — живой человек, а не игральная карта, и сражались им друг против друга, ударяя его лицом по карточному столу своего политического казино»[150].

Но подозреваю, что помимо этой очевидной причины была еще одна, менее очевидная и более метафизическая, обозначенная Бродским в интервью «Язык — единственный авангард», причем справедливая не только применительно к Пастернаку: «Литература почти всегда находится в очень сильном — по крайней мере лингвистическом — отрыве от лингвистической догмы государства. Ведь все, мягко говоря, неприятности, которые случались в биографиях русских поэтов в двадцатом, например, столетии — это моя точка зрения — объясняются не политической платформой этих людей. Никто из них не говорил “долой советскую власть”, никто не выступал с подобными лозунгами. Все дело в том, что язык этих людей сильно отличается от языка официоза»[151].

Идеологическая система, стремящаяся к унификации образа мысли граждан, унифицирует язык и не прощает инакоречия. А любой великий писатель или поэт прежде всего — создатель уникального языка и, как следствие, мысли. Он выводит читателя из-под гипноза куцых идеологических реплик, имитирующих мысли не более настоящие, чем нарисованный на стене папы Карло очаг. Такого рода системе и большому писателю просто не ужиться.

Вместо нобелевской речи

Пастернак очень опасался, что его лишат гражданства. Он написал письмо Н. С. Хрущёву: «Я связан с Россией рождением, жизнью, работой. Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне ее. Каковы бы ни были мои ошибки и заблуждения, я не мог себе представить, что окажусь в центре такой политической кампании, которую стали раздувать вокруг моего имени на Западе. Осознав это, я поставил в известность Шведскую академию о своем добровольном отказе от Нобелевской премии. Выезд за пределы моей Родины для меня равносилен смерти, и поэтому я прошу не принимать по отношению ко мне этой крайней меры. Положа руку на сердце, я кое-что сделал для советской литературы и могу еще быть ей полезен»[152]. Это письмо газеты опубликовали 2 ноября.

Поскольку от Нобелевской премии писатель вынужденно отказался, нобелевскую речь ему не довелось произнести. Вместо нее он написал в 1959 году стихотворение «Нобелевская премия». В нем четыре строфы, но соблюдены смысловые части жанра нобелевского выступления. В начале говорится о личных обстоятельствах на языке метафорическом, но прозрачном:

Я пропал, как зверь в загоне.

Где-то люди, воля, свет,

А за мною шум погони,

Мне наружу ходу нет.

Темный лес и берег пруда,

Ели сваленной бревно.

Путь отрезан отовсюду.

Будь что будет, все равно.

А далее поэт переходит к той части, в которой принято размышлять о причинах, по которым премию присудили выступающим, но акценты сместились: речь не столько о причинах награды, сколько о причинах травли:

Что же сделал я за пакость,

Я убийца и злодей?

Я весь мир заставил плакать

Над красой земли моей.

Завершается стихотворение тем, что можно назвать писательским манифестом:

Но и так, почти у гроба,

Верю я, придет пора —

Силу подлости и злобы

Одолеет дух добра.

Несмотря на трагическое звучание стихотворения, оно все равно заканчивается верой в победу добра. И потому пусть вторым словом в нашем сюжете нобелевских речей станет «дух добра».

Это стихотворение поэт переправил Жаклин де Пруайар, которая занималась вопросами публикации романа «Доктор Живаго». Правда, как сообщал сын Пастернака Евгений Борисович, согласия на публикацию стихотворения Пастернак не давал. Тем не менее 11 февраля 1959 года оно появилось в английской газете «Daily Mail». Публикация принесла новую невзгоду. 14 марта поэта вызвали на допрос к генеральному прокурору СССР, где угрожали обвинением по статье 1 «Измена Родине» Закона СССР от 25 декабря 1958 года «Об уголовной ответственности за государственные преступления».

Смерть, похороны, реабилитация

Нервная нагрузка обернулась тяжкой болезнью. У Пастернака обнаружился рак легких. Большую часть времени он проводил теперь в Переделкине. Постепенно отношения с властью налаживались, но здоровье было подорвано безвозвратно. На 71‑м году жизни 30 марта 1960 года в Переделкине Пастернак скончался. На смерть писателя откликнулась Анна Ахматова, которая в это время находилась в Боткинской больнице:

Умолк вчера неповторимый голос,

И нас покинул собеседник рощ.

Он превратился в жизнь дающий колос

Или в тончайший, им воспетый дождь.

И все цветы, что только есть на свете,

Навстречу этой смерти расцвели.

Но сразу стало тихо на планете,

Носящей имя скромное… Земли.

Ахматова назвала это стихотворение «Памяти Бориса Пастернака», но при публикации в октябрьском номере журнала «Знамя» за 1964 год ей пришлось, по требованию цензуры, заменить заголовок на «Смерть поэта», а также не указывать дату написания. Новое название показалось привычным, и цензоры не обратили на него внимания, вероятно, не зная, что стихами с таким же названием, восходящим к лермонтовским строкам по поводу гибели Пушкина, Пастернак почти 35 лет назад отозвался на гибель Маяковского. Ахматова подчинилась внешне, но на деле переиграла цензуру. Стихи посредством говорящего с русской поэтической традицией названия усилили пафос об увенчании поэтическим венцом поэта, загубленного непросвещенной властью.

Но цензура таки сыграла свою неблаговидную роль. В 1965 году в свет вышел последний прижизненный сборник Ахматовой «Бег времени», в который вошло это стихотворение. И цензура, без согласия Анны Андреевны, подменила дату, указав 1957 год вместо 1960‑го. Вероятно, цензоры надеялись на беспамятство читателей.

Литератор Борис Ямпольский вспоминал: «О его смерти (“Только что ночью сегодня”) я узнал случайно. От соседа, идя на работу. Сосед — из “Голоса Америки”. Наши молчали, как воблы. Стыдливое уведомление в “Литературке” промелькнуло на третьи сутки только, в день похорон уже. Ни раньше, ни позже! Говорю: промелькнуло, потому что — величиной с трамвайный билетик, петитом. И уведомлялось о кончине не более как “члена Литфонда”, от имени Литфонда»[153].

Похоронили Пастернака на Переделкинском кладбище. Его пришли проводить в последний путь Наум Коржавин, Булат Окуджава, Андрей Вознесенский, Кайсын Кулиев. Среди провожавших Пастернака был также Герман Плисецкий, поэт и переводчик с персидского языка. Его потом не печатали до 1981 года за участие в прощании. Впервые сборник его собственных стихов, «Пригород», был опубликован лишь в 1990‑м. В него вошло стихотворение «Памяти Пастернака», написанное 4 июля 1960 года:

Поэты, побочные дети России!

Вас с черного хода всегда выносили.

<…>

Я плачу, я слез не стыжусь и не прячу,

хотя от стыда за страну свою плачу.

Бывало мне больно, бывало несытно,

но этого мало — сегодня мне стыдно.

Какое нам дело, что скажут потомки?

Поэзию в землю зарыли подонки.

Мы славу свою уступаем задаром:

как видно, она не по нашим амбарам.

Как видно, у нас ее край непочатый —

поэзии истинной — хоть не печатай!

Лишь сосны с поэзией честно поступят:

корнями схватив, никому не уступят.

После смерти Пастернака начался путь к восстановлению его репутации и литературному бессмертию.

До 1989 года он не упоминается в школьной программе. Однако уже в 1965‑м, то есть через пять лет после смерти, в серии «Библиотека поэта» опубликовано почти полное его поэтическое наследие. В 1968 и 1975 годах в «Краткой литературной энциклопедии» и в «Большой советской энциклопедии» появились нейтральные по стилистике статьи, посвященные ему. В 1987‑м отменили исключение Пастернака из Союза писателей. А в 1988‑м в журнале «Новый мир» впервые опубликовали «Доктора Живаго».

Первого декабря 1989 года в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина открыли выставку «Мир Пастернака». Посол Швеции Эрьян Бернер передал в качестве экспоната диплом лауреата Нобелевской премии. А вот золотую медаль Шведская академия решила передать лично сыну Пастернака в рамках торжественных мероприятий нобелевского фестиваля того же года.

Церемония вручения состоялась в Стокгольме 10 декабря 1989 года. Выступал Мстислав Ростропович, который исполнял сюиту Баха — то же произведение, которое он исполнял у Берлинской стены перед ее падением.

В 1980‑е творчество Пастернака становится известным не только западному, но и китайскому читателю. Первоначально интерес читателей из КНР был обусловлен тем, что Пастернак — нобелевский лауреат, но скоро молодое поколение поэтов ощутило «невыразимую близость душ» с ним, как это сформулировал Ван Цзясинь, на творчество которого стихи русского писателя оказали особенно сильное влияние. В 2014‑м в Шанхае вышло Полное собрание сочинений Пастернака в двух томах.

Лично для меня самой удивительной и показательной стала история про Тарантино. В 2004 году он приехал в Москву, и для него была подготовлена обширная культурная программа. Но великий режиссер с трапа самолета отказался от всего и потребовал, чтобы его отвели на могилу Пастернака. Там он и провел долгое время — в тишине у надгробия.

Советуем почитать

Агеносов В. В., Ли Иннань. Борис Пастернак в творчестве новых китайских поэтов (на примере стихотворений Ван Цзясиня) // Мир русскоговорящих стран. 2019. № 2 (2). С. 58–70.

Красавченко Т. Н. «Доктор Живаго» с английским акцентом // Литературоведческий журнал. 2020. № 4 (50). С. 61–85.

Летопись жизни и творчества Б. Л. Пастернака. В 3 т. / авт.-сост. А. Сергеева-Клятис, Р. Лихт. М., 2022.

Полонская С. В. «Доктор Живаго» Б. Л. Пастернака в итальянской критике 1950‑х: дискуссия в журнале «Il Ponte» // Вестник Костромского государственного университета. 2021. Т. 27. № 3. С. 177–182.

Сухих И. Н. «Доктор Живаго»: пятьдесят восьмой и другие годы // Мир русского слова. 2017. № 1. С. 81–87.

Уайт Ф. Х. 1958: Хемингуэй, Пастернак и Нобелевская премия по литературе // Rossica. Литературные связи и контакты. 2022. № 3. С. 179–200.

Б. Л. Пастернак. Нобелевская премия

Глава 4

Шолохов и мир

Человек есть поступок.

Владимир Бибихин. Язык философии

От первой революции до «Судьбы человека»

Михаил Александрович Шолохов родился в станице Вёшенская на хуторе Кружилин 11 (24) мая 1905 года. Его отец, Александр Михайлович Шолохов, происходил из Рязанской области. Он сменил много занятий: и скот скупал, и сеял хлеб на покупной земле, и приказчиком был, и управляющим на паровой мельнице — вот неполный перечень всех его занятий. Мать, Анастасия Даниловна Черникова, происходила от бывшего крепостного из Черниговской губернии. Она рано осиротела, служила помещице Поповой, и та выдала ее насильно замуж за сына станичного атамана Кузнецова. От него Анастасия ушла к Александру Шолохову, а официально они поженились после смерти ее первого мужа.

Семья часто переезжала. В географии их перемещений и хутор Каргин, и Воронежская область, и Москва. В 1919 году Михаил Шолохов окончил четвертый класс Вёшенской гимназии, а в 1920‑м, когда ему исполнилось 15, на Дону установилась советская власть. Шолохов безоговорочно ее принял и стал учителем по ликвидации безграмотности среди взрослого населения в хуторе Латышове Каргинской станицы. Он пытался участвовать в деятельности недавно образованной комсомольской ячейки, но в комсомол его не приняли, так как он считался сыном эксплуататора.

В том же 1920 году он стал продовольственным инспектором, командовал продотрядом в 270 человек и занимался продразверсткой. Дважды оказывался на краю гибели. Сначала вместе со своей группой Шолохов попал в плен к Махно и ждал расстрела, но его пощадили. А в августе 1922‑го его арестовали свои же за излишнюю даже по тем временам жестокость во время продразверстки. Семнадцатилетний подросток, он не знал ни меры, ни пощады. Но родители принесли подложную метрику. По ней выходило, что он на два года младше. Такое же впечатление он производил и внешне: низенький, лицо моложавое. Поверив, что ему 15, трибунал заменил расстрел годом исправительных работ в колонии для несовершеннолетних и отправил в Болшево под Москвой.

Отработав год и выйдя на свободу, будущий писатель остался в Москве и занялся самообразованием. Как некогда отец, он сменил множество профессий: и грузчика, и разнорабочего, и каменщика, и трудился в домоуправлении рабочего жилищно-строительного кооператива «Берите пример!». Он посещал литературные вечера и семинары группы «Молодая гвардия». Первые публикации появились в 1923 году. Это были фельетоны на злобу дня.

В 1924 году Шолохов вернулся на Дон и написал «Донские рассказы» (книга выйдет в 1926‑м с предисловием Александра Серафимовича). Тогда же он посватался по любви к Лидии Петровне Громославской, младшей дочери станичного атамана Петра Яковлевича Громославского. Тот же настоял, чтобы Шолохов женился на старшей дочери — Марии (1901–1992). Для нашего повествования примечательно ее прошлое: в 1918 году она училась в Усть-Медведицкой гимназии, директором которой состоял Фёдор Крюков — признанный в начале ХХ века писатель. Ему, по некоторым версиям, приписывается авторство «Тихого Дона».

Молодые обвенчались в 1924 году. В браке у них родилось четверо детей: Светлана, Александр, Михаил, Мария.

Светлана Михайловна Шолохова, дочь писателя, вспоминала: «Мама была старше папы на три года. Но когда он посватался, и мама спросила: “Сколько тебе лет?” — он ответил: “Мы с тобой ровесники”. Узнала она, что он ее обманул, уже когда в семье были дети. Родители всегда были вместе. Папа даже на охоту и рыбалку маму с собой возил, говорил ей: “Поедем охотиться”. Она пыталась отговориться: “Мне некогда”. Но он настаивал и уже в машине шутя журил ее: “Ну что за непутевая бабенка у меня жена: сидела бы дома, штопала мужу носки, так нет, она тащится на охоту”. Но сам быть без нее нигде не мог. Для него это и не охота была, и не рыбалка, если ее нет рядом. Кстати, она стреляла не хуже, чем он, и как рыбак была гораздо терпеливее»[154].

Поначалу молодые жили у родителей жены. В том доме Шолохов с октября 1925 года начал работу над «Донщиной», менее грандиозной по замыслу, чем «Тихий Дон». Шолохов написал пять-шесть авторских листов и понял, что на самом деле он хочет сказать намного больше, чем полагал вначале. Замысел возрос и углубился. Писатель ездил по донским хуторам, беседовал со старожилами, работал в архивах — все ради того, чтобы на страницах своего произведения проследить за трагической судьбой людей, попавших в исторический водоворот 1914–1921 годов. Рукопись «Донщины» погибла в годы Великой Отечественной войны, и это одна из причин, почему Шолохова повторно заподозрили в том, что «Тихий Дон» украден. После смерти отца в 1926 году Шолохов задумался о покупке собственного дома. В 1928‑м он купил его в Вёшенской и продолжил работать над романом.

Первую книгу «Тихого Дона» писатель завершил к сентябрю 1927 года, а вторую — уже к марту 1928‑го. Скорость, с которой рождался сложноорганизованный текст, включавший высокую образность и множество живых героев, поражает.

Шолохов предложил рукопись сначала Гослитиздату, потом журналу «Октябрь», но везде получил отказ. Помогло вмешательство тогда уже признанного классика соцреализма, автора образцового романа «Железный поток» А. С. Серафимовича. Журнал «Октябрь» начал публикацию первых трех частей в январе 1928 года. В мае в издательстве «Московский рабочий» (в серии «Новинки пролетарской литературы») тиражом 10 тыс. экземпляров вышло отдельное издание первой книги, а в январе 1929‑го в том же издательстве выпустили вторую книгу. Почти одновременно роман выходил в серии «Роман-газеты».

19 апреля 1928 года газета «Правда» опубликовала статью Серафимовича про «Тихий Дон»[155]. Роман стал очень популярен, Шолохов получал тысячи писем от читателей и ездил выступать в разных городах страны.

Однако в 1929 году отношение критики к роману изменилось. В сентябре на многодневном II пленуме Российской ассоциации пролетарских писателей Шолохову поставили в вину идеализацию деревни, патриархального уклада и отход от классовой непримиримости в отношении казаков. Это означало, что казаки, враждебные советской власти, по мнению критиков, были изображены у Шолохова слишком человечными и вызывающими симпатию. Алексей Селивановский, Александр Бусыгин, Алексей Сурков и другие докладчики говорили, что «Шолохов не пролетарский писатель (впрочем, это замечание справедливо. — Г. С.) и что смакует описание казачьей сытости, сытости зажиточного крестьянства верховых станиц…»[156]. Вероятно, большую роль в дальнейшей судьбе романа сыграла более сложная, более неоднозначная и более осторожная позиция А. А. Фадеева: он согласился, что Шолохов писатель не пролетарский, но отказался причислять его к «врагам рабочего класса»: «Шолохова ни в коем случае не нужно расценивать как писателя враждебного и ни в коем случае нельзя относиться враждебно. Это было бы преступно. Но мы должны его критиковать, мы должны ему говорить, что вот, мол, эти места у тебя не удаются, надо стараться, чтобы он органическим путем все более и более приближался к пролетариату». Шолохова надо «воспитывать»[157].

Помог М. Горький: в его доме Шолохов встретился со Сталиным, и вождь вынес итоговую резолюцию по поводу «Тихого Дона»: «Изображение хода событий в третьей книге “Тихого Дона” работает на нас, на революцию. Сталин».

В 1931 году Шолохов написал первый том «Поднятой целины», веря, что начавшаяся коллективизация — это воплощение народной мечты об общинной жизни. Писатель назвал свой новый роман «С кровью и потом», но, когда книгу приняли к публикации в «Новом мире», ее переименовали в соответствии с цитатой из речи Сталина и опубликовали в 1932 году. Шолохов по поводу переименования сокрушался: название «С кровью и потом» было дорого писателю, оно отсылало к «Фаусту» Гёте, в одной из сцен которого звери, сломав корону, обращаются к Мефистофелю и Фаусту со словами: «Корону ты склей: / Пот нужен для ней / И кровь со слезами».

Вероятно, переименование, сделанное фактически против воли автора, стало одной из причин его охлаждения к новому роману. Шолохов обязался написать второй том, но вместо этого занялся активной общественной деятельностью. 16 апреля 1933 года он написал Сталину письмо «о пытках, избиениях и надругательствах»[158] над колхозниками во время хлебозаготовок и о голоде в Вёшенском и Верхнедонском районах. Сталин 6 мая ответил, что писатель однобок в своих оценках и защищает саботажников, противодействующих советской власти. Тем не менее комиссию ЦК на Дон послал, и по итогам ее работы освободили многих приговоренных к расстрелу и прислали эшелоны с семенами и продовольствием.

В августе-сентябре 1934 года Шолохов участвовал в работе Первого Всесоюзного съезда советских писателей. Его избрали в президиум съезда, затем в состав первого правления Союза советских писателей вместе с А. А. Фадеевым, И. Г. Эренбургом, Л. М. Леоновым, М. М. Зощенко, В. В. Вересаевым и Демьяном Бедным. Тогда же впервые изданы сразу три книги «Тихого Дона» в серии «Книгу — социалистической деревне».

В последующие годы до войны Шолохов балансирует между карьерными взлетами и верной гибелью. В 1937‑м его избрали депутатом Верховного Совета СССР. И тогда же над ним нависла угроза ареста: было заведено дело по сфальсифицированному обвинению в контрреволюционном заговоре на Дону. Пришлось бежать в Москву, где он добился полного признания своей невиновности на заседании Политбюро ЦК ВКП(б).

А Шолохов гнул свое, защищая земляков. Он снова написал Сталину 16 февраля 1938 года: «Красюков рассказывал, что в дни 1 мая в Ростовской тюрьме стон стоял от криков. Из одиночек кричали: “Да здравствует коммунистическая партия!”, “Да здравствует товарищ Сталин!” Даже страшный тюремный режим и инквизиторские методы следствия не сломили веры в партию, в Вас, у подлинных большевиков, которые, будучи замучены сами, кричали здравицы партии и ее вождю. Т. Сталин! Такой метод следствия, когда арестованный бесконтрольно отдается в руки следователей, глубоко порочен; этот метод приводил и неизбежно будет приводить к ошибкам. Тех, которым подчинены следователи, интересует только одно: дал ли подследственный показания, движется ли дело. А самих следователей, судя по делу Лугового и др., интересует не выяснение истины, а нерушимость построенной ими обвинительной концепции. Недаром следователь Шумилин, вымогая у Красюкова желательные для него, Шумилина, показания, на вопрос Красюкова “Вы хотите, чтобы я лгал?”, ответил: “Давай ложь. От тебя мы и ложь запишем”. В тюрьмах Ростовской обл. арестованный не видит никого, кроме своих следователей. Просьбы арестованных разрешить написать заявление прокурору или нач. УНКВД грубо отклоняются. Написанное заявление на глазах у арестованного уничтожается, и арестованный с каждым днем все больше и больше убеждается в том, что произвол следователя безграничен. Отсюда и оговоры других и признание собственной вины, даже никогда не совершаемой. Надо покончить с постыдной системой пыток, применяющихся к арестованным. Нельзя разрешать вести беспрерывные допросы по 5–10 суток. Такой метод следствия позорит славное имя НКВД и не дает возможности установить истину»[159].

Из испытания он вышел победителем: в 1939 году его наградили орденом Ленина и избрали действительным членом Академии наук СССР. Он стал делегатом XVIII съезда КПСС, а в 1940‑м помог многим писателям. Вот неполный список его дел: добился публикации произведений Ахматовой за 1912–1940 годы; вызволил ее сына; выдвинул Ахматову на Сталинскую премию, что, конечно, вызвало немедленные доносы; вызволил сына Андрея Платонова; добился издания сборника самого Платонова и поставил на титул: «Под редакцией Шолохова»[160].

В 1941 году он издал четыре книги «Тихого Дона» тиражом 100 тыс. экземпляров.

Уже на следующий день после начала Великой Отечественной войны, 23 июня 1941 года, Шолохов выступил с вдохновляющей речью в родной станице и ушел на фронт военкором. Во время войны он работал с Совинформбюро, а также с газетами «Правда» и «Красная звезда» наряду с писателями А. Н. Толстым, И. Г. Эренбургом и А. П. Платоновым.

В феврале 1942‑го по служебному вызову Шолохов на бомбардировщике направлялся в Куйбышев. При посадке самолет скапотировал, четверо человек погибли, Шолохов был контужен.

Война не пощадила и дом писателя в Вёшенской. Немцам не удалось форсировать Днепр, и они бомбили станицу из артиллерийских орудий. Бомбы попали в дом Шолохова. Мать писателя погибла, а рукописи разлетелись по улице. Первые две рукописи «Тихого Дона», представленные комиссии в 1929 году для установления авторства романа, утеряны безвозвратно. Эта утрата стала ощутимой после вручения Нобелевской премии, так как вопрос об авторстве открылся снова.

После контузии Шолохов надолго выбыл из писательской жизни, ранение не позволяло ему творить. В 1945 году его наградили медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» и демобилизовали.

Самое известное произведение Шолохова, написанное в военные годы, — это рассказ «Наука ненависти». Последними же публикациями в войну стали главы романа «Они сражались за Родину» в «Правде» и в «Красной звезде» в 1943–1944 годах.

После многолетнего перерыва, в 1956 году Шолохов заявил о себе великим рассказом «Судьба человека». А в 1959–1960 годах наконец появилась вторая книга «Поднятой целины».

Рассказ «Судьба человека» в литературоведении определяют как эпический. Это означает, что в нем соединились частное и общенародное. Главный герой — Андрей Соколов — живой человек со своим характером и с индивидуальной судьбой, но он прошел путь страданий и лишений всего советского народа, судьба которого отразилась и в его частной судьбе. С этого рассказа Шолохова в советской литературе начинается новое осмысление трагедии Великой Отечественной войны. Кульминация рассказа — это моральное испытание Андрея Соколова в немецком концлагере, когда он не доставил удовольствия немецким офицерам видеть себя морально раздавленным. Описание этого эпизода станет переходным звеном к лагерной литературе — к прозе Солженицына и Шаламова, описывающей зэков в советском ГУЛАГе.

Тихий Дон

Рассмотрим художественный стиль произведений Шолохова разных лет, чтобы подготовится к разговору об авторстве «Тихого Дона» и составить представление о своеобразии шолоховской художественной вселенной.

Первая характерная черта — сопоставление или противопоставление (оба эти слова пугающе верны в нашем контексте) красоты природы и страдания людей. Вот, например, из рассказа «Жеребёнок» («Донские рассказы»): «Из хаты слышалось плачущее кряхтенье раненого пулеметчика. Изредка он вскрикивал резким осипшим голосом, перемежая крики неистовыми ругательствами. В палисаднике на шелковистом багрянце мака звенели пчелы. За станицей в лугу пулемет доканчивал ленту, и под его жизнерадостный строчащий стук, в промежутке между первым и вторым орудийными выстрелами, рыжая кобыла любовно облизала первенца, а тот, припадая к набухшему вымени матери, впервые ощутил полноту жизни, неизбывную сладость материнской ласки»[161](т. 1, с. 223–224). Шолохов сталкивает смыслы даже на уровне отдельных словосочетаний, например про «жизнерадостный строчащий стук» пулемета: слово «жизнерадостный» звучит в контексте убийства, а стук пулемета соединяется с гудением пчел. И под эти звуки кобыла лелеет своего жеребенка — и входит тема материнства. Так и сшибаются в одном абзаце жизнь, продолжение рода, безмятежность природы и смертоубийственная война.

Противопоставление человеческих страданий, имеющих в своем основании противоестественные причины, природному ходу вещей, продолжается и в «Тихом Доне». В конце второй книги на могиле убитого Валета старик возвел часовню. И вот как описана жизнь вокруг нее: «Старик уехал, а в степи осталась часовня горюнить глаза прохожих и проезжих извечно унылым видом, будить в сердцах невнятную тоску.

И еще — в мае бились возле часовни стрепета, выбили в голубом полынке точок, примяли возле зеленый разлив зреющего пырея: бились за самку, за право на жизнь, на любовь, на размножение. А спустя немного тут же возле часовни, под кочкой, под лохматым покровом старюки-полыни, положила самка стрепета девять дымчато-синих крапленых яиц и села на них, грея их теплом своего тела, защищая глянцевито оперенным крылом» (т. 4, кн. 2, с. 397).

В то время как люди мучаются и гибнут по надуманным причинам, продолжается мерный природный ход вещей, а стрепета бьются за право продолжить свой род. Соединяя в пейзаже человеческую историю и природное бытие, Шолохов показывает, насколько война уклоняет человека от природного порядка.

Вторая черта шолоховского стиля — экспрессивные художественные образы. Вот, например, из рассказа «Калоши» (сборник «Лазоревая степь»): «По дороге мягким войлоком лежала взрыхленная колесами пыль. Ночь текла над слободкой, подгоняемая ветром. Ущербленный месяц, бездельничая, слонялся по небу…»[162].

Та же экспрессивность и в «Тихом Доне»: «За розовеющим, веселым, как девичья улыбка, облачком маячил в небе тоненький-тоненький краешек месяца. Из трубы дыбом вставал дым и, безрукий, тянулся к недоступно далекому, золотому, отточенному лезвию ущербного месяца» (т. 5, кн. 1, с. 157).

Та же рука писала и «Поднятую целину»: «Там, где ветры слизали снег, земля по ночам гулко лопается. Курганы в степи — как переспелые арбузы — в змеистых трещинах. За хутором возле зяблевой пахоты снежные наносы слепяще, нестерпимо блещут. Тополя над речкой все серебряного чекана. Из труб куреней по утрам строевым лесом высятся прямые оранжевые стволы дыма» (т. 6, кн. 1, с. 112).

Три версии об авторстве «Тихого Дона»

Вопрос про авторство романа «Тихий Дон» остро вставал трижды. Основная причина скепсиса заключалась в том, что роман, написанный на уровне мировой литературы, не может принадлежать молодому малообразованному станичнику. Версий о подлинном авторе появлялось очень много, но мы вслед за исследователем творчества Шолохова Ф. Г. Бирюковым рассмотрим три основные[163].

Вопрос об авторстве поставили уже во время публикации первых двух книг. Ответить на него была призвана комиссия от РАПП: А. С. Серафимович, В. М. Киршон, А. А. Фадеев, Л. Л. Авербах и В. П. Ставский. Шолохов представил комиссии для анализа вещественные доказательства: рукопись, черновики. Он рассказал о содержании следующих частей романа. 29 марта 1929 года газета «Правда» опубликовала «Письмо в редакцию»: версию о плагиате признали обывательской клеветой.

Повторно вопрос встал по поводу публикации письма Л. Н. Андреева 1917 года С. С. Голоушеву о статье последнего «С тихого Дона», которую он предложил Андрееву для газеты «Русская воля». Из письма выхватили фразу «забраковал твой “Тихий Дон”». Никакого отношения к роману Шолохова статья не имеет, а потому версия оказалась совершенно несостоятельной.

Третья версия возникла в 1974 году. Согласно ей, автором «Тихого Дона» является Ф. Д. Крюков. В Париже опубликовали анонимную работу «Стремя “Тихого Дона” (Загадки романа)», а предисловие к ней написал А. И. Солженицын. В 1975 году Р. А. Медведев также публикует в Париже исследование «Кто написал “Тихий Дон”?». Шолохову отводилась роль редактора.

Остановимся на фигуре одного из самых убедительных кандидатов в авторы романа. Фёдор Дмитриевич Крюков родился в 1870 году и умер в 1920‑м. Он был известным и уважаемым писателем своего времени. Его творчество высоко оценивали Короленко, Горький, Серафимович.

Между Шолоховым и Крюковым много общего: оба родом из станицы, занимаются самообразованием, поэтизируют земледельческий труд. Казачество — это ключевая проблема в творчестве обоих. Соприкасаются они и в политических взглядах: оба осуждают анархизм и экстремизм.

Но они во многом и различаются. Известный исследователь творчества Шолохова Ф. Г. Бирюков приводит такие аргументы авторства Шолохова.

1. Крюков очень интересовался миром духовенства, что отразилось в его короткой прозе, например в рассказах «К источнику исцеления», «Жажда», «Воины-черноризцы», «Сеть мирская», «Неопалимая купина», «Отец Нелид», «О пастыре добром (Памяти о. Филиппа Петровича Горбаневского)». А вот в «Тихом Доне» эта тема мало отражена. Будь Крюков его автором, то почему интересовавшая его тема столь мало раскрыта на страницах эпопеи?

2. К 1914 году у Крюкова был большой опыт общественной деятельности. В 1906‑м его уполномочили выбирать членов Государственной думы. Когда же она открылась в мае, Крюков выступал от фракции трудовиков и участвовал во многих общественно-политических акциях, но этот опыт в «Тихом Доне» никак не раскрыт: до событий 1914‑го автор изобразил лишь быт станицы.

3. Крюков очень много ездил по стране, а у Шолохова такого потенциала не было. Основные места его пребывания — Москва и Вёшенская. И «Тихий Дон» скорее отражает жизненный опыт Шолохова, чем Крюкова.

4. Крюков участвовал в Первой мировой войне на турецком фронте. В «Тихом Доне» турецкий фронт не отражен.

5. Материалы Крюкова связаны с Кубанью и рекой Медведицей, а у Шолохова — с Доном. И именно шолоховский Дон вошел в эпопею, равно как и материал о злодеяниях комиссара Малкина в станице Букановской — шолоховский. В центре внимания автора «Тихого Дона» — станицы Вёшенская, Казанская, что также косвенно подтверждает авторство Шолохова.

6. Крюков умер в 1920 году, а последняя книга эпопеи показывает события 1922‑го и считается художественно самой сильной.

Ф. Г. Бирюков обращает внимание на то, что Крюков был образованнее и начитаннее Шолохова. По мнению исследователя, именно это его качество и доказывает, что он никак не мог быть автором «Тихого Дона». Крюков слишком педантично следует традициям русской классической литературы, он был добросовестным писателем, но не новатором. Шолохов же, хотя и был менее начитан, но при этом более зоркий и умеющий добиваться в своих произведениях такой силы экспрессии, которую классическая литература до него не знала.

Сравним два описания станицы — у Крюкова и у Шолохова.

Читаем у Крюкова: «Перед нами широкая низменность Медведицы, с мелкими, корявыми, голыми рощицами в синей дымке, с кривыми, сверкающими полосками озер и реки, с зеркальными болотцами в зеленой раме лугов, с мутными плешинами песков, с разбросанными у горы хуторами и с нашей станицей в центре.

Направо и налево буланые жнивья, черные квадраты пашни и веселая первая зелень на скатах.

Белая церковка посреди станицы играет золотом на солнце. Острым блеском сверкает облезшая железная крыша мельницы. Соломенные хатки рассыпались вокруг церковки, как овцы вокруг старого пастыря.

Чуть доносится праздничный перезвон. Издали он звучит мягко, нежно, мечтательно… Праздник… Полагается торжествовать, славить звоном радость воскресшей жизни…

Звенят далекие колокольчики. И звенит, заливается где-то над нами жаворонок»[164].

Перед нами гладкое добротное повествование в традициях классической прозы второй половины XIX века.

А вот станица Вёшенская из «Тихого Дона»: «Против станицы выгибается Дон кобаржиной татарского сагайдака, будто заворачивает вправо, и возле хутора Базки вновь величаво прямится, несет зеленоватые, просвечивающие голубизной воды мимо меловых отрогов правобережных гор, мимо сплошных с правой стороны хуторов, мимо редких с левой стороны станиц до моря, до синего Азовского. <…> Вешенская — вся в засыпи желтопесков. Невеселая, плешивая, без садов станица. На площади — старый, посеревший от времени собор, шесть улиц разложены вдоль по течению Дона. <…> На маленькой площади, заросшей иглисто-золотой колючкою, — вторая церковь, зеленые купола, зеленая крыша, — под цвет зеленям разросшихся по ту сторону озера тополей.

А на север за станицей шафранный разлив песков, чахлая посадка сосняка, ендовы, налитые розовой от красноглинной почвы, водой. И в песчаном половодье, в далекой россыпи зернистых песков — редкие острова хуторов, левад, рыжеющая щетина талов» (т. 2, кн. 1, с. 164–165).

В этом отрывке просто невозможно встретить, в отличие от первого, «церковку… которая играет золотом на солнце». Здесь сравнения с татарским сагайдаком, здесь ландшафт невеселый и плешивый, а за ним — «шафранный разлив песков».

Или сравним лирическую прозу.

Вот у Крюкова: «Тебя люблю, родимый край… И тихих вод твоих осоку, и серебро песчаных кос, плач чибиса в куге зеленой, песнь хороводов на горе, и в праздник шум станичного майдана, и старый, милый Дон — не променяю ни на что… Родимый край…

Напев протяжный песен старины, тоска и удаль, красота разгула и грусть безбрежная — щемят мне сердце сладкой болью печали, невыразимо близкой и родной… Молчанье мудрое седых курганов, и в небе клекот сизого орла, в жемчужном мареве виденья зипунных рыцарей былых, поливших кровью молодецкой, усеявших казацкими костями простор зеленый и родной… — Не ты ли это, родимый край?»[165].

Очень напоминает стихи в прозе Тургенева, но не поражает своеобразием.

А вот о том же у Шолохова: «Степь родимая! Горький ветер, оседающий на гривах косячных маток и жеребцов. На сухом конском храпе от ветра солоно, и конь, вдыхая горько-соленый запах, жует шелковистыми губами и ржет, чувствуя на них привкус ветра и солнца. Родимая степь под низким донским небом! Вилюжины балок суходолов, красноглинистых яров, ковыльный простор с затравевшим гнездоватым следом конского копыта, курганы, в мудром молчании берегущие зарытую казачью славу… Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою пресную землю, донская, казачьей, не ржавеющей кровью политая степь!» (т. 4, кн. 3, с. 64).

Сколько здесь деталей, которые невозможно представить и тем более встретить в крюковской прозе: и «сухой конский храп», и «шелковистые губы», и «затравевший гнездоватый след конского копыта».

Завершая размышления об авторстве «Тихого Дона» несомненным признанием Шолохова, Бирюков обращает внимание еще вот на какую мысль: Серафимович, участвовавший в работе комиссии, призванной установить авторство, прекрасно знал творчество обоих писателей — и Крюкова, и Шолохова, — но кражи, приписываемой Шолохову, не заметил.

К исследованию вопроса об авторстве «Тихого Дона» приложили руку и математики. Вот выдержка с цифрами из статьи А. В. Бредихина: «Длина предложений в произведениях у наиболее вероятного альтернативного претендента на авторство Ф. Д. Крюкова составила 13,9 слов, у М. А. Шолохова 12,9 слов, а в самом “Тихом Доне” 12,4 слов. Сравнение распределения длины предложений по количеству слов у М. А. Шолохова составляет 33,2 %, в “Тихом Доне” 33,8 %, у Ф. Д. Крюкова 26,1 %. Выделяется ими и частота использования союзов и, а, но. У Ф. Д. Крюкова с них начинается 10,5 %, в то время как у М. А. Шолохова 4,5 %, а в “Тихом Доне” 2,1 %»[166]. Автор статьи перечисляет и другие математические методы, использованные в анализе художественных текстов, и все они подтверждают авторство Шолохова.

Мир «Тихого Дона»

Шолохов работал над «Тихим Доном» с 1925 по 1940 год. Действие романа разворачивается с весны по весну, с 1912 по 1922 год. Весна выступает символом надежды и жизни. Календарная последовательность отражает ненарушаемый ход природных явлений: ежегодно разливается Дон, приходит и уходит зима. И через все десять лет, протянувшиеся через четыре книги, проходит природный круговорот, на который не влияют самые страшные события человеческой истории. Возникает контраст: неумолимый природный ход вещей, повторяющийся из года в год, из столетия в столетие, и калейдоскопические события человеческой истории. И бесконечная повторяемость природного цикла возвращает человека к мыслям о вечности.

С первых же страниц мы убеждаемся, что обвинения недоброжелателей Шолохова в идеализации казаков бессмысленны. Казаки суеверны и готовы в своих суевериях убивать, как показывает история турчанки; они суровы до жестокости, о чем свидетельствует история Аксиньи. Но Шолохов и правда любуется их созидательным трудом и единством с природой. Каждую весну Дон разливается, каждую весну казаки выходят возделывать землю.

Роман отражает два образа жизни: сначала мир до 1914 года, а потом войну. Мир показан как нормальное состояние человеческого бытия, со своими дрязгами, неувязками, но гармоничное природному ходу вещей, текущее мерно, как Дон. Мир явлен как норма, по сравнению с которой война выступает как состояние противоестественное.

Авторское неприятие войны выражено многими образами: «земля ахнула», «лицо земли взрывали», «хлеба топтала конница», неубранные «колосья скорбно шуршали», «великое разрушение и мерзостная пустота».

Война ломает жизнь каждого и уродует всякую душу. Григорий признается брату: «Я, Петро, уморился душой… Будто под мельничными жерновами побывал, перемяли они меня и выплюнули» (т. 5, кн. 1, с. 306). Или Михаилу Кошевому: «Никому больше не хочу служить. Навоевался за свой век предостаточно и уморился душой страшно. Все мне надоело, и революция и контрреволюция. Нехай бы вся эта… нехай оно все идет пропадом! Хочу пожить возле своих детишек, заняться хозяйством, вот и все» (т. 5, кн. 4, с. 370–371). Война не только нравственно разлагает людей; человеческую смерть как закономерный жизненный итог она подменяет на смерть уродливую и противоестественную: «Ложились родимые головами на все четыре стороны, лили рудую казачью кровь и, мертвоглазые, беспробудные, истлевали под артиллерийскую панихиду в Австрии, в Польше, в Пруссии… Знать, не доносил восточный ветер до них плача жен и матерей. Цвет казачий покинул курени и гибнул там в смерти, во вшах, в ужасе» (т. 5, кн. 1, с. 352).

Словами Михаила Кошевого Шолохов раскрывает и механизм Гражданской войны, разрывающей целые семьи: «...Какая она, политика, злая, черт! Гутарь о чем хошь, а не будешь так кровя портить. А вот начался с Гришкой разговор… ить мы с ним — корешки, в школе вместе учились, по девкам бегали, он мне — как брат… а вот начал городить, и до того я озлел, ажник сердце распухло, как арбуз в груде сделалось. Трусится все во мне! Кубыть, отнимает он у меня что-то, самое жалкое. Кубыть, грабит он меня! Так под разговор и зарезать можно. В ней, в этой войне, сватов, братов нету. Начертился — и иди! — Голос Мишки задрожал непереносимой обидой. — Я на него ни за одну отбитую девку так не серчал, как за эти речи. Вот до чего забрало!» (т. 4, кн. 3, с. 163).

Война входит во вселенную «Тихого Дона» как бы издалека. Поначалу она гремит за многие километры от хутора, где течет мирная жизнь. Но постепенно из мира чужого война приходит и в мир родной. И в этой войне нет правых. В ней теперь льют кровь не только военные, в нее втягиваются и мирные жители. Дарья убивает своего кума Котлярова, Митька Коршунов вырезает всю семью Кошевых, Кошевой убивает деда Гришаку и палит дома своих врагов.

Позиция автора однозначна. Жизнь кратковременна, смерть непоправима, горе безысходно — и зло войны в том, что она множит смерть: «Многих недосчитывались казаков, — растеряли их на полях Галиции, Буковины, Восточной Пруссии, Прикарпатья, Румынии, трупами легли они и истлели под орудийную панихиду, и теперь позаросли бурьяном высокие холмы братских могил, придавило их дождями, позамело сыпучим снегом. <…> Сколько ни будет из опухших и выцветших глаз ручьиться слез, — не замыть тоски! Сколько ни голосить в дни годовщины и поминок, — не донесет восточный ветер криков их до Галиции и Восточной Пруссии, до осевших холмиков братских могил!.. Травой зарастают могилы, — давностью зарастает боль. Ветер зализал следы ушедших, — время залижет и кровяную боль и память тех, кто не дождался родимых и не дождется, потому что коротка человеческая жизнь и не много всем нам суждено истоптать травы…» (т. 4, кн. 2, с. 195).

В само повествование включена антитеза мирной и военной жизни, созидательного труда на земле и нелепой гибели на чужой земле: «Шла полусотня дезертировавшей с фронта татарской пехоты. Шла по песчаным разливам бурунов, по сиявшему малиновому красноталу. …Заходило время пахать, боронить, сеять; земля кликала к себе, звала неустанно день и ночь, а тут надо было воевать, гибнуть на чужих хуторах от вынужденного безделья, страха, нужды и скуки. <…> Всяк вспоминал свое кинутое хозяйство, худобу, инвентарь. Ко всему требовались мужские руки, все плакало без хозяйского глаза» (т. 4, кн. 3, с. 293).

Голос автора сливается с голосами персонажей, желающих мира. Вот Яков Подкова: «На съезде постарайтесь, чтобы было без войны дело. Охотников не найдется» (т. 4, кн. 2, с. 231). Или еще: «Братцы! Надо нашему съезду так подойти к этому сурьезному делу, чтоб не было народу обидно и чтоб покончилось оно все тихо-благо! — тянул он, как заика. — Я к тому говорю, чтоб обойтиться нам без кровавой войны. И так три года с половиной мурели в окопах, а ежели, к тому сказать, ишо доведется воевать, то казаки уморились…» (т. 3, кн. 2, с. 235).

Нарастают голоса матерей, например старуха, мать троих казаков, Григорию: «Чисто побесились люди. Вам, окаянным, сладость из ружьев палить да на кониках красоваться, а матерям-то как? Ихних сынов-то убивают, ай нет? Войны какие-то напридумывали…» Или она же: «Не я одна такая-то, все мы, матери, добрые… Жалко ить вас, окаянных, до смерти!» (т. 4, кн. 3, с. 250–251).

Другая старуха: «…и, небось, у каждого из вас мать есть, и, небось, как вспомнит про сына, что он на войне гибнет, так слезьми и обольется… — Блеснув на поздоровавшегося Григория желтыми белками, она вдруг злобно сказала: — И таких цветков ты, ваше благородие, на смерть водишь? На войне губишь?» (т. 5, кн. 4, с. 188).

Ильинична, узнав, что Григорий убил матросов, говорит: «Слухом пользовались мы, что ты каких-то матросов порубил… Господи! Да ты, Гришенька, опамятуйся! У тебя ить вон, гля, какие дети растут, и у энтих, загубленных тобой, тоже небось детки поостались… Ну как же так можно?» (т. 4, кн. 3, с. 332).

Еще одним выразителем антивоенного пафоса эпопеи стал старик Чумаков в восьмой, заключительной, части: «Ну, мыслимое ли это дело: русские, православные люди сцепились между собой, и удержу нету. <…> Я стариковским умом так сужу: пора кончать!» (т. 5, кн. 4, с. 430).

Возможно, читатель обратил внимание на разброс страниц сносок в этой главке: от первой книги до последней. Разброс этот свидетельствует о том, что для автора не существует дозволенной зарубежной войны и недозволенной гражданской: любая война губительна, любая развращает человека, всякая — дрянное дело.

Исследователь творчества Шолохова Ф. Ф. Кузнецов в книге «“Тихий Дон”: судьба и правда великого романа» пишет: «На вопрос Г. Хьетсо “Написан ли “Тихий Дон” для контрреволюционеров” М. А. Шолохов ответил: “Нет… Роман написан для народа. Нашего. И для вас, для вашего народа! — подчеркнул Шолохов. — И для таких белых, как Кудинов… Кстати, он-то смотрел на “Тихий Дон” по-иному”»[167].

Герои и их пути

С Григорием Мелеховым мы проходим путь от мирной жизни через горнило исторических событий к утрате почти всех близких. Григорий является в разных человеческих проявлениях — не только в героических и восхищающих, но и в пугающих. В этом явлена его человечность, покоряющая читателя.

Финал пути Григория открытый: «Как выжженная палами степь, черна стала жизнь Григория. Он лишился всего, что было дорого его сердцу. Все отняла у него, все порушила безжалостная смерть. Остались только дети. Но сам он все еще судорожно цеплялся за землю, как будто и на самом деле изломанная жизнь его представляла какую-то ценность для него и для других» (т. 5, кн. 4, с. 491). И роман заканчивается картиной: отец и сын на опустошенной, измученной кровопролитием земле, но вокруг весна, как надежда на новое созидание.

Образы героинь Шолохова восходят к классической русской литературе. Ильинична и Татьяна продолжают традицию, заданную пушкинской Татьяной. Ильинична — великая труженица, мудрая мужественная старуха, которая сохранила верность мужу, несмотря на то что от него натерпелась. Наталья словно повторяет ее путь: тоже долготерпеливая, тоже однолюбивая.

Образы Дарьи, Аксиньи связаны со страстными героинями Достоевского — с Настастьей Филипповной или Грушенькой. Образ Аксиньи воплощает порыв и протест. Правом выбрать, кого любить, она утверждает свою свободу.

Аксинья меняется. И в характере ее изменений читаются взгляды Шолохова на женское призвание: женщина должна быть матерью. В Аксинье подчеркивается порочность, когда у нее нет детей и, напротив, она хорошеет, детьми обзаведясь. Когда она рожает Григорию Танюшу, у нее появляются «похорошевшие глаза», «уверенно счастливая осанка». После потери дочери и после того, как она уведет Григория из семьи, Шолохов вновь описывает ее эпитетом «порочный». И уже в конце романа, когда она приняла детей Натальи и заботится о самом Григории, она одновременно и мать, и «ведет себя по-детски».

И с этой Аксиньей читатель прощается в конце романа вместе с Григорием: «Хоронил он свою Аксинью при ярком утреннем свете. Уже в могиле он крестом сложил на груди ее мертвенно побелевшие смуглые руки, головным платком прикрыл лицо, чтобы земля не засыпала ее полуоткрытые, неподвижно устремленные в небо и уже начавшие тускнеть глаза. Он попрощался с нею, твердо веря в то, что расстаются они ненадолго…

Ладонями старательно примял на могильном холмике влажную желтую глину и долго стоял на коленях возле могилы, склонив голову, тихо покачиваясь.

Теперь ему незачем было торопиться. Все было кончено.

В дымной мгле суховея вставало над яром солнце. Лучи его серебрили густую седину на непокрытой голове Григория, скользили по бледному и страшному в своей неподвижности лицу. Словно пробудившись от тяжкого сна, он поднял голову и увидел над собой черное небо и ослепительно сияющий черный диск солнца» (т. 5, кн. 4, с. 490).

А вот завершение романа: «Что ж, и сбылось то немногое, о чем бессонными ночами мечтал Григорий. Он стоял у ворот родного дома, держал на руках сына… Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром» (т. 5, кн. 4, с. 495).

По поводу финала писатель Александр Мелихов в своем эссе написал так: «Жена Шолохова Мария Петровна, с которой он прожил почти шестьдесят лет, вспоминала, что, завершив этот финал, писатель встретил ее с лицом, залитым слезами. И эти слезы, слезы самого поэта и миллионов его читателей, и есть подлинный ответ на вопрос, кто хорош, а кто плох. Это поняли даже самые бездарные, идеологически натасканные критики: если Гражданская война истребляет таких прекрасных, так полюбившихся нам людей — значит, будь проклята эта война»[168].

Шолохов и Нобелевская премия

Иосиф Бродский в 1988 году высказался о вручении Нобелевской премии Шолохову так: «Что касается Шолохова, то я думаю, что премию получил на самом деле подлинный автор “Тихого Дона”. <…> Вообще же я считаю, что тогда ее получил Патоличев, министр внешней торговли, разместивший в Швеции многомиллионный заказ на постройку судов»[169]. Объясняется ли награждение Шолохова исключительно политико-экономическими соображениями шведского правительства? Факты свидетельствуют, что замечание Бродского в равной мере едкое и несправедливое.

«Тихий Дон» издавался в Европе не меньшими тиражами, чем «Доктор Живаго». Он обрел немедленную популярность во Франции. В газете «L’Humanité» публиковались первые два тома романа начиная с марта 1930 года. От первого отклика на роман, которым принято считать отзыв Андре Марселя, где писатель называет «Тихий Дон» «красной Илиадой», до вручения Нобелевской премии творчество Шолохова неизменно вызывало интерес европейских читателей.

В 1932 году «Тихий Дон» опубликовали в Дании. В газетах то и дело появлялись рецензии на роман, который именовали «документом эпохи, гремящим на весь мир»[170], сравнивали и отмечали близость с исландскими сагами и романом «Война и мир» Л. Н. Толстого, называя Шолохова «новым великим русским писателем, новым Толстым, вышедшим из окопов, но живущим требованиями реализма наших дней»[171]. При этом многие датские читатели полагали, что «Тихий Дон» написан эмигрантом, так их впечатлила независимость авторской позиции.

В декабре 1934 года Шолохов сам приехал в Данию и выступил в январе 1935‑го в Копенгагене с докладом о советской литературе. Его встречал и сопровождал известный датский писатель-коммунист Мартин Андерсен-Нексё, который в своей речи выразил убежденность в том, что «Тихий Дон» имеет всемирное значение.

После Второй мировой войны в Скандинавских странах, в частности в Дании, интерес к произведениям Шолохова возрос по двум причинам: 1) в годы немецкой оккупации фашисты сожгли многие библиотеки Дании и Норвегии, особенно рьяно они уничтожали русскую литературу, и из-за угрозы преследований читатели прятали экземпляры популярного в середине 1930‑х годов «Тихого Дона»; 2) от участников движения Сопротивления распространялись сведения о том, что Шолохов всю войну служил военным корреспондентом и взялся за новый роман о войне, что вызывало еще больший интерес к личности писателя.

После выхода в 1947 году первого тома «Поднятой целины» на датском писатель Ханс Кирк заметил: «Величие Шолохова заключается в его эпическом таланте, в его правдивости. У него то же спокойное дыхание, что и у Льва Толстого в “Войне и мире”. В его романе “Поднятая целина” описан трудный период построения русского общества, переход от единоличного хозяйства к коллективному. Обо всех событиях рассказывает Шолохов в живописных главах с таким человеческим юмором и сочувствием, равного которому трудно найти»[172]. И, имея в виду именно «Поднятую целину», Ханс Кирк добавляет: «Если какой-нибудь писатель и заслуживает Нобелевской премии, то это Шолохов»[173].

С этого времени в течение нескольких десятилетий Шолохов сотрудничал с датским издательством «Gyldendal», в котором директорствовал крупный общественный деятель Отто Линдхардт, сыгравший заметную роль в развитии сотрудничества советских и датских деятелей культуры. Линдхарт был лично знаком с Шолоховым и приезжал к нему в Вёшенскую несколько раз. В 1965 году тираж произведений М. А. Шолохова в Дании составил около 80 тыс. экземпляров.

В августе 1955‑го, за три года до присуждения Нобелевской премии Пастернаку, имя Шолохова привлекло мировую общественность в связи с его открытым письмом в редакцию журнала «Мировая литература». В нем он призывал писателей преодолеть политические границы вопреки холодной войне: «У писателей всего мира должен быть свой круглый стол. У нас могут быть разные взгляды, но нас объединит одно: стремление быть полезным человеку»[174]. В частности, это письмо очень тепло приняли в Италии — в нем усмотрели свидетельство десталинизации и политики, и культуры в СССР.

В 1957 году проходила пресс-конференция прозаиков Союза датских писателей, и Шолохов встретился со многими представителями датской литературы, в частности с Х. Кирком и Х. Шерфигом. Михаил Александрович предложил провести конгресс писателей, рассказал о своей работе над «Поднятой целиной» и «Они сражались за Родину». Датчане же выступили за сближение русской и скандинавской культур, обмен произведениями искусства.

Полгода спустя после присуждения Пастернаку Нобелевской премии Шолохов путешествовал по Европе в связи с изданием переводов своих произведений. В Италии переводчик «Доктора Живаго», славист Петро Цветеремич, взял у Шолохова интервью, опубликованное в газете «Vie Nuove» под названием «Тихий Шолохов». В нем он отметил: «Критика, и не только советская, единодушно считает его одним из самых великих ныне живущих писателей мира»[175].

История номинирования

Впервые Шолохова номинировал будущий член Шведской академии, профессор Стокгольмского университета Генри Олссон в 1947 году. В августе того же года Шолохов написал Сталину письмо с просьбой разрешить ему поездку в Швецию — вероятно, писатель узнал о своей номинации. Но Сталин даже не ответил.

1947‑й — это следующий год после первого номинирования Бориса Пастернака. Шолохов и Пастернак, не только став конкурентами за премию, но и будучи антагонистами и в эстетической системе, и в мировоззренческой, имели общее: оба оказывались в шаге от ареста; на обоих в сыскных органах вели досье; оба помогали соотечественникам, попавшим в тиски системы; оба в равной мере гениальные бытописатели.

5 марта 1953 года умер Сталин. Его смерть изменила внутриполитический климат. На Западе появилась надежда, что изменится и внешнеполитический вектор СССР. В знак этих чаяний советский писатель С. Н. Сергеев-Ценский получил из Нобелевского комитета приглашение выдвинуть кандидата на премию 1954 года. Сергеев-Ценский передал его в Союз писателей.

27 января 1954 года в Отделе науки и культуры ЦК подписали заключение: «Считаем целесообразным рекомендовать через т. Сергеева-Ценского воспользоваться предложением…»[176]. Через четыре недели, 23 февраля, в протоколе № 54 зафиксировали решение секретариата: «Принять предложение Союза советских писателей о выдвижении в качестве кандидата на Нобелевскую премию писателя Шолохова М. А. Внести на утверждение президиума ЦК КПСС»[177]. 25 февраля президиум его утвердил.

Пока длилась вся эта волокита, время на номинацию 1954 года истекло, но Сергееву-Ценскому ответили, что «Шолохов будет выдвинут в качестве кандидата на Нобелевскую премию за 1955 год»[178]. Год спустя Шолохов действительно стал номинантом Нобелевского комитета, и его кандидатуру серьезно обсуждали, но нашлись и серьезные оппоненты, резко возражавшие против его награждения.

В 1958 году в ЦК КПСС вновь встал вопрос о присуждении Нобелевской премии Шолохову, что, вероятно, объяснялось слухами о том, что премию этого года академия может разделить между ним и Пастернаком. Но из-за того, что Шолохов не завершил «Поднятую целину», его кандидатуру отвергли.

В этой истории показательно, что руководство страны разработало план действий на случай, если бы Шведская академия все же решила разделить премию между Пастернаком и Шолоховым. План был такой: «Если т. Шолохову М. А. будет присуждена Нобелевская премия за этот год наряду с Пастернаком, было бы целесообразно, чтобы в знак протеста т. Шолохов демонстративно отказался от нее и заявил в печати о своем нежелании быть лауреатом премии, присуждение которой используется в антисоветских целях. Такое выступление т. Шолохова представляется тем более необходимым, если премия будет разделена между ним и Пастернаком»[179].

Об очередной номинации Шолохова стало известно в 1962 году от секретаря Нобелевского комитета Уго Вилларса. Он конфиденциально попросил дипломата из стокгольмского посольства переслать требуемые справки не позднее 1 марта. В итоге документы ушли из Москвы лишь 12 марта, что, скорее всего, свидетельствует не о разгильдяйстве, а о нежелании руководства допускать Шолохова до награды. Сам Шолохов, вероятно, знавший о номинировании, снова попросил разрешения поехать в Швецию — и снова получил отказ[180].

А в 1964 году премию присудили французскому писателю и философу Жан-Полю Сартру. Но он отказался, объяснив свое решение тем, что Нобелевская премия стала «западной высшей культурной инстанцией». О награждении русских писателей Сартр выразился так: «Вызывает сожаление тот факт, что Нобелевская премия присуждена Пастернаку, а не Шолохову, и что единственным советским произведением, получившим премию, была книга, изданная за границей и запрещенная в родной стране…»[181].

К этому времени во французских периодических изданиях было опубликовано немало положительных откликов о творчестве Шолохова. Например, светская газета «Le Figarо» публиковала о писателе мнения таких известных французских литераторов, как Андре Моруа, Анри Труайя, Морис Дрюон, что, разумеется, увеличивало шансы на получение премии.

В 1965 году Шведская академия присудила премию Шолохову из 88 кандидатов. Согласно формулировке, наградили его «за художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время».

В этот раз все организационные и бюрократические вопросы по выезду писателя на награждение решили буквально за один день. Более того, ЦК дал разрешение выехать не только Шолохову и его жене, но и детям литературоведу, которого выбрал Шолохов, и переводчику. Никому из советских нобелевских лауреатов до этого момента не удавалось выехать с кем-то, кроме жены.

На церемонии Шолохова представлял А. Эстерлинг, бессменный секретарь Шведской академии в течение 23 лет. Эстерлинг произнес: «Эта награда — дань справедливости и благодарности за Ваш значительный вклад в советскую литературу, вклад, также хорошо известный в нашей стране, как и во всем мире»[182].

Нобелевская речь

Шолохов начинает свою нобелевскую речь с тех же смысловых элементов, что и Бунин: он благодарит за признание его писательских заслуг, но признает, что в его лице Шведская академия наградила не лично его, а советских писателей: «Я уже имел возможность публично свидетельствовать, что это вызывает у меня чувство удовлетворения не только как международное признание моих профессиональных заслуг и особенностей, присущих мне как литератору. Я горжусь тем, что эта премия присуждена писателю русскому, советскому. Я представляю здесь большой отряд писателей моей Родины»[183]. Его слова отмечают движение маятника общественного внимания от изгнаннической литературы к литературе советской.

Значение награждения Шолохов видит не только в признании советских писателей как участников всемирного литературного процесса, но и в том, что Шведская академия подтвердила эстетическую актуальность жанра реалистического романа вопреки распространяющемуся мнению о том, что он якобы устарел: «Я уже высказал также удовлетворение и тем, что эта премия является косвенно еще одним утверждением жанра романа». Значение такого подтверждения со стороны Шведской академии ценно еще и потому, что реалистический роман — это основной жанр для писателей, пишущих в традициях социалистического реализма, своеобразие которого в том, что «он выражает мировоззрение, не приемлющее ни созерцательности, ни ухода от действительности, зовущее к борьбе за прогресс человечества, дающее возможность постигнуть цели, близкие миллионам людей, осветить им пути борьбы». Этой репликой Шолохов решает две задачи: он связывает Нобелевскую награду не только с признанием советских писателей, но и — подспудно — с признанием социалистического реализма и его активной позиции по отношению к действительности.

Шолохову важна мысль о том, что человечество — это не «сонм одиночек, индивидуумов, плавающих как бы в состоянии невесомости». Так, впервые в русской нобелевской речи встает вопрос об ответственности писателя. И, по Шолохову, роль писателя заключается в том, чтобы противостоять разрушительным силам войны и помогать сохранению мира: «Мы живем в неспокойные годы. Но нет на земле народа, который хотел бы войны. Есть силы, которые бросают целые народы в ее огонь. Может ли не стучать пепел ее в сердце писателя, пепел необозримых пожарищ Второй мировой войны? Может ли честный писатель не выступать против тех, кто хотел бы обречь человечество на самоуничтожение? В чем же состоит призвание, каковы задачи художника, считающего себя не подобием безучастного к людским страданиям божества, вознесенного на Олимп над схваткой противоборствующих сил, а сыном своего народа, малой частицей человечества?»

С нобелевской трибуны Шолохов провозгласил свой писательский манифест. И три его основные посыла такие: 1) честно говорить с читателем; 2) воздать «народу-труженику, народу-строителю, народу-герою, который ни на кого не нападал, но всегда умел с достоинством отстоять созданное им, отстоять свою свободу и честь, свое право строить себе будущее по собственному выбору»; 3) «быть борцом за мир во всем мире».

Шолохов строит свою речь на антитезе созидательных сил силам разрушительным, в этой вековечной борьбе роль писателя, его ответственность и его природа в том, чтобы быть проводником созидания, чтоб противостоять разрушению и войне. Слово «мир» и станет третьим словом в нашем сюжете.

После Нобелевский премии

В Москве Шолохова встретили как триумфатора. В его честь организовали прием в самом престижном месте столицы 1950–1960‑х годов — в Доме приемов на Ленинских горах.

Дочь писателя, Светлана Михайловна Шолохова, рассказала: «Сталинскую премию в 1941 году папа отдал в Фонд обороны, Ленинскую — на восстановление школы, в которой он когда-то учился, Нобелевскую же оставил себе. Он потратил ее на то, чтобы показать нам, детям, Европу и Японию. <…> На машине мы объездили вдоль и поперек и Англию, и Францию, и Италию»[184].

Шолохов пользовался признанием и почетом. Он удивительным образом сочетал дух противоречия системе и свойства дисциплинированного партийца: защищал одних и участвовал в травле других.

Приведу только один пример из многих — про дело Юлия Даниэля и Андрея Синявского. Так совпало, что в нобелевском 1965 году КГБ их арестовал. Формально они были виновны в том, что опубликовались за рубежом под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак. Многие представители словесности обратились к Шолохову как к нобелевскому лауреату за поддержкой арестованных. Но Шолохов молчал.

Заговорил он на XXIII съезде КПСС в 1966 году: «Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные 1920‑е годы, когда судили не опираясь на строго разграниченные статьи уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием… (бурные аплодисменты)… Ох, не ту бы меру наказания получили бы эти оборотни! (бурные аплодисменты). А тут, видите ли, еще рассуждают о суровости приговора! Мне хотелось бы обратиться к зарубежным защитникам пасквилянтов: не беспокойтесь, дорогие, за сохранность у нас критики. Критику мы поддерживаем и развиваем, она остро звучит и на нынешнем нашем съезде. Но клевета — не критика, а грязь из лужи — не краски из палитры художника!»[185].

Показателен ответ Лидии Гинзбург: «…сама отдача под уголовный суд Синявского и Даниэля была противозаконной… Писателя… можно и должно судить уголовным судом за любой проступок — только не за его книги. Литература уголовному суду неподсудна. Идеям следует противопоставлять идеи, а не тюрьмы и лагеря… Вот это Вы и должны были заявить своим слушателям, если бы Вы в самом деле поднялись на трибуну как представитель советской литературы. Но Вы держали речь как отступник ее. Ваша позорная речь не будет забыта историей… И никакие почести, деньги, отечественные и международные премии не отвратят этот приговор от Вашей головы»[186].

А в 1969‑м перед ним самим остро встал вопрос о публикации новых глав романа «Они сражались за Родину», очень неудобного для власти из-за правды о репрессиях 1937 года. Но в 1973‑м тот же Шолохов выступает против Сахарова и Солженицына, подписав коллективное письмо в газету «Правда» наряду с другими известными писателями.

После контузии в авиакатастрофе во время Великой Отечественной войны у писателя начались проблемы со здоровьем. Светлана Михайловна, дочь писателя, рассказывала: «У него были жуткие боли, но он вел себя так стойко, что никто никогда бы не подумал, что он ужасно страдает. Я была с ним в больнице в Москве перед самой его смертью. <…> Он боялся, что его похоронят в Москве. Он знал, что ему осталось недолго. И мы улетели в Вёшенскую. 21 февраля 1984 года папы не стало»[187]. 23 февраля великого русского писателя Михаила Александровича Шолохова похоронили на берегу Дона, во дворе его дома в станице Вёшенской.

Советуем почитать

Ариас-Вихиль М. А., Московская Д. С. Нобелевская премия Б. Пастернака (1958) и М. Шолохова (1965) в оценке итальянской критики // Ученые записки Новгородского государственного университета. 2022. № 6 (45). С. 713–719.

Бирюков Ф. Федор Крюков и Михаил Шолохов // Вопросы литературы. 1991. № 2. C. 31–63.

Бредихин А. В. Негуманитарный взгляд на проблему авторства «Тихого Дона» // Архонт. 2021. Вып. 6 (27). С. 29–33.

Бубнов В. А., Сурвило А. В. Сравнительный компьютерный анализ текста романа «Тихий Дон» с текстами Федора Крюкова, Александра Серафимовича и Ивана Родионова // Вестник РУДН. Серия «Информатизация образования». 2016. № 2. С. 73–82.

Губанов Г. В. Михаил Шолохов на фронтах войны и литературы // Сова. 2013. № 2 (17). С. 94–102.

Кузнецов Ф. «Тихий Дон»: судьба и правда великого романа. М., 2005.

Лейдерман Н. Л., Липовецкий М. Н. «В годину смуты…»: роман М. Шолохова «Тихий Дон» // Филологический класс. 2013. № 1 (31). С. 7–17.

Мелихов А. Красное и серое // Литературная матрица. СПб., 2011. С. 611–638.

Писатель и вождь. Переписка М. А. Шолохова с И. В. Сталиным. 1931–1950 годы. Сборник документов из личного архива И. В. Сталина. М., 1997.

Полонская С. В. Рецепция творчества М. А. Шолохова через призму французской периодики (на примере статьи Вл. Познера «Шолохов в Париже») // Вестник Костромского государственного университета. 2022. Т. 28. № 4. С. 81–85.

Слюсаренко Л. М. Творческое наследие М. А. Шолохова в социокультурном восприятии датчан // Культурная жизнь юга России. 2020. № 3 (78). С. 142–150.

Полный текст нобелевской речи М. А. Шолохова

Глава 5

Солженицын и «расколотый мир»

Совесть не дает забыть, что мы не принадлежим себе.

Владимир Бибихин. Мир

От детства до травли

Исаакий Семёнович Солженицын, отец Александра Солженицына, — русский крестьянин родом с Северного Кавказа. Одно время он увлекался толстовством и ходил к Льву Николаевичу в Ясную Поляну. Когда началась Первая мировая война, Исаакий отправился на фронт добровольцем. Война его пощадила, но погиб он до рождения сына из-за несчастного случая на охоте. Своего отца Солженицын-младший воплотил в образе Сани (Исаакия) Лаженицына в эпопее «Красное колесо», опираясь на воспоминания матери. В ней же упомянул и о встрече с Толстым, но обстановку воссоздал предположительную. Мать писателя Таисия Захаровна Щербак, дочь богатого землевладельца[188], окончила гимназию с золотой медалью, знала несколько иностранных языков и была глубоко верующим человеком. В «Красном колесе» Солженицын ее вывел под именем Ксеньи Томчак — незаурядно одаренной девочки со светлым нравом.

Александр Исаевич Солженицын родился 11 декабря 1918 года в Кисловодске и был крещен в местном храме Святого целителя Пантелеймона. Он посещал с матерью церковные службы, а из-за нательного крестика в младших классах терпел нападки от других детей. Он долго не принимал идеологию, противоречащую христианству, и не вступал в пионеры.

Из-за революции и Гражданской войны прежде состоятельная семья разорилась, и Таисия Захаровна переехала с сыном в Ростов-на-Дону. Там Солженицын блестяще окончил среднюю школу. В 1936‑м он вступил в комсомол и поступил в Ростовский-на-Дону государственный университет на физико-математический факультет. Учился на отлично, трижды становился сталинским стипендиатом, а по окончании получил диплом учителя математики. Выбор специальности был связан не столько с увлечением математикой, сколько с тем, что гуманитарные науки находились под большим идеологическим гнетом. Но математика во многом предопределит творческую манеру писателя: его друг, немецкий нобелевский лауреат Генрих Бёлль, в своих эссе, посвященных Солженицыну, подметит математическую выверенность его произведений.

Одновременно Солженицын изучал историю и заочно учился в Московском институте философии, литературы и истории. Он даже думал об актерской карьере и попытался сдать экзамен в студию Завадского, но безуспешно. В это время он начал писать и весной 1940 года получил положительный отзыв о своих рассказах писателя Бориса Лавренёва. На писательское становление Солженицына повлияло его юношеское чтение. Он был захвачен «Войной и миром», которую прочел еще в 10 лет. Другое яркое читательское впечатление — воспоминания члена Государственной думы Василия Шульгина, написанные эмоционально и «не в пользу большевиков». Уже после окончания школы эти два впечатления соединились в сознании писателя и подтолкнули к работе над собственным историческим романом «Красное колесо».

В 1940‑м Солженицын женился на Наталье Решетовской. А в 1941‑м, хотя его и признали «ограниченно годным» по здоровью, он добился, чтобы его призвали. Писатель учился в артиллерийском училище в Костроме, выпустился лейтенантом в ноябре 1942‑го и прошел воинский путь от Орла до Восточной Пруссии. За боевые заслуги он получил две высокие награды: орден Отечественной войны II степени и орден Красной Звезды. 7 мая 1944 года его повысили до капитана.

Несмотря на запреты, Солженицын вел на фронте дневники, много писал и отправлял на рецензирование свои произведения московским литераторам. Также он переписывался с Николаем Виткевичем. Именно эта переписка с другом предопределила судьбу писателя: они размышляли в письмах о том, что Сталин извратил ленинское учение, сравнивали сталинские порядки с крепостным правом и помышляли об организации, которая бы восстановила ленинские нормы. Военная цензура обратила внимание на эти письма — и блестящая военная карьера Солженицына прервалась за несколько месяцев до Дня Победы.

Лагерный путь

Девятого февраля 1945 года Солженицына арестовали, лишили воинского звания и отправили в Лубянскую тюрьму. 7 июля Особое совещание заочно приговорило его к восьми годам исправительных лагерей и к вечной ссылке по окончании срока заключения.

Военный путь кончился — и начался путь лагерный. Вот краткая его хроника: сначала Солженицын находился в лагере недалеко от Нового Иерусалима; затем его переправили в лагерь в Москве, и он участвовал в строительстве жилых домов на Калужской заставе (ныне — площадь Гагарина); в июне 1946‑го его распределили в систему спецтюрем 4‑го спецотдела МВД, а в сентябре он трудился в закрытом конструкторском бюро из типа тех, что называли «шарашками», при авиамоторном заводе в Рыбинске. Потом его перевели в «шарашку» в Загорске, а в 1947‑м — в Марфине. Работа в Марфине легла в основу романа «В круге первом». Своим альтер эго в этом романе Солженицын вывел Глеба Нержина, а прототипами Дмитрия Сологдина и Льва Рубина стали его сокамерники Дмитрий Панин и Лев Копелев.

В августе 1950 года писателя направили в Степлаг, в особый лагерь в Экибастузе. На севере Казахстана он провел треть своего срока. Лагерную жизнь он описал в рассказе «Один день Ивана Денисовича».

В Казахстане у Солженицына обнаружили семиному и там же, в лагере, прооперировали. В спасении от смертельной болезни писатель увидел промысел Божий и истолковал его так, что ему дана отсрочка, чтобы рассказать обо всех бедствиях русского народа начиная с 1917 года.

13 февраля 1953‑го Солженицын вышел из лагеря, но его сослали в село Коктерек Джамбульской области. Раковая опухоль дала метастазы, и писателя отправили в Ташкент на лечение. История болезни и исцеления легли в основу романа «Раковый корпус».

Так, под давлением страшных военных и тоталитарных обстоятельств складывалась судьба, а с ней концентрировался и опыт, позволивший Солженицыну сказать о себе: «Я — не я, и моя литературная судьба — не моя, а всех тех миллионов, кто не доцарапал, не дошептал, не дохрипел своей тюремной судьбы, своих лагерных открытий. Как Троя своим существованием все-таки не обязана Шлиману, так и наша лагерная залегающая культура имеет свои заветы»[189].

В 1953 году умер Сталин, а в 1954‑м вышла повесть И. Г. Эренбурга «Оттепель», название которой стало символом целого десятилетия. После смерти вождя оживилась интеллектуальная, политическая и социальная активность. В 1956 году на ХХ съезде КПСС Н. С. Хрущёв выступил с «Докладом о культе личности и его последствиях». И активное население страны, и зарубежные политики, и русские эмигранты — все надеялись на начало свободной жизни.

В 1961 году Солженицын передал главному редактору журнала «Новый мир» А. Т. Твардовскому рассказ о жизни заключенного «Щ‑854». Твардовский под впечатлением от текста пригласил автора в Москву.

Как указывает в биографии Солженицына Л. И. Сараскина, Твардовский вопрос о публикации согласовывал с Хрущёвым, и последний колебался: «Не хлынет ли вслед за “Одним днем” поток других дней других авторов?»[190]. Твардовский возражал, что художественный уровень рассказа таков, что сам по себе является заслоном, позволяющим не допустить произведения на ту же тематику. В итоге Хрущёв разрешил, и в 11‑м номере журнала «Новый мир» за 1962 год вышел «Один день Ивана Денисовича»: Твардовский предложил изменить первоначальное название «Щ‑854». Общий тираж журнала с допечатками составил 100 тыс. экземпляров, но его не хватило даже на день продаж. Рассказ сразу же перевели на другие языки.

Сараскина пишет, что, когда курьер принес сигнальный номер «Нового мира», Солженицын был у Твардовского в гостях, и последний порхал по комнате: «Птичка вылетела! Птичка вылетела!.. Теперь уж вряд ли задержат! Теперь уж — почти невозможно!» Решетовская вспоминала, что, вернувшись домой, Солженицын сказал: «Взошла моя звезда!»[191]. Через месяц после публикации «Ивана Денисовича», 30 декабря 1962 года, Солженицына приняли в Союз писателей СССР.

Об эффекте публикации свидетельствует такое воспоминание Бродского: «“Один день Ивана Денисовича” я прочел, как только он был напечатан. Не могу опять не вспомнить слова Ахматовой. При ней как-то говорили об “Иване Денисовиче”, и один мой друг сказал: “Мне эта вещь не нравится”. Ахматова возмутилась: “Что за разговор — “нравится”, “не нравится”? Да эту книгу должна прочесть вся страна, все двести миллионов жителей!” Иначе не скажешь, да?»[192].

Солженицын стал получать множество писем от бывших заключенных, в которых они повествовали о своем трагическом опыте репрессий. Эти письма лягут в основу произведения «Архипелаг ГУЛАГ».

После «Ивана Денисовича» уже в первом номере «Нового мира» за 1963 год были опубликованы «Матрёнин двор» (первоначальное название «Не стоит село без праведника»)[193] и «Случай на станции Кречетовка» (первоначально «Случай на станции Кочетковка»). Слава Солженицына росла.

Он познакомился с Ахматовой. Л. К. Чуковская вспоминала, что, когда она пришла однажды к поэтессе, та «сразу заговорила о Солженицыне, с которым познакомилась накануне (через Л.3. Копелева). — Све-то-но-сец! — сказала она торжественно и по складам. — Свежий, подтянутый, молодой, счастливый. Мы и забыли, что такие люди бывают. Глаза, как драгоценные каменья. Строгий, слышит, что говорит. (“Слышит себя”, “слышит, что говорит” — это высокая похвала в ее устах)». Анна Ахматова опасалась за него: «Я ему сказала: “Знаете ли вы, что через месяц вы будете самым знаменитым человеком на земном шаре?” — “Знаю. Но это будет недолго”.— “Выдержите ли вы славу?” — “У меня очень здоровые нервы. Я выдержал сталинские лагеря”.— “Пастернак не выдержал славы. Выдержать славу очень трудно, в особенности позднюю”… О, Лидия Корнеевна, видели бы вы этого человека! Он непредставим. Его надо увидеть самого, в придачу к “Одному дню з/к”»[194]. Почему Ахматова назвала славу страшной? Потому что слава направляет все взгляды на тебя, и не все они любящие и понимающие, а человек устроен так, что противостоять им в одиночестве страшно, и легче пойти на попятную, пусть и против собственной совести. Но Солженицыну было что противопоставить: даже когда он был один — он не был один, он был голосом миллионов.

Бродский в интервью «Искусство поэзии» так свидетельствует о читательском и, в частности, о своем интересе к творчеству Солженицына, произведения которого еще только становились известны: «В конце шестидесятых я читал почти все вещи Солженицына, которые тогда ходили по рукам в машинописных копиях, — их было пять или шесть. “ГУЛАГ” еще не был опубликован на Западе, “Август Четырнадцатого” только-только стал появляться в самиздате. Прочел я солженицынские “крохотки” — стихотворения в прозе, они меня разочаровали. Но ведь не в поэзии его главная сила, да?»[195].

Охлаждение властей началось в 1962–1963 годах. Великий немецкий писатель Г. Бёлль пишет в эссе «Нужно всегда идти дальше» о взаимосвязи социально-политических процессов и творчества Солженицына: «Ведь и процесс, называемый “десталинизацией”, начался в 1956 году в самом Советском Союзе, а “литературным сигналом” его начала стала публикация “Одного дня Ивана Денисовича”, состоявшаяся по инициативе Твардовского и с одобрения, а может, даже при активном содействии Хрущёва. Открылся шлюз, который вскоре вновь оказался закрытым, ибо накопившийся исторический материал грозил обернуться потопом: в результате, так сказать, последовавшего оттока часть материалов попала в “самиздат”. Было бы лучше оставить шлюз открытым… просто я уверен, что процесс, начатый в 1956 году, неостановим. Бессмысленно зачислять каждого, кто обращается к неопровержимым, да и неопровергаемым ужасам сталинизма, в расхожую, пошлую, мещанскую категорию “очернителей”. Те, кто якобы очерняют, на самом деле стремятся к очищению, залогом которого призвана стать международная огласка фактов, ибо проблема эта не только советская»[196].

В политике вновь грянули заморозки. Кратковременный роман Солженицына с властью заканчивается, и между ними разыгрывается целая шахматная партия.

1965 год. КГБ конфискует архив Солженицына.

1966 год. Солженицын разворачивает активную публичную деятельность: дает интервью зарубежным журналистам, а также через самиздат распространяет романы «В круге первом» и «Раковый корпус». На XXIII съезде КПСС[197] призывают дать отпор фальсификации истории, примером которой называют «Один день Ивана Денисовича». Приведу цитату из речи первого секретаря Компартии Молдавии Ивана Бодюла. Не уверена, что многие читатели припоминают его имя, но в этом-то и дело: история в очередной раз подтверждает, что она сохраняет имя хулимого, а авторов подобного рода высказываний ждет забвение. Вот что тогда сказал ныне забытый Бодюл: «Как известно, в нашей стране каждый, кто считает себя художником, имеет право творить свободно, волен писать по своему усмотрению, без малейших ограничений. Но в такой же мере партия, наши государственные органы пользуются правом свободного выбора, что печатать. Этим ленинским принципом не все кадры, которым доверен данный участок идеологической работы, правильно пользуются. В результате появляются на свет и распространяются произведения, которые в идейном и художественном отношении слабо способствуют росту коммунистической сознательности масс. Более того, как уже здесь говорили, иные из них прямо искажают нашу действительность, проповедуют пессимизм, скептицизм и упадочничество, тенденциозно искажают отдельные этапы жизни советского общества вроде повести “Один день Ивана Денисовича”, отнесенной, кстати, журналом “Новый мир”[198] к числу тех произведений, которые становятся “значительными вехами развития всего литературного дела”»[199].

1967 год. Солженицын тайно заканчивает «Архипелаг ГУЛАГ», про который Бёлль напишет: «“Архипелаг ГУЛАГ” — это история, так она и названа Солженицыным, а мотивы ее публикации вполне очевидны: писатель стремится привлечь внимание мировой общественности (что, возможно, послужит определенной защитой) к тем людям, кто упомянут в “Архипелаге ГУЛАГ”, к его оставшимся в живых свидетелям; а кроме того, эта книга — “наш общий дружный памятник всем замученным и убитым”. “Архипелаг ГУЛАГ” является документальным подтверждением фактов, что уже известны мировой общественности по многочисленным публикациям…»[200].

Май 1967 года. Солженицын пишет открытое письмо IV Всесоюзному съезду Союза советских писателей[201]. Остановимся на трех суждениях из этого письма, которые предвосхищают основные тезисы нобелевской лекции писателя.

Суждение первое. «За нашими писателями не предполагается, не признается права высказывать опережающие суждения о нравственной жизни человека и общества, по-своему изъяснять социальные проблемы или исторический опыт, так глубоко выстраданный в нашей стране. Произведения, которые могли бы выразить назревшую народную мысль, своевременно и целительно повлиять в области духовной или на развитие общественного сознания, — запрещаются либо уродуются цензурой по соображениям мелочным, эгоистическим, а для народной жизни недальновидным».

Суждение второе. «Литература, которая не есть воздух современного ей общества, которая не смеет передать обществу свою боль и тревогу, в нужную пору предупредить о грозящих нравственных и социальных опасностях, не заслуживает даже названия литературы, а всего лишь — косметики. Такая литература теряет доверие у собственного народа, и тиражи ее идут не в чтение, а в утильсырье». Напомню мысли Пастернака после поездки на Урал: писатель не может выдавать желаемое за действительное. И теперь Солженицын говорит то же самое. Литература должна сметь рефлексировать об общественной боли, а власть должна находить мужество не преследовать ее за это.

Суждение третье. «…Мы узнали после XX съезда партии, что их было более шестисот — ни в чем не виновных писателей, кого Союз послушно отдал их тюремно-лагерной судьбе. Однако свиток этот еще длинней, его закрутившийся конец не прочитывается и никогда не прочтется нашими глазами: в нем записаны имена и таких молодых прозаиков и поэтов, кого лишь случайно мы могли узнать из личных встреч, чьи дарования погибли в лагерях нерасцветшими, чьи произведения не пошли дальше кабинетов госбезопасности времен Ягоды — Ежова — Берии — Абакумова».

Заключил свое письмо Солженицын так: «Никому не перегородить путей правды, и за движение ее я готов принять и смерть. Но, может быть, многие уроки научат нас наконец не останавливать пера писателя при жизни? Это еще ни разу не украсило нашей истории». Такое письмо не могло вызвать положительной реакции, и повторилась история, случившаяся ранее с Пастернаком.

В эссе «Нужно всегда идти дальше» Бёлль отмечает: «Одним из постыднейших фактов в истории Союза советских писателей останется то обстоятельство, что он всегда исключает своих членов как раз тогда, когда они находятся в опасности или в опале, — вспомним Ахматову, Зощенко, Пастернака, Солженицына. А ведь “Один день Ивана Денисовича” вышел в свет с явного одобрения Хрущёва у главного редактора, с которым Солженицын дружил и память которого почтил на его похоронах, — речь идет об Александре Твардовском, коего вряд ли кто-либо решится назвать пособником империализма. Он пал вместе с Солженицыным. …И если к тому же учесть, что до сих пор неясно и, видно, навсегда уже останется неясным, кто же все-таки добивался исключения и по каким, собственно, мотивам, то к вероятным мотивам политического характера можно вполне добавить ревность и зависть самого что ни на есть обывательского толка»[202]. Эта цитата интересна, помимо прочего, и тем, что свидетельствует о том, что немецкий писатель отлично знает своих современников — великих русских писателей: и Ахматову, и Зощенко, и Пастернака.

1968 год. Без разрешения Солженицына в США и Западной Европе публикуют романы «В круге первом» и «Раковый корпус».

1969 год. Солженицына исключают из Союза писателей, а его произведения выходят в 28 странах. Больше всего переводов публикуется в Западной Германии и США. Тогда же писатель удостаивается во Франции Премии наилучшего иностранного романа.

Тем временем случаются важные изменения и в личной жизни Солженицына. В августе 1968 года он знакомится с Натальей Дмитриевной Светловой: в 1973‑м они женятся. Вторая жена становится его секретарем и редактором его произведений. В их семье рождаются трое сыновей.

Солженицын, Нобелевская премия и история изгнания

В «Нобелиане» Солженицын признавался, что мечтал о Нобелевской премии, еще будучи узником ГУЛАГа, и что, когда в 1958 году Бориса Пастернака вынудили отказаться от награды, он «корчился от стыда за него как за себя».

Ростропович, в то время приютивший на своей даче в Жуковке под Москвой Солженицына, рассказывал о реакции писателя на отказ Пастернака от премии: «Солженицын просто негодовал на позорное, трусливое его поведение, на это дурацкое письмо-отречение, которое позволил себе Пастернак! “Их” ведь не нужно бояться — покажешь, что боишься — и пропал! <…> Нет! Александр Исаевич не жалкий интеллигент. Он действительно объявил войну за правду и сумел отстаивать ее! Готов был действительно на смерть за нее!»[203].

По сведениям Солженицына, его первым номинатором стал французский писатель Франсуа Мориак, инициатива которого нашла широкий отклик в западном обществе. Развернулась беспрецедентная кампания по сбору подписей среди интеллектуалов со всего мира в поддержку кандидатуры Солженицына. Например, французское общество «Искусство и прогресс» в июне 1970 года направило более 30 советским писателям письма с просьбой поддержать это предложение. Вот как авторы письма, подписанного именем генерального секретаря общества Терезы Баскэн, обосновывают кандидатуру: «Солженицын продолжает наилучшие традиции русской литературы. В романах “Один день Ивана Денисовича”, “Раковый корпус”, “В круге первом”, в “Матрёнином дворе”, “Крохотках” и других рассказах и пьесах он концентрируется на том, что в человеке есть человеческого, на проблемах глубины, гуманности, справедливости. Его произведения очень художественно и точно отражают духовный облик русского народа. Его стиль — своеобразный и живой, достоин самых выдающихся прозаиков нашего времени. Творчество Солженицына заслуживает всемирного признания — Нобелевской премии по литературе»[204]. Известен, в частности, ответ писателя Сергея Михалкова: «Мадам. Вы просите меня… поделиться с Вами своими соображениями по поводу Вашей инициативы выдвижения кандидатуры А. Солженицына на соискание Нобелевской премии. Лично я считаю эту инициативу не чем иным, как очередной провокацией, направленной против советской литературы и ничего общего не имеющей с подлинной заботой о развитии литературы»[205].

Власть СССР травила Солженицына, как и Пастернака, но ситуации 1958 и 1970 годов принципиально отличались качественным несовпадением человеческих характеров преследуемых писателей. На место рефлексирующего интеллигента заступил человек, прошедший школу следственных изоляторов, лагерей, шарашек и «раковых корпусов». Этот человек не просто держал удар, но и сам отважно нападал.

Профессор Калифорнийского университета в Беркли Яков Малкиель номинировал Солженицына на Нобелевскую премию дважды: в 1969‑м и 1970‑м. Помимо Солженицына, в 1970 году выдвигали еще 75 писателей, среди которых Хорхе Луис Борхес, Макс Фриш, Гюнтер Грасс, Грэм Грин, Альберто Моравиа, Пабло Неруда, Генрих Бёлль и Владимир Набоков (выдвигался уже в седьмой раз). Даже оказаться в одном ряду с такими великими именами — большая честь.

В октябре 1970‑го Солженицына объявили лауреатом Нобелевской премии с формулировкой «за нравственную силу, с которой он продолжил извечную традицию русской литературы».

Телеграмма о присуждении Нобелевской премии пришла в Рязань, где Солженицын тогда проживал. Но именно в это время писатель уехал в Подмосковье. В мемуарном произведении «Бодался телёнок с дубом» Солженицын вспоминал: «А тут премия — свалилась, как снегом веселым на голову!.. Пришла — прорвалась телефонными звонками на дачу Ростроповича. Век мне туда не звонили — вдруг несколько звонков в несколько минут. Неразвитая, даже дураковатая женщина жила в то время в главном доме дачи, бегала за мной всякий раз, зная меня под кличкой “сосед”, и за руку тянула, и трубку вырывала:

— Да вы что — с корреспондентом разговариваете? Дайте я ему расскажу — квартиры мне не дают!

Она думала — с корреспондентом “Правды”…»[206].

На поздравления Шведской академии Солженицын ответил: «Вашу телеграмму получил, благодарю. В присуждении Нобелевской премии вижу дань русской литературе и нашей трудной истории»[207]. Несмотря на давление со стороны властей, писатель не отказался от награды, видя в ней не только дань своему мастерству, но и возможность обратить внимание всего мира на темы, которые он раскрывал.

Солженицын опасался, что, если покинет СССР, то обратно его уже не пустят, и потому лично на церемонию вручения в 1970 году не поехал. Нобелевскую лекцию он написал в конце 1971 — начале 1972 года к ожидаемому вручению премии в Москве, которое также не состоялось: ученому секретарю Шведской академии Карлу Рагнару Гирову, который должен был вручить премию, не дали визу.

Написанную лекцию тайно переслали в Швецию. Там ее напечатали в 1972 году на русском, шведском и английском языках и разместили в официальном сборнике Нобелевского комитета. Одновременно ее распространил советский самиздат. На западе многократно ее издавали, на Родине впервые напечатали только в «Новом мире» в 1989‑м.

7 января 1974 года на заседании Политбюро ЦК КПСС Солженицына обвинили в антисоветской деятельности за «Архипелаг ГУЛАГ». В феврале по указу Президиума Верховного Совета СССР писателя лишили советского гражданства и насильственно депортировали из страны. Непосредственной причиной высылки стала публикация в Париже 28 декабря 1973 года книги «Архипелаг ГУЛАГ». 13 февраля писателя доставили во Франкфурт-на-Майне на самолете. Там в аэропорту Солженицына, помимо журналистов, встретил сотрудник германского МИД Петер Дингенс, который отвез писателя в дом Г. Бёлля под Кёльном. Через два дня Солженицын уехал в Цюрих, а 29 марта 1974 года к нему приехала семья. В Цюрихе они оставались до отъезда в Вермонт.[208]

14 февраля 1974 года появился указ об изъятии всех книг Солженицына из магазинов и библиотек. Издания уничтожались. 29 марта семья улетела вслед за Солженицыным.

В своей депортации писатель увидел и новые возможности, о чем написал в «Бодался телёнок с дубом»: «…свое состояние в Европе я уже с первых часов, с первых минут понял как деятельность, не стесненную наконец: 27 лет писал я в стол, сколько ни печатай издали — не сделаешь, как надо. Только теперь я могу живо и бережно убрать свой урожай»[209].

К «уборке урожая» относилось и получение Нобелевской премии, с присуждения которой прошло уже четыре года. 10 декабря 1974 года король Швеции передал писателю диплом и золотую медаль лауреата, а несколькими часами позже со ступеней Голубого зала Стокгольмской ратуши, где состоялся традиционный нобелевский банкет, Солженицын произнес свою благодарственную речь, видеозапись которой в течение нескольких лет воспроизводилась на встречах нобелевских лауреатов перед 10 декабря, устраиваемых Нобелевским фондом в одном из залов «Гранд-отеля» для их первого знакомства друг с другом.

В речи Солженицын подчеркнул личное значение этой награды: «Нахожу, однако, и особое преимущество в том, чтобы ответить на присуждение Нобелевской премии лишь через 4 года. Например, за 4 года можно испытать, какую роль уже сыграла эта премия в твоей жизни. В моей — очень большую. Она помогла мне не быть задавленному в жестоких преследованиях. Она помогла моему голосу быть услышанному там, где моих предшественников не слышали десятилетиями»[210].

На церемонии награждения Нобелевской премией Солженицын, идя в шеренге лауреатов к своему креслу, подчеркнуто держал руки позади — по-арестантски. Он даже собирался надеть на церемонию свой лагерный бушлат — отговорила жена. Но бабочку под фрак все же не надел.

Нобелевская речь

В связи с Нобелевской премией Солженицын написал два текста: один из них — лекция, подготовленная в 1971–1972 годах в надежде на церемонию вручения в Москве, второй — приветственное слово на состоявшемся вручении 1974 года. Я размышляю над более ранним текстом, поскольку сам Солженицын придавал ему большое значение. В телеинтервью японской компании «NET-TOKYO» 5 марта 1976 года писатель сказал, что он сформулировал в нобелевской лекции принципы своего понимания роли и значения искусства. В ней соединяются этика и эстетика, сплетаются нравственно-историческая перспектива о прошлом и будущем России и перспектива эстетическая. В ней также сохраняются и традиционные для жанра элементы: размышления о том, имеет ли награждение своей целью отметить личный дар — или значение более широкое; манифест писателя и его этическое кредо. Однако композиция отличается от выступлений предшественников, Бунина и Шолохова.

Солженицын начинает не с приветственно-благодарственной части, а с размышлений о вечности искусства, история которого начинается вместе с историей человечества, но имеет все шансы продолжиться после того, как человечество сойдет со сцены. Искусство принципиально правдиво, в отличие от философии, публицистики и всех прочих видов речи, и в этом тайна его убедительности: «…убедительность истинно-художественного произведения совершенно неопровержима и подчиняет себе даже противящееся сердце»[211]. В основании любого произведения искусства — искренность, и в ней их тайна власти над любым человеком: «Произведения же, зачерпнувшие истины и представившие нам ее сгущенно-живой, захватывают нас, приобщают к себе властно, — и никто, никогда, даже через века, не явится их опровергать». Мысль о том, что искренность, то есть правдивость, — непременная часть искусства, в конце речи обретет решающее значение при рассуждении о долге и общественной роли художника.

Третья часть лекции раскрывает надличностное значение награждения: как Бунин говорил о том, что Шведская академия, награждая его, сообщает миру, что литература выше паспорта и гражданства, как Шолохов видел в своем награждении — награждение советских писателей и признание социалистического реализма, так и Солженицын говорит о том, что ступени, по которым он поднялся на нобелевскую кафедру, выложены жизнями людей, замученных в лагерях, людей безымянных, но, вероятно, более талантливых, чем он: «Целая национальная литература осталась там, погребенная не только без гроба, но даже без нижнего белья, голая, с биркой на пальце ноги. Ни на миг не прерывалась русская литература! — а со стороны казалась пустынею».

В четвертой части звучит мысль о том, что человечество в ХХ веке информационно спрессовано, но этически разобщено. Добро в глазах одних народов понимается как зло народами другими. Относительность в понимании добра и зла губительна для человечества: «Но для целого человечества, стиснутого в единый ком, такое взаимное непонимание грозит близкой и бурной гибелью. При шести, четырех, даже при двух шкалах не может быть единого мира, единого человечества: нас разорвет эта разница ритма, разница колебаний. Мы не уживем на одной Земле, как не жилец человек с двумя сердцами». Это очень «достоевская» мысль: роман «Преступление и наказание» заканчивается сном Раскольникова про трихины, разные идеи о добре и зле, которыми одержимы люди, истребляющие друг друга во их имя. Солженицын же обозначает опасность прямо, минуя художественный символизм.

Первое значение литературы для человечества в том, что она — единственный путь найти взаимопонимание и спастись от взаимного истребления, она дает возможность пережить чужой опыт, принять его и сделать своим: «От человека к человеку, восполняя его куцее земное время, искусство переносит целиком груз чужого долгого жизненного опыта со всеми его тяготами, красками, соками, во плоти воссоздает опыт, пережитый другими, — и дает усвоить как собственный».

Вторая же миссия литературы — сохранение истории в том виде, в каком ее невозможно оболгать. Литература — живая память нации, по Солженицыну: «Так она теплит в себе и хранит ее утраченную историю — в виде, не поддающемся искажению и оболганию». «Тем самым литература вместе с языком сберегает национальную душу», и потому любое вмешательство государства в ее дела, любой идеологический диктат над ней губителен для нации, потому что лишает литературу возможности полноценно оставаться живой в памяти нации.

В шестой части нобелевской лекции Солженицын ставит вопрос об ответственности писателя перед обществом и отвечает на него однозначно: «Однажды взявшись за слово, уже потом никогда не уклониться: писатель — не посторонний судья своим соотечественникам и современникам, он — совиновник во всем зле, совершенном у него на родине или его народом. И если танки его отечества залили кровью асфальт чужой столицы, — то бурые пятна навек зашлепали лицо писателя».

Вопрос об ответственности писателя имеет своей оборотной стороной вопрос о его возможностях. А многое ли писатель может изменить и на что он вообще может повлиять? На эти вопросы Солженицын отвечает в седьмой части своей речи: «Скажут нам: что ж может литература против безжалостного натиска открытого насилия? А не забудем, что насилие не живет одно и неспособно жить одно: оно непременно сплетено с ложью. Между ними самая родственная, самая природная глубокая связь: насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а лжи нечем удержаться, кроме как насилием. Всякий, кто однажды провозгласил насилие своим методом, неумолимо должен избрать ложь своим принципом. Рождаясь, насилие действует открыто и даже гордится собой. Но едва оно укрепится, утвердится, — оно ощущает разрежение воздуха вокруг себя и не может существовать дальше иначе, как затуманиваясь в ложь, прикрываясь ее сладкоречием. Оно уже не всегда, не обязательно прямо душит глотку, чаще оно требует от подданных только присяги лжи, только соучастия во лжи».

Насилие и искусство противоположны друг другу в том, что насилие основано на лжи, а искусство — на правде. Не поддерживать насилие, не допускать зла через себя — это уже достойный способ сопротивляться злу: «И простой шаг простого мужественного человека: не участвовать во лжи, не поддерживать ложных действий! Пусть это приходит в мир и даже царит в мире — но не через меня».

Солженицын развивает мысль Шолохова об ответственности писателя говорить правду. По Шолохову, правдивость — это именно долг, а вот по Солженицыну — это природная составляющая профессии, без которой писатель просто несостоятелен. Ведь если искусство всегда правдиво, неспособно ко лжи, то художник, создатель его, служит истине по призванию. Выбрав стезю художника, человек выбирает служить истине. В этом и свобода писателя, и его ответственность: «Писателям же и художникам доступно большее: победить ложь! Уж в борьбе-то с ложью искусство всегда побеждало, всегда побеждает! — зримо, неопровержимо для всех! Против многого в мире может выстоять ложь — но только не против Искусства. А едва развеяна будет ложь — отвратительно откроется нагота насилия — и насилие дряхлое падет».

Мысль Солженицына о том, что искусство имеет в своем основании правду и тем самым неминуемо и непременно побеждает насилие, удивительным образом перекликается с заповедью блаженства: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся». Конечно, более точным переводом было бы слово «праведность», но для нас привычнее именно «правда». И в такой текстовой перекличке рождаются еще более глубокие и высокие ассоциативные связи с текстом куда более высокого порядка, чем выражение личного мнения писателя.

В этой финальной части речи сливаются воедино этические и эстетические представления Солженицына, представления о том, что обязанность и свобода художника, по сути, две стороны одной истории о борьбе художника с ложью, а потому четвертым словом в нашем сюжете нобелевских речей станет слово «правда».

Неуживчивый мессия

В 1974 году в прессе появились отрывки из «Письма вождям Советского Союза» Солженицына, написанного годом ранее, и наметился конфликт писателя и с западной общественностью, поскольку письмо сочли антидемократическим. Академик Андрей Сахаров[212] откликнулся на него заметкой «О письме Александра Солженицына “Вождям Советского Союза”», и я приведу некоторые его возражения писателю, которые проливают свет на причину начавшегося конфликта между Солженицыным и западным обществом[213].

1. Солженицын убедительно говорит о страданиях русского народа, но сужает тему, говоря только о русском народе, в то время как антинародные репрессии коснулись всех народов многонациональной страны.

2. Солженицын говорит о том, что именно западное учение — марксизм стал причиной того, что Россия сошла с пути здорового развития. Но разве справедливо разделять идеи на русские и нерусские? И разве изыщется хоть какой-то эпизод в истории России без катаклизмов и потрясений, который можно было бы назвать «здоровым путем развития»?

3. Сахаров не мог согласиться с критикой идеи прогресса, поскольку полагал прогресс настоятельно необходимым для решения многих насущных проблем человечества.

Солженицын много ездил с выступлениями. Побывал в Западной Европе, Канаде, США. Обосновался же писатель в штате Вермонт (США) и там воплотил свой грандиозный замысел — многотомную историческую эпопею «Красное колесо». Работа потребовала от него колоссальных усилий: он трудился по 10–12 часов в сутки без выходных. Эпопея повествует о жизни России между августом 1914 года и апрелем 1917‑го. В ней писатель размышляет о том, почему страна оказалась на своем скорбном пути после этих событий.

Будучи человеком сложной мысли, Солженицын не присоединился к пропаганде Запада против Советской России. В западном мышлении и в социальном укладе он видел не меньше изъянов, чем в мышлении и укладе советском. Он критиковал американскую действительность не в меньшей степени, чем СССР. Пример такой критики — его статья «Расколотый мир», известная также как «Гарвардская речь», с которой он выступил в 1978 году. Основы у коммунистического мира и мира западного противоположны только на первый взгляд. Они словно две головы дракона, две стороны медали, и обе губительны. Коммунистическое общество ужасно, потому что построено на произволе. Но юридический диктат ничем не лучше любого другого, потому что точно так же не требует от человека полного осуществления духовных и нравственных усилий. Диктат юриспруденции ведет к консерватизму, который означает остановку в развитии общества, а не сохранение его созидательных сил. Статью писатель завершил мыслью о том, что мир подошел к развилке между гибелью и историческим поворотом к новому возрождению: «Если не к гибели, то мир подошел сейчас к повороту истории, по значению равному повороту от Средних веков к Возрождению…» И, если человечество хочет выжить, «ни у кого на Земле не осталось другого выхода, как — вверх»[214]. С третьей волной русской эмиграции, последовавшей за окончанием оттепели, Солженицын тоже не ужился, о чем рассказал в мемуарах «Угодило зёрнышко промеж двух жерновов.

Поэт Давид Самойлов отмечал интеллектуальное самостояние Солженицына и после мимолетной встречи написал: «Восхищаясь им, еще раз уверился, что возможны обстоятельства, когда мы окажемся в разных станах. Чем хуже будут обстоятельства, тем лучше будет Солженицын, тем значительнее его личность. Он — человек воли и чести. Сочетание этих качеств, независимо от его воззрений, делает его первостепенной фигурой нашего времени»[215].

Г. Бёлль усмотрел нравственную целостность в том, что русский писатель бесстрашно сражался со злом в любом из его политических обличий: «Александр Солженицын совершил переворот в сознании, переворот всемирного значения, который нашел отклик во всех концах света. Он разоблачил не только ту систему, которая сделала его изгнанником, но и ту, куда он изгнан; он разоблачил и тех, кто усердно использует его для саморекламы. Но может ли такой писатель, как он, вообще работать на какую-либо рекламу? Нет, он навсегда останется в совестливой памяти времени, а не только в истории духовного развития человечества, истории культуры, он останется там своими произведениями, неотделимыми от личности писателя»[216].

О той же нравственной целостности Солженицына говорил и Бродский в интервью 1981 года «Рождённый в изгнании»: «Но главная миссия Солженицына состоит в том, чтобы предупредить о нашествии зла, и тут он абсолютно прав. Для многих, живущих на Западе, это не очень-то приятно, вот почему они всячески пытаются его принизить. Они тщатся доказать, что он плохой писатель, отмахнуться от него, списав все на эстетику, а здесь неприменимы эстетические критерии. На самом деле Солженицын эпический писатель, в том смысле, что в его книгах можно найти образцы любого жанра. Он берет ту литературную форму, которая оказалась под рукой, ибо рассказываемое им подавляет. Я думаю, мы все, и на Западе, и на Востоке, многим ему обязаны»[217].

Игнат Александрович Солженицын в интервью корреспонденту газеты «Известия» коснулся спорных и неоднозначных суждений своего отца, сказав следующее: «Высказывания и оценки… пытаются “примерить” к эпизоду, к мгновению. Взгляд отца, его суждения шире, чем сиюминутность»[218]. Вероятно, таким способом мысли писателя объясняется то, что за пределами родины Солженицына в большей мере воспринимали как борца-политика, нежели как писателя. В 1975 году о нем вышел роман «Врата ада», а в 1976‑м среди американских старшеклассников провели опрос касательно его личности, и 19,5 % опрошенных квалифицировали Солженицына как общественного деятеля, вызывающего наибольшее восхищение, что в три раза превысило число голосов, поданных за действовавшего президента Соединённых Штатов[219].

Возвращение пророка

С началом перестройки произведения Солженицына вернулись в печать. В 1990 году «Архипелаг ГУЛАГ» издали большими тиражами, писателя удостоили Государственной премии РСФСР и по инициативе президента СССР М. С. Горбачёва восстановили в гражданстве.

В 1994‑м Солженицын вернулся в Россию. Возвращение обставили триумфально: он приземлился в Магадане и отправился в Москву на поезде в специальном вагоне (поездку финансировало «Би-би-си»), и это выглядело символически: как солнце, он двигался с востока на запад. По дороге он останавливался в разных городах, участвовал во встречах с читателями. В Москву Солженицын прибыл на Ярославский вокзал, его встречало несколько тысяч человек[220].

Вернувшись, писатель погрузился в общественную жизнь. Его возмущала экономическая политика девяностых, он не принял приватизацию. Аргументируя свое мнение и осуждая реформы Ельцина — Чубайса — Гайдара, он написал сочинение «Россия в обвале». В знак неприятия он отказался принять орден Андрея Первозванного от Бориса Ельцина. В 2007 году Солженицын принял Государственную премию РФ за выдающиеся достижения в области гуманитарной деятельности.

Писатель скончался в 2008‑м на девяностом году жизни. В последний путь его провожали М. С. Горбачёв, председатель правительства России В. В. Путин, президент РАН Ю. С. Осипов, ректор Московского университета В. А. Садовничий, Е. М. Примаков и несколько тысяч граждан. Могила Солженицына находится в некрополе Донского монастыря.

Большой вклад в сохранение наследия писателя внесли его жены. Первая — Наталья Алексеевна Решетовская (1919–2003), состоявшая с ним в браке с 1940 по 1972 год, — написала пять мемуарных книг, среди которых «Александр Солженицын и читающая Россия» (1990) и «Разрыв» (1992). Наталья Дмитриевна Солженицына (р. 1939) — директор фонда Солженицына и редактор собрания сочинений писателя в 30 томах.

Бессмертие Александра Исаевича еще при его жизни предсказал Бёлль. В «Приветствии Солженицыну» он написал: «Несомненно, когда-нибудь появится и музей Шолохова (если его еще нет) или музей Симонова, время сделает свое дело: откроется музей Булгакова. <…> Музея Пастернака покуда нет, однако дом его в Переделкине и могила уже стали местом паломничества, как и места, связанные с Ахматовой. А Маяковский, Есенин, Мандельштам — какое богатство, многообразие, какие противоположности, различие; и все они — достояние Европы, которая все более мыслит себя лишь Европой Западной. Уверен, что в Советском Союзе будут чтить и Александра Солженицына, которому ныне исполняется шестьдесят лет. Он самый молодой в этой великой галерее “спорных” писателей и единственный, кто родился уже советским гражданином»[221].

Советуем почитать

Бёлль Г. Четыре статьи об Александре Солженицыне // Иностранная литература. 1989. № 8. С. 228–237.

Кремлевский самосуд. Секретные документы Политбюро о писателе А. Солженицыне. М., 1994.

Николсон М. Солженицын на мифотворческом фоне // Вопросы литературы. 2003. № 2. C. 50–76.

Носов Н. Н. Зарубежные издания произведений А. И. Солженицына на русском языке: к 100‑летию со дня рождения писателя // Библиотековедение. 2018. Т. 67. № 3. С. 277–286.

Сараскина Л. И. Солженицын. М., 2018.

Солженицын А. Бодался телёнок с дубом. Любое издание.

Полный текст Нобелевской речи А. И. Солженицына

Глава 6

Бродский. Бог сохраняет всё…

Что мысль в своем существе слово, еще не значит, будто она имеет право пользоваться готовыми словами. Скорее наоборот.

Владимир Бибихин. Язык философии

Начало: семья, Ахматова, первая лирика

Иосиф Александрович Бродский родился 24 мая 1940 года в Ленинграде. Его отец, Александр Иванович Бродский, был человеком замечательной биографии. Он окончил географический факультет и факультет красной журналистики, был военным корреспондентом во время Советско-финской и Великой Отечественной войн, после работал в Военно-морском музее, потом демобилизовался. Мать Бродского, Мария Моисеевна Вольперт, была бухгалтером и переводчиком.

Раннее детство поэта связано с блокадным Ленинградом. В 1942‑м матери с сыном удалось эвакуироваться в Череповец, в Северную столицу они вернулись спустя два года. В 1947‑м Бродский пошел в школу, однако прогуливал занятия и с пятого класса находился под угрозой исключения. Отец, по собственному признанию поэта, в сыне видел бездельника, но заступался за него при попытках исключить из школы за поведение. Однажды он сказал учителям на педсовете: «Ну что вы хотите, ведь это же по Брему известно, что родители защищают своих детенышей»[222].

Другое воспоминание об отце связано со Сталиным. По рассказам Бродского, в 1953 году при известии о смерти вождя учительница поставила детей на колени, а в коммуналке все рыдали, и только отец спокойно лежал на кровати и даже ухмылялся, как бы давая понять сыну об истинной природе усопшего.

Бродский доучился лишь до восьмого класса, а потом бросил. Причины своего решения он объяснял двояко: «В общем, я учился в семи или шести школах до восьмого класса, из которого я просто сбежал, во‑первых, потому что мне все это уже осточертело, а во‑вторых, в семье не очень благополучно было с деньгами, даже крайне неблагополучно: мать работала, отец работал, и этого едва хватало. И я пошел на завод, когда мне было 15 лет, и стал фрезеровщиком»[223]. Но, похоже, неприятие системы повлияло на его будущее в большей мере, чем семейное безденежье, потому что в другом интервью он сказал: «Я просто не мог выносить некоторые лица в своем классе — лица некоторых однокашников, но главным образом учителей… Из всех эмоций, переполнявших меня в тот момент, я помню только отвращение к себе за то, что я слишком молод и столькие могут мною помыкать»[224].

Бросив школу, Бродский сменил множество профессий, включая фрезеровщика на заводе, кочегара, матроса, прозектора в морге. Участвовал в геологоразведочных экспедициях в самых разных уголках планеты: в Якутии, на Тянь-Шане, в Казахстане и на Белом море. Исследователи советского общества времен хрущевской оттепели Пётр Вайль и Александр Генис полагают, что Бродский устроился сезонным рабочим в полевую геологическую партию, поскольку тогдашнюю молодежь охватила романтическая эйфория. Показателен в этом отношении диалог Бродского с сотрудницей Всесоюзного геологического института в Ленинграде: «В этом году у нас три экспедиции: Кольская, Зауралье и Магадан. Куда бы вы хотели? — Абсолютно без разницы, — хмыкнул Иосиф и схватился за подбородок. — Вот как! А что вам больше нравится — картирование или поиски и разведка полезных ископа… — Один черт, — перебил Бродский, — лишь бы вон отсюда!»[225].

Работая, он продолжал заниматься своим образованием: поначалу пытался получить системное — в итоге на аттестат зрелости не сдал даже экстерном. Некоторое время ходил в университет вольнослушателем, но и это продлилось недолго, поскольку лекции пестрили выражениями в духе «упадочная поэзия». Несистемным самообразованием Бродский занимался до последних дней. В результате поэт знал несколько иностранных языков и обладал широкими познаниями в области мировой культуры.

Писать стихи Бродский, по собственному признанию, начал с 16 лет. Но поэзию как призвание он осознал в 19. Случилось это так: «Году в 59‑м я прилетел в Якутск и прокантовался там две недели, потому что не было погоды. Там же, в Якутске, я помню, гуляя по этому страшному городу, зашел в книжный магазин и в нем я надыбал Баратынского — издание “Библиотеки поэта”. Читать мне было нечего, и когда я нашел эту книжку и прочел ее, тут-то я все понял: чем надо заниматься. По крайней мере, я очень завелся, так что Евгений Абрамыч как бы во всем виноват»[226].

Первым своим удачным стихотворением Бродский считал «Сад», написанный в 1960 году, а следующим, уже принесшим ему известность,— «Книгу» того же года. Друг Бродского Самуил Лурье в лекции о нем сказал про «Книгу» так: «Ощущение человека, затерянного в толпе, но предчувствующего величие жизни».

В августе 1961 года поэт Евгений Рейн познакомил Бродского с Анной Ахматовой на ее даче в Комарове. Поэт в то время не читал стихов поэтессы и удивился, что она еще жива. Бродский вошел в круг молодых писателей, сплотившихся вокруг Ахматовой: Евгения Рейна, Дмитрия Бобышева, Анатолия Наймана и других. Наиболее важным стал 1962 год, когда Бродский жил на даче у академика Раисы Берг в Комарове. Это был и первый год его интенсивного творчества. Влияние Анны Андреевны выразилось не в подражательном стремлении начинающего поэта, а в поиске способов преодоления страха жизни и страха смерти.

В своих интервью Бродский часто и восторженно говорил про Ахматову. Например, в 1978 году: «Мой рост — метр семьдесят восемь или что-то около этого, по российским меркам, вполне достаточно. Ну так вот, я никогда не испытывал никаких комплексов относительно собственного роста, кроме случаев, когда я находился рядом с ней, потому что она была невероятно высока. Когда я смотрел на нее, то понимал, почему время от времени Россией управляли императрицы. Она выглядела, если хотите, как императрица»[227]. Или оттуда же: «Учтите — она была в летах, в то время ей было 70. Она была чрезвычайно остроумна. Еще один момент. Каждый, кому посчастливилось общаться с ней, поражался ее невероятной способности вынести все то, что на нее обрушилось. Речь идет не о христианских нравоучениях. Знакомство с нею и с историей ее жизни само по себе могло уже дать определенные представления о христианстве. Что еще можно рассказать о ней? Мы с ней не разговаривали много о поэзии. Нет, мы, конечно, говорили, но больше всего мы говорили о чем-нибудь полностью отвлеченном. Она часто говаривала, что метафизика и сплетни — единственно интересные для нее темы»[228].

А вот из интервью 1979 года: «В те времена я был абсолютный дикарь, дикарь во всех отношениях — в культурном, духовном, я думаю, что если мне и привились некоторые элементы христианской психологии, то произошло это благодаря ей, ее разговорам, скажем, на темы религиозного существования. Просто то, что эта женщина простила врагам своим, было самым лучшим уроком для человека молодого, вроде вашего покорного слуги, уроком того, что является сущностью христианства. После нее я не в состоянии, по крайней мере до сих пор, всерьез относиться к своим обидчикам. К врагам, заведомым негодяям, даже, если угодно, к бывшему моему государству, и их презирать. Вот один из эффектов»[229]. И вот еще оттуда же: «Отношения с ней носили абсолютно человеческий и чрезвычайно непосредственный характер. Разумеется, мы знали, с кем имеем дело, но это ни в коем случае не влияло на наши взаимоотношения. Поэт, он все-таки в той или иной степени прирожденный демократ. Он как птичка, которая, на какую ветку ни сядет, сразу же начинает чирикать. Так и для поэта иерархий в конечном счете не существует, не иерархий оценок, о которых я и говорил вначале, а других, человеческих иерархий»[230].

Ахматова также восхищалась молодым поэтом. Она переписывала стихи Бродского на бумажки и раздавала их знакомым, в том числе Д. Д. Шостаковичу. Стихи Бродского вызывали восхищение не только Ахматовой. В петербургском мемориальном Музее Иосифа Бродского хранится подаренный поэту в 1963 году сборник стихов Д. С. Самойлова, на титульном листе которого написано: «Держитесь, Бродский, вы прекрасный поэт, и хлопот с этим делом хватит вам на всю жизнь»[231].

Мир в ранних стихотворениях Бродского очень вещный, но это не бездушная вещность гоголевских помещиков, это вещность, отражающая связь человека и духовного бытия. Стихотворения этого периода написаны в эстетике романтизма: звучные, музыкальные, они полны движения и нагнетания эмоций. Например, «Большая элегия Джону Донну»[232] (1963) очень длинная, как и большинство стихотворений Бродского: свойство его творческой манеры таково, что язык, живущий в его текстах своей жизнью, набирает скорость и выразительную мощь, как сложная музыкальная тема в опере. Такого эффекта не достичь на малом текстовом пространстве. Необходима взлетная полоса. Вот начало:

Джон Донн уснул, уснуло все вокруг.

Уснули стены, пол, постель, картины,

уснули стол, ковры, засовы, крюк,

весь гардероб, буфет, свеча, гардины.

Круг вещей по мере развития лирического сюжета нарастает и охватывает все более метафизические сущности:

Джон Донн уснул.

И море вместе с ним.

И берег меловой уснул над морем.

Спит не только Джон Донн, но ангелы, архангелы, дьявол, Господь и даже стихи:

Джон Донн уснул. Уснули, спят стихи.

Все образы, все рифмы. Сильных, слабых

найти нельзя. Порок, тоска, грехи,

равно тихи, лежат в своих силлабах.

В пространство вписываются все вещи, все существа, и космос, наполненный ими, раскрывается. Фразы растекаются в длинные строки, полнятся перечислениями и построены на повторах и параллелизмах, которые придают медитативность звучанию, порождают движение, нагнетают эмоции, наращивают крещендо. Романтика выражается и в ощущении мира намного более загадочном, чем кажется, в котором, по выражению друга поэта, М. Б. Мейлаха, «невидимое видит нас»[233]. Д. С. Самойлов записал в дневнике: «Бродский говорил, что мир реальный есть проявление мира ирреального»[234].

Бродский и система

Как и многие современники, Бродский отказался от открытого противостояния системе. О его аполитичности[235] Лев Лосев пишет: «Бродский любил говорить, что у поэзии и политики общего только начальные буквы “п” и “о”. Он действительно был аполитичным поэтом по сравнению с Евгением Евтушенко и другими мастерами эзоповского намека или такими поэтами предыдущего поколения, как Борис Слуцкий и Наум Коржавин. Аполитичность его проявлялась не в том, что он избегал острых политических сюжетов, а в том, что он отказывался рассматривать их иначе, нежели sub specie aeternitatis. Проявления добра и зла в общественной жизни — для него только частные случаи манихейского конфликта, заложенного в природу человека»[236].

Но это не помогло. Дело в том, что признаком лояльности власть считала не слова и поступки, а трепет и готовность этот трепет выражать. Бродский же вовсе не походил на человека, который чего-то боится. Сам поэт в 1988 году, уже после Нобелевской премии, сформулировал причины конфликта так: «Дело в том, что в Советском Союзе человек родится с очень ограниченными возможностями выбора позиции. Либо он раб этой системы, либо ее враг — а я считал, что это достаточно ограниченный выбор, поскольку с таким же успехом можно делать что-то другое, то есть игнорировать эту систему. Но когда игнорируешь эту систему, она решительно начинает считать тебя врагом. И так с тобой обходится. Все дело, как я считал, в том, чтобы не быть ни просоветским, ни антисоветским — но асоветским. И думаю, что именно это приводило их в бешенство»[237]. Другая причина, которую он указал в интервью «Поэт боготворит только язык», — это стилистические различия человеческого и системного языков: «Это просто другая тональность, другое использование языка. В обществе, где все принадлежит государству, пытаться говорить своим голосом и т. д. чревато последствиями. Это не так уж интересно. Это просто идиотская ситуация, и вы оказываетесь в положении жертвы, своего рода мученика. И даже вроде бы этого стыдитесь. Это неловкое положение»[238].

А в интервью 1982 года Бродский так объяснил безнравственность системы: «Когда я говорю о свободе, то не имею в виду известные всем свободу собраний, организаций, печати и так далее, я имею в виду экзистенциальную свободу. Величайшее преступление коммунизма в том, что он разрушает экзистенциальную свободу граждан. Людей умышленно ограничивают, обирают, притесняют. Посмотрите вокруг: там меньше смеются, чем здесь, люди там менее счастливы, чем здесь. Там тебя ничего не ждет, никаких перспектив, жизнь без будущего. Самое страшное, что делает коммунизм с человеком, — оболванивание, и это на всю жизнь. Поэтому несправедливость во имя коммунизма задевает меня больше, чем несправедливость на Западе. Коммунизм означает безысходность, это источник зла, он излучает зло. На Западе же всегда есть надежда на улучшение»[239].

Травля Бродского началась с фельетона «Окололитературный трутень» в газете «Вечерний Ленинград» от 29 ноября 1963 года: «Он подражал поэтам, исповедующим пессимизм и неверие в человека, его стихи представляют смесь декадентского модернизма и самой обыкновенной тарабарщины. Жалко выглядели убогие подражательские попытки Бродского… Не хватало знания культуры. Да и какие могут быть знания у недоучки, не окончившего даже среднюю школу?» И завершается опус угрозой: «Пусть окололитературные бездельники вроде Иосифа Бродского получат самый резкий отпор. Пусть неповадно им будет мутить воду!»[240].

К судебной ответственности с предварительным взятием под стражу Бродского привлекли на основании принятого 4 мая 1961 года указа Президиума Верховного Совета РСФСР «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни».

В 1963 году Бродского арестовали. 2 февраля ему предъявили обвинение в тунеядстве, так как официально он нигде не был трудоустроен. Бродскому инкриминировали смену многих мест работы, обвиняли в том, что он мнит себя поэтом, но не является им, потому что не окончил Литинститут и не состоит в Союзе писателей. У поэта изъяли дневник, стихи и подвергли принудительной психиатрической экспертизе. Пребывание в клинике стало, со слов Бродского, самым тяжким испытанием: «Мне делали жуткие уколы транквилизаторов. Глубокой ночью будили, погружали в ледяную ванну, заворачивали в мокрую простыню и помещали рядом с батареей. От жара батарей простыня высыхала и врезалась в тело»[241].

Последовал суд, беспрецедентный по своему содержанию: ведь поэта судили за то, что он поэт. Другой поэт, Павел Антокольский, в дневнике прокомментировал происходившее: «Самое ужасное в том, что в этих заседаниях нарсуда — как в зеркале — вся эпоха так называемой действительности: беззащитность правды, совести, ума и дарования перед лицом лжи, низости, идиотизма…»[242].

Суд отверг некоторые справки Бродского о гонорарах за переводы, и сумма подтверждаемых документами заработков оказалась мизерной. Судья подытожила, что прокормиться на такие деньги невозможно, и, следовательно, Бродский — тунеядец. Бродский ответил: «Я две недели сидел в милиции, и мне давали расписываться в том, что я съедал провизии в день на сорок копеек. Из этого следует, что взрослый человек может существовать на сумму гораздо меньшую, чем составляют мои гонорары»[243].

В своем последнем слове Бродский сказал провидческие слова: «Я не только не тунеядец, а поэт, который прославит свою родину»[244]. Процесс не показался ему ни удивительным, ни пугающим: «Меня нисколько не удивило, что это случилось, и меня интересовало только одно: какой приговор я получу. Это выглядело ужасно, потому что присутствовала масса людей. Это было похоже на Нюрнбергский процесс, каким он мне представлялся, с точки зрения количества милиции в зале. Он был буквально забит милицией и людьми из госбезопасности»[245].

Поразительно, что виновники того процесса и приговора не просто не признали хотя бы ошибочность своих тогдашних суждений, но даже поставили себе в заслугу это судилище. Так, много лет спустя в интервью Н. Я. Якимчуку судья Е. А. Савельева, уже будучи пенсионеркой, сказала: «Считаю, что этот суд пошел ему на пользу, благотворно сказался на его поэтическом развитии, и сейчас он даже получил Нобелевскую премию — что ж, честь ему и хвала!»[246].

Бродский же сделал вывод о том, что бесстрашие — лучший способ противостоять системе: «Государство хочет вас… но вы не позволяете себе чувства страха, просто думаете о чем-то другом. И делаете вид, что этого не происходит. Вы просто сидите там и по мере возможности игнорируете происходящее. Фактически единственный раз я испытал волнение, когда поднялись два человека — и стали меня защищать — два свидетеля — и сказали обо мне что-то хорошее. Я был настолько не готов услышать что-то позитивное, что даже растрогался. Но и только. Я получил свои пять лет, вышел из комнаты, и меня забрали в тюрьму. И все»[247]. Обращает на себя внимание разница тональностей Бродского и Солженицына. Солженицын подчеркивал, что за его спиной миллионы замученных. А Бродский всячески уходит от темы мученичества и сводит свой конфликт с властью к конфликту стилистическому.

Поэту вынесли обвинение по 16 пунктам и приговорили к пяти годам ссылки в деревню Норинскую Архангельской области. Письмо с требованием освободить Бродского подписали около 20 поэтов и писателей: А. А. Ахматова, К. Г. Паустовский, К. И. Чуковский, С. Я. Маршак… Из-за рубежа пришло письмо от Ж.-П. Сартра, адресованное председателю Президиума Верховного Совета СССР А. И. Микояну. К Микояну, точнее, в приемную Президиума Верховного Совета СССР обращалась по телефону и упомянутая выше Ахматова. Самую активную роль в борьбе за Бродского сыграла дочь К. И. Чуковского Лидия.

Про Норинскую Бродский рассказывал, что в 1964 году здесь еще не было электричества, до ближайшего города 30 км, некогда эти земли Екатерина II подарила Суворову и что здесь не знали крепостного права. Всего в деревушке числились 14 хозяйств, населенных стариками и детьми, а молодежь уезжала. Бродского здесь ни о чем не спрашивали: думали, что он пострадал из-за религии. Никакого антисемитизма и в помине не было. Сначала поэт жил у доярки, потом снял комнату в избе у старого крестьянина. Что зарабатывал — все уходило на оплату жилья. Иногда хозяин просил три рубля на водку.

В ссылке поэт поначалу тяжело работал: «Сначала было очень тяжело. Мне пришлось работать на лесозаготовках в Коноше, в Архангельской области, на Крайнем Севере России: было ужасно, не хватало сил, я терял сознание. Начальник местной полиции, человек необыкновенный (его потом убили бандиты, да упокоит Господь его душу), вызвал меня и сказал: «Послушайте, уехать вам отсюда нельзя, но оглядитесь и поищите какую-нибудь работу, которая вам подходит»[248].

Литературовед С. А. Лурье, друг Бродского, говорит в лекциях, что ранний романтизм поэта не мог сохраниться в тех трагических обстоятельствах, в которые поэт попал. Самоуверенно оспаривать мнение человека, близко общавшегося с Бродским, но сам поэт в своих интервью дает основания полагать, что для изменения поэтики были и иные причины помимо жестоких обстоятельств. И эти причины я бы назвала толстовскими. Это значит, что ощущение юношеского индивидуализма, столь характерного для романтического восприятия, сменилось ощущением сопричастности к народной жизни: «Северную деревню ни одна беда не миновала, и со стороны природы, и со стороны властей. Тем не менее это был один из самых плодотворных периодов в моей жизни: у меня было много свободного времени. Климат там суровый, иногда даже из дому нельзя выйти, и потому я много читал и писал. <…> …Возникало что-то более важное… что наложило отпечаток на всю мою жизнь: выходишь рано, в шесть утра, в поле на работу, в час, когда всходит солнце, и чувствуешь, что так же поступают миллионы и миллионы человеческих существ. И тогда ты постигаешь смысл народной жизни, смысл, я бы сказал, человеческой солидарности. Если бы меня не арестовали и не осудили, я бы не имел такого опыта, я был бы в чем-то беднее. В каком-то смысле мне повезло»[249].

Вопреки судебному приговору ссылка продлилась не пять лет, а полтора года. В середине 1965‑го Верховный суд РСФСР сократил срок наказания до фактически отбытого. Сошлись две причины такого везения: Брежнев сменил Хрущёва, а мировая общественность возмущалась столь несправедливым приговором.

Бродский снова жил и выступал в Ленинграде, но судимость на нем висела. Ее сняли постановлением Верховного суда РСФСР только 26 июня 1989 года, в разгар перестройки. В то время поэт уже стал гражданином Соединённых Штатов Америки и лауреатом Нобелевской премии.

Архангельская ссылка — это рубеж. Рубеж и в жизни, и в творчестве. Эмоциональность в лирике сменяется медитативностью, а чувства — рациональным рассуждением. Из стихов уходят музыка и скорость движения. Бродский становится поэтом вопросов, а не ответов. Например, в 1966 году он пишет стихотворение «Остановка в пустыне». Пустыня — это архетипический символ, представленный в искусстве разными ландшафтами: и лесом, как у Данте, и пустыней, как у Христа или пушкинского пророка, и площадью, как в «Шинели» Гоголя. В пустыне отступает быт, и человека оглушает бытие, которое приводит либо к Богу, как Данте, либо к инфернальному посмертию, как Акакия Акакиевича. В стихотворении Бродского пустыня становится испытанием не отдельного человека, но человечества в целом:

Сегодня ночью я смотрю в окно

и думаю о том, куда зашли мы?

И от чего мы больше далеки:

от православья или эллинизма?

К чему близки мы? Что там, впереди?

Не ждет ли нас теперь другая эра?

И если так, то в чем наш общий долг?

И что должны мы принести ей в жертву?

Вопросы коллективные, а ответы каждый ищет индивидуально, но от их содержания зависит общее будущее.

Бродский поставит и другие программные для своего позднего творчества вопросы: о взаимоотношениях тирана и поэта, об осмыслении современности через призму античности и Средневековья. Яркие примеры — стихотворения «Письмо генералу Z», «Конец прекрасной эпохи», «Письма римскому другу», «Одиссей Телемаху», «Письма династии Минь». При этом поэт был противником любых устойчивых концепций. Л. В. Лосев, биограф Бродского, приводит цитату из его интервью: «Никакой жизненной философии нет. Есть лишь определенные убеждения»[250].

К концу шестидесятых Бродский становится широко известным и на родине, и за рубежом. Официальных публикаций в СССР поэт почти не имел — его стихи распространялись через самиздат. Зато в США вышло два сборника: «Стихотворения и поэмы» (1965) и «Остановка в пустыне» (1970). Эти издания осложнили и без того непростые отношения поэта с властью.

Бродский не хотел уезжать, но власти настаивали. Поэт рассказывал: «10 мая 1972 года меня вызвали и заявили: “Воспользуйтесь одним из тех приглашений, что приходят к вам из Израиля, и уезжайте. Мы вам сделаем визу за два дня”. — “Но я никуда не собираюсь уезжать”. — “Тогда приготовьтесь к худшему”. Мне ничего не оставалось, как уступить: единственное, чего я добился, это продления срока до 10 июня (“После этой даты у вас уже не будет паспорта, у вас вообще не будет ничего”). Я хотел лишь отметить в Ленинграде мой тридцатый (sic!) день рождения, последний день рождения вместе с родителями. Когда я получал выездную визу, меня пропустили в обход очереди: там ожидало столько евреев, которые, добиваясь визы, целыми днями просиживали в коридорах, они взирали на меня с ужасом и с завистью (“Как это он так быстро ее получил?”). В последнюю ночь в СССР я написал письмо Брежневу. А на следующий день уже был в Вене»[251].

Бродский и Нобелевская премия

В Вене Бродского встретил друг и уговорил преподавать в Мичиганском университете. Так начался третий, последний, период жизни и творчества. В эти годы поэт пишет не только стихи, но и прозу, располагая всеми возможностями для печати.

Стихи Бродский писал по-русски, а эссе по-английски, чтобы приблизиться к своему любимому поэту Уистену Хью Одену и обратиться к западному читателю напрямую, минуя переводчика[252]. А донести требовалось многое: объяснить, что такое поэт и поэзия для России, рассказать правду о себе и о том судебном процессе, который он пережил и о котором на Западе были наслышаны больше, чем о его стихах.

Когда в интервью Бродского спрашивали про эмиграцию, он не любил себя называть ни изгнанником, ни жертвой режима. Поэт преподавал русскую и мировую литературу в американских колледжах, обучая студентов читать и понимать стихи. Он и запомнится как великий популяризатор поэзии.

В 1986 году Бродский издал сборник англоязычных эссе «Less Than One» («Меньше единицы»). В Америке его признали лучшей литературно-критической книгой года.

По слухам, Бродского номинировали уже в 1980‑м. Но выбор пал на него в 1987‑м. Предчувствие того, что именно Бродский будет награжден, буквально витало в воздухе. Джо Эллис, декан женского колледжа Маунт-Холиок в Западном Массачусетсе, в 1986 году, добиваясь для Бродского, не окончившего даже среднюю школу и лишенного каких-либо свидетельств об образовании, профессорской кафедры, «в переговорах с администрацией… использовал козырь: “Он скоро получит Нобелевскую премию”». Сам же Бродский осенью 1987‑го позвонил Эллису из Лондона и сообщил: «Через неделю будет объявлено, что Нобелевская премия присуждена мне»[253].

Сведения о нобелевском отборе 1987 года разнятся, но почти во всех списках финалистов — соперников Бродского значатся Октавио Пас, Шеймус Хини, Видиадхар Найпол и Камило Хосе Села. Все они стали нобелевскими лауреатами в последующие годы.

В 1987‑м Бродский получил Нобелевскую премию как гражданин США «за всеобъемлющее творчество, пропитанное ясностью мысли и страстностью поэзии». Распространено мнение, что его наградили не за поэзию, а за эссеистику, но достоверно об этом можно будет узнать после того, как рассекретят документы Нобелевского комитета, то есть не ранее 2038 года.

Поэт настаивал, что награжден не в силу политической конъюнктуры, но благодаря поэтическим заслугам: «Я считаю, моя общественная деятельность заключается в моем творчестве, а не в речах. Все то, что я пишу, носит не случайный характер, а то, что я говорю, в какой-то мере случайно. Потому я и пишу, а не произношу проповеди на площадях. Я не тот человек, который мог бы выступать в роли оракула. В Стокгольме я буду говорить больше о литературе, чем о политике. Мне присудили премию за литературное творчество, а не за мою политическую проницательность. А потом, политическая идея в лучшем случае является частью литературы, но никак не наоборот»[254].

Литературовед В. Л. Сердюченко так сформулировал побудительные мотивы присуждения нобелевских наград Бродскому и, в немалом, его антиподу Солженицыну: «Много достойнее, по-моему, выглядит… освобожденное от всякой политической суеты изгойство Иосифа Бродского. Он перерезал свою российскую пуповину навсегда: он предпочел печному теплу России экзистенциальный холод мировой культуры». Тогда как Солженицын, «обосновавшись на новом месте… обрушился теперь уже на западные демократии. Его речи, письма… запестрели упреками в эгоизме, преступном легкомыслии, недопонимании…» и т. п. Вывод Сердюченко делает такой: «И Бродский, и Солженицын стали нобелевскими лауреатами, но сколь различно начальное содержание врученных им наград. Одного наградили как поэта, гражданина мира, а другого — как звезду преходящей политической интриги»[255].

Нобелевская речь

При вручении Нобелевской премии Бродский прочел лекцию, актуальную и спустя 35 лет после ее произнесения, так как она оказалась больше, чем данью традиции, больше, чем формальным обращением к близким и дальним зрителям. Нобелевская речь Бродского — это манифест профессиональной позиции поэта об отношениях личности и государства, об отношениях личности и литературы.

Свою лекцию Бродский начинает относительно традиционно, хотя, в отличие от Бунина, говорит о чувстве неловкости, а не о гордости. Но так же, как и его предшественники, он видит себя частью целого, и истолковывает награждение как признание не столько личных заслуг, сколько признание типа людей, которых он представительствует. Напомню, что Бунин говорил как выразитель писателей-изгнанников, Шолохов — советских писателей-реалистов, а Солженицын — жертв ГУЛАГа. Выразителем совсем иной группы заявил себя Бродский: «Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Роберт Фрост, Анна Ахматова, Уистан Оден, они невольно говорили бы именно за самих себя и, возможно, тоже испытывали бы некоторую неловкость. Эти тени смущают меня постоянно, смущают они меня и сегодня. <…> В лучшие свои минуты я кажусь себе как бы их суммой — но всегда меньшей, чем любая из них в отдельности»[256]. Перечисленных объединяет не судьба, не политические воззрения, даже не национальность. Их единит принадлежность к миру языка / поэзии / духа. Называя имена русских и американских поэтов, называя себя их суммой, которая меньше отдельной единицы, Бродский включает себя в пространство, которое выше любых политических, национальных или идеологических атрибутов. Бродский вместе не с американцами, не с коммунистами, не с гонителями или гонимыми — он вместе с поэтами, независимо от их гражданства. И в его лице Нобелевскую премию получили они, а не его или их мирская атрибутика.

Далее в лекции Бродский поднимает программные для себя вопросы: об отношениях между государством и искусством, отношениях между эстетикой и личностью и между литературой и личностью.

Государство и искусство. В нобелевской речи Бродский ставит вопрос об отношениях человека с государством — не с обществом. Государство и искусство противоположны друг другу по целям и задачам в силу трех причин.

Причина первая. Искусство учит «частности человеческого существования». Это означает, что именно оно превращает человека «из общественного животного в личность». Бродский объясняет это свойство искусства (в первую очередь литературы) тем, что произведения вступают с каждым из нас в неразделимые личные отношения, и потому ревнители общественного блага и «глашатаи исторической необходимости» всегда недолюбливают искусство. Оно взращивает человечность и индивидуальность, то есть порождает частное мнение, противоположное тому, что требуется государственной машине (а ей требуются массовые волеизъявления, чтобы все как один).

Причина вторая. Искусство несовместимо с «глашатаями общих истин», но оно как ничто отвечает человеческой природе, потому что «независимо от того, является ли человек писателем или читателем, задача его состоит прежде всего в том, чтобы прожить свою собственную, а не навязанную или предписанную извне, даже самым благородным образом выглядящую, жизнь. Ибо она у каждого из нас только одна, и мы хорошо знаем, чем все это кончается». Государственная же власть неумолимо требует соответствия поведенческим шаблонам, более того, она их навязывает, обосновывая некими коллективными интересами, а они совершенно не в интересах человека: «…тем более обидно, что глашатаи исторической необходимости, по чьему наущению человек на тавтологию эту готов согласиться, в гроб с ним вместе не лягут и спасибо не скажут».

Причина третья. Литература древнее государства. И конфликт между литературой и государством — это конфликт между вечным и временным: «По крайней мере, до тех пор, пока государство позволяет себе вмешиваться в дела литературы, литература имеет право вмешиваться в дела государства». Эта мысль перекликается с идеей нобелевской речи Солженицына о том, что искусство пребывало с началом человеческой истории и пребудет по ее завершении.

Эстетика и личность. В лекции Бродского эстетика — основание, а не производная этики, потому что раньше этических категорий добра и зла появились ограничения эстетические: «В этике не “все позволено” именно потому, что в эстетике не “все позволено”…»

По этой причине эстетический опыт человека напрямую определяет его нравственный выбор: человек с эстетическим опытом чуток к клише и к повторам, и эта чуткость удержит его от роковых выборов, уже сделанных человечеством[257]. Богатый эстетический опыт — это единственное лекарство против бессмысленного исторического хождения по кругу, по одним и тем же ошибкам: «Чем богаче эстетический опыт индивидуума… тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее — хотя, возможно, и не счастливее».

Человек отличается от остальных животных тем, что он существо эстетическое. Эстетика делает человека личностью. Поэтому литература как вершина развития речи — это «наша видовая цель». И этот тезис подводит нас к третьей группе вопросов, а именно — к значению литературы в нашей жизни.

Литература и личность. Бродский называет книгу «антропологическим феноменом», равным по своему значению изобретению колеса. Но если колесо — это способ перемещения в пространстве мира, то книга — это перемещение в пространстве опыта. И этот способ перемещения позволяет бежать от общего знаменателя в сторону личности.

Только искусство очерчивает будущее. Отказ от искусства чреват возвращением в прошлое: «По чьему бы образу и подобию мы ни были созданы, нас уже пять миллиардов, и другого будущего, кроме очерченного искусством, у человека нет. В противном случае нас ожидает прошлое — прежде всего, политическое, со всеми его массовыми полицейскими прелестями». Замечу, что в этой мысли о спасительности искусства для человечества Бродский также продолжает линию, начатую в выступлении Солженицына. Различие только в том, что, по Солженицыну, искусство спасет людей, поскольку оно помогает народам понимать друг друга и тем самым спасает от абсолютизации частных представлений о добре и зле, Бродский же оставляет за искусством возможность создания образа будущего.

Правителей следует выбирать не по их политическим программам, а по их читательскому опыту, потому что только литература выступает противоядием от «попыток тотального, массового подхода к решению проблем человеческого существования».

Самое тяжелое преступление — это нечтение книг: оно приводит к откату в прошлое. То общество, в котором литература — это доступная только меньшинству роскошь, обречено на трагедию, как это случилось с русским обществом, в котором литература была достоянием исключительно интеллигенции.

Нечтение ведет к торжеству несостоятельных политических доктрин, а эстетическая реальность ставится в приоритет даже в политической жизни: «Мне не хочется распространяться на эту тему, не хочется омрачать этот вечер мыслями о десятках миллионов человеческих жизней, загубленных миллионами же… во имя торжества политической доктрины, несостоятельность которой уже в том и состоит, что она требует человеческих жертв для своего осуществления. Скажу только, что — не по опыту, увы, а только теоретически — я полагаю, что для человека, начитавшегося Диккенса, выстрелить в себе подобного во имя какой бы то ни было идеи затруднительней, чем для человека, Диккенса не читавшего»[258].

По сути, Бродский объявляет искусство основным средством социализации человеческой личности, потому что именно оно ведет к «частности человеческого существования», иными словами — к свободе человека оставаться внутренне искренним.

Все сказанное о спасительной роли литературы и искусства для сохранения человеческой индивидуальности, для того, чтобы человек имел возможность прожить частную, а не навязанную государством жизнь, я назвала бы писательским манифестом.

Но Бродский, так же как Шолохов и Солженицын, формулирует свой взгляд на ответственность поэта, которая, по Бродскому, носит не социальный, а лингвистический характер: «Поэт, повторяю, есть средство существования языка. Или, как сказал великий Оден, он — тот, кем язык жив. Не станет меня, эти строки пишущего, не станет вас, их читающих, но язык, на котором они написаны и на котором вы их читаете, останется не только потому, что язык долговечнее человека, но и потому, что он лучше приспособлен к мутации». Вот так, по Бродскому, поэт не принадлежит ни государству, ни обществу, для него не стоит вопрос о свободе или ответственности, потому что поэт принадлежит языку — стихии древней и вечной.

Так пусть же последним словом в нашем сюжете нобелевских речей станет «слово», смыслово смыкающееся со стихотворением «Слово» нашего первого героя — И. А. Бунина.

Конец и бессмертие

Получив Нобелевскую премию и почетную должность главного библиотекаря Конгресса США в 1991 году, Бродский занялся популяризацией поэзии. Он предложил продавать дешевые поэтические издания вместе с товарами повседневного спроса; он придумал помещать стихи в виде наружной рекламы, в вагонах метро — и другие способы их распространения. Он верил, что для человека есть только одно средство спастись — это поэзия.

В 1990‑м Бродский познакомился с Марией Соццани, происходившей по матери из русского дворянского рода. Она была его студенткой, приехала из Сорбонны, где изучала русскую литературу. Прослушав цикл лекций у Бродского, она вступила с ним в переписку. Они сблизились, летом вместе отправились в Швейцарию и уже 1 сентября 1990 года в Стокгольмской ратуше заключили брак. Позже многие говорили, что последние пять лет оказались для Бродского счастливее предыдущих пятидесяти. В браке в 1993 году у них родилась любимая дочь Нюша.

В эмиграции Бродский перенес четыре инфаркта. 28 января 1996 года он поднялся к себе в кабинет поработать, а утром жена нашла его мертвым. Прах Бродского захоронен в любимом городе поэта — Венеции. На его надгробии начертаны слова «Letum non omnia finit» («Со смертью не все кончается») из элегии Проперция, которого, со слов Л. В. Лосева, Ахматова считала лучшим элегиком.

Советуем почитать

Иосиф Бродский. Большая книга интервью. М., 2000.

Кормилов С. И. Ахматова и ахматовское в стихах Иосифа Бродского 1962 года о смерти и вечности // Ученые записки Новгородского государственного университета. 2021. № 1 (34). С. 120–128.

Лосев Л. В. Иосиф Бродский: опыт литературной биографии. М., 2011.

Софронова Ю. Л. Нобелевская лекция Иосифа Бродского: социологические смыслы // Вестник НГТУ им. Р. Е. Алексеева. Серия «Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии». 2014. № 4. С. 57–65.

Полный текст Нобелевской речи И. А. Бродского

Заключение

Двадцатый век сохранил имена 21 русского кандидата на Нобелевскую премию, из которых пятеро дошли до нобелевской кафедры. И награждение, и ненаграждение премией в равной мере являются высказыванием времени, поскольку такая премия — это событие, затрагивающее многие народы и государства.

Исследовать причины случившегося мне представляется более плодотворным, чем искать объяснение неслучившемуся. Конечно, ненаграждение Толстого или Ахматовой вызывает досаду и недоумение, но, идя на поводу у подобных чувств, мы рискуем найти то, чего не было, рискуем не только растравить обиды и ожидания некоего долженствования мира по отношению к нам, но и обесценить собственные достижения, которые случились.

А достижения есть: в истории ХХ века остались пять русских писателей-лауреатов, то есть в сухом арифметическом пересчете — по лауреату на каждое поколение. Что значит эта цифра? Она значит, что каждое поколение русская литература артикулировала такое веское слово, которое не могла обойти международная культура, которое фиксировала международная инстанция, известная нам как Нобелевская премия.

Жизнь и образ мысли каждого из пяти лауреатов оказывались тесно связаны с жизнью, катастрофами и надеждами страны. Все пятеро всегда были с родиной, но не всегда совпадали в понимании ее блага с правительством. Их судьбы и творчество не только являют патриотизм, они объясняют его природу: патриотизм не в том, чтобы помогать или «мешать царям друг с другом воевать». Он в том, чтобы слушать и доверять своему нравственному чутью, даже если оно шепчет не то же, что гремят вожди. Судьбы и творчество российских нобелевских лауреатов подтверждают, что история все расставляет по местам, что сохраняются имена людей, в ком соединились писательский дар и бесстрашная правдивость, которую требует всякий талант. История ХХ века показала, что произведения, которые старались не допустить до широкого круга читателей, становились высокими достижениями нравственного опыта и писательского мастерства. Русские писатели в своем творчестве все равно оказались правы, а те, кто осуждал их произведения за идеологическое несоответствие, нет. История нашего ХХ века через судьбы пяти писателей подтвердила историческую закономерность: коллективный страх перед ложью, толкающий к запретам книг и шельмованию их авторов, свидетельствует о коллективном ужасе перед истиной.

Истина, как память, равно разлита и в разуме, и в чувствах, и потому она не поддается одному языку, но выражается сразу на всех языках. Истина пронизывает творчество каждого из пяти лауреатов, потому что искусство говорит одновременно и с разумом, и с сердцем. Но в своих нобелевских речах каждый из пяти обратился к современникам с тем, что представлялось ему самым важным и насущным. Пятеро русских писателей по очереди восходили на нобелевскую кафедру с обращениями, заключавшими слова-маяки той самой истины, которую не могла заглушить ни одна политическая система — ни Запада, ни Востока. Из этих слов-маяков и составлен наш нобелевский сюжет: свобода — дух добра — мир — правда — слово.

Приложение

Нобелевская речь И. А. Бунина[259]

Ваше Высочество, милостивые государыни,

милостивые государи.

Девятого ноября, в далекой дали, в старинном провансальском городе, в бедном деревенском дому телефон известил меня о решении Шведской академии. Я был бы неискренен, ежели бы сказал, как говорят в подобных случаях, что это было наиболее сильное впечатление во всей моей жизни. Справедливо сказал великий философ, что чувства радости, даже самые резкие, почти ничего не значат по сравнению с таковыми же чувствами печали. Ничуть не желая омрачать этот праздник, о коем я навсегда сохраню неизгладимое воспоминание, я все-таки позволю себе сказать, что скорби, испытанные мною за последние пятнадцать лет, далеко превышали мои радости. И не личными были эти скорби, — совсем нет! Однако твердо могу сказать я и то, что из всех радостей моей писательской жизни это маленькое чудо современной техники, этот звонок телефона из Стокгольма в Грасс, дал мне, как писателю, наиболее полное удовлетворение. Литературная премия, учрежденная вашим великим соотечественником Альфредом Нобелем, есть высшее увенчание писательского труда! Честолюбие свойственно почти каждому человеку и каждому автору, и я был крайне горд получить эту награду со стороны судей столь компетентных и беспристрастных. Но думал ли я девятого ноября только о себе самом? Нет, это было бы слишком эгоистично. Горячо пережив волнение от потока первых поздравлений и телеграмм, я в тишине и одиночестве ночи думал о глубоком значении поступка Шведской академии. Впервые со времени учреждения Нобелевской премии вы присудили ее изгнаннику. Ибо кто же я? Изгнанник, пользующийся гостеприимством Франции, по отношению к которой я тоже навсегда сохраню признательность. Господа члены Академии, позвольте мне, оставив в стороне меня лично и мои произведения, сказать вам, сколь прекрасен ваш жест сам по себе. В мире должны существовать области полнейшей независимости. Вне сомнения, вокруг этого стола находятся представители всяческих мнений, всяческих философских и религиозных верований. Но есть нечто незыблемое, всех нас объединяющее: свобода мысли и совести, то, чему мы обязаны цивилизацией. Для писателя эта свобода необходима особенно, — она для него догмат, аксиома. Ваш же жест, господа члены Академии, еще раз доказал, что любовь к свободе есть настоящий национальный культ Швеции.

И еще несколько слов — для окончания этой небольшой речи. Я не с нынешнего дня высоко ценю ваш королевский дом, вашу страну, ваш народ, вашу литературу. Любовь к искусствам и к литературе всегда была традицией для шведского королевского дома, равно как и для всей благородной нации вашей. Основанная славным воином, шведская династия есть одна из самых славных в мире. Его величество король, король-рыцарь народа-рыцаря, да соизволит разрешить чужеземному, свободному писателю, удостоенному вниманием Шведской академии, выразить ему свои почтительнейшие и сердечнейшие чувства.

Б. Л. Пастернак. Нобелевская премия

Я пропал, как зверь в загоне.

Где-то люди, воля, свет,

А за мною шум погони,

Мне наружу ходу нет.

Темный лес и берег пруда,

Ели сваленной бревно.

Путь отрезан отовсюду.

Будь что будет, все равно.

Что же сделал я за пакость,

Я убийца и злодей?

Я весь мир заставил плакать

Над красой земли моей.

Но и так, почти у гроба,

Верю я, придет пора —

Силу подлости и злобы

Одолеет дух добра.

Нобелевская речь М. А. Шолохова[260]

На этом торжественном собрании считаю своим приятным долгом еще раз выразить благодарность Шведской королевской академии, присудившей мне Нобелевскую премию.

Я уже имел возможность публично свидетельствовать, что это вызывает у меня чувство удовлетворения не только как международное признание моих профессиональных заслуг и особенностей, присущих мне как литератору. Я горжусь тем, что эта премия присуждена писателю русскому, советскому. Я представляю здесь большой отряд писателей моей Родины.

Я уже высказал также удовлетворение и тем, что эта премия является косвенно еще одним утверждением жанра романа. Нередко за последнее время приходилось слышать и читать, по совести говоря, удивлявшие меня выступления, в которых форма романа объявлялась устаревшей, не отвечающей требованиям современности. Между тем именно роман дает возможность наиболее полно охватить мир действительности и спроецировать на изображении свое отношение к ней, к ее жгучим проблемам, отношение своих единомышленников.

Роман, так сказать, наиболее предрасполагает к глубокому познанию окружающей нас огромной жизни, а не к попыткам представить свое маленькое «я» центром мироздания. Этот жанр по природе своей представляет самый широкий плацдарм для художника-реалиста. Многие молодые течения в искусстве отвергают реализм, исходя из того, что он будто бы отслужил свое. Не боясь упреков в консерватизме, заявляю, что придерживаюсь противоположных взглядов, будучи убежденным приверженцем реалистического искусства.

Сейчас часто говорят о так называемом литературном авангарде, понимая под этим моднейшие опыты преимущественно в области формы. На мой взгляд, подлинным авангардом являются те художники, которые в своих произведениях раскрывают новое содержание, определяющее черты жизни нашего века. И реализм в целом, и реалистический роман опираются на художественный опыт великих мастеров прошлого. Но в своем развитии приобрели существенно новые, глубоко современные черты.

Я говорю о реализме, несущем в себе идею обновления жизни, переделки ее на благо человеку. Я говорю, разумеется, о таком реализме, который мы называем сейчас социалистическим. Его своеобразие в том, что он выражает мировоззрение, не приемлющее ни созерцательности, ни ухода от действительности, зовущее к борьбе за прогресс человечества, дающее возможность постигнуть цели, близкие миллионам людей, осветить им пути борьбы.

Человечество не раздроблено на сонм одиночек, индивидуумов, плавающих как бы в состоянии невесомости, подобно космонавтам, вышедшим за пределы земного притяжения. Мы живем на земле, подчиняемся земным законам, и, как говорится в Евангелии, дню нашему довлеет злоба его, его заботы и требования, его надежды на лучшее завтра. Гигантские слои населения земли движимы едиными стремлениями, живут общими интересами, в гораздо большей степени объединяющими их, нежели разъединяющими.

Это люди труда, те, кто своими руками и мозгом создает все. Я принадлежу к числу тех писателей, которые видят для себя высшую честь и высшую свободу в ничем не стесняемой возможности служить своим пером трудовому народу.

Отсюда проистекает все. Отсюда следуют выводы о том, каким мыслится мне, как советскому писателю, место художника в современном мире.

Мы живем в неспокойные годы. Но нет на земле народа, который хотел бы войны. Есть силы, которые бросают целые народы в ее огонь. Может ли не стучать пепел ее в сердце писателя, пепел необозримых пожарищ Второй мировой войны? Может ли честный писатель не выступать против тех, кто хотел бы обречь человечество на самоуничтожение?

В чем же состоит призвание, каковы задачи художника, считающего себя не подобием безучастного к людским страданиям божества, вознесенного на Олимп над схваткой противоборствующих сил, а сыном своего народа, малой частицей человечества?

Говорить с читателем честно, говорить людям правду — подчас суровую, но всегда мужественную, укреплять в человеческих сердцах веру в будущее, в свою силу, способную построить это будущее. Быть борцом за мир во всем мире и воспитывать своим словом таких борцов повсюду, куда это слово доходит. Объединять людей в их естественном и благородном стремлении к прогрессу. Искусство обладает могучей силой воздействия на ум и сердце человека. Думаю, что художником имеет право называться тот, кто направляет эту силу на созидание прекрасного в душах людей, на благо человечества.

Мой родной народ на своих исторических путях шел вперед не по торной дороге. Это были пути первооткрывателей, пионеров жизни. Я видел и вижу свою задачу как писателя в том, чтобы всем, что написал и напишу, отдать поклон этому народу-труженику, народу-строителю, народу-герою, который ни на кого не нападал, но всегда умел с достоинством отстоять созданное им, отстоять свою свободу и честь, свое право строить себе будущее по собственному выбору.

Я хотел бы, чтобы мои книги помогали людям стать лучше, стать чище душой, пробуждать любовь к человеку, стремление активно бороться за идеалы гуманизма и прогресса человечества. Если мне это удалось в какой-то мере, я счастлив.

Благодарю всех, кто находится в этом зале, всех, кто прислал мне приветствия и поздравления в связи с Нобелевской премией.

Нобелевская лекция А. И. Солженицына[261]

1

Как тот дикарь, в недоумении подобравший странный выброс ли океана? захоронок песков? или с неба упавший непонятный предмет? — замысловатый в изгибах, отблескивающий то смутно, то ярким ударом луча, — вертит его так и сяк, вертит, ищет, как приспособить к делу, ищет ему доступной низшей службы, никак не догадываясь о высшей.

Так и мы, держа в руках Искусство, самоуверенно почитаем себя хозяевами его, смело его направляем, обновляем, реформируем, манифестируем, продаем за деньги, угождаем сильным, обращаем то для развлечения — до эстрадных песенок и ночного бара, то — затычкою или палкою, как схватишь, — для политических мимобежных нужд, для ограниченных социальных. А Искусство — не оскверняется нашими попытками, не теряет на том своего происхождения, всякий раз и во всяком употреблении уделяя нам часть своего тайного внутреннего света.

Но охватим ли весь тот свет? Кто осмелится сказать, что определил Искусство? перечислил все стороны его? А может быть, уже и понимал, и называл нам в прошлые века, но мы недолго могли на том застояться: мы послушали и пренебрегли, и откинули тут же, как всегда, спеша сменить хоть и самое лучшее — а только бы на новое! И когда нам снова скажут старое, мы уже и не вспомним, что это у нас было.

Один художник мнит себя творцом независимого духовного мира и взваливает на свои плечи акт творения этого мира, населения его, объемлющей ответственности за него — но подламывается, ибо нагрузки такой не способен выдержать смертный гений; как и вообще человек, объявивший себя центром бытия, не сумел создать уравновешенной духовной системы. И если овладевает им неудача — валят ее на извечную дисгармоничность мира, на сложность современной разорванной души или непонятливость публики.

Другой — знает над собой силу высшую и радостно работает маленьким подмастерьем под небом Бога, хотя еще строже его ответственность за все написанное, нарисованное, за воспринимающие души. Зато: не им этот мир создан, не им управляется, нет сомненья в его основах, художнику дано лишь острее других ощутить гармонию мира, красоту и безобразие человеческого вклада в него — и остро передать это людям. И в неудачах, и даже на дне существования — в нищете, в тюрьме, в болезнях, — ощущение устойчивой гармонии не может покинуть его.

Однако вся иррациональность искусства, его ослепительные извивы, непредсказуемые находки, его сотрясающее воздействие на людей — слишком волшебны, чтоб исчерпать их мировоззрением художника, замыслом его или работой его недостойных пальцев.

Археологи не обнаруживают таких ранних стадий человеческого существования, когда бы не было у нас искусства. Еще в предутренних сумерках человечества мы получили его из Рук, которых не успели разглядеть. И не успели спросить: зачем нам этот дар? как обращаться с ним?

И ошибались, и ошибутся все предсказатели, что Искусство разложится, изживет свои формы, умрет. Умрем — мы, а оно — останется. И еще поймем ли мы до нашей гибели все стороны и все назначенья его?

Не всё — называется. Иное влечет дальше слов. Искусство растепляет даже захоложенную, затемненную душу к высокому духовному опыту. Посредством искусства иногда посылаются нам — смутно, коротко, — такие откровения, каких не выработать рассудочному мышлению.

Как то маленькое зеркальце сказок: в него глянешь и увидишь — не себя — увидишь на миг Недоступное, куда не доскакать, не долететь. И только душа занывает…

2

Достоевский загадочно обронил однажды: «Мир спасет красота». Что это? Мне долго казалось — просто фраза. Как бы это возможно? Когда в кровожадной истории, кого и от чего спасала красота? Облагораживала, возвышала — да, но кого спасла?

Однако есть такая особенность в сути красоты, особенность в положении искусства: убедительность истинно-художественного произведения совершенно неопровержима и подчиняет себе даже противящееся сердце. Политическую речь, напористую публицистику, программу социальной жизни, философскую систему можно по видимости построить гладко, стройно и на ошибке, и на лжи; и что скрыто, и что искажено — увидится не сразу. А выйдет на спор противонаправленная речь, публицистика, программа, иноструктурная философия — и все опять так же стройно и гладко, и опять сошлось. Оттого доверие к ним есть — и доверия нет.

Попусту твердится, что к сердцу не ложится.

Произведение же художественное свою проверку несет само в себе: концепции придуманные, натянутые не выдерживают испытания на образах: разваливаются и те и другие, оказываются хилы, бледны, никого не убеждают. Произведения же, зачерпнувшие истины и представившие нам ее сгущенно-живой, захватывают нас, приобщают к себе властно — и никто, никогда, даже через века, не явится их опровергать.

Так, может быть, это старое триединство Истины, Добра и Красоты — не просто парадная обветшалая формула, как казалось нам в пору нашей самонадеянной материалистической юности? Если вершины этих трех дерев сходятся, как утверждали исследователи, но слишком явные, слишком прямые поросли Истины и Добра задавлены, срублены, не пропускаются, — то, может быть, причудливые, непредсказуемые, неожидаемые поросли Красоты пробьются и взовьются в то же самое место, и так выполнят работу за всех трех?

И тогда не обмолвкою, но пророчеством написано у Достоевского: «Мир спасет красота»? Ведь ему дано было многое видеть, озаряло его удивительно.

И тогда искусство, литература могут на деле помочь сегодняшнему миру?

То немногое, что удалось мне с годами в этой задаче разглядеть, я и попытаюсь изложить сегодня здесь.

3

На эту кафедру, с которой прочитывается нобелевская лекция, кафедру, предоставляемую далеко не всякому писателю и только раз в жизни, я поднялся не по трем-четырем примощенным ступенькам, но по сотням или даже тысячам их — неуступным, обрывистым, обмерзлым, из тьмы и холода, где было мне суждено уцелеть, а другие — может быть, с бо́льшим даром, сильнее меня — погибли. Из них лишь некоторых встречал я сам на Архипелаге ГУЛАГе, рассыпанном на дробное множество островов, да под жерновом слежки и недоверия не со всяким разговорился, об иных только слышал, о третьих только догадывался. Те, кто канул в ту пропасть уже с литературным именем, хотя бы известны — но сколько не узнанных, ни разу публично не названных! и почти-почти никому не удалось вернуться. Целая национальная литература осталась там, погребенная не только без гроба, но даже без нижнего белья, голая, с биркой на пальце ноги. Ни на миг не прерывалась русская литература! — а со стороны казалась пустынею. Где мог бы расти дружный лес, осталось после всех лесоповалов два-три случайно обойденных дерева.

И мне сегодня, сопровожденному тенями павших, и со склоненной головой пропуская вперед себя на это место других, достойных ранее, мне сегодня — как угадать и выразить, что хотели бы сказать они?

Эта обязанность давно тяготела на нас, и мы ее понимали. Словами Владимира Соловьева:

Но и в цепях должны свершить мы сами

Тот круг, что боги очертили нам.

В томительных лагерных перебродах, в колонне заключенных, во мгле вечерних морозов с просвечивающими цепочками фонарей — не раз подступало нам в горло, что хотелось бы выкрикнуть на целый мир, если бы мир мог услышать кого-нибудь из нас. Тогда казалось это очень ясно: что скажет наш удачливый посланец — и как сразу отзывно откликнется мир. Отчетливо был наполнен наш кругозор и телесными предметами и душевными движеньями, и в недвоящемся мире им не виделось перевеса. Те мысли пришли не из книг и не заимствованы для складности: в тюремных камерах и у лесных костров они сложились в разговорах с людьми, теперь умершими, тою жизнью проверены, оттуда выросли.

Когда ж послабилось внешнее давление — расширился мой и наш кругозор, и постепенно, хотя бы в щелочку, увиделся и узнался тот «весь мир». И поразительно — для нас оказался «весь мир» совсем не таким, как мы надеялись: «не тем» живущий, «не туда» идущий, на болотную топь восклицающий: «Что за очаровательная лужайка!», на бетонные шейные колодки: «Какое утонченное ожерелье!», а где катятся у одних неотирные слезы, там другие приплясывают беспечному мьюзиклу.

Как же это случилось? Отчего же зинула эта пропасть? Бесчувственны ли были мы? Бесчувственен ли мир? Или это — от разницы языков? Отчего не всякую внятную речь люди способны расслышать друг от друга? Слова отзвучивают и утекают как вода — без вкуса, без цвета, без запаха. Без следа.

По мере того как я это понимал, менялся и менялся с годами состав, смысл и тон моей возможной речи. Моей сегодняшней речи.

И уже мало она похожа на ту, первоначально задуманную в морозные лагерные вечера.

4

Человек извечно устроен так, что его мировоззрение, когда оно не внушено гипнозом, его мотивировки и шкала оценок, его действия и намерения определяются его личным и групповым жизненным опытом. Как говорит русская пословица: «Не верь брату родному, верь своему глазу кривому». И это — самая здоровая основа для понимания окружающего и поведения в нем. И долгие века, пока наш мир был глухо, загадочно раскинут, пока не пронизался он едиными линиями связи, не обратился в единый судорожно бьющийся ком, — люди безошибочно руководились своим жизненным опытом в своей ограниченной местности, в своей общине, в своем обществе, наконец, и на своей национальной территории. Тогда была возможность отдельным человеческим глазам видеть и принимать некую общую шкалу оценок: что признается средним, что невероятным; что жестоким, что за гранью злодейства; что честностью, что обманом. И хотя очень по-разному жили разбросанные народы, и шкалы их общественных оценок могли разительно не совпадать, как не совпадали их системы мер, эти расхождения удивляли только редких путешественников, да попадали диковинками в журналы, не неся никакой опасности человечеству, еще не единому.

Но вот за последние десятилетия человечество незаметно, внезапно стало единым — обнадежно единым и опасно единым, так что сотрясенья и воспаленья одной его части почти мгновенно передаются другим, иногда не имеющим к тому никакого иммунитета. Человечество стало единым — но не так, как прежде бывали устойчиво едиными община или даже нация: не через постепенный жизненный опыт, не через собственный глаз, добродушно названный кривым, даже не через родной понятный язык, — а, поверх всех барьеров, через международное радио и печать. На нас валит накат событий, полмира в одну минуту узнает об их выплеске, но мерок — измерять те события и оценивать по законам неизвестных нам частей мира, — не доносят и не могут донести по эфиру и в газетных листах: эти мерки слишком долго и особенно устаивались и усваивались в особной жизни отдельных стран и обществ, они не переносимы на лету. В разных краях к событиям прикладывают собственную, выстраданную шкалу оценок — и неуступчиво, самоуверенно судят только по своей шкале, а не по какой чужой.

И таких разных шкал в мире если не множество, то, во всяком случае, несколько: шкала для ближних событий и шкала для дальних; шкала старых обществ и шкала молодых; шкала благополучных и неблагополучных. Деления шкал кричаще не совпадают, пестрят, режут нам глаза, и чтоб не было нам больно, мы отмахиваемся ото всех чужих шкал, как от безумия, от заблуждения, — и весь мир уверенно судим по своей домашней шкале. Оттого кажется нам крупней, больней и невыносимей, не то, что на самом деле крупней, больней и невыносимей, а то, что ближе к нам. Все же дальнее, не грозящее прямо сегодня докатиться до порога нашего дома, признается нами — со всеми его стонами, задушенными криками, погубленными жизнями, хотя б миллионами жертв — в общем, вполне терпимым и сносных размеров.

В одной стороне под гоненьями, не уступающими древнеримским, не так давно отдали жизнь за веру в Бога сотни тысяч беззвучных христиан. В другом полушарии некий безумец (и, наверно, он не одинок) мчится через океан, чтоб ударом стали в первосвященника освободить нас от религии! По своей шкале он так рассчитал за всех за нас!

То, что по одной шкале представляется издали завидной благоденственной свободой, то по другой шкале вблизи ощущается досадным принуждением, зовущим к переворачиванию автобусов. То, что в одном краю мечталось бы как неправдоподобное благополучие, то в другом краю возмущает как дикая эксплуатация, требующая немедленной забастовки. Разные шкалы для стихийных бедствий: наводнение в двести тысяч жертв кажется мельче нашего городского случая. Разные шкалы для оскорбления личности: где унижает даже ироническая улыбка и отстраняющее движение, где и жестокие побои простительны как неудачная шутка. Разные шкалы для наказаний, для злодеяний. По одной шкале месячный арест, или ссылка в деревню, или «карцер», где кормят белыми булочками да молоком, — потрясают воображение, заливают газетные полосы гневом. А по другой шкале привычны и прощены — и тюремные сроки по двадцать пять лет, и карцеры, где на стенах лед, но раздевают до белья, и сумасшедшие дома для здоровых, и пограничные расстрелы бесчисленных неразумных, все почему-то куда-то бегущих людей. А особенно спокойно сердце за тот экзотический край, о котором и вовсе ничего не известно, откуда и события до нас не доходят никакие, а только поздние плоские догадки малочисленных корреспондентов.

И за это двоенье, за это остолбенелое непонимание чужого дальнего горя нельзя упрекать человеческое зрение: уж так устроен человек. Но для целого человечества, стиснутого в единый ком, такое взаимное непонимание грозит близкой и бурной гибелью. При шести, четырех, даже при двух шкалах не может быть единого мира, единого человечества: нас разорвет эта разница ритма, разница колебаний. Мы не уживем на одной Земле, как не жилец человек с двумя сердцами.

5

Но кто же и как совместит эти шкалы? Кто создаст человечеству единую систему отсчета — для злодеяний и благодеяний, для нетерпимого и терпимого, как они разграничиваются сегодня? Кто прояснит человечеству, что действительно тяжко и невыносимо, а что только по близости натирает нам кожу, — и направит гнев [к] тому, что страшней, а не к тому, что ближе? Кто сумел бы перенести такое понимание через рубеж собственного человеческого опыта? Кто сумел бы косному упрямому человеческому существу внушить чужие дальние горе и радость, понимание масштабов и заблуждений, никогда не пережитых им самим? Бессильны тут и пропаганда, и принуждение, и научные доказательства. Но, к счастью, средство такое в мире есть! Это — Искусство. Это — литература.

Доступно им такое чудо: преодолеть ущербную особенность человека учиться только на собственном опыте, так что втуне ему проходит опыт других. От человека к человеку, восполняя его куцее земное время, искусство переносит целиком груз чужого долгого жизненного опыта со всеми его тяготами, красками, соками, во плоти воссоздает опыт, пережитый другими, — и дает усвоить как собственный.

И даже больше, гораздо больше того: и страны, и целые континенты повторяют ошибки друг друга с опозданием, бывает, и на века, когда, кажется, так все наглядно видно! а нет: то, что одними народами уже пережито, обдумано и отвергнуто, вдруг обнаруживается другими как самое новейшее слово. И здесь тоже: единственный заменитель не пережитого нами опыта — Искусство, литература. Дана им чудесная способность: через различия языков, обычаев, общественного уклада переносить жизненный опыт от целой нации к целой нации — никогда не пережитый этою второю трудный многодесятилетний национальный опыт, в счастливом случае оберегая целую нацию от избыточного, или ошибочного, или даже губительного пути, тем сокращая извилины человеческой истории.

Об этом великом благословенном свойстве Искусства я настойчиво напоминаю сегодня с нобелевской трибуны.

И еще в одном бесценном направлении переносит литература неопровержимый сгущенный опыт: от поколения к поколению. Так она становится живою памятью нации. Так она теплит в себе и хранит ее утраченную историю — в виде, не поддающемся искажению и оболганию. Тем самым литература вместе с языком сберегает национальную душу.

(За последнее время модно говорить о нивелировке наций, об исчезновении народов в котле современной цивилизации. Я не согласен с тем, но обсуждение того — вопрос отдельный, здесь же уместно сказать: исчезновение наций обеднило бы нас не меньше, чем если бы все люди уподобились, в один характер, в одно лицо. Нации — это богатство человечества, это обобщенные личности его; самая малая из них несет свои особые краски, таит в себе особую грань Божьего замысла.)

Но горе той нации, у которой литература прерывается вмешательством силы: это — не просто нарушение «свободы печати», это — замкнутие национального сердца, иссечение национальной памяти. Нация не помнит сама себя, нация лишается духовного единства — и при общем как будто языке соотечественники вдруг перестают понимать друг друга. Отживают и умирают немые поколения, не рассказавшие о себе ни сами себе, ни потомкам. Если такие мастера, как Ахматова или Замятин, на всю жизнь замурованы заживо, осуждены до гроба творить молча, не слыша отзвука своему написанному, — это не только их личная беда, но горе всей нации, но опасность для всей нации.

А в иных случаях — и для всего человечества: когда от такого молчания перестает пониматься и вся целиком история.

6

В разное время в разных странах горячо, и сердито, и изящно спорили о том, должны ли искусство и художник жить сами для себя или вечно помнить свой долг перед обществом и служить ему, хотя и непредвзято. Для меня здесь нет спора, но я не стану снова поднимать вереницы доводов. Одним из самых блестящих выступлений на эту тему была нобелевская же лекция Альбера Камю — и к выводам ее я с радостью присоединяюсь. Да, русская литература десятилетиями имела этот крен — не заглядываться слишком сама на себя, не порхать слишком беспечно, и я не стыжусь эту традицию продолжать по мере сил. В русской литературе издавна вроднились нам представления, что писатель может многое в своем народе — и должен.

Не будем попирать права художника выражать исключительно собственные переживания и самонаблюдения, пренебрегая всем, что делается в остальном мире. Не будем требовать от художника, — но укорить, но попросить, но позвать и поманить дозволено будет нам. Ведь только отчасти он развивает свое дарование сам, в большей доле оно вдунуто в него от рожденья готовым — и вместе с талантом положена ответственность на его свободную волю. Допустим, художник никому ничего не должен, но больно видеть, как может он, уходя в своесозданные миры или в пространства субъективных капризов, отдавать реальный мир в руки людей корыстных, а то и ничтожных, а то и безумных.

Оказался наш XX век жесточе предыдущих, и первой его половиной не кончилось все страшное в нем. Те же старые пещерные чувства — жадность, зависть, необузданность, взаимное недоброжелательство — на ходу принимая приличные псевдонимы вроде классовой, расовой, массовой, профсоюзной борьбы, рвут и разрывают наш мир. Пещерное неприятие компромиссов введено в теоретический принцип и считается добродетелью ортодоксальности. Оно требует миллионных жертв в нескончаемых гражданских войнах, оно нагуживает в душу нам, что нет общечеловеческих устойчивых понятий добра и справедливости, что все они текучи, меняются, а значит, всегда до́лжно поступать так, как выгодно твоей партии. Любая профессиональная группа, как только находит удобный момент вырвать кусок, хотя б и не заработанный, хотя б и избыточный, — тут же вырывает его, а там хоть все общество развались. Амплитуда швыряний западного общества, как видится со стороны, приближается к тому пределу, за которым система становится метастабильной и должна развалиться. Все меньше стесняясь рамками многовековой законности, нагло и победно шагает по всему миру насилие, не заботясь, что его бесплодность уже много раз проявлена и доказана в истории. Торжествует даже не просто грубая сила, но ее трубное оправдание: заливает мир наглая уверенность, что сила может все, а правота — ничего. Бесы Достоевского — казалось, провинциальная кошмарная фантазия прошлого века — на наших глазах расползаются по всему миру, в такие страны, где и вообразить их не могли — и вот, угонами самолетов, захватами заложников, взрывами и пожарами последних лет сигналят о своей решимости сотрясти и уничтожить цивилизацию! И это вполне может удаться им. Молодежь — в том возрасте, когда еще нет другого опыта, кроме сексуального, когда за плечами еще нет годов собственных страданий и собственного понимания, — восторженно повторяет наши русские опороченные зады XIX века, а кажется ей, что открывает новое что-то. Новоявленная хунвейбиновская деградация до ничтожества принимается ею за радостный образец. Верхоглядное непонимание извечной человеческой сути, наивная уверенность непоживших сердец: вот этих лютых, жадных притеснителей, правителей прогоним, а следующие (мы!), отложив гранаты и автоматы, будут справедливые и сочувственные. Как бы не так!.. А кто пожил и понимает, кто мог бы этой молодежи возразить — многие не смеют возражать, даже заискивают, только бы не показаться «консерваторами», — снова явление русское, XIX века, Достоевский называл его рабством у передовых идеек.

Дух Мюнхена — нисколько не ушел в прошлое, он не был коротким эпизодом. Я осмелюсь даже сказать, что дух Мюнхена преобладает в XX веке. Оробелый цивилизованный мир перед натиском внезапно воротившегося оскаленного варварства не нашел ничего другого противопоставить ему, как уступки и улыбки. Дух Мюнхена есть болезнь воли благополучных людей, он есть повседневное состояние тех, кто отдался жажде благоденствия во что бы то ни стало, материальному благосостоянию как главной цели земного бытия. Такие люди — а множество их в сегодняшнем мире — избирают пассивность и отступления лишь дальше потянулась бы привычная жизнь, лишь не сегодня бы перешагнуть в суровость, а завтра, глядишь, обойдется… (Но никогда не обойдется! — расплата за трусость будет только злей. Мужество и одоление приходят к нам, лишь когда мы решаемся на жертвы).

А еще нам грозит гибелью, что физически сжатому стесненному миру не дают слиться духовно, не дают молекулам знания и сочувствия перескакивать из одной половины в другую. Это лютая опасность: пресечение информации между частями планеты. Современная наука знает, что пресечение информации есть путь энтропии, всеобщего разрушения. Пресечение информации делает призрачными международные подписи и договоры: внутри оглушенной зоны любой договор ничего не стоит перетолковать, а еще проще — забыть, он как бы и не существовал никогда (это Оруэлл прекрасно понял). Внутри оглушенной зоны живут как бы не жители Земли, а марсианский экспедиционный корпус, они толком ничего не знают об остальной Земле и готовы пойти топтать ее в святой уверенности, что «освобождают».

Четверть века назад в великих надеждах человечества родилась Организация Объединённых Наций. Увы, в безнравственном мире выросла безнравственной и она. Это не Организация Объединённых Наций, но Организация Объединённых Правительств, где уравнены и свободно избранные, и насильственно навязанные, и оружием захватившие власть. Корыстным пристрастием большинства ООН ревниво заботится о свободе одних народов и в небрежении оставляет свободу других. Угодливым голосованием она отвергла рассмотрение частных жалоб — стонов, криков и умолений единичных маленьких просто людей — слишком мелких букашек для такой великой организации. Свой лучший за 25 лет документ — Декларацию Прав человека — ООН не посилилась сделать обязательным для правительств условием их членства — и так предала маленьких людей воле не избранных ими правительств.

Казалось бы: облик современного мира весь в руках ученых, все технические шаги человечества решаются ими. Казалось бы: именно от всемирного содружества ученых, а не от политиков, должно зависеть, куда миру идти. Тем более, что пример единиц показывает, как много могли бы они сдвинуть все вместе. Но нет, ученые не явили яркой попытки стать важной самостоятельно действующей силой человечества. Целыми конгрессами отшатываются они от чужих страданий: уютней остаться в границах науки. Все тот же дух Мюнхена развесил над ними свои расслабляющие крыла.

Каковы ж в этом жестоком, динамичном, взрывном мире, на черте его десяти гибелей — место и роль писателя? Уж мы и вовсе не шлем ракет, не катим даже последней подсобной тележки, мы и вовсе в презреньи у тех, кто уважает одну материальную мощь. Не естественно ли нам тоже отступить, разувериться в неколебимости добра, в недробимости правды и лишь поведывать миру свои горькие сторонние наблюдения, как безнадежно исковеркано человечество, как измельчали люди и как трудно средь них одиноким тонким красивым душам?

Но и этого бегства — нет у нас. Однажды взявшись за слово, уже потом никогда не уклониться: писатель — не посторонний судья своим соотечественникам и современникам, он — совиновник во всем зле, совершенном у него на родине или его народом. И если танки его отечества залили кровью асфальт чужой столицы, — то бурые пятна навек зашлепали лицо писателя. И если в роковую ночь удушили спящего доверчивого Друга, — то на ладонях писателя синяки от той веревки. И если юные его сограждане развязно декларируют превосходство разврата над скромным трудом, отдаются наркотикам и хватают заложников, — то перемешивается это зловоние с дыханием писателя.

Найдем ли мы дерзость заявить, что не ответчики мы за язвы сегодняшнего мира?

7

Однако ободряет меня живое ощущение мировой литературы как единого большого сердца, колотящегося о заботах и бедах нашего мира, хотя по-своему представленных и видимых во всяком его углу.

Помимо исконных национальных литератур, существовало и в прежние века понятие мировой литературы — как огибающей по вершинам национальных и как совокупности литературных взаимовлияний. Но случалась задержка во времени: читатели и писатели узнавали писателей иноязычных с опозданием, иногда вековым, так что и взаимные влияния опаздывали, и огибающая национальных литературных вершин проступала уже в глазах потомков, не современников.

А сегодня между писателями одной страны и писателями и читателями другой есть взаимодействие, если не мгновенное, то близкое к тому, я сам на себе испытываю это. Не напечатанные, увы, на родине, мои книги, несмотря на поспешные и часто дурные переводы, быстро нашли себе отзывчивого мирового читателя. Критическим разбором их занялись такие выдающиеся писатели Запада, как Генрих Бёлль. Все эти последние годы, когда моя работа и свобода не рухнули, держались против законов тяжести как будто в воздухе, как будто ни на чем — на невидимом, немом натяге сочувственной общественной пленки, — я с благодарною теплотой, совсем неожиданно для себя узнал поддержку и мирового братства писателей. В день моего 50‑летия я изумлен был, получив поздравления от известных европейских писателей. Никакое давление на меня не стало проходить незамеченным. В опасные для меня недели исключения из писательского союза стена защиты, выдвинутая видными писателями мира, предохранила меня от худших гонений, а норвежские писатели и художники на случай грозившего мне изгнания с родины гостеприимно готовили мне кров. Наконец, и само выдвижение меня на Нобелевскую премию возбуждено не в той стране, где я живу и пишу, но — Франсуа Мориаком и его коллегами. И, еще позже того, целые национальные писательские объединения выразили поддержку мне.

Так я понял и ощутил на себе: мировая литература — уже не отвлеченная огибающая, уже не обобщение, созданное литературоведами, но некое общее тело и общий дух, живое сердечное единство, в котором отражается растущее духовное единство человечества. Еще багровеют государственные границы, накаленные проволокою под током и автоматными очередями, еще иные министерства внутренних дел полагают, что и литература — «внутреннее дело» подведомственных им стран, еще выставляются газетные заголовки: «не их право вмешиваться в наши внутренние дела!», — а между тем внутренних дел вообще не осталось на нашей тесной Земле! И спасение человечества только в том, чтобы всем было дело до всего: людям Востока было бы сплошь небезразлично, что думают на Западе; людям Запада — сплошь небезразлично, что совершается на Востоке. И художественная литература — из тончайших, отзывчивейших инструментов человеческого существа — одна из первых уже переняла, усвоила, подхватила это чувство растущего единства человечества. И вот я уверенно обращаюсь к мировой литературе сегодняшнего дня — к сотням друзей, которых ни разу не встретил въявь и, может быть, никогда не увижу.

Друзья! А попробуем пособить мы, если мы чего-нибудь стоим! В своих странах, раздираемых разноголосицей партий, движений, каст и групп, кто же искони был силою не разъединяющей, но объединяющей? Таково по самой сути положение писателей: выразителей национального языка — главной скрепы нации — и самой земли, занимаемой народом, а в счастливом случае и национальной души.

Я думаю, что мировой литературе под силу в эти тревожные часы человечества помочь ему верно узнать самого себя вопреки тому, что внушается пристрастными людьми и партиями; перенести сгущенный опыт одних краев в другие, так чтобы перестало у нас двоиться и рябить в глазах, совместились бы деления шкал, и одни народы узнали бы верно и сжато истинную историю других с тою силой узнавания и болевого ощущения, как будто пережили ее сами, — и тем обережены были бы от запоздалых ошибок. А сами мы при этом, быть может, сумеем развить в себе и мировое зрение: центром глаза, как и каждый человек, видя близкое, краями глаза начнем вбирать и то, что делается в остальном мире. И соотнесем, и соблюдем мировые пропорции.

И кому же, как не писателям, высказать порицание не только своим неудачным правителям (в иных государствах это самый легкий хлеб, этим занят всякий, кому не лень), но — и своему обществу, в его ли трусливом унижении или в самодовольной слабости, но — и легковесным броскам молодежи, и юным пиратам с замахнутыми ножами?

Скажут нам: что ж может литература против безжалостного натиска открытого насилия? А не забудем, что насилие не живет одно и не способно жить одно: оно непременно сплетено с ложью. Между ними самая родственная, самая природная глубокая связь: насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а лжи нечем удержаться, кроме как насилием. Всякий, кто однажды провозгласил насилие своим методом, неумолимо должен избрать ложь своим принципом. Рождаясь, насилие действует открыто и даже гордится собой. Но едва оно укрепится, утвердится, — оно ощущает разрежение воздуха вокруг себя и не может существовать дальше иначе, как затуманиваясь в ложь, прикрываясь ее сладкоречием. Оно уже не всегда, не обязательно прямо душит глотку, чаще оно требует от подданных только присяги лжи, только соучастия во лжи.

И простой шаг простого мужественного человека: не участвовать во лжи, не поддерживать ложных действий! Пусть это приходит в мир и даже царит в мире — но не через меня. Писателям же и художникам доступно большее: победить ложь! Уж в борьбе-то с ложью Искусство всегда побеждало, всегда побеждает! — зримо, неопровержимо для всех! Против многого в мире может выстоять ложь — но только не против Искусства.

А едва развеяна будет ложь — отвратительно откроется нагота насилия — и насилие дряхлое падет.

Вот почему я думаю, друзья, что мы способны помочь миру в его раскаленный час. Не отнекиваться безоружностью, не отдаваться беспечной жизни, — но выйти на бой!

В русском языке излюблены пословицы о правде. Они настойчиво выражают немалый тяжелый народный опыт, и иногда поразительно:

Одно слово правды весь мир перетянет.

Вот на таком мнимо-фантастическом нарушении закона сохранения масс [и] энергий основана и моя собственная деятельность, и мой призыв к писателям всего мира.

Выступление А. И. Солженицына на нобелевском банкете в Стокгольмской ратуше 10 декабря 1974 года[262]

Ваше Величество!

Ваши королевские Высочества!

Дамы и господа!

Много нобелевских лауреатов выступало перед вами в этом зале, но, наверно, ни с кем не досталось Шведской академии и Нобелевскому фонду столько хлопот, сколько со мной. Один раз я уже здесь был, хотя и не во плоти; и один раз досточтимый Карл Рагнар Гиров уже направлялся ко мне; и вот наконец я приехал не в свою очередь занимать лишний стул. Четырем годам надо было пройти, чтобы дать мне слово на три минуты, а секретарь академии вынужден обращаться к тому же писателю вот уже с третьей речью.

И потому я должен просить извинения, что так много забот доставил всем вам, и особо благодарить за ту церемонию 1970 года, когда ваш покойный король и вы все тепло приветствовали здесь пустое кресло.

Но согласитесь, что и лауреату это тоже не так просто: четыре года носить в себе трехминутную речь. Когда я собирался ехать к вам впервые, не хватало никакого объема в груди, никаких листов бумаги для того, чтобы высказаться на первой свободной трибуне моей жизни. Для писателя подневольной страны первая же трибуна и первая речь есть речь обо всем на свете, о всех болях своей страны, — и при этом простительно забыть цель церемонии, состав собравшихся и влить горечь в стаканы торжества. Но с того года, не поехав сюда, я научился и у себя в стране говорить открыто почти все, что я думаю. А изгнаньем оказавшись на Западе, тем более я приобрел эту нестесненную возможность говорить сколько угодно, где угодно, чем здесь и не дорожат. И нет мне уже необходимости перегружать это короткое слово, к тому ж и в обстановке, совсем для того не подходящей.

Нахожу, однако, и особое преимущество в том, чтобы ответить на присуждение Нобелевской премии лишь через несколько лет. Например, за 4 года можно испытать, какую роль уже сыграла эта премия в твоей жизни. В моей — очень большую. Она помогла мне не быть задавленному в жестоких преследованиях. Она помогла моему голосу быть услышанному там, где моих предшественников не слышали и не понимали десятилетиями. Она помогла произвести вовне меня такое, чего б я не осилил без нее.

Со мной Шведская академия совершила одно из исключений, довольно редких: присудила мне премию в среднем возрасте, а по моей открытой литературной деятельности — даже во младенческом, всего на 8‑м году ее. Для академии тут крылся большой риск: ведь была опубликована лишь малая часть написанных мною книг.

А может быть, лучшая задача всякой литературной и научной премии именно — содействовать движению на самом пути.

И я приношу Шведской академии мою сердечную признательность за то, что она своим выбором 1970 года чрезвычайно поддержала мою писательскую работу. Осмелюсь поблагодарить ее и от той обширной неказенной России, которой запрещено выражать себя вслух, которую преследуют и за написание книг и даже за чтение их. Академия выслушала много упреков за это свое решение — будто такая премия служила политическим интересам. Но то выкрикивали хриплые глотки, которые никаких других интересов и не знают.

Мы же с вами знаем, что работа художника не укладывается в убогой политической плоскости, как и вся наша жизнь в ней не лежит и как не держать бы нам в ней наше общественное сознание.

Нобелевская лекция И. А. Бродского[263]

I

Для человека частного и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего, для человека, зашедшего в предпочтении этом довольно далеко — и, в частности, от родины, ибо лучше быть последним неудачником в демократии, чем мучеником или властителем дум в деспотии, — оказаться внезапно на этой трибуне — большая неловкость и испытание.

Ощущение это усугубляется не столько мыслью о тех, кто стоял здесь до меня, сколько памятью о тех, кого эта честь миновала, кто не смог, что называется, обратиться «урби эт орби» с этой трибуны, и чье общее молчание как бы ищет и не находит себе в вас выхода.

Единственное, что может примирить вас с подобным положением, это то простое соображение, что — по причинам прежде всего стилистическим — писатель не может говорить за писателя, особенно — поэт за поэта; что, окажись на этой трибуне Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Роберт Фрост, Анна Ахматова, Уистан Оден, они невольно говорили бы именно за самих себя и, возможно, тоже испытывали бы некоторую неловкость.

Эти тени смущают меня постоянно, смущают они меня и сегодня. Во всяком случае, они не поощряют меня к красноречию. В лучшие свои минуты я кажусь себе как бы их суммой — но всегда меньшей, чем любая из них в отдельности. Ибо быть лучше них на бумаге невозможно; невозможно быть лучше них и в жизни, и это именно их жизни, сколь бы трагичны и горьки они ни были, заставляют меня часто — видимо, чаще, чем следовало бы, — сожалеть о движении времени. Если тот свет существует — а отказать им в возможности вечной жизни я не более в состоянии, чем забыть об их существовании в этой — если тот свет существует, то они, надеюсь, простят меня и качество того, что я собираюсь изложить: в конце концов, не поведением на трибуне достоинство нашей профессии мерится.

Я назвал лишь пятерых — тех, чье творчество и чьи судьбы мне дороги хотя бы уже потому, что, не будь их, как человек и как писатель я бы стоил немногого: во всяком случае, я не стоял бы здесь сегодня. Их, этих теней — лучше: источников света — ламп? звезд? — было, конечно же, больше, чем пятеро, и любая из них способна обречь на абсолютную немоту. Число их велико в жизни любого сознательного литератора; в моем случае оно удваивается, благодаря тем двум культурам, к которым я волею судеб принадлежу. Не облегчает дела также и мысль о современниках и собратьях по перу в обеих этих культурах, о поэтах и прозаиках, чьи дарования я ценю выше собственного, и которые, окажись они на этой трибуне, уже давно бы перешли к делу, ибо у них есть больше, что сказать миру, нежели у меня.

Поэтому я позволю себе ряд замечаний — возможно, нестройных, сбивчивых и могущих озадачить вас своей бессвязностью. Однако количество времени, отпущенное мне на то, чтоб собраться с мыслями, и самая моя профессия защитят меня, надеюсь, хотя бы отчасти от упреков в хаотичности. Человек моей профессии редко претендует на систематичность мышления; в худшем случае, он претендует на систему, но и это у него, как правило, заемное: от среды, от общественного устройства, от занятий философией в нежном возрасте. Ничто не убеждает художника более в случайности средств, которыми он пользуется для достижения той или иной — пусть даже и постоянной — цели, нежели самый творческий процесс, процесс сочинительства. Стихи, по слову Ахматовой, действительно растут из сора; корни прозы — не более благородны.

II

Если искусство чему-то и учит (и художника — в первую голову), то именно частности человеческого существования. Будучи наиболее древней — и наиболее буквальной — формой частного предпринимательства, оно вольно или невольно поощряет в человеке его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности, — превращая его из общественного животного в личность. Многое можно разделить: хлеб, ложе, убеждения, возлюбленную — но не стихотворение, скажем, Райнера Мариа Рильке. Произведение искусства, литература в особенности и стихотворение в частности, обращается к человеку тет-а-тет, вступая с ним в прямые, без посредников, отношения. За это-то и недолюбливают искусство вообще, литературу в особенности и поэзию в частности ревнители всеобщего блага, повелители масс, глашатаи исторической необходимости. Ибо там, где прошло искусство, где прочитано стихотворение, они обнаруживают на месте ожидаемого согласия и единодушия — равнодушие и разноголосие, на месте решимости к действию — невнимание и брезгливость. Иными словами, в нолики, которыми ревнители всеобщего блага и повелители масс норовят оперировать, искусство вписывает «точку-точку-запятую с минусом», превращая каждый нолик в пусть не всегда привлекательную, но человеческую рожицу.

Великий Баратынский, говоря о своей Музе, охарактеризовал ее как обладающую «лица необщим выраженьем». В приобретении этого необщего выражения и состоит, видимо, смысл индивидуального существования, ибо к необщности этой мы подготовлены уже как бы генетически. Независимо от того, является ли человек писателем или читателем, задача его состоит прежде всего в том, чтобы прожить свою собственную, а не навязанную или предписанную извне, даже самым благородным образом выглядящую, жизнь. Ибо она у каждого из нас только одна, и мы хорошо знаем, чем все это кончается.

Было бы досадно израсходовать этот единственный шанс на повторение чужой внешности, чужого опыта, на тавтологию — тем более обидно, что глашатаи исторической необходимости, по чьему наущению человек на тавтологию эту готов согласиться, в гроб с ним вместе не лягут и спасибо не скажут.

Язык и, думается, литература — вещи более древние, неизбежные, долговечные, нежели любая форма общественной организации. Негодование, ирония или безразличие, выражаемые литературой, зачастую по отношению к государству, есть, по существу, реакция постоянного, лучше сказать — бесконечного, по отношению к временному, к ограниченному. По крайней мере, до тех пор, пока государство позволяет себе вмешиваться в дела литературы, литература имеет право вмешиваться в дела государства. Политическая система, форма общественного устройства, как всякая система вообще, есть, по определению, форма прошедшего времени, пытающегося навязать себя настоящему (а зачастую и будущему), и человек, чья профессия — язык — последний, кто может позволить себе позабыть об этом. Подлинной опасностью для писателя является не столько возможность (часто реальность) преследования со стороны государства, сколько возможность оказаться загипнотизированным его, государства, монструозными или претерпевающими изменения к лучшему — но всегда временными — очертаниями.

Философия государства, его этика, не говоря о его эстетике — всегда «вчера»; язык, литература — всегда «сегодня» и часто — особенно в случае ортодоксальности той или иной политической системы — даже и «завтра». Одна из заслуг литературы в том и состоит, что она помогает человеку уточнить время его существования, отличить себя в толпе как предшественников, так и себе подобных, избежать тавтологии, то есть участи, известной иначе под почетным именем «жертвы истории». Искусство вообще, и литература в частности, тем и замечательно, тем и отличается от жизни, что всегда бежит повторения. В обыденной жизни вы можете рассказать тот же самый анекдот трижды, вызвав смех, оказаться душою общества. В искусстве подобная форма поведения именуется «клише». Искусство есть орудие безоткатное, и развитие его определяется не индивидуальностью художника, но динамикой и логикой самого материала, предыдущей судьбой средств, требующих (или подсказывающих) всякий раз качественно новое эстетическое решение. Обладающее собственной генеалогией, динамикой, логикой и будущим искусство не синонимично, в лучшем случае параллельно истории, и способом его существования является создание всякий раз новой эстетической реальности. Вот почему оно часто оказывается «впереди прогресса», впереди истории, основным инструментом которой является — а не уточнить ли нам лишний раз Маркса? — именно клише.

На сегодняшний день чрезвычайно распространено утверждение, будто писатель, поэт в особенности, должен пользоваться в своих произведениях языком улицы, языком толпы. При всей своей кажущейся демократичности и осязаемых практических выгодах для писателя утверждение это вздорно и представляет собой попытку подчинить искусство, в данном случае литературу, истории. Только если мы решили, что «сапиенсу» пора остановиться в своем развитии, следует литературе говорить на языке народа. В противном случае народу следует говорить на языке литературы. Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека его реальность этическую. Ибо эстетика — мать этики; понятия «хорошо» и «плохо» — понятия прежде всего эстетические, предваряющие категории «добра» и «зла». В этике не «все позволено» именно потому, что в эстетике не «все позволено», потому что количество цветов в спектре ограничено. Несмышленый младенец, с плачем отвергающий незнакомца или, наоборот, к нему тянущийся, отвергает его или тянется к нему, инстинктивно совершая выбор эстетический, а не нравственный.

Эстетический выбор всегда индивидуален, и эстетическое переживание — всегда переживание частное. Всякая новая эстетическая реальность делает человека, ее переживаюшего, лицом еще более частным, и частность эта, обретающая порою форму литературного (или какого-либо иного) вкуса, уже сама по себе может оказаться если не гарантией, то формой защиты от порабощения. Ибо человек со вкусом, в частности литературным, менее восприимчив к повторам и ритмическим заклинаниям, свойственным любой форме политической демагогии. Дело не столько в том, что добродетель не является гарантией создания шедевра, сколько в том, что зло, особенно политическое, всегда плохой стилист. Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее — хотя, возможно, и не счастливее.

Именно в этом, скорее прикладном, чем платоническом смысле следует понимать замечание Достоевского, что «красота спасет мир», или высказывание Мэтью Арнолда, что «нас спасет поэзия». Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека всегда можно. Эстетическое чутье в человеке развивается весьма стремительно, ибо, даже не полностью отдавая себе отчет в том, чем он является и что ему на самом деле необходимо, человек, как правило, инстинктивно знает, что ему нравится и что его не устраивает. В антропологическом смысле, повторяю, человек является существом эстетическим прежде, чем этическим. Искусство поэтому, в частности литература, не побочный продукт, а ровно наоборот. Если тем, что отличает нас от прочих представителей животного царства, является речь, то литература и, в частности, поэзия, будучи высшей формой словесности, представляет собой, грубо говоря, нашу видовую цель.

Я далек от идеи поголовного обучения стихосложению и композиции; тем не менее подразделение общества на интеллигенцию и на всех остальных представляется мне неприемлемым. В нравственном отношении подразделение это подобно подразделению общества на богатых и нищих; но если для существования социального неравенства еще мыслимы какие-то чисто физические, материальные обоснования, для неравенства интеллектуального они немыслимы. В чем-чем, а в этом смысле равенство нам гарантировано от природы. Речь идет не об образовании, а об образовании речи, малейшая приблизительность в которой чревата вторжением в жизнь человека ложного выбора. Существование литературы подразумевает существование на уровне литературы — и не только нравственно, но и лексически. Если музыкальное произведение еще оставляет человеку возможность выбора между пассивной ролью слушателя и активной исполнителя, произведение литературы — искусства, по выражению Монтале, безнадежно семантического — обрекает его на роль только исполнителя.

В этой роли человеку выступать, мне кажется, следовало бы чаще, чем в какой-либо иной. Более того, мне кажется, что роль эта в результате популяционного взрыва и связанной с ним все возрастающей атомизацией общества, т. е. со все возрастающей изоляцией индивидуума, становится все более неизбежной. Я не думаю, что я знаю о жизни больше, чем любой человек моего возраста, но мне кажется, что в качестве собеседника книга более надежна, чем приятель или возлюбленная. Роман или стихотворение — не монолог, но разговор писателя с читателем — разговор, повторяю, крайне частный, исключающий всех остальных, если угодно — обоюдно мизантропический. И в момент этого разговора писатель равен читателю, как, впрочем, и наоборот, независимо от того, великий это писатель или нет. Равенство это — равенство сознания, и оно остается с человеком на всю жизнь в виде памяти, смутной или отчетливой, и рано или поздно, кстати или некстати, определяет поведение индивидуума. Именно это я и имею в виду, говоря о роли исполнителя, тем более естественной, что роман или стихотворение есть продукт взаимного одиночества писателя и читателя.

В истории нашего вида, в истории «сапиенса», книга — феномен антропологический, аналогичный по сути изобретению колеса. Возникшая для того, чтоб дать нам представление не столько о наших истоках, сколько о том, на что этот «сапиенс» способен, книга является средством перемещения в пространстве опыта со скоростью переворачиваемой страницы. Перемещение это, в свою очередь, как всякое перемещение, оборачивается бегством от общего знаменателя, от попытки навязать знаменателя этого черту, не поднимавшуюся ранее выше пояса, нашему сердцу, нашему сознанию, нашему воображению. Бегство это — бегство в сторону необщего выражения лица, в сторону числителя, в сторону личности, в сторону частности. По чьему бы образу и подобию мы ни были созданы, нас уже пять миллиардов, и другого будущего, кроме очерченного искусством, у человека нет. В противном случае нас ожидает прошлое — прежде всего, политическое, со всеми его массовыми полицейскими прелестями.

Во всяком случае, положение, при котором искусство вообще и литература в частности являются в обществе достоянием (прерогативой) меньшинства, представляется мне нездоровым и угрожающим. Я не призываю к замене государства библиотекой — хотя мысль эта неоднократно меня посещала — но я не сомневаюсь, что выбирай мы наших властителей на основании их читательского опыта, а не на основании их политических программ, на земле было бы меньше горя. Мне думается, что потенциального властителя наших судеб следовало бы опрашивать прежде всего не о том, как он представляет себе курс иностранной политики, а о том, как он относится к Стендалю, Диккенсу, Достоевскому. Хотя бы уже по одному тому, что насущным хлебом литературы является именно человеческое разнообразие и безобразие, она, литература, оказывается надежным противоядием от каких бы то ни было — известных и будущих — попыток тотального, массового подхода к решению проблем человеческого существования. Как система нравственного, по крайней мере, страхования, она куда более эффективна, нежели та или иная система верований или философская доктрина.

Потому что не может быть законов, защищающих нас от самих себя, ни один уголовный кодекс не предусматривает наказаний за преступления против литературы. И среди преступлений этих наиболее тяжким является не преследование авторов, не цензурные ограничения и т. п., не предание книг костру. Существует преступление более тяжкое — пренебрежение книгами, их не-чтение. За преступление это человек расплачивается всей своей жизнью: если же преступление это совершает нация — она платит за это своей историей. Живя в той стране, в которой я живу, я первый был бы готов поверить, что существует некая пропорция между материальным благополучием человека и его литературным невежеством; удерживает от этого меня, однако, история страны, в которой я родился и вырос. Ибо сведенная к причинно-следственному минимуму, к грубой формуле, русская трагедия — это именно трагедия общества, литература в котором оказалась прерогативой меньшинства: знаменитой русской интеллигенции.

Мне не хочется распространяться на эту тему, не хочется омрачать этот вечер мыслями о десятках миллионов человеческих жизней, загубленных миллионами же — ибо то, что происходило в России в первой половине XX века, происходило до внедрения автоматического стрелкового оружия — во имя торжества политической доктрины, несостоятельность которой уже в том и состоит, что она требует человеческих жертв для своего осуществления. Скажу только, что — не по опыту, увы, а только теоретически — я полагаю, что для человека, начитавшегося Диккенса, выстрелить в себе подобного во имя какой бы то ни было идеи затруднительней, чем для человека, Диккенса не читавшего. И я говорю именно о чтении Диккенса, Стендаля, Достоевского, Флобера, Бальзака, Мелвилла и т. д., т. е. литературы, а не о грамотности — не об образовании. Грамотный-то, образованный-то человек вполне может, тот или иной политический трактат прочтя, убить себе подобного и даже испытать при этом восторг убеждения. Ленин был грамотен, Сталин был грамотен, Гитлер тоже; Мао [Цзэдун] — так тот даже стихи писал. Список их жертв, тем не менее, далеко превышает список ими прочитанного.

Однако, перед тем как перейти к поэзии, я хотел бы добавить, что русский опыт было бы разумно рассматривать как предостережение хотя бы уже потому, что социальная структура Запада в общем до сих пор аналогична тому, что существовало в России до 1917 года. (Именно этим, между прочим, объясняется популярность русского психологического романа XIX века на Западе и сравнительный неуспех современной русской прозы. Общественные отношения, сложившиеся в России в XX веке, представляются, видимо, читателю не менее диковинными, чем имена персонажей, мешая ему отождествлять себя с ними.) Одних только политических партий, например, накануне октябрьского переворота 1917 года в России существовало уж никак не меньше, чем существует сейчас в США или Великобритании. Иными словами, человек бесстрастный мог бы заметить, что в определенном смысле XIX век на Западе еще продолжается. В России он кончился; и если я говорю, что он кончился трагедией, то это прежде всего из-за количества человеческих жертв, которые повлекла за собой наступившая социальная и хронологическая перемена. В настоящей трагедии гибнет не герой — гибнет хор.

III

Хотя для человека, чей родной язык — русский, разговоры о политическом зле столь же естественны, как пищеварение, я хотел бы теперь переменить тему. Недостаток разговоров об очевидном в том, что они развращают сознание своей легкостью, своим легко обретаемым ощущением правоты. В этом их соблазн, сходный по своей природе с соблазном социального реформатора, зло это порождающего. Осознание этого соблазна и отталкивание от него в определенной степени ответственны за судьбы многих моих современников, не говоря уже о собратьях по перу, ответственны за литературу, из-под их перьев возникшую. Она, эта литература, не была ни бегством от истории, ни заглушением памяти, как это может показаться со стороны. «Как можно сочинять музыку после Аушвица?» — вопрошает Адорно, и человек, знакомый с русской историей, может повторить тот же вопрос, заменив в нем название лагеря, — повторить его, пожалуй, с большим даже правом, ибо количество людей, сгинувших в сталинских лагерях, далеко превосходит количество сгинувших в немецких. «А как после Аушвица можно есть ланч?» — заметил на это как-то американский поэт Марк Стрэнд. Поколение, к которому я принадлежу, во всяком случае, оказалось способным сочинить эту музыку.

Это поколение — поколение, родившееся именно тогда, когда крематории Аушвица работали на полную мощность, когда Сталин пребывал в зените своей богоподобной, абсолютной, самой природой, казалось, санкционированной власти, явилось в мир, судя по всему, чтобы продолжить то, что теоретически должно было прерваться в этих крематориях и в безымянных общих могилах сталинского архипелага. Тот факт, что не все прервалось — по крайней мере в России, — есть в немалой мере заслуга моего поколения, и я горд своей к нему принадлежностью не в меньшей мере, чем тем, что я стою здесь сегодня. И тот факт, что я стою здесь сегодня, есть признание заслуг этого поколения перед культурой; вспоминая Мандельштама, я бы добавил — перед мировой культурой. Оглядываясь назад, я могу сказать, что мы начинали на пустом месте — точней, на пугающем своей опустошенностью, и что скорей интуитивно, чем сознательно, мы стремились именно к воссозданию эффекта непрерывности культуры, к восстановлению ее форм и тропов, к наполнению ее не многих уцелевших и часто совершенно скомпрометированных форм нашим собственным, новым или казавшимся нам таковым, современным содержанием.

Существовал, вероятно, другой путь — путь дальнейшей деформации, поэтики осколков и развалин, минимализма, пресекшегося дыхания. Если мы от него отказались, то вовсе не потому, что он казался нам путем самодраматизации, или потому, что мы были чрезвычайно одушевлены идеей сохранения наследственного благородства известных нам форм культуры, равнозначных в нашем сознании формам человеческого достоинства. Мы отказались от него, потому что выбор на самом деле был не наш, а выбор культуры — и выбор этот был опять-таки эстетический, а не нравственный. Конечно же, человеку естественней рассуждать о себе не как об орудии культуры, но наоборот, как о ее творце и хранителе, но если я сегодня утверждаю противоположное, то это не потому, что есть определенное очарование в перефразировании на исходе XX столетия Плотина, лорда Шефтсбери, Шеллинга или Новалиса, но потому, что кто-кто, а поэт всегда знает, что то, что в просторечии именуется голосом Музы, есть на самом деле диктат языка; что не язык является его инструментом, а он — средством языка к продолжению своего существования. Язык же — даже если представить его как некое одушевленное существо (что было бы только справедливым) — к этическому выбору не способен.

Человек принимается за сочинение стихотворения по разным соображениям: чтоб завоевать сердце возлюбленной, чтоб выразить свое отношение к окружающей его реальности, будь то пейзаж или государство, чтоб запечатлеть душевное состояние, в котором он в данный момент находится, чтоб оставить — как он думает в эту минуту — след на земле. Он прибегает к этой форме — к стихотворению — по соображениям, скорей всего, бессознательно-миметическим: черный вертикальный сгусток слов посреди белого листа бумаги, видимо, напоминает человеку о его собственном положении в мире, о пропорции пространства к его телу. Но независимо от соображений, по которым он берется за перо, и независимо от эффекта, производимого тем, что выходит из-под его пера, на его аудиторию, сколь бы велика или мала она ни была, — немедленное последствие этого предприятия — ощущение вступления в прямой контакт с языком, точнее — ощущение немедленного впадения в зависимость от оного, от всего, что на нем уже высказано, написано, осуществлено.

Зависимость эта — абсолютная, деспотическая, но она же и раскрепощает. Ибо будучи всегда старше, чем писатель, язык обладает еще колоссальной центробежной энергией, сообщаемой ему его временным потенциалом — то есть всем лежащим впереди временем. И потенциал этот определяется не столько количественным составом нации, на нем говорящей, хотя и этим тоже, сколько качеством стихотворения, на нем сочиняемого. Достаточно вспомнить авторов греческой или римской античности, достаточно вспомнить Данте. Создаваемое сегодня по-русски или по-английски, например, гарантирует существование этих языков в течение следующего тысячелетия. Поэт, повторяю, есть средство существования языка. Или, как сказал великий Оден, он — тот, кем язык жив. Не станет меня, эти строки пишущего, не станет вас, их читающих, но язык, на котором они написаны и на котором вы их читаете, останется не только потому, что язык долговечнее человека, но и потому, что он лучше приспособлен к мутации.

Пишущий стихотворение, однако, пишет его не потому, что он рассчитывает на посмертную славу, хотя часто он надеется, что стихотворение его переживет, пусть ненадолго. Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или просто диктует следующую строчку. Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее. Существует, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки, — посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все три даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, — и дальше, может быть, чем он сам бы желал. Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихосложение — колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадает в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом.

Список иллюстраций

В оформлении книги использованы следующие изображения:

С. 8 Медаль Альфреда Нобеля Музей Нобелевской премии, Стокгольм

С. 9 Письмо Альфреда Нобеля Берте фон Зутнер об учреждении Нобелевской премии мира. 7 января 1893

Архивы Лиги Наций, Женева

С. 10 Награжденные премиями Нобеля // Новости дня. 1901. 9 (22) декабря. № 6643

Центральная универсальная научная библиотека имени Н. А. Некрасова, Москва

С. 34 Иван Бунин, лауреат Нобелевской премии по литературе. 1933

Фонд Нобеля, Стокгольм

С. 35 Рукопись рассказа Ивана Бунина «Христово озеро» («Геннисарет»). 1927

Дом-музей Марины Цветаевой, Москва

С. 36 Диплом нобелевского лауреата Ивана Бунина. 1933

Литературно-мемориальный музей И. А. Бунина, Елец

Билет на вечер в Театре Елисейских Полей по случаю присуждения Ивану Бунину Нобелевской премии по литературе. 26 ноября 1933

Дом-музей Марины Цветаевой, Москва

С. 37 Отщепенцы искусства // Жизнь искусства. 1923. 6 ноября. № 44 (917)

Центральная универсальная научная библиотека имени Н. А. Некрасова, Москва

С. 61 Борис Пастернак. 1930‑е

Фото Моисея Наппельбаума. РИА «Новости», Москва

С. 62 Дом-музей Бориса Пастернака в поселке Переделкино. 1990

Фото Сергея Самохина. РИА «Новости», Москва

С. 63 Письмо Бориса Пастернака Ариадне Эфрон. 15 октября 1955

Дом-музей Марины Цветаевой, Москва

С. 64 Провокационная вылазка международной реакции // Литературная газета. 1958. 25 октября. № 128 (3939)

Центральная универсальная научная библиотека имени Н. А. Некрасова, Москва

С. 96 Михаил Шолохов. 1930‑е

Фото Александра Узляна. РИА «Новости», Москва

С. 97 Рукопись романа Михаила Шолохова «Поднятая целина»

Государственный музей-заповедник М. А. Шолохова «Тихий Дон», станица Вёшенская

С. 98 Михаил Шолохов за чтением отрывка из романа «Тихий Дон» в рабочем клубе завода «Красный богатырь». 1929

Фото Евгения Леонова. РИА «Новости», Москва

С. 99 Произведения наши должны звучать набатом (Из речи М. Шолохова на собрании ударников Лензавода и железнодорожного узла в Ростове) // Правда. 1934. 16 октября. № 286 (6172)

Центральная универсальная научная библиотека имени Н. А. Некрасова, Москва

С. 126 Александр Солженицын. 1966 Фото Юрия Долягина. РИА «Новости», Москва

С. 127 Письмо Александра Солженицына первому заместителю главы администрации Ставропольского края Петру Марченко о плане пребывания писателя на Ставрополье. 22 сентября 1994

Ставропольский государственный историко-культурный и природно-ландшафтный музей-заповедник имени Г. Н. Прозрителева и Г. К. Праве

С. 128 Приглашение Александра Солженицына Белле Ахмадулиной на нобелевскую церемонию 9 апреля 1972

Государственный музей истории российской литературы имени В. И. Даля, Москва

С. 129 Вручение Нобелевских премий в Стокгольмском концертном зале. 12 декабря 1974. Слева направо: Кристиан де Дюв, Джордж Паладе, Эйвинд Юнсон, Харри Мартинсон, Александр Солженицын, Гуннар Мюрдаль, Август фон Хайек

Keystone Press Agency / Zuma / ТАСС

С. 150 Иосиф Бродский. 1995. Фото Сергея Берменьева

Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

С. 151 Машинопись стихотворения Иосифа Бродского «Семь лет спустя» («Шесть лет спустя»). 1968

Государственный музей истории российской литературы имени В. И. Даля, Москва

С. 152 Иосиф Бродский на вручении Нобелевской премии в Стокгольме. 10 декабря 1987

Государственный литературно-мемориальный музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме, Санкт-Петербург

С. 153 Интерьер комнаты Иосифа Бродского, воссозданный по воспоминаниям друзей, посещавших поэта в ссылке

Вельский краеведческий музей имени В. Ф. Кулакова

Примечания

1

Далее ссылки на это издание даны под шифром: Блох 2005.

2

Далее ссылки на это издание даны под шифром: Марченко 2017.

3

Здесь и далее цитаты из завещания приводятся по тексту, опубликованному на официальном сайте Нобелевской премии: https://www.nobelprize.org/alfred-nobel/full-text-of-alfred-nobels-will‑2/ (Перевод мой.)

4

Цит. по: Блох 2005. С. 43. Впрочем, время показало, что упрек в адрес Сюлли-Прюдома не вполне справедлив. Например, его упоминает в своих стихах другой герой нашего повествования — грузинский поэт Тициан Табидзе, который встретится на страницах, посвященных Пастернаку.

5

Толстой Л. Н. — Группе шведских писателей и ученых. 22 января (4 февраля) 1902 г. URL: http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/pisma/1901–1902/letter‑170.htm

6

Цит. по: Марченко Т. В. Русские писатели и Нобелевская премия (1901–1955). Кёльн; Вена, 2007. С. 93.

7

См. коллекцию виртуального Русского музея: https://rusmuseumvrm.ru/data/collections/sculpture/18_20/trubeckoy_p_portret_l_n_tolstogo_1900_sk_553/

8

Цит. по: Блох 2005. С. 44–45.

9

Цит. по: Марченко Т. В. Русские писатели и Нобелевская премия (1901–1955). С. 96.

10

Цит. по: Строев А. Ф. К вопросу о восприятии И. А. Бунина во Франции в 1933 г. // Литературный факт. 2020. № 2 (16). С. 207.

11

Цит. по: Строев А. Ф. К вопросу о восприятии И. А. Бунина во Франции… С. 208.

12

Горький покинул СССР 16 октября 1921 года. Слово «эмиграция» относительно него не использовалось. Окончательно вернулся в СССР он только в 1933‑м.

13

Коллонтай А. М. Дипломатические дневники. 1922–1940. М., 2001. Т. 1. С. 465. Запись от 09.05.1930.

14

Цит. по: Блох 2005. С. 106.

15

Там же.

16

Там же. С. 125.

17

Коллонтай ошиблась. Кандидатуру Горького не рассматривали в 1932 году.

18

Цит. по: Блох 2005. С. 125–126.

19

Там же. С. 126.

20

Цветаева М. И. — Тесковой А. А. 24 ноября 1933 года. URL: http://tsvetaeva.lit-info.ru/tsvetaeva/pisma/letter‑259.htm

21

Цит. по: Блох 2005. С. 119.

22

В тот год лауреатом стал Джон Голсуорси.

23

Строев А. Ф. К вопросу о восприятии И. А. Бунина во Франции… С. 202–203.

24

В том году Манн выдвинул не только Шмелёва, но и Германа Гессе.

25

Цит. по: Марченко 2017. С. 227–228.

26

Подробнее о переписке С. Лагерлёф и И. С. Шмелёва см.: Марченко 2017.

27

Кузнецова Г. Н. Грасский дневник. Вашингтон, 1967. С. 234.

28

Цит. по: Марченко 2017. С. 415.

29

Там же.

30

Берлин И. Встречи с русскими писателями в 1945 и 1956 годах. URL: http://lib.ru/FILOSOF/BERLIN_I/russkie_pisateli.txt

31

Цит. по: Блох 2005. С. 179.

32

В том же году появились первые упоминания в прессе о Паустовском как о возможном кандидате на премию.

33

Местертон являлся одним из экспертов 1958 года при рассмотрении кандидатуры Пастернака и не мог не знать о происходящем в комитете в 1962‑м. Не исключено, что он посещал Ахматову не только как профессиональный литературовед, но и имея в виду миссию от Нобелевского комитета: А. М. Блох пишет, что существовала практика выяснять, не повредит ли премия физическому состоянию или социальному положению кандидата (Блох 2005. С. 695).

34

Цит. по: Марченко 2017. С. 601.

35

Там же. С. 602–603.

36

Если ввести в поисковую строку «И наконец ты слово произнес», система выдаст другое стихотворение — также 1963 года, но без литер «Э. М.».

37

Цит. по: Марченко 2017. С. 615.

38

Цит. по: Блох 2005. С. 684.

39

Цит. по: Марченко 2017. С. 619.

40

Цит. по: Блох 2005. С. 678. Блох также комментирует, что других указаний на возможность номинации Веры Инбер нет, и потому, скорее всего, журналист имел в виду Ахматову, но ошибся именем.

41

Цит. по: Марченко 2017. С. 623.

42

Там же. С. 625.

43

Цит. по: Марченко 2017. С. 629.

44

Цит. по: Блох 2005. С. 349.

45

Т. В. Марченко поясняет: «Экспертный очерк — это не научная работа, предназначенная для публикации. В нем нет библиографии, не соблюдается хронологическая последовательность рассмотрения отдельных работ, реферативное изложение произвольно и отражает прежде всего субъективное мнение “знатока”» (Марченко Т. В. Tantum Adversus: к истории выдвижения Н. А. Бердяева на Нобелевскую премию // Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2017. Т. 18. Вып. 1. С. 79).

46

Цит. по: Марченко 2017. С. 467.

47

Цит. по: Марченко 2017. С. 635.

48

Шифф С. Вера (Миссис Владимир Набоков): биография. М., 2002. С. 325–326.

49

Подробнее о творчестве А. П. Буниной см.: Нестеренко М. Розы без шипов. Женщины в литературном процессе России начала XIX века. М., 2022.

50

Ю. А. Бунин — журналист, народник, педагог, кандидат математических наук. Он оказал значительное воспитательное влияние на Ивана.

51

Здесь и далее, если не указано иное, цитаты из произведений и воспоминаний Бунина приводятся по изданию: Бунин И. А. Собрание сочинений в девяти томах. М., 1965–1967.

52

Подробнее см.: Пономарев Е. Р. «Жизнь Бунина» и «Жизнь Арсеньева»: романные проекции биографии и вызванные ими ошибки // Сибирский филологический журнал. 2023. № 2. С. 124–138.

53

Бунин И. А. — Бунину Ю. А. 14 декабря 1899 года. URL: http://bunin-lit.ru/bunin/letters/letter‑394.htm

54

Устами Буниных. Дневники Ивана Алексеевича и Веры Николаевны и другие архивные материалы, под редакцией Милицы Грин. В 3 т. Франкфурт-на-Майне, 1977–1982. Т. 1. С. 98.

55

Устами Буниных. Т. 2. С. 138.

56

Нагибин Ю. М. Наш современник — Чехов. URL: http://chehov-lit.ru/chehov/articles/nagibin-nash-sovremennik-chehov.htm

57

Там же.

58

Бунин переводил не только Лонгфелло, но и Байрона. Его переводы мистерии «Каин» и поэмы «Манфред» признаны классическими.

59

Партис З. Приглашение к Бунину // Слово/Word. 2006. № 52. URL: https://magazines.gorky.media/slovo/2006/52/priglashenie-k-buninu.html

60

Бунин И. А. Весной, в Иудее. Роза Иерихона. Нью-Йорк, 1953. С. 8.

61

Другие произведения на эту тему: повести «Суходол» (1911) и «Весёлый двор» (1911), рассказы «Худая трава» (1913), «Ермил» (1912), «Ночной разговор» (1911), «Захар Воробьёв» (1912).

62

Подробнее о буддизме в творчестве Бунина см.: Тагавердиев З. Р. Буддизм в творчестве И. А. Бунина // Международный научный журнал «Инновационная наука». 2015. № 6. С. 169–173.

63

А кроме того, рассказы «Братья» (1914, довоенный) и «Соотечественник» (1916).

64

Тонкий анализ рассказа «Лёгкое дыхание» предложил в своей книге «Психология искусства» выдающийся психолог Л. С. Выготский.

65

Этот рассказ сопоставляют с рассказом И. С. Тургенева «Бежин луг». Подробнее см.: Марулло Т. «Ночной разговор» Бунина и «Бежин луг» Тургенева // Вопросы литературы. 1994. № 3. C. 109–124.

66

Цит. по: Летопись жизни и творчества И. А. Бунина. Т. 2: 1910–1919. М., 2017. С. 151.

67

Бунин И. А. Весной, в Иудее. Роза Иерихона. С. 8–9.

68

Занимательные размышления о дневниковых записях писателя см.: Щавелёв С. П. «Окаянные дни» И. А. Бунина: политический памфлет или трактат историка? // Наука. Искусство. Культура. 2020. Вып. 4 (28). С. 113–134.

69

ОСВАГ (Осведомительное агентство) — по сути информационно-пропагандистский орган вначале Добровольческой армии, а затем Вооруженных сил Юга во время Гражданской войны.

70

Бунин И. А. Весной, в Иудее. Роза Иерихона. С. 9.

71

См.: Адамович Г. В. Бунин. Воспоминания // Дальние берега. Портреты писателей эмиграции. Мемуары. М., 1994. С. 10–26.

72

Роллан был человеком левых убеждений.

73

Датировано 10 июля 1922 года. Цит. по: Блох 2005. С. 135.

74

Конкретной даты письма нет, но известно, что оно написано не позднее конца 1922 года. Точный адресат не установлен, предполагается, что Алданов. Цит. по: Блох 2005. С. 135–136.

75

Кузнецова Г. Н. Грасский дневник. С. 208.

76

Цит. по: Строев А. Ф. К вопросу о восприятии И. А. Бунина во Франции… С. 209.

77

«Вы — друг старый и верный…». Письма И. А. Бунина к А. В. Тырковой-Вильямс // Минувшее: Исторический альманах. [Вып.] 15. М., 1994. С. 183 (письмо от 20.02.1923).

78

Цит. по: Двинятина Т. М. Нобелевский год И. А. Бунина (по материалам дневников и семейной переписки) // Литературный факт. 2017. № 4. С. 145.

79

Цит. по: Двинятина Т. М. Нобелевский год И. А. Бунина (по материалам дневников и семейной переписки) // Литературный факт. 2017. № 4. С. 147.

80

Здесь и далее цитаты из речи приводятся по изданию: Бунин И. А. Собрание сочинений в девяти томах. М., 1967. Т. 9. С. 330–331.

81

Цит. по: Блох 2005. С. 61.

82

Цит. по: Косорукова М. И. К 145‑летию со дня рождения И. А. Бунина — первого русского лауреата Нобелевской премии в области литературы // Вестник МИЭП. 2015. № 3 (20). С. 133.

83

Там же. С. 134.

84

Там же.

85

Текст этого письма Цветаевой я приводила в параграфе «Конкуренты Бунина» (см. с. 23).

86

Цит. по: Косорукова М. И. К 145‑летию со дня рождения И. А. Бунина… С. 134.

87

Цит. по: Блох 2005. С. 119.

88

Шаховская З. Отражения. Париж, 1975. С. 158.

89

Пастернак Л. О. Записи разных лет. М., 1975. С. 176–178.

90

Цит. по: Лихт Р. Черновик биографии Бориса Пастернака // Буквица. 2012. № 1 (26). С. 10.

91

В этой же гимназии двумя годами позже будет учиться Маяковский.

92

Асмус В. Пастернак об искусстве // Радуга = Vikerkaar. 1987. № 9. С. 68.

93

Пастернак Б. Л. Охранная грамота. Л., 1931. С. 8.

94

Диплом остался в архиве университета (ныне — в Центральном историческом архиве Москвы).

95

В сборник вошло по пять стихотворений Ю. П. Анисимова, Н. Н. Асеева, С. П. Боброва, С. Н. Дурылина под псевдонимом С. Раевский. Пастернак опубликовал в нем «Я в мысль глухую о себе…», «Февраль. Достать чернил и плакать!..», «Сумерки… словно оруженосцы роз…», «Сегодня мы исполним грусть его…», «Как бронзовой золой жаровень…».

96

Иосиф Бродский. Большая книга интервью. М., 2000. С. 285 (далее — Иосиф Бродский 2000).

97

О влиянии музыки на Пастернака см.: Аверина М. А. Музыкальность как способ поэтического мышления Пастернака // В мире науки и искусства: вопросы филологии, искусствоведения и культурологии. Материалы XXVI Международной заочной научно-практической конференции. Новосибирск, 2013. С. 31–35.

98

Берлин стал не только одним из центров русской эмиграции, но и связующим звеном между советскими писателями и писателями-эмигрантами. Советские писатели приезжали в Берлин на творческие встречи, а берлинские эмигрантские журналы печатали произведения и писателей-эмигрантов, и советских.

99

Бухарин Н. И. Поэзия, поэтика и задачи поэтического творчества в СССР: доклад на I Всесоюзном съезде советских писателей. М., 1934. С. 36. В 1958 году, когда начнется травля, Пастернаку припомнят, что Бухарин высоко его ценил.

100

Пастернак З. Н. Воспоминания. URL: http://pasternak.niv.ru/pasternak/vospominaniya/pasternak-v-vospominaniyah/zinaida-pasternak.htm

101

Цит. по: Генсировская Г. Письмо Бориса Пастернака — Иосифу Сталину // Невский альманах. 2003. № 2 (9). С. 21–23.

102

Подробнее см.: Поздняков А. Н. Функционирование в русской литературе ХХ века английской и испанской поэзии в переводах Б. Пастернака. Астрахань, 2007.

103

Цит. по: Добронравова О. В., Галима Х. Н., Панькова А. В. Художественный перевод в творчестве Б. Л. Пастернака // Балтийский гуманитарный журнал. 2016. Т. 5. № 2. С. 70.

104

Там же. С. 75.

105

О. А. Седакова в разговоре с Е. Б. Пастернаком говорит: «В Ясной Поляне имя Леонида Осиповича Пастернака значится в списке гостей, которые ночевали у Толстых. Лев Николаевич, в свою очередь, был гостем в московском доме Пастернаков на музыкальном вечере (как известно, это одно из первых младенческих воспоминаний Бориса Леонидовича). Присутствие Льва Толстого чувствуется в прозе Пастернака — и еще больше в том, как он видит мир (толстовское присутствие уже в “Детстве Люверс” заметил Михаил Кузмин)» (Седакова О. А. Вещество человечности. М. 2019. С. 453).

106

О влиянии Рильке на творчество Пастернака см.: Павлова Н. С. Поэтика Рильке и Пастернака. Опыт сопоставления // Вопросы литературы. 2009. № 5. C. 77–110.

107

Знамя. 2015. № 12. С. 129–137.

108

Здесь и далее цитаты из романа приводятся по изданию: Пастернак Б. Л. Доктор Живаго. М., 2015.

109

Переписка Бориса Пастернака. М., 1990. С. 251 (далее — Переписка Пастернака).

110

В. Е. Хализев в своем классическом учебнике «Введение в литературоведение» обращает внимание на то, что драму стали читать с XVIII века, а до этого времени только смотрели в театре.

111

Чуковский К. И. Дневник. В 3 т. М., 2011. Т. 3: 1936–1969. С. 217.

112

Там же. С. 189.

113

Уайт Ф. Х. 1958: Хемингуэй, Пастернак и Нобелевская премия по литературе // Rossica. Литературные связи и контакты. 2022. № 3. С. 188.

114

Чуковский К. И. Дневник. Т. 3. С. 267.

115

Иосиф Бродский 2000. С. 286.

116

Цит. по: Блох 2005. С. 610.

117

Записи Шаламова о Пастернаке см.: Шаламов и Пастернак: новые материалы // Знамя. 2022. № 9. С. 167–186.

118

Переписка Пастернака. С. 543.

119

Чуковский К. И. Дневник. Т. 3. С. 217.

120

О том, как восприняли роман итальянские читатели, см.: Полонская С. В. «Доктор Живаго» Б. Л. Пастернака в итальянской критике 1950‑х: дискуссия в журнале «Il Ponte» // Вестник Костромского государственного университета. 2021. Т. 27. № 3. С. 177–182.

121

Об истории публикации в Великобритании см.: Красавченко Т. Н. «Доктор Живаго» с английским акцентом // Литературоведческий журнал. 2020. № 4 (50). С. 61–85.

122

См.: Уайт Ф. Х. 1958: Хемингуэй, Пастернак и Нобелевская премия… С. 179–200.

123

Цит. по: Блох 2005. С. 228.

124

Там же. С. 230.

125

Там же. С. 229.

126

Там же.

127

Переписка Пастернака. С. 292.

128

Переписка Пастернака. С. 293.

129

А. М. Блох указал, что свои «Шведские речи» с дарственной подписью Камю летом 1958 года прислал Пастернаку.

130

Камю А. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство. М., 1990. С. 367.

131

Камю не простили ни его выпад против соцреализма, ни выдвижение Пастернака. А. М. Блох указывает, что в советской периодике Камю даже назвали «фашиствующим французским писателем», несмотря на то что он был активным участником Сопротивления (Блох 2005. С. 592).

132

Чуковский К. И. Дневник. Т. 3. С. 268.

133

Согласно дневниковой записи К. И. Чуковского от 1 сентября 1956 года, Федин сам был поклонником творчества Пастернака и считал роман «Доктор Живаго» гениальным. Запись от 27 октября 1958 года, в свою очередь, свидетельствует о том, что Фединым двигали вовсе не низкие инстинкты: «Федин был грустен и раздражен. Сильно навредит Пастернак нам всем. Теперь-то уж начнется самый лютый поход против интеллигенции» (Т. 3. С. 269).

134

Чуковский К. И. Дневник. Т. 3. С. 270.

135

Чуковский К. И. Дневник. Т. 3. С. 269.

136

Мир Пастернака. М., 1989. С. 191.

137

Ивинская О. В. В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком. М., 1972. С. 243.

138

Мир Пастернака. С. 97.

139

Цит. по: Блох 2005. С. 633.

140

Там же.

141

Там же. С. 594.

142

Слуцкий Б. А. Собрание сочинений. В 3 т. М., 1991. Т. 1. С. 306.

143

Слуцкий Б. А. Собрание сочинений. Т. 2. С. 40.

144

Огонёк. 1989. № 20. С. 26.

145

Цит. по: Лукьянова И. В. Корней Чуковский. М., 2019. С. 870.

146

Там же.

147

Цит. по: Уайт Ф. Х. 1958: Хемингуэй, Пастернак и Нобелевская премия… С. 192–193.

148

Цит. по: Блох 2005. С. 644.

149

Там же. С. 644–645.

150

Евтушенко Е. Бог становится человеком // Пастернак Б. Полное собрание сочинений в одиннадцати томах. М., 2005. T. XI. С. 714–737.

151

Иосиф Бродский 2000. С. 52.

152

Цит. по: Блох 2005. С. 639.

153

Цит. по: Блох 2005. С. 619.

154

Шолохова С. Папа даже на охоту без мамы не ходил // Аргументы и факты. 2005. № 21. URL: https://noblit.ru/node/1160.

155

Серафимович А. С. Михаил Шолохов и его «Тихий Дон» // Серафимович А. С. Собрание сочинений. В 7 т. М., 1960. Т. 7. С. 282–294.

156

Цит. по: Кузнецов Ф. «Тихий Дон»: судьба и правда великого романа. М., 2005. С. 448 (выдержка из выступления А. И. Бусыгина).

157

Цит. по: Кузнецов Ф. «Тихий Дон»… С. 449.

158

Переписка между Шолоховым и вождем завязывается в 1931 году. С первого же письма писатель ставит Сталина в известность о катастрофическом положении колхозников. См.: Писатель и вождь. Переписка М. А. Шолохова с И. В. Сталиным. 1931–1950 годы. Сборник документов из личного архива И. В. Сталина. М., 1997.

159

Писатель и вождь. Переписка М. А. Шолохова с И. В. Сталиным. С. 102–103.

160

Перечень дан по: Губанов Г. В. Михаил Шолохов на фронтах войны и литературы // Сова. 2013. № 2 (17). С. 94–102.

161

Здесь и далее, если не указано иное, цитаты из произведений Шолохова приводятся по изданию: Шолохов М. А. Собрание сочинений. В 8 т. М., 1956–1960.

162

Шолохов М. А. Калоши // Шолохов М. А. Лазоревая степь: Рассказы. М., 1926. С. 61.

163

См.: Бирюков Ф. Федор Крюков и Михаил Шолохов // Вопросы литературы. 1991. № 2. C. 31–63.

164

Цит. по: Бирюков Ф. Федор Крюков и Михаил Шолохов. C. 31–63.

165

Там же.

166

Бредихин А. В. Негуманитарный взгляд на проблему авторства «Тихого Дона» // Архонт. 2021. Вып. 6 (27). С. 30.

167

Кузнецов Ф. «Тихий Дон»… С. 195.

168

Мелихов А. Красное и серое // Литературная матрица. СПб., 2011. С. 628–629.

169

Иосиф Бродский 2000. С. 336.

170

Слюсаренко Л. М. Творческое наследие М. А. Шолохова в социокультурном восприятии датчан // Культурная жизнь юга России. 2020. № 3 (78). С. 145.

171

Цит. по: Слюсаренко Л. М. Творческое наследие М. А. Шолохова в социокультурном восприятии датчан. С. 145.

172

Цит. по: Слюсаренко Л. М. Творческое наследие М. А. Шолохова в социокультурном восприятии датчан. С. 146.

173

Там же.

174

Цит. по: Цыцура А. Стремление быть полезным человеку. URL: https://www.sholokhov.ru/museum/News/2021/n3384/

175

Цит. по: Ариас-Вихиль М. А., Московская Д. С. Нобелевская премия Б. Пастернака (1958) и М. Шолохова (1965) в оценке итальянской критики // Ученые записки Новгородского государственного университета. 2022. № 6 (45). С. 717.

176

Цит. по: Блох 2005. С. 672.

177

Там же.

178

Там же. С. 673.

179

Цит. по: Блох 2005. С. 674.

180

Правда, согласно «Воспоминаниям» Н. С. Хрущёва, подоплека в этот раз была не идеологическая, а репутационная: Шолохов в эти годы пил. См.: Хрущев Н. С. Воспоминания. Избранные отрывки. Нью-Йорк, 1982. С. 174.

181

Почему я отказался от премии // За рубежом. 1964. № 45. 6 ноября.

182

Цит. по: Блох 2005. С. 677.

183

Здесь и далее цитаты из речи приводятся по изданию: Шолохов М. А. Собрание сочинений. В 8 т. М., 1980. Т. 8. С. 355.

184

Шолохова С. Папа даже на охоту без мамы не ходил. URL: https://noblit.ru/node/1160.

185

XXIII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет. В 2 т. М., 1966. Т. 1. С. 357.

186

Чуковская Л. Открытое письмо Михаилу Шолохову // Цена метафоры. М., 1989. С. 505.

187

Шолохова С. Папа даже на охоту без мамы не ходил. URL: https://noblit.ru/node/1160

188

Захар Фёдорович Щербак, дед писателя по матери, был единственным мужчиной в семье, которого помнил Солженицын, не видевший ни отца, ни деда по отцу. Щербак нажил богатство личным трудом и энергией, создал хозяйство, кормившее многих людей и дававшее больше зерна, чем позже иные советские колхозы.

189

Солженицын А. Бодался телёнок с дубом. Очерки литературной жизни. М., 1996. С. 51.

190

Сараскина Л. И. Солженицын. М., 2018. С. 493.

191

Там же. С. 496–497.

192

Иосиф Бродский 2000. С. 85.

193

Сюжет «Матрёниного двора» шведский художник использовал в аллегории на левой створке нобелевского диплома Солженицына, а Шостакович предполагал написать оперу по мотивам рассказа.

194

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. В 2 т. Париж, 1980. Т. 2. С. 449–450.

195

Иосиф Бродский 2000. С. 85.

196

Бёлль Г. Нужно всегда идти дальше // Иностранная литература. 1989. № 8. С. 234–236.

197

Как уже было сказано выше, там же выступал Шолохов по делу Синявского и Даниэля.

198

Журнал «Новый мир» и его главный редактор Твардовский тоже столкнутся со многими испытаниями после публикации «Одного дня Ивана Денисовича». См.: Твардовский А. Рабочие тетради 60‑х годов // Знамя. 2003. № 9. С. 139–189.

199

XXIII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Т. 1. С. 422.

200

Бёлль Г. Нужно всегда идти дальше. С. 234–236.

201

Солженицын А. И. Письмо IV Всесоюзному съезду Союза советских писателей. 16 мая 1967. URL: http://antology.igrunov.ru/authors/solzh/letter-to-wrighters.html

202

Бёлль Г. Нужно всегда идти дальше. С. 234–236.

203

Ивинская О. В. В плену времени. С. 264.

204

Цит. по: Блох 2005. С. 768.

205

Цит. по: Блох 2005. С. 769.

206

Солженицын А. Бодался телёнок с дубом. С. 277.

207

Там же. С. 278.

208

Подобную помощь Хемингуэй предлагал Пастернаку. Не могу не напомнить об этом читателю, потому что горячо восхищаюсь, когда люди, творцы великой культуры, оказываются выше национальностей, идеологий и прочего, не имеющего отношения к родству по духу. Кстати, эту форму единства Солженицын также опишет в своей нобелевской лекции.

209

Солженицын А. Бодался телёнок с дубом. С. 399.

210

Солженицын А. И. Публицистика. В 3 т. Ярославль, 1995. Т. 1. С. 224.

211

Здесь и далее цитаты из лекции приводятся по изданию: Солженицын А. Нобелевская лекция 1970 года по литературе. [Франкфурт-на-Майне], 1972.

212

А. Д. Сахаров получил Нобелевскую премию мира в 1975 году.

213

Сахаров А. Д. «О письме Александра Солженицына “Вождям Советского Союза”». Нью-Йорк, 1974.

214

Гарвардская речь Солженицына: В чем изъян западной демократии. URL: https://rg.ru/2018/06/08/garvardskaia-rech-solzhenicyna-v-chem-izian-zapadnoj-demokratii.html

215

Цит. по: Давыдов (Кауфман) А. «Свои» — «чужие» // Новый мир. 2004. № 1. С. 202–203.

216

Бёлль Г. Приветствие Солженицыну // Иностранная литература. 1989. № 8. С. 237.

217

Иосиф Бродский 2000. С. 169.

218

Цит. по: Блох 2005. С. 760.

219

Николсон М. Солженицын на мифотворческом фоне // Вопросы литературы. 2003. № 2. C. 52.

220

См.: Один рейс Александра Исаевича // Год литературы. 2018. 10 декабря. URL: https://godliteratury.ru/articles/2018/12/10/odin-reys-aleksandra-isaevicha

221

Бёлль Г. Приветствие Солженицыну. С. 236–237.

222

Иосиф Бродский 2000. С. 409.

223

Там же. С. 413.

224

Иосиф Бродский 2000. С. 219.

225

Вайль П., Генис А. 60‑е. Мир советского человека. М., 2001. С. 338.

226

Иосиф Бродский 2000. С. 414.

227

Иосиф Бродский 2000. С. 44.

228

Там же.

229

Иосиф Бродский 2000. С. 120.

230

Там же. С. 121.

231

Цит. по: Блох 2005. С. 754.

232

В это время Бродский еще не очень хорошо знал творчество великого английского поэта.

233

Рассуждения об элегии в этой книге ни в коей мере не являются полноценным анализом, они призваны лишь проиллюстрировать особенности ранней поэзии Бродского. Подробный анализ стихотворения см.: Терешкина Д. Б. Художественный мир «Большой элегии Джону Донну» Иосифа Бродского // Уральский филологический вестник. 2021. № 4. С. 127–140.

234

Кормилов С. И. Ахматова и ахматовское в стихах Иосифа Бродского 1962 года о смерти и вечности // Ученые записки Новгородского государственного университета. 2021. № 1 (34). С. 123.

235

Хотя Бродский и подчеркивал свою аполитичность, но в 1979 году он напишет эссе «О тирании», в котором скажет, что тирания, олигархия и охлократия, описанные у Аристотеля, слились воедино в ХХ веке.

236

Лосев Л. В. Иосиф Бродский: опыт литературной биографии // Звезда. 2006. № 8. URL: https://zvezdaspb.ru/index.php?page=8&nput=582

237

Иосиф Бродский 2000. С. 430–431.

238

Там же. С. 268.

239

Иосиф Бродский 2000. С. 204.

240

Цит. по: Блох 2005. С. 751–752.

241

Иосиф Бродский 2000. С. 279.

242

Цит. по: Блох 2005. С. 752–753.

243

Цит. по: Ардов М. Легендарная Ордынка // Новый мир. 1994. № 5. С. 139.

244

Цит. по: Блох 2005. С. 753.

245

Иосиф Бродский 2000. С. 268.

246

Цит. по: Блох 2005. С. 753.

247

Иосиф Бродский 2000. С. 268.

248

Иосиф Бродский 2000. С. 280.

249

Иосиф Бродский 2000. С. 281–282.

250

Лосев Л. В. Иосиф Бродский: опыт литературной биографии // Звезда. 2006. № 8. URL: https://zvezdaspb.ru/index.php?page=8&nput=582.

251

Иосиф Бродский 2000. С. 284.

252

О причинах, по которым Бродский писал эссе по-английски, см.: Клюева М. Л. Иосиф Бродский — английский эссеист // Вестник Дагестанского университета. 2012. Вып. 3. С. 148–149.

253

Цит. по: Блох 2005. С. 754.

254

Иосиф Бродский 2000. С. 279.

255

Цит. по: Блох 2005. С. 754.

256

Здесь и далее цитаты из лекции приводятся по изданию: Бродский И. А. Форма времени. Стихотворения, эссе, пьесы. В 2 т. Минск, 1992. Т. 2. С. 450–462.

257

Один мой слушатель-психолог по этому поводу сказал: «Я знаком с писательницей и думаю, что у нее хороший эстетический опыт. Но она, выбирая спутника, каждый раз выбирает одни и те же тупиковые отношения. Как это объяснить с точки зрения Бродского?» До этого вопроса тезис Бродского мне казался безусловно верным, а теперь я задумалась: то ли мы со слушателем его неверно применили, то ли механика выбора в действительности не связана с эстетикой, хотя лично мне хотелось бы верить Бродскому.

258

Хотелось бы верить Бродскому, но мы точно знаем, что Сталин был внимательным читателем Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского.

259

Воспроизводится по: Бунин И. А. Собрание сочинений в девяти томах. М., 1967. Т. 9. С. 330–331.

260

Воспроизводится по: Шолохов М. А. Собрание сочинений. В 8 т. М., 1980. Т. 8. С. 355.

261

Воспроизводится по: Солженицын А. Нобелевская лекция 1970 года по литературе. [Франкфурт-на-Майне], 1972.

262

Воспроизводится по: Солженицын А. И. Публицистика. В 3 т. Ярославль, 1995. Т. 1. С. 223–224.

263

Воспроизводится по: Бродский И. А. Форма времени. Стихотворения, эссе, пьесы. В 2 т. Минск, 1992. Т. 2. С. 450–462.

Content

Степанян Гаянэ Левоновна От Бунина до Бродского. Русская литературная нобелиана

Степанян Гаянэ Левоновна От Бунина до Бродского. Русская литературная нобелиана

Вступление

Глава 1 Нобелевская премия и русская литература ХХ века

Исторические последствия одного недоразумения

Нобелевская премия по литературе и Толстой

Конкуренты Бунина

Советские писатели и Нобелевская премия

Писатели-эмигранты и Нобелевская премия после сороковых годов

Советуем почитать

Глава 2 Бунин: премия для изгнанника

Семья. Первые шаги в литературе

Толстой и Чехов

Начало зрелого этапа

Изгнание

Бунин и Нобелевская премия

После премии

Советуем почитать

Глава 3 Пастернак и свет, одолевающий мрак

Начало жизни

Пастернак: поэт и переводчик

«Доктор Живаго»: замысел, форма, идея

Непонятый роман

Публикация за рубежом

Пастернак и Нобелевская премия

Смерть, похороны, реабилитация

Советуем почитать

Глава 4 Шолохов и мир

От первой революции до «Судьбы человека»

Тихий Дон

Три версии об авторстве «Тихого Дона»

Мир «Тихого Дона»

Герои и их пути

Шолохов и Нобелевская премия

История номинирования

Нобелевская речь

После Нобелевский премии

Советуем почитать

Глава 5 Солженицын и «расколотый мир»

От детства до травли

Лагерный путь

Солженицын, Нобелевская премия и история изгнания

Советуем почитать

Глава 6 Бродский. Бог сохраняет всё…

Начало: семья, Ахматова, первая лирика

Бродский и система

Бродский и Нобелевская премия

Советуем почитать

Заключение

Приложение

Нобелевская речь И. А. Бунина

Б. Л. Пастернак. Нобелевская премия

Нобелевская речь М. А. Шолохова

Нобелевская лекция А. И. Солженицына

Выступление А. И. Солженицына на нобелевском банкете в Стокгольмской ратуше 10 декабря 1974 года

Нобелевская лекция И. А. Бродского

Список иллюстраций

Примечания