Вячеслав Никонов

28 мгновений весны 1945-го

В 2020 году Россия отмечает 75-летие Великой Победы.

История Великой Отечественной войны – это история великого мужества, великого самопожертвования, триумфа воли народа во имя будущего всего человечества. Память о тех, кто отдал свои жизни, защищая Родину, кто погиб в страшной нацистской машине смерти, живет и всегда будет жить в наших сердцах.

Победа – один из главных символов национального величия и национальной гордости. И именно поэтому наши недруги всегда пытались опорочить Победу, а то и вовсе у нас отобрать.

Нам не удается отпраздновать 75-летие так, как хотелось бы. Пандемия и здесь внесла свои беспощадные коррективы. Но мы можем вспомнить события победной весны, обращаясь к документам, фактам, свидетельствам очевидцев.

В этой книге рассказывается о последнем месяце Великой Отечественной. События восстанавливаются день за днем. Все как было. Фронтовые будни и подвиги. Стратегические замыслы, планы великих держав и их лидеров. Оперативные планы полководцев. Интриги политиков. Агония Третьего рейха.

Представлены не только события конкретного дня, но также основные действующие лица – государства и их лидеры.

Повествование начинается с 12 апреля 1945 года. Почему? Хотя бы потому, что события того дня, прежде всего смерть Франклина Рузвельта, во многом помогают найти ответ на важный вопрос: как заканчивалась Великая Отечественная война и начиналась война холодная?

Мгновение 1

12 апреля. Четверг

В ожидании чуда

Фюрер Третьего рейха Адольф Гитлер ждал чуда. Только оно могло и обязано было спасти и его, и Германию.

Апрельскими вечерами рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс, главный идеолог нацизма, ставший наиболее приближенным к фюреру лицом, читал Гитлеру вслух его любимую книгу. Это была «История жизни Фридриха II Прусского», вышедшая из-под пера блестящего английского историка Томаса Карлейля. Даже у Фридриха Великого – кумира Гитлера – были черные времена. В годы Семилетней войны армии российской императрицы Елизаветы Петровны дошли до Берлина и стояли у Бранденбургских ворот. Великий король чувствовал приближение гибели и сказал своим министрам: если до 15 февраля в его судьбе не произойдет перелома к лучшему, он сдастся року и примет яд…

«Наш храбрый король! – читал Геббельс. – Подождите еще немного, и дни Ваших страданий останутся позади. Солнце Вашей судьбы уже появилось на небе и скоро взойдет над Вами».

Царица Елизавета скончалась 25 декабря 1761 года (5 января 1762 года), и для Бранденбургской династии свершилось чудо. В Санкт-Петербурге на престол вступил Петр III, для которого Фридрих Великий тоже был кумиром, и Россия повернула оружие против врагов Пруссии.

Оккультизм был стихией фюрера. Он неизменно сверял свой курс со звездами. Геббельс подготовил два свежих астрологических прогноза: один для Веймарской республики (ее Конституция формально продолжала действовать), второй – лично для Гитлера. Гороскопы говорили: улучшения положения на фронте можно ожидать во второй половине апреля. Затем в мае, июне и июле последует заметное ухудшение. Война благополучно закончится в августе.

Информация к размышлению

Гитлер Адольф. 55 лет. Фюрер (вождь) немецкого народа и рейхсканцлер Германии. Верховный главнокомандующий вооруженными силами Германии. Лидер Национал-социалистической рабочей партии Германии (НСДАП).

Первая профессия – художник. Участвовал в Первой мировой войне на Западном фронте, ранен в левое бедро, имел несколько боевых наград, закончил войну ефрейтором. Возглавил НСДАП в 1921 году. Соавтор нацистской программы «25 пунктов», главные идеи – отмена Версальского договора, антисемитизм, социализм, пангерманизм. За организацию в 1923 году «Мюнхенского пивного путча» осужден на пять лет тюрьмы, реально провел в заключении 9 месяцев. В книге «Майн кампф» («Моя борьба») обосновал идеи расового превосходства германской нации и необходимости расширения ее «жизненного пространства» за счет земель «расово неполноценных» народов.

Резко набрал популярность на фоне мирового экономического кризиса 1929–1933 годов, который наиболее сильно ударил по Германии и стал важнейшим фактором прихода Гитлера и нацистов к власти в 1933 году. Поставил цель формирования нового европейского и мирового порядка, включавшего в себя освобождение Германии от военных ограничений Версальского договора, «собирание немецких земель», уничтожение евреев. На следующем этапе – в союзе с Италией и Японией – уничтожение Франции, захват и колонизация Советского Союза и истребление большей части его «расово неполноценного» населения, сокрушение Великобритании с захватом ее колоний и создание предпосылок для мирового господства германо-арийской расы.

В 1938–1939 годах присоединил к Германии Австрию и Чехословакию, завоевал Польшу. В 1940 году оккупировал Норвегию, Данию, Голландию, Бельгию, Люксембург и Францию, весной 1941 года – Грецию и Югославию. 22 июня 1941 года в коалиции с Италией, Финляндией, Венгрией, Румынией, Болгарией, Словакией, Хорватией напал на СССР. Захватил республики Прибалтики, Украину, Белоруссию, дошел до Волги в Сталинграде. Установил жесточайший оккупационный режим, который уничтожил миллионы советских людей. С конца 1942 года начал терпеть серьезные поражения. В 1944 году территория Советского Союза была освобождена от оккупантов, Красная армия продвинулась в Польшу и на Балканы, англо-американские войска освободили большую часть Франции и Италии.

Гитлера по праву называют преступником № 1 в истории человечества. По его воле, по его приказу были истреблены десятки миллионов людей, а результатом его политики стала гибель еще десятков миллионов во всех уголках земного шара.

Он считал себя олицетворением германской нации. Нацистская присяга, которую давал каждый солдат и офицер германской армии, звучала так: «Клянусь перед Богом в моем безусловном повиновении Адольфу Гитлеру, фюреру Рейха и германского народа, Верховному командующему вермахта, и даю слово храброго солдата соблюдать эту присягу всегда, даже перед лицом смерти». То есть присяга давалась лично Адольфу Гитлеру как вождю и командующему, а не родине и флагу. И церемония принятия присяги, и ее текст были сродни клятве средневекового рыцаря на верность суверену.

Немцы верили в Гитлера, многие им восхищались. Генерал-полковник Гейнц Гудериан, до конца марта 1945 года возглавлявший Генштаб сухопутных войск, писал в мемуарах: «Гитлер – в высшей степени умный человек, он обладал исключительной памятью, особенно на исторические даты, разные технические данные, цифры… Он все больше удивлял своей способностью абсолютно точно воспроизводить то, что он когда-то читал или когда-нибудь слышал во время доклада… Он обладал даром облекать свои мысли в легкодоступные формы и убеждать слушателей в их правильности беспрестанным повторением… Гитлер обладал необыкновенным ораторским талантом; он умел убеждать не только народные массы, но и образованных людей.

Самым выдающимся его качеством была огромная сила воли, которая притягивала к нему людей. Эта сила воли проявлялась столь внушительно, что действовала на некоторых людей почти гипнотически. Я сам лично часто переживал такие минуты».

А лидер Франции генерал Шарль де Голль напишет: «Гитлер был не только силен, но и хитер. Он умел и запугивать, и улещивать, и щелкать кнутом, и гладить по шерсти. Завороженная Германия в едином порыве последовала за своим фюрером. До самого конца она была предана ему и пошла ради Гитлера на такие жертвы, каких ни один народ не приносил своим вождям».

20 июля 1944 года фюрера уже спасло чудо, когда полковник вермахта Клаус фон Штауффенберг пронес в своем портфеле бомбу на совещание в бункере. Массивный дубовый стол позволил Гитлеру остаться в живых.

Но постоянное напряжение, которого требовало руководство войной, стрессы от поражений, явно нездоровый образ жизни – без свежего воздуха, без движений, в подземных бункерах, лекарства, которые он ежедневно принимал по предписанию своего врача Морелля (многие считали его откровенным шарлатаном), – сильно подорвали здоровье Гитлера еще до 20 июля. От взрыва у него лопнули барабанные перепонки в обоих ушах. Это усугубило повторяющиеся приступы головокружения…

В сентябре 1944 года у фюрера случился нервный срыв, он слег, но к ноябрю поправился и вернулся в Берлин, чтобы планировать провальную операцию против англо-американских войск в Арденнах. Однако теперь ему почти не удавалось себя контролировать. По мере того как новости с фронтов становились все более печальными, Гитлер все чаще впадал в приступы истерии. Он не мог унять дрожь в руках и ногах.

После 20 июля военные в его глазах были обесчещены и потеряли всякое доверие. Он не желал выслушивать генералов вермахта. Им позволялось входить к фюреру, только сдав личное оружие. Гудериан был склонен винить в военных провалах Гитлера. «Гитлер все еще жил верой, что только он является единственным действительно боевым солдатом в главной ставке, и потому считал, что большинство его военных советников не правы, а прав только он… Гитлер считал себя полководцем и потому не терпел поучений:

– Вам нечего меня поучать! Я командую германскими сухопутными силами на фронтах уже пять лет, я накопил за это время такой практический опыт, какой господам из Генерального штаба никогда не получить. Я проштудировал Клаузевица и Мольтке и прочел планы стратегического развертывания Шлиффена. Я больше в курсе дела, чем вы!»

Геббельс был иного мнения и 2 сентября 1944 года замечал: «Командиры вермахта на Западном фронте, прежде всего командиры дивизий, не желают воевать. Знакомый мотив: когда командиры больше не верят в победу, им кажется, что, отступая, они проявляют доблесть. Если бы на ключевых должностях в армии стояли безжалостные партийцы, дело бы обстояло совсем иначе».

И Гитлер стал почти полностью полагаться на СС. По его приказу расследованием заговора 20 июля руководили рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер и его непосредственный подчиненный Эрнст Кальтенбруннер, начальник Управления имперской безопасности (РСХА), в состав которого входили тайная полиция (гестапо), секретная служба внутренней и внешней разведки (СД) и тайная полиция оккупированных территорий.

За участие в заговоре гестаповцы повесили фельдмаршала Эрвина фон Вицлебена, который в 1941–1942 годах командовал германскими армиями на Западном фронте, и еще семь высокопоставленных генералов и офицеров. Военная разведка (абвер), гордившаяся своей независимостью, была подчинена внешней разведке РСХА под руководством Вальтера Шелленберга. Глава абвера адмирал Канарис оказался в концлагере, а затем был казнен. Во все войсковые штабы были направлены люди из гестапо. Гиммлер был назначен главнокомандующим армией на территории Германии. По сути, тайная полиция стала руководить армией, держа генералов вермахта в постоянном страхе.

В начале 1945 года многим даже в самой Германии положение казалось безнадежным. Некогда многочисленные сателлиты Германии отпали один за другим. Румыния перешла на сторону союзников в конце августа 1944 года. В начале сентября ее примеру последовала Болгария, а неделю спустя – Финляндия. В Венгрии только активное военное вмешательство немцев предотвратило ее отпадение от «Оси» в декабре 1944 года.

Советские войска, обладая уже огромным численным и качественным перевесом, неумолимо и планомерно накатывались с востока, задерживаясь ненадолго только на широких водных преградах и только для того, чтобы нарастить силы, подтянуть линии снабжения и вновь атаковать. Вторжение на территорию Германии американских, британских, французских, канадских и польских дивизий, поддержанных с воздуха 12 тысячами самолетов и десятками миллионов тонн военных грузов, доставляемых тысячами кораблей через океан, не оставляло надежды избежать катастрофы на Западном фронте.

Огромная германская военная машина лишалась экономического фундамента. Она уже не могла рассчитывать на фабрики и поля Франции, освобожденной западными союзниками, на предприятия Восточной Европы, освобождаемой Красной армией.

Немецкая военная техника и оборонные предприятия все чаще простаивали из-за отсутствия топлива. Именно поэтому Гитлер с упорством обреченного готов был защищать нефтяные месторождения Венгрии, угольные бассейны Рура и Силезии. Но это не помогало. К тому же союзная авиация в первую очередь наносила удары по нефтехранилищам и нефтеперерабатывающим предприятиям. Бензин, на котором передвигались немецкие танки (в отличие от советских, которые ходили на дизтопливе), оказался едва ли не самым дефицитным товаром.

Гитлеровские планы создания сверхоружия, способного кардинально переломить ход войны, никак не материализовывались. Атомный проект, по словам известного американского журналиста и историка Уильяма Ширера, «продвинулся недалеко, поскольку не вызывал большого интереса у Гитлера и поскольку Гиммлер имел обыкновение арестовывать ученых-атомщиков по подозрению в нелояльности или отрывал их для проведения увлекавших его нелепых “научных” экспериментов, которые он считал гораздо более важными. К концу 1944 года правительства Англии и США с большим облегчением узнали, что немцы не смогут создать атомную бомбу и применить ее в этой войне». Баллистические ракеты ФАУ-1 и ФАУ-2 с мощными боеголовками легко доставали до Лондона и произвели там немало разрушений. Но они никак не могли переломить ситуацию.

Грандиозная программа расширения ВВС утратила всякое значение, так как горючего не хватало даже на обучение летного состава. Германия опередила всех в создании реактивных самолетов. Но они потребляли еще больше топлива, чем винтовые. Кроме того, для реактивных самолетов требовались более длинные взлетные полосы, и именно их – вместе со стоявшими на земле самолетами – союзная авиация, имевшая уже полное господство в воздухе, уничтожала прежде всего.

Надводный флот был вынужден ограничиваться Балтикой. До конца войны продолжали сражаться мелкие прибрежные суда и подводные лодки, причинявшие немалый, но все меньший ущерб конвоям через Атлантику, от которых в решающей степени зависел успех англо-американских операций в Европе. Самолеты союзников при налетах на Киль, Вильгельмсхафен и Гамбург уничтожили много подводных лодок у их причалов. Впрочем, немцы спустили на воду в ноябре 1944 года больше подводных лодок, чем в любой другой месяц войны.

Гитлер даже и слышать не хотел про переговоры о перемирии. Не говоря уже о том, чтобы сдаться. Рейхсминистр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп еще 30 августа 1944 года «предлагал фюреру памятную записку с просьбой уполномочить меня немедленно предпринять зондаж во всех направлениях с целью заключения мира… Но памятная записка успеха не возымела, а полномочий, которые я просил, мне так и не было дано». В январе 1945 года Риббентроп предпринял последнюю попытку. «Я сказал фюреру: я готов вместе со своей семьей полететь в Москву, чтобы априори убедить Сталина в честности наших намерений; таким образом, я и моя семья послужим своего рода залогом в его руках. На это Гитлер ответил:

– Риббентроп, не устраивайте мне никаких историй вроде Гесса!

Такова трагическая глава моих попыток прийти к миру с Россией, чтобы затем получить возможность закончить войну компромиссом с Западом».

На что же надеялся Гитлер, державший в руках судьбу Германии?

Прежде всего на свою военную машину, которая все еще была грозным зверем. Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков подтверждал: «К концу 1944 года гитлеровское командование было еще способно вести серьезные оборонительные сражения, оказывать активное сопротивление. В вооруженных силах противника все еще насчитывалось свыше 9,4 миллиона человек, при этом в действующей армии – 5,4 миллиона. Как и раньше, гитлеровское командование и теперь, на завершающем этапе, держало на Восточном фронте большую часть своих сил: 3,7 миллиона человек, около 56 тысяч орудий и минометов, свыше 8 тысяч танков и штурмовых орудий, 4,1 тысячи самолетов. При этом нужно учесть, что линия советско-германского фронта сократилась почти вдвое, и потому плотность обороны вражеских войск была высокой». Немецкая армия в 1945 году была более многочисленной, чем в 1941-м.

Но Гитлера поддерживало и другое. Фанатичная вера в себя и расовое превосходство немецкой нации, которая должна либо восторжествовать, либо погибнуть, защищая себя от полчищ варваров. В декабре 1944 года он напутствовал своих генералов:

– В жизни существует только один вечный «закон культуры» – отбор и выживание сильнейших и храбрейших… Решающее значение имеет по-прежнему лишь воля к жизни: в жизни побеждает сильнейший, и только он определяет, что такое справедливость и мораль. Германия ведет борьбу не на жизнь, а на смерть – если она проиграет ее, то проявит свою биологическую слабость и, следовательно, должна будет отвечать за все последствия этого факта. Но если западные державы считают, что победа будет на их стороне, они заблуждаются. Если им удастся сокрушить тот бастион, которым является Германия, победа достанется не Западу, а Востоку, которую тот заслужил. В случае поражения немецкий народ должен будет безропотно покинуть авансцену истории. И мне известно, что это будет означать для Германии. Поэтому я требую напряжения всех сил и борьбы до последнего патрона.

И особые надежды Гитлер возлагал на то, что противостоящий ему альянс великих держав со дня на день распадется. Или даже входящие в него страны вцепятся друг другу в глотки и призовут его, фюрера, в партнеры.

– В истории никогда не существовало такой коалиции, как у наших врагов, коалиции, составленной из столь разнородных элементов и преследующих столь разные цели, – уверял Гитлер. – С одной стороны, ультракапиталистические государства, с другой – ультрамарксистские. С одной стороны, умирающая империя – Великобритания, а с другой – бывшая колония, твердо решившая наследовать ей, – Соединенные Штаты… Если сейчас мы нанесем несколько ударов, то в любой момент этот искусственно сколоченный общий фронт может рухнуть с оглушительным грохотом, но при условии, что Германия не проявит слабости. Необходимо лишить противника уверенности, что победа обеспечена… Исход войны в конечном счете решается признанием одной из сторон факта, что она не в состоянии победить. Мы должны постоянно внушать противнику, что ему ни при каких условиях, никогда не добиться нашей капитуляции. Никогда! Никогда!

Он оставался бесчеловечным, непреклонным, беспощадным, каким был и в дни побед. Ради величия своего грязного и уже безнадежного дела он решил не отступать, не вилять, не колебаться. Фельдмаршал Эрих фон Манштейн, отставленный Гитлером в апреле 1944 года после неудач на Восточном фронте, писал о фюрере: «Он был человеком, которому была известна только жестокая борьба до последнего предела».

Фельдмаршал Кейтель на допросе покажет:

– Еще с лета 1944 года Германия вела войну за выигрыш времени, надеясь на то, что в войне, в которой с обеих сторон участвовали различные государства, различные полководцы, различные армии, различные флоты, в любое время могло возникнуть совершенно неожиданное изменение обстановки в результате комбинации различных сил. Таким образом, мы вели войну в ожидании тех событий, которые должны были случиться, но которых не случилось.

В сражениях на Висле, Одере, Рейне и Дунае немецкие армии продолжали под черным от союзной авиации небом оказывать яростное сопротивление. В разрушенных бомбами городах люди не переставали дисциплинированно трудиться.

Конечно, армия была уже не та. И контроль со стороны СС ей уже не сильно помогал, что понимал и сам фюрер, отстранивший Гиммлера от руководства оборонявшей Берлин группой армий «Висла». На его место был назначен генерал-полковник Хейнрици, имевший большой опыт оборонительных сражений. «То, что новый командующий 22 марта увидел на порученном ему фронте, пожалуй, лишь отдаленно напоминало закаленные в боях дивизии… Отдельные еще крепкие войсковые части были слиты с подразделениями выздоравливающих, молодых новобранцев, маршевыми подразделениями, фольксштурмом, иностранцами-эсэсовцами, пополнениями, присланными из военно-морских и военно-воздушных сил, а также из службы имперской трудовой повинности», – писал генерал вермахта Курт фон Типпельскирх, оставивший обширную историю Второй мировой войны.

Но моральный дух армии – до самого конца – был достаточно высок. «Немецкие войска сражались… либо с растущим сознанием безнадежности, либо яростно ожесточившись против судьбы, либо – в значительной части, если не в подавляющем большинстве – сознавая свой долг перед родиной и даже сохраняя веру в гений Гитлера. Всех их, кроме незначительного меньшинства, связывала дисциплина, которую не могло бы ослабить и вдвое более тяжелое поражение… На Восточном фронте добавлялся еще один момент, заставлявший продолжать борьбу: стремление защитить немецкую землю и ее население от бесчеловечности восточного противника», – утверждал Курт фон Типпельскирх. Такие вот человечные немцы, уничтожившие 26 миллионов людей только в СССР. При этом «в среде высшего командного состава, видевшего неизбежность катастрофы, распространилось такое отношение к войне, в котором сознание бесполезности борьбы стояло в неразрешимом противоречии с их обязанностями по отношению к начальникам и подчиненным».

Маршал Советского Союза Иван Степанович Конев тоже свидетельствовал: «Тяжелая обстановка пока не вносила почти никаких поправок в характер действий гитлеровского солдата на поле боя: он продолжал драться так же, как дрался раньше, отличаясь, особенно в обороне, стойкостью, порой доходившей до фанатизма… Говорить о моральной сломленности гитлеровской армии пока тоже не приходилось… Геббельсовская пропаганда пугала солдат, уверяя их, что русские не оставят от Германии камня на камне и угонят в Сибирь все немецкое население, а с другой стороны, на тех же солдат обрушились жестокие репрессии, усилившиеся к концу войны».

Число дезертиров росло. Но одновременно раскручивался маховик «летучих трибуналов», выносивших смертные приговоры на месте без суда и следствия. Специальные отряды СС и полевой жандармерии вешали всех, кого ловили вне части или кто отступал без приказа. Солдат обязали расстреливать офицеров любого звания, если те отдавали команду на отступление.

В начале апреля Гитлер еще выходил в ночные часы из расположенного недалеко от имперской канцелярии подземного бункера, где проводил все свое время, спасаясь от бомбежек и руководя рейхом. В прогулках по одной уцелевшей дорожке в саду Рейхсканцелярии его сопровождал Геббельс. «Понадобился бы драматург кафкианского таланта, чтобы описать эту прогулку по развороченному взрывами саду; едва стоящий на ногах одряхлевший фюрер и его тщедушный и хромой министр пропаганды, рассуждающие о нацистском мужестве и мощи на фоне превращенного в развалины города», – пишет немецкий биограф Гитлера Марлис Штайнер.

Гитлер уже не позволял себя снимать, последние кадры кинохроники, на которых он приветствовал отправлявшихся на смерть мальчишек из гитлерюгенда, датированы 25 марта. Геббельс убеждал фюрера выступить по радио с обращением к народу. Гитлер отказался. И больше не выступал. «Крепкая глотка», благодаря которой в 1921 году основатель партии Антон Дрекслер передал бразды правления НСДАП Гитлеру, уже не могла помочь. Его способности убеждать людей иссякали.

Но Геббельс еще верил в свои способности. 6 апреля он обратился с призывом к войскам: «Фюрер заявил, что уже в этом году должна наступить перемена в судьбе… Истинная сущность гения – это предвидение и твердая уверенность в предстоящих переменах. Фюрер знает точный час их наступления. Судьба послала нам этого человека, чтобы мы в час великих внутренних и внешних потрясений стали свидетелями чуда».

Главнокомандующий группой войск «Центр» Фердинанд Шёрнер 5 апреля был вызван в Берлин. «Мне было объявлено о присвоении звания генерал-фельдмаршала. На этот раз я принял участие в обсуждении планов обороны Берлина. Гитлер тогда выразил уверенность, что с помощью вновь сформированных дивизий из молодежи нам удастся не только сдержать наступление русских, но и осуществить большое контрнаступление против советских войск… Гитлер поставил меня в известность, что в Альпах создается серьезная зона сопротивления, так называемая “Альпийская крепость”, и приказал мне направлять туда из Чехословакии вооружение и продовольствие».

Последним козырем на Западном фронте была еще не укомплектованная полностью 12-я армия под командованием генерала танковых войск Вальтера Венка. Именно она, согласно берлинской радиопропаганде, должна была внести перелом в борьбу против западных держав. «Формирование этой армии было предпринято в начале апреля из последних имевшихся в Центральной Германии людских и материальных резервов с целью сосредоточить ее в Гарце, бросить на Запад на освобождение Рурской области и добиться этим ударом раскола фронта противника, – писал Типпельскирх. – Затем в ходе дальнейшей операции должно было последовать восстановление сплошного Западного фронта… Из постоянного состава пехотных и танковых училищ, частей службы трудовой повинности и командиров всех степеней, которых еще можно было найти во 2-м и 3-м корпусных округах, был создан костяк семи дивизий».

Берлин готовился обороняться. Женщин учили стрелять из пистолета. Бойцов фольксштурма отправили строить баррикады на улицах, перегораживать их трамваями и товарными вагонами, наполненными камнями. Копались окопы для стариков и молодежи из фольксштурма, которых вооружали противотанковыми фаустпатронами. Подростков из «Трудового фронта» массово призывали на военную службу. Многих из них заставляли смотреть, как расстреливают: «чтобы приучить к виду смерти». Новобранцы, отправлявшиеся на фронт в пригородных электричках, пытались поддерживать дух висельными шуточками, прощаясь словами: «Встретимся в братской могиле».

День 12 апреля был для Гитлера чудовищно плохим (он еще не знал, что его ждет впереди). Германия только что потеряла одну столицу и уже теряла другую. Столицу Восточной Пруссии Кёнигсберг. И Вену, столицу Австрии, которая стала частью рейха после аншлюса в 1938 году.

Штурм Кёнигсберга вели войска 3-го Белорусского фронта Маршала Советского Союза Александра Михайловича Василевского. После продолжавшейся несколько часов артиллерийской подготовки они прорвали позиции вокруг Кёнигсберга, окружили со всех сторон крепость и 7–8 апреля устремились к центру уже горевшего во многих местах города. «Просьбу коменданта крепости разрешить гарнизону прорываться из города на запад Гитлер отклонил, – писал Типпельскирх. – Предпринятая в западной части города на собственный страх и риск попытка локального прорыва кольца окружения, на которой настаивали прежде всего местные руководители национал-социалистической партии, стремившиеся спасти свою жизнь, провалилась».

На острие советской атаки шла Земландская оперативная группа войск генерала армии Ивана Христофоровича Баграмяна. Он рассказывал: «Когда А. М. Василевскому на рассвете 9 апреля доложили, что нет никаких признаков капитуляции, он вызвал командующего артиллерией фронта генерал-полковника М. М. Барсукова и приказал ему сосредоточенным огнем всей артиллерии по центральным кварталам города помочь армии к концу дня завершить штурм Кёнигсберга… К вечеру 9 апреля вся северо-западная, западная и южная части Кёнигсберга были в наших руках. Противник продолжал из последних сил удерживать лишь самый центр и восточную часть города. Наконец, комендант Кёнигсберга принял первое за последние два дня боев разумное решение. Он выслал нам парламентеров с сообщением о прекращении дальнейшего сопротивления… В 21 час 30 минут генералу О. Ляшу был вручен ультиматум советского командования». Ляш принял все условия.

В ночь на 10 апреля Москва уже салютовала доблести, отваге и мастерству героев штурма Кёнигсберга 24 артиллерийскими залпами из 324 орудий. Это называлось салютом высшей категории. Но потребовалось еще четыре дня, чтобы добиться капитуляции всего огромного гарнизона Кёнигсберга. Всего в ходе Кёнигсбергской операции потери немецкой стороны составили 42 тысячи человек убитыми, в плен было взято, по официальным советским данным, 93 853 военнослужащих, захвачено 2 тысячи орудий и 128 самолетов.

Гитлер жестко отреагировал на капитуляцию Кёнигсберга. Он заочно приговорил Ляша к смертной казни, а его семью подверг репрессиям. Его жена и старшая дочь были найдены в Дании и брошены там в тюрьму, младшая дочь и зять, которого немедленно разыскали на фронте, оказались в берлинских застенках гестапо. Командующий армейской группой генерал Мюллер лишился своего поста. Командование всеми немецкими войсками в Восточной Пруссии и дельте Вислы Гитлер передал в руки генерала танковых войск Дитриха фон Заукена. «Дело теперь повсюду сводилось лишь к тому, чтобы спасти жизнь раненым и беженцам и насколько возможно эвакуировать их морем», – свидетельствовал Типпельскирх. Но время для окруженных стремительно сжималось. В ночь на 12 апреля маршал Василевский предъявил ультиматум фашистским войскам, находившимся на Земландском полуострове, дав сутки на капитуляцию.

В это время войска 3-го Украинского фронта Маршала Советского Союза Федора Ивановича Толбухина и левого крыла 2-го Украинского фронта Маршала Советского Союза Родиона Яковлевича Малиновского завершали Венскую наступательную операцию. Три армии немецкой группы «Юг» – генералов Вёлера, Рендулича и фон Бюнау – отходили от рубежа к рубежу, сдерживая наступление Красной армии, которая к началу апреля вышла к австрийской границе. Малиновский 4 апреля овладел Братиславой и шел на Вену по северному берегу Дуная.

Вену обороняли остатки восьми танковых, одной пехотной дивизии, личный состав венской военной школы и 15 отдельных батальонов. Основу гарнизона составляли не добитые в Венгрии части 6-й танковой армии СС. Ее командующий, генерал-полковник войск СС Зепп Дитрих, возглавивший оборону, уверял фюрера: «Вена будет сохранена для Германии». 6 апреля Дитрих был убит.

Краткая хроника освобождения Вены от начальника штаба 3-го Украинского фронта Семена Павловича Иванова, который начинал Венскую операцию генерал-лейтенантом, а закончил генерал-полковником: «4 апреля войскам 4-й гвардейской, 9-й гвардейской и 6-й гвардейской танковой армий была отдана директива на овладение Веной… 7 апреля 39-й стрелковый корпус 9-й гвардейской армии и соединения 6-й гвардейской танковой армии обошли Вену. На следующий день они достигли центра города, где соединились с войсками армии Н. Д. Захватаева… К 10 апреля вражеский гарнизон был зажат с трех сторон… Была разработана и 12 апреля отдана войскам 4-й, 9-й гвардейской и 6-й гвардейской танковой армий оперативная директива, в которой особое внимание обращалось на одновременность штурма… Командующему артиллерией фронта генерал-полковнику артиллерии М. И. Неделину и командующему 17-й воздушной армией генерал-полковнику авиации В. А. Судцу маршал Ф. И. Толбухин приказал организовать подавление вражеской артиллерии до начала штурма и в ходе его».

Сопротивление защитников Вены было сломлено. Типпельскирх признал: «Вена, как и другие города, тоже стала ареной тяжелых уличных боев, но поведение населения, а также отдельных немецких частей… было скорее направлено на быстрое окончание боев, чем на сопротивление».

Весь день 12 апреля Геббельс провел в Кюстрине (сейчас это польский Костшин-над-Одрон), где размещался штаб генерала Теодора Буссе, командующего немецкой 9-й армией, оборонявшей Берлин с востока и юго-востока. Вечером они сидели с генералом в штабе, и Геббельс, вдохновляя командование армии на подвиги, развивал свою излюбленную в те дни мысль: в силу исторической логики и справедливости ход событий просто обязан измениться, как это чудесным образом произошло в Семилетней войне.

– А какая царица умрет на этот раз? – поинтересовался Буссе.

Геббельс не был уверен.

– Но судьба, – ответил он, – располагает многими возможностями.

Король умер…

Президент Соединенных Штатов Америки Франклин Рузвельт 12 апреля проснулся на своей вилле в местечке Уорм-Спрингс в штате Джорджия. Весна дышала надеждой. День был чудесный, теплый, воздух – чистый.

У Рузвельта немного болела голова и затекла шея. Он пожаловался доктору Говарду Брюэнну, который наблюдал его еще с марта 1944 года, когда тот попал в госпиталь в Бетесде. Доктор сделал массаж воротниковой зоны.

За завтраком Рузвельт подшутил над темнокожей служанкой, весившей за сто килограммов, сказав, что в следующей жизни скорее всего ей предстоит стать канарейкой. За столь неполиткорректное замечание в адрес темнокожей толстушки в современной Америке Рузвельту бы сильно не поздоровилось. Но тогда шутка была сочтена веселой. Это были времена расовой сегрегации, и в южных штатах, как в Джорджии, у афроамериканцев не было даже права голоса. Все присутствовавшие за завтраком отметили хороший внешний вид президента.

Последние известия, прочитанные Рузвельтом в утренних газетах, были о том, что между американскими и советскими войсками в Германии осталось всего 150 километров. Его курс на советско-американское партнерство себя полностью оправдывал.

Информация к размышлению

Рузвельт Франклин Делано (ФДР). 63 года. 32-й президент Соединенных Штатов. Лидер Демократической партии США. Представитель одного из старейших американских родов голландского происхождения. От отца унаследовал семейное имение Гайд-Парк в штате Нью-Йорк, крупные пакеты акций угольных и транспортных компаний. После Гортона, Гарварда и Колумбийского университета Рузвельт работал в крупной адвокатской фирме на Уолл-стрит. Масон. Женился на своей шестиюродной сестре Анне Элеоноре Рузвельт, чей отец был младшим братом президента Теодора Рузвельта. В браке родилось шестеро детей, один из которых умер в младенчестве. Избирался в законодательное собрание штата Нью-Йорк, работал помощником и заместителем морского министра в 1913–1921 годах. В 1921 году Рузвельт заболел полиомиелитом и уже не расставался с инвалидным креслом (хотя умело скрывал это от избирателей, что было возможно в эпоху радио). В 1928 году был избран губернатором штата Нью-Йорк.

Стал президентом США в 1933 году на волне разочарования тяготами Великой депрессии. Предложенный Рузвельтом «Новый курс» заметно усилил роль государства в антикризисном регулировании, позволил создать в США систему социального обеспечения, преодолеть массовую безработицу. Проводившаяся США в 1930-е годы политика изоляционизма и нейтралитета объективно способствовала попустительству агрессорам в годы назревания Второй мировой войны и в ее начале. После атаки Японии на Перл-Харбор в декабре 1941 года Рузвельт объявил войну Японии и Германии, произнеся свои знаменитые слова: «Нам нечего бояться, кроме самого страха».

Рузвельт был одним из инициаторов партнерства с Советским Союзом в войне, предоставления ему помощи по программе ленд-лиза. После высадки в Нормандии в июле 1944 года американские войска вели полномасштабные боевые действия против гитлеровской Германии. В ноябре 1945 года был переизбран президентом США на четвертый срок подряд. Рузвельт выступал основным инициатором создания Организации Объединенных Наций. Несмотря на плохое самочувствие, в феврале 1945 года принял участие в Ялтинской конференции, где лидеры СССР, США и Великобритании заложили многие основы послевоенного мира.

С Ялтинской конференции Рузвельт вернулся в Вашингтон совсем разбитый. Несмотря на советы врачей и близких как следует отдохнуть, Рузвельт вновь ринулся в омут бурной американской политики. 1 марта он выступил перед конгрессом с ежегодным посланием о положении в стране, где высоко оценил достигнутые в Крыму договоренности и предложил позитивное видение будущего:

– Мир, который мы строим, не может быть американским и британским миром, русским, французским или китайским миром. Он не может быть миром больших и миром малых стран. Он должен быть миром, базирующимся на совместных усилиях всех стран… Конференция в Крыму, я надеюсь, была ключевым моментом в нашей истории так же, как и в истории всего мира.

Но в США начинали дуть уже иные ветры. Война с Германией и Японией была еще далека от завершения, но на повестку дня в Америке все более весомо вставал вопрос об отношениях с Советским Союзом.

В годы войны во внешнеполитическом истеблишменте США противоборствовали три направления, по-разному представлявшие СССР и характер отношений с ним. «Оптимисты», к числу которых относились сам Франклин Рузвельт, его предыдущий вице-президент Генри Уоллес, ближайший помощник Гарри Гопкинс считали, что СССР может быть партнером и в битве с фашизмом, и в послевоенное время, участником «семейного круга» великих держав.

«Реалисты», которые имели наиболее сильные позиции в Объединенном комитете начальников штабов (ОКНШ), во главе с Джорджем Маршаллом понимали решающую роль СССР в разгроме Германии и, возможно, Японии и готовы были ему в этом помогать. Вместе с тем они не исключали превращения Советского Союза после войны в потенциального противника и концентрировались на выстраивании глобальной системы обеспечения национальной безопасности США.

Что же касается «пессимистов», то их позиции были особенно сильны в Государственном департаменте и военной разведке. По их мнению, любое усиление СССР представляло собой угрозу для Соединенных Штатов, а поэтому Москву нужно «остановить», вплоть до прекращения поставок по ленд-лизу. К числу «пессимистов» принадлежал и действовавший вице-президент Гарри Трумэн.

Пока тон задавал Рузвельт. В его стратегическом видении будущего Советский Союз рассматривался как партнер Соединенных Штатов по контролю над новой мировой системой – вместе с Великобританией и Китаем (идея «четырех полицейских»). Когда в 1944 году президента попросили прокомментировать начавшиеся разговоры, будто русские намерены овладеть контролем над всей Европой, Рузвельт ответил: «Я лично не думаю, что это мнение имеет под собой основание. У них достаточно дел в самой России, чтобы многие годы заниматься внутренними проблемами, не беря на себя дополнительную головную боль». Союз военных лет казался ему основой взаимодействия в послевоенном мире, где следует признавать справедливость обеспокоенности Советского Союза обеспечением собственной безопасности. Рузвельт понимал неизбежность новых сфер влияния великих держав, надеясь в то же время сохранить советскую сферу влияния открытой для американских капиталов, товаров и пропагандистского воздействия. Он никогда даже не обсуждал возможность силового противодействия СССР.

У курса на продолжение советско-американского сотрудничества и в дальнейшем была серьезная общественная поддержка. В марте 55 % американцев верили в готовность России сотрудничать с США после окончания войны. Число не удовлетворенных партнерством в Большой тройке не превышало 15 %.

Но предложения ужесточить курс звучали уже с самых разных сторон. Успехи левых сил в освобождаемых Советским Союзом странах Восточной Европы, выход советских войск к Вене, Праге и Берлину усиливали оппозицию рузвельтовскому курсу, пресса подогревала температуру. Помимо традиционных обвинений в российском экспансионизме (на Западе так и не научились говорить об СССР, по-прежнему нашу страну куда чаще называли Россией) и полного неприятия идей и практики коммунизма, было два основных камня преткновения в отношениях с Москвой. Первый – Польша. В Ялте было решено пополнить созданное Москвой правительство в Варшаве представителями сидевшего в Лондоне эмигрантского правительства. Но с тех пор шли безостановочные и ни к чему не приводившие дебаты. В общих чертах: Кремль не устраивали предлагавшиеся западными партнерами антимосковски настроенные кандидатуры, союзников не устраивало чрезмерное представительство в будущем правительстве просоветских политиков.

Второй – «Кроссворд». В начале марта с санкции Рузвельта в Берне начались контакты между резидентурой американской разведки – Управления стратегических служб (УСС) – и германскими военными по поводу капитуляции немецких войск в Италии. Проводивший эту операцию резидент в Швейцарии (и будущий директор ЦРУ) Аллен Даллес подтверждал: «С конца февраля 1945 года, без лишней огласки, возглавляемая мною миссия Управления стратегических служб в Швейцарии и немецкие генералы в Италии обменивались эмиссарами и посланиями. На протяжении двух решающих месяцев командующие сцепившимися в схватке противоборствующими армиями поддерживали секретные сношения через мой офис в Берне в поисках возможности закончить бои на итальянском фронте, надеясь, что это послужит прологом к общей капитуляции нацистов в Европе. Мы дали этой операции кодовое название “Восход” и лишь позже узнали, что Уинстон Черчилль, который пристально следил за всеми событиями, уже назвал ее “Кроссворд”». В ходе этих контактов речь шла о «спасении западной цивилизации» путем открытия фронта перед наступающими англо-американскими войсками.

Было решено информировать Москву, которая все равно узнала бы об этом. 12 марта эту информацию передали наркому иностранных дел Вячеславу Михайловичу Молотову. В тот же день он дал согласие на проведение этих переговоров, но попросил подключить к ним представителей СССР. И здесь нашла коса на камень. Упорное нежелание союзников видеть советских представителей на переговорах с генералом войск СС Карлом Вольфом воспринималось в Москве крайне негативно. Сталин и Молотов отметились серией гневных посланий, где содержались такие оценки, которые в Лондоне и в меньшей степени в Вашингтоне были расценены как оскорбительные обвинения в нарушении союзнических обязательств.

Всегдашние критики внешней политики Рузвельта, лидеры республиканцев – Герберт Гувер, Роберт Тафт, Артур Ванденберг и другие – все громче заявляли, что были правы, изначально протестуя против оказания американской помощи Советскому Союзу.

Не сильно от них отставало американское посольство в Москве, где сам посол Аверелл Гарриман, его заместитель Джордж Кеннан и представитель военного командования США Джон Дин подталкивали Государственный департамент и окружение президента к жесткому разговору с Москвой.

Аналитики из того, что сейчас принято называть «глубинным государством», уже выстраивали новое видение мировой ситуации, во многом альтернативное президентскому. В документе ОКНШ «Оценки советских послевоенных возможностей и намерений», датированном 11 января 1945 года, главной стратегической задачей США и Великобритании на послевоенный период называлось «предотвращение контроля над ресурсами и людской силой Европы и Азии со стороны поднимающейся державы – СССР (в случае если такая попытка будет предпринята)».

Не прошло и трех месяцев, как УСС подготовило доклад «Проблемы и цели политики Соединенных Штатов», где Советский Союз изображался уже почти состоявшимся «евразийским гегемоном», способным в силу имманентно присущих ему «экспансионистских устремлений» «стать для США самой зловещей угрозой из всех известных до сих пор»… СССР истощен войной, значительно уступает США по своему потенциалу и «в течение следующих 10–15 лет будет избегать еще одной крупной войны». Этот период предлагалось использовать как передышку для создания противовесов «советской экспансии» в Европе и Азии. В Европе это должен был быть «западноевропейско-средиземноморско-американский блок» с опорой на Великобританию, «сильную Францию» и западные зоны Германии.

В Азиатско-Тихоокеанском регионе считалось необходимым как минимум уравновесить советское влияние в Китае и Японии, как максимум (в зависимости от исхода войны с Японией) – получить «доминирование» над ней, а также укрепить военно-политические отношения с Австралией и Новой Зеландией, дабы «обеспечить себе прилегающие бастионы в юго-западной части Тихого океана» и создать пояс обороны в Западном полушарии за счет вовлечения стран Латинской Америки в «долгосрочный пакт безопасности». Эти планы удивительно точно предвосхитят основы американской стратегии в годы холодной войны. Рузвельт их не поддерживал.

В конце марта президент решил взять двухнедельный отпуск, чтобы поправить здоровье и избежать вашингтонских дрязг в ожидании новых побед на фронтах.

Рузвельт отбыл 29 марта в Уорм-Спрингс, где природа обходилась с ним особенно ласково, старательно упаковав накануне в багаж свою бесценную коллекцию марок. Приглашал с собой дочь Анну, но болезнь сына не позволила ей уехать с отцом. Поезд прибыл на станцию в два часа дня 30 марта, и вскоре президентский лимузин домчал его до гостеприимной виллы, которую нередко называли «малым Белым домом».

Компания у него в Уорм-Спрингс была преимущественно женская. «В доме отсутствовала Элеонора Рузвельт, занятая в различных общественных мероприятиях в Вашингтоне, о чем, как уже стало между ними принято, никто из них не жалел, – замечал биограф. – Они нуждались в таких паузах, чтобы отдохнуть от ставших уже привычными трений». Президент пригласил провести с ним время родственниц – Лауру Делано и Маргарет (Дейси) Сакли. Вскоре к компании присоединилась Люси Мерсер-Рузерфурд. Рузвельт давно, вскоре после бракосочетания с Элеонорой, влюбился в Люси, в ту пору личную секретаршу его супруги. Рузвельт даже подумывал о разводе с Элеонорой ради Люси, но все же решил сохранить семью и сберег тем самым свою политическую карьеру. Теперь он пожелал, чтобы Люси была рядом. А она захватила с собой свою подругу – художницу Елизавету Шуматову, которая намеревалась писать портрет президента, а тот согласился позировать. Кроме них, в Уорм-Спрингс обитали личные секретари Уильям Хассет и Грейс Талли, а также кардиолог Брюэнн.

Весна была в разгаре, и южное солнце грело по-летнему. Президент каждый день трудился и ездил по окрестностям. Он загорел, окреп, выспался. Кровяное давление скакало, но вернулся хороший аппетит, а вслед за ним и лучезарное настроение, активность и оптимизм. Врач делал заключение: «Его память о недавних и прошлых событиях безупречна, его поведение в отношении друзей и близких неизменно, и нет перемен в характере его речи». Возвращалось обычное состояние удовлетворения от работы. А ее было много, почта приходила оперативно и исправно.

Активность проявляли посольство и военная миссия США в Москве, чьи рекомендации становились все более жесткими. Гарриман запросил Госдепартамент и президента срочно отозвать его в Вашингтон для доклада о причинах «пугающего поворота в наших отношениях с Советским правительством после Крымской конференции».

В длинной аналитической депеше госсекретарю от 4 апреля Гарриман однозначно характеризовал советскую стратегию как направленную на большевизацию всей Европы: «Мы должны ясно отдавать себе отчет в том, что советская программа направлена на утверждение тоталитаризма и отрицание личных свобод и демократии в нашем понимании… СССР выйдет из войны с самым большим после США золотым запасом, будет располагать значительным запасом ленд-лизовских материалов и оборудования для послевоенного восстановления, будет нещадно вывозить все, что можно, из оккупированных стран, контролировать в своих интересах внешнюю торговлю подчиненных ему стран… и в то же время – требовать от нас всей возможной помощи для продвижения своих политических целей в различных районах мира в ущерб нашим интересам… Если мы не хотим жить в мире, большая часть которого находится под советским господством, мы должны использовать свое экономическое влияние для защиты наших политических идеалов».

Однако Рузвельт был не склонен драматизировать ситуацию. Не внял он и настойчивой просьбе посла вызвать его в Вашингтон для личного доклада. По указанию президента руководство ОКНШ в те дни отклонило предложения Дина и Гарримана о мерах по ограничению военного сотрудничества с СССР, утверждая: «Поддержание единства союзников в ведении войны остается кардинальной и важнейшей задачей наших военных и политических отношений с Россией. Приведенные примеры отказов русских от сотрудничества при всем том, что их трудно понять и они вызывают раздражение, сами по себе являются сравнительно незначительными инцидентами. Они могут стать важными, только если приведут к ответным мерам с нашей стороны, за которыми последуют аналогичные шаги русских так – вплоть до нарушения, в конце концов, союзного единства».

Наибольшую эпистолярную плодовитость демонстрировал британский премьер Уинстон Черчилль, который все настойчивее требовал от Рузвельта ужесточить курс в отношении Москвы. Он уговаривал устроить Сталину разнос за Польшу и в связи с его возмущением «Кроссвордом». Заодно он обвинял американцев в преступной близорукости за то, что их военное командование во главе с Дуайтом Эйзенхауэром не желало опередить русских и взять Берлин первыми, мешая при этом британским войскам двигаться на восток более быстрыми темпами.

Рузвельт защищал Эйзенхауэра в письме Черчиллю от 4 апреля: «Перед английской армией ставятся весьма логичные, по моему мнению, задачи на северном фланге… Я сожалею еще больше, что в момент великой победы наших объединенных сил мы оказываемся втянутыми в подобные заслуживающие сожаления пререкания. Имеются разумные основания ожидать, что в результате осуществления нынешнего плана Эйзенхауэра великая германская армия будет в весьма близком будущем полностью раздроблена на изолированные группы сопротивления, в то время как наши войска в тактическом отношении останутся нетронутыми и смогут уничтожить все разрозненные части нацистской армии».

Продолжал обижаться за «Кроссворд» Сталин, который 3 апреля писал Рузвельту, что, по его сведениям, «переговоры были, и они закончились соглашением с немцами, в силу которого немецкий командующий на Западном фронте маршал Кессельринг согласился открыть фронт и пропустить на восток англо-американские войска, а англо-американцы обещали за это облегчить для немцев условия перемирия». В «наказание» Сталин решил не посылать на открытие конференции в Сан-Франциско Молотова. Делегацию теперь должен был возглавить посол в США Андрей Андреевич Громыко, что делало советскую делегацию наименее представительной из всех.

На это послание, которое было, по словам руководителя аппарата Белого дома адмирала Леги, исполнено «подозрительности и недоверия к нашим мотивам», он «подготовил для президента направленный затем маршалу Сталину резкий ответ, настолько близкий к отповеди, насколько это возможно в дипломатических обменах между государствами». Рузвельт уверял, что «имеющиеся у Вас об этом сведения, должно быть, исходят из германских источников, которые упорно старались вызвать разлад между нами с тем, чтобы в какой-то мере избежать ответственности за совершенные ими военные преступления. Откровенно говоря, я не могу не чувствовать крайнего негодования в отношении Ваших информаторов, кто бы они ни были, в связи с таким гнусным, неправильным описанием моих действий или действий моих доверенных подчиненных». Черчилль 5 апреля с возмущением поддерживал Рузвельта: «Я поражен тем, что Сталин направил Вам послание столь оскорбительное для чести Соединенных Штатов, а также и Великобритании… Все это делает особенно важным, чтобы мы встретились с русскими армиями как можно дальше на востоке и, если обстоятельства позволят, вступили в Берлин… Мы всегда должны быть настороже: не является ли грубость русских посланий предвестником каких-то глубоких перемен в политике, перемен, к которым они готовятся?.. Если они когда-нибудь придут к заключению, что мы их боимся и что нас можно подчинить запугиванием, то я потеряю всякую надежду на наши будущие отношения с ними и на многое другое».

Рузвельт соглашался: «Мы не должны допустить, чтобы у кого-то сложилось неверное представление, будто мы боимся. Буквально через несколько дней наши армии займут позиции, которые позволят нам стать “более жесткими”, чем до сих пор казалось выгодным для успеха в войне».

Но Сталин продолжал источать недоверие союзникам. 7 апреля он доказывал Рузвельту, что «при любой встрече с немцами по вопросам капитуляции представителей одного из союзников должно быть обеспечено участие в этой встрече представителей другого союзника… Что касается моих информаторов, то уверяю Вас, это очень честные и скромные люди, которые выполняют свои обязанности аккуратно и не имеют намерения оскорбить кого-либо. Эти люди многократно проверены нами на деле».

Черчилль бушевал, полный решимости устроить антисоветский демарш в парламенте и новую перепалку по дипломатическим каналам уже по польскому вопросу. Рузвельт посчитал необходимым охладить пыл Черчилля и 10 апреля направил в Лондон подготовленную госсекретарем Стеттиниусом телеграмму с призывом проявлять выдержку и осторожность. Рузвельт также предлагал: «В связи с недавними обвинениями, выдвинутыми Сталиным в отношении операции “Кроссворд”, я полагаю, что, прежде чем о чем-либо договариваться через Красный Крест с какими бы то ни было немецкими властями, мы должны информировать Сталина».

11 апреля было для Рузвельта хорошим днем. Из Европы поступали ободряющие новости. Президент диктовал текст речи к отмечаемому 13 апреля Дню памяти автора американской Декларации независимости и третьего президента США Томаса Джефферсона. Рузвельт был в ударе. Конечно, там были мысли о Джефферсоне, человеке весьма достойном, при котором, кстати, в 1809 году были установлены дипломатические отношения между Россией и Соединенными Штатами. Но речь была больше о другом.

– Мы не откажемся от решимости добиваться того, чтобы на протяжении жизни наших детей и детей наших детей не было третьей мировой войны, – диктовал Рузвельт секретарю. – Мы хотим мира, прочного мира… Но было бы недостаточно нанести поражение нашим врагам. Мы должны идти дальше и сделать все возможное, чтобы нанести поражение сомнениям и страхам, невежеству и алчности, которые сделали возможным весь этот ужас…

Сегодня мы сталкиваемся с основополагающим фактом, суть которого состоит в том, что если цивилизации суждено выжить, то мы должны для этого культивировать науку человеческих отношений – способность всех людей, какими бы разными они ни были, жить и трудиться вместе на одной планете в условиях мира… Конец этой войны будет означать конец всем попыткам развязать новые войны, бессмысленному способу решения разногласий между правительствами путем массового уничтожения людей.

Затем у Рузвельта дошли руки до ежедневных бумаг и дипломатической переписки. Черчилль продолжал допекать, хотя уже не так рьяно, по поводу «Кроссворда» и русских: «Я чувствую, что это, очевидно, максимум того, чего мы можем добиться от них, и, конечно, они здесь приблизились, насколько могли, к тому, чтобы принести извинения». И в добавление: «Я чувствую, что они не хотят ссориться с нами, и Ваша телеграмма по поводу “Кроссворда”, возможно, серьезно и заслуженно обеспокоила их. Наша точка зрения по обеим спорным проблемам и наш наступательный дух остаются точно такими же, как они выражены в наших телеграммах».

Рузвельт собственной рукой написал Черчиллю успокаивающий ответ: «Я стремлюсь по мере возможности свести к минимуму советские проблемы вообще, поскольку эти проблемы в той или иной форме возникают каждый день и большинство из них, так или иначе, регулируются, как и недоразумение, касающееся встреч в Берне. Все-таки мы должны быть твердыми, и до сих пор наш курс был правильным».

А затем написал Сталину – в совсем примирительном духе: «Благодарю Вас за Ваше искреннее пояснение советской точки зрения в отношении бернского инцидента, который, как сейчас представляется, поблек и отошел в прошлое, не принеся какой-либо пользы. Во всяком случае, не должно быть взаимного недоверия, и незначительные недоразумения такого характера не должны возникать в будущем. Я уверен, что, когда наши армии установят контакт в Германии и объединятся в полностью координированном наступлении, нацистские армии распадутся».

Между тем в Москве произойдет удивительное. Гарриман придержал у себя пришедшее от Рузвельта послание Сталину, вместо того чтобы, как обычно, просто передать его Молотову. Посол решил не согласиться с президентом! Он отправит телеграмму Рузвельту с «почтительным предложением» подождать с передачей послания, чтобы у президента было достаточно времени скорректировать свои позиции по данному вопросу с учетом мнения Черчилля и выработать единую линию поведения в отношении Сталина. Более того, Гарриман предложил убрать слово «незначительное» из текста послания, поскольку «я должен признаться, что это недоразумение, как мне представляется, весьма серьезное».

Рузвельт же, завершив работу над документами, сделал перерыв на ланч – в исключительно женской компании: Люси Резерфорд, Дэйзи, Лаура Делано, Елизавета Шуматова и его секретарь Дороти Брэдли.

После обеда президент вышел на террасу с Дороти и внес финальные правки в уже напечатанный текст своей джефферсоновской речи. Последние строчки он дописал от руки: «Единственной преградой для приближения этого завтрашнего дня будут только наши сомнения в отношении дня сегодняшнего. Так давайте же пойдем вперед во всеоружии сильной и активной веры». Рузвельт предупредил другого секретаря – Грейс Талли, – что на следующее утро он приступит к работе над своим обращением к учредительной конференции Объединенных Наций, которая должна была открыться в Сан-Франциско 25 апреля.

Ближе к вечеру Дэйзи и Люси усадили Рузвельта – с помощью прислуги – в автомобиль и отправились на пару часов на прогулку. Президент попросил отвезти его в одно из своих любимых мест в горах – Дауделс Ноб. Посидел там на поваленном дереве, размышляя о чем-то…

К ужину ожидали министра финансов Генри Моргентау. Он приехал в восьмом часу и застал Рузвельта сидящим за ломберным столиком с ногами на плетеном табурете. Перед ним стояли бутылки, лед и стаканы – президент смешивал коктейли. «Я был просто потрясен, увидев его, – вспоминал Моргентау. – Мне показалось, что он ужасно постарел и выглядит очень изможденным. Руки у него тряслись так, что он даже бокал не мог удержать, он опрокидывал их, и мне приходилось держать бокал каждый раз, как он наливал коктейль».

После второго коктейля, который он закусывал русской черной икрой, президент обрел обычную форму, хотя перемещение из инвалидного кресла в обычное прошло трудно. Поговорил о Сан-Франциско.

– Я поеду на своем поезде и в три часа дня выйду на сцену, – делился планами Рузвельт. – Выступать буду, сидя в коляске. Произнесу речь.

Он скривился, рассказывал Моргентау, хлопнул в ладоши и сказал:

– А затем они зааплодируют. И я уйду.

Моргентау развивал свои идеи о послевоенной Германии, о необходимости ее максимально ослабить.

– Генри, я согласен с тобой на все сто процентов, – отвечал Рузвельт.

Уходя, Моргентау видел смеющегося президента, увлеченного беседой с четырьмя женщинами. Они обсуждали портрет президента, который на следующий день должна была закончить Елизавета Шуматова.

Поздно вечером Рузвельт позвонил дочери Анне, чтобы осведомиться о здоровье внука Джона. О своем самочувствии, как обычно, он даже не упомянул.

Утренние часы 12 апреля после завтрака Рузвельт провел, сидя перед камином в своем любимом кожаном кресле, в темно-синем костюме с красным гарвардским галстуком. Кресло придвинули к ломберному столику, заваленному документами и дипломатической почтой, доставленной из Белого дома. Президент визировал и подписывал бумаги, которые клал перед ним Хассет.

В тот день почту доставили непривычно поздно, и президент сокрушался, что до обеда уже не сможет начать диктовку речи для Сан-Франциско. Но он переговорил с Дьюи Лонгом, ответственным в аппарате президента за логистику. Президент планировал вернуться в Вашингтон 19 апреля, оттуда и выехать в Сан-Франциско на поезде в полдень на следующий день.

В 10.50 от главы аппарата Белого дома адмирала Леги в Уорм-Спрингс пришел подготовленный им ответ Гарриману. Леги знал, что Рузвельту было безразлично мнение явно слишком много бравшего на себя посла в Москве. Президенту было важно сохранить хорошие отношения со Сталиным, и он был намерен пресекать поводы к новым конфликтам. И Леги это тоже знал, отправив на утверждение Рузвельту следующий текст: «Черчилль полностью в курсе, и в промедлении с доставкой Вами моего послания Сталину необходимости нет. По Вашему второму вопросу. Я не желаю, чтобы слово «незначительный» было опущено, поскольку в мои намерения входит считать бернский инцидент незначительным недоразумением». В 13.06 в штабную комнату Белого дома поступит сообщение от Рузвельта. В нем было только одно слово: «Одобрено».

Телеграмма Сталину уйдет в тот же день в том виде, в котором ее написал Рузвельт.

Президент в тот момент позировал Шуматовой. Сохранять неподвижную позу было утомительно. Рузвельт брал короткие перерывы, чтобы подписать все новые бумаги и переброситься двумя-тремя словами. Иногда и сама Шуматова заговаривала с ним, чтобы портрет получился живее.

Неожиданно Рузвельт сказал, что хотел бы подать в отставку с поста президента. Все восприняли это как шутку.

– Вы это серьезно? – спросила, смеясь, Лаура Делано. – И что же вы будете делать?

– Я бы хотел возглавить Организацию Объединенных Наций, – не задумываясь, ответил Рузвельт.

В час дня президент сказал:

– Нам осталось работать пятнадцать минут.

Внезапно в 13.15, глядя на Дэйзи и положив левую руку на затылок, он произнес:

– У меня ужасно болит голова.

Он потер виски, его голова опустилась, он начал медленно сползать с кресла. Больше он в себя не приходил. Брюэнн оценил ситуацию как безнадежную. Рядом была Люси…

В 15.45 Рузвельт умер. В Москве было 22.45, в Лондоне – 21.45.

Непосредственной причиной смерти, которая, по словам доктора, грянула просто «как гром среди ясного неба», стало субарахноидальное кровоизлияние, вызванное аневризмой головного мозга.

Когда Элеоноре Рузвельт сообщили о смерти мужа, она сказала:

– Он умер как солдат.

Четверым детям, которые были на фронте, она написала: «Он довел свою работу до конца, и он хотел, чтобы вы выполнили до конца свою».

«Подобно Моисею, Франклин Делано Рузвельт видел землю обетованную, но не дано ему было достичь ее, – писал Генри Киссинджер. – Когда он умер, союзные войска находились уже в глубине Германии, а битва за Окинаву, прелюдия к планируемому союзному вторжению на основные Японские острова, только началась».

Рузвельта считают в США одним из величайших президентов. Его смерть во многом изменит течение мировой истории.

Когда поздно вечером Геббельс возвратился из Кюстрина в Берлин, центр немецкой столицы полыхал в огне после очередного налета английской авиации. Пожаром были охвачены и здание Рейхсканцелярии, и знаменитый отель «Адлон» у Бранденбургских ворот. У входа в Министерство пропаганды Геббельса встретил секретарь со срочной новостью:

– Рузвельт умер!

Лицо министра засветилось в отблесках пожара.

– Принесите лучшего шампанского, – воскликнул Геббельс, – и соедините меня с фюрером.

Гитлер в подземном бункере подошел к телефону.

– Мой фюрер! Я поздравляю вас! Рузвельт умер! Звезды предрекли, что вторая половина апреля станет для нас поворотным моментом… Это и есть поворотный момент!

Реакция Гитлера на эту новость в документах не зафиксирована, хотя ее нетрудно представить. Геббельс же, по словам его секретаря, «впал в экстаз». Германское радио заявило, что «Рузвельт войдет в историю как человек, который своим подстрекательством превратил нынешнюю войну во Вторую мировую войну, как президент, который в итоге сумел усилить мощь своего самого большого противника – большевистского Советского Союза». 13 апреля Гитлер продиктует свой последний приказ, который должны были зачитать в тот день, когда начнется советское наступление на Берлин. В нем, в частности, говорилось: «Сейчас, когда умер величайший военный преступник, для нас начинается коренной перелом в войне».

Конечно, смерть Рузвельта была воспринята в Берлине как подарок судьбы. Но фантазии Гитлера шли еще дальше. «Охваченный бредовой мыслью, что Германия во главе с ним располагает еще свободой политического маневрирования, он хотел после раскола союзников присоединиться к той из сторон, которая предложит ему лучшие условия».

Черчиллю сообщили о смерти Рузвельта в полночь, когда он еще продолжал работать. «Помимо того, что нас тесно связывала наша общая деятельность, для меня это очень болезненная личная утрата, – сразу телеграфировал он Гопкинсу. – Я испытывал огромную симпатию к Франклину». Черчилль решил было немедленно лететь на похороны Рузвельта.

У командующего Объединенными силами союзников в Европе Дуайта Эйзенхауэра тот день выдался насыщенным. Он провел его в армии генерала Джорджа Паттона, а затем рассказывал в мемуарах: «Утром мы побывали в некоторых корпусах и дивизиях армии, которые в типичной для действий Паттона манере неслись на восток, то тут, то там окружая и захватывая в плен изолированные группы разваливавшейся армии противника. Не было никакого общего фронта, или рубежа сопротивления, или каких-либо скоординированных действий с целью воспрепятствовать продвижению наших войск. Однако в некоторых местах вражеские группы упорно оборонялись, и мы в течение всего дня то и дело оказывались свидетелями спорадических стычек.

Армия генерала Паттона захватила район, где в одной глубокой соляной шахте были обнаружены сокровища, запрятанные туда нацистами. Наша группа спустилась в шахту на глубину почти полумили. На дне лежали огромные кипы немецких бумажных денег, очевидно, сваленные здесь после отчаянных попыток вывезти их перед приходом американцев. В одном из туннелей находилось большое количество картин и других предметов искусства. Некоторые из них были завернуты в бумагу или мешковину, остальные уложены, как листы фанеры. В другом туннеле мы увидели склад золота, по оценке наших специалистов, общей стоимостью в 250 млн долларов, в основном в виде золотых слитков… Здесь же мы обнаружили очень много чеканного золота из разных стран Европы, даже несколько миллионов золотых монет из Соединенных Штатов…

День 12 апреля завершился известием, полным драматизма. Брэдли, Паттон и я допоздна засиделись за обсуждением планов на будущее. В частности, мы рассматривали вопросы о том, кого из офицеров и какие соединения выделить для переброски на Тихоокеанский театр военных действий. Незадолго до полуночи мы отправились спать: Брэдли и я – в небольшой домик штаба Паттона, а сам Паттон ушел в свой фургон. Его часы остановились, и он включил радио, чтобы по Би-би-си уточнить время, и тут услышал сообщение о смерти президента Рузвельта. Он вернулся в наш домик, разбудил Брэдли, и затем оба вошли в мою комнату, чтобы сообщить это ошеломляющее известие мне». Генералы не были уверены, что Трумэн станет адекватной заменой Рузвельту.

В Америке есть такая поговорка-притча: «У матери было два сына. Один ушел в море, другой стал вице-президентом США. С тех пор ни об одном, ни о другом ничего не слышно». Пост вице-президента не самый заметный. Если, конечно…

В Вашингтоне шло пленарное заседание сената, председательствовал вице-президент Гарри Трумэн. После заседания он зашел к спикеру палаты представителей Сэму Рэйберну – обсудить текущие вопросы и просто поболтать. Едва он появился в кабинете Рэйберна, тот сказал о звонке помощника Рузвельта Стива Эрли, который срочно разыскивал Трумэна и просил, как только он появится, немедленно связаться с Белым домом. Лицо Трумэна стало серым, и он произнес:

– Ребята, должно быть, что-то произошло.

Трумэн быстро направился в свой кабинет, но по дороге передумал и, вызвав машину, помчался в Белый дом. Его встретила Элеонора Рузвельт. Обняв его, она произнесла:

– Гарри, президент мертв.

Растерявшийся Трумэн задал банальный вопрос:

– Что я могу сделать для вас, Элеонора?

Та была куда более опытным политиком и тут же отреагировала безупречно:

– Что я могу сделать для вас, мистер президент? Ведь теперь на вас лежат все заботы.

«Я чувствовал себя так, как будто меня ударила молния», – делился Трумэн вскоре своими ощущениями с близким другом Джоном Снайдером, которого он назначит министром финансов вместо Моргентау. Но Трумэн на удивление быстро овладел своими чувствами. Он распорядился оповестить о трагедии членов конгресса и прессу. Около шести часов вечера все радиостанции Соединенных Штатов, прервав передачи, сообщили о смерти Рузвельта.

В Белый дом был приглашен председатель Верховного суда Харлан Стоун. Именно он, согласно американской традиции, должен был принять присягу нового президента. В семь часов с небольшим Трумэн, рядом с которым стояли срочно доставленные супруга Бесс и дочь Маргарет, произнес слова присяги. В комнате была и одетая в черное Элеонора Рузвельт. Первую присягу не засчитали. Спохватились, что забыли пригласить фотокорреспондентов, которые должны были запечатлеть этот исторический момент. Для них церемонию пришлось провести еще раз.

– Да поможет вам Бог, – сказал Стоун после повторной процедуры.

– Да поможет мне Бог, – согласился Трумэн и поцеловал Библию.

Вступил в должность 33-й президент Соединенных Штатов Америки.

Затем наскоро прошло заседание кабинета министров. Самый пожилой и уважаемый член кабинета, военный министр Генри Стимсон, вспоминает: «Это была группа очень мрачных людей. Ведь при всех своих идиосинкразиях наш шеф был очень добрым и дружественно настроенным человеком, его юмор и любезность всегда вливали жизнь в заседания кабинета. Я думаю, что каждый из нас остро чувствовал потерю личного друга». Договорились только сохранять верность заветам Франклина Рузвельта и продолжить подготовку к открытию конференции Объединенных Наций.

Дождавшись, когда коллеги покинули зал, Стимсон задержался, чтобы коротко, не вдаваясь в детали, проинформировать нового президента: США находятся накануне создания принципиально нового «взрывного устройства невероятной разрушительной силы». Так Трумэн впервые услышал об атомной бомбе. В это трудно поверить, но в тот день Сталин и Молотов – благодаря хорошо поставленной разведке – были куда более информированы об американском ядерном проекте, чем вступивший в должность президент Соединенных Штатов.

Об окончании этого бурного для него дня Трумэн рассказывал сам: «Через полчаса после завершения заседания кабинета я уехал в свою квартиру на Коннектикут-авеню, 4701. Когда я приехал, то обнаружил миссис Трумэн, Маргарет и мать миссис Трумэн – миссис Уоллес в квартире генерала Джеффа Дэвиса, нашего соседа. Этим вечером у Дэвисов был ужин с ветчиной и индейкой, и они нас накормили. Не знаю, когда последний раз ели миссис Трумэн и Маргарет, но у меня не было и крошки во рту с полудня. Вскоре мы вернулись в свою квартиру».

Он позвонил своей матери. 92-летняя Марта напутствовала сына:

– Гарри, старайся делать все как можно лучше, но играй по правилам.

Через пару дней Гарри записал в дневник, что в тот момент не представлял себе, «как отреагирует страна на смерть человека, которого боготворили почти все. Особенно я беспокоился по поводу реакции в вооруженных силах. Я не знал, как все это скажется на военных действиях, на контроле над ценами, на военной промышленности. Я знал, что у президента было множество встреч с Черчиллем и Сталиным. Я не был знаком со многими вещами, и надо было тщательно все обдумать, но я решил, что всего лучше отправиться домой и послушать музыку… Отправился в постель, решил спать и больше ни о чем не волноваться».

Мгновение 2

13 апреля. Пятница

Сверхдержава СССР

В резиденции американского посла в Москве в ночь на 13 апреля 1945 года шумно веселились. Прощальную вечеринку устроил возвращавшийся на родину дипломат Джон Мелби. Веселье в Спасо-хаусе было в разгаре, когда далеко за полночь дежурный по посольству позвонил Гарриману и сообщил, что он только что услышал в ночном выпуске новостей по радио о смерти президента США. Гарриман вернулся в зал, остановил музыку и сообщил собравшимся печальное известие. Все сразу покинули зал.

«В 02 часа 50 минут позвонил Гарриман и попросил сообщить Народному комиссару Молотову, что незадолго до 23 часов по московскому времени скончался Президент Соединенных Штатов Рузвельт, – записал в дневник дежурный помощник наркома Михаил Потрубач. – Гарриман заявил, что сегодня днем, по возможности раньше, он хотел бы видеть г-на Сталина и г-на Молотова». Посол явно не находил себе места: через пять минут он снова позвонил в НКИД и запросил встречу с Молотовым «этой ночью». В 3 часа 05 минут Потрубач перезвонил Гарриману: нарком желал бы «посетить посла сейчас же, если ему это удобно».

Гарриман писал, что приехавший выразить соболезнования Молотов был «глубоко тронут и взволнован. Он задержался на некоторое время и говорил о том, какую роль сыграл президент Рузвельт в войне и строительстве планов на мирное время». «Молотов, – докладывал Гарриман в Вашингтон, – казался очень расстроенным и взволнованным… Я никогда не видел его таким искренним».

Гарриман просил как можно скорее организовать ему встречу со Сталиным. Скоро не получилось. У Сталина день был уже плотно расписан.

Информация к размышлению

Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович. 66 лет. Член ВКП(б) с 1901 года. Председатель Государственного комитета обороны СССР (ГКО), Председатель Совета народных комиссаров, Генеральный секретарь ЦК ВКП(б), Верховный главнокомандующий Вооруженными силами СССР, народный комиссар обороны, Маршал Советского Союза.

Родился в крестьянской семье в Гори Тифлисской губернии. Воспитывала мать, переболел в детстве оспой и тифом, травмирована левая рука. Образование Сталин получил в Горийском духовном училище, а также в Тифлисской духовной семинарии, откуда был изгнан за революционную деятельность. Работал в Тифлисской физической обсерватории. Член Тифлисского и Батумского комитетов РСДРП, с 1901 года на нелегальном положении. Дооктябрьская биография умещается между семью арестами и пятью побегами из тюрем и ссылок. Один из лидеров большевиков Закавказья, член Русского бюро ЦК. Жизнь революционера выработала у Сталина расчетливость, осторожность, холодную рассудительность, жестокость, невозмутимость, самодисциплину, смелость, обостренное чувство опасности.

В первом ленинском правительстве получил портфель наркома по делам национальностей. Член Политбюро с момента его создания. Член Военных советов ключевых фронтов в годы Гражданской войны.

С 1922 года Генеральный секретарь ЦК ВКП (б). Одержал победу во внутрипартийной борьбе 1920-х годов и стал единоличным правителем СССР. Сталин подавил массовыми репрессиями реальную и потенциальную оппозицию, отбросил в сторону ленинский НЭП и провел насильственную модернизацию страны через формирование крупных коллективных хозяйств на селе и индустриализацию – создание тяжелой промышленности и военно-промышленного комплекса. В 1940 году возглавил правительство.

С начала войны Сталин был единственным из лидеров Большой тройки, кто руководил операциями своих армий.

Первая супруга – Екатерина Семеновна Сванидзе – умерла от тифа. От первого брака сын Яков. Погиб в немецком плену. Вторая супруга – Надежда Сергеевна Аллилуева – застрелилась. Дети от второго брака – Василий и Светлана.

К 1945 году на волне впечатляющих успехов Красной армии, освободившей половину Европы, Сталин чувствовал себя, и не без оснований, военно-политическим триумфатором. И он ни в коей мере не собирался сдавать ни Трумэну, ни Черчиллю позиций, завоеванных на мировой арене ценой таких огромных жертв, которые понес в войне Советский Союз.

На Восточном фронте Германия и ее союзники до открытия второго фронта держали от 95,5 % своих сухопутных сил в июне 1941 года до 92,1 % – в январе 1944 года. После открытия второго фронта советско-германский фронт отвлекал на себя 69–71 % немецких дивизий, 81 % орудий и минометов, 67 % бронетанковой техники. Советские войска уничтожат 607 немецких дивизий, в то время как наши союзники – 176.

Советский Союз, находившийся до войны в жесткой политической изоляции, с руководителями которого западные лидеры до 1941 года считали ниже своего достоинства даже общаться, становился, если уже не стал, сверхдержавой.

Советское руководство восстановило амбициозные исторические и геополитические задачи государства Российского. «Сталин не раз говорил, что Россия выигрывает войны, но не умеет пользоваться плодами побед, – подтверждал Молотов. – Русские воюют замечательно, но не умеют заключать мир, их обходят, недодают… Моя задача как министра иностранных дел была в том, чтобы нас не надули».

СССР был в первую очередь военной сверхдержавой. «Советские войска к тому времени превосходили врага по всем показателям, – писал маршал Жуков. – Наша действующая армия к исходу 1944 года насчитывала 6,7 миллиона человек. У нее было 107,3 тысячи орудий и минометов, 2677 реактивных установок, 12,1 тысячи танков и самоходно-артиллерийских установок, более 14,7 тысячи боевых самолетов…

В это время наша боевая мощь усилилась польскими, чехословацкими, румынскими и болгарскими войсками, которые успешно громили фашистов. Их общая численность к началу 1945 года составляла 347 тысяч человек, они имели около 4000 орудий и минометов и около 200 танков. В составе 3-го Белорусского фронта героически сражались французские летчики авиационного полка “Нормандия-Неман”».

Превосходство советских сил над германскими Черчилль оценивал как трехкратное. Гудериан называл его четырнадцатикратным. Как говорится, у страха глаза велики, да и как могла меньшая сила сломить самого Гудериана.

Но дело было не в цифрах. У нас была великая армия. И она была настроена на последний и решительный бой. Маршал Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский писал: «Бойцы, командиры и политработники были полны энтузиазма, горели желанием как можно лучше выполнить задачу. К этому времени мы уже имели хорошо подготовленные офицерские кадры, обладавшие богатейшим боевым опытом. Общевойсковые командиры научились в совершенстве руководить подразделениями, частями и соединениями в различных видах боя. На высоте положения были и командиры специальных родов войск – артиллеристы, танкисты, летчики, инженеры, связисты. А советский народ в достатке обеспечил войска лучшей к тому времени боевой техникой. Подавляющее большинство сержантов и солдат уже побывали в боях. Это были люди обстрелянные, привыкшие к трудным походам… В последних, завершающих боях наши люди проявили подлинно массовый героизм. Подвиг стал нормой их поведения».

Но Советский Союз выигрывал войну и экономически. Вся страна превратилась в единый боевой лагерь, живший под девизом «Все для фронта, все для победы!»

«Наша промышленность в труднейших условиях вооруженной борьбы с сильным врагом, который нанес нам такой огромный материальный ущерб, сумела за годы войны произвести почти вдвое больше современной боевой техники, чем гитлеровская Германия, опиравшаяся на военный потенциал Европы», – справедливо замечал Жуков.

СССР смог создать мощнейшую производственную, научную и опытно-конструкторскую базу, которая легла в основу нашего военно-промышленного комплекса. К концу 1944 года в систему советского ВПК входили 562 военных завода и 98 научно-исследовательских институтов и опытно-конструкторских бюро, в которых в общей сложности работало 3,5 млн человек, что составляло почти 15 % от всех занятых в народном хозяйстве страны.

Но ограниченность факторов силы тоже была налицо. Известный британский историк великих держав Пол Кеннеди замечал: «СССР действительно обогнал Рейх в гонке вооружений, а не только победил его на фронтах, но сделать это ему удалось за счет невероятного сосредоточения всех усилий на военно-промышленном производстве и резкого сокращения всех прочих секторов экономики – потребительских товаров, розничной торговли, сельского хозяйства (хотя спад в производстве продуктов питания объяснялся главным образом немецкими грабежами). Таким образом, Россия 1945 года была, в сущности, военным гигантом, но при этом страдала от бедности, лишений и дисбаланса».

Экономическая цена войны для СССР была колоссальной. Создание столь гигантской военной машины могло произойти только за счет многих других отраслей народного хозяйства, прямо не связанных с войной. А были еще и чудовищные потери от немецкой оккупации. Молотов в 1945 году называл цифры: «Немецко-фашистские оккупанты полностью или частично разрушили и сожгли 1710 городов и более 70 тысяч сел и деревень, сожгли и разрушили свыше 6 миллионов зданий и лишили крова около 25 миллионов человек. Среди разрушенных и наиболее пострадавших городов имеются крупнейшие промышленные и культурные центры страны: Сталинград, Севастополь, Ленинград, Киев, Минск, Одесса, Смоленск, Харьков, Воронеж, Ростов-на-Дону и многие другие. Гитлеровцы разрушили и повредили 31 850 промышленных предприятий, на которых было занято около 4 миллионов рабочих и служащих. Гитлеровцы разорили и разграбили 98 тысяч колхозов, в том числе большинство колхозов Украины и Белоруссии. Они зарезали, отобрали и угнали в Германию 7 миллионов лошадей, 17 миллионов голов крупного рогатого скота, десятки миллионов свиней и овец. Только прямой ущерб, причиненный народному хозяйству и нашим гражданам, Чрезвычайная Государственная Комиссия определяла в сумме 679 миллиардов рублей (в государственных ценах)». Ограниченность возможностей Советского Союза тоже отчетливо осознавалась в Кремле.

Контуры будущей советской внешнеполитической стратегии уже активно прорабатывались рядом специальных комиссий, деятельность которых координировал Молотов.

Несмотря на быстрое продвижение союзников на Западе, именно кровопролитные сражения на Востоке определяли ход военных действий и результаты дипломатических переговоров. Достигнутые на Ялтинской конференции договоренности, по сути, закрепляли за СССР его зону интересов в том виде, как она была обозначена в секретном протоколе к договору о ненападении с Германией 1939 года, и зона эта почти совпадала с границами Российской империи – без Польши и Финляндии. Более того, СССР готовился присоединить часть Восточной Пруссии с Кёнигсбергом (хотя формально западные союзники так и не признают присоединения к СССР прибалтийских республик).

Классовые цели компартии отодвигались на второй план. Молотов на пенсии напишет: «Во Второй мировой войне не стоял вопрос о превращении тогдашней антифашистской войны в гражданскую войну против буржуазии, поскольку СССР вел войну против фашистских стран вместе с несколькими главными антифашистскими буржуазными странами. Тогда задачи СССР заключались в том, чтобы, прежде всего (вернее, во-первых), защитить и отстоять демократические (точнее, буржуазно-демократические) цели Второй мировой войны от фашизма и добиться как можно более решительного поражения фашизма (Германии и Италии, а также милитаризма Японии). Разумеется, СССР и тогда стремился, во-вторых, к тому, чтобы антифашистские цели войны осуществлялись как можно более последовательно, как можно более решительно, и, где можно, где были советские войска, СССР всей своей мощью поддерживал наиболее решительных противников фашизма – компартии (Румыния, Болгария, Чехословакия, Польша и др.)».

В отношении занятых советскими войсками стран Восточной Европы стратегия Москвы заключалась в том, чтобы иметь там правительства «независимые, но не враждебные». Планов советизации этих государств изначально не существовало.

Один из руководителей советской разведки Павел Анатольевич Судоплатов свидетельствовал, что в верхушке НКВД и военной разведке «вообще не упоминали о перспективах социалистического развития Польши, Чехословакии, Венгрии, Румынии. Социалистический выбор как реальность для нас в странах Европы был более или менее ясен только для Югославии. Мы исходили из того, что Тито как руководитель государства и компартии опирался на реальную военную силу. В других же странах обстановка была иной. Вместе с тем мы сходились на том, что наше военное присутствие и симпатии к Советскому Союзу широких масс населения обеспечат стабильное пребывание у власти в Польше, Чехословакии и Венгрии правительств, которые будут ориентироваться на тесный союз и сотрудничество с нами».

Но даже с Югославией не все было так однозначно. Сталин советовал Иосипу Броз Тито снять красные звезды с югославской военной формы, чтобы «не пугать англичан».

Своей важной задачей Москва на том этапе видела поддержку и обеспечение участия во властных структурах тех сил, которые так или иначе ориентировались на СССР. В первую очередь речь шла, конечно, о главном «классовом» союзнике – коммунистах, которые во всех странах Восточной Европы, кроме Чехословакии, до войны действовали нелегально. Курс на достижение компромиссов, формирование коалиционных блоков с некоммунистическими партиями в реальной политической практике сочетался с открытым использованием силовых приемов для нейтрализации или подавления тех сил, которые отвергали сотрудничество с коммунистами и/или занимали открыто антисоветские позиции. Имело место сочетание насильственного «натягивания советского пиджака» на освобожденные страны с очевидным ростом социалистических настроений и социальной базы для режимов «народной демократии». В Финляндии, Норвегии и Австрии, где уже стояли советские войска, но компартии были слабы, политика советизации вообще не проводилась.

Опыт сотрудничества с западными странами воспринимался в Кремле как совсем неоднозначный. На одной чаше весов лежало политическое и военное взаимодействие, союзнические конференции, совместные усилия по созданию ООН, военная и экономическая поддержка Советского Союза со стороны западных держав, которая сыграла немалую роль в укреплении оборонной мощи СССР.

Заместитель председателя Совнаркома Николай Александрович Вознесенский определял удельный вес западных поставок в 4 % от внутреннего военного производства. Американские оценки – около 10 %. Но при этом надо иметь в виду, что западная статистика брала в расчет отправленную продукцию без учета потерь при доставке. Обоснованной представляется цифра в 6–7 %.

Из США, Великобритании и Канады было поставлено 22 195 самолетов, 12 900 танков, 5000 орудий, 427 000 автомобилей всех классов. В порядке ленд-лиза поступило около 1 % от общего советского производства стрелкового и артиллерийского оружия, 20 % фронтовых бомбардировщиков, от 16 до 23 % – фронтовых истребителей, свыше 80 % радиолокационного оборудования. Американские «форды», джипы и «студебеккеры» составляли 70 % от автопарка Советской армии. Поступали также продовольствие, одежда, телефонные провода, авиационное топливо, легированная сталь, высокоточные приборы, станки и инструменты. Кроме того, сам факт помощи имел большое моральное значение, добавляя чувство уверенности советским людям.

В начале войны до половины поставок осуществлялось через наши северные порты, куда шли конвои, неся большие потери. Затем основные поставки пошли через Персидский залив и Иран, а также через дальневосточные порты. Более 8 тысяч самолетов (половина от всех американских поставок) было переправлено через АЛСИБ – авиатрассу между Аляской и Сибирью.

При этом не следует забывать, что и сам СССР поставлял оружие в другие страны. Так, Войску польскому Советский Союз передал 8340 орудий и минометов, 630 самолетов, 670 танков и самоходно-артиллерийских установок, свыше 406 тысяч винтовок и автоматов, большое количество транспортных машин, средств связи. Войска Югославии получили 5800 орудий и минометов, около 500 самолетов, 69 танков, более 193 тысяч винтовок, карабинов и автоматов, 15,5 тысяч пулеметов. Огромными были поставки советского вооружения в Китай.

На другой чаше весов лежало традиционное взаимное недоверие союзников друг к другу, затягивание с открытием второго фронта в Европе, в чем Москва не без оснований усматривала стремление переложить именно на СССР основные тяготы войны, и многократный обман союзниками советского руководства по поводу сроков открытия второго фронта, те же сепаратные переговоры с немцами, нежелание учитывать советские интересы в Восточной Европе. Существовал и культурно-цивилизационный разрыв. «Рузвельта и Черчилля объединял комплекс англо-американской исключительности и превосходства, убеждение в цивилизаторской миссии англоязычных народов по отношению к остальному миру, включая «полуварварскую» Россию, – пишут знающие историки. – В Сталине они видели пусть выдающегося, но все же варварского лидера – “Аттилу”, как за глаза называли его некоторые британские деятели».

Вместе с тем в Кремле были настроены на продолжение партнерства с Западом после войны. «У советского руководства и лично у Сталина оставалось твердое намерение продолжать сотрудничество с западными державами – союзницами по антигитлеровской коалиции», – подтверждал Громыко.

Вот что пишет о мотивах руководителей СССР тщательно изучивший этот предмет блестящий историк Владимир Олегович Печатнов: «Военный опыт сотрудничества с Западом не изменил в корне их большевистски циничного взгляда на союзников как коварных, корыстных и лицемерных, а сам союз – как временное соглашение с “одной фракцией буржуазии”, на смену которому может прийти соглашение с “другой”… Но тот же циничный прагматизм подталкивал Сталина и его окружение к сохранению заинтересованности в продолжении сотрудничества с Западом, по крайней мере на ближайшую послевоенную перспективу. Во-первых, союз представлялся реальным способом предотвращения новой германской и японской угрозы… Во-вторых, союз создавал институциональные рамки для легитимации новых советских границ и обширной сферы влияния за их пределами… Кроме того, сотрудничество США было необходимо для получения экономической и финансовой помощи, в которой так остро нуждалось разрушенное войной хозяйство страны».

Сближала с Западом и перспектива продолжения войны – теперь уже на Дальнем Востоке.

22 января 1945 года американский ОКНШ подготовил для президента меморандум о завершающем этапе войны с Японией. Вторжение на основные ее острова планировалось только на зиму 1945/46 года, а в случае затягивания войны в Европе – и на более поздний срок. Предполагалось, что для победы потребуется не менее 18 месяцев после капитуляции Германии и 200 тысяч жизней американских военных. Помощь СССР считалась необходимой.

Япония, по сути, с 1931 года, а формально с 1937 года вела войну против Китая, угрожала дальневосточным границам СССР, где не раз вспыхивали вооруженные столкновения, оккупировала одну за другой страны Юго-Восточной Азии, воевала с западными державами на Тихом океане. Советский Союз даже в самые тяжелые годы войны с нацистами был вынужден держать миллионную армию на Дальнем Востоке. В Ялте было окончательно решено: СССР вступит в войну против Японии через три месяца после окончания войны в Европе. Кроме того, Москве удалось добиться согласия союзников на полный пересмотр итогов Русско-японской войны 1904–1905 годов – и в отношении прежних российских владений в Китае, и в отношении Сахалина и Курил, чья принадлежность Советскому Союзу была подтверждена.

В апреле 1945 года истекал срок, когда у СССР существовала правовая возможность денонсировать Пакт о нейтралитете с Японией: если бы он этого не сделал, пакт автоматически продлевался на следующие пять лет. Учитывая ялтинские договоренности, дальше тянуть было нельзя. 5 апреля Молотов пригласил японского посла Наотакэ Сато и заявил ему о денонсации пакта из-за коренного изменения международной обстановки: «Германия напала на СССР, а Япония, союзница Германии, помогает последней в ее войне против СССР. Кроме того, Япония воюет с США и Англией, которые являются союзниками Советского Союза. При таком положении Пакт о нейтралитете между Японией и СССР потерял смысл, и продолжение этого Пакта стало невозможным».

Сато уверял в желании сохранить мир на Дальнем Востоке. Японское правительство выразило, мягко говоря, сожаление. «Время, когда мы могли бы прибегнуть к каким-либо остроумным приемам с целью склонить СССР на свою сторону, явно прошло, – писал Сигэнори Того, возглавлявший в те дни японский МИД. – Но ведь полное и окончательное присоединение СССР к нашим противникам было бы для Японии фатальным».

Именно в апреле, рассказывал заместитель начальника Генерального штаба Сергей Матвеевич Штеменко, начали планировать кампанию против Японии: «В апреле 1945 года на Дальний Восток потянулись войска и штабы… В апреле же развернулось обновление материальной части дальневосточных танковых соединений. А Генеральный штаб тем временем получил указание – окончательно разработать план войны с Японией. Первоначально задача формулировалась в самом общем виде, с одной лишь принципиальной установкой, особо подчеркнутой Верховным главнокомандующим: войну провести в самый короткий срок. Это была задача со многими неизвестными».

Япония меж тем успешно продолжала войну с Китаем, который активно поддерживали и Советский Союз, и Соединенные Штаты. Причем и Москва, и Вашингтон выступали за членство Китая в будущем Совете Безопасности ООН и формально признавали центральной властью в Китае гоминьдановское правительство Чан Кайши. Но при этом у Кремля была и дополнительная игра, связанная с Компартией Китая во главе с Мао Цзэдуном, у которой были собственные вооруженные силы. При этом Мао и Чан не могли договориться. Вооруженные столкновения между войсками КПК Китая и Гоминьдана случались даже в тылу армий микадо, несмотря на формально существовавший в те годы единый фронт.

Сталин и Молотов темнили в отношении своих планов в Китае. Сталин говорил Гарриману в 1944 году:

– Большой ошибкой Чана является то, что он отказывается использовать китайских коммунистов против врага. Это глупая политика. Китайские коммунисты – не настоящие коммунисты, они «маргариновые» коммунисты.

Молотов убеждал эмиссаров Рузвельта:

– Некоторые из этих людей называют себя «коммунистами», но они не имеют никакого отношения к коммунизму… Советское правительство никоим образом не связано с этими «коммунистическими элементами».

Осенью 1944 года советская сторона даже предлагала организовать встречу Сталина с Чан Кайши для того, чтобы продемонстрировать ориентацию Москвы именно на Гоминьдан. Мао в Москву не приглашали.

Сталин 13 апреля, как и почти всегда в те годы, провел день, встречаясь с руководителями Генштаба и членами ГКО. Оценивали ситуацию на фронтах и строили планы на будущее. Новости с фронтов были хорошие.

Наши войска взяли Вену. «К середине дня 13 апреля вражеский гарнизон был почти полностью уничтожен. Недобитые части бежали на левый берег Дуная по мосту, но он тут же был захвачен», – напишет начштаба 3-го Украинского фронта Иванов.

Его коллега Матвей Васильевич Захаров, возглавлявший штаб 2-го Украинского фронта, которым командовал Родион Яковлевич Малиновский, рассказывал: «13 апреля соединения 3-го и 2-го Украинских фронтов штурмом овладели столицей Австрии. Вместе с нашими войсками в Венской операции участвовали воины Болгарии. Вскоре после этого события Родион Яковлевич, взглянув на мою оперативную карту, испещренную разными пометками, шутливо заметил:

– Удивительное совпадение, Матвей Васильевич! Над Будапештом ты поставил дату 13 февраля, а над Веной – 13 апреля. Видно, невезучие для Гитлера цифры. Нам же и чертова дюжина впрок».

Вечером в честь освобождения Вены Москва салютовала войскам 3-го и 2-го Украинских фронтов 24 залпами из 324 орудий. В результате Венской операции была разгромлена немецкая группа армий «Юг». Только пленными противник потерял более 130 тысяч солдат и офицеров. Советские войска захватили и уничтожили 1345 танков и штурмовых орудий, более 2550 полевых орудий.

А маршал Василевский и его 3-й Белорусский не позволяли вздохнуть немецким соединениям в Восточной Пруссии и Прибалтике. Как писал Типпельскирх, «русские дали защитникам Земландского полуострова весьма немного времени. После того как высвободились соединения под Кёнигсбергом, они были брошены на разгром последней немецкой позиции на Земландском полуострове, где оборонялись несколько потрепанных немецких дивизий».

Под утро Василевский издал приказ: «Атаковать и уничтожить противника». Сам он напишет: «Утром 13 апреля наши войска возобновили наступление. Сосредоточив вдвое превосходящие силы, фронт наносил главный удар в центре, в общем направлении на Фишгаузен… С севера на юг стояли 2-я и 11-я гвардейские, 5, 39 и 43-я армии. В первый же день наступления оборона противника была прорвана». Но потребовались еще четыре дня упорных боев, чтобы овладеть Фишгаузеном.

Но, конечно, в центре внимания Сталина был ход подготовки к главной – Берлинской операции. О ней мы еще узнаем.

Мысли Сталина – не только о фронтах. Его мысли были и об Америке. Он хорошо представлял, что означает смерть Рузвельта для отношений с Соединенными Штатами.

Теперь ему предстояло начать переписку с новым для него человеком – президентом Трумэном.

Регулярная переписка между лидерами трех держав – Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем, – ставшая своего рода стержнем, вокруг которого вращалась дипломатия в годы войны, началась после нападения Германии на СССР. Треугольник не был равнобедренным: Черчилль и Рузвельт находились друг с другом в гораздо более доверительных отношениях, чем со Сталиным, и постоянно обменивались информацией о содержании посланий советского лидера, тогда как он не был осведомлен об их переписке. При этом у британского премьера и американского президента было гораздо больше соавторов, чем у Сталина. С американской стороны в подготовке посланий Рузвельта участвовало 17 помощников. В Англии заготовки писем делались в Форин офисе и Комитете начальников штабов, затем они обсуждались на заседаниях кабинета, где давались поручения Министерству иностранных дел подготовить ответ, а копии рассылались королю и ключевым министрам. Сталину почти все заготовки писал Молотов, а генсек с ними соглашался или сам их правил. Содержание посланий лишь иногда доводилось до сведения отдельных старших членов Политбюро по вопросам их компетенции.

Сталин еще утром 13-го направил Трумэну подготовленное Молотовым послание с соболезнованиями, где говорилось: «Правительство Советского Союза выражает свое искреннее сочувствие американскому народу в его тяжелой утрате и свою уверенность, что политика сотрудничества между великими державами, взявшими на себя основное бремя войны против общего врага, будет укрепляться и впредь».

Сталин, по всей видимости, был действительно потрясен кончиной Рузвельта. Конечно, не доверявший даже своим, он не доверял до конца и Рузвельту. Тем более что благодаря разведке отчетливо видел его двойную игру, прежде всего с разработкой ядерного оружия и затягиванием открытия второго фронта. Но Сталин осознавал, что Рузвельт – это наилучший из всех возможных для Москвы вариантов американского руководства.

Все правительственные учреждения в Москве получили указание вывесить траурные флаги на своих зданиях. Такого еще никогда не делалось в честь лидера капиталистической страны. Дочь Гарримана Кэттлин писала своей подруге Памеле Черчилль: «Господи, это было поразительно. Красные флаги с черной каймой вывесили сегодня на всех домах, по всей Москве – такого я никогда не предполагала».

Черной каймой были обрамлены и первые страницы всех советских газет с известием о смерти президента США. Соболезнование Элеоноре Рузвельт от Сталина характеризовало покойного президента как «великого организатора борьбы свободолюбивых наций против общего врага и как руководителя дела обеспечения безопасности во всем мире». Послание было срочно, уже 13 апреля, напечатано на первой полосе «Известий». Элеонора ответит: «Мы все потрясены этой неожиданной потерей, но думаем, что Господь в его бесконечной мудрости позвал моего мужа к себе, когда тот сделал все, что только мог сделать человек на его месте». На той же первой полосе «Известий» было опубликовано и послание Сталина президенту Трумэну. «Правда», кроме того, посвятит свои страницы описанию подробностей похорон Рузвельта и даже напечатает выдержки из оставшейся лишь на бумаге речи Рузвельта по случаю Дня памяти Джефферсона.

Гарри Гопкинс направил Сталину телеграмму, первая же фраза которой содержала недвусмысленное предупреждение: «Я хочу, чтобы Вы знали: я чувствую, что Россия потеряла своего величайшего друга в Америке». Это было чистой правдой. «Оптимисты» потеряли своего безоговорочного лидера и безусловного архитектора американо-советского альянса. 15 апреля Сталин напишет в необычном для себя прочувствованном тоне: «Совершенно согласен с Вами в оценке роли и значения Рузвельта для Советского Союза. Лично я глубоко опечален потерей испытанного друга – человека великой души».

Сьюзан Батлер справедливо замечала: «Рузвельт являлся для союзников скрепляющим началом. Без него, без его железной руки в бархатной перчатке отношения между союзниками стали быстро разрушаться». Впрочем, в тот вечер это еще в Кремле не ощущалось.

Сталин принял Гарримана в восемь часов вечера.

«Он приветствовал меня молча, – напишет посол, – стоя пожал мне руку и не выпускал ее полминуты, прежде чем попросил меня присесть». Затем Сталин сказал:

– Президент Рузвельт умер, но его дело должно жить. Мы будем поддерживать президента Трумэна всеми нашими силами и всей нашей волей.

В ответ Гарриман проявил личную инициативу и предложил для продолжения диалога прислать в США Молотова, который мог бы встретиться с новым президентом и принять участие в учредительной конференции ООН в Сан-Франциско. «Молотов засмущался и зашептал Сталину на ухо что-то, чего я не мог услышать. Сталин, однако, прервал его и сказал, что Молотов поедет».

Информация к размышлению

Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович. 55 лет. Заместитель Председателя Государственного комитета обороны, заместитель Председателя Совнаркома, народный комиссар иностранных дел. Член ВКП(б) с 1906 года. Профессиональный революционер. Не успел закончить экономическое отделение Санкт-Петербургского политехнического института. Шесть раз арестовывался, бежал из сибирской ссылки. Член Русского бюро ЦК большевиков в 1917 году.

Работал председателем Совнархоза Северо-Западной области, Нижегородского исполкома, секретарем ЦК Компартии Украины. С 1921 года – секретарь ЦК, с 1926 года – член Политбюро ЦК ВКП(б). Один из основных творцов партийного аппарата, правая рука Сталина. Председатель Совета народных комиссаров СССР с 1930 по 1940 год, за это десятилетие ВПК страны вырос, по официальным данным, на 850 %. Обвинялся в причастности к репрессиям.

Женат на Полине Семеновне Жемчужиной, которая работала наркомом рыбной промышленности, когда в 1939 году оказалась в опале за связи с врагами народа. У них одна дочь.

С мая 1939 года – нарком иностранных дел. Вел переговоры о создании коалиции с западными державами, неудача которых привела к заключению Пакта о ненападении с гитлеровской Германией. 22 июня 1941 года объявил о нападении Германии на СССР, закончив словами: «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!» В 1942 году летал на бомбардировщике Пе-8 в Лондон и Вашингтон для переговоров с Черчиллем и Рузвельтом. Подписи Молотова стоят под всеми документами о создании антигитлеровской коалиции, итоговыми соглашениями Тегеранской и Ялтинской конференций.

Гарриман тут же любезно пригласил Молотова полететь вместе с ним на посольском самолете по краткому маршруту через Европу и в шутку предложил нарисовать на нем красную звезду (нос его четырехмоторного «либерейтора» уже украшала надпись «Америка» на русском языке).

– Лучше зеленую, – отшутился Сталин.

И всерьез поинтересовался, чье приглашение – свое или официальное – передавал посол. Гарриман признался в импровизации, но заверил, что официальное приглашение не заставит себя ждать. Для Гарримана ход был беспроигрышным. Он сразу подвиг русских сделать жест доброй воли в отношении Трумэна, а сам получил замечательный повод слетать в Вашингтон, куда его не пускал Рузвельт, и заодно почувствовать настроение нового президента.

В конце беседы, при прощании, Сталин ободряюще сказал Гарриману:

– Наша политика в отношении Японии, как было решено на Крымской конференции, остается неизменной.

Уже на следующий день Госдепартамент подтвердил, что приезд Молотова «будет приветствоваться как свидетельство искреннего сотрудничества с президентом Трумэном».

Уинстон Черчилль утром 13 апреля чувствовал себя так, «словно мне нанесли физический удар… Я был подавлен сознанием большой, непоправимой утраты. Я отправился в палату общин, которая собралась в 11 часов, и в нескольких словах предложил почтить память нашего великого друга, немедленно отложив заседание. Этот беспрецедентный шаг, предпринятый по случаю смерти главы иностранного государства, соответствовал единодушному желанию членов палаты. Медленно покидали они парламент после заседания, продолжавшегося всего восемь минут».

Черчилль собирался вылететь на похороны в Вашингтон в 8.30 вечера. Все было готово к отлету, но еще в 7.45 он не мог решить, лететь или нет. Премьер сказал, что определится на аэродроме. В последний момент Черчилль отказался от полета. Сам он в мемуарах объяснит это тем, что «на меня оказали большое давление, требуя, чтобы я не выезжал из страны в этот критический и трудный момент, и я уступил желаниям своих коллег. Президенту я направил следующее сообщение: “Я очень сожалею, что не могу в данный момент изменить свои планы, одобренные сегодня утром королем и кабинетом. Планы предусматривают дебаты в парламенте на следующей неделе, а также мое выступление во вторник с целью воздать должное покойному президенту, и мое присутствие при короле на церковной службе в соборе Св. Павла в связи с похоронами. Я искренне надеюсь встретиться с Вами в ближайшее время. Тем временем учтите, что наш министр иностранных дел в курсе всех наших совместных дел”».

Какова была реальная причина, по которой столь легкий на подъем Черчилль остался в Лондоне, мы не знаем. «Вероятно, – полагает историк Лоуренс Рис, – таким образом британский премьер решил выразить свое разочарование президентом США – мелочный жест в отместку за то, что Рузвельт не поддержал его во время недавних протестов в адрес Сталина».

В тот день Черчилль провел заседание кабинета министров. Как вы думаете, о чем? «Премьер-министр… считает, что теперь, ввиду смерти Президента Рузвельта, он должен возглавить дальнейшую переписку с Маршалом Сталиным, но крайне важно, чтобы Правительства Соединенного Королевства и Соединенных Штатов действовали сообща в своих сношениях с Советским правительством по Польше». Премьер предложил подготовить текст совместного с Трумэном послания Сталину по польскому вопросу, который Иден лично обсудит с президентом в Вашингтоне. Черчилль также поставил задачу попытаться сдвинуть главу польского эмигрантского правительства Станислава Миколайчика с его железобетонной позиции непризнания решений Ялтинской конференции, чтобы сделать его приемлемой стороной переговоров для Москвы.

Черчилль, не теряя ни дня, начал обработку нового американского президента в антироссийском ключе, надеясь быстро избавить американскую внешнюю политику от рузвельтовского оптимизма в отношении Москвы.

Свой первый рабочий день на посту президента Трумэн начал рано. «Я встал в шесть тридцать и в 9 часов после прогулки и завтрака отправился в Белый дом с Хью Фултоном, который работал моим советником в Комитете Трумэна и который ждал вместе людьми из Секрет Сервис, пока я соберусь».

Когда утром Трумэн вышел на улицу, дом был окружен репортерами. Увидев среди них знакомого корреспондента «Ассошейтед пресс» Тони Ваккаро, Трумэн пригласил его в свой автомобиль и по дороге дал свое первое президентское интервью.

«Я вошел в овальный президентский кабинет. Повсюду в комнате было множество вещей Рузвельта. Модели кораблей и изображения кораблей особенно бросались в глаза, весь стол был заставлен памятными фотографиями. Повсюду были следы человека, который здесь работал так долго. У меня не было желания менять что-то в комнате, но я был вынужден использовать стол, и поэтому я попросил помощника убрать вещи бывшего президента». Быстро менялись не только декорации.

Трумэн подписал первую свою бумагу – президентское сообщение о смерти Франклина Делано Рузвельта.

И приступил к решению внешнеполитических вопросов, в которых он, мягко говоря, был не очень сведущ. «Моим первым официальным делом была встреча с государственным секретарем Эдвардом Р. Стеттиниусом-младшим, который сделал мне доклад о текущих дипломатических делах и обсудил некоторые планы на предстоявшую конференцию Объединенных Наций в Сан-Франциско… Я попросил его представлять мне в тот же день общий обзор текущего статуса принципиальных проблем, с которыми сталкивается это правительство в отношениях с другими странами». Отчет появился на столе президента после полудня. О Советском Союзе там говорилось: «Со времени Ялтинской конференции Советское правительство заняло жесткую и бескомпромиссную позицию почти по каждому основному вопросу, которые возникали в наших отношениях. Наиболее важные из них – польский вопрос, выполнение крымской договоренности по освобожденным территориям, соглашение об освобождаемых военнопленных и гражданских лицах и конференция в Сан-Франциско».

Знакомые и незнакомые люди потекли в Белый дом, чтобы пожать руку новому главе государства. «В течение дня друзья и знакомые заходили время от времени, и, если удавалось, я с ними виделся. День, конечно, был не организован. Официальные обязанности были многочисленными, но не было еще никакого расписания и было множество перерывов.

Прошло немало времени после того, как ушел госсекретарь Стеттиниус, когда я впервые встретился с военными руководителями. Это было в одиннадцать, когда военный министр Стимсон и военно-морской министр Форрестол пришли вместе с генералом Джорджем Маршаллом – начальником штаба армии, адмиралом Эрнстом Кингом – командующим военно-морскими операциями, генерал-лейтенантом Барни Джилсом из ВВС и адмиралом Уильямом Леги, руководителем аппарата президента…

Их доклад мне был коротким и по делу. Германия, сказали они мне, не будет полностью повержена, по крайней мере на протяжении шести месяцев. Япония не будет завоевана еще полтора года». Как видим, руководство американских вооруженных сил было настроено на долгую войну.

С другим настроением пришел в кабинет президента друживший с ним Джеймс Бирнс, бывший сенатор, а тогда директор Управления военной мобилизации. Он уже назывался многими как основной кандидат на пост следующего государственного секретаря. Именно Бирнс поведал Трумэну о деталях «Манхэттенского проекта» и о том, какие военные и дипломатические преимущества сулит его успех. По словам Трумэна, Бирнс рассказал ему, что «Соединенные Штаты завершают работу над взрывчатым веществом такой огромной силы, что оно в состоянии уничтожить весь земной шар». Бирнс в отличие от Трумэна неплохо ориентировался в международных делах. Он был участником Ялтинской конференции и даже вел ее стенограмму. И его взгляды сильно отличались от рузвельтовских по многим из обсуждавшихся в Крыму вопросов. Ободряющая информация о скором появлении «победоносного оружия» существенно упрощала для Трумэна восприятие международных и военно-политических проблем. Он был согласен с Бирнсом: атомная бомба создается для того, чтобы ее использовать.

Гроб с телом Рузвельта в это время поезд медленно вез из Джорджии в Вашингтон, останавливаясь для прощания почти на каждой станции. У гроба – Элеонора. «Я сижу в купе спального вагона всю ночь с открытым окном, глядя на поля, которые он любил, и всматриваясь в лица людей, выходящих на станциях и даже полустанках, которые пришли отдать последнюю дань и которые стояли всю ночь».

Мгновение 3

14 апреля. Суббота

Сверхдержава Америка

В яркое субботнее утро Рузвельт в последний раз проделал путь по Пенсильвания-авеню в Вашингтоне мимо огромного скопления людей, склонивших головы и погруженных в молчание и молитву. На лужайке у Белого дома по просьбе вдовы президента были повторены слова о том, что не следует ничего бояться, кроме самого страха. Элеонора хотела высечь эти слова на его памятнике. Однако, когда вскрыли завещание, выяснилось, что волей Рузвельта было высечь на стеле только его имя.

После прощания процессия отправилась в штат Нью-Йорк, где на следующий день прошло захоронение в рузвельтовском имении Гайд-парк. Во всех траурных мероприятиях участвовал и новый президент Гарри Трумэн.

Трумэн был во многом случайным президентом. И едва ли не прямой противоположностью Рузвельту. Киссинджер на этот счет замечал: «Социальное происхождение Гарри С. Трумэна, как небо от земли, отличалось от происхождения его великого предшественника. Рузвельт был признанным членом космополитического северо-восточного истеблишмента; Трумэн происходил из среднезападного деревенского среднего класса. Рузвельт получал образование в лучших приготовительных школах и университетах; Трумэн так и не поднялся выше уровня неполной средней школы… Вся жизнь Рузвельта была посвящена подготовке к занятию высшей государственной должности в стране; Трумэн был продуктом политической машины Канзас-Сити… Гарри Трумэн своей прошлой политической карьерой не давал даже намека на то, что из него выйдет недюжинный президент».

Информация к размышлению

Трумэн Гарри С. 60 лет. Демократ. 33-й президент Соединенных Штатов. Родился в семье фермеров в Ламаре, штат Миссури. В детстве увлекался игрой на фортепиано и историей. Бросил колледж после первого семестра. Работал на железной дороге, в редакции газеты, банковским клерком, сельскохозяйственным рабочим. Служил в национальной гвардии штата Миссури. Участвовал в Первой мировой войне, воевал во Франции, командуя артиллерийской батареей, майор.

Демобилизовавшись, Трумэн начал политическую карьеру, которой был полностью обязан Томасу Пендергасту – боссу демократической партийной машины в Миссури, имевшей заслуженную репутацию самой коррумпированной в США и тесно связанной с мафией. При его поддержке Трумэн, не имевший юридического образования, был избран судьей округа Джексон (образование получил потом – в Университете Миссури в Канзас-Сити). Масон. Супруга Бесс, дочь Маргарет.

В 1934 году был избран от штата в сенат США, где у него было устойчивое прозвище «сенатор от Пендергаста». Но своей неистощимой энергией и целеустремленностью Трумэн добивался все большего авторитета среди коллег.

Национальную известность обрел в годы Второй мировой войны, когда стал председателем сенатского комитета по расследованию выполнения Национальной программы обороны – в сенате было не так много военных. Комитет Трумэна выявил немало фактов неэффективного использования государственных средств и коррупции при заключении военных контрактов.

На предвыборном съезде Демократической партии в 1944 году был выдвинут на пост вице-президента США. За 82 дня вице-президентства встречался с Рузвельтом два раза.

Почему именно на Трумэне Рузвельт остановил свой выбор? Объяснений давалось несколько.

Генри Уоллес, действовавший вице-президент, представлялся руководству партии фигурой чрезмерно либеральной (впрочем, как и сам Рузвельт), чего нельзя было сказать о Трумэне. Сам он определял себя «как джефферсоновского республиканца, живущего в современные времена». За Трумэна ратовали крупные профсоюзы, которые играли большую роль в коалиции Демократической партии и поддержкой которых Трумэн сумел заручиться. Помогло и то обстоятельство, что сменивший Пендергаста у руля партийной машины в Миссури Ханниган с начала 1944 года возглавлял Национальный комитет Демократической партии.

Кроме того, Рузвельту предстояли законодательные бои в сенате по поводу Организации Объединенных Наций, и ему был нужен в напарники влиятельный представитель верхней палаты конгресса, который поддерживал бы идею создания такого международного органа. Рузвельт опасался повторить судьбу Вудро Вильсона, который так и не смог после Первой мировой войны добиться ратификации Версальского договора, поскольку не нашел взаимопонимания с сенаторами.

При этом Рузвельт так и не ввел вице-президента в узкий круг доверенных лиц и никогда не посвящал его в свои планы. Трумэн даже не имел доступа в штабную комнату Белого дома. Правда, президент и вице-президент встречались еще и в официальной обстановке, в частности, на заседании обеих палат конгресса 1 марта, на котором Трумэн председательствовал вместе с Сэмом Рэйберном.

Черчиллю казалось крайне странным, что «Рузвельт не ознакомил детально своего заместителя и потенциального преемника со всеми делами и не ввел его в курс тех решений, которые принимались».

Британский посол в Вашингтоне лорд Галифакс уверял, что «смерть президента создала совершенно новую обстановку… Методы Трумэна будут совершенно отличаться от методов Ф.Д.Р. Возможно, представляет интерес тот факт, что любимым занятием Трумэна является история военного искусства». Если уж в Лондоне ожидали непростых времен в отношениях с США, то что говорить о советско-американских отношениях.

Гарри Трумэн представлял ту часть американского истеблишмента, которая изначально скептически относилась к Советскому Союзу. Когда Гитлер напал на СССР, Трумэн отметился характерным заявлением:

– Если мы увидим, что побеждает Германия, мы должны оказывать помощь России, а если будет побеждать Россия, мы должны помочь Германии, и таким образом пусть они убивают как можно больше, хотя я не хочу увидеть, что побеждает Гитлер, ни при каких обстоятельствах.

Собственно, эта цитата – единственное, что о Трумэне в момент вступления его на пост президента знала в СССР широкая публика, да и руководство тоже. «Став президентом, Трумэн ощущал гораздо в меньшей степени, чем Рузвельт, эмоциональную обязанность хранить единство союзников; для выходца из изоляционистского Среднего Запада единство между союзниками было скорее предпочтительным с практической точки зрения, чем эмоционально или морально необходимым. Не испытывал Трумэн и преувеличенного восторга по поводу военного партнерства с Советами, на которые он всегда взирал с величайшей осторожностью», – замечал Киссинджер.

«В Вашингтоне же смена политических ветров ощутилась в первые же дни, – пишет Печатнов. – Уход Рузвельта открыл шлюзы копившегося давления в пользу ужесточения советской политики. Малоопытный и прямолинейный Трумэн, чуждый виртуозной рузвельтовской стратегии “приручения”, быстро дал понять, что предпочитает более откровенный и жесткий тон в отношении СССР и будет больше полагаться на мнение своих военных и дипломатических советников». Добавлю – и на мнение британского премьера.

Это изменение в политике имело под собой и серьезную материальную основу.

Главным результатом Второй мировой войны для Соединенных Штатов стало то, что экономический гигант со слабой армией, до этого предпочитавший изоляционизм и невмешательство в дела остального «порочного» мира, превратился в сверхдержаву по всем параметрам силы – с интересами практически в любой точке земного шара и претензиями на мировое доминирование.

«Было понятно, что глобальное равновесие сил после Второй мировой войны станет совсем иным. Бывшие великие державы Франция и Италия уже ушли в тень. Надежды Германии на господство в Европе рухнули, равно как и аналогичные надежды Японии в отношении Дальнего Востока и Тихого океана. Британия, несмотря на все старания Черчилля, слабела… Теперь, судя по всему, первые роли играли лишь Соединенные Штаты и СССР, причем из этих двух “сверхдержав” первая имела значительное превосходство. Просто потому, что почти весь остальной мир оказался истощен войной или все еще страдал от колониальной отсталости, мощь Америки в 1945 году была, за неимением лучшего слова, неестественно высокой», – пишет Пол Кеннеди.

В подборе эпитетов для определения возросшей мощи Америки с Кеннеди соревнуются бывший глава Федеральной резервной системы (ФРС) Соединенных Штатов Алан Гринспэн и известный экономист Адриан Вулдридж: «Из Второй мировой войны США вышли гигантом среди пигмеев. Страна, где проживало всего 7 % населения мира, производила 42 % промышленных товаров планеты, 43 % электричества, 57 % стали, 62 % нефти и 80 % автомобилей».

На американской территории не было никаких разрушений, на нее не упала ни одна бомба или снаряд (Перл-Харбор находится на Гавайях, которые тогда были де-факто колонией США, а не штатом).

ВВП страны подскочил с 88,6 млрд долл. в 1939 году до 135 млрд в 1945-м. К окончанию войны золотой запас США превысил 33 млрд долл. Америке все были должны: ленд-лиз не был благотворительностью. Рост промышленности шел быстрее (свыше 15 % в год), чем когда-либо прежде. Свыше половины всего мирового промышленного производства приходилось на США. Это сделало их и крупнейшим экспортером в мире. Взрывное развитие судостроения позволило США владеть уже половиной всех судов на планете. «С экономической точки зрения мир был у них в кармане», – пишет Кеннеди.

В основном рост был обусловлен военным производством, доля которого в общем выпуске промышленной продукции увеличилась с 2 % в 1939 году до 40 % в 1943-м. Военные расходы США взлетели с довоенных 1,4 млрд долл., или 1,5 % ВВП, до 86 млрд долл., или более 36 % ВВП, в 1945 году. Но США были точно единственной из основных воевавших стран, где во время войны росло и мирное производство.

Военные ассигнования, которые достигали 30 % ВВП в период с 1942 по 1945 год, стали мощнейшим стимулом для всей экономики. Безработица, главный бич 1930-х годов, сошла на нет. Война дала людям работу на оборонных, да и других предприятиях. Более того, нашлись рабочие места и для женщин, когда мужчины отправились на фронт. Занятость в гражданских секторах поднялась на 20 %, значительно выросли и прибыли корпораций, и зарплаты работников. Стимулом подъема стало и принятие в 1944 году «Солдатского билля о правах», в соответствии с которым выделялось 13 млрд долл. демобилизующимся военнослужащим на оплату учебы в колледжах, участие в программах профессиональной подготовки или открытие собственного дела. Результатом стал крупнейший бум в американской истории.

Потребительские расходы населения с 1940 по 1944 год в реальном выражении выросли на 10,5 %. Простые американцы тратили деньги на косметику, одежду и кино. За время войны в Америке открыли 11 тысяч новых супермаркетов. Любители скачек в 1944 году потратили на ставки в 2,5 раза больше денег, чем в 1940-м. Американский уровень жизни был теперь намного выше, чем в любой другой стране. Не случайно, что у Рузвельта не было проблем с переизбранием на четвертый срок.

Эта экономическая мощь находила отражение и в военной силе Соединенных Штатов, на службе которых к концу Второй мировой состояло 12,5 млн военнослужащих, в том числе 7,5 млн за рубежом.

За годы войны Америка произвела 86 тысяч танков, 12 тысяч военных и торговых кораблей, 65 тысяч мелких судов, 300 тысяч самолетов, 600 тысяч джипов, 2 млн армейских грузовиков, 193 тысячи стволов артиллерии, 17 млн единиц огнестрельного оружия, 41 млрд снарядов и патронов.

Военно-морской флот США из 1200 крупных боевых кораблей, включая дюжину авианосцев, теперь значительно превосходил британский, а никакой другой военно-морской державы тогда не существовало. США обрели способность демонстрировать силу в любом регионе планеты, к которому можно было подступиться с моря, благодаря своим авианосным ударным соединениям и морской пехоте.

Еще более впечатляющим было американское превосходство в воздухе. Две с лишним тысячи тяжелых бомбардировщиков ровняли с землей гитлеровскую Европу. Тысяча бомбардировщиков В-29 сверхдальнего радиуса действия испепеляла японские города, к ним уже добавлялись мощные реактивные стратегические бомбардировщики В-36.

И, конечно, бомба. В «Манхэттенском проекте» было задействовано напрямую 225 тысяч человек и еще 600 тысяч – косвенно. Руководители проекта обещали скорый результат этого сверхсекретного проекта, безопасность которого обеспечивали 500 сотрудников ФБР и 250 их коллег из военной разведки. «Так как некоторое время было неясно, что именно надо охранять, утечки были неизбежны, – пишет американский историк Оливер Пилат. – Пожалуй, самым незащищенным аспектом атомной программы оказались промышленные концерны, которые брали на себя разные этапы производственного процесса. Некоторым из таких заводов приходилось иметь дело с профсоюзами, находившимися под контролем коммунистов».

Была и другая проблема с секретностью. Даже человек, которого американцы называли «отцом атомной бомбы», Роберт Оппенгеймер скажет: «Мы сделали работу за дьявола». Он откажется участвовать в создании водородной бомбы, полагая, что этот путь ведет к гонке ядерных вооружений. Среди идейных противников ядерного оружия или американской монополии на него тоже найдутся люди, которые захотят поделиться атомными секретами с СССР.

Мощнейший флот и стратегическая авиация обеспечивали присутствие американских вооруженных сил не только во всей акватории Тихого океана и в Западной Европе, но и в других уголках земли. Американцы искали и находили все новые места для базирования, они были даже в СССР, как аэродром под Полтавой.

Америка стремительно наращивала свои разведывательные возможности. «После Перл-Харбора был издан новый указ, по которому Служба координатора информации преобразовалась в Управление стратегических служб с Донованом во главе, – рассказывал об истории взрывного роста разведсообщества Аллен Даллес. – По этому указу, подписанному президентом 13 июня 1942 года, УСС подпадало под юрисдикцию Объединенного комитета начальников штабов. УСС получило в дополнение к функциям сбора и анализа информации полномочия “планировать и осуществлять специальные операции по указанию Штаба объединенного командования США”… “Специальные операции” на языке разведки означали информационную войну, применение коммандос, поддержку партизан и использование скрытыми методами всех слабостей империй Гитлера и Муссолини в своих интересах… Донован пригласил самых различных людей из всех слоев общества помогать ему в этой работе: военных и гражданских, администраторов и учителей, банкиров и юристов, бизнесменов и библиотекарей, писателей и издателей, спортсменов и миссионеров, перевоспитавшихся взломщиков сейфов, барменов и капитанов буксиров… Он сумел протолкнуть свой план через Государственный департамент, который распорядился разместить офицеров УСС в Швеции, Швейцарии, Испании, Португалии и Танжере. Часть из них была назначена в американские дипломатические учреждения в этих странах». Организовать сколько-нибудь значимую разведывательную сеть на территории Советского Союза пока не удавалось.

На фоне такой американской мощи рузвельтовские идеи «четырех полицейских» – США, СССР, Великобритании и Китая – выглядели все более старомодными. Зачем четыре, когда вполне достаточно и одного. Накачанные мышцы рвали пиджак. XX век уже выглядел американским.

С другой стороны, опыт двух мировых войн, шок Перл-Харбора порождали в США комплекс уязвимости, опасения за безопасность собственной территории в случае новых военных столкновений. Отсюда установка на поддержание военно-промышленного потенциала и боеготовности на уровне, достаточном для разгрома любого потенциального противника, нанесения по нему опережающих ударов, на отнесение военных действий максимально далеко от американской территории. Установка на оборону «дальних подступов» приводила к переходу от довоенной концепции континентальной обороны – защиты Западного полушария – к концепции глобальной обороны: обеспечения постоянного военного присутствия в ключевых регионах мира и потенциала глобального проецирования мощи, достаточного для подавления любого агрессора в каждом из этих регионов.

При этом в соответствии с набиравшей популярность школой геополитики (Маккиндер, Спайкман) главным источником стратегических угроз рассматривалось сухопутное пространство Евразии, контроль над которым со стороны враждебных США государств трактовался как угроза американским жизненным интересам. Особую заинтересованность вызывали выявляемые геополитиками «окаймления» (rimlands) Евразии, откуда можно проецировать мощь в глубь материка. Уже подготовленный в 1943 году план послевоенного базирования предусматривал обеспечение стратегического периметра обороны далеко за пределами Западного полушария, предполагая доминирование и в Атлантике, и на Тихом океане.

Владимир Печатнов подчеркивал, что «сочетание новых огромных возможностей США, с одной стороны, и новых потенциальных опасностей – с другой, подводило Вашингтон к идее глобального лидерства Америки как посильного и необходимого условия поддержания международной стабильности и предотвращения новой мировой войны. Новое убеждение, вынесенное военно-политической элитой страны из суммарного опыта обеих мировых войн, состояло в том, что без лидерства и опеки США Старый Свет вновь станет жертвой своих периодических безумств, а спасать его от них опять придется Америке. Традиционное для заокеанской республики мессианство с его уверенностью в универсальности американских принципов и благости американской мощи теперь впервые опиралось на самый мощный в мире военно-экономический потенциал». Но для оправдания такой глобальной стратегии, обеспечения ей государственной и общественной поддержки не хватало одного – врага.

Збигнев Бжезинский утверждал: «Эта страна вышла из разрухи Второй мировой войны экономически более могущественной, чем в начале войны. Но она еще не была мировой доминирующей державой. В военной и в еще более важной – политической сфере у США был грозный противник: победоносный, могущественный в военном отношении и идеологически агрессивный Советский Союз». Главная проблема: американцы стали считать сферой своей ответственности весь мир. И везде, где они прощупывали границы своей возможной гегемонии, они натыкались либо на СССР, либо на коммунистов.

К весне 1945 года роль врага Америки в закрытых военно-политических оценках все чаще стала отдаваться Советскому Союзу, хотя бы потому, что только он располагал набором характеристик, приписываемых глобальному конкуренту: положением в центре Евразии, военной мощью, неприемлемыми для США идеологией и общественным строем. Ждать, когда эта сила проявит еще и агрессивность, в Вашингтоне не собирались.

Военные операции союзников на Западном фронте не были решающими в войне, исход которой определялся на фронте Восточном. Но и на Западе шли кровопролитные бои, проводились крупные операции, в штабах кипели страсти.

Высшим командным органом войск союзников в годы Второй мировой войны был созданный в феврале 1942 года Объединенный комитет начальников штабов, состоявший из представителей Комитата начальников штабов США и Британского комитета начальников штабов. Базировался ОКНШ в Вашингтоне, руководили им начальник штаба армии США генерал Джон Маршалл и начальник имперского Генерального штаба Великобритании фельдмаршал Алан Брук. Поскольку Брук по большей части руководил из Лондона, в Вашингтоне Англию чаще представлял председатель британской миссии объединенного штаба фельдмаршал Генри Вильсон. Между американскими и британскими военными постоянно вспыхивали разногласия – и это еще очень мягко сказано. В этих спорах – с учетом очевидной на тот момент весовой категории – первенство почти неизменно оставалось за американцами, что не мешало английской стороне громко возмущаться.

Объединенному комитету начальников штабов было подчинено Верховное командование войсками союзников на Европейском театре военных действий – генерал Дуайт Эйзенхауэр.

Информация к размышлению

Эйзенхауэр Дуайт Дэвид (прозвище – Айк). 55 лет. Партийную принадлежность определит лишь в 1952 году, когда будет баллотироваться на пост президента США от Республиканской партии. Генерал армии. Верховный главнокомандующий экспедиционными силами союзников в Европе.

Родился в Денисоне, штат Техас. Третий сын в семье Дэвида и Айды Эйзенхауэр – правоверных менонитов и пацифистов. Отец – разнорабочий, мать – домохозяйка. После школы учился в военной академии в Вест-Пойнте. Профессиональный военный. Во время Первой мировой войны, несмотря на настойчивые рапорты с просьбой отправить его на фронт, готовил резервистов в Америке, служил в зоне Панамского канала, оккупированной Соединенными Штатами. С 1929 по 1933 год работал в аппарате военного министра.

Единственная военная операция, в которой Эйзенхауэр участвовал до Второй мировой войны, – разгон марша на Вашингтон голодных ветеранов Первой мировой войны в 1932 году. В 1933–1935 годах – помощник начальника штаба армии генерала Макартура. Затем служил на Филиппинах. В 1941 году возглавил штаб 3-й армии и получил звание бригадного генерала. С вступлением США в войну работал в отделе военного оперативного планирования в штабе армии под руководством генерала Маршалла. В 1942–1943 годах командовал силами союзников в наступательных операциях в Северной Африке, на Сицилии и в Италии. После открытия второго фронта – Верховный главнокомандующий экспедиционными силами.

Сменит Трумэна на посту президента Соединенных Штатов. Супруга Мейми, сыновья Дэуд и Джон.

Эйзенхауэр был полон сил и энергии, хотя в те дни его преследовала одна болезнь за другой. Его сын лейтенант Джон Эйзенхауэр, которого он перевел на службу в Европу, наблюдал за отцом: «Видимо, ни в какое другое время его жизни я не видел Старика в таком мире с самим собой… Он реализовал профессиональные навыки и знания, которые приобрел за тридцать предшествующих лет. И он делал это на высочайшем уровне».

Группировка американских войск в Европе была основной ударной силой коалиции западных союзников, высадившихся в июле 1944 года в Нормандии. В ходе их мощного наступления к осени удалось освободить от немцев большую часть Франции. Огромную роль в успехе наступления союзников играло их подавляющее превосходство в воздухе.

К концу 1944 года, по подсчетам маршала Жукова, на Западном фронте «американские, английские и французские войска имели 76 хорошо укомплектованных и отлично вооруженных дивизий и 15 отдельных бригад, 16 100 танков и самоходно-артиллерийских установок, более 16,7 тысячи боевых самолетов. Этим силам немецкое командование противопоставило всего лишь 74 крайне малочисленные и плохо подготовленные дивизии и три отдельные бригады, 3,5 тысячи танков и штурмовых орудий, до 2700 боевых самолетов. Следовательно, союзники уже вскоре после открытия второго фронта превосходили противника по числу войск в 2 раза, по танкам – в 4 раза, по самолетам – в 6 раз».

Но решающего перелома на Западном фронте не произошло. «Союзникам к началу октября, когда их наступательный порыв истощился, нигде не удалось выйти к Рейну в ходе преследования остатков разгромленных немецких армий, как это приказал Эйзенхауэр в начале сентября, не говоря уже о создании плацдармов на восточном берегу реки, – писал фон Типпельскирх. – …Не подлежало никакому сомнению, что полностью разгромленная в августе немецкая оборона была вновь восстановлена… Осень 1944 года выдалась необычайно пасмурной и дождливой. Авиация с ее абсолютным превосходством часто вообще не могла использоваться или же использовалась не в таких масштабах, к каким привыкла пехота союзников. Применение танков в тяжелых условиях осенней распутицы также нередко исключалось».

Эйзенхауэр признавал: «В последние месяцы 1944 года бои на всем фронте от Швейцарии до устья Рейна приняли затяжной характер. Пехота продвигалась мучительно медленно, пройденное ею расстояние измерялось скорее ярдами, чем милями. В этих условиях пехотные подразделения несли большие потери».

Гитлер увидел возможность быстрым и внезапным сосредоточением сил на решающем направлении нанести англо-американцам мощный ответный удар. Начавшееся 16 декабря 1944 года немецкое контрнаступление в Арденнах оказалось неожиданным для союзников и первоначально было настолько успешным, что Черчилль умолял Сталина ускорить зимнее наступление советских войск, чтобы ослабить германский наступательный порыв на Западе. Сталин пошел навстречу, начало Висло-Одерской операции было передвинуто с 20 на 12 января, что создало немалые проблемы для советских войск. «Те восемь суток, что у нас взяли, по правде говоря, были нам крайне необходимы… Помимо всего прочего, перенос срока наступления не радовал нас из-за метеорологических прогнозов», – напишет маршал Конев.

Впрочем, все встало на свои места, когда немецкое наступление в Арденнах захлебнулось. «Вернувшись в конце января на исходные позиции, немецкие армии, несмотря на все свои запросы, не нашли там ничего, что могло бы повысить их упавшую боеспособность: ни достаточного количества боеприпасов, ни артиллерии, ни противотанковых средств, – констатировал Типпельскирх. – Во время отхода настроение в войсках… значительно упало. То же самое было и на родине, где царило теперь горькое разочарование, ибо надежды на решающий перелом на Западе, о неизбежности которого говорили еще в рождественские дни, не сбылись».

Затем на Западном фронте наступила пауза. «Весьма существенную помощь оказала немцам погода. В январе обильно шел снег, а в начале февраля наступила оттепель. Масс и Рейн сначала широко разлились, и, когда вода спала, низко лежавшая местность еще долго оставалась топкой… На многих участках между лесом Рейхсвальд и Рейном могли передвигаться лишь танки-амфибии».

Но затем все армии западных союзников перешли в наступление, которое больше не прерывалось немецкими контратаками.

Наступление велось двумя группами армий. На севере – левом фланге, примыкающем к Балтийскому морю, вперед шла 21-я группа армий под командованием британского фельдмаршала Бернарда Монтгомери. В эту группу входили 1-я канадская армия генерала Гарри Кренара (в ней присутствовали также английские и польские дивизии) и – южнее – 2-я британская армия генерала Майкла Демпси.

Южнее наступала 12-я группа армий во главе с генералом Омаром Брэдли. В 12-й группе – с севера на юг – действовали 9-я армия США генерала Уильяма Симпсона, 1-я армия США генерала Кортни Ходжеса и 3-я армия США генерала Джона Паттона. «Всего в группе армий Брэдли было 48 дивизий, – писал Эйзенхауэр. – Это была крупнейшая из американских группировок за всю нашу историю».

Гитлер решил защищать подступы к Рейну, не разрешая войскам отступать за эту водную преграду, что привело к разрушительным последствиям для германской армии. В Рейнской кампании немцы потеряли четверть миллиона только пленными, не считая убитых и раненых. Было уничтожено более 20 немецких дивизий. Авиация союзников использовала и улучшившуюся погоду, и удлиняющиеся дни, непрерывно атакуя, число ежедневных самолето-вылетов достигло 11 тысяч. В конце марта Эйзенхауэр встретился с Аланом Бруком на берегу Рейна.

После форсирования Рейна между американским и британским командованием разгорелись жаркие споры по поводу направления главного удара. Британцы на всех уровнях – больше других Черчилль и Монтгомери – настаивали на том, чтобы именно западные союзники взяли Берлин. Рассказывал Монтгомери, который и не скрывал своих амбиций въехать в столицу Германии на белом коне: «Как только мы перешли Рейн, я начал обсуждать с Эйзенхауэром планы дальнейших операций. Мы провели несколько встреч. Я всегда считал Берлин целью первостепенной важности; это был политический центр, и, опередив русских на пути к нему, мы значительно облегчили бы свои послевоенные задачи… По-моему, не может быть никаких сомнений в том, что нам следует сосредоточить всю нашу энергию и все ресурсы для быстрого наступления на Берлин». К этому времени Эйзенхауэр почти не разговаривал с Монтгомери. Как он позднее объяснял, «Монтгомери так увлекся тем, чтобы американцы – и я особенно – не получили никакого признания, словно люди, почти не воевавшие, что я в конце концов перестал говорить с ним».

У Эйзенхауэра было другое видение ситуации и иные приоритеты. «С повсеместным форсированием Рейна нашими войсками, с преодолением “линии Зигфрида”, где немцы потеряли столь значительные силы, была завершена вторая большая фаза нашей весенней кампании. Теперь нужно было рассмотреть сложившуюся обстановку и определить дальнейшие действия наших войск, чтобы осуществить третью фазу – окончательный разгром немецкой военной мощи и занятие территории Германии.

Первым шагом этой фазы оставалось окружение Рура. Эта операция всегда составляла важную часть наших планов, и в сложившихся условиях не было ничего, что говорило бы о какой-либо целесообразности отказа от этой задачи. Наоборот, теперь стало очевидным, что этот двойной охват не только окончательно и полностью отрежет промышленный Рур от остальной Германии, но и приведет к уничтожению одной из главных группировок, все еще остававшихся у противника».

Эйзенхауэра потом – и до сих пор – будут обвинять на Западе в преступной близорукости: он не захотел брать Берлин (который вообще-то в соответствии с ялтинскими договоренностями входил в советскую зону оккупации). На эту тему размышлял его вдумчивый биограф Стивен Амброз: «Более трех с половиной лет в центре внимания Эйзенхауэра был вермахт. А теперь Черчилль хотел, чтобы он думал не столько о немцах, сколько о русских. Эйзенхауэр сопротивлялся такому повороту событий. Для такого сопротивления имелись как политические, так и некоторые военные причины, самая важная из которых являлась и самой простой: Эйзенхауэр поверил бы в конец вермахта только после его безоговорочной капитуляции… Эйзенхауэр хотел быстрого, резкого и определенного конца войны».

Эйзенхауэр и сам объяснит свою логику: «Естественной целью за пределами Рура являлся Берлин – символ остававшейся немецкой мощи. Его взятие было важно как психологически, так и политически. Но, на мой взгляд, он не являлся ни логичной, ни наиболее желанной целью для войск западных союзников.

Когда в последнюю неделю марта мы стояли на Рейне, до Берлина оставалось триста миль. На пути к нему, в двухстах милях от нашего фронта, лежала река Эльба, служившая значительным естественным препятствием.

Русские войска прочно закрепились на Одере, захватив плацдарм на западном берегу этой реки, всего в тридцати милях от Берлина… Если бы мы задумали бросить достаточную группировку, чтобы форсировать Эльбу с единственной целью овладеть Берлином, то возникли бы следующие осложнения. Первое: по всей вероятности, русские окружили бы Берлин задолго до того, как мы подойдем туда. Второе: снабжение крупной группировки на таком расстоянии от основных баз снабжения, расположенных к западу от Рейна, привело бы к практическому отключению войск от боевых действий на всех остальных участках фронта… Было целесообразно быстро продвигаться вперед частью сил через Германию на соединение с советскими войсками, тем самым разделить страну на части и фактически исключить всякую возможность для немцев действовать как единое целое».

На пресс-конференции 27 марта репортер спросил Эйзенхауэра:

– Кто, по вашему мнению, будет раньше в Берлине – русские или мы?

– Видите ли, – отвечал Эйзенхауэр, – я думаю, что они должны сделать это просто из соображений близости цели. В конце концов, они всего в тридцати пяти милях от города. Их дистанция намного короче.

Кроме того, Эйзенхауэра беспокоила перспектива усиления немцев на юге Германии – в Альпах, откуда их было бы трудно «выковырять» и где, как громогласно объявил Гитлер, формировался новый «национальный редут» (что окажется большим блефом). Айк был уверен, что «существовала еще реальная возможность, что фанатически настроенные нацисты попытаются укрепиться в “национальном редуте”, и поэтому скорейший захват этого района оставался для нас важной задачей. Имелись также веские основания для того, чтобы ускорить наше запланированное наступление на севере в направлении на Любек. Наступление на Любек обеспечило бы захват последних баз немецких подводных лодок и устранило бы остатки этой некогда серьезной угрозы. Мы не могли предсказывать, как будут действовать немецкие оккупационные войска в Дании. Возможно, они предпочтут упорно обороняться, и на такой случай мы планировали проведение молниеносной операции против них».

Исходя из этих соображений, Эйзенхауэр решил: «Как только 12-я и 21-я группы армий осуществят полное окружение Рура, наш план следующих крупных наступательных операций будет состоять из трех основных частей. Первой частью предусматривалось мощное наступление войск 12-й группы армий Брэдли прямо через Центральную Германию… Вторую и третью части общего плана составляли быстрые наступательные операции на обоих наших флангах, после того как войска Брэдли встретятся с русскими где-то на Эльбе… Этот план в общих чертах был представлен генералиссимусу Сталину». Телеграмма Эйзенхауэра советскому Верховному главнокомандующему на этот счет от 28 марта вызвала взрыв в столицах Большой тройки.

Сталин так прямо слукавил, ответив Эйзенхауэру, что, по мнению советского командования, Берлин утратил свое прежнее стратегическое значение и основной удар Красная армия готовит на Дрезден, который является самым удачным местом для встречи союзников и Красной армии. Сталин извинится перед Айком за эту свою хитрость, когда тот посетит Москву в августе 1945 года.

Британцам решительно не понравился план Эйзенхауэра, а еще меньше сам факт его прямого общения со Сталиным. «Мне кажется, мы совершаем ужасную ошибку», – телеграфировал Монтгомери Бруку. Черчилль и британские военные руководители направили свой протест генералу Маршаллу, который фактически выполнял функции американского Верховного главнокомандующего.

Эйзенхауэру пришлось объясняться с Маршаллом, и он был резок: «Премьер-министр и его начальники штабов возражали против моей идеи разгромить немцев на западном берегу Рейна. Теперь они со всей очевидностью хотят меня отвлечь на крупномасштабные операции, не связанные с окончательным разгромом немцев».

Черчилль 31 марта сделал еще одну попытку, прислав Эйзенхауэру телеграмму: «Почему бы нам не форсировать Эльбу и не продвинуться как можно дальше на восток?» Он требовал, чтобы британцы первыми достигли Берлина и чтобы для выполнения этой цели 9-я американская армия Симпсона была включена в состав 21-й группы армий Монтгомери. Подобное решение, писал Черчилль, «позволит избежать низведения сил Его Величества до выполнения весьма ограниченных задач». Эйзенхауэр был обижен и продолжал настаивать на своей правоте. Рузвельт защищал Эйзенхауэра и пытался зарядить Черчилля оптимизмом: «Военные действия сегодня развиваются, по нашему мнению, весьма успешно, и мы можем надеяться, что крах гитлеризма наступит раньше, чем мы ожидали».

Первого апреля Черчилль направил Рузвельту послание, где уверил, что не намерен «хоть в какой-то мере дискредитировать или умалить престиж генерала Эйзенхауэра в его становящихся все более важными отношениях с русскими командующими на фронте». Премьер-министр предлагал покончить с «этими недоразумениями между друзьями и товарищами, вернейшими из всех, которые когда-либо сражались плечом к плечу как союзники», и переходил к главному – необходимости решительно нарушить ялтинские договоренности, по которым Берлин относился к советской зоне оккупации.

«Я вполне искренне говорю, что Берлин сохраняет важное стратегическое значение. Ничто не будет иметь такого психологического воздействия на все сопротивляющиеся нам немецкие войска, ничто не доведет их до такого отчаяния, как падение Берлина. Для немецкого народа это станет важнейшим признаком поражения. С другой стороны, если предоставить лежащему в развалинах Берлину выдерживать осаду русских, он, пока над ним развевается немецкий флаг, будет воодушевлять сопротивление всех немцев, находящихся под ружьем.

Эта проблема имеет еще один аспект, который нам с Вами следует рассмотреть. Армии русских, несомненно, займут Австрию и вступят в Вену. Если они возьмут также и Берлин, не укрепится ли в их сознании неоправданное представление, что они внесли основной вклад в нашу общую победу? Не породит ли это у них такое настроение, которое создаст серьезные и непреодолимые трудности в будущем? Я считаю, что ввиду политического значения всего этого мы должны продвинуться в Германии как можно дальше на восток, и, если Берлин окажется в пределах нашей досягаемости, мы, конечно, должны взять его. Такой курс представляется разумным и с военной точки зрения».

На следующий день Черчилль продолжал наставлять Эйзенхауэра: «Я считаю чрезвычайно важным, чтобы мы встретились с русскими как можно дальше на Востоке».

Разборки продолжились 6 апреля, когда Монтгомери вновь поднял этот вопрос перед Эйзенхауэром, сказав, что он чувствует недооценку американцами Берлина, который «обладает первостепенной важностью и что русские, без сомнения, придерживаются той же точки зрения, хотя и делают вид, что это не так!».

На следующий день Эйзенхауэр перенес решение этого конфликта в ОКНШ. Он писал: «Послание, которое я направил Сталину, было чисто военным шагом, предпринятым в соответствии с моими полномочиями и указаниями Объединенного англо-американского штаба, полученными ранее. Откровенно говоря, мне даже в голову не пришло предварительно посоветоваться с Объединенным англо-американским штабом, так как я считал, что отвечаю за эффективность военных операций на этом театре военных действий и было естественно спросить у руководителя русских войск относительно направления и времени их следующего крупного наступления и изложить ему в общих чертах свои намерения». Эйзенхауэр настаивал, что наступление на Берлин в военном смысле неразумно, а затем добавил: «Я первый признаю, что война ведется ради достижения политических целей, и, если Объединенный комитет начальников штабов решит, что необходимость захвата союзниками Берлина перевешивает чисто военные соображения на театре военных действий, я с радостью изменю свои планы и начну думать, как осуществить новую операцию».

ОКНШ ничего не изменил в директивах Эйзенхауэра. Маршалл в ответ доказывал британским начальникам штабов, что «психологические и политические преимущества, которые будут результатом возможного захвата Берлина раньше русских, не должны перевешивать очевидные военные императивы, которые, по нашему мнению, заключаются в полном разрушении немецких вооруженных сил».

Черчилль сыграл отбой. «Шторм начал спадать, поскольку ни одна из сторон не хотела разрыва. Британцы практически согласились на второстепенную роль Монтгомери. Черчилль, хорошо понимая необходимость англо-американской солидарности в послевоенный период, взял на себя инициативу в улаживании конфликта».

В начале апреля наступление союзников на Западном фронте заметно ускорилось. «Войска Брэдли на юге и Монтгомери – на севере продвигались с боями к намеченному месту встречи возле Касселя, – писал Эйзенхауэр. – Американская 9-я армия, шедшая в направлении на Берлин, встречала куда более упорное сопротивление, чем 1-я и 3-я армии, двигавшиеся из района Франкфурта. В результате наступавшие войска этих армий своим правым крылом вышли на восточную и северо-восточную окраины Рура, чтобы соединиться с колоннами 9-й армии Симпсона в районе Липштадта возле города Падерборн.

К 1 апреля, спустя ровно неделю после того, как 21-я группа армий форсировала Рейн в районе Везеля, наступавшие с севера и юга войска соединились, Рур был окружен, противник оказался в западне. Теперь немцы непрерывно терпели крупные поражения».

Происходившее на Западном фронте уже трудно было назвать настоящей войной. Отдельные полки, роты, взводы, а иногда даже несколько человек в джипе неслись вперед, отрываясь далеко от своих тылов. Большинство немецких частей были обездвижены из-за отсутствия горючего. Организованная оборона просто отсутствовала. Жуков подтверждал: «Из разговоров с Эйзенхауэром, Монтгомери, офицерами и генералами союзных войск мне тогда было известно, что после форсирования Рейна союзные войска серьезных боев с немцами не вели. Немецкие части быстро отходили и без особого сопротивления сдавались в плен американцам и англичанам… Какие потери понесла трехмиллионная американская армия, двигаясь от Рейна на восток, юго-восток и северо-восток? Оказывается, американцы потеряли всего лишь 8351 человека, в то время как число пленных немцев исчислялось сотнями тысяч солдат, офицеров и генералов». Неудивительно, что Сталин подозревал союзников в сговоре с немцами.

Соединившись у Липштадта, 9-я армия Симпсона и 1-я армия Ходжеса загнали в ловушку немецкую группу армий «Б» под командованием фельдмаршала Моделя, куда входили 15-я и 5-я танковые армии в составе 21-й дивизии. Среди развалин крупнейшего промышленного района Германии – Рура – она продержится 18 дней. Модель умолял фюрера разрешить отвод войск. Получив отказ, Модель подчинился и продолжил сражаться. 14 апреля окруженная группировка в результате ударов американцев в направлении Хагена с севера и юга была рассечена пополам.

Окружение армий Моделя в Руре оголило немецкий фронт. Через образовавшуюся брешь шириной 300 км передовые части американских 9-й и 1-й армий устремились к Эльбе. Вечером 11 апреля, преодолев за день около 100 км по шоссе из Ганновера, бойцы армии Симпсона вышли на Эльбу и уже в следующие два дня создали на восточном берегу два плацдарма – к северу и к югу от Магдебурга. В результате немецкой контратаки с северного плацдарма Симпсона выбили, но на южном он закрепился. 84-я дивизия Боллинга легко отбила контратаку частей немецкой 12-й армии генерала Венка. Части Боллинга навели переправы через Эльбу для 2-й танковой дивизии, и в ночь на 14 апреля американские танки громыхали по понтонным мостам, готовые устремиться на Берлин. Берлинская операция советских войск еще даже не началась. А американцев отделяло от Берлина всего 60 км.

И вновь возник большой соблазн попытаться взять Берлин раньше русских, о чем снова заговорили и политики, и генералы. Симпсон полагал, что сопротивление вермахта будет слабым. Он был уверен, что сможет добраться до Берлина раньше Красной армии, и попросил на это разрешение у Брэдли. Тот, в свою очередь, обратился к Эйзенхауэру. Он ответил:

– Нет.

Айк полагал, что Симпсону не удастся добраться до Берлина раньше русских, так что и пытаться не стоит. Кроме того, он поговорил с Брэдли, который оценил американские потери при взятии Берлина примерно в 100 тысяч человек. Оба они согласились с тем, что это было бы слишком большой ценой за престижную цель, от которой потом придется отказаться и отдать русским. Добавим, с Симпсоном на Эльбе было только 50 тысяч человек. Сталин готовился брать Берлин двумя с половиной миллионами.

В тот день надежды фюрера на то, что смерть Рузвельта переломит ситуацию и позволит ему повторить чудесную судьбу Фридриха Великого, пока не сбывались. 14 апреля бомбы союзников превратили Потсдам, город Фридриха, в груду камней.

Накануне Риббентроп велел эвакуировать персонал своего министерства в Фушль, а зарубежных дипломатов – в Бад-Гаштейн. 14 апреля начался исход германских и иностранных дипломатов из Берлина. Прощаясь с Риббентропом, японский посол в Германии Осима едва сдерживал слезы.

Зато для союзников по антигитлеровской коалиции тот день был отмечен интенсивной дипломатией и обширной перепиской. Если вы думаете, что Трумэн ответил словами благодарности Сталину за его слова соболезнования, то вы ошибаетесь. Такой ответ придет еще не скоро.

Но Молотов получил письмо от Гарримана: «Президент и государственный секретарь сообщают, что они приветствовали бы Ваше прибытие на конференцию в Сан-Франциско в данный момент как искреннее выражение Вашего стремления к сотрудничеству с президентом Трумэном в осуществлении планов создания новой организации безопасности, которые были намечены президентом Рузвельтом и подтверждены на Крымской конференции. Президент сообщает, что для него будет большим удовольствием увидеться с Вами в Вашингтоне… Мое правительство готово предоставить Вам для Вашего путешествия самолет С-54». Молотов ответил сразу же: «В ближайшие дни я выезжаю в Соединенные Штаты Америки, чтобы встретиться с президентом в Вашингтоне и для участия во главе делегации СССР в работах конференции в Сан-Франциско. Прошу принять мою благодарность за любезное предоставление правительством США самолета С-54 для моего перелета в Вашингтон».

Лететь решил с бо́льшим комфортом, чем в 1942 году, и по другому маршруту – на восток, что по тем временам было на пару дней дольше, но представлялось более безопасным.

Черчилль, пришедший в очевидное возбуждение от смены власти в Вашингтоне, в тот день просто фонтанировал письмами и телеграммами, причем самого разного свойства и порой противоположного содержания. Сталину он отправил примирительное письмо, в котором выразил надежду, что «недоразумение с “Кроссвордом” можно теперь считать ликвидированным… Я глубоко опечален смертью Президента Рузвельта, с которым у меня за последние пять с половиной лет установились узы очень близкой дружбы. Это печальное событие еще больше подчеркнуло значение того факта, что Вы и я связаны друг с другом многочисленными проявлениями любезности и приятными воспоминаниями даже в обстановке всех тех опасностей и трудностей, которые мы преодолели».

Далее Черчилль обратился к Трумэну с идеей ознаменовать предстоящую встречу сближающихся союзных войск одновременными заявлениями лидеров трех стран. Трумэн быстро дал добро: «Если Сталин согласен, я с удовольствием рассмотрю Ваш проект такого заявления». После чего британский премьер написал Сталину: «Быстро приближается славный момент соединения Ваших и наших войск в побежденной Германии. Я уверен, что если бы это событие было отмечено краткими обращениями по радио – Вашим, Президента Трумэна и моим, то это произвело бы ободряющее воздействие на наши народы». Затем Черчилль напомнил Сталину про свою инициативу выступить с совместным заявлением трех лидеров с предупреждением «немцам относительно безопасности союзных военнопленных, находящихся в их руках».

Сталин немедленно ответил: «1. Согласен с Вами, что было бы целесообразно дать короткое обращение к войскам от Вас, от Президента и от меня в связи с соединением наших войск, если, конечно, Президент Трумэн не будет возражать против этого… 2. Согласен также, что необходимо выпустить совместное предупреждение от имени трех правительств относительно безопасности военнопленных, находящихся в руках гитлеровского правительства. Текст предупреждения, полученный от Вас, не вызывает возражений».

Но корреспонденция, которая в тот день курсировала между Лондоном и Вашингтоном, и те разговоры, которые шли в американской столице, имели совершенно другой смысл и настрой.

Еще накануне британский премьер направил Трумэну телеграмму, в которой изложил аргументы в пользу жесткой линии и предупредил, что будет вынужден публично заявить о серьезных разногласиях с СССР по Польше на предстоящей парламентской сессии. В Государственном департаменте по-прежнему считали подход Черчилля слишком жестким. Стеттиниус в упомянутой ранее первой информационной записке для Трумэна утверждал, что в отношениях с русскими Черчилль «склонен отстаивать свою позицию с чрезмерной, на наш взгляд, жесткостью в деталях».

Трумэн в принципе согласился с такой оценкой и 14 апреля предпринял попытку уговорить Черчилля подождать со скандалом. «Ответ Сталина Вам и Президенту Рузвельту придает особую важность нашему следующему шагу. Хотя за малым исключением он не дает оснований для оптимизма, я твердо убежден, что нам следует сделать еще один заход». Трумэн предложил положить в основу послания Сталину собственный, подготовленный в Госдепартаменте проект.

Черчилль не настаивал на своем варианте послания и наставлял Кадогана: «Не может быть и речи о моей отдельной телеграмме Сталину, когда у нас есть преимущество совместных действий. Было бы величайшей ошибкой не присоединиться к новому режиму с самого начала, особенно когда они тверды и сильны». Но находившегося уже в Вашингтоне Идена Черчилль ориентировал на ужесточение текста совместного англо-американского заявления.

Иден был у Трумэна и затем делился впечатлениями с Черчиллем: «Полагаю, что в его лице мы будем иметь человека, который будет с нами лояльно сотрудничать, и я весьма ободрен этой первой беседой». Трумэн и Иден сразу же согласовали текст заявления Сталину – более жесткий по сравнению с первоначально предложенным президентом. При этом, как телеграфировал Черчиллю его министр иностранных дел, «Госдепартамент крайне озабочен тем, чтобы совместное послание было передано Сталину как можно скорее, дабы, если возможно, оно застало Молотова до его отлета в Вашингтон». Послание попадет в Москву, когда Молотов уже будет в пути.

Даже Черчилль был немного удивлен: «Трумэн предложил послать совместную декларацию Сталину. Конечно, документ, в котором излагалась американская позиция, вероятно, в основном уже был подготовлен Государственным департаментом ко времени прихода к власти президента. Тем не менее достойно удивления, что Трумэн смог так быстро заняться этим вопросом, несмотря на формальности, связанные со вступлением на пост президента и похороны своего предшественника».

Британский премьер на следующий день ответит Трумэну: «С большим удовлетворением прочитал Ваше послание № 1 и весьма благодарен за заверения в дружбе и товариществе, которые оно содержит… Я только что прочел проект совместного послания, которое Вы предлагаете направить Сталину. В принципе я согласен с изложенными в нем условиями… Важно как можно скорее показать наше единство во взглядах и действиях… Люблинское правительство остро ощущает настроения польской нации, которая, хоть и не питает враждебных чувств к России, тем не менее полна твердой решимости сохранить независимость и все с большей неприязнью взирает на временное польское правительство, по существу представляющее собой советскую марионетку».

Одновременно премьер наставлял главу своего МИДа предпринять усилия, чтобы приезд Молотова в США не свел на нет советско-американские разногласия. Этот визит, телеграфировал Черчилль, «может смягчить американцев – как Президента, так и Госдепартамент, и привести к общему ослаблению нашего фронта». Иден был солидарен с начальником: «Я полностью согласен, что мы не должны позволить запоздалой миссии Молотова ослабить наше совместное давление».

Мгновение 4

15 апреля. Воскресенье

Уходящая империя

В американском посольстве в Москве 15 апреля состоялась гражданская панихида по Рузвельту. Были Молотов со своими заместителями, наркомы, военачальники, дипкорпус, весь состав посольства США, все американские военнослужащие, оказавшиеся в тот день в городе, журналисты.

По окончании Гарриман поехал в Кремль – к Сталину. Разговор был не из приятных. За несколько недель до этого экипаж самолета американских ВВС на авиабазе близ Полтавы переодел поляка из Армии Крайовой в американскую форму, спрятал его в своем самолете и тайком вывез из СССР. Сталин возмущался, обвиняя ВВС США в сговоре с антикоммунистическим польским подпольем.

Это означает, сердито парировал Гарриман, что своими обвинениями Сталин «ставит под сомнение лояльность генерала Маршалла».

– Генералу Маршаллу я бы доверил свою жизнь. Виноват не он, а младший офицер.

– Рузвельт считал: основной проблемой, из-за которой произошло ухудшение советско-американских отношений, была Польша. Когда Молотов будет в Америке, ему следует попытаться найти общий язык на эту тему со Стеттиниусом и Иденом.

Сталин заверил Гарримана, что поручит Молотову найти с ними общий язык:

– И чем скорее, тем лучше.

О Польше в тот день не преминул напомнить Сталину и Черчилль, который обнадежил по поводу благоприятных перемен в позиции польского эмигрантского правительства: «Г-н Миколайчик посетил меня сегодня и после беседы сделал следующее заявление: «1. Я считаю, что тесная и прочная дружба с Россией является краеугольным камнем будущей польской политики в рамках более широкой дружбы Объединенных Наций… 3. Поддерживаю принятое в Крыму решение о созыве конференции руководящих польских деятелей с целью создания Правительства Национального Единства, возможно более широко и объективно представлявшего польский народ».

Предполагаю, что стоило откровенному русофобу Миколайчику произнести эти слова – даже премьер-министру Великобритании.

У Советского Союза, как ранее у Российской империи, был немалый опыт взаимодействия с Британской империей, по большей части – печальный. Альфой и омегой английской внешней политики веками было противостояние сильнейшей державе на Европейском континенте, и часто такой державой оказывалась Россия. А российско-британские противоречия в Центральной Азии не случайно назвали «Большой игрой». Были периоды союзнических отношений – во время Наполеоновских войн и Первой мировой войны, – но они моментально сходили на нет, как только исчезал общий враг. «Англичанка гадит» – слова, приписываемые Александру Васильевичу Суворову, произносились и многими другими его современниками и их потомками.

У советской власти в Великобритании (как, впрочем, и почти везде на Западе) имидж был чудовищный. Ленинский «Декрет о мире», а затем и Брестский мир были худшим из того, что могли себе представить союзники в Первой мировой войне в самом кошмарном сне. Герберт Уэллс, фантазия которого сама рождала инопланетных монстров, и то был удивлен: «Вождей большевиков рисовали в виде каких-то невероятных чудовищ, насыщавшихся кровью, грабежами и ведших самую безнравственную жизнь, перед которой бледнел даже разврат царского двора при распутинском режиме».

В Советском Союзе Уинстона Черчилля в отличие, скажем, от Гарри Трумэна знали очень хорошо.

Информация к размышлению

Сэр Спенсер-Черчилль, Уинстон Леонард. 70 лет. Премьер-министр Великобритании. Консерватор. Полковник кавалерии. Родился в Бленхеймском дворце в Вудстоке, графство Оксфордшир, в родовом имении герцогов Мальборо, ветвь семьи Спенсер. Отец – лорд Рэндольф Генри Спенсер-Черчилль – депутат палаты общин, канцлер казначейства (министр финансов). Мать – леди Рэндольф Спенсер, в девичестве – Дженни Джером, дочь Леонардо Джерома, владельца «Нью-Йорк таймс».

Учился в Хэрроу и Королевском военном училище. После присвоения звания служил в гусарском полку. Был направлен военным корреспондентом на Кубу, где пристрастился к сигарам и послеобеденной сиесте. В 1897 году участвовал в подавлении восстания пуштунских племен в Малаканде, проявлял храбрость в бою. Письма с передовой, собранные потом в книгу, принесли первую известность. Еще больший успех имел бестселлер «Война на реке», написанный Черчиллем между боями в Судане, где подавляли махдистское восстание.

В 1899 году выходит в отставку и отправляется военным корреспондентом на англо-бурскую войну в Южную Африку. Член палаты общин с 1900 года, один из лучших парламентских ораторов. В 1905 году стал заместителем министра по делам колоний. В 1908–1911 годах – председатель Совета по торговле. Два десятилетия занимал ключевые посты в кабинете министров – министр внутренних дел, первый лорд Адмиралтейства, министр вооружений, военный министр и министр авиации, министр по делам колоний. В 1924–1929 годах был канцлером казначейства.

В 1930-е годы руководил «группой Черчилля» в палате общин. Последовательный критик правительства Невилла Чемберлена за политику умиротворения гитлеровской Германии. С начала Второй мировой войны возвращается в кабинет министров на пост первого лорда Адмиралтейства. 10 мая 1940 года стал премьер-министром. Возглавил военные действия против Германии. С 22 июня 1941 года – сторонник создания антигитлеровской коалиции с Советским Союзом. Участник Тегеранской, Ялтинской и Потсдамской конференций.

Почетный член Британской академии. Лауреат Нобелевской премии по литературе за «Историю Второй мировой войны». По опросу ВВС назван величайшим британцем в истории.

Черчилля в СССР знали, пожалуй, даже слишком хорошо.

Он был влиятельным членом военного кабинета Дэвида Ллойд-Джорджа, который еще в декабре 1917 года согласовал с французами Конвенцию в отношении революционной России. Конвенция, как описывал ее Черчилль, «предусматривала оказание помощи генералу Алексееву и географическое разделение сферы действий этих двух держав… Французская зона должны была состоять из Украины и Крыма, а английская – из территорий казаков, Кавказа, Армении, Грузии и Курдистана… Все национальные войска в России, решившие продолжать войну, должны поддерживаться всеми средствами, которые только имеются в нашем распоряжении».

Черчилль и был главным архитектором программ помощи всем врагам советской власти – Колчаку, Деникину, Юденичу, а также политики прямой британской военной интервенции – на российском Севере, на Дальнем Востоке, в Сибири. Именно Черчилль помогал вооружению польской армии Юзефа Пилсудского, воевавшей с Красной армией в 1920 году. Имя Черчилля стало в СССР нарицательным – наряду с именами Чемберлена и Керзона – как квинтэссенция ярого антисоветчика. И свои взгляды он не менял. Вплоть до того момента, когда понял, что нацистская угроза куда опаснее советской.

В марте 1936 года Черчилль заявил в палате общин: «На протяжении 400 лет внешняя политика Англии состояла в том, чтобы противостоять сильнейшей, самой агрессивной, самой влиятельной державе континента… Заметьте, что политика Англии совершенно не считается с тем, какая именно страна стремится к господству в Европе… Ей безразлично, о каких правителях или странах идет речь; ее интересует лишь то, кто является самым сильным тираном или кто может превратиться в такого тирана». Для Черчилля, влиятельного парламентария, это был Гитлер, которого всячески умиротворял его однопартиец – премьер-министр Невилл Чемберлен, осуществивший Мюнхенский сговор с фюрером в 1938 году.

Черчилль был сторонником предложенного Москвой военного союза с СССР, против которого возражал тогдашний премьер-министр. «Если бы, например, по получении русского предложения Чемберлен ответил: “Хорошо. Давайте втроем объединимся и сломаем Гитлеру шею” или что-нибудь в этом роде, парламент бы это одобрил. Сталин бы понял, а история могла бы пойти по иному пути. Во всяком случае, по худшему пути она пойти не могла», – замечал Черчилль. Он резко критиковал Чемберлена за фарс с переговорами о военном союзе в Москве летом 1939 года, куда Лондон отправил второстепенные фигуры без полномочий такой союз заключать, что для СССР «было фактически оскорбительным». Он не понимал Чемберлена, который трижды лично летал к Гитлеру, но заявлял, что поездка в Москву, скажем, британского министра «была бы унизительна».

После этого Черчилля не сильно удивило желание Кремля договориться с немцами, и он был одним из немногих на Западе, кто весьма спокойно отнесся к пакту Молотова – Риббентропа, предвидя уже тогда возможность советско-британского партнерства против Гитлера. Черчилль подчеркивал, что «Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германских армий, с тем чтобы русские получили время и могли собрать силы со всех концов своей колоссальной империи… Если их политика и была холодно расчетливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной».

Выступая по радио 1 октября 1939 года, Черчилль заявил: «Россия проводит холодную политику собственных интересов. Мы бы предпочли, чтобы русские армии стояли на своих нынешних позициях как друзья и союзники Польши, а не как захватчики. Но для защиты России от нацистской угрозы явно необходимо было, чтобы русские армии стояли на этой линии. Во всяком случае, эта линия существует, и, следовательно, создан Восточный фронт, на который нацистская Германия не посмеет напасть.

Я не могу вам предсказать, каковы будут действия России. Это такая загадка, которую чрезвычайно трудно разгадать, однако ключ к ней имеется. Этим ключом являются национальные интересы России… Я думаю, что Россия всегда будет действовать сообразно ее собственным интересам, и не могу поверить, чтобы она сочла победу Германии и последующее установление германского господства в Европе отвечающими ее интересам».

В день нападения Гитлера на Францию в 1940 году Чемберлен подал в отставку. Премьер-министром стал Черчилль. 13 мая он предложил нации «только кровь, тяжелый труд, слезы и пот».

Франция и Англия, настроенные на длительную позиционную войну, оказались совершенно не готовы к немецкому блицкригу. Франция была разбита, и Великобритания осталась, по сути, один на один с Германией. Однако неудача, постигшая немцев в воздушной в битве за Англию, отсутствие у них флота, достаточного для десантирования на острова, вынудили Гитлера отменить операцию «Морской лев», предусматривавшую вторжение в Британию. Но война продолжалась – с переменным успехом. Британцы одерживали победы над итальянцами в Северной Африке. Немцы теснили англичан на Балканах, захватив Грецию. Потеря Крита в мае 1941 года стала последним крупным поражением Британии в Европе. Лондон превратился в главную резиденцию правительств в изгнании захваченных европейских государств, проявлявших большую дипломатическую активность и добивавшихся освобождения своих стран от фашистов.

Черчилль, узнав о нападении на СССР 22 июня 1941 года, воскликнул: «Ставлю обезьяну против мышеловки, что русские будут сражаться, причем успешно, минимум два года».

На жаргоне игроков на скачках «обезьяна» означала купюру в 500 фунтов, а «мышеловка» – 1 соверен, золотую монету достоинством 1 фунт. Вечером по радио он скажет: «Никто более меня не был последовательным противником коммунизма последние двадцать пять лет. И я не откажусь ни от одного своего слова, высказанного по этому поводу. Но все это меркнет перед драмой, которая разворачивается ныне… Каждый, кто сражается против нацизма, получит нашу поддержку. Из этого следует, что мы окажем России любую возможную помощь». В узком кругу Черчилль не скрывал чувств: «Передо мной стоит только одна цель – уничтожение Гитлера, отчего моя жизнь заметно упростилась. Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы благожелательно отозвался о дьяволе в палате общин».

Партнерство было непростым, и переписка между Сталиным и Черчиллем отражает драматизм и неоднозначность двустороннего взаимодействия. «Сталинско-молотовский стиль в духе большевистской прямоты нередко резал слух хорошо воспитанных англо-американцев, привыкших к более обтекаемым и вежливым формулировкам. Особенно страдал от этого самолюбивый и обидчивый Черчилль, которого мало утешало, что Сталин и Молотов, как говорили в Форин офисе, «ведь не учились в Итоне или Хэрроу». То, что в Кремле казалось верхом обходительности, на Даунинг-стрит могло восприниматься как оскорбительная грубость. Со своей стороны советские вожди видели в приторной вежливости и многословии англосаксов «буржуазное лицемерие», скрывавшее их подлинные настроения и намерения», – замечали исследователи переписки. В донесениях советской разведки Рузвельт обозначался уважительной кличкой «Капитан», а Черчилль говорящей кличкой «Кабан».

Черчилль и Сталин в годы войны встречались не только в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Британский премьер дважды прилетал в Москву. Первый раз – в 1942 году, чтобы объяснить, почему, несмотря на все свои торжественные обещания, данные в ходе визита Молотова в Лондон и Вашингтон, союзники не откроют второй фронт в 1942 году (не откроют они его и в 1943-м). Второй раз – в октябре 1944 года, чтобы обговорить со Сталиным возможное разграничение зон взаимных интересов в Европе, что нашло воплощение в знаменитой «процентной сделке». Тогда Черчилль сказал Сталину:

– Я подготовил довольно грязный и грубый документ… Американцы будут поражены этим документом. Но маршал Сталин – реалист, я тоже не отличаюсь сентиментальностью.

В мемуарах Черчилль написал: «Создалась деловая атмосфера, и я заявил:

– Давайте урегулируем дела на Балканах. Ваши армии находятся в Румынии и Болгарии. У нас есть там интересы, миссии и агенты. Не будем ссориться из-за пустяков. Что касается Англии и России, согласны ли вы на то, чтобы занимать преобладающее положение на 90 процентов в Румынии, на то, чтобы мы занимали также преобладающее положение на 90 процентов в Греции и пополам – в Югославии?

Пока это переводилось, я взял пол-листа бумаги и написал:

«Румыния: Россия – 90 процентов. Другие – 10 процентов.

Греция: Великобритания (в согласии с США) – 90 процентов. Россия – 10 процентов.

Югославия – 50:50 процентов.

Венгрия – 50:50 процентов.

Болгария: Россия – 75 процентов. Другие – 25 процентов».

Я передал этот листок Сталину, который к этому времени уже выслушал перевод. Наступила небольшая пауза. Затем он взял синий карандаш и, поставив на листке большую птичку, вернул его мне. Для урегулирования всего этого вопроса потребовалось не больше времени, чем нужно было для того, чтобы это написать… Затем наступило длительное молчание. Исписанный карандашом листок бумаги лежал в центре стола. Наконец я сказал:

– Не покажется ли несколько циничным, что мы решили эти вопросы, имеющие жизненно важное значение для миллионов людей, как бы экспромтом. Давайте сожжем эту бумажку.

– Нет, оставьте ее себе, – сказал Сталин».

В телеграмме Рузвельту, которая тогда же ушла за подписями Сталина и Черчилля, о деталях «процентной сделки» не говорилось.

В конце 1944 – начале 1945 года Черчилль ввел британские войска в Грецию, которые жестоко расправились с греческими коммунистами, освободившими страну от немецко-фашистских захватчиков. Сталин, памятуя о сделке, не стал вмешиваться, хотя легко мог бы организовать в Греции коммунистическое правительство. Зато Черчилль бурно протестовал против тех правительств, которые Москва наделяла властью в Румынии, Югославии и, конечно же, Польше.

Теперь, когда война заканчивалась, настроение Черчилля стало заметно меняться. Как отмечала его биограф Франсуа Бедарида, «он все острее осознавал, что лишился того положения, которое некогда занимал, – положения в центре международной политической арены».

Британская империя была единственным крупным государством, участвовавшим во Второй мировой войне от начала до конца. Под руководством Черчилля она стала бесспорным членом Большой тройки.

Ее вооруженные силы проявили себя на море, суше и в воздухе куда лучше, чем в Первой мировой войне. У Британии были мощнейшие союзники. Битва за Атлантику против немецких подлодок была выиграна еще в 1943 году, тогда же немцы капитулировали в Северной Африке. Англо-американские войска контролировали большую часть Италии и уже стояли в центре Германии.

Королевский военно-морской флот насчитывал свыше 1000 боевых кораблей, почти 3000 малых военных судов и 5500 десантных судов. Стратегическая бомбардировочная авиация Королевских военно-воздушных сил по численности и возможностям была второй в мире – после американской. Весной 1945-го британские и американские самолеты обрушивали на Германию каждую ночь больше бомб, чем немцы сбрасывали на Британию за любой месяц войны. Только за три ночные бомбардировки – с 13 по 15 февраля – на центр Дрездена упали 2 тысячи тонн фугасных и зажигательных бомб. Кипела вода в фонтанах, старинные каменные дома превращались в груды обломков. Точное количество погибших неизвестно, считается, что от 20 до 30 тысяч человек.

Однако война очень дорого обошлась Великобритании. В отличие от Америки она не приобретала, а теряла. Выходя из войны победителем, Лондон оказывался и крупнейшим должником. Британии почти нечего было экспортировать. Половина продовольствия ввозилась из-за границы. Основные продукты, мыло, одежду, бумагу выдавали по карточкам. В свободной продаже оставалась конина, к которой уже относились без предубеждения. Отпуск бензина, угля строго нормировался. Не хватало даже виски.

Лондон и его окрестности, как и многие другие города, подверглись сильным разрушениям от немецких бомбардировок. С лета 1944 года до конца марта 1945-го на Англию летели грозные Фау-1 и Фау-2 – ракеты среднего и дальнего радиуса действия. Высота полета Фау-2 составляла 60 километров, скорость – 5 тысяч километров в час. Их боеголовки несли тонны взрывчатки и производили колоссальные разрушения. Противопоставить такому оружию было нечего. До Лондона долетело порядка 1100 ракет Фау-2. Немцы разрушили или повредили в Англии 750 тысяч домов. Коммунальные службы в стране не работали.

«На пути к победному завершению войны британцы перенапрягли свои силы, исчерпали запасы золота и долларов, износили станки и (несмотря на потрясающе эффективную мобилизацию материальных и человеческих ресурсов) стали сильно зависеть от американских поставок вооружения, боеприпасов, продовольствия и всего прочего, что требовалось для продолжения борьбы», – замечал Пол Кеннеди.

Еще недавно Британия была всемирным банкиром. Теперь она задолжала иностранным кредиторам более 40 млрд долл. В конце войны Рузвельт – полушутя-полусерьезно – предложил «унаследовать Британскую империю после разорившихся владельцев».

«Имея англо-американское происхождение, Черчилль был уверен, что ключ к победе, которая, конечно, вернет Британской империи ее status quo ante, – это альянс англоязычных народов», – пишет самый цитируемый современный историк Ниал Фергюсон. С начала войны Черчилль связывал свои надежды в первую очередь с Соединенными Штатами. В своих речах и радиопередачах он сначала намекал, а потом и прямо говорил, что спасение придет с другого берега Атлантики. Спасение, правда, пришло скорее с берегов Волги.

Но действительно без американских денег и оружия британская армия была бы бессильна против Германии. При этом выяснилась одна немаловажная деталь. Как выразился один американский государственный деятель, «Америка – приходящая держава, Британия – уходящая». Английские официальные лица на переговорах оказывались в положении скромного просителя.

Джон Мейнард Кейнс был самым влиятельным экономистом XX века. Так считал он сам, об этом знала вся британская элита, включая премьера. Но когда Кейнс во главе британской делегации приезжал в Вашингтон, его воспринимали иначе. Для чиновников из Министерства финансов США он был просто «одним из этих всезнаек», которому к тому же все время нужны были деньги, а их и так не хватало. Кейнс тоже терпеть их (не деньги) не мог и утверждал, что Америка пыталась «выклевать Британской империи глаза». Поставки по ленд-лизу обошлись Британии в 26 млрд долл., вдвое больше, чем она смогла позаимствовать у собственных доминионов и колоний.

Отношения между США и Великобританией оказались омрачены и тем, что Рузвельт, подняв на щит идею защиты свободы от порабощающей фашистской тирании, начал намекать на необходимость предоставить эту свободу и народам, находящимся под колониальным гнетом (на предоставление гражданских прав собственному негритянскому населению Рузвельт не замахивался). «Для американцев, выросших на мифе о своей борьбе за свободу от британского угнетения, прямое управление подчиненными народами было неприемлемым… Рано или поздно все должны научиться быть такими, как американцы, – самостоятельными и демократичными (если необходимо, находясь на мушке)», – замечает Фергюсон.

– В вашей крови четыреста лет ненасытного инстинкта, – заявил американский президент Черчиллю в 1943 году, – и вы совершенно не понимаете, как страна может не желать приобрести землю где-либо, если она может получить ее.

Вызов святая святых – Британской империи – был брошен, и Черчилль, верный защитник империи и монархии, его принял. Однажды, когда Рузвельт надавил на него, чтобы Лондон вернул Гонконг Китаю в качестве жеста доброй воли и подумал о независимости Индии, Черчилль взорвался и заявил:

– На американский Юг следует направить группу международных наблюдателей.

Лозунгом Черчилля стало: «Руки прочь от Британской империи!»

– Она не должна быть ослаблена или опозорена, как бы это ни понравилась сентиментальным торговцам на родине или каким бы то ни было иностранцам.

Но сохранять Британскую империю становилось все сложнее.

«Война нанесла империи смертельный удар», – констатировал английский историк Джереми Блэк. Падение «неприступного» Сингапура в руки японцев в феврале 1942 года рассматривалось как едва ли не самое унизительное поражение Великобритании со времен американской войны за независимость. «Сдача Сингапура подорвала престиж Британии в Азии. В сочетании с необходимостью заручиться поддержкой Индии в борьбе с наступающими японскими войсками она ознаменовала собой конец империи на Индийском субконтиненте, в сердце британского империализма». В глазах очень многих ее подданных в колониях и доминионах Британия теряла авторитет. Экономические основания империи были подточены. Союзники-доминионы, особенно Австралия, все чаще были вынуждены обращаться за поддержкой к Соединенным Штатам. Все большему количеству британцев – особенно социалистам и другим людям левых взглядов, хотя точно не Черчиллю и его команде, – было не до империи.

Именно стремление Лондона не допустить какого-либо вмешательства других стран в дела британских колоний явилось главной причиной согласия Черчилля на введение права вето для всех участников будущего Совета Безопасности ООН (на чем настаивал и СССР). Премьер-министр надеялся с помощью вето пресекать даже попытки рассмотрения вопросов о судьбе его империи в международной организации.

Рузвельт вместо колониальной системы хотел видеть систему международной «опеки» для колоний всех европейских держав, что имело бы целью их продвижение к независимости. Англичане же рассматривали эти предложения как прикрытие для создания неформальной экономической империи Соединенных Штатов. Что было небезосновательным с учетом того, что американская инициатива об «опеке» не распространялась на Гавайские острова, Гуам, Пуэрто-Рико и Виргинские острова, де-факто являвшиеся американскими колониями. Также в списке не было длинного перечня островов Атлантики и Тихого океана, которые уже использовались под базы военно-морских и военно-воздушных сил США или могли бы быть использованы в этом качестве.

Вообще для американцев, которые, как мы помним, уже активно искали места для базирования своих вооруженных сил по всему земному шару, наиболее удобным местом выглядела именно Британская империя, над которой все еще никогда не заходило солнце. Вашингтон, получив доступ своих кораблей к британским портам, теперь добивался такой же возможности для самолетов всех стран. Черчилль сопротивлялся и в письме к Рузвельту 28 ноября 1944 года не соглашался с тем, что «Британской империи предлагается предоставить свои бесценные и незаменимые базы для воздушного транспорта во всем мире в распоряжение таких стран, которые в состоянии использовать их. Это означает, конечно, в первую очередь и в основном предоставить их в распоряжение Соединенных Штатов».

Со своей стороны Рузвельт не мог поверить, что британский народ «хотел бы, чтобы авиация, в которой вам, как и нам, предстоит великое будущее, была задавлена и удушена лишь потому, что наш народ в данный момент находится в менее благоприятном для конкуренции положении. Вы говорите, что Британской империи предлагается предоставить свои базы во всем мире в распоряжение других стран. Конечно, это так… Где была бы теперь Англия, если бы судоходство подвергалось таким ограничениям? Где она будет, если им станет подвергаться авиация? Я не могу поверить, что Вы в такое время не хотите соглашения!»

Американцы умели и умеют быть настойчивыми.

Великобритания уже не надеялась одержать победу в той партии, которая стояла на шахматной доске к концу войны. Поэтому Черчилль делал все, что от него зависело, чтобы перевернуть доску.

Он сделал свой выбор. Он с Америкой, партнером тяжелым, но могущественным. И против той силы, которая на глазах становилась доминирующей на Европейском континенте, – Советского Союза.

Вместо прагматики партнерства военных лет, как обычно, на первый план выводился вопрос о ценностях. 8 марта 1945 года премьер-министр писал Рузвельту: «Полагаю, Вы согласитесь со мной, что здесь затрагивается далеко не только судьба Польши. Я чувствую, что это дело явится показателем того, какой смысл мы и русские вкладываем в такие понятия, как демократия, суверенитет, независимость, представительное правительство, свободные и беспрепятственные выборы». А о чем еще говорить герцогу, возглавляющему монархическую империю с наследственной верхней палатой парламента.

Помните, что сказал Черчилль 22 июня 1941 года? Он рассматривал альянс с СССР как своего рода сделку с дьяволом. Теперь он был бы рад от нее освободиться.

Осенью 1944 года, пишут английские историки Уильям Манчестер и Пол Рейд, «британские начальники штабов уже составили документ для Министерства иностранных дел, в котором рассматривалась возможность превращения России в будущего противника. В то время, написал Брук, министерство “не допускало, что Россия когда-нибудь может стать враждебной” и посчитало “недопустимым” со стороны начальников штабов планировать войну с нынешним британским союзником. Однако составление планов на случай непредвиденных обстоятельств входило в обязанности военных планировщиков. Иден утвердил документ».

Черчилль к апрелю 1945-го уже четко (но конфиденциально) формулировал свою новую философию. «В этот период я мог лишь предупреждать и взывать. Уничтожение военной мощи Германии повлекло за собой коренное изменение отношений между коммунистической Россией и западными демократиями. Они потеряли своего общего врага, война против которого была почти единственным звеном, связывавшим их союз. Отныне русский империализм и коммунистическая доктрина не видели и не ставили предела своему продвижению и стремлению к окончательному господству». Из этого следовало несколько практических выводов:

«во-первых, Советская Россия стала смертельной угрозой для свободного мира;

во-вторых, надо немедленно создать новый фронт против ее стремительного продвижения;

в-третьих, этот фронт в Европе должен уходить как можно дальше на Восток;

в-четвертых, главная и подлинная цель англо-американских армий – Берлин;

в-пятых, освобождение Чехословакии и вступление американских войск в Прагу имеет важнейшее значение;

в-шестых, Вена – и, по существу, вся Австрия – должна управляться западными державами, по крайней мере на равной основе с русскими Советами;

в-седьмых, необходимо обуздать агрессивные притязания маршала Тито в отношении Италии;

наконец – и это главное – урегулирование между Западом и Востоком по всем основным вопросам, касающимся Европы, должно быть достигнуто до того, как армии демократии уйдут или западные союзники уступят какую-либо часть германской территории, которую они завоевали или, как об этом вскоре можно будет писать, освободили от германской тирании». Он готов был к новой схватке – с Советским Союзом.

Однако Черчилль не был бы собой, если бы одновременно не вел и прямо противоположную игру – в верного союзника СССР, которому Британия столь многим обязана в этой войне и которым так восхищалось британское общественное мнение. 2 апреля в Москву приехала супруга Черчилля – Клементина, возглавлявшая британский комитет «Фонд помощи России». В Центральном аэропорту ее встречала супруга Молотова Полина Жемчужина во главе множества официальных лиц. С Клементиной отдельно встретились и Сталин, и Молотов. Ей выделили специальный поезд, на котором Клементина в течение месяца посетила более десятка городов, она была в Сталинграде и Ленинграде, Артеке и лагере репатриируемых военнопленных в Одессе, в военных госпиталях, санаториях. Она была награждена орденом Трудового Красного Знамени, а если бы Молотов вовремя не обнаружил недосмотр посла Гусева, могли бы вручить боевой орден Отечественной войны 1-й степени. 7 апреля она протянула Молотову ручку с золотым пером и сказала, что Уинстон просил передать ее Сталину с просьбой писать ему только дружественные послания. Молотов, который и был основным автором посланий, заметил, что пишет исключительно карандашом.

На протяжении уже нескольких лет Советский Союз рассказывал миру о зверствах немецких войск на нашей земле, в других странах. Молотов своим карандашом написал на этот счет несколько официальных заявлений, адресованных мировому сообществу, – с фактами, деталями, фотографиями. В мире это не воспринималось. Или воспринималось как советская пропаганда. На Западе никто не мог поверить, что та машина массового истребления людей, которая была создана Гитлером и другими немецкими военными преступниками, вообще мыслима.

Британская армия 15 апреля освободила концентрационный лагерь в Бельзене. То, что англичане там увидели, повергло их больше чем в шок. Американцы и англичане сами открывали для себя правду о нацизме.

Известный американский журналист Патрик Гордон-Уокер передал в тот день прямо из Бельзена репортаж для радиослушателей в Соединенных Штатах. Он рассказал об увиденных им самим 30 тысячах трупов. О 35 тысячах человек на грани смерти. О детском бараке, доверху набитом маленькими телами. Свой репортаж Гордон-Уокер закончил словами:

– Обращаюсь к вам, кто слушает меня на родине, – это лишь один лагерь. Существует много других. Вот то, против чего вы сражаетесь.

В бункер Гитлера под канцелярией, откуда он не выходил с начала апреля, в тот день приехала Ева Браун и заняла небольшую квартиру по соседству с ним.

Она была дочерью небогатых баварских бюргеров. Отец Евы преподавал в мюнхенской школе художественного ремесла. В момент знакомства с Гитлером – в год его прихода к власти – она работала ассистенткой в фотоателье Генриха Гофмана, который впоследствии стал личным фотографом фюрера. Собственно, Гофман их и познакомил. Это произошло спустя год-два после самоубийства Гели Раубал, племянницы Гитлера, к которой, пожалуй, единственный раз в своей жизни он питал страстную любовь.

Родители Евы первоначально решительно возражали против ее связи с Гитлером, но куда им было до фюрера германского народа. Да и сердцу не прикажешь… Ева хотела семейного счастья, но ее избранник имел свои взгляды на брак.

Гитлер был идейным холостяком. «Он был убежден, – пишет Марлис Штайнер, – что гений не имеет права заводить потомство, обреченное быть несчастным, ибо все вокруг будут ждать от такого ребенка повторения блеска его прародителя… Жена, говорил он, не поймет мужа, который не уделяет ей достойного внимания; проклятие любого брака – это вопрос о правах. Лучше иметь любовниц; их ни к чему не надо принуждать, а любой знак внимания они воспринимают как дар».

Ева вначале считалась экономкой в огромной альпийской резиденции фюрера в Берхтесгадене, где ей отвели просторные апартаменты и где она являлась полной хозяйкой. Но своим отношением к браку и семейной жизни ее любовник доводил Еву Браун до отчаяния. Она плохо переносила длительную разлуку с ним и в первые годы их отношений дважды пыталась покончить с собой.

Затем Гитлер купил Еве роскошно обставленную виллу в Богенхаузене, предместье Мюнхена. Постепенно она смирилась со своей непонятной ролью – ни жена, ни любовница.

Начальник личной охраны фюрера Ганс Раттенхубер расскажет (на допросе в НКВД): «Браун играла значительную роль в личной жизни Гитлера и оказывала на него большое влияние. Многие приближенные опасались ее, в том числе даже Мартин Борман, которого все боялись и ненавидели. В политику Браун не вмешивалась и в общественной жизни никогда ничем не проявляла себя: она была пустой женщиной, занимавшейся нарядами и уходом за собой».

«Она не была ни маркизой Помпадур, ни Лолитой Монтес», – замечал Уильям Ширер.

Двенадцать лет Гитлер был связан с Евой Браун. Однако это был один из тщательно оберегаемых секретов рейха. В Германии не было известно ее имя. Даже Гудериан напишет: «Я лично никогда ничего не знал об этих отношениях, никогда не видел Евы Браун, хотя, бывало, месяцами почти каждый день встречался с Гитлером или с его приближенными».

Теперь она была с Гитлером. В бункере под Рейхсканцелярией.

Хорошей новостью для Гитлера в тот день стало и то, что закончила свое развертывание – насколько это было возможно – 12-я армия генерала Венка. 15 апреля ее командование получило приказ освободить из окружения в Гарце 11-ю армию ударами с севера и с востока. В ночь с 15 на 16 апреля войска 12-й армии ликвидировали американский плацдарм южнее Магдебурга и значительно сузили второй плацдарм в районе Барби. Но уже на следующий день не полностью сформированные дивизии «Клаузевиц» и «Шлагетер» натолкнулись на второй эшелон продвигавшейся к Эльбе 9-й американской армии Симпсона и вступили в пятидневное сражение севернее Брауншвейга.

12-я армия в отличие от многих других немецких соединений на Западном фронте готова была драться. Гитлеровский генерал фон Типпельскирх был убежден, что «боевые действия новой армии составляют славную страницу борьбы немецкого народа, образец верности своему долгу, исполнявшемуся молодыми солдатами с чистым сердцем и верой в смысл и необходимость их жертв. Эти бои имеют право претендовать на немеркнущую славу, как символ лучших качеств немецкого солдата. Кроме того, в последние дни своего существования 12-я армия своими самоотверженными действиями спасла от русского плена много десятков тысяч немецких солдат и беженцев».

Рано утром 15 апреля Симпсона, который все еще рвался на Берлин, вызвали в штаб 12-й группы армий под Висбаденом. Когда самолет приземлился, командующий группой генерал Брэдли уже ждал его на аэродроме. Не тратя лишних слов, Брэдли жестко сказал, что 9-я армия должна остановиться на Эльбе. Наступления на Берлин не будет.

– Откуда, черт побери, ты это взял? – спросил Симпсон.

– От Айка, – ответил Брэдли.

Симпсон, по его словам, ошеломленный и удрученный, вернулся в свой штаб, размышляя, как сообщить об этом офицерам и личному составу, и без того пребывавшим в грусти по поводу смерти Рузвельта.

Эйзенхауэр принял правильное решение. Сталин никогда бы не позволил американцам взять Берлин раньше него.

В то время, когда американская 9-я армия остановилась и вела бои с частям Венка, вперед пошли 3-я армия Паттона и 7-я армия Ходжеса.

Перед 7-й армией была поставлена задача совершить глубокий обход и во взаимодействии с находившейся на Рейне 1-й французской армией взломать Рейнский фронт южнее Мангейма – вплоть до Базеля – и овладеть Южной Германией. Завязались ожесточенные пятидневные бои за Нюрнберг – город нацистской славы, где проходили съезды НСДАП, – который по приказу Гитлера должен был обороняться до последней возможности.

В это время 3-я американская армия нанесла удар по обе стороны Дуная и через Богемский лес – с выходом к нижнему течению реки Энс и на рубеж Линц, Ческе-Будеёвице, Пльзень, Карловы Вары – сближалась с советскими войсками, тоже начавшими наступление на территории Чехословакии.

15 апреля пришел в движение 4-й Украинский фронт, которым командовал генерал армии Андрей Иванович Еременко. Вот его рассказ: «К началу апреля 1945 года перед войсками фронта оборонялись в общей сложности 22 дивизии гитлеровцев, том числе 5 танковых… Десятидневные бои свидетельствовали о решении противника упорно оборонять Моравска-Остравский промышленный район». Это был последний остававшийся в распоряжении Берлина каменноугольный бассейн и один из главных арсеналов рейха. «Оборона противника рассекалась в нескольких направлениях, одновременно с этим брались в клещи два наиболее важных опорных пункта на пражском направлении – Моравска-Острава и Оломоуц». Операция проводилась совместно с войсками 2-го Украинского фронта.

«14 апреля армиям фронта был отдан приказ: в ночь на 15 апреля войскам занять исходное положение. Утром 15 апреля началось наступление». В 10 вечера Еременко передал в Москву донесение: «Перейдя в наступление, войска фронта прорвали сильную, заблаговременно укрепленную оборону противника и продвинулись вперед до 8 км». Но командующий фронтом был недоволен: «Было совершенно ясно, что темпы наступления слабые. Выявилось превосходство противника в танках. Заблаговременно подготовленные укрепления и заграждения также весьма существенно замедляли продвижение войск».

А войска 2-го Украинского фронта приступали к взятию Брно, для чего была создана ударная группа, в которую вошли 53-я армия генерал-лейтенанта Манагарова, 6-я гвардейская танковая генерал-полковника Кравченко и 1-я гвардейская конно-механизированная группа генерал-лейтенанта Плиева. «Овладеть городом намечалось путем двухстороннего обхода силами подвижных соединений и фронтального удара стрелковых войск, – напишет в мемуарах Исса Александрович Плиев. – Важнейший промышленный центр Чехословакии, крупнейший узел дорог, большой административно-политический центр, город Брно имел для гитлеровцев огромное стратегическое значение. Здесь были такие военные заводы, как “Шкода”, “Зброевка”, большие запасы боеприпасов и других материально-технических средств. Здесь враг создал мощный узел сопротивления.

В 10 часов 15 апреля войска 1-й гвардейской конно-механизированной группы… перешли в наступление. До самого Брно противник оказывал исключительно упорное сопротивление. Шли непрерывные кровопролитные бои за каждую высоту, каждый дом, каждый тактический рубеж. Атаки сменялись контратаками… Действия войск связывались сложным рельефом, более выгодным для обороны, чем для наступления, труднопроходимыми участками местности, вынуждавшими порой на руках подтягивать артиллерию, тяжелые минометы, автомашины… Это было непрерывное сражение, не прекращавшееся ни днем, ни ночью».

А нацеленная на Берлин советская группировка войск – крупнейшая для одной битвы за всю историю войн в мире – изготовилась для решающего удара.

Мгновение 5

16 апреля. Понедельник

На Берлин!

Маршал Георгий Константинович Жуков был вызван в Ставку Верховного Главнокомандования 29 марта. «Вообще И. В. Сталин никогда не обсуждал с командующими фронтами замысла целой кампании, – знал Жуков. – Он ограничивался обсуждением лишь одной конкретной операции фронта или группы фронтов». При себе он уже имел почти готовый план наступления 1-го Белорусского фронта на Берлин.

«Поздно вечером того же дня И. В. Сталин вызвал меня к себе в кремлевский кабинет. Он был один… Молча протянув руку, он, как всегда, будто продолжая недавно прерванный разговор, сказал:

– Немецкий фронт на Западе окончательно рухнул, и, видимо, гитлеровцы не хотят принимать мер, чтобы остановить продвижение союзных войск. Между тем на всех важнейших направлениях против нас они усиливают свои группировки…

Раскурив трубку, Верховный продолжал:

– Думаю, что драка предстоит серьезная… Когда наши войска могут начать наступление на берлинском направлении?

– Через две недели 1-й Белорусский фронт сможет начать наступление…

Затем он подошел к письменному столу… и достал письмо.

– Вот, прочтите…

В нем сообщалось о закулисных переговорах гитлеровских агентов с официальными представителями союзников, из которых становилось ясно, что немцы предлагали союзникам прекратить борьбу против них, если они согласятся на сепаратный мир на любых условиях…

– Ну что вы об этом скажете? – спросил И. В. Сталин.

И, не дожидаясь ответа, тут же заметил:

– Думаю, Рузвельт не нарушит ялтинской договоренности, но вот Черчилль, этот может пойти на все.

Вновь подойдя к письменному столу, он позвонил А. И. Антонову и приказал ему тотчас прибыть… Обратившись к Антонову, Верховный сказал:

– Позвоните Коневу и прикажите 1 апреля прибыть в Ставку с планом операции 1-го Украинского фронта, а эти два дня поработайте с Жуковым над общим планом».

Информация к размышлению

Жуков Георгий Константинович. 48 лет. Член ВКП(б) с 1919 года. Маршал Советского Союза. Заместитель Верховного главнокомандующего, первый заместитель народного комиссара обороны, командующий 1-м Белорусским фронтом.

Родился в деревне Стрелковка Малоярославского уезда Калужской области в крестьянской семье. Окончил церковно-приходскую школу и вечерние образовательные курсы в Москве. Скорняжных дел мастер. В 1915 году призван на фронт. После курса обучения на драгунского унтер-офицера служил в 10-м Новгородском драгунском полку. Награжден двумя Георгиевскими крестами.

В Красной армии с августа 1918 года. Командовал кавалерийским взводом и эскадроном на Восточном, Западном и Южном фронтах. После Гражданской войны – полком в 7-й Самарской кавалерийской дивизии. С 1926 года Жуков работал преподавателем допризывной подготовки в Белорусском государственном университете. В 1929 году окончил курсы высшего начальствующего состава РККА. С 1930 года командир 2-й бригады 7-й Самарской кавалерийской дивизии комдива Рокоссовского.

В 1930-е годы служил в Белоруссии. С 1938 года – заместитель командующего Белорусским особым военным округом. В июне 1939 года был назначен командующим 57-м особым армейским корпусом РККА в Монголии, развернутым в Первую армейскую группу. Прославился в боях с японцами на Халхин-Голе. С июня 1940 года – командующий войсками Киевского особого военного округа. В начале 1941 года был назначен начальником Генштаба, заместителем наркома обороны.

В годы войны – член Ставки Верховного Главнокомандования, заместитель Верховного главнокомандующего Вооруженными силами СССР. «Ставка Верховного Главнокомандования видела дальше и лучше, чем гитлеровское стратегическое руководство», – утверждал Жуков. Сталин посылал его на самые сложные и ответственные участки фронта. В 1941 году командовал Ленинградским фронтом, осуществлявшим оборону Северной столицы, и Западным фронтом, защищавшим Москву. Позднее командовал также Резервным, 1-м Украинским и 1-м Белорусским фронтами.

Жукова часто называют «Маршалом Победы». Четырежды Герой Советского Союза, кавалер двух орденов «Победа».

От двух браков четыре дочери – Маргарита, Эра, Элла, Мария.

Маршал Советского Союза и командующий 1-м Украинским фронтом Иван Степанович Конев, писал Жуков, прибыл в Генштаб 31 марта и сразу же включился в рассмотрение общего плана Берлинской операции.

В воспоминаниях Конева события, связанные с обсуждением в Ставке подготовки Берлинской операции, описываются немного по-другому. Согласно Коневу, он провел описанную выше встречу с Верховным вместе с Жуковым.

Конев писал: «1 апреля 1945 года в Москву в Ставку Верховного Главнокомандования были вызваны… Жуков и я. Сталин принял нас, как обычно, в Кремле, в своем большом кабинете с длинным столом и портретами Суворова и Кутузова на стене». Присутствовали начальник Генштаба генерал армии Алексей Иннокентьевич Антонов и его заместитель генерал-полковник Сергей Матвеевич Штеменко. Сталин повернулся к Штеменко и сказал ему:

– Прочтите им телеграмму.

Штеменко прочел телеграмму: «…англо-американское командование готовит операцию по захвату Берлина, ставя задачу захватить его раньше Советской армии. Основная группировка создается под командованием фельдмаршала Монтгомери. Направление главного удара планируется севернее Рура, по кратчайшему пути, который отделяет от Берлина основную группировку английских войск…»

Сталин обратился к Жукову и ко мне:

– Так кто же будет брать Берлин, мы или союзники?

Так вышло, первому на этот вопрос пришлось отвечать мне:

– Берлин будем брать мы, и возьмем его раньше союзников…

Вторым отвечал Жуков. Он доложил, что войска готовы взять Берлин.

Выслушав нас, Сталин сказал:

– Хорошо. Необходимо вам обоим здесь, прямо в Москве, в Генштабе, подготовить свои планы и по мере готовности, через сутки-двое, доложить о них Ставке…

Мы работали немногим более суток… Работали мы в Генштабе над своими планами каждый отдельно, но некоторые возникавшие и требовавшие согласования вопросы обсуждали вместе с руководящими работниками Генштаба».

Жуков и Штеменко пишут, что уже 1 апреля командующие 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами докладывали Сталину результаты своей работы над планом Берлинской операции. Штеменко вспоминал: «1 апреля 1945 года план Берлинской операции обсуждался в Ставке. Было подробно доложено об обстановке на фронтах, о действиях союзников, их замыслах. Сталин сделал отсюда вывод, что Берлин мы должны взять в кратчайший срок: начинать операцию нужно не позже 16 апреля и все закончить в течение 12–15 дней. Командующие фронтами с этим согласились». А вот Жуков: «1 апреля Верховный заслушал доклад Антонова об общем плане Берлинской операции, затем мой доклад о плане наступления войск 1-го Белорусского фронта и доклад И. С. Конева о плане наступления 1-го Украинского фронта». Конев относит то же событие к 2 апреля.

Как утверждает Штеменко, 1 апреля «Сталин подписал директиву командующему войсками 1-го Белорусского фронта об операции по овладению Берлином и выходе в конце месяца на Эльбу… Директива командующему войсками 1-го Украинского фронта была отдана 2 апреля. Ему предписывалось разгромить вражескую группировку в районе Коттбуса и южнее Берлина, не позднее десятого-двенадцатого дня операции выйти на рубеж Беелитц, Виттенберг и далее по Эльбе до Дрездена». Жуков подтверждал: «В ночь на 2 апреля в Ставке в моем присутствии Верховный подписал директиву 1-му Белорусскому фронту о подготовке и проведении операции с целью овладения Берлином и указание в течение 12–15 дней выйти на Эльбу. Главный удар было решено нанести с кюстринского плацдарма силами четырех общевойсковых и двух танковых армий».

То есть Берлин должен был брать Жуков, тогда как войска Конева планировалось направить южнее столицы Германии. Но при этом и Штеменко, и Конев свидетельствовали, что командующий 1-м Украинским фронтом просил не исключать его войска из участников штурма Берлина. Каждый советский полководец мечтал взять Берлин. И Генсек фактически пошел Коневу навстречу. «Сталин стал отмечать карандашом по карте разграничительную линию между 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами, – вспоминал Конев. – В проекте директив эта линия шла через Люббен и далее, несколько южнее Берлина. Ведя эту линию карандашом, Сталин вдруг оборвал ее на городе Люббен, находившемся примерно в 60 км к юго-востоку от Берлина… Разграничительная линия была оборвана примерно там, куда мы должны были выйти к третьему дню операции. Далее (очевидно, смотря по обстановке) молчаливо предполагалась возможность проявления инициативы со стороны командования фронтов… Был ли в этом разрыве разграничительной линии на Люббене негласный призыв к соревнованию фронтов? Допускаю такую возможность».

Штеменко описывает ситуацию более определенно: «Сталин пошел на компромисс: он не отказался полностью от своей идеи, но и не отверг начисто соображений И. С. Конева, поддержанных Генштабом. На карте, отражавшей замысел операции, Верховный молча зачеркнул ту часть разгранлинии, которая отрезала 1-й Украинский фронт от Берлина, доведя ее до населенного пункта Люббен… и оборвал.

– Кто первым ворвется, тот пусть и берет Берлин, – заявил он нам потом».

На следующее же утро после утверждения директив Ставки Жуков и Конев поспешили вылететь из Москвы – каждый на свой фронт – с двухминутным интервалом. Причины для спешки были. «Продолжительность операции планировалась всего двенадцать-пятнадцать дней, чтобы не дать противнику возможности получить передышку, затянуть операцию или уйти из-под наших ударов… А на подготовку оставалось всего двенадцать суток… Нам приходилось считаться с тем, что, встав наконец перед необходимостью испить до дна горечь военного поражения, фашистские руководители предпочтут сдать Берлин американцам и англичанам, перед ними будут открывать путь, а с нами будут жестоко, до последнего солдата, сражаться. Планируя предстоящую операцию, мы трезво учитывали эту перспективу. Кстати говоря, потом она на наших глазах превратилась в реальную действительность», – замечал Конев.

Затем настала очередь определить задачи 2-го Белорусского фронта Маршала Советского Союза Константина Константиновича Рокоссовского, который еще продолжал бои в Восточной Померании. «В первых числах апреля меня вызвали в Ставку», – писал Рокоссовский. 6 апреля была издана директива 2-му Белорусскому фронту. В овладении Берлином непосредственно он не участвовал, наступая на запад севернее столицы Германии для разгрома сильной штеттинской группировки противника.

Перед Рокоссовским стояла непростая задача, которую он описывал так: «По решению Ставки нашему фронту следовало в кратчайшие сроки перегруппировать войска на запад, на штеттин-ростокское направление… Только вчера войска наступали на восток, сейчас им нужно было повернуть на запад и форсированным маршем преодолеть 300–350 км, пройти по местам, где только что закончились ожесточенные сражения… а работы по расчистке дорог и восстановлению переправ через многочисленные реки, речки и каналы только начинались. На железных дорогах не хватало подвижного состава, а полотно и мосты были в таком состоянии, что поезда тащились со скоростью пешехода. И вот в таких условиях надо было передислоцировать сотни тысяч людей, тысячи орудий, перевезти десятки тысяч тонн боеприпасов и уйму другого имущества».

Итак, общий замысел операции был определен: как можно быстрее разгромить немецкую группировку на берлинском направлении, овладеть германской столицей и выйти на реку Эльба. Выполнение этой задачи возлагалось на все три фронта. Удар в направлении на Берлин наносил 1-й Белорусский фронт Жукова, одновременно частью сил обходя город с севера. 1-й Украинский фронт Конева наступал южнее Берлина, обходя город с юга. 2-й Белорусский Рокоссовского наносил рассекающий удар севернее Берлина, предохраняя правый фланг 1-го Белорусского фронта от возможных контрударов противника с севера.

Начало операции устанавливалось Ставкой для войск 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов 16 апреля, для 2-го Белорусского – с учетом необходимой передислокации – 20 апреля.

Силы немецкой обороны были весьма внушительны. Жуков давал по просьбе Сталина такую оценку: «По нашим данным, немцы имели здесь четыре армии, в составе которых было не менее 90 дивизий, в том числе 14 танковых и моторизованных, 37 отдельных полков и 98 отдельных батальонов.

Впоследствии было установлено, что на берлинском направлении находилось не менее миллиона человек, 10,4 тысячи орудий и минометов, 1500 танков и штурмовых орудий, 3300 боевых самолетов, а в самом Берлине, кроме того, еще формировался двухсоттысячный гарнизон… От Одера до Берлина создавалась сплошная система оборонительных сооружений, состоявшая из ряда непрерывных рубежей, по нескольку линий окопов».

Но, конечно, советская группировка войск была заметно сильнее. Причем не только немецких войск, но и союзных. Как справедливо заметили британские историки, численность двух любых советских фронтов «равнялась численности всех англо-американских войск на Западе».

Ставка сосредоточила на берлинском направлении 2500 тысяч человек (вместе с тылами), более 42 тысяч орудий и минометов, свыше 6,2 тысячи танков и самоходно-артиллерийских установок, 7500 боевых самолетов. На Берлин наступали сразу четыре танковые армии: две (1-я и 2-я) в составе 1-го Белорусского фронта и две (3-я и 4-я) в составе 1-го Украинского фронта.

И эти войска рвались в бой. Заместитель наркома внутренних дел комиссар госбезопасности 2-го ранга Иван Александрович Серов был уполномоченным НКВД на 1-м Белорусском фронте (институт таких уполномоченных был введен в январе 1945 года). Серов потом возглавит КГБ СССР и оставит дневники и мемуары, которые найдут через четверть века после его смерти. Записи были не для печати, и на них нет следов советской цензуры. Интересные воспоминания, которые я использую. Так вот Серов писал: «Ведь в эти дни достаточно было посмотреть на солдат и командиров, так сердце радовалось: подтянутые, выбритые, белые воротнички подшиты, в глазах радость, ни одного вялого, ну любо смотреть. И чувствовалось, какое единство мыслей, желание закончить войну и вернуться домой».

Жажда мести немцам клокотала в груди у многих советских людей. Писатель Илья Эренбург был в первых рядах тех, кто считал, что немцы должны ответить за все: «Покровители гитлеровцев рядятся в различные одежды, одни надевают сутаны, другие – тоги архидемократов. Журнал “Политик”, выходящий в Нью-Йорке, патетически восклицает: “Неужели вы не будете протестовать против того, чтобы немецких солдат заставили работать в России? Неужели вы не будете протестовать против неистовства советских писателей, как то Алексея Толстого и Ильи Эренбурга?” Квакерша Рут Фрай в английской печати требует пощады гитлеровским палачам. Французские эстеты из журнала “Арш” возмущаются: “Войны вообще богаты эксцессами, и было бы противным законам истины и красоты говорить об ответственности Германии”… Вся эта компания, будучи достаточно пестрой, едина в стремлении оградить фашистов от справедливого наказания.

Сейчас, когда во имя свободы и мира русская кровь льется на полях Силезии и Пруссии, особенно отвратительны лицемерные защитники палачей. Слово принадлежит нашему народу: он того заслужил беспримерными страданиями, стойкостью, душевным благородством, отвагой. Не для того матери оплакивают сыновей, чтобы гулял по миру с ведерком веселый маляр Гитлер, чтобы полицейские из аахенской школы готовились к новым походам, чтобы снова пролились кровь и слезы. Мир смотрит на нас с восхищением и надеждой. Стремительно надвигаясь на Берлин, мы говорим: нет, этого не будет!» Или в статье «Расплата»: «Кто нас остановит? Генерал Модель? Одер? Фольксштурм? Нет, поздно. Кружитесь, кричите, войте смертным воем – настала расплата».

Военные типографии печатали плакаты: «Солдат Красной Армии! Ты находишься теперь на немецкой земле. Час расплаты пробил». В первоначальном приказе Жукова войскам говорилось: «Горе земле убийц. Мы будем страшно мстить за все». Вряд ли многие из наступавших солдат думали иначе.

Однако в преддверии Берлинской операции – 14 апреля – по указанию Сталина в «Правде» была напечатана статья начальника управления пропаганды и агитации ЦК партии Георгия Федоровича Александрова «Товарищ Эренбург упрощает», в которой критиковался жесткий антинемецкий пафос писателя. Призыв «Убей немца!» снимался с повестки дня.

Теперь уже в обращении к войскам 1-го Белорусского, которое подготовил член Военного совета фронта генерал-лейтенант Константин Федорович Телегин, подчеркивалось: «Настоящий воин Красной Армии никогда не уподобится фашистским людоедам, никогда не уронит достоинства советского гражданина… Он не может забыть главного – священной и благородной цели войны, ради которой наш народ взялся за оружие, – разгромить немецко-фашистскую армию и покарать фашистских преступников. Мы не мстим немецкому народу… хотим помочь ему сбросить с себя это кровавое чудовище – фашизм».

Жуков жалел, что 1-му Белорусскому дали мало времени на подготовку. «Конечно, было бы лучше подождать пять-шесть суток и начать Берлинскую операцию одновременно тремя фронтами, но… учитывая сложившуюся военно-политическую обстановку, Ставка не могла откладывать операцию на более позднее время».

Войскам фронта предстояло прорывать сплошную эшелонированную зону мощных оборонительных рубежей, начиная с самого Одера и заканчивая сильно укрепленным Берлином. Подготовка шла тщательная. «Наша разведывательная авиация шесть раз производила съемку Берлина, всех подступов к нему и оборонительных полос… Инженерные части изготовили точный макет города с его пригородами, который был использован при изучении вопросов, связанных с организацией наступления, общего штурма Берлина и боев в центре города. С 5 по 7 апреля очень активно, творчески прошли совещания и командная игра на картах и макете Берлина… С 8 по 14 апреля в развитие фронтовой игры проводились более детальные игры и занятия в армиях, корпусах, дивизиях и частях всех родов войск… Решено было обрушить наш удар за два часа до рассвета».

Основными ударными силами выступали четыре общевойсковые армии – 47-я Перховича, 3-я ударная Кузнецова, 5-я ударная Берзарина, 8-я гвардейская Чуйкова – и две танковые – 1-я гвардейская Катукова и 2-я гвардейская Богданова. «На сравнительно узком участке 1-го Белорусского фронта за короткое время был сосредоточено 77 стрелковых дивизий, 3155 танков и самоходных орудий, 14 628 орудий и минометов и 1531 установка реактивной артиллерии… Вся эта масса боевой техники, людей и материальных средств была переправлена через Одер», – указывает Жуков.

Серов вспоминал: «С вечера позвонил маршал Жуков и говорит:

– Давай поедем вместе на командный пункт…

Я спросил, во сколько. Он говорит:

– Надо приехать к двум часам ночи…

В темноте Жуков, Телегин и я поехали и долго крутились по лесу, наконец, подъехали к палаткам, а дальше пошли на командный пункт 8-й гвардейской армии (Чуйкова), который расположился на возвышенности – метров 80–90 высотой.

Когда поднялись, Жукову командующий армией Чуйков доложил обстановку по карте с подсветом ночными фонариками. Тут же были и другие генералы 8-й армии (артиллеристы, танкисты, связисты). Затем сели и минут 25–30 разговаривали, попили чайку, а минуты так медленно тянулись…

За 5 минут до начала мы услышали гул самолетов: это дальняя авиация, которая была придана фронту, и ею командовал маршал авиации Голованов, шла на бомбежку переднего края противника. Причем большинство самолетов были транспортные – Си-47. В те дни наша авиация уже не боялась гитлеровских истребителей. К сожалению, и в этом большом деле не обошлось без неприятностей. Наши прожектористы, неизвестно почему, навели на один самолет два луча, и зенитчики открыли по нему огонь. Самолет загорелся и полетел на землю… Жуков страшно возмутился, приказал немедленно передать зенитчикам, чтобы прекратили огонь по своим».

Продолжает рассказ сам Жуков: «Ровно за три минуты до начала артподготовки все мы вышли из землянки и заняли свои места на наблюдательном пункте, который с особым старанием был подготовлен начальником инженерных войск 8-й армии…

И тотчас же от выстрелов многих тысяч орудий, минометов и наших легендарных «катюш» ярко озарилась вся местность, а вслед за этим раздался потрясающей силы грохот выстрелов и разрывов снарядов, мин и авиационных бомб. В воздухе нарастал несмолкаемый гул бомбардировщиков…

В воздух взвились тысячи разноцветных ракет. По этому сигналу вспыхнули 140 прожекторов, расположенных через каждые 200 метров. Более 100 миллиардов свечей освещали поле боя, ослепляя противника и выхватывая из темноты объекты атаки для наших танков и пехоты. Это была картина огромной впечатляющей силы, и, пожалуй, за всю жизнь я не помню равного ощущения… Наша авиация шла над полем боя волнами… В течение первых суток сражения было проведено свыше 6550 самолето-вылетов… Фактически было произведено миллион двести тридцать шесть тысяч выстрелов, 2450 вагонов снарядов, то есть почти 98 тысяч тонн металла обрушилось на голову врага».

Если войска Жукова пошли на Берлин под яркий свет прожекторов, то Конев выбрал прямо противоположный метод, предусматривавший скрытность продвижения войск. «Мы запланировали более длительную, чем у соседа, артиллерийскую подготовку, рассчитанную на обеспечение форсирования реки Нейсе с прорывом главной полосы обороны противника на противоположном западном берегу. Чтобы форсирование проходило более скрытно, нам совсем невыгодно было освещать полосу прорыва. Напротив, куда выгоднее было удлинить ночь. Всего артиллерийская подготовка должна была длиться два часа тридцать пять минут, из них час сорок давалось на обеспечение форсирования и еще сорок пять минут – на подготовку атаки на западном берегу Нейсе…

К концу первого периода артиллерийской подготовки были поставлены дымы… Мастерски это сделали летчики-штурмовики… Весь лес заволокло тройным дымом – от разрывов, от дымовой завесы и от пожаров. Это скрывало наше продвижение вперед, но и создавало трудности».

Передовые батальоны 1-го Украинского начали форсировать Нейсе в 6.55 после 40-минутного артиллерийского удара и в кромешном дыму. Переправа первого эшелона главных сил была закончена в течение часа. Были захвачены плацдармы на западном берегу Нейсе, и немедленно началась наводка мостов и паромных переправ, обеспечивших переброску через реку танков 3-й гвардейской танковой армии Рыбалко и 4-й гвардейской танковой армии Лелюшенко. Другими крупнейшими боевыми единицами фронта были 3-я гвардейская армия Гордова, 5-я гвардейская Жадова, 13-я армия Пухова, 28-я – Лучинского и 52-я – Коротеева.

Конев не скрывал удовлетворения: «Прорыв фронта, как на главном направлении, так и на дрезденском, прошел успешно. В результате ожесточенных боев, форсировав Нейсе, части 3-й, 5-й гвардейских и 13-й армий прорвали оборону противника на фронте в 29 километров и продвинулись вперед на глубину до 13 километров… Первая полоса немецкого оборонительного рубежа тянулась вдоль реки Нейсе. Она была прорвана утром и днем 16 апреля… К исходу дня наши корпуса первого эшелона ударной группировки уже вели бои на второй оборонительной полосе врага, находившейся примерно на полпути между реками Нейсе и Шпрее».

Удар советских войск был сокрушающим. Однако Гитлер не считал ситуацию безнадежной.

В его воззвании, которое зачитали в войсках 16 апреля, говорилось: «Мы предвидели этот удар и противопоставили ему сильный фронт. Противника встречает колоссальная сила артиллерии. Наши потери в пехоте пополняются бесчисленным количеством новых соединений, сводных формирований и частями фольксштурма, которые укрепляют фронт. Берлин останется немецким, а Вена снова будет в руках немцев». Фюрер призвал мужчин к защите своих жен и детей, предупреждал против предателей, предсказывал провал наступления противника на Западе. В конце воззвания Гитлер выражал уверенность в том, что большевистский натиск будет потоплен в море крови и это приведет к перелому в войне.

«Огромное несоответствие в силах не могло быть устранено последним воззванием Гитлера к “восточным бойцам”, – замечал Типпельскирх. – В этом воззвании он до смешного преувеличивал свои силы».

Германскими операциями на Восточном фронте руководило Верховное командование сухопутных войск вермахта (ОКХ), расположенное в Вюнсдорфе под Цоссеном. Главнокомандующим сухопутными силами был сам Гитлер, начальником Генштаба – с конца марта генерал пехоты Ганс Кребс. Западным фронтом занималось Верховное командование вермахта (ОКВ).

В Вюнсдорфе были всецело поглощены отражением удара со стороны 1-го Белорусского фронта. Рассчитывали остановить войска Жукова на Зееловских высотах, куда командующий группой армий «Висла» генерал-полковник Готхард Хейнрици бросил свой единственный резерв – 3-й танковый корпус СС под командованием обергруппенфюрера Феликса Штайнера. Его основной боеспособной единицей и ударной силой выступала 11-я дивизия СС «Нордланд», сформированная почти исключительно из датских, норвежских, шведских, финских и эстонских добровольцев.

В качестве нового секретного оружия немцы в тот день использовали начиненные взрывчаткой самолеты. Их пилотировали летчики-камикадзе, чьей задачей было обрушить самолеты на понтонные переправы, которые войска Жукова наводили через Одер. Это были летчики эскадрильи «Леонидас», которая базировалась в Ютеборге, а их операции называли Selbstopfereinsatz – «миссией самопожертвования». В тот день погибли, тараня мосты, тридцать пять немецких пилотов. Командир эскадрильи генерал-майор Роберт Фукс с гордостью сообщил их имена фюреру, заявив, что это подарок к предстоявшему дню рождения Гитлера. Неизвестно, понравился ли столь зловещий подарок, но десятки летчиков-смертников не смогли задержать лавину советских войск, хлынувшую за Одер. «Миссии самопожертвования» быстро прекратились, и не потому, что были неэффективны. А по причине того, что передовые части нашей 4-й гвардейской танковой армии подошли к аэродрому, где базировалась эскадрилья «Леонидас», и летчикам пришлось спешно ретироваться.

Отражая натиск Жукова, в ОКХ явно поначалу упустили из виду стремительный прорыв танковых армий фронта Конева в сторону Шпрее. Спохватившись, Генштаб сухопутных сил стал бросать им навстречу все расположенные в том районе доступные части. Для Конева, как писал он сам, это было скорее выгодно: «Получая донесения о появлении новых вражеских пехотных и танковых частей, я все яснее видел, что немцы делают ставку именно на них. Но, вводя в бой по частям одну дивизию за другой, они постепенно исчерпывают свои резервы в боях с войсками нашего первого эшелона. Громя резервы неприятеля уже на первых двух рубежах, мы получали возможность двинуть вперед свои вторые эшелоны, когда оперативные резервы противника будут перемолоты и разбиты. Так оно и вышло. Пытаясь во что бы то ни стало удержать нас на второй полосе обороны, немцы потом уже не располагали достаточными силами для третьей полосы обороны, на Шпрее».

Уже к вечеру надежды на благополучный исход дела стали таять и в бункере Гитлера. Начальник личной охраны Ганс Раттенхубер (обергруппенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции) подтверждал: «Стремительный прорыв русскими наших укреплений на Одере явился полной неожиданностью для германского Верховного командования, так как эти укрепления считались неприступными. Ставку Гитлера охватили смятение и растерянность».

И именно тогда из Берлина началось массовое бегство высокопоставленных военных и госчиновников. Генерал артиллерии Гельмут Вейдлинг, которому предстояло стать последним командующим обороной Берлина, расскажет (тоже в НКВД): «Дорога в Мюнхен получила название “имперской дороги беженцев”.

Из ОКВ и ОКХ образовали два оперативных штаба: первый штаб “Норд” во главе с фельдмаршалом Кейтелем и второй штаб “Зюд” – c фельдмаршалом Кессельрингом. К последнему был прикомандирован в качестве начальника штаба генерал-полковник Йодль. Насколько быстро и непродуманно произошла реорганизация, можно судить по тому, что оба штаба забрали с собой из Берлина все радиостанции».

Управление войсками уплывало из рук фюрера.

Гарри Трумэн 16 апреля впервые появился на Капитолийском холме в новом качестве – президента Соединенных Штатов. Ему предстояло выступление на совместном заседании палат конгресса. Трумэн в отличие от Рузвельта и Черчилля не был сильным оратором. Он и не любил выступать, и долго вымучивал тексты своих выступлений. Вот и сейчас он испытывал сильное волнение.

Совместное заседание вел один председатель, а не два, ибо на тот момент председателя сената (а это – вице-президент) просто не было – он стал президентом. Сенатор со стажем, Трумэн по привычке сразу направился на трибуну, но председательствовавший спикер палаты представителей Сэм Рэйберн его остановил.

– Разрешите мне представить вас, мистер президент, – произнес он. И уже после громкого представления позволил Трумэну подняться на трибуну.

Выступление было довольно коротким. Президент в мрачных красках обрисовал контраст между мировым согласием наций и хаосом и счел, что единственная альтернатива глобальной коллективной безопасности – анархия. Трумэн подтвердил свою верность идеям Рузвельта, заявив, что особой обязанностью союзников военных лет остается сохранение единства между ними, чтобы установить и сберечь новый мирный порядок на земле, а главное – защищать принцип отказа от применения силы при разрешении международных конфликтов:

– Ничто не может быть столь важным для будущего мира во всем мире, как непрерывное сотрудничество между нациями, собравшими все свои силы, чтобы сорвать заговор держав «Оси» в целях достижения ими мирового господства. И поскольку эти великие государства обладают особыми обязательствами в отношении сбережения мира, то основой для них является обязанность всех государств, больших и малых, не применять силу в международных отношениях иначе, как в защиту права.

Эти формулировки самому Трумэну настолько понравились, что он дословно повторит их в своей речи на организационной конференции Организации Объединенных Наций в Сан-Франциско 25 апреля.

Пресса вновь отмечала решительность и твердость нового президента. Но, пожалуй, куда больше очков Трумэну добавил опубликованный тогда же в «Нью-Йорк таймс» отклик его матушки, в котором говорилось: «На самом деле я не могу радоваться, что он стал президентом, потому что я скорблю об умершем президенте Рузвельте. Если бы за него проголосовали, я размахивала бы флагом, но, наверное, неправильно радоваться или махать флагами сейчас… Все, кто слышал его выступление сегодня утром, поняли, что он был искренним и сделает свою работу как можно лучше».

Общий посыл выступления Трумэна был понятен: необходимо завершить войну в Европе, а затем войну против Японии, существенно не нарушая союза с СССР. Но далеко не все во внешнеполитическом истеблишменте США были с этим согласны.

Глава военной миссии США в Москве генерал Дин 16 апреля писал в Вашингтон, что прежняя американская политика помощи СССР достигла цели, но «вместе с ее успехом возникла новая и очень серьезная ситуация. Теперь мы имеем перед собой не только Россию – победительницу Германии, но и страну, которая уверена, что ее сила дает ей право доминировать над своими союзниками…

На нынешней стадии войны для Соединенных Штатов уже не является жизненно важным продолжение военного сотрудничества с Советским Союзом. Разумеется, своевременное и эффективное участие России в войне на Дальнем Востоке необходимо. Однако это участие гарантировано ее собственными интересами. Мы имеем многое, что можем предложить СССР как до, так и после окончания боевых действий, поэтому мы находимся в такой превосходной позиции, когда можем прекратить настаивать на чем-то перед Москвой, а просто подождать, пока советские представители обратятся к нам».

Дин настоятельно советовал ОКНШ отказаться от всех существующих и потенциальных проектов взаимодействия с Красной армией, «которые не оказывают существенного влияния на ход войны».

Генерал Дин безупречно чувствовал: при новом президенте в Вашингтоне найдется гораздо больше людей, готовых прислушиваться к доводам сторонников разрыва с Москвой, чем раньше.

Мгновение 6

17 апреля. Вторник

Паутина

С началом Берлинской операции руководители Генерального штаба Антонов и Штеменко докладывали Сталину обстановку по нескольку раз в день. Так было и 17 апреля.

Сергей Матвеевич Штеменко рассказывал: «После того как 16 апреля три наших фронта двинулись в наступление на столицу фашистской Германии, в руки командующего 1-м Белорусским фронтом маршала Г. К. Жукова попали показания пленного о том, что противник получил задачу решительно не уступать русским и биться до последнего человека, если даже в тыл немецких частей выйдут американские войска. Командующий доложил столь необычные сведения телеграммой И. В. Сталину…

По ходу дела затронули и сообщение командующего фронтом.

– Нужно ответить товарищу Жукову, – сказал И. В. Сталин, – что ему, возможно, не все известно о переговорах Гитлера с союзниками.

Он подождал некоторое время и, заметив, что Алексей Иннокентьевич и я приготовились записывать, продиктовал короткую телеграмму на 1-й Белорусский фронт: «Не обращайте внимания на показания пленного немца. Гитлер плетет паутину в районе Берлина, чтобы вызвать разногласия между русскими и союзниками. Эту паутину можно разрубить путем взятия Берлина советскими войсками. Мы это можем сделать, и мы это должны сделать».

Маршалу Жукову и без лишнего прозрачного напоминания Сталина самому не терпелось как можно скорее пробиться к столице рейха. Но на второй день Берлинской операции наступление 1-го Белорусского фронта замедлилось на хорошо укрепленных склонах Зееловских высот. Как напишет сам Жуков, «противник, придя в себя, начал оказывать противодействие со стороны Зееловских высот своей артиллерией, минометами, а со стороны Берлина появились группы бомбардировщиков».

Грязь на крутых склонах, изрытых снарядами, заставляла сползать вниз и тяжелые танки ИС, и более легкие Т-34. На левом фланге головной полк Катукова попал в засаду, организованную 502-м батальоном «тигров», тяжелых танков СС. Большего успеха советские войска добились в центре, где была сломлена оборона 9-й немецкой парашютно-десантной дивизии.

Продолжал Жуков: «В 15 часов я позвонил в Ставку и доложил, что первая и вторая позиции обороны противника нами прорваны, войска фронта продвинулись вперед до шести километров, но встретили серьезное сопротивление у рубежа Зееловских высот…

Сталин внимательно выслушал и сказал:

– Выходит, вы недооценили врага на берлинском направлении. Я считал, что вы уже на подходе к Берлину».

К наступлению ночи войска 1-го Белорусского так и не смогли взобраться на высоты. «Вечером я вновь доложил Верховному о затруднениях на подступах к Зееловским высотам… На этот раз Сталин говорил с мной не так спокойно, как днем…

– Есть ли у вас уверенность, что завтра возьмете Зееловский рубеж?»

Жуков обещал сделать это через сутки:

– Мы думаем приказать Коневу двинуть танковые армии Рыбалко и Лелюшенко на Берлин с юга, а Рокоссовскому ускорить форсирование и тоже ударить в обход Берлина с севера». Жуков все понял. После этого три дня Сталин больше не звонил своему заместителю, а Жуков не звонил своему Верховному главнокомандующему.

Зато из бункера фюрера под Рейхсканцелярией непрерывно звонили в штаб Верховного командования сухопутных сил в Цоссен и требовали новостей. Но сам Цоссен оказался весьма уязвим в связи с приближением к нему передовых соединений 1-го Украинского фронта.

17 апреля войска Конева на участке 13-й армии Пухова и на правом фланге 5-й гвардейской армии Жадова прорвали и вторую полосу германской обороны и устремились к третьей полосе, организованной противником по реке Шпрее. «Между первой и второй полосами вражеской обороны происходили ожесточенные бои и с отступавшими, и с пытавшимися контратаковать немецкими частями, – рисовал диспозицию Конев. – Сложность и запутанность этой обстановки усугублялась тем, что бои происходили в лесистой местности, где продолжали бушевать пожары…

Боевой подъем в войсках был исключительно высок… Силы людей буквально удваивало сознание, что в результате этого, последнего, огромного физического и морального напряжения мы можем добиться наконец полной победы над врагом… К исходу дня передовые части наших танковых армий подошли к реке Шпрее».

Сам Конев был вместе с передовыми частями 3-й гвардейской танковой армии Рыбалко. «Упредить противника не удалось. Гитлеровцы успели посадить на берегу Шпрее кое-какие части и вели огонь, однако чувствовалось, что огонь этот разрознен и недостаточно организован… Подарить немцам время на его организацию было бы с нашей стороны непростительной ошибкой.

Я вызвал к себе Рыбалко, и мы вместе с ним вслед за передовым отрядом подъехали к самой реке. Мне показалось, чуть ниже того места, где мы очутились, по всем приметам был брод… Ширина реки в этом месте была метров сорок-шестьдесят. Танк на наших глазах рванулся на ту сторону и проскочил реку. Оказалось, что здесь ее глубина не превышала метра… Танки пошли на ту сторону один за другим». Не наводя мостов, в ночь на 18 апреля реку преодолели и главные силы танковых армий.

Советские войска шли в глубь исконных немецких земель, и это был новый опыт. Для всех. В будущем известный поэт, а тогда ефрейтор Давид Самойлов был штабным работником на 1-м Белорусском фронте и двигался вслед за передовыми частями. Он вел дневник, который потом развернул в очень детальные воспоминания. Самойлов зафиксировал: «Первые 20–30 километров за Одером мы не встречали ни одного мирного жителя. Вся Германия готова была спасаться от страшного возмездия, которого ожидала и от которого не было спасения.

Первым мирным жителем, увиденным нами, была умирающая старуха. Ее оставили в полуподвальной комнате покинутого особняка… Старуха дышала так незаметно, что казалось – уже померла. Вдруг она открыла глаза и долго безучастно глядела на нас. Потом ясно, тихим голосом спросила:

– Кто вы?

– Мы русские солдаты, – ответил я по-немецки.

– Вы не солдаты, вы разбойники, – так же ясно сказала старуха. И закрыла глаза…

Первые наши немцы были смертельно напуганы и готовы ко всему. Они с удивлением и некоторым облегчением приглядывались к солдатам, порой еще разгоряченным боем, а чаще уже остывающим от схватки, чаще добродушно и беззлобно копающимся в шмотках, реже напряженным и нервным – таким лучше под руку не попадаться.

Находились немцы, не терявшие присутствия духа. Вообще же большинство жителей пытались как можно скорей приспособиться к новым обстоятельствам и новой власти».

Пожалуй, только в тот день западные союзники окончательно успокоились в отношении идеи взять Берлин раньше русских. Черчилль, главный сторонник этого плана, дольше других требовал, чтобы Эйзенхауэр направил Симпсона на Берлин. 17 апреля Айк вылетел в Лондон, чтобы объясниться с британским премьером. Генерал был убедителен. После долгой беседы Черчилль признал, что уже проявленная во всей красе мощь Красной армии на восточных подступах к Берлину не шла ни в какое сравнение с силами Симпсона (менее 50 тысяч человек), который к тому же, сильно вырвавшись вперед, действовал вне зоны поддержки собственной истребительной авиации.

Даже Черчилль теперь понял, что у генерала Симпсона не было шанса добраться до Берлина первым.

Если немецкое командование на Восточном фронте уделяло в тот день основное внимание Зееловским высотам, то командование на Западном фронте – Италии.

Начальник штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта генерал-полковник Альфред Йодль направил командующему немецкой группой армий «Юго-Запад», дислоцированной в Северной Италии, генерал-полковнику Генриху фон Фитингхофу крайне резкое послание: «Все дальнейшие предложения по изменению существующей стратегии будут отвергаться. Особо хочу отметить, что ни при каких обстоятельствах ни войскам, ни командирам не дозволено склоняться к оборонческим настроениям, которые могут быть следствием идей, явно царящих в вашем штабе… Фюрер ждет предельной стойкости в исполнении вашей нынешней миссии, веря, что ваши командиры будут защищать каждый дюйм земли в Северной Италии». Фон Фитингхоф накануне просил фюрера позволить ему отвести войска за реку По.

Йодль знал, о чем говорил. Наступление союзных войск и в Италии вступило в решающую стадию. При отсутствии большого желания со стороны миллионной группировки немецких войск стоять насмерть.

История участия фашистской Италии во Второй мировой войне похожа на фарс, на итальянскую комедию масок, если бы она не была такой драматичной.

После прихода Гитлера к власти Германия и Италия далеко не сразу нашли друг друга. Поначалу они соревновались за лидерство в мировом фашистском движении – каждая считала свою модель фашизма универсальной для распространения во всем мире. Кроме того, согласно Версальскому договору Германия обязывалась признавать независимость Австрии. Гитлер же сделал ее аншлюс одним из приоритетов своей политики, тогда как Рим рассматривал Вену как важный форпост укрепления собственных позиций в придунайских странах.

И, конечно же, Муссолини и Гитлер были очень разными людьми и не сильно любили друг друга.

Информация к размышлению

Муссолини, Бенито Амилькаре Андреа. 61 год. Лидер Национальной фашистской партии. Официальный титул до недавнего времени «глава правительства, Дуче фашизма и основатель империи». Первый маршал империи. В апреле 1945 года – Дуче Итальянской Социальной республики.

Родился в деревне Варано-ди-Коста в Эмилии-Романье. Отец – кузнец и столяр, мать – учительница. По окончании гимназии работал деревенским учителем младших классов. В молодости увлекся социализмом и анархизмом Бакунина. Бежал от армейского призыва в Швейцарию, где виделся с Лениным. Депортирован в Италию. После службы в армии продолжил учительство, стал преподавателем французского колледжа. Арестовывался за организацию забастовок. Известность приобрел как журналист, редактор социалистического ежедневника «Ла Лима» и автор антиклерикального романа «Клаудиа Партичелла, любовница кардинала». Стал одним из лидеров соцпартии, редактором ее газеты «Аванти», участником Второго (социалистического) Интернационала.

С началом Первой мировой войны резко перешел на националистические позиции. На фронте проявил себя мужественным бойцом. В феврале 1917 года тяжело ранен. Разочаровался в социализме, стал идеологом фашизма. Создал «Боевой союз Италии». Выдающийся харизматичный демагог, в избытке наделенный итальянским темпераментом, он успешно сочетал в своих выступлениях ультраправые националистические лозунги с ультралевой социальной и политической повесткой.

В 1921 году впервые избран в палату депутатов. 27 октября 1922 года возглавил многотысячный поход фашистов на Рим, после чего Виктор Эммануил III назначил Муссолини премьер-министром. Парламент утвердил назначение. Продемонстрировал успехи в борьбе с безработицей, мафией, компартией и иной политической оппозицией, в постановке работы пропагандистского аппарата. Италия стала фактически однопартийным государством в 1925 году, высшим конституционным органом – Большой фашистский совет.

Пережил целую серию покушений, что только утвердило его в убеждении о собственной избранности для реализации миссии – восстановления Римской империи. Ститал Рим «вечным сердцем нашей расы», славян – «низшими и варварскими» народами.

От двух браков имел четверо сыновей и двух дочерей.

Муссолини поначалу называл Гитлера «фигляром», «ужасным сексуальным дегенератом», а в одной из речей так прокомментировал теорию германского расового превосходства: «Три тысячелетия истории позволяют итальянцам с величественным равнодушием взирать на известные доктрины, пропагандируемые по ту сторону Альп, разработанные потомками тех людей, которые в дни Цезаря, Вергилия и Августа еще не знали грамоты».

Поэтому Муссолини играл до поры одновременно во все игры. Муссолини раньше Гитлера начал воевать, осенью 1935 года решив захватить Абиссинию. В мае 1936 года итальянские войска заняли Аддис-Абебу и Харар. Когда Муссолини заявил в Риме с балкона Пьяцца Венеция, что теперь Италия провозглашается империей, популярность его режима достигла небывалого уровня. Виктор Эммануил III был объявлен императором Эфиопии.

Результатом абиссинской войны стало дальнейшее сближение с Берлином: Рим подвергся мягким санкциям Лиги Наций, но был поддержан Германией. Дуче заговорил о духе товарищества, который пронизывает отношения двух динамичных наций, об общности идеологий национал-социализма и фашизма. Решающим же шагом к альянсу Германии и Италии и к завершению создания «Оси» станет их сотрудничество в борьбе с республиканским правительством Испании. Муссолини был и полноправным участником Мюнхенского сговора.

В схватке мировых держав мечтой Муссолини было примкнуть к победителям. И он долго не мог решить, кто именно победит. Подписанный 22 января 1939 года в Берлине Стальной пакт связал судьбу Италии с судьбой Германии. В то же время Муссолини войны не хотел и отговаривал Гитлера от нападения на Польшу. И сам дуче извернулся и не вступил в войну в 1939 году, поставив условием крупные немецкие поставки сырья и вооружений, в чем Гитлер отказал. Италия объявила войну Франции и Англии только 10 июня 1940 года, когда триумф Гитлера стал очевидным.

Рим не готовился и не был готов к войне. Муссолини хвастался наличием 8-миллионнной армии, на деле у него никогда не было больше одного миллиона. У Италии не было сырья, стали, нефти и денег. Значительная часть армии была вооружена винтовками образца 1891 года, пушками, захваченными у Австро-Венгрии в Первую мировую войну. Танков к началу войны у Италии было 400. Самолетов больше – 1400, но не у всех из них были пилоты. Вся эта боевая техника была далеко не первой свежести.

Итальянские войска во Францию были двинуты за 100 часов до ее капитуляции, но даже это наступление обернулось провалом. Немцы пришли на помощь.

Цели Италии в войне были довольно мутными. По сути, они сводились к захвату территорий, которыми не интересовалась Германия, – в Средиземноморье и Африке. Потом немцы спасали итальянскую армию в ее бесславных военных операциях в Греции, Югославии, Ливии. Разве что захват Албании ей удался. Свои завоевания в Восточной Африке Италия утратила весной 1941 года, когда Гитлеру стало не до имперских забав Муссолини в связи с началом кампании против СССР.

Как писал министр иностранных дел Италии и зять дуче Галлеацо Чиано, «мы были уведомлены о нападении на Россию спустя полчаса после того, как германские войска пересекли восточную границу». Муссолини, ожидая очередного немецкого блицкрига, отправил в Советский Союз армию из 220 тысяч человек, которая несла непредвиденные для дуче потери. Наибольшее количество итальянских бойцов сложило головы или попало в плен под Сталинградом. Винтовки образца 1891 года плохо себя зарекомендовали на 30-градусном морозе, как и раскрашенная в камуфляжные цвета пустыни боевая техника. От морозов спасали телогрейки погибших красноармейцев и обувь из старых шин. Пайки в виде супа минестроне, фокаччи и вина приходили в замороженном виде.

«Когда дивизии Красной армии волнами двинулись на них с криками “Ура!”, многие части итальянской Восьмой армии сражались куда упорнее, чем ожидалась, – писал Энтони Бивор. – Но, плохо вооруженные и не располагающие резервами, они вскоре сломались, оборона рухнула. Итальянские войска, измученные и ослабленные дизентерией, отступали длинными колоннами по глубокому снегу, словно беженцы, с головой завернувшись в одеяла». Чуть дольше держались ранее видевшие снег бойцы дивизии Альпийского корпуса. 110 тысяч итальянцев были окружены и разбиты под Сталинградом, больше половины из них погибло. Те немногие солдаты, кому удалось уцелеть, рассказывали, что их «немецкие товарищи» отказывали им в помощи, «не пускали на свой транспорт, чтобы помочь спастись».

В мае 1943 года итальянские войска в Тунисе сдались фельдмаршалу Монтгомери, и англо-американцы уже контролировали весь север Африки.

Бремя войны оказалось непосильным для Италии. Экономика трещала по швам. Налоги ползли вверх, а еда стремительно исчезала. Рабочий класс бастовал. Интеллектуалы не скрывали возмущения примитивизмом и вульгарностью фашистской пропаганды. И всех возмущала коррумпированность режима. Несмотря на жесточайшие преследования компартии, ее ряды неуклонно росли. В организованных коммунистами весной 1943 года забастовках участвовало более 300 тысяч человек.

Внутри страны отсутствовало единство. Фашистский режим в Италии был гораздо менее жестким, чем нацистский в Германии, итальянский национализм был во многом гротескным, как и фигура дуче, который вовсе не вызывал такого фанатичного преклонения сограждан, как Гитлер в Германии. Да и итальянцы – не немцы, дисциплина и организованность точно не в их традициях (это неплохо видно и во время пандемии коронавируса). Терпеть лишения они были не готовы, к тому же им были совершенно непонятны цели войны.

Страна находилась в состоянии перманентного политического кризиса. Напряженными стали отношения Муссолини с верхушкой нацистской партии, включая теперь уже бывшего министра иностранных дел Чиано. От Муссолини отворачивалась армия. Глава Генерального штаба и герой Абиссинской кампании маршал Пьетро Бадольо, начальник тайной полиции Артуро Боккини вели интриги с королем Виктором Эммануилом.

Германия уже не выглядела победительницей, и ее готовы были предать. Как теперь возмущался Чиано, «политика Берлина по отношению к Италии представляла собой не что иное, как сплошную сеть лжи, интриг и обмана. С нами все время обращались не как с партнерами, а как с рабами. Все шаги предпринимались без нашего ведома; даже о важнейших решениях нас ставили в известность после их проведения в жизнь. Только благодаря своей подлой трусости Муссолини мог мириться с этим и делать вид, что он этого не замечает». Самое неприятное для дуче – так стал думать и король.

Союзные войска – 8-я армия Монтгомери и 7-я армия Паттона – высадились на Сицилии 10 июля 1943 года. Муссолини 19 июля поехал за помощью к Гитлеру, и тот ее обещал. В тот же день англо-американская авиация приступила к бомбардировкам Рима. 22 июля был взят Палермо, при этом местные жители не столько защищали город от захватчиков, сколько приветствовали войска союзников как освободителей.

На собрании Большого фашистского совета 24 июля большинство проголосовало за резолюцию о наделении короля Виктора Эммануила III правом «в полном соответствии с конституцией возглавить командование вооруженными силами и взять на себя всю полноту власти». Когда Муссолини прибыл на аудиенцию к королю 25 июля, он с удивлением услышал, что его отставка принята и новое правительство уже создано. Выйдя из дворца, дуче изумился еще больше, когда его затолкали в автомобиль «Скорой помощи» и отвезли сначала в римские казармы, а затем на остров Понца. Муссолини был свергнут собственным окружением, вовлекшим в заговор еще и короля. Итальянцы вышли на бурлившие улицы и площади. Траура не было. Ждали завершения войны. Напрасно.

Правительство возглавил Пьетро Бадольо. Но что делать дальше? Воевать с западными союзниками сил не было, и те требовали безоговорочной капитуляции. Замириться с ними значило спровоцировать массированное вторжение немецких войск. Поэтому Бадольо не делал ничего вплоть до 3 сентября 1943 года, когда в сицилийской деревушке Кассибиле от его имени генерал Кастеллано подписал акт о безоговорочной капитуляции англо-американцам. Те обещали направить десант в Рим, чтобы защитить капитулировавшее правительство, но не успели, так как аэродромы вокруг итальянской столицы уже были заняты немцами. Бадольо с группой генералов и высших чиновников бежал вслед за королем в Пескару, откуда они спаслись на небольшом судне.

Немецкие войска хлынули на территорию полуострова, захватив две трети Италии. С юга наступали союзники, и на два года территория Италии стала местом битв иностранных войск и противоборствующих сторон в гражданской войне.

Итальянская армия стремительно дезинтегрировалась. Часть сдалась немцам. Кто-то уходил в партизаны, причем нередко – в югославские. Кто-то стал прибиваться к англо-американцам. Но, конечно, наибольшее количество военнослужащих, переодевшись в гражданскую одежду, разбежалось по домам.

В Италии образовалось аж два марионеточных правительства.

На севере Гитлер поспешил восстановить власть Муссолини. 12 сентября группа немецкого спецназа во главе с Отто Скорцени выкрала дуче у его тюремщиков. Муссолини возглавил Итальянскую Социальную республику, или Республику Сало. Не то, что вы подумали. Просто он обосновался в местечке Сало́ на берегу озера Гарда. Муссолини преуспел разве что в наказании отловленных немцами «предателей 25 июля», которых в январе 1944 года судили в Вероне. Многих бывших верных соратников дуче, включая Чиано, приговорили к смертной казни. Реальная же власть на севере Италии была в руках германского военного командования. Собственная армия Республики Сало создавалась трудно. Молодые люди предпочитали уходить в горы к партизанам, чем воевать вместе с немцами под началом Муссолини.

Именно в это время в Италии началось массовое движение Сопротивления, в которое входили коммунисты, социалисты, республиканцы и монархисты. В первых рядах были военнослужащие итальянской армии, освободившиеся из плена солдаты союзников – русские, американцы, англичане, сербы и, конечно, активные коммунисты, как Луиджи Лонго. Сопротивление быстро стало де-факто второй властью в Северной Италии, хотя, естественно, весьма разнородной.

Англо-американские войска высадились на юге Апеннинского полуострова и заняли Неаполь, туда же перебралось и марионеточное правительство Бадольо. Оно объявило войну Германии, что позволит потом числить страну «Оси» Италию в лагере победителей. Но вооружения у итальянской армии не было, а Англия и Франция (в отличие от США) не горели желанием восстанавливать военную мощь Италии. Бадольо столкнулся с антифашистским Сопротивлением, которое к тому же потребовало отречения от престола короля, два десятилетия жившего душа в душу с фашистами. На защиту монарха бросился Уинстон Черчилль, чья герцогская кровь всегда звала стоять грудью за королевские престолы.

Ситуацию разрулил, как ни странно, прибывший из Москвы после 18-летнего изгнания лидер коммунистов Пальмиро Тольятти. Он предложил создать правительство национального единства, имеющее общей целью изгнание немцев из Италии, передать королевские полномочия наследному принцу и отложить решение вопроса о государственном устройстве до конца войны. На такой основе шесть партий и сформировали правительство – во главе с Бадольо, которое раньше других признал Сталин.

Рим был взят союзниками 4 июня 1944 года, после чего Виктор Эммануил III сложил полномочия в пользу наследника, а новое правительство из лидеров антифашистских партий возглавил Иваноэ Бономи.

С сентября 1944 года в боях на Апеннинском полуострове наступило затишье. Войска союзников закрепились вдоль линии немецкой обороны – так называемой Готской линии – до апреля 1945 года. «Наши армии в Италии после напряженных усилий осенью нуждались в передышке для реорганизации и восстановления своей наступательной мощи, – писал Черчилль. – …Немцы сосредоточили в Северной Италии двадцать семь дивизий, в том числе четыре итальянские, которые противостояли нашим войскам, равным по численности двадцати трем дивизиям и состоявшим из солдат Британской империи, Соединенных Штатов, Польши, Бразилии и Италии».

В декабре 1944 года фельдмаршал Харольд Александер занял пост Верховного главнокомандующего союзными войсками на Средиземном море, а американский генерал Марк Кларк был назначен командующим 15-й группой армий, действовавшей в Италии.

Изменения произошли и с германской стороны фронта. Командование защищавшейся в Италии немецкой группы армий «Юго-Запад» 19 марта 1945 года вместо отозванного на Западный фронт фельдмаршала Кессельринга принял на себя генерал-полковник Генрих фон Фитингхоф. За зиму группа армий «Юго-Запад» должна была передать несколько лучших дивизий на другие фронты. Но гораздо хуже численной слабости были перспективы снабжения. Муссолини в последних числах марта нанес последний визит своему главному партнеру и покровителю и вернулся в свой штаб на озере Гарда, подкрепленный уверениями фюрера, что скоро их всех спасет новое секретное оружие.

Но угроза фашистам подкрадывалась с другой стороны. Именно в группе немецких армий в Италии сильнее всего чувствовались пораженческие настроения. Не случайно, что именно командующий войсками СС на севере Италии Вольф стал инициатором переговоров с союзниками на предмет капитуляции, что и привело к операции «Кроссворд».

Наступление союзных армий в апреле 1945 года имело целью не в последнюю очередь подтолкнуть немецкую сторону к скорейшей капитуляции.

15-я группа армий Марка Кларка 9 апреля перешла в наступление на Готскую линию по направлению к реке По. 5-я армия США и английская 8-я армия становились все более интернациональными: в них входили 1-я канадская дивизия, 8-я индийская дивизия, 2-я новозеландская дивизия, 6-я южноафриканская танковая дивизия, 2-й польский корпус, два итальянских соединения, греческая горная бригада, бразильские подразделения и еврейская бригада из Палестины.

Наступление, писал фон Типпельскирх, «началось ударами на обоих флангах, которые привели на Адриатическом побережье, где действовала английская армия, к крупным боям, но вначале увенчались лишь успехами местного значения. Когда 13 апреля стало ясно, что назревает решающий удар и на фронте американской армии, командование группы армий в последний раз обратилось к Гитлеру, чтобы получить разрешение на отход за реку По, и опять тщетно».

Наступление союзников действительно стало стимулом к активизации переговоров о возможности капитуляции немецкой группы армий. Если вы думаете, что после протестов Сталина западные партнеры приказали Даллесу и его команде свернуть контакты с Вольфом, то вы ошибаетесь. Никакого запрета не было (пока). Но об этой деятельности Вольфа, которую он вел во многом на свой страх и риск, узнало его руководство.

17 апреля в Хоенлихене, примерно в ста километрах к северу от Берлина, Гиммлер и Кальтенбруннер предъявили Вольфу обвинения в измене. Тот отбивался, как мог. Жесткий разговор длился до полуночи. Понимая, что дело могло кончиться для него совсем плохо, Вольф решился пойти ва-банк. Он сказал, что хочет поехать в Берлин и объясниться с Гитлером. Со стороны Вольфа это был отчаянный шаг – могли и расстрелять на месте.

Тем более что у фюрера было много причин пребывать в очень плохом настроении. 17 апреля американские войска вошли в Нюрнберг, город триумфов Гитлера и съездов нацистской партии.

Когда в Европе было уже завтра, в Вашингтоне Гарри Трумэн проводил первую президентскую пресс-конференцию. Присутствовали 350 журналистов.

Цитата дня, которая облетела всю Америку:

– Ребята, если у вас есть привычка молиться, молитесь теперь за меня. Я не знаю, падал ли вам когда-либо на голову стог сена. Но когда мне сказали, что произошло, я почувствовал, как будто Луна, звезды и все планеты разом упали на меня.

Корреспонденты сочли, что новый президент откровенен, не выглядит высокомерным, держится дружественно.

Когда пресс-конференция закончилась, журналисты аплодировали. Такое бывало в Белом доме крайне редко.

Мгновение 7

18 апреля. Среда

Доблесть и предательство

Начальник Главного управления имперской безопасности СС обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер – по поручению Гиммлера – лично и с охраной вез Вольфа в Берлин.

По дороге, улучив момент, когда они остались один на один, Вольф тихо сказал Кальтенбруннеру:

– Если вы начнете меня обвинять перед Гитлером в секретных переговорах или показывать рапорты своих агентов, то я сообщу ему, что уже давал отчет о своих контактах и Гиммлеру, и вам во время своего первого визита в Берлин 24 марта. И тогда вы оба попросили меня не вводить Гитлера в курс дела. Если я отправлюсь на виселицу, то вы будете болтаться рядом.

Шантаж сработал. Кальтенбруннеру пришлось набрать в рот воды. Впрочем, Гитлер уже был в курсе дела. Он пригласил Вольфа в комнату для совещаний в бункере в 4 утра.

Генерал нашел фюрера не столько возмущенным, сколько сильно взволнованным. Он назвал контакт Вольфа с союзниками «колоссальным пренебрежением мнением руководства» и потребовал объяснений. Тот пустился в длинное и путаное описание своих похождений в Италии, заключив:

– Я не стал информировать Берлин перед первой встречей с Даллесом 8 марта, чтобы подчеркнуть, что вступал в контакт по собственной инициативе, без вашей официальной поддержки. Тем самым я давал вам возможность отречься, если дела пойдут не туда, и сохранить лицо. Я счастлив сообщить моему фюреру, что открыл для вас канал прямой связи с президентом США и премьер-министром Великобритании – если вы захотите им воспользоваться.

Вольф умел быть обаятельным и создавать впечатление искренности и честности. Когда он закончил, Гитлер сказал, что понимает и принимает его объяснения. Затем он поинтересовался, что Вольф думает о возможных условиях капитуляции. Генерал ответил, что безоговорочной капитуляции избежать не удастся. Гитлер прервал беседу:

– Мне нужно немного поспать. Придите сегодня еще раз в пять часов дня.

С утра войска маршала Конева продолжали свой стремительный прорыв. Танковая армия Рыбалко продвинется за Шпрее на 30 км, а армия Лелюшенко на все 45 км. Полностью переправилась на западный берег Шпрее и 13-я армия Пухова. Но на левом фланге 3-й гвардейской армии Гордова в районе Котбуса и на правом фланге 5-й гвардейской армии Жадова в окрестностях Шпремберга по-прежнему шли жестокие бои.

Коневу было о чем доложить Сталину.

Информация к размышлению

Конев Иван Степанович. 47 лет. Член ВКП(б) с 1918 года. Маршал Советского Союза. Дважды Герой Советского Союза, кавалер ордена «Победа».

Родился в деревне Лодейно Никольского уезда Вологодской губернии (Подосиновский район Кировской области) в крестьянской семье. Окончил церковно-приходскую школу и земское училище. С 15 лет трудился на сезонных работах на лесных биржах в Подосиновце и Архангельске. В мае 1916 года призван в армию, окончил учебную артиллерийскую команду. Младший унтер-офицер тяжелого артиллерийского дивизиона на Юго-Западном фронте.

В 1918 году – член уездного исполкома, председатель уездного комитета РКП(б), военный комиссар в Никольске Вологодской губернии. Делегат V Всероссийского съезда Советов, участник подавления левоэсеровского мятежа в Москве. В Гражданскую воевал на Восточном фронте в составе 3-й армии. Комиссар бронепоезда, проделавшего путь от Перми до Читы и прогонявшего колчаковцев, отряды атамана Семенова и японцев. С конца 1919 года – комиссар стрелковой бригады Второй Верхнеудинской стрелковой дивизии, с 1921-го – комиссар штаба Народно-революционной армии Дальневосточной республики. Делегат Х съезда РКП(б), участвовал в подавлении Кронштадтского восстания.

С конца 1922 года – военком 17-го Приморского стрелкового корпуса, с августа 1924-го – начальник политотдела 17-й Нижегородской стрелковой дивизии. Конев окончил Курсы усовершенствования высшего комсостава при Военной академии РККА в 1926 году. В течение пяти лет командовал 50-м Краснознаменным полком Нижегородской дивизии. С 1932 по 1934 год учился в Особой группе Военной академии им М. В. Фрунзе. С 1934-го командовал 37-й стрелковой дивизией в Белорусском военном округе, с конца 1936 года – 2-й Белорусской дивизией.

С 1937 года – советник при Монгольской народной армии и командир 57-го Особого корпуса, дислоцированного в МНР. Осенью 1938 года был назначен командующим 2-й Отдельной Краснознаменной армией, имевшей зоной ответственности весь Дальний Восток, в 1939-м – командующим Забайкальским военным округом, в январе 1941 года – Северо-Кавказским военным округом.

Конев командовал 19-й армией в Смоленском сражении, в сентябре 1941 года назначен командующим войсками Западного фронта. После Вязьминской катастрофы заменен на этом посту Жуковым. В дни битвы за Москву Конев возглавлял Калининский фронт. С августа 1942 года – вновь командующий Западным, а затем Северо-Западным фронтом. В июле 1943 года – командующий Степным фронтом, войска Конева прославились в Курской битве, Белгородско-Харьковской операции и в сражении за Днепр. С сентября фронт переименован во 2-й Украинский, на счету которого Корсунь-Шевченковская операция. С мая 1944 года – командующий 1-м Украинским фронтом.

От первого брака дочь Майя и сын Гелий, от второго – дочь Наталья.

О дне 18 апреля Конев вспоминал: «Когда я уже заканчивал доклад, Сталин вдруг прервал меня и сказал:

– А дела у Жукова идут пока трудно. До сих пор прорывает оборону.

Сказав это, Сталин замолчал. Я тоже молчал и ждал… Вдруг Сталин спросил:

– Нельзя ли, перебросив подвижные части Жукова, пустить их через образовавшийся прорыв на участке вашего фронта на Берлин?

Я доложил свое мнение:

– Товарищ Сталин, это займет много времени и внесет большое замешательство. Перебрасывать в осуществленный нами прорыв танковые войска с 1-го Белорусского фронта нет необходимости. События у нас развиваются благоприятно, сил достаточно, и мы в состоянии повернуть обе танковые армии на Берлин…

Я уточнил направление, куда будут повернуты танковые армии, и назвал как ориентир Цоссен – городок в 25 км южнее Берлина, известный нам как место пребывания ставки немецко-фашистского Генерального штаба…

– Очень хорошо. Я согласен. Поверните танковые армии на Берлин.

На этом разговор закончился. В сложившейся обстановке я считал принятое решение единственно правильным… Было бы странным отказаться от столь многообещающего маневра, как удар по Берлину танковыми армиями с юга через уже осуществленный нами прорыв…

Как только Сталин положил трубку, я сразу же позвонил по ВЧ командармам обеих танковых армий и дал им указания, связанные с поворотом армий на Берлин… Им надо было действовать всю ночь, не теряя ни минуты и не дожидаясь оформления полученных от меня указаний».

Конев лично написал директивы: 3-й гвардейской танковой армии Рыбалко – в ночь на 21 апреля ворваться в Берлин с юга, 4-й гвардейской танковой армии Лелюшенко – в ночь на 21 апреля овладеть Потсдамом и юго-западной частью Берлина. «На главном направлении танковым кулаком смелее и решительнее пробиваться вперед. Города и крупные населенные пункты обходить и не ввязываться в затяжные фронтальные бои…»

Замысел полностью удался. Действительно, как писал Конев, «когда мы, прорвав их оборону с востока на запад, вслед за этим круто повернули на север к Берлину, то перед нашими войсками в целом ряде случаев уже не было новых оборонительных полос. А те, что встречались, были распложены фронтом на восток, и наши части спокойно шли на север мимо них и между ними, но лишь до внешнего обвода, опоясывающего весь Берлин».

Это был звездный час Конева и болезненный удар по самолюбию Жукова. В своих мемуарах Конев откровенно напишет: «Вспоминая это время, должен сказать, что наши отношения с Георгием Константиновичем Жуковым в то время из-за Берлинской операции были крайне обострены. Обострены до предела, и Сталину не раз приходилось нас мирить. Об этом свидетельствует и то, что Ставка неоднократно изменяла разграничительную линию между нашими фронтами в битве за Берлин, она все время отклонялась к западу, чтобы большая часть Берлина вошла в зону действий 1-го Белорусского фронта…

Известно, что Жуков не хотел и слышать, чтобы кто-либо, кроме войск 1-го Белорусского фронта, участвовал во взятии Берлина».

Георгий Константинович Жуков, отдавая дань успехам 1-го Украинского фронта, сухо замечал: «Как и ожидалось, на направлении его удара оборона противника была слабая, что и позволило с утра 17 апреля ввести там в дело обе танковые армии».

Тогда и в последующие годы Жуков мысленно много раз возвращался к событиям тех дней и размышлял о том, что было не так в действиях командования 1-го Белорусского. И приходил к выводам: «Ошибок не было. Однако следует признать, что нами была допущена оплошность, которая затянула сражение при прорыве тактической зоны на один-два дня.

При подготовке операции мы несколько недооценили сложность характера местности в районе Зееловских высот, где противник имел возможность организовать труднопреодолимую оборону. Находясь в 10–12 километрах от наших исходных рубежей, глубоко врывшись в землю, особенно за обратными скатами высот, противник мог уберечь свои силы и технику от огня нашей артиллерии и бомбардировок авиации…

Вину за недоработку вопроса прежде всего я должен взять на себя. Думаю, что если не публично, то в размышлениях наедине с самим собой ответственность за недостаточную готовность к взятию Зееловских высот в армейском масштабе возьмут на себя и соответствующие командующие армиями и командующий артиллерией фронта В. И. Казаков».

Утром Зееловские высоты были взяты. «Однако и 18 апреля, – писал Жуков, – противник все еще пытался остановить продвижение наших войск, бросая навстречу им свои наличные резервы и даже части, снятые с обороны Берлина… В первые дни сражений танковые армии 1-го Белорусского фронта не имели никакой возможности вырваться вперед. Им пришлось драться в тесном взаимодействии с общевойсковыми армиями. Несколько успешнее действовала 2-я гвардейская танковая армия генерала С. И. Богданова совместно с 3-й и 5-й ударными армиями». Это были армии генералов Кузнецова и Берзарина.

Давид Самойлов ехал вслед за войсками 1-го Белорусского в Нойхарденберг, где должен был находиться его штарм (штаб армии): «Поле жестокого боя. На много километров ни одного живого места, перепаханная земля, разбитые дома. Много подбитых танков. Запах трупов и битых кирпичей да едкая пыль… Вот “настоящая Германия”. Как она пуста!

Над Нойхарденбергом воздушный бой. Небо гудит от самолетов… В Нойхарденберг не проедешь: на шоссе и на улицах в четыре ряда стоят грузовики, тягачи с тяжелыми пушками, обозы.

Здесь никто ничего не знает. Все это вместе под звуки гремящего где-то боя создает впечатление безнадежной неразберихи и бессмысленности. Однако люди у машин спокойны, одни смеются, другие спят. Ходят неспешно чистенькие штабные офицеры. Улыбаются связистки.

И вскоре начинает казаться, что так оно и нужно, что ничего особенного нет».

На фасадах домов то там, то тут большими буквами надписи: «Berlin bieibt Deutsch» – «Берлин останется немецким»…

Бои шли днем и ночью. «Гром сражения ночью слышался грознее, не разбавленный дневными звуками и голосами». Вечером в уже оставленном жителями доме Самойлову попался свежий номер гитлеровского официоза «Фелькишер Беобахтер». Германская почта безупречно работала до последнего. «В этой газете я увидел статью “Сталин подделывается под гуманность” – геббельсовский комментарий к знаменитой статье Александрова, тогдашнего руководителя нашей пропаганды, где критиковалась позиция Эренбурга “Убей немца!” – и по-новому трактовался вопрос об ответственности немецкой нации за войну». Самойлов делился своими ощущениями по этому поводу: «“Разъяснение”… как бы отменяло предыдущий ясный взгляд. Армия, однако, понимала политическую подоплеку этих высказываний. Ее эмоциональное состояние и нравственные понятия не могли принять помилования и амнистии народу, который принес столько несчастий России».

Запустив военную машину на окончательное сокрушение гитлеровской Германии, Сталин 18 апреля вновь нашел время для дипломатии.

Он отреагировал на письмо Черчилля о том, что глава польского эмигрантского правительства Миколайчик якобы встал на путь исправления. «Заявление Миколайчика представляет, конечно, большой шаг вперед, но неясно, признает ли Миколайчик также ту часть решений Крымской конференции, которая касается восточных границ Польши». Британский премьер поспешил уверить: «С момента получения Вашего послания определенные данные совершенно убедили меня в том, что г-н Миколайчик принимает крымские решения в целом, включая и ту часть, которая касается восточных границ Польши».

И в тот же день Сталин наконец-то дождался первого послания от Трумэна. Диалог начинался куда как многообещающе. Если вы полагаете, что это было выражение благодарности за соболезнования по поводу кончины Рузвельта, то вы в очередной раз ошибаетесь. Это было заявление Трумэна (аналогичное пришедшему в тот же день посланию от Черчилля), которое начиналось следующими словами: «Мы посылаем этот совместный ответ на Ваше послание от 7 апреля относительно переговоров по польскому вопросу для внесения большей ясности в это дело и с тем, чтобы не было недоразумений в связи с нашей позицией по этому вопросу. Правительства Британии и Соединенных Штатов самым искренним образом старались действовать конструктивно и справедливо в своем подходе к вопросу и будут впредь поступать так же».

Ниже говорилось: «Совершенно неожиданным является Ваше утверждение о том, что теперешнее правительство, функционирующее в Варшаве, в какой-либо степени было игнорировано во время этих переговоров… В действительности спорный вопрос между нами заключается в том, имеет или не имеет право Варшавское правительство налагать вето на отдельные кандидатуры для участия в совещании. По нашему мнению, такого толкования нельзя найти в крымском решении… Поэтому мы представляем Вашему вниманию следующие предложения для того, чтобы предотвратить крушение, со всеми неисчислимыми последствиями, наших усилий разрешить польский вопрос».

А далее и Трумэн, и Черчилль прилагали одинаковый поименный список лиц, которые должны были участвовать в переговорах о составе нового польского правительства, в котором действовавшую власть должны были представлять трое, а устраивавших запад политиков – семеро. «Мы не считаем, что мы можем согласиться на любую форму для определения состава нового Правительства Национального Единства до совещания с польскими деятелями, и мы ни в коем случае не считаем югославский прецедент применимым к Польше».

И только потом Сталину от Трумэна пришло письмо, которое американский президент удосужился отправить на два дня позже предыдущего: «Я благодарю за Ваше дружественное и справедливое заявление о вкладе, который бывший Президент Франклин Рузвельт внес в дело цивилизации, и за Ваши заверения относительно усилий, которые мы сообща внесем в то же самое дело».

Сталин не стал спешить с ответом…

Черчилль 18 апреля пришел в Палату общин британского парламента, чтобы зачитать лично им написанный официальный некролог Рузвельту. Работал на эмоции. Напомнив о заслугах ушедшего президента перед Америкой и миром, Черчилль поведал, что он «заканчивал разбирать почту», когда его настигла смерть. «Дневная порция работы была сделана. Как говорится, он умер на боевом посту, как на боевом посту сейчас его солдаты, летчики и моряки, бок о бок с нашими по всему миру выполняющие свой долг. Он провел страну через все опасности и через самые тяжкие труды. Победа осветила его деятельность. Завидная смерть».

В тот день время для дипломатии было и у Черчилля. Одно из его посланий было Идену: «Вы знаете мои взгляды в отношении Тито – никогда ему не доверял с тех пор, когда он сбежал с острова Вис… Я полностью согласен с тем, что все поставки Тито должны быть прекращены под наилучшим предлогом, который удастся найти». О чем шла речь? В отношениях между Советским Союзом и союзниками обострялась еще одна проблема – югославская.

Черчилль на протяжении многих лет рассматривал Югославию как сферу интересов Великобритании. Но к концу войны ситуация стала разительно меняться, на Балканах советские интересы проявлялись все явственнее. Позиции СССР подкреплялись наличием мощной партизанской Национально-освободительной армии во главе с Иосипом Броз Тито, насчитывавшей 300 тысяч человек. Еще в ноябре 1943 года Антифашистское вече народного освобождения Югославии провозгласило себя верховным органом власти, запретило жившему под крылом Черчилля в Лондоне юному королю Петру II возвращаться в страну до конца войны и решило определить будущее страны плебисцитом после освобождения от немцев. Тогда же был сформирован Национальный комитет освобождения Югославии во главе с Тито – с функциями временного правительства. Советский Союз дал добро на формирование на своей территории югославских воинских частей.

Весной 1944 года в Москву прибыл руководитель югославской военной миссии НКОЮ генерал-лейтенант Терзич. Его сопровождал и генерал Джилас, коммунист, который в будущем стает ярым антисоветчиком.

19 мая Джиласа принял Сталин, который сразу перешел к отношениям с королевским югославским правительством в эмиграции, спросив Молотова:

– А не сумели бы мы как-нибудь надуть англичан, чтобы они признали Тито – единственного, кто фактически борется против немцев?

Молотов усмехнулся:

– Нет, это невозможно, они полностью разбираются в отношениях, создавшихся в Югославии.

Джиласа «привел в восторг этот непосредственный обнаженный подход, которого я не встречал в советских учреждениях, тем более в советской пропаганде. Я почувствовал себя на своем месте, больше того – рядом с человеком, который относится к реальности так же, как и я, не маскируя ее».

Черчилль вел с Молотовым интенсивную переписку по югославским делам, в которой центральным было желание Лондона примирить Петра II и Тито. Молотов отговаривал от вовлечения короля во внутриюгославский процесс. Король и сам не оставлял попыток наладить отношения с Москвой.

Джилас запомнил, как в ночь накануне высадки союзников в Нормандии он ужинал со Сталиным на Ближней даче. «Сущность его мыслей состояла, с одной стороны, в том, что не надо “пугать” англичан, – под этим он подразумевал, что следует избегать всего, вызывающего у них тревогу в связи с тем, что в Югославии революция и к власти придут коммунисты.

– Зачем вам красные пятиконечные звезды на шапках? Не форма важна, а результаты, а вы – красные звезды! Ей-богу, звезды не нужны! – сердился Сталин…

– А вы, может быть, думаете, что мы, если мы союзники англичан, забыли, кто они и кто Черчилль? У них нет большей радости, чтобы нагадить своим союзникам, – и в Первой мировой войне они постоянно подводили и русских, и французов. А Черчилль? Черчилль, он такой, что, если не побережешься, он у тебя копейку из кармана утянет. Да, копейку из кармана!.. А Рузвельт? Рузвельт не такой – он засовывает руку только за кусками покрупнее».

На карте «Сталин провел рукой по Советскому Союзу и воскликнул, продолжая свои высказывания по поводу британцев и американцев:

– Никогда они не смирятся с тем, чтобы такое пространство было красным – никогда, никогда!»

В эти дни немецкой разведке удалось вычислить местонахождение штаба Тито в боснийском местечке Дрвар, где его попытались захватить. Но в ночь на 4 июня Тито удалось спастись на советском самолете, который доставил его в Бари. Оттуда англичане переправили его на остров Вис в Адриатическом море. Там Черчиллю удалось организовать 16 июня подписание соглашения между Тито и главой эмигрантского правительства Шубашичем.

Москва проводила в отношении Югославии осторожную политику. Обращения Тито о встрече в Кремле оставались без ответа.

Когда Красная армия через Румынию и Болгарию нахлынула на границу Югославии, Тито тайно сбежал с острова Вис. 21 сентября – в роскошной, шитой золотом шинели от итальянских кутюрье – он вступил на московскую землю. Незадолго до этого был опубликован указ о награждении Тито орденом Суворова. «Во время этой первой встречи со Сталиным царила довольно напряженная обстановка, – писал Тито. – Мы, так или иначе, спорили по всем вопросам, которые обсуждали… Сталин начал меня убеждать, что надо вернуть на престол короля Петра. Мне кровь ударила в голову: как он нам может советовать это! Я взял себя в руки и ответил ему, что это невозможно, что у нас народ взбунтовался бы, что в Югославии король является олицетворением предательства…»

Тито просил, чтобы советские войска были введены в те районы Восточной Сербии, где действовали его боевые отряды. Чтобы не осложнять и без того непростое положение Тито, вход советских войск в Югославию был представлен как инициатива исключительно советского военного командования. На что югославская сторона соглашалась при условии, что «на территории расположения частей Красной армии будет действовать гражданская администрация НКОЮ». Прямо из Москвы Тито направился в штаб 3-го Украинского фронта маршала Толбухина в Крайову, где готовился план Белградской операции. В ночь на 29 сентября 1944 года советские войска из Болгарии вступили на югославскую территорию.

Вся тщательно выстроенная англичанами система влияния на Балканах шла прахом. Черчилль пытался форсировать встречу на высшем уровне. Помощник Рузвельта Роберт Шервуд писал: «Вопрос о контроле над Юго-Восточной Европой приобрел особую актуальность, и Черчилль был так обеспокоен этим, что считал необходимым созыв нового совещания Большой тройки без всяких отлагательств. Рузвельт, конечно, не мог предпринять длительную поездку в разгар политической кампании, но Черчилль занял неуязвимую позицию, утверждая, что продвигающиеся русские армии не станут ждать, пока будут получены результаты голосования из Мичигана, Южной Дакоты и Орегона. Он предложил, чтобы он и Иден выехали вместе в Москву и попытались договориться со Сталиным о разделении “сфер влияния” на Балканах».

Результатом стал и визит Черчилля в Москву в октябре 1944 года, и известная нам «процентная сделка», по которой советские и британские интересы в Югославии были определены как 50:50. Но дальше этот баланс явно начал смещаться в сторону СССР, а ялтинские договоренности только помогли Москве укрепить свои позиции в Югославии.

Сталин 13 декабря 1944 года писал Тито: «Первое. Мы готовы снабдить Вас вооружением как трофейным, так и русским, но мы не можем осуществлять снабжение Вашей армии в порядке неожиданных заявок, без заранее составленного плана… Второе. Вам нужно также сговориться насчет плана организации сухопутных вооруженных сил Югославии, насчет количества дивизий, насчет количества офицерских кадров, способных управлять этими дивизиями. Третье. Нужно также сговориться насчет русских инструкторов для югославской армии, насчет их прав и обязанностей».

По решению ГКО от 10 февраля 1945 года СССР начал передачу НОАЮ советского и трофейного оружия, которого оказалось достаточно для вооружения 20 пехотных дивизий, нескольких полков связи, инженерных и автомобильных частей.

Тито 7 марта сформировал Временное народное правительство Демократической Федеративной Югославии, Тито стал премьером и министром обороны, Шубашич – министром иностранных дел, вице-премьерами были назначены от НКОЮ – Кардель, а от эмигрантского правительства – лидер Демократической партии Грол. Правительство было тогда же признано Большой тройкой. Но Запад не устраивало, что НКОЮ получил 22 портфеля из 28. Кремль, напротив, призывал Тито действовать жестче, критикуя за уступки при формировании правительства. Молотов назвал первую правительственную декларацию «бледной».

Свой первый официальный визит в новом качестве Тито 5 апреля нанес в Москву в компании Шубашича, министра по делам Черногории Джиласа и других. Сталин принял Тито уже на следующий день, а Молотов провел переговоры с Шубашичем. 11 апреля Молотов и Тито подписали в Кремле Договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве.

Шубашич вскоре убыл на конференцию в Сан-Франциско, а Тито оставался в Москве, где Сталин дважды приглашал его к себе на дачу вместе с коллегами, представлявшими компартию. Джилас запомнил, что Сталин при встрече сказал, что предпочитает называть Тито товарищем, а не господином, но при этом заявил:

– Нет, у вас не советская власть – у вас нечто среднее между Францией де Голля и Советским Союзом.

А потом добавил:

– Если славяне будут объединены и солидарны – никто в будущем пальцем не шевельнет. Пальцем не шевельнет!

Черчилля такое положение дел явно не устраивало. Отсюда и послание Идену от 18 апреля.

На Западном фронте американские войска в тот день закончили сражение с германскими соединениями, оборонявшими Рур. В плену окажется 21 дивизия – 325 тысяч немцев, в том числе 30 генералов.

Среди них не было Вальтера Моделя. Генерал-фельдмаршал предпочтет застрелиться – в лесу под Дуйсбургом…

В Италии главный удар союзных войск был направлен на Болонью, началось сражение за Арджентский проход – к востоку от этого города. Британская 8-я армия прорвала немецкую оборону. Тяжелая артиллерия Польского корпуса подошла настолько близко к Болонье, что могла доставать германские оборонительные позиции в ее предместьях.

Успехи на Западном и Итальянском фронтах подталкивали западных политиков к все новым смелым решениям. Неугомонный Черчилль добивался теперь ужесточения позиции Соединенных Штатов по еще одному немаловажному вопросу и писал Трумэну: «Ваши армии, а вслед за тем и наши вскоре могут войти в соприкосновение с советскими войсками… Оккупационная зона, согласованная мною с президентом Рузвельтом… должна быть оккупирована в определенный промежуток времени после дня победы в Европе, и мы должны будем с достоинством отойти с гораздо большей территории, завоеванной союзными войсками благодаря их мужеству и энергии… Я вполне готов придерживаться оккупационных зон, но я не хочу, чтобы в каком-либо пункте местный русский генерал грубо требовал быстрейшего отхода наших союзных войск или Ваших американских войск. Это следует предусмотреть, заключив соглашение между правительствами, чтобы дать Эйзенхауэру возможность урегулировать вопросы на месте удобным для него способом.

Оккупационные зоны были определены несколько поспешно в Квебеке в сентябре 1944 года, когда никто еще не предвидел, что армии генерала Эйзенхауэра зайдут так далеко в глубь Германии».

То, что они определялись еще и в Ялте, Черчилль не вспомнил.

Аппетит приходит во время еды…

Днем Берлин сильно бомбили.

К вечеру бомбежка стихла, и Гитлер предложил ожидавшему в бункере Вольфу выйти на воздух. Фюреру принесли шинель, появились Кальтенбруннер и Фегелейн. В воздухе стоял запах гари. Здание Рейхсканцелярии было сильно повреждено, большая часть окружавшего ее парка – перепахана бомбами, но на террасе еще сохранилась вполне пригодная для прогулок дорожка.

Гитлер делился планами на будущее:

– Скоро, без сомнения, русские и англо-американцы встретятся где-то на этих открытых пространствах. И если я хоть сколько-нибудь знаю русских, они никогда не остановятся на линии, согласованной в Ялте. А американцы – ни при каких обстоятельствах – не смогут с этим примириться. Поэтому они будут вынуждены отодвинуть русских назад силой оружия.

Гитлер остановился и уставился на Вольфа пронзительным взглядом.

– И это будет момент, с которого я буду участвовать в окончательной войне – на одной стороне или на другой. Я способен держаться в Берлине против Востока и Запада по крайней мере шесть, может быть, даже восемь недель. Поэтому и вы обязаны столько же держаться в Италии. За это время произойдет конфликт между западными союзниками и Россией, а тогда я решу, на чьей стороне мне выступить.

– Мой фюрер, есть ясность в том, чью сторону вы примете в таком конфликте? – поинтересовался Вольф.

Гитлер посмотрел на него, немного подумал и ответил:

– Я приму решение в пользу той стороны, которая предложит мне больше. Или той, которая первой установит со мной контакт.

– У врагов ошеломляющая мощь, а Германия ежедневно несет большие потери…

– Это вообще не имеет никакого значения, – заявил Гитлер. – Человек, который обязан принять окончательное решение, не должен допускать, чтобы на него влияли страдания и ужасы, которые война приносит отдельным людям на фронте и в тылу. Возвращайтесь в Италию. Поддерживайте свои контакты с американцами, но проследите за тем, чтобы получить лучшие условия.

Вольф не просто спасся. Он теперь мог продолжить свои сепаратные переговоры чуть ли не на законном основании. В сумерках Вольф вылетел в Мюнхен, а на рассвете следующего дня – из Мюнхена в Бергамо в Северной Италии. Оттуда на машине доехал до своего штаба в Фазано, где тут же потребовал шампанского и поднял бокал:

– За то, что моя голова еще на плечах.

Мгновение 8

19 апреля. Четверг

Рассерженная Франция

Войска 1-го Украинского фронта Конева 19 апреля только ускоряли темпы своего наступления на Берлин. 3-я гвардейская танковая армия Рыбалко в этот день продвинулась с боями на 30–35 км. 4-я гвардейская танковая армия Лелюшенко наступала еще стремительнее, продвинувшись к вечеру на 50 км. 13-я армия Пухова, обеспечив ввод в прорыв танковых армий, успешно подтягивалась вслед за ними. «В течение 19 апреля войска 5-й гвардейской армии закончили прорыв третьей полосы вражеской обороны на рубеже Шпрее и вместе с частями к исходу дня окружили шпрембергскую группировку противника», – отмечал Конев.

Жуков краток в изложении событий того дня: «19 апреля, понеся большие потери, немцы не выдержали мощного напора наших танковых и общевойсковых армий и стали отходить на внешний отвод Берлинского района обороны. За эти три дня И. В. Сталин мне не звонил. Не звонил и я ему».

Наступление шло не так хорошо, как хотелось бы. Самойлов написал в дневнике: «Ночевали в полуразрушенном фольварке.

В штарме встретил подполковника Д. На вопрос, как идут дела, он развел руками и сделал мину, из которой следовало, что дела идут неблестяще.

– Но продвигаются?

– Продвигаются. Но это не то что на Висле.

– Говорят, две танковые армии подошли.

– Подошли, – неохотно сказал он. – Мешают переправе. Там все время пробки. И местность здесь – озера. Вот когда их пройдут…

Ночью не умолкает грохот колоссальной машины боя. Бой мне представляется огромной машиной убийства. Это чудится сквозь сон».

Английские войска 19 апреля вышли на Эльбу в районе Данненберга, где остановились, ограничившись лишь очищением района между устьем Эльбы и устьем Везера от отступивших туда остатков немецких частей. В то же время 1-я канадская армия частью сил и во взаимодействии со 2-й армией овладела районом между реками Везер и Эмс до побережья, а также Северной Голландией и, кроме того, окружила 25-ю немецкую армию в Западной Голландии.

Еще быстрее англичан, преодолевавших на своем пути местами упорное сопротивление, после разгрома немецкой группировки в Руре шли американские 1-я и 9-я армии. Однако, когда они попытались захватить плацдармы на восточном берегу Эльбы, обе неожиданно натолкнулись на сильную немецкую оборону. Это была разворачивавшаяся 12-я армия Венка.

Обратим внимание на сражение, которое, может, и не сыграло большой роли в истории Второй мировой войны. Но было важным для одной из ее участниц – Франции.

19 апреля 1-я французская армия генерала Жана де Тассиньи брала Штутгарт. Командир 2-го корпуса генерал Жозеф де Монсабер повел на город с пфорцгеймского и фройденштадтского плацдармов 3-ю североафриканскую дивизию Гийома, 2-ю марокканскую Линареса, а также 1-ю и 5-ю танковые дивизии Сюдра и Шлессера.

Глава Временного правительства Французской Республики генерал Шарль де Голль бросил войска, пожалуй, на самую крупную самостоятельную операцию французских вооруженных сил в войне с Германией.

Информация к размышлению

Де Голль, Шарль Андре Жозеф Мари. 54 года. На тот момент беспартийный. Председатель Временного правительства Французской Республики.

Родился в Лилле в патриотичной католической семье. Отец – профессор философии и литературы в школе иезуитов. После года подготовительной учебы в парижском колледже Станислас поступил в Особую военную школу в Сен-Сире. Служил в 33-м пехотном полку под началом полковника Филиппа Петена. Первую мировую войну начал лейтенантом в 5-й армии, был трижды ранен. Раненым попал в плен в сражении под Верденом. В тюрьме Ингольштадт отбывал срок в одной камере с Михаилом Тухачевским. С 1919 года де Голль преподавал в училище императорской гвардии в Варшаве, участвовал на польской стороне в войне с Советской Россией, войсками которой командовал Тухачевский.

В 1921 году женится на Ивонне Вандру, сына называет Филиппом в честь Петена. С 1922 года капитан де Голль преподает в школе Сен-Сир, поступает в Высшую военную школу. Рождаются дочери Элизабет и Анна, страдавшая синдромом Дауна.

В 1932–1936 годах – генеральный секретарь Высшего совета обороны, в 1937–1939 годах – командир танкового полка. Полковник де Голль становится известен как военный теоретик и последовательный критик военной политики французских кабинетов за недостаточное внимание к проблеме укрепления армии перед лицом немецкой опасности. Его книга «На острие шпаги» – фактически учебник по курсу лидерства.

31 августа 1939 года – за день до начала Второй мировой войны – назначен командующим танковыми войсками в Сааре. С 14 мая 1940 года командует 4-й танковой дивизией, временно исполняет обязанности бригадного генерала. С 6 по 16 июня 1940 года – заместитель военного министра Франции. Улетел в Лондон, не желая участвовать в капитуляции. «18 июня 1940 года, отвечая на призыв своей родины, лишенный какой-либо помощи для спасения своей души и чести, де Голль один, никому не известный, должен был взять на себя ответственность за Францию», – напишет он.

Лидер эмигрантской «Свободной Франции». С сентября 1941-го по июнь 1943 года – председатель Французского национального комитета, председатель Совета обороны Французской Республики. В 1943–1944 годах – председатель Французского комитета национального освобождения. С июня 1944 года – глава Временного правительства Франции.

Основатель и первый президент французской Пятой республики.

Парадокс Франции заключался в том, что с момента прихода к власти Гитлера ее правительства, полностью сознавая угрозы от нацизма и его чудовищную природу, побоялись или не захотели сделать ровным счетом ничего, чтобы его сдержать, и все сделали, чтобы его умиротворить.

Когда французский премьер Деладье в 1938 году приехал из Мюнхена, где только что отдал Гитлеру на заклание Чехословакию, он «был встречен восторженной толпой, аплодировавшей ему как человеку, который сохранил мир. Он побледнел, его лицо исказилось.

– Идиоты! – сказал он, оценивая катастрофический характер этой капитуляции». Полагаю, называть «идиотами» людей на улице человеку, который сам же и капитулировал (и еще не раз капитулирует), не стоило.

Полковник Шарль де Голль тогда пророчески замечал: «Французы просто, как скворцы, испускают крики радости, в то время как немецкие войска триумфально входят на территорию государства, которое мы сами же образовали. Оно было нашим союзником. Мы гарантировали его границы, мы привыкаем к унижению и отступлению до такой степени, что это просто становится нашей второй натурой, поэтому и выпьем свою чашу до дна».

Франция вслед за Англией проводила политику «умиротворения» агрессоров в надежде направить их разрушительный потенциал против Советского Союза. И Москва не рассматривалась в Париже как государство, с которым «приличные» страны могут вступать в союзнические отношения. От Деладье, который неоднократно встречался с Гитлером, подписывал с ним соглашения, находился с ним на прямой связи, Сталин так и не дождался ни одного телефонного звонка, ни одной строчки посланий. Французскую военную миссию на военных переговорах в августе 1939 года возглавил не обремененный высокими должностями в армии генерал Жозеф Думенк, не имевший полномочий на подписание соглашения.

После нападения Германии на Польшу Деладье объявил всеобщую мобилизацию, затем и войну Германии. В ночь на 6 сентября французские войска по приказу главнокомандующего Мориса Гамелена перешли границы Германии. Масштабы впечатляли: по фронту 15 миль на глубину 5 миль с захватом десятка покинутых немецких деревень. К 10 сентября французские вооруженные силы закончили развертывание по штатам военного времени и насчитывали около 5 млн человек. Немецкая группа армии «Ц», обеспечившая тыловое прикрытие операций в Польше от англо-французского вмешательства, не превышала 915 тысяч человек, без единого танка. 110 французским и английским дивизиям противостояли 23 второсортные германские, имевшие запас боеприпасов на три дня. Но 12 сентября во французском Абвиле Чемберлен и Деладье пришли к выводу о бесполезности усилий по спасению Польши и приняли конфиденциальное решение не приступать к активным боевым действиям против Германии, а судьбу Польши решить позднее.

Гитлеру не придется снять ни одного солдата с Восточного фронта. Начался отвод французских частей из Германии на исходные позиции. Окончательно они покинут немецкую территорию 3–4 октября.

Зато Франция заняла решительную и непримиримую позицию против СССР во время советско-финской войны. Во многом по инициативе Франции Советский Союз изгнали из Лиги Наций, а 16 декабря Лига приняла резолюцию, призвавшую членов организации оказать помощь Финляндии, что давало правовую основу для подготовки военных действий против СССР. Англия и Франция разработали стратегический план войны с СССР – на севере и на юге. Для отправки в Финляндию уже грузились французские и польские части.

Интервенции помешало советское наступление, сломившее сопротивление Хельсинки. Даже после подписания мирного договора СССР с Финляндией в Париже еще долго не могли успокоиться. Поль Рейно, сменив Деладье на посту премьера, 25 марта 1940 года предлагал английскому правительству предпринять совместные военные меры и в Скандинавии, и на Кавказе, чтобы «парализовать всю экономику СССР». Как справедливо замечал де Голль, во Франции были круги, которые оказались «больше озабочены тем, как нанести удар России – оказанием ли помощи Финляндии, бомбардировкой ли Баку или высадкой в Стамбуле, чем вопросом о том, каким образом справиться с Германией».

«Странная война» закончилась 10 мая 1940 года вступлением немецких войск на территорию Бельгии, Голландии, Люксембурга, а затем – и Франции. Она не смогла себя защитить, хотя, по словам Гудериана, «обладала самой сильной сухопутной армией и самыми крупными бронетанковыми силами в Западной Европе». А оборонительную линию Мажино он характеризовал как «самый прочный укрепленный рубеж в мире». 14 мая немецкие танковые части прорвали линию Мажино. Англо-французские соединения были прижаты к Ла-Маншу в районе Дюнкерка и 31 мая с большими потерями эвакуировались в Великобританию.

Франция капитулировала 22 июня. Спешно сформированное правительство маршала Петена подписало в Компьене акт о капитуляции. В Кремле не было оснований для радости: там никак не рассчитывали на то, что Франция падет столь стремительно и бесславно. Рушилась одна из основных установок Сталина и Молотова – на длительное противостояние двух империалистических блоков.

С поражением не смирился де Голль, заявивший по лондонскому радио:

– Франция воспрянет. Она станет свободной и победит.

Английское правительство 28 июня 1940 года объявило о признании де Голля главой «свободных французов». На территории Великобритании в тот момент находилось 50 тысяч человек, в основном прибывших из Дюнкерка. 1200 из них присоединились к де Голлю. Это стало ядром его организации, выбравшей девизом слова «Честь и Родина», а эмблемой – Лотарингский крест.

Правительство Петена обосновалось в небольшом южном курортном городке Виши. Одним из первых решений де Голль был приговорен к военному разжалованию, конфискации имущества и смертной казни за измену. Север Франции был оккупирован немцами, а экономический и военный потенциал всей страны – поставлен на службу рейха. Токио добился от марионеточного правительства Виши соглашения о размещении японских войск во Французском Южном Индокитае. Это создавало прямую угрозу интересам США и Великобритании в Малайе, Сингапуре, Голландской Индии и на Филиппинах.

Меж тем в Лондон к де Голлю потянулись французы с разных континентов, его стали признавать французские колонии, первыми – Новые Гибриды и Таити, а уже в августе – сентябре – Чад, Конго, Камерун, Убанги-Шари, Полинезия и Новая Каледония. «Свободная Франция» обрела собственную территориальную базу, где, как и в Британии, формировались ее первые военные отряды. Де Голль создал, по сути, альтернативный центр власти в лице «Свободной Франции» и Французского национального комитета.

С начала 1941 года «свободные французы» приняли участие в совместных с англичанами военных действиях против немецкой и итальянской армий в Эритрее, Ливии и Итальянской Сахаре.

Крайне амбициозный человек, де Голль теперь Францией считал себя. Живя в Лондоне в гостинице «Коннот», он оправдывал одно из своих прозвищ – «король в изгнании». Не меньший, чем Черчилль, борец за империю – только Французскую, – он серьезно испортил отношения с британскими властями своими претензиями на Сирию, Ливан и Мадагаскар. Американцы, поддерживавшие дипотношения с правительством Виши, изначально относились к де Голлю без симпатий. Зато в июне 1941 года его как лидера «свободных французов» признал Советский Союза, а де Голль в ответ выразил свое «восхищение непоколебимым сопротивлением русского народа, равно как мужеством и храбростью его армий и полководцев». В самой Франции начало расти движение Сопротивления, в котором наиболее активную роль играли вдохновляемые из СССР коммунисты.

Москва установила прямой контакт с де Голлем в ходе визита Молотова в Лондон в мае 1942 года, что было как нельзя кстати. Незадолго перед этим британское правительство, не поставив в известность де Голля, высадило свои войска на контролируемом правительством Виши Мадагаскаре, в чем его поддержали США. А Вашингтон подписал с Петеном договор об использовании американцами острова Мартиника в Карибском море для военно-морского базирования. Де Голль воспринял эти события как прямое посягательство союзников на французские территории и игнорирование интересов Французского национального комитета.

В Москве это понимали, как и сложность характера генерала и отношений внутри французской эмиграции, что создавало почву для самостоятельной дипломатической игры. Молотов предлагал изначально скептически настроенным к де Голлю советским представителям в Лондоне (послу в Британии Майскому и послу при эмигрантских правительствах Богомолову) «прежде всего считаться с тем, что имя де Голля стало в известном смысле символом борьбы той Франции, которая не хочет мириться с господством гитлеровских захватчиков – угнетателей французского народа. При оценке отношений де Голля с англичанами надо учитывать, что его стремление оградить свою самостоятельность и не находиться в полной зависимости и подчинении у иностранного правительства является, с нашей точки зрения, положительной чертой де Голля».

При личной встрече с генералом Молотов заверил, что хорошо понимает чувства французского народа по отношению к тем территориям, которые принадлежат Франции. Что же касается вопроса о суверенитете французского народа, то советское правительство желало бы видеть этот суверенитет полностью восстановленным и Францию возрожденной во всем ее прежнем величии и блеске.

Де Голль пожаловался на слабость материальной поддержки со стороны англичан, Молотов обещал помочь. Как и рассмотреть предложение генерала «послать в СССР небольшую группу летчиков, чтобы принять хотя бы небольшое участие в той борьбе, которую ведет Красная Армия против Германии». Так появился авиационный полк «Нормандия-Неман». Де Голль весьма позитивно оценил ход переговоров: «“Свободная Франция” должна была толкать американских и английских союзников к скорейшему открытию второго фронта в Европе… Со своей стороны советское правительство соглашалось поддержать в Вашингтоне и Лондоне наши стремления, направленные на восстановление путем вооруженной борьбы единства Франции и империи».

В канун национального праздника 14 июля де Голль переименовывает «Свободную Францию» в «Сражающуюся Францию», которую ждало новое испытание.

В ноябре 1942 года началась высадка англо-американского десанта под командованием Эйзенхауэра в Алжире. Де Голля об этом даже не предупредили. При этом Вашингтон и Лондон – для облегчения хода операции – перетянули на свою сторону видных вишистских командующих – адмирала Франсуа Дарлана и генерала армии Анри Жиро, которые своими приказами остановили сопротивление французских войск правительства Виши. Американцы назначили Дарлана верховным комиссаром Северной Африки. Ответом немцев стала оккупация юга Франции, Корсики и Туниса.

Когда в декабре Дарлана застрелили, на его место американцы посадили Жиро, окружение которого состояло из вишистов. Когда Рузвельт и Черчилль в январе 1943 года встретились в Касабланке, туда был приглашен де Голль, которому было предложено подчиниться Жиро. Де Голлю идея не понравилась.

Приватно Черчилль сказал о нем: «Я взял его маленьким щеночком, но приучить к дому так и не сумел». И размышлял о том, как устранить де Голля с политической арены, назначив, например, губернатором Мадагаскара.

Кремль своих пристрастий не изменял. В постановлении Исполкома Коминтерна от 25 ноября говорилось: «Коммунистическая партия должна согласовывать деятельность уже организованных национальных сил, установить и поддерживать непосредственный контакт с де Голлем». Поддерживал его и созданный в мае 1943 года во Франции Национальный совет Сопротивления во главе с Жаном Муленом.

Запад был настойчив и добился того, чтобы Жиро и де Голль встретились и договорились о создании «нового органа французской власти», который и возник 3 июня 1943 года в лице Французского комитета национального освобождения (ФКНО). Сопредседателями комитета стали Жиро и де Голль. Первого поддерживали англо-американцы, второго – СССР. Молотов 16 июня писал Богомолову: «Мы даем предпочтение де Голлю, так как он является непримиримым к правительству Виши и гитлеровской Германии, тогда как у генерала Жиро отсутствует такая непримиримость».

В 1943 году Москва была готова признать Французский комитет национального освобождения законным правительством даже в одностороннем порядке. Но не стала в итоге обострять отношения с союзниками, дождавшись 26 августа извещения о готовности и Лондона с Вашингтоном признать ФКНО.

Будучи явно более опытным политиком, чем Жиро, де Голль постепенно отстранил его от реального руководства комитетом, предложив пост командующего французскими вооруженными силами, а себя оставил единственным председателем.

ФКНО 3 июня 1944 года провозгласил себя Временным правительством Французской Республики. 6 июня началась операция «Оверлорд» – высадка союзных войск в Нормандии. Под командованием Эйзенхауэра и Монтгомери действовали и французские соединения генералов Филиппа Леклерка, Пьера Кёнига и Габриэля Коше. 14 июня де Голль прибыл в Нормандию, где взял всю полноту власти в местечке Байё.

В начале июля де Голль направился с визитом в США, что было свидетельством свершившегося, наконец, его признания американским руководством. Но генерал нашел поводы для разочарования: «В Вашингтоне Рузвельт открыл мне цели американской политики, задрапированные идеалистическими лозунгами, но очень практичные по сути».

15 августа началась операция «Энвил» – высадка американских и французских войск в Южной Франции вблизи Марселя, – что послужило сигналом к общенациональному восстанию, в первых рядах которого опять были коммунисты. 1-я французская армия, чьи подразделения высадились в Сен-Тропе и его окрестностях, уже 28 августа полностью овладела Тулоном, а 30 августа – Марселем. «Сорок тысяч пленных и груды оружия и техники попали в наши руки», – писал де Голль.

Еще раньше в руках французов оказался Париж. Американцы позволили танковым частям Леклерка и Кёнига 24 августа первыми вступить в восставший Париж, когда основная часть города уже была освобождена французскими патриотами во главе с полковником Анри Роль-Танги, коммунистом. Так произошло символическое объединение внешних и внутренних французских сил. 25 августа Роль-Танги и Леклерк приняли официальную капитуляцию немецкого гарнизона. В тот же день в Париж прибыл председатель Временного правительства де Голль. Леклерк встретил его на вокзале Монпарнас. Столица Франции ликовала.

26 августа де Голль идет по Елисейским Полям. Это день его триумфа. Рядом с ним шагает Жорж Бидо, преемник Жана Мулена на посту главы Национального комитета Сопротивления.

– Пожалуйста, следуйте на два шага позади меня, – тихо говорит ему де Голль.

И сразу же – Даниэлю Майе, лидеру социалистов в движении Сопротивления:

– Месье, во время парада не курят!

На площади Звезды де Голль торжественно зажег под Триумфальной аркой огонь на могиле неизвестного солдата, потушенный немцами четырьмя годами ранее.

Освобождение Франции шло быстро. К концу сентября, за исключением Эльзаса и подступов к нему, а также альпийских перевалов и опорных пунктов на Атлантическом побережье, вся территория Франции была очищена от немцев. «Отступление вермахта остановилось только на границе рейха, там, где вооруженное восстание французского народа уже не угрожало его тылам, – замечал де Голль. – Как будто отлив, внезапно отхлынув, открыл от края до края измученное тело Франции».

Известный писатель Андре Моруа задавал вопрос: «Была ли возможность восстановить Третью республику и ее институты?» И объяснял, почему этот путь был отвергнут: «Во-первых, потому, что исстрадавшаяся страна затаила злобу на тех, кого считала ответственным за свои страдания, и, казалось, желала что-то нового. Во-вторых, потому, что те люди, которые в Лондоне, в Алжире либо в Сопротивлении внутри страны приняли на себя командование в таких опасных обстоятельствах, считали вполне законным сохранить за собой власть и теперь. Поэтому было решено, что Французской Республикой будет управлять Временное правительство, будет назначено Учредительное собрание, а новую конституцию ратифицирует плебисцит».

Но и, конечно, был фактор де Голля, которому абсолютно претила слабая власть правительств Третьей республики, опиравшихся на шаткое большинство в парламенте. Чем де Голль никогда не страдал, так это скромностью. В мемуарах он порадуется: «Как в провинции, так и в Париже я видел, с каким ликованием меня встречали люди. Нация инстинктивно понимала, что в условиях нынешней смуты в стране могла бы установиться анархия, а затем и диктатура, если бы я не служил народу вождем и символом единения. Сегодня нация так же сплачивается вокруг де Голля, дабы избежать падения в пропасть, как она сплачивалась вокруг него вчера, дабы прогнать иноземных захватчиков. Таким образом, я вновь почувствовал доверие французов, облекших меня, как и прежде, беспрецедентной полнотой власти».

Подавляющее большинство действительно желало видеть его главой Временного правительства. А сам де Голль отдавал предпочтение политикам, которые эти годы были с ним за границей. Тем же, кто боролся с фашистами внутри Франции, предстояло испытать разочарование. Историк Марк Ферро не без оснований утверждал, что «эти триумфальные дни оставили у борцов внутреннего Сопротивления привкус горечи. Чтобы предотвратить возможный коммунистический переворот, комиссары Республики, назначенные временными губернаторами, должны были “установить власть закона как противовес фактической власти на местах”. Национальный комитет Сопротивления, в том числе входившие в него коммунисты, соглашается с этим и даже с требованием разоружить патриотическую милицию. Разоружение проводится без особых церемоний. И впоследствии основные почести достаются заграничным силам».

Де Голль был антикоммунистом, и ФКП его возмущала и пугала. «Французская Коммунистическая партия получила исключительную возможность и не упустила ее, – замечал он. – Умышленно смешав восстание против оккупантов с классовой борьбой, ФКП набирала популярность и имела все шансы встать во главе страны».

Но де Голль понимал, что без популярных в стране лидеров внутреннего Сопротивления ему невозможно было править Францией: «Возобновление работ на заводах и в шахтах, восстановление мостов, портов, железных дорог, каналов, электростанций, ремонт поездов, грузовиков, барж требовало усилий всего народа… Участие Коммунистической партии в Сопротивлении, влияние ее на рабочий класс, желание общества и мое собственное желание видеть ее повернувшейся лицом ко всей нации побудили меня дать коммунистам место в работе по восстановлению страны. Упираясь, огрызаясь, вставая на дыбы, ФКП идет в общей упряжке и, слушаясь узды, вместе со всеми тянет нагруженную телегу. Мое дело – держать поводья».

Поводья были и у Сталина, который дал ФКП установку на сотрудничество с генералом. 19 ноября 1944 года Сталин и Молотов приняли лидера французских коммунистов Мориса Тореза и дали понять, что главная задача – искать союзников для формирования левого блока. «Коммунистическая партия не так сильна, чтобы она могла ударить правительство по голове». Стратегическими целями ФКП назывались возрождение Франции, наращивание ее вклада в завершение разгрома Германии, восстановление и развитие демократии в стране. Компартия должна была считаться с наличием Временного правительства, признанного союзными державами, не провоцировать столкновения с де Голлем, не создавать параллельных вооруженных отрядов, способствовать восстановлению французской военной промышленности и регулярной армии.

Де Голль при формировании правительства пошел на компромисс: «Большинство “комиссаров” из Алжира, которые были со мной со времен “Свободной Франции” или позже присоединились в Северной Африке, останутся министрами в Париже. Но я понимал, что должен призвать и других деятелей, работавших в рядах Сопротивления на территории Франции… Когда целью коммунистов вместо захвата власти становится обеспечение перевеса голосов в рамках парламентского режима, общество рискует гораздо меньше. Правда, на моем пути они постарались поставить как можно больше препятствий и развязали закулисную кампанию по моей дискредитации. Однако вплоть до моего ухода со своего поста они воздерживались от открытого непризнания моей власти и от оскорбления моей личности. Что касается Тореза, то, продолжая усилия по продвижению коммунистических идей, он много раз действовал в интересах французского государства и оказывал правительству услуги. На следующий же день после своего возвращения во Францию он принял участие в ликвидации остатков отрядов “патриотической милиции”, которые кое-кто из его соратников упорно поддерживал».

Франция был предельно ослаблена. За четырьмя годами немецкой оккупации в 1944-м последовали несколько месяцев крупномасштабных сражений. Национальный доход Франции к этому времени был вдвое меньше, чем в 1938 году. «Железные дороги были практически заблокированы – из 12 000 локомотивов у нас осталось 2800… На автодорогах были взорваны 3000 мостов, из 3 миллионов автомобилей осталось всего около 300 000 на ходу, а недостаток горючего превращал любую поездку в самую настоящую авантюру… Имеющиеся склады продовольствия, сырья, горючего, готовой продукции оказались совершенно пустыми», – констатировал де Голль.

Ожидалась помощь из-за океана, но порты, «разрушенные бомбардировками американской и британской авиации и практически полностью уничтоженные отступающими немецкими гарнизонами, представляли собой причалы в руинах, разрушенные доки, забитые шлюзы». А грузы, все-таки доставляемые во Францию, предназначались в основном американским и английским войскам.

Общество было деморализовано и восприняло открытие второго фронта как конец страданиям и ждало чуда – и от союзников, и от главы Временного правительства. «Я не мог позволить себе предаваться радужным иллюзиям при виде скудных продовольственных пайков, людей в изношенной одежде, живущих на грани голода, при виде холодных очагов, отсутствия электричества, пустых лавок, остановившихся заводов, мертвых вокзалов и слыша жалобы отчаявшихся людей, требования со стороны различных групп и пустые обещания политиков-демагогов… Впрочем, по контрасту с городами, лежащими в руинах, деревня имела обнадеживающий вид», – писал де Голль.

Дух времени требовал жестких и левых решений. Ферро пишет: «“Засучим рукава”, – заявляет социалист Рамадье. “Выиграем третью битву за Францию”, – добавляют коммунисты. Вслед за Национальным советом Сопротивления де Голль напоминает, что крупных промышленников “не было в Лондоне”; остальные добавляют, что Франция будет окончательно освобождена только тогда, когда тресты будут лишены имущества. Де Голль был согласен с социалистами и коммунистами в том, что “главные источники национального богатства должны вновь стать коллективной собственностью”».

Де Голль подписал закон о национализации. В государственную собственность перешли угледобывающая и газовая промышленность, электроэнергетика, морское судоходство, воздушный транспорт, авиапромышленность, автомобильные заводы «Рено», Французский банк, сберегательные кассы, страховые компании. Владельцам государство выплатило компенсации – за исключением Луи Рено, который активно сотрудничал с оккупантами. Была учреждена единая государственная система социального страхования.

Но основные свои усилия де Голль обращал на то, чтобы восстановить величие Франции, вернуть ей полноценное место в тесном клубе великих держав. Конечно, страна не отвечала тогда минимальным критериям такого членства – ни по размеру армии, ни по вкладу в войну с нацизмом. Страна чувствовала унизительную зависимость от англо-американцев – во всем. Однако у главы французского правительства были и козыри. Его «Свободная Франция» формально была участницей антигитлеровской коалиции, воевала во многих кампаниях и победила в своей гражданской войне сторонников режима Виши в Западной Африке, Леванте и Алжире. И, конечно, были возможности использовать заинтересованность стран Большой тройки в том, чтобы иметь Францию на своей стороне.

Вашингтон, Лондон и Москва 23 октября 1944 года официально признали Временное правительство Французской Республики. В Париже открылись двери посольств, закрытые во время оккупации. Но список претензий де Голля к союзникам был бесконечным: «Нам нужно было подняться до их высот, а мы начали с самого низа. На совещание в Думбартон-Оксе в сентябре – октябре 1944-го, посвященное подготовке к созданию Организации Объединенных Наций, куда собрались представители США, Великобритании, России и Китая, Франция не была приглашена… В Лондоне больше года вела работу Европейская комиссия, в которой представители британского, американского и советского правительств, не приглашая нас, занимались вопросами Европы и, в частности, Германии. В сентябре президент и премьер-министр встретились в Квебеке для выработки своей позиции, о чем нас никто не информировал. В октябре Черчилль и Иден посетили Москву для достижения договоренности со Сталиным и Молотовым, и о результатах встречи нам также не было сообщено. Все происходило так, как если бы союзники старались держать Францию в неведении относительно своих действий».

Де Голль по-прежнему был недоволен англо-американским пренебрежением к делу сохранения Французской империи. Теперь – в связи с недостаточными усилиями по избавлению Французского Индокитая от японцев и по поддержке остававшихся там французских войск – порядка 50 тысяч человек, из которых 12 тысяч были выходцами из Европы. «В ходе этих операций отчетливо проявилось предвзятое отношение американцев к французскому участию в боевых действиях. Несмотря на неоднократные обращения правительства Франции к Вашингтону, США постоянно под разными предлогами отказывали в переброске в Юго-Восточную Азию войск, которые мы держали наготове в Африке и на Мадагаскаре… Это лишь укрепляло мою решимость вернуть Франции Индокитай, когда после великой победы над общим врагом наши руки по отношению к союзникам окажутся развязанными».

Черчилль по-прежнему без восторга относился к де Голлю, но уже не мог не замечать его сильно возросшего политического веса. «Я знал, что он не был другом Англии, но я всегда признавал в нем дух и идею, которые навсегда утвердят слово “Франция” на страницах истории», – признавал британский премьер.

Черчилль и Иден прибыли в Париж 10 ноября 1944 года. Черчилль 16 ноября информировал Сталина: «Мне был оказан действительно замечательный прием со стороны приблизительно полумиллиона французов на Елисейских Полях, а также в штабе движения Сопротивления в Отель де Вилль. Я также возобновил дружественные личные отношения с де Голлем… Они весьма сильно настаивают на своем участии в оккупации Германии не просто в качестве участника, подчиненного британскому или союзному командованию, а в качестве оккупирующей силы, подчиненной французскому командованию».

Но сообщение Черчилля мало говорило о реальном содержании переговоров, которые описал де Голль: «В том, что касалось вооружения французской армии, они не согласились оказать нам сколько-нибудь значительную помощь и не высказали стремления присоединиться к нам в обращении за поддержкой к США. По вопросу о Германии они признали, что у Франции должна быть своя оккупационная зона, но уклонились от уточнения, какая именно. Еще меньше они хотели детально рассматривать проблему будущего правления в германских государствах, в Руре, в Рейнской области, в Сааре и т. д. Всем нашим попыткам перейти к коренным вопросам по Леванту британские министры противопоставили уклончивую позицию. Они продемонстрировали то же нежелание детально обсуждать вопросы по Индокитаю и по Дальнему Востоку».

Зато Черчилль щедро поделился с французским коллегой своими взглядами на мир и его будущее:

– Я считаю, будьте в этом уверены, что Франция и Великобритания не должны разделяться. Вы сами свидетель тех усилий, которые я предпринимал в наиболее трудное время, чтобы не допустить этого. И сегодня также я предлагаю вам заключить с нами принципиальный союз. Но в политике, как и в стратегии, лучше всего убеждать сильнейших, чем идти против них. В этом я и пытаюсь преуспеть. У американцев есть огромные ресурсы, которые они не всегда используют по назначению. Я же стараюсь направить их на путь истинный, не забывая при этом, естественно, извлекать пользу для своей страны… Что же касается России, то это огромный зверь, давно уже жаждущий добычи. Сегодня невозможно помешать ему рвать ее, тем более что он попал в самую середину стада. Но нельзя дать ему захватить все. Я пытаюсь сдерживать Сталина, у которого, помимо большого аппетита, есть и здравый смысл. И более того, после трапезы наступает время переваривания пищи.

– Что до Франции, – продолжал Черчилль, – то благодаря вам, она возрождается. Не торопитесь! Двери уже приоткрываются. Позже они откроются широко. И мы увидим вас за столом административного Совета. Ничто не помешает нам тогда работать сообща. А до тех пор предоставьте действовать мне!

Визит англичан де Голля скорее разочаровал, он счел, что Черчилль упустил последний шанс извиниться перед ним за все свое прошлое поведение.

Тем не менее, как замечал Пол Кеннеди, «Великобритания была отнюдь не против восстановления Франции в качестве мощной военной державы в Европе для противодействия России, поэтому Франция получила немало выгод, положенных великой державе по статусу: оккупационную зону в Германии, постоянное членство в Совете Безопасности ООН и пр.».

Действительно, именно Англия добилась включения Франции в клуб великих держав, рассчитывая создать противовес влиянию СССР (а в перспективе и Германии) в Европе.

Вскоре после этого де Голль собрался в Москву с намерением «обменяться мнениями о будущем мирном урегулировании. Вероятно, это также даст возможность каким-то образом возобновить франко-российскую солидарность, которая зачастую недооценивалась и предавалась, тем не менее соответствовала естественному порядку вещей перед лицом как немецкой угрозы, так и попыток англосаксов установить свое господство».

Де Голль 27 ноября прилетел в Баку, оттуда – на поезде до Сталинграда и 2 декабря в полдень прибыл в Москву. Уже вечером с ним встречался Сталин. «Беседуя с ним на различные темы, я вынес впечатление, что передо мной необычайно хитрый и беспощадный руководитель страны, обескровленной страданием и тиранией, но в то же время человек, готовый на все ради интересов своей родины», – отмечал де Голль.

– Французы хорошо поняли, что единственным средством открыть себе путь в лучшее будущее является тесное сотрудничество с другими державами, – заметил де Голль.

– Что же мешает тому, чтобы Франция вновь стала великой державой? – поинтересовался Сталин.

– Прежде всего немцы, которых еще нужно победить, – считал де Голль. – Французы знают, что сделала для них Советская Россия. Именно Советская Россия сыграла главную роль в их освобождении. Однако это не означает, что французы не хотят рассчитывать на силы других, на силы своих друзей.

Кремль поддержал предоставление Франции места в Совете будущей международной организации безопасности и в Европейской консультативной комиссии. Но переговоры о заключении всеобъемлющего советско-французского договора, которые Молотов вел с главой французского МИДа Бидо, чуть было не зашли в тупик, когда Кремль начал настойчиво подталкивать французов к признанию польского Люблинского правительства. Де Голль даже был готов покинуть Москву без договора. Сталин сделал шаг назад, и в 4 часа утра, в день отъезда, в кабинете Молотова документ был подписан.

«Церемония подписания прошла с некоторой торжественностью, молча и без всяких просьб работали русские фотографы… Затем мы пожали друг другу руки.

– Это нужно отметить! – воскликнул маршал.

Мгновенно были накрыты столы, и начался ужин. Сталин показал прекрасную игру. Спокойным голосом он сделал мне комплимент:

– Вы хорошо держались. В добрый час! Я люблю иметь дело с человеком, который знает, чего хочет, даже если его взгляды не совпадают с моими.

Наш отъезд из Москвы состоялся в то же утро», – вспоминал де Голль.

В договоре стороны брали на себя обязательство продолжать войну до полной победы, не заключать сепаратный мир с Германией и впоследствии совместно разработать меры для предотвращения возникновения новой угрозы со стороны Германии, совместно участвовать в создании ООН. Реакция на договор во Франции была самой позитивной. «Общественность видела в этом знак нашего возвращения в ряды великих держав, – подтверждал де Голль. – Политические круги расценивали подписание договора как звено в цепи, связывающей Объединенные Нации. Некоторые мастера – или маньяки – политических махинаций нашептывали, что договор стоило бы подкрепить соглашением по поводу французской Коммунистической партии, относительно снижения ее активности в политической и общественной борьбе и ее участия в восстановлении страны. В целом по различным причинам мнение о договоре с Москвой было везде положительным».

Ялтинская конференция дала де Голлю очередной повод для недовольства: «То, что Францию не пригласили на это совещание, было мне, вне всякого сомнения, неприятно, но нисколько меня не удивило. Какие бы ни были наши успехи на пути, ведущем Францию к достойному ее положению на международной арене, я слишком хорошо знал, откуда нам пришлось начинать, чтобы считать, что мы уже достигли цели».

В отсутствии Франции за столом переговоров в Крыму де Голль винил в первую очередь президента США. «Я не сомневался, что недвусмысленный отказ сотрудничать с нами исходил от президента Рузвельта». Тот пригласил де Голля встретиться после Ялты. Но, поскольку местом встречи был определен американский корабль, стоявший в территориальных водах Алжира (то есть, по мнению де Голля, на территории Франции), да к тому же на этом корабле Рузвельт без его разрешения принимал королей и глав арабских стран и даже (о ужас!) президентов Сирийской и Ливанской республик, которые являлись подмандатными территориями Франции, де Голль с негодованием отклонил приглашение. «Я считал, что, каково бы ни было на данный момент соотношение сил, такое поведение переходило все границы. Суверенитет и достоинство любой великой нации должны быть незыблемы. Я нес ответственность за суверенитет и достоинство Франции».

В американской прессе инцидент был представлен как демонстративное оскорбление президента США. Рузвельт тоже не счел нужным скрывать своих чувств. В послание конгрессу с рассказом о результатах Ялтинской конференции он вставил слова о «примадонне, которая из-за своего каприза кинозвезды пренебрегла полезной встречей».

Нельзя было назвать беспроблемным и военное сотрудничество Франции с англосаксами. Эйзенхауэр писал: «Лично мне нравился генерал де Голль, поскольку я видел многие его прекрасные качества. Однако мы находили, что эти качества теряют свою ценность из-за крайне болезненной восприимчивости и экстраординарного упорства в вопросах, которые нам представлялись нелогичными. Мои личные контакты с ним во время войны никогда не порождали той теплоты, какая, казалось, часто возникала при его встречах со многими другими».

Де Голль страстно хотел участия французских войск в боях с немцами, причем чем дольше, тем лучше. «Затягивание войны было особенно болезненно для нас, французов, ведь нас ожидали новые жертвы, разрушения и потери, – объяснял он. – Но, исходя из высших интересов Франции, не сравнимых с преимуществами немедленного окончания войны, я ни о чем не сожалел. Продолжение боевых действий потребует участия наших сил в битвах за Рейн и Дунай, как это было в Африке и в Италии. От этого зависело наше положение в мире и, главное, самоуважение народа на многие поколения вперед. С другой стороны, затягивание войны давало нам время предъявить права на то, что принадлежало нам по праву и нами отвоевано».

В начале сентября Эйзенхауэр дал согласие на участие французских войск в боях против Германии. Но где взять войска в нужном количестве, которого в африканских частях не было. Силы внутреннего Сопротивления насчитывали до 400 тысяч человек. «Первым шагом стал декрет от 23 сентября, по которому партизаны, остававшиеся на военной службе, должны были подписать по всей форме контракт на срок до конца войны». Но у англо-американцев не было особого желания вооружать эти силы, где было так много коммунистов. «Со дня высадки их войск и вплоть до капитуляции Германии наши союзники больше не помогли нам вооружить ни одно крупное соединение», – жаловался де Голль.

Эйзенхауэр в мемуарах смотрел на эту проблему с другого угла зрения, отмечая полную «зависимость французской армии, да и фактически и значительной части населения от американских поставок. Это являлось дополнительным, задевающим их гордость фактором, и, хотя они постоянно настаивали на более крупных поставках им всякого рода материалов и предметов боевого обеспечения, их, естественно, угнетало сознание того, что без этих поставок они совершенно беспомощны. Все это порождало особую чувствительность, и поэтому с французами трудно было иметь дело, когда они находили в каком-либо вопросе, хоть и пустячном, нечто такое, что, по их мнению, затрагивало их национальную честь». В то же время Айк отдавал должное французским войскам, которые «блестяще сражались при вторжении в Южную Францию, в Вогезах и при наступлении на верхний Рейн. Их эффективность быстро упала с наступлением зимних холодов в конце 1944 года, поскольку значительную часть французской армии составляли африканские войска, не привыкшие к холодам и ненастьям, свойственным для кампании на Европейском театре военных действий в зимних условиях».

В составе американской группы армий генерала Брэдли – на южном ее фланге – действовала 1-я французская армия. Ее командующим в русском переводе мемуаров де Голля фигурирует «генерал Делаттр». Но в нашей стране и мире он больше известен как Жан де Тассиньи, а недоразумение связано с тем, что его полное имя Жан Жозеф Мари Габриэль де Латр де Тассиньи.

1-я французская армия входила в Эльзас и обеспечивала прикрытие всей союзнической группировки вдоль альпийских предгорий. Во время сражения в Арденнах возникла опасность захвата немцами столицы провинции – Страсбурга, и Эйзенхауэр рассматривал возможность его оставить. Но де Голль настаивал на том, чтобы защищать город до конца. «С точки зрения стратегии к этому факту можно отнестись лишь как к тактическому маневру, но для Франции это означало бы национальную катастрофу. Ибо для французов Эльзас – святая земля. С другой стороны, поскольку немцы считают эту провинцию своей территорией, они в случае ее захвата жестоко отомстят населению за героически проявленный патриотизм… Я отдал 1-й французской армии приказ защищать город». Страсбург устоял.

Весной 1945 года, подтверждал Эйзенхауэр, «французская армия храбро наступала и успешно заняла большие районы Южной Германии. Одновременно с этим они вели наземные и воздушные боевые действия против немцев в районе Бискайского залива, в результате чего освободили Бордо и остров Олерон».

Де Голль же в те месяцы следующим образом представлял свою главную задачу: «Сделать так, чтобы доля, внесенная французской армией в победу, относительный вес ее успехов, размеры завоеванной ею территории были как можно более значительными. Это даст Франции право полновесного участия в дискуссиях и решениях, которые последуют за прекращением военных действий. Чтобы это было ясно всем, я публично объявил о своих намерениях 2 апреля в Париже на площади Согласия во время церемонии вручения знамен и штандартов командирам новых или возрожденных полков».

И генерал не был бы самим собой, если бы был доволен ролью, которая отводилась союзным командованием французской армии: «Что касается французов, то сначала, как помнится, их хотели оставить на левом берегу Рейна, но, поскольку они все-таки перебрались через него, им было рекомендовано далеко от него не удаляться… В данном случае военные операции имели непосредственное отношение к политике. Именно поэтому, еще до нашего перехода через Рейн, я указывал Делаттру на то значение, какое будут иметь действия его армии для национальных интересов Франции. Мы договорились с ним, что при любых обстоятельствах 1-я армия должна овладеть Штутгартом. Столица Вюртемберга действительно могла бы открыть нам путь к Дунаю, в Баварию и Австрию. Овладев ею, мы получили бы очень сильный козырь для реализации наших намерений относительно французской оккупационной зоны».

Но прежде чем двинуться к Дунаю, де Тассиньи решил сконцентрировать силы армии в горном массиве Шварцвальд, чтобы очистить эту естественную крепость от немцев. В результате этой операции были взяты Раштатт, Баден-Баден, Кель, Фройденштадт. «XIX немецкая армия была загнана на лесистые вершины Шварцвальда. Но главный город провинции Вюртемберг по-прежнему оставался у противника, и союзникам до него было рукой подать. Нам требовалось овладеть им немедленно и раньше союзников. Не вмешиваясь в оперативные планы командующего 1-й армией, я вновь напомнил ему 15 апреля, что правительство ждет от него взятия Штутгарта», – переживал де Голль.

19 апреля штурм Штутгарта вступил в решающую стадию. На следующий день французские танки вошли в столицу Вюртемберга. Его жители встретили французские войска, молча наблюдая за ними из-за развалин домов.

Молотов летел из Москвы в Америку. Это была целая правительственная эскадрилья под командой генерала Грачева. Летели только в светлое время суток с посадками в Омске, Якутске, Уэлене. Погода была неважной, сильно болтало.

Пересекли Берингов пролив и попали во вчерашний день, что крайне озаботило бухгалтера делегации, которому пришлось вновь выплачивать незапланированные суточные. Утешили тем, что сэкономит на обратном пути. Далее путь лежал через Аляску – с ночевкой в Анкоридже – и Канаду.

Вслед Молотову одна за другой летели телеграммы за подписью «Дружков» – так теперь шифровался Генсек. Сталин постоянно держал Молотова в курсе новостей. Рассказал о ранее полученной телеграмме от Трумэна и Черчилля: «Объединенное послание Президента и Черчилля по тону мягко, но по содержанию – никакого прогресса. Если попытаются решить с тобой польский вопрос в Америке, можешь ответить, что хотя Московская комиссия находится в Америке в почти полном составе, однако отсутствие представителей Временного Польского правительства лишает тебя возможности принять решение… Хорошо было бы сказать им, что отклонение со стороны Трумэна и Черчилля югославского примера делает согласованное решение проблемы невозможным… Они подсовывают нам Станчика. Это новая фигура, которая не может вызвать у нас сочувствия». Молотов понял, что впереди его опять ждет набивший оскомину польский вопрос, а позиция Сталина железобетонна и не оставляет ему никакого пространства для маневра.

Вести с фронтов, которыми делился «Дружков», вселяли больший оптимизм. «Дела под Берлином идут неплохо. Мы находимся в 35 км от Берлина. Жуков двигается помаленьку вперед, по 4–5 км в день; Конев идет быстрее, по 10–12 км в день. Скоро включится в дело Рокоссовский. Думаю, что через дней 5–6 мы должны быть в предместьях Берлина. Что касается союзников, они, как видно, застряли пока что на Эльбе».

В тот же день Черчилль описывал те же события находившемуся в Вашингтоне Идену с прямо противоположными эмоциями: «Только для Ваших глаз. Западные союзники, по-видимому, в данный момент не в состоянии прорваться в Берлин. У русских сосредоточено на участке фронта перед этим городом два с половиной миллиона солдат. У американцев есть только авангардные войска, скажем, двадцать пять дивизий, которые растянуты на огромном фронте и во многих пунктах ведут бои с немцами.

Скорейший захват войсками Монтгомери Любека считается чрезвычайно важным… Наш приход в Любек раньше наших русских друзей из Штеттина поможет избежать многих споров впоследствии. Нет никаких оснований для того, чтобы русские оккупировали Данию, которую надлежит освободить и суверенитет которой должен быть восстановлен…

После этого или частично одновременно с этим считается целесообразным начать продвижение к Линцу, чтобы там встретиться с русскими, а также чтобы американские войска захватили при помощи обходного маневра район к югу от Штутгарта.

В этом районе находятся главные немецкие сооружения, связанные с их научно-исследовательской работой в области атомной энергии, и ввиду особой секретности, окружающей этот вопрос, нам было бы лучше их захватить».

Мгновение 9

20 апреля. Пятница

Последний день рождения

День 20 апреля все предшествовавшие 12 лет отмечался в Германии чуть ли не как главный национальный праздник.

День рождения фюрера. Какие были многочасовые военные парады, массовые шествия. Взрывы народной радости и любви к нему – Адольфу Гитлеру.

Он вспомнил все это, когда проснулся в бункере 20 апреля 1945 года. Ему исполнилось 56 лет. Последний день рождения Гитлера.

Сам именинник выглядел далеко не лучшим образом. Ганс Раттенхубер, начальник его личной охраны, расскажет, что тот «представлял собой в буквальном смысле развалину. На лице застывшая маска страха и растерянности. Блуждающие глаза маньяка. Еле слышный голос, трясущаяся голова, заплетающаяся походка и дрожащие руки… Гитлеру до последнего дня ежедневно делались впрыскивания для поддержания энергии, а также для предотвращения внезапного удара. Впрыскивания производились так часто, что профессор Морелль вообще не отходил от него.

Если после покушения у него дрожала правая рука, то вскоре это перенеслось также и на левую руку, а в последние месяцы он уже заметно волочил левую ногу. Тогда он совсем перестал выходить на воздух. Все это привело к тому, что он сильно опух. Поседел, а в последние дни ставки он все больше дрожал и при каждом взрыве снарядов, выскакивая из комнаты, спрашивал:

– Что случилось?»

В бункере все были уверены, что 20 апреля Гитлер покинет Берлин. Он и сам об этом говорил. Фюрер планировал направиться в Берхтесгаден, чтобы оттуда, из легендарной горной твердыни Фридриха Барбароссы, руководить решающей битвой Третьего рейха. Большинство министерств уже переехало на юг, переправив туда в доверху набитых грузовиках и вагонах документы и государственных служащих, обрадованных тем, что им удалось вырваться из осажденного Берлина. Еще за десять дней до этого Гитлер отправил в Берхтесгаден большую часть домашней прислуги, чтобы та подготовила к его приезду расположенную в горах виллу Бергхоф.

Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель был приглашен на совещание в бункер Гитлера. Свои воспоминания о тех днях он напишет в камере смертников в Нюрнберге: «Берлин и восточные кварталы города уже находились под одиночным огнем русских дальнобойных орудий. Над восточной окраиной кружили отдельные вражеские бомбардировщики и разведчики, и число их с наступлением темноты в ночное время увеличивалось… В окраинных городских районах Восточного Берлина уже начались бои, после того как позиции 9-й армии под командованием генерала Буссе были прорваны у Франкфурта-на-Одере и Кюстрина, а оборона по Одеру пала… около полудня был свершен последний массированный налет английской и американской авиации на центр Берлина… Некоторые эскадрильи истребителей, предназначенные для отражения налета, в бой над Берлином не вступили, зенитные орудия ввиду большой высоты полета бомбардировщиков оказались неэффективными».

К четырем часам дня Кейтель добрался до Рейхсканцелярии. «Когда мы с Йодлем вошли, то увидели, что фюрер в сопровождении Геббельса и Гиммлера направляется наверх, в рабочие помещения Имперской канцелярии… Мне сказали, что там выстроили для награждения членов “Гитлерюгенд”, отличившихся в несении службы ПВО при авиационных налетах, и фюрер сейчас вручит им награды за храбрость, в том числе несколько Железных крестов… Фюрер поздоровался за руку при входе в предназначенное для оперативных совещаний помещение; при этом о его дне рождения никто не заговаривал.

Стоя один перед фюрером, я почувствовал, что не в состоянии произнести ни слова». И все-таки произнес:

– Провидение столь милостиво пощадило вас при покушении 20 июля. И то, что сегодня, в день вашего рождения, в эти самые серьезные дни, когда существованию созданного вами Третьего рейха грозит величайшая опасность, вы все еще держите руководство в своих руках, дает нам уверенность, что вы примете необходимые решения. Мое мнение: нужно действовать, не дожидаясь, пока столица рейха станет полем битвы.

Кейтель хотел продолжать, но Гитлер перебил его:

– Кейтель, я знаю, что я хочу: я буду сражаться перед Берлином, в нем самом или позади него!

Среди собравшихся на военный совет была вся верхушка нацистской Германии. В последний раз они виделись друг с другом в таком составе.

Здесь были:

– официальный преемник фюрера рейхсминистр авиации, рейхсмаршал Великогерманского рейха Герман Геринг;

– рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер;

– рейхсминистр пропаганды и президент имперской палаты культуры Йозеф Геббельс;

– заместитель Гитлера по партии, начальник партийной канцелярии НСДПА рейхсляйтер Мартин Борман;

– гросс-адмирал Карл Дёниц, главнокомандующий военно-морским флотом;

– министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп;

– рейхсминистр вооружений и боеприпасов Альберт Шпеер – личный архитектор Гитлера, он строил Имперскую канцелярию вместе с бункерами;

– фельдмаршал Кейтель, генерал-полковник Йодль, начальник Имперской службы безопасности Кальтенбруннер, начальник штаба Верховного командования сухопутных войск вермахта генерал Ганс Кребс.

Лучшие из лучших. Как полагал фюрер. Вернейшие из вернейших.

Гитлер каждому пожал руку.

Мартин Борман написал в дневнике: «День рождения фюрера, но, к сожалению, настроение не праздничное».

«Доклады об обстановке генерала Кребса о Восточном фронте и Йодля – о положении на остальных театрах войны протекали, как обычно, в угнетающей тесноте бункерного отсека», – вспоминал Кейтель. Но ощущения полной обреченности фельдмаршал не почувствовал.

Ожидали, что Гитлер вскоре вылетит из столицы. «Самолеты для этого были постоянно наготове. Все в Берлине, что не являлось безусловно необходимым для ставки фюрера, было уже отправлено в Берхтесгаден по железной дороге и автотранспортом… Все это вызывало у нас чувство облегчения и служило подготовкой к предстоящему вскоре перемещению ставки фюрера в Берхтесгаден, которое, во всяком случае тогда, не подвергалось никакому сомнению».

А может, Кейтель просто описывал и оправдывал те чемоданные настроения, которые в тот вечер были доминирующими в узком кругу Гитлера?

Этот день позднее станут называть днем «бегства золотых фазанов». Руководители нацистской партии снимали мундиры с их яркими эполетами и галунами и вместе с семьями массово покидали Берлин, пока дороги на юг и на север еще были открыты.

В числе самых первых сбежавших были два самых доверенных лица и испытанных сподвижника – Гиммлер и Геринг.

Гиммлер двигался на север – ближе к Скандинавии. Зачем? Скоро узнаем.

Геринг уходил на юг с караваном автомобилей и грузовиков, доверху набитых вещами из своего умопомрачительного имения Каринхалле.

«Каждый из этих нацистов старой гвардии покидал Берлин в уверенности, что любимого фюрера скоро не станет и именно он придет ему на смену», – замечал Уильям Ширер.

Единственный, кто в тот день отбыл не по своей воле, а был изгнан фюрером, – это впавший в немилость доктор Морелль.

К ночи окажется, что в Берлине с Гитлером останутся только Геббельс и Борман.

В городе домохозяйки стояли в очереди за последней, как выяснится, порцией берлинского «кризисного пайка».

А в концлагерях усиленно заметали следы. Вешали, расстреливали и сжигали ставших ненужными для медицинских экспериментов детей. Советских военнопленных. Чудом выживших евреев. Кровавая машина истребления, запущенная именинником, делала чудовищный финишный рывок.

Командующий группой армий «Висла», оборонявшей Берлин, генерал-полковник Готхард Хейнрици в тот день решил ослушаться фюрера, приказавшего войскам приковать себя к Одеру. Его главная ударная сила к востоку от Берлина – 9-я армия – попадала в клещи фронтов Жукова и Конева. Пытаясь облегчить участь армии, Хейнрици отдал приказ об ее отходе к Берлину.

К северо-востоку от города Хейнрици сосредоточил под командованием обергруппенфюрера Штейнера все имевшиеся резервы, фольксштурм и отброшенные остатки 9-й армии – всё, что только можно было наскрести, и бросил эту импровизированную группировку в бой. «Когда Гитлер 20 апреля узнал о возникновении группы Штейнера, у него тут же появился план, – писал фон Типпельскирх. – Наспех собранные пестрые части Штейнера были превращены в «армию»… Штейнер должен был наступать на юг. Будет ликвидирован осуществленный Коневым прорыв и создана новая сплошная линия фронта от Балтийского моря до верхнего течения Шпрее, что спасет Берлин».

Но силы, способной остановить советский натиск на Берлин, уже просто не было. Войска Жукова вырвались, наконец, на оперативный простор. «Взятие Зееловских высот стоило русским 30 000 убитыми, немцам – 12 000, – пишет британский историк Хейстингс. – Наступающие быстро продвигались к городу по автобану Рейхсштрассе 1, а беженцы и дезертиры, превозмогая усталость, спасались от них бегством».

Когда англо-американская авиация отбомбилась, в городе наступила непривычная тишина. Она продолжалась недолго. Вскоре она была прервана новыми взрывами, звук которых был непривычен. Это рвались артиллерийские снаряды. Член Военного совета 1-го Белорусского фронта Константин Телегин точно зафиксировал момент: «20 апреля дивизион 122-миллиметровых пушек, возглавляемый гвардии майором А. М. Зюкиным, в 11 часов 30 минут первым открыл огонь по Берлину». Этот первый залп стал фактическим сигналом к началу битвы за Берлин.

Жуков напишет: «20 апреля в 13 часов 50 минут, на пятый день операции, дальнобойная артиллерия 79-го стрелкового корпуса 3-й ударной армии 1-го Белорусского фронта, которой командовал генерал-полковник В. И. Кузнецов, открыла огонь по Берлину. Начался исторический штурм столицы фашистской Германии…»

Танковые армии 1-го Украинского фонта в это время все стремительнее неслись вперед. Рыбалко вел свои танки прямо на южную окраину Берлина. «Армия Рыбалко 6-м танковым корпусом (командир генерал-майор танковых войск В. А. Митрофанов) захватила город Барут – важный опорный пункт немцев на подступах к Берлину, – рассказывал Конев. – В тот же день его танкисты вторглись на глубину так называемого Цоссенского рубежа обороны… В течение 20 апреля армия Рыбалко вела бои вокруг Цоссена и одновременно своими передовыми частями шла на север, к Берлину. За эти сутки ее части продвинулись на 60 км».

4-я гвардейская танковая армия Лелюшенко по большой дуге стремилась обойти Берлин с юго-востока. Встречая сильное сопротивление, она тем не менее проделала путь в 45 км. «В ночь на 21 апреля танковая группировка фронта достигла внешнего берлинского оборонительного обвода, оторвавшись в этот день от общевойсковых армий примерно на 35 км… Мы глубоко вклинились в расположение противника и на исходе дня полностью отсекли немецкую группу армий “Висла” от группы армий “Центр”. Фронт немцев был в этот день фактически рассечен на две части», – уточняет Конев.

А чтобы сделать положение оборонявшейся группы немецких армий совсем безнадежным, 20 апреля пришел в движение 2-й Белорусский фронт Рокоссовского.

Информация к размышлению

Рокоссовский Константин Константинович (Константы Ксаверьевич). 48 лет. Член ВКП(б) с 1919 года. Маршал Советского Союза и Маршал Польши. Дважды Герой Советского Союза. Кавалер ордена «Победа».

Родился в Варшаве (по официальной советской версии – в Великих Луках). Отец – Ксаверий Юзеф Рокоссовский происходил из шляхетского рода, ревизор Варшавской железной дороги (по советской версии – рабочий-машинист). Мать – Антонина Овсянникова – белоруска, учительница русского языка и литературы. Обучался в частном училище, окончил пять классов гимназии. После ранней смерти отца работал помощником кондитера, зубного врача, каменотесом в мастерской скульптора в Варшаве и в местечке Груец.

В августе 1914 года вступил добровольцем в 5-й драгунский Каргопольский полк 5-й кавалерийской дивизии 12-й армии, с которым прошел всю Первую мировую войну. При Временном правительстве произведен в младшие унтер-офицеры. Был награжден Георгиевским крестом и тремя Георгиевскими медалями.

В декабре 1917 года вступил в Красную гвардию. Воевал в составе Каргопольского красногвардейского кавалерийского отряда. Командир эскадрона, отдельного дивизиона 1-го Уральского кавполка. С января 1920 года – командир полка 30-й стрелковой дивизии 5-й армии и бригады 5-й Кубанской кавалерийской дивизии, действовавших в Забайкалье.

В 1923 году женился на Юлии Петровне Барминой, через два года родилась дочь Ариадна.

В 1924–1925 годах – слушатель Кавалерийских курсов усовершенствования командного состава. В 1926–1928 годах – инструктор отдельной Монгольской кавдивизии в Улан-Баторе. После прохождения в 1929 году курсов высшего начальствующего состава при Академии имени Фрунзе командовал 5-й отдельной кавалерийской бригадой, 7-й Самарской кавалерийской дивизией (одним из комбригов в ней был Жуков), отдельной Кубанской кавалерийской дивизией, 5-м кавалерийским корпусом в Пскове.

С августа 1937-го по март 1940 года Рокоссовский содержался в ленинградских «Крестах» по обвинению в шпионаже – в пользу польской и японской разведок. Освобожден по ходатайству Сталину наркома обороны Тимошенко.

Войну встретил командиром 9-го механизированного корпуса. С 11 июля 1941 года – командующий 5-й армией Западного фронта, с августа – 16-й армией. В марте 1942 года тяжело ранен. С июля командовал Брянским, а затем Донским фронтом, отличился под Сталинградом. Руководил войсками Центрального фронта в Курской битве, Белорусским, 1-м Белорусским фронтами в операции «Багратион». В ноябре 1944 года Сталин передал командование 1-м Белорусским фронтом, который должен был брать Берлин, Жукову и назначил обиженного Рокоссовского командующим 2-м Белорусским фронтом.

Во время войны познакомился с военврачом Галиной Васильевной Талановой, которая родила ему дочь Надежду. Но брак не расторгал.

2-му Белорусскому фронту Рокоссовского, действовавшему от побережья Балтийского моря на правом фланге до окрестностей Берлина на юге, противостояли серьезные немецкие силы. Перешеек от побережья Балтики до Загера – 30 км по фронту – обороняла корпусная группа «Свинемюнде» под командованием генерала Фрейлиха. Ей противостояла 19-я армия генерал-лейтенанта Романовского. Южнее, на 90-километровом участке фронта по западному берегу Вест-Одера, стояла 3-я танковая армия генерал-полковника Мантейфеля. Против нее наступали – с севера на юг – 2-я ударная армия Федюнинского (некогда именно этой армией командовал предатель Власов), 65-я армия Батова, 70-я армия Попова. И на левом фланге с войсками Жукова взаимодействовала 49-я армия Гришина. Все командующие этими армиями – генерал-полковники. С воздуха наступление 2-го Белорусского обеспечивала 4-я воздушная армия генерал-полковника авиации Вершинина.

Театр боевых действий, особенно на севере, был крайне сложным. «Наши войска и позиции противника разделяла река, которая на этом участке образовала два широких русла – Ост-Одер и Вест-Одер, – рассказывал Рокоссовский. – Между ними пойма, которая в это время была затоплена. Так что перед нами лежала сплошная полоса воды шириной 5 км… Залитая водой болотистая пойма практически была непроходима. Но в некоторых местах над ней возвышались полуразрушенные дамбы. Было решено использовать их».

Операция в таких условиях превращалась чуть ли не в военно-морскую. «Инженерным войскам под руководством генерала Благославова пришлось крепко поработать. В кратчайший срок к берегу были подтянуты и надежно укрыты десятки понтонов, сотни лодок, подвезены лесоматериалы для строительства причалов и мостов, изготовлены плоты, через заболоченные участки берега проложены гати».

Утром 20 апреля войска 2-го Белорусского под прикрытием дымовых завес приступили к форсированию реки Вест-Одер почти одновременно на широком фронте всеми тремя армиями главной группировки фронта. На основном участке прорыва действовали 70-я и 49-я армии. «Почти одновременно с началом артиллерийской подготовки, продолжительность которой командарм определил в 45 минут, на воду были спущены все наплавные средства, – описывал Рокоссовский. – Под прикрытием артиллерийского огня вся масса наплавных средств одновременно устремилась к противоположному берегу. Все, кроме гребцов, вели огонь из пулеметов и ручного оружия… Нам довелось наблюдать работу саперов. Работая по горло в ледяной воде среди разрывов снарядов и мин, они наводили переправу… Долг для них был превыше всего…»

Однако неожиданно выяснилось, что более успешно шло наступление наносившей вспомогательный удар 65-й армии Павла Ивановича Батова.

«Уже к тринадцати часам на участке 65-й армии действовали две 16-тонные паромные переправы. К вечеру на западный берег Вест-Одера был переброшен тридцать один батальон… За день боя войска Батова заняли плацдарм свыше 6 км шириной и до 1,5 км глубиной. Здесь же сражались четыре дивизии стрелковых корпусов К. М. Эрастова и Н. Е. Чумакова…

К концу дня на Ост-Одере действовали девять десантных и четыре паромные переправы и 50-тонный мост. По Вест-Одеру курсировали шесть паромов, буксируемых автомашинами-амфибиями. На западный берег стала прибывать артиллерия, столь необходимая войскам, сражающимся на плацдарме».

Пока войска группы армий «Висла» дрались за Берлин против Красной армии, генерал СС Вольф, его адъютант майор Веннер и один из высших штабных офицеров командующего войсками вермахта в Италии фон Фитингофа полковник Виктор фон Швайниц находились на пути в Швейцарию. Они планировали продолжить переговоры с Алленом Даллесом по поводу капитуляции немецких войск.

Но совершенно неожиданно и для Вольфа, и для Даллеса на пути столь многообещающих переговоров как из-под земли выросла стена. Даллесу 20 апреля пришло из Вашингтона письмо: «ОКНШ приказывает УСС немедленно прекратить все контакты с германскими эмиссарами. В связи с этим Даллесу необходимо незамедлительно разорвать все подобные контакты… особенно ввиду осложнений, возникших с русскими».

Даллес был вне себя: «Я был убежден, что Комитет начальников штабов ни за что не приказал бы прервать контакты, если бы в Вашингтоне и Лондоне знали, что немецкие парламентеры уже едут для капитуляции».

Полагаю, дело было вовсе не в неосведомленности американского ОКНШ. Почти уверен, такое указание оказалось связано с подготовкой к приезду в Вашингтон Молотова. Ожидалось, что он поднимет вопрос о «Кроссворде» на встрече с президентом. У американской стороны должна была быть возможность сделать невинный вид и сказать, что сепаратные переговоры – дело прошлого.

Впрочем, Даллес и не думал сворачивать свою активность и предпочел «оставить дверь чуть приоткрытой».

Вечером 20 апреля Уинстон Черчилль предавался сентиментальным чувствам и воспоминаниям молодости. Чем еще заняться, когда супруга Клементина надолго уехала в Советский Союз. Черчилль ужинал с Памелой Плоуден, графиней Литтон.

Она была его настоящей первой любовью – каких-то полвека назад. Они впервые встретились в Индии, на турнире по поло в Ассаме, где ее отец был начальником полиции. Уинстон ухаживал за Памелой два года, и она принимала его ухаживания. Но потом написала ему письмо, в котором сообщила, что ожидала от него большей пылкости. Памела ранила его гордость, и Черчилль написал в ответ: «Почему вы считаете, что я не способен любить? Оставьте эту мысль. Одну я люблю превыше всех. И это не изменится». Он сделал ей предложение, когда они катались на лодке по реке Эйвон, под стенами Уорикского замка. Памела отказала.

В некотором смысле его слова о том, что он любит одну превыше всех, были правдой. Но, похоже, этой единственной была не Памела. И не Клементина. Всю свою пылкость Черчилль посвятил политике, которой и оставался предан до конца дней.

Тот вечер они отдали воспоминаниям. И грустным мыслям о Джоне, сыне Памелы, который погиб в сражении под Эль-Аламейном.

А днем британский премьер-министр в послании министру иностранных дел Идену выразил свой восторг по поводу Гарри Трумэна: «Этого нового человека Советы не запугают». Со стороны Черчилля это была высочайшая оценка.

Гарри Трумэн 20 апреля зачем-то во второй раз прислал Сталину послание с выражением признательности за соболезнования по поводу кончины Рузвельта: «Мои соотечественники вместе со мной искренне благодарят Вас за Ваше послание с выражением соболезнования, которое является для нас источником большого утешения в связи с нашей потерей. Я убежден, что жертва, принесенная Президентом Рузвельтом для свободы, послужит укреплению решимости всех народов добиться того, чтобы цель, к которой он так неотступно стремился, не оказалась недостигнутой». Не думаю, что благодарность была так велика, что ее стоило выражать дважды, скорее это было отражением межведомственной неразберихи, которая в те дни царила в американской администрации.

К приезду Молотова в Вашингтоне действительно серьезно готовились. Причем гораздо более серьезно, чем об этом могли подозревать в Кремле.

Посол США в Москве Аверелл Гарриман вылетел в Америку раньше Молотова и более коротким маршрутом – через Атлантику. 20 апреля, почти сразу по прилете в Вашингтон, Гарримана принял президент.

При разговоре присутствовали также госсекретарь Стеттиниус и его первый заместитель Джозеф Грю. Посол выложил президенту все, что у него наболело за те месяцы, когда его не принимал Рузвельт, весь набор известных нам аргументов, к которым тот был глух. Для острастки добавил возросшую угрозу «варварского вторжения в Европу», имея в виду уже Европу Западную.

Трумэн среагировал совсем иначе, чем Рузвельт. «Президент сказал, – записал Гарриман, – что ни в коей мере не боится русских и намерен быть с ними твердым, но справедливым, поскольку они нуждаются в нас больше, чем мы в них». На осторожное напоминание Гарримана о неизбежности – хоть иногда – компромиссов ответом было:

– В важных вопросах мы должны получить 85 % того, что хотим.

Оставшись с президентом наедине, обрадованный Гарриман, как писал в мемуарах Трумэн, выразил чувство «большого облегчения в связи с тем, что Вы, оказывается, прочли все мои телеграммы и что мы совершенно одинаково смотрим на создавшуюся ситуацию». Трумэн похвалил посла за отличную работу и просил и впредь направлять в Белый дом «длинные послания». Тему сотрудничества в борьбе с общими врагами – германским нацизмом и японским милитаризмом, которая еще недавно была центральной в советско-американских отношениях, не затрагивали.

Окрыленный удачным дебютом, Гарриман продолжил свою партию на двух совещаниях, которые прошли в Госдепартаменте 20 апреля и на следующий день.

Первым из них было заседание руководящего рабочего комитета госсекретаря – под председательством Грю. Заглавный доклад – об отношениях с СССР – делал Гарриман. Тема борьбы с общими врагами человечества вновь не прозвучала. Посол заявил, что русские нарушают достигнутые в Ялте договоренности и игнорируют Декларацию об освобожденной Европе.

«Более того, русские воспринимают американское отношение к этой проблеме как свидетельство нашей слабости, – утверждал посол. – Совершенно очевидно, что русские после разговоров с Берутом и его компанией не желают иметь договор, в котором польский вопрос был бы разрешен так, как это предусматривалось в Ялте. В отношении Польши мы не должны отступать от своей позиции… Пришло время избавиться от страхов в ведении дел с Советским Союзом и показать ему, что мы полны решимости отстаивать нашу собственную позицию. Более того, русские боятся оказаться лицом к лицу с объединенным Западом. Поэтому наши отношения с Советским Союзом могли бы исправиться, если бы мы разрешили некоторые спорные вопросы с Великобританией и Францией».

И далее Гарриман налег на идеологические аспекты советско-американских отношений: «Базисное и непримиримое отличие в целях США и Советского Союза состоит в настойчивом желании последнего обеспечить безопасность за счет распространения своих концепций по всему миру, – насколько это позволяют возможности… Это видно по планам СССР основать дружественные левые правительства в приграничных ему странах – Румынии, Болгарии, Польше, – используя при этом секретную полицию и антидемократические методы… Они могут быть использованы для продвижения советского влияния дальше на запад… Наряду с выражением своего разочарования тем фактом, что Советский Союз стоит в стороне от нашей линии, мы должны показать ему, что намереваемся идти вперед с теми нациями, которые смотрят на проблемы так же, как и мы».

Судя по состоявшемуся обсуждению, точка зрения посла нашла полное понимание у руководящего состава Государственного департамента.

Не менее стремительно менялись настроения и в военном ведомстве. Еще 5 апреля, напомню, главной проблемой в докладе Объединенного комитета стратегического обзора в ОКНШ называлось «сохранение единства среди союзников». И вот 20 апреля глава военной миссии США в Москве генерал Дин, также прилетевший в Вашингтон, был приглашен на заседание Объединенного комитета начальников штабов.

Дин вылил на собравшихся помимо своих идей из известного нам меморандума от 16 апреля массу претензий в отношении советского правительства: длительный процесс согласования встреч, необходимость работы одновременно с НКИД, НКВД и Наркоматом обороны и т. д. Генерал уверял, что СССР нарушил соглашение о размещении освобожденных военнопленных из США и Великобритании. Что «Кроссворд» был совершенно оправданной операцией.

– Сожалею лишь о том, что обо всем этом деле было сообщено русским. Совершенно не требовалось их участие в капитуляции германских войск в Италии, равно как никогда не потребуется американского или английского участия в капитуляции немцев в Латвии.

Дин предложил занять более твердую позицию в отношении России, в частности отменить очередной конвой с военными материалами.

Генерал Маршалл был пока настроен менее конфронтационно:

– Самым главным сейчас является прояснение позиции по наименее значимым проектам для того, чтобы затем занять твердую позицию по самым существенным вопросам.

В докладе объединенного штаба планирования, направленном в ОКНШ (и одобренном 24 апреля), было сказано: «Политика, рекомендованная Дином, весьма разумна. Ее осуществление потребует пересмотра всех проектов сотрудничества с СССР». Но заключение было парадоксальным: «Должны быть предприняты все меры для избегания конфликтных ситуаций, которые могут стать источником вражды между СССР и США – как теперь, так и в будущем».

Как можно было избежать конфликтов, проводя рекомендованную Дином (и Гарриманом) политику, суть которой заключалась в конфликтах?

Никак.

Мгновение 10

21 апреля. Суббота

На окраине Берлина

Маршал Жуков 21 апреля бросил части 3-й ударной армии Кузнецова, 2-й гвардейской танковой армии Богданова, 47-й армии Перховича и 5-й ударной армии Берзарина прямо на Берлин с приказом ворваться на окраины города и завязать там бои.

В это время 61-я армия Белова, 1-я армия Войска польского генерала дивизии Поплавского и другие соединения 1-го Белорусского фронта обходили Берлин с севера, устремившись на Эльбу, где предполагалась встреча с войсками союзников.

Наступление активно было поддержано с воздуха. «В ночь на 21 апреля нанесли удар по столице и советские летчики, – писал командующий ВВС, Главный маршал авиации Александр Александрович Новиков. – 713 самолетов 18-й и 16-й воздушных армий бомбили узлы обороны, войска и боевую технику гитлеровцев в районах восточной и северо-восточной окраин Берлина».

Уполномоченный от НКВД на 1-м Белорусском фронте Иван Серов решил в тот день войти в Берлин с армией Берзарина, и вот его рассказ: «Не доезжая километра 3 до Берлина, мы попали под сильный минометный огонь со стороны немцев. Я забежал за дом, а там стояли танкисты, которые предупредили, что дальше ехать нельзя: они пытались прорваться в город, а немцы обстреливают танки фаустпатронами, подбили наших несколько танков, которые двигались по шоссе…

Я нашел командира танкового батальона и говорю:

– Доложите ваше решение.

Он мне докладывает, что по шоссе двигаться нельзя, так как в дачных домиках сидят немцы с фаустпатронами и бьют наши танки… Тогда я ему приказываю: развернуть пять танков прямой наводкой по этим домикам. Командир батальона посмотрел на меня с удивлением, однако скомандовал приготовить орудия… Один дом загорелся, другой, и было видно, как из соседних домов выбегали немцы. Я залез в танк и как бывший артиллерист навел панораму на дом и сделал несколько выстрелов. Одним словом, в течение получаса эти домики были обезврежены и из них уже не стреляли…

Наконец, мы уже едем по улице. Пехотинцы тоже подтянулись и, прикрываясь танками, с автоматами на изготовку идут. На лицах радость. Танкисты хоть и не видят, но машут рукой…

Затем я поехал по улицам Берлина. В одном месте мы увидели большое количество людей. Подъехали – оказалось, интернациональный лагерь военнопленных, загороженный проволокой. Там были французы, голландцы, бельгийцы и другие национальности. Нас обступили, но охранявшие их украинцы не отходили. Я тогда прогнал «охранников» и сказал:

– Расходитесь по домам.

Некоторые стали робко задавать вопросы:

– А мы французы, куда нам?

Я ответил:

– Во Францию.

Подскочил один из украинцев-охранников:

– А нам тоже можно до хаты?

Радости у них не было конца.

Затем, проезжая далее, мы увидели в одном месте лестницу и вход в какое-то подземелье. Вышли из машины. Стали спускаться. Спустились метров на 8–10 и увидели громадный тоннель с рельсами и там человек двести немцев. Когда мы входили к этим людям, они как-то сжались и боязливо на нас поглядывали. Через переводчика спросил, что это за люди. Оказалось, жители Берлина. Затем я, указав на железнодорожную линию, спрашиваю, что это такое.

– Это берлинское метро.

Тут я окончательно убедился, что нахожусь в Берлине…

Для стрельбы в направлении рейхстага еще становилась на боевые позиции батарея тяжелых гаубиц. Солдаты рыли окопы, выгружали снаряды и готовились к стрельбе. Поговорил с ними. У всех радостные лица: наконец-то пришли в Берлин. И тут же, как свойственно нашему, русскому человеку, проявилась беспечность: ходили в полный рост, разделись до рубашек, никакой охраны не выставили, были в полной уверенности, что теперь они уже хозяева положения. Когда я им на это указал, они, улыбаясь, отвечали:

– Товарищ генерал, теперь мы немцев не боимся, они нас боятся…

Соединился с Москвой и передал по ВЧ записку в НКВД СССР. По опыту прошлых событий я уже знал, что после такого донесения нельзя уезжать, так как могут вызвать. И действительно, не успел Тужлов вскипятить чай, как раздался звонок по ВЧ…

Я услышал голос Сталина:

– Откуда вы говорите?

Я отвечаю:

– Из Берлина.

– Как так, ведь еще Берлин не взят?

Я говорю, что Лихтенбергский район является одним из первых районов, в который вступили наши войска. Штаб командующего армией генерал-полковника Берзарина также находится недалеко от дома, где я нахожусь.

Товарищ Сталин на это говорит:

– А от Жукова нет донесения, что войска уже ворвались в Берлин.

Я сказал, что, очевидно, сегодня будет. Он попрощался и повесил трубку. Я тут же позвонил по телефону Жукову, сказал об этом разговоре и посоветовал ему послать донесение Верховному, чтобы знал об этом».

Жукову действительно в тот день было не до разговоров. «Чтобы всемерно ускорить разгром обороны противника в самом Берлине, было решено 1-ю и 2-ю гвардейские танковые армии бросить вместе с 8-й гвардейской, 5-й ударной, 3-й ударной и 47-й армиями в бой за город», – напишет он.

То есть танковые армии для целей уличного боя были перемешаны с общевойсковыми. Такого опыта еще ни у кого не было.

Войска 1-го Украинского фронта в тот день чуть было не накрыли штаб Верховного командования сухопутных войск вермахта в Цоссене вместе с его начальником генералом Кребсом. Штаб и ближние подступы к Берлину обороняли изо всех сил. Маршал Конев подтверждал: «В течение 21 апреля нам навстречу для обороны Берлинского внешнего обвода и городов Цоссен, Луккенвальде, Ютербог был выброшен из районов Берлина ряд пехотных и танковых частей и подразделений – все, что в эти часы оказалось под рукой… Нашим танкистам приходилось в этом районе преодолевать многочисленные заграждения и завалы, канавы, заболоченные поймы и другие препятствия, большие и малые».

Один из передовых танковых батальонов Конева уже приближался к Цоссену. Генералу Кребсу доложили, что отряд танков и бронемашин, обеспечивавших оборону штаба, полностью уничтожен в неравном бою с превосходящими силами русских, атакующих на танках Т-34. Кребс звонил в имперскую канцелярию Гитлеру и умолял позволить эвакуировать штаб, но разъяренный фюрер приказал удерживать позиции. «Кребс и офицеры его штаба уже начали размышлять о том, что собой представляют советские лагеря для военнопленных, но плена им удалось избежать – только потому, что у советских танков закончилось горючее за несколько километров до штаба. В следующий раз, когда они позвонили в Берлин, им было разрешено эвакуироваться, и они уехали с колонной грузовиков», – описывал развязку Энтони Бивор.

Как бы то ни было, продолжал свой рассказ Конев, «к исходу 21 апреля наши танкисты, разбив все брошенные им навстречу группы противника, подошли вплотную к Берлинскому оборонительному обводу и оказались всего в 24 км от южных окраин Берлина… В некоторых местах к вечеру была уже перерезана и Берлинская кольцевая дорога… 21 апреля я обстоятельно доложил в Ставку, что мы ворвались в район Цоссена, бои с вражескими частями там еще продолжаются, но уже ясно, что главный штаб немецко-фашистских сухопутных сил успел покинуть свою бывшую резиденцию».

Стремительно двигалась 4-я гвардейская танковая армия, подходившая теперь к Берлину с юго-запада. К этому дню сам командарм Дмитрий Данилович Лелюшенко относит примечательный эпизод. «В ходе этих боев 63-я гвардейская танковая бригада полковника М. Г. Фомичева, действуя в качестве передового отряда армии, разгромила вражеский гарнизон в Бабельсберге (южное предместье Берлина) и освободила 7 тысяч узников различных национальностей, томившихся в фашистских концентрационных лагерях. В их числе оказался бывший премьер-министр Франции Эдуард Эррио с супругой».

Эррио в межвоенные годы трижды занимал пост премьер-министра и пользовался в СССР несомненными симпатиями. Именно при его премьерстве были установлены дипломатические отношения между Советским Союзом и Францией, он приезжал в Москву. А в годы войны отказался сотрудничать с вишистами и немецкими оккупационными властями, за что и угодил в концлагерь.

«Освободила Эдуарда Эррио 2-я рота автоматчиков из 63-й гвардейской Челябинской танковой бригады под командованием лейтенанта Витольда Станиславовича Езерского, – рассказывал Лелюшенко. – Ему сообщила о пребывании в лагере крупного французского политического деятеля сталинградка Тамара Прусаченко, находившаяся в том же лагере. Рота автоматчиков приняла бой, перебила охрану… Самоотверженные действия наших воинов помешали фашистам увезти бывшего премьер-министра Франции в другой лагерь, на что уже имелось специальное распоряжение Гитлера… В разговоре с гвардейцами Эррио сердечно благодарил их, записал адрес своего освободителя и обещал написать ему по возвращении во Францию. Слово он сдержал».

«Мы накормили их вкусным танкистским обедом, дали машину и с охраной направили в штаб фронта». Есть этот эпизод с Эррио и в воспоминаниях Конева (правда, он у него среди событий 26 апреля): «Когда его привезли на наш командный пункт, я… приказал подготовить походную баню и подыскать всю необходимую экипировку, чтобы он мог переодеться, перед тем как отправиться дальше, в Москву. Эррио был сильно истощен, но, несмотря на пережитые испытания, в нем, далеко уже не молодом человеке, чувствовались внутренняя сила, бодрость и энергия». После войны Эррио много лет будет председателем Национального собрания Франции.

Итог боев 21 апреля на главном направлении был очевиден: войска и 1-го Белорусского, и 1-го Украинского фронтов вступили в пригороды Берлина.

Войска же 2-го Белорусского фронта Рокоссовского с трудом закреплялись на захваченных на западном берегу Одера плацдармах. Вот как это виделось с воздуха Главному маршалу авиации Новикову: «Гитлеровцы часто контратаковали, пытаясь сбросить наши войска в Одер. Советских пехотинцев активно поддерживали штурмовые авиасоединения. Погода не благоприятствовала полетам, и “илы” уходили на задания без истребительного сопровождения. В первую очередь штурмовики отыскивали и уничтожали артиллерию и танки… До 6 вечера по всему фронту стояла сплошная облачность, державшаяся на высоте 150–200 м, временами моросил мелкий дождь, и штурмовики действовали небольшими группами и парами. Лишь к концу дня погода улучшилась, и “илы” стали появляться над полем боя колоннами в составе 24 и более самолетов…

В первые два дня наступления главные силы 4-й воздушной армии поддерживали войска 70-й и 49-й армий. Но к исходу 21 апреля выяснилось, что наибольших успехов добилась 65-я армия, наносившая вспомогательный удар. К. К. Рокоссовский, быстро оценив ситуацию, приказал основные усилия авиации перенести на правое крыло ударной группировки фронта… При мощной поддержке авиации войска Батова не только удержали плацдарм, но расширили и углубили его».

В связи с радикальным изменением обстановки вокруг Берлина фюрер предпочел справить новоселье. Начальник его личной охраны Раттенхубер подробно объяснит: «21 апреля 1945 года, после того как первый русский снаряд разорвался у Бранденбургских ворот, фюрер переселился в новое бомбоубежище, в саду имперской канцелярии. Оставаться в старом убежище, расположенном под «залом торжеств» имперской канцелярии, было опасно, ибо эти здания привлекали к себе внимание вражеской авиации и артиллерии, так что фюрер в один прекрасный день не смог бы выбраться из-под нагромождения обломков.

Новое бомбоубежище Гитлера представляло собой подземное двухэтажное железобетонное сооружение. В нижнем этаже, в условиях искусственного освещения и довольно скверной вентиляции личные комнаты Гитлера, его жены Евы Браун и приемная». Круг обитателей бомбоубежища был не самым широким: Борман, Геббельс, поселившийся в убежище со всей своей семьей, бежавший из Цоссена генерал Кребс, шеф-адъютант Гитлера генерал Бургдорф, представлявший Риббентропа посланник от МИДа Хавель, представитель военно-морских сил вице-адмирал Фосс, представитель военно-воздушных сил полковник фон Белов и начальник гестапо Мюллер. Кроме них в бункере разместилась личная охрана Гитлера, его прислуга и технический персонал. «Убежище Гитлера в те дни напоминало собою командный пункт на передовой позиции. И днем, и ночью к Гитлеру… приходили генералы и офицеры, непосредственно участвовавшие в боях за Берлин».

На совещании, куда фюрер пригласил Кейтеля и Йодля, присутствовали также генералы Буссе, Гудериан, Кребс, вице-адмирал Фосс, а также Раттенхубер, который расскажет: «Все участники совещания считали, что Гитлеру необходимо выехать из Берлина… Во время совещания Гитлер вышел из комнаты вместе с Борманом и Кейтелем и еще раз обсудил с ними вопрос: выезжать ему или нет? Возвратившись, Гитлер заявил, что выезжать он не хочет и будет оставаться в Берлине…

Будучи по характеру чрезвычайно честолюбивым и упрямым до крайности человеком, Гитлер и здесь не изменил себе».

А Кейтель добавит: «Йодль и я, как обычно, возвращались к себе на моей автомашине после доклада обстановки, удивляясь, насколько полным надежд кажется фюрер и с какой уверенностью говорит он о положении дел. Видно, Шёрнер и Венк вдохнули в него жизнь. Или он и впрямь не видел безнадежности положения? Нет, он видел, но не хотел признавать».

В то время как на Восточном фронте, вокруг Берлина, сталкивались в смертельной схватке миллионные армии, на Западном фронте ничего подобного не происходило. Да, были бои, но по масштабам они не шли уже ни какое сравнение с теми, что вела Красная армия.

В Италии превосходящим американским силам удалось осуществить прорыв, открывший их танкам путь к реке По. На рассвете 21 апреля войска 5-й и 8-й армий союзников вошли в Болонью. Тогда командование немецкой группы армий «D» решило под свою ответственность начать в ночь на 22 апреля отвод своих войск за реку По. Переправить удалось в основном лишь живую силу с легким вооружением. Но при этом на плечах отходивших частей уже и союзники начали форсировать По на широком фронте. «Наши воздушные силы уничтожили все мосты постоянного типа и так успешно бомбили понтонные мосты и временные переправы, что вызвали смятение в рядах противника», – радовался Черчилль.

Британский премьер в тот день встречался с Эйзенхауэром. Генерал, помимо прочего, рассказал о том, что американские военнослужащие обнаружили в недавно освобожденном концентрационном лагере в Бухенвальде. Английские биографы Черчилля с некоторым недоумением замечают: «Только тогда Черчилль и британский народ стали осознавать, что пропагандистские рассказы об отвратительных убийствах невообразимого масштаба были правдой».

Французы после взятия Штутгарта одну часть своей 1-й армии отправили на восток, куда она продвигалась без особого сопротивления. Другая часть – под командованием генерала Бетуара – повернула на юг и взяла на себя преследование немцев в горном массиве Шварцвальд. Доклад генерала де Тассиньи от 21 апреля звучал для де Голля «как победная реляция»: «Полный успех двухнедельных операций в Вюртемберге, Шварцвальде и Бадене. Дунай форсирован на протяжении 60 км вниз по течению от Донауэшингена. Мы вошли в Штутгарт с юга, завершив окружение крупной вражеской группировки. В баденской долине мы овладели Старым Брейзахом и Фрейбургом. Шварцвальд обложен со всех сторон».

Однако в англо-американских штабах боевой дух уже становился историей. Заместитель начальника нашего Генштаба генерал-полковник Штеменко свидетельствовал: «21 апреля британская и американская военные миссии сообщили советскому Генеральному штабу, что в ближайшем будущем возможна безоговорочная капитуляция крупных сил противника на любом из участков главных фронтов.

Они писали: “Начальники объединенного штаба считают, что каждая из главных союзных держав, если она этого пожелает, должна получить возможность послать своих представителей для присутствия на переговорах по поводу любой из подобных капитуляций. Однако никакому предложению о сдаче не может быть дано отказа только потому, что будет отсутствовать представитель одного из трех союзников…”

Мы дали на это свое согласие, хотя сам тон письма был не очень уважительный и из текста его следовало: дескать, хотите вы или не хотите, а капитуляцию примем при любых обстоятельствах, даже если она будет, по сути дела, направлена против вас – наших союзников».

И, конечно, все более холодные ветры дули в Соединенных Штатах.

Аверелл Гарриман вновь был приглашен на заседание руководящего рабочего комитета Государственного департамента.

Грю, который председательствовал, зачитал телеграмму от американского посла в Париже Джефферсона Кэффери. Тот передавал возросшее беспокойство французского правительства относительно русской экспансии в Европе. Посол в Москве с коллегой согласился:

– Планы русских основать государства-сателлиты являются угрозой для всего мира. Предлагаемое Москвой объяснение, что эти страны должны служить барьером против будущей опасности со стороны Германии, есть не что иное, как прикрытие ее новых планов.

Гарриман назвал и другие регионы, которые могут стать объектом советских посягательств: Македония, Турция и, конечно, Китай.

– Если Чан Кайши не сможет сговориться с коммунистами еще до того, как русские оккупируют Маньчжурию и Северный Китай, Москва определенно собирается образовать в этих районах просоветский коммунистический режим. В этом случае мы получим полностью разделенный Китай, который будет еще труднее объединить. До какой степени русские будут продвигаться во всех направлениях, зависит от степени нашего давления.

– СССР, кажется, нуждается в американских деньгах, – заметил Грю. – До какой степени на самом деле Россия зависит от США? Другими словами, как много рычагов имеется у нас?

– Очень важно не переоценивать силу Советского Союза, – отвечал Гарриман. – Его армия чрезвычайно эффективна, но представляет собой дезорганизованную массу людей. Почти все ее транспортное оснащение и значительная доля продовольственного снабжения поставляются нами. Страна все еще фантастически отсталая. Там нет нормальных автодорожных коммуникаций, железнодорожная система развита недостаточно и 90 % населения Москвы пребывает в таких условиях, которые можно сравнить только с жизнью в наших самых убогих трущобах.

Все собравшиеся дружно согласились, что экономическое давление, прекращение ленд-лиза будут эффективными рычагами влияния на политику СССР.

– Если наше правительство использует необходимые средства и будет оставаться твердым, то задача сдерживания Светского Союза будет решена, – подытожил посол.

То есть Советский Союз, который оставался союзником, почти в одиночку добивал нацизм, действительно был разрушен, а народ голоден, американцы в апреле 1945 года уже решили поставить на колени экономически. И ведь именно этот план и будет претворяться в жизнь. СССР в отличие от государств «Оси» – Германии, Италии, Японии – действительно не получит ничего на восстановление страны от своего союзника и богатейшей державы мира.

Не прошли бесследно и «героические усилия» военного представителя США в Москве генерала Дина. В эти дни американский ОКНШ пересмотрел свое решение двухнедельной давности, согласившись с рекомендациями генерала о выходе из совместных проектов и зарезервировав за собой право на ответные меры в случае дальнейшей советской неуступчивости. Новые директивы для военной пропаганды предписывали «не замалчивать трудностей» между союзниками.

В те же дни руководство разведки – Управление стратегических служб – повторной и более широкой рассылкой распространило в военно-дипломатических кругах проигнорированный Рузвельтом доклад «Проблемы и цели политики Соединенных Штатов», подводивший развернутую концептуальную базу под новую жесткую стратегию. Это тот документ, где СССР представал в роли «евразийского гегемона», способного в силу органически ему присущих «экспансионистских устремлений» и ресурсов «стать для США самой зловещей угрозой из всех известных до сих пор». В качестве инструментов «профилактического сдерживания» предлагалось исключить советское влияние в Японии, не допустить его распространения на всю Германию и Китай, а также создать систему обороны, состоящую из трех эшелонов. Первый – военно-политический блок США и стран Западной Европы. Второй – сеть военных баз от Исландии и Гренландии до Карибского бассейна. Третий – система обороны Западного полушария. Уход американских войск из Европы рассматривался равнозначным «приглашению России к берегам Атлантики».

Был и еще ряд немаловажных факторов, который заставлял искать серьезного врага и находить его именно в Советском Союзе. Владимир Печатнов совершенно справедливо указывает на «большие опасения верхушки Пентагона в связи с перспективой обвальной демобилизации и демонтажа всего военно-промышленно-научного комплекса США, созданного в годы войны и теперь казавшегося ненужным в глазах значительной части американского общества. В этой обстановке СССР представлялся идеальным эквивалентом фашистской угрозы, дающим как нельзя более подходящее и единственно правдоподобное оправдание дальнейшего наращивания американской военной мощи… “Советская угроза” стала удобным обоснованием повышенных запросов всех видов вооруженных сил в их межведомственной борьбе за долю военного бюджета. Подобной идентификации противника помогала и ставшая популярной в Вашингтоне ассоциация советского режима с нацистским на основе схожих внешних черт – автократия, “экспансионистская” идеология, враждебная либеральной демократии, и т. д.».

Холодная война вот-вот готова была начаться.

Одновременно с известием о том, что советские войска вышли на окраины немецкой столицы, в Вашингтоне президент Трумэн получил известие: «Мистер Молотов прилетит этим вечером и будет ночевать в Грейт Фоллс, штат Монтана. Время вылета завтра утром еще не определено, но уже ясно, что, если погода позволит, он доберется до Вашингтона в воскресенье вечером… Немедленно после прибытия мистера Молотова ему нужно сообщить, когда Вы его ждете».

Миссия Молотова не обещала быть легкой и приятной.

Мгновение 11

22 апреля. Воскресенье

Перед бурей

Иван Серов той ночью почти не спал – из-за грохота артиллерийских орудий 1-го Белорусского фронта. Советские артиллеристы отметили 75-летний юбилей Владимира Ильича Ленина дружным залпом по самому центру Берлина. «Как потом я утром выяснил, командир батареи приказал командирам орудий всю ночь стрелять попеременно по рейхстагу, а сам лег спать. И вот командиры орудий, соревнуясь между собой, всю ночь лупили по рейхстагу.

Утром 22 апреля, наскоро позавтракав, мы выехали в направлении рейхстага. Как раз в это время танки продвигались вперед, а под их прикрытием двигалась пехота. Наша авиация прилетала на небольшой высоте на бомбежку Берлина. В небе были видны отдельные разрывы снарядов зенитной артиллерии немцев, которые расположились в центре города.

За весь день я видел только три немецких бомбардировщика, которые беспорядочно разбрасывали бомбы над Берлином в расчете на то, что там могут оказаться русские войска… Жителей Берлина почти не было видно. Отдельные немцы выглядывали из подворотни или встречались изредка дворники в парадной форме, да и те при подходе наших танков или войск старались укрыться во дворах. Разрушенных домов было порядочно, но не так, как я ожидал».

В тот вечер на 1-м Белорусском фронте Жукова удача улыбнулась бойцам 8-й гвардейской армии Василия Ивановича Чуйкова. Той самой, которая с тем же командующим защищала Сталинград, а теперь – символизм был совершенно сознательным – была нацелена на рейхстаг. Армия готовилась на следующий день приступить к форсированию Шпрее. «Дивизии должны выйти к реке и на приданных автомашинах-амфибиях (их у нас было 87) перебросить через реку свои передовые отряды и захватить переправы, – рассказывал Чуйков. – План форсирования был разработан детально. Казалось, мы все учли. Но на войне часто бывает, что планы выполняются не так, как намечалось…

Пока размножался и рассылался приказ, части 28-го и 29-го гвардейских стрелковых корпусов вышли на берег Шпрее. Здесь бойцы нашли множество спортивных весельных и моторных лодок, а также несколько большегрузных барж. Командиры подразделений, не ожидая приказов и указаний, посадили своих людей на эти лодки и под покровом ночи форсировали Шпрее, а затем и Даме. Раньше всех переправились части 88-й гвардейской стрелковой дивизии под командованием генерал-майора Б. Н. Панкова. К рассвету они заняли пригород Фалькенбург».

Наступательный порыв войск Жукова и Конева сдерживался уже не только теми немцами, которые защищали подходы к Берлину, но и остававшимися в тылу после их стремительного наступления. В клещах между 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами юго-восточнее столицы рейха оказались зажаты основные силы 9-й армии и 4-й танковой армии немцев, которые в наших командных кругах получили название франкфуртско-губенской группировки. Она угрожала правому флангу Рыбалко, левому флангу 1-го Белорусского, опасались ее прорыва и в ряды защитников Берлина.

Коневу в связи с этим пришлось отвлечься на занятие опорных пунктов этой группировки – Шпремберга и Котбуса. Еще вечером 21 апреля был взят Шпремберг. А затем из второго эшелона Конев ввел в действие 28-ю армию Лучинского, которая в течение 22 апреля полностью очистила от немцев Котбус. После чего началась совместная операция двух фронтов: «В результате наступления 8-й гвардейской, 69-й и 33-й армий 1-го Белорусского фронта и 3-й гвардейской, 3-й гвардейской танковой и части сил 28-й армии 1-го Украинского фронта к вечеру этого дня совершенно отчетливо обозначилось кольцо, готовое вот-вот замкнуться вокруг франкфуртско-губенской группировки врага».

Теперь войска 1-го Украинского фронта, по словам Конева, «ожидали новой задачи и сразу же получили ее: рвать рубеж внешнего обвода Берлина, а затем вести бой в самом Берлине… В ночь на 22 апреля армия Рыбалко 9-м механизированным корпусом Сухова и 6-м гвардейским танковым корпусом Митрофанова форсировала канал Нотте и прорвала внешний оборонительный обвод Берлина. К одиннадцати часам утра 22 апреля 9-й механизированный корпус перерезал кольцевую Берлинскую автостраду в районе Юнсдорфа, продолжая наступать на Берлин, и с ходу захватил пригороды Бланкфельде, Малов, Лихтенраде…

Вечером того же дня танкисты Сухова вышли уже в самом Берлине на Тельтов-канал и остановились, наткнувшись на сильный огонь противника, занявшего сплошную оборону по северному берегу канала… Вся армия Рыбалко развернулась перед Берлином, выйдя на широком фронте на Тельтов-канал… Войска армии Рыбалко к вечеру были отделены от 8-й гвардейской армии Чуйкова, наступавшей на юго-восточные окраины Берлина, лишь узкой, примерно двенадцатикилометровой полосой».

В это время 10-й и 6-й корпуса танковой армии Лелюшенко обходили Берлин по касательной, продвигаясь все дальше на северо-запад и окружая город с юга. Сам командарм писал: «Корпус генерала Ермакова, сметая на своем пути все препятствия, овладел городами Беелитц, Трёйенбритцен, Ютербог. Здесь он освободил из фашистских застенков несколько тысяч французов, англичан, датчан, бельгийцев, норвежцев и других. Среди них был главнокомандующий вооруженными силами Норвегии генерал-майор Отто Руге. В городе Ютербог на аэродроме в наши руки попало более 300 самолетов и много другой боевой техники… Корпус завязал бой с передовыми частями 12-й немецкой армии генерала Венка, имевшей задачу прорваться в Берлин. Отразив все атаки противника, воины 5-го гвардейского механизированного корпуса отбросили его в исходное положение».

К концу дня армия Лелюшенко заняла выгодную позицию для удара на Потсдам и Бранденбург, готовя завершающий маневр для полного окружения берлинской группировки немцев.

И здесь вновь возник конфликт между командующими 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами, что нашло отражение в мемуарах Конева, который вообще был склонен уделять разногласиям с коллегами больше внимания, чем коллеги разногласиям с ним. «К сожалению, надо прямо сказать, что даже тогда, когда войска 1-го Украинского фронта – 3-я и 4-я танковые армии и 28-я армия – вели бои в Берлине, – это вызвало ярость и негодование Жукова. Жуков был крайне раздражен, что воины 1-го Украинского фронта 22 апреля появились в Берлине… По ВЧ Жуков связался с командармом 3-й танковой армии Рыбалко и ругал его за появление со своими войсками в Берлине, рассматривая это как незаконную форму действий, проявленную со стороны 1-го Украинского фронта».

Вновь разнимал Сталин, установив для двух фронтов новую разграничительную линию, которая должна была действовать с 6 утра 23 апреля: «От Любена наша разграничительная линия была теперь повернута резко на северо-запад, почти на север, и делила Берлин приблизительно пополам.

Одновременно с этим Ставка потребовала от нас – от маршала Жукова и от меня – не позднее 24 апреля завершить окружение франкфуртско-губенской группировки противника и ни в коем случае не допустить ее прорыва ни на Берлин, ни в западном или юго-западном направлении… Командующий 3-й гвардейской армией Гордов получил задачу развернуть активные действия против окруженных частей 9-й армии, которая была теперь его основным противником».

В тот вечер Москва не раз салютовала. В 21.00 – в честь советских войск, ворвавшихся в столицу Германии Берлин. В 23.30 – салютом поменьше – войскам 4-го Украинского фронта Еременко, взявшего город Опава в Чехословакии.

Американские войска 3-й армии генерала Паттона тоже шли вперед – на юге Германии – навстречу войскам Еременко. 22 апреля Эйзенхауэр, взбодренный Черчиллем на продвижение как можно дальше на восток, начал наступление вниз по Дунаю: «Противник попытался было обороняться у Регенсбурга, но 3-й и 20-й корпуса быстро овладели плацдармами на противоположном берегу Дуная к востоку и западу от города и устремились вниз вдоль реки, – писал Айк. – 11-я бронетанковая дивизия 12-го корпуса рванулась вперед… Когда основные силы 3-й армии продвигались вниз вдоль Дуная, Паттону для усиления передали 5-й корпус из армии Ходжеса. Паттон тут же направил его на восток, в Чехословакию».

В тот день начальник Генерального штаба Красной армии Антонов получил от глав британской и американской миссий в СССР письмо, в котором, наконец, сообщалось о прекращении переговоров союзников с Вольфом. «Нас информировали, – замечал Штеменко, – что главнокомандующий немецкими войсками в Италии не имеет в настоящее время какого-либо намерения капитулировать со своими войсками «на приемлемых для нас условиях» (выделил Штеменко. – В.Н.), и поэтому в соответствии с указаниями начальников объединенного штаба все переговоры прекращены и этот вопрос считается закрытым… Другим письмом в тот же день главы военных миссий сообщили Генштабу, что наметилась возможность переговоров о капитуляции немецко-фашистских войск в Дании». С Вольфом они поторопились, да и в целом процесс сепаратных переговоров пошел.

Утром 22 апреля адъютант фюрера Отто Гюнше тоже был разбужен страшным грохотом. Гюнше, как он вскоре напишет в своих показаниях, срочно оделся и отправился в бункер Гитлера, где все присутствовавшие «громко обсуждали» обстрел. «В 12.30 фюрер вышел из своего помещения и осведомился о калибре снарядов, которыми обстреливался Берлин. Затем он выслушал доклад майора Иоганнмейера об обстановке на Восточном фронте. В 14.30 фюрер пообедал со своей женой…

В 16.30 было сделано несколько больших докладов об обстановке. В обсуждении докладов принимали участие: гросс-адмирал Дёниц, генерал-фельдмаршал Кейтель… генерал артиллерии Кребс, генерал Бургдорф и генерал авиации Кольбе… Фюрер имел в виду осуществить наступление 9-й армии в северо-западном направлении и наступление армейской группы генерала войск СС Штейнера в южном направлении».

«К 22 апреля, – покажет Кейтель на допросе, – стало ясно, что Берлин падет, если не будут сняты все войска с Эльбы для переброски против наступающих русских. После совместного совещания Гитлера и Геббельса со мной и Йодлем было решено: 12-я армия оставляет против американцев слабые арьергарды и наступает против русских войск, окруживших Берлин».

Гюнше подтвердит, что в тот вечер вновь «ряд руководящих лиц ставки советовали фюреру выехать из Берлина. В ответ на это фюрер заявил, что он вообще о выезде не думает и при любых условиях останется в городе…

– Если Берлину суждено пасть, то, прежде чем это произойдет, я застрелюсь».

Мартин Борман после совещания записал в дневнике: «Фюрер остается в Берлине! Вечером Шёрнер прибыл в Берлин».

Гитлер только 5 апреля присвоил Фердинанду Шёрнеру звание генерал-фельдмаршала. Он станет последним генерал-фельдмаршалом рейха не только по времени присвоения этого звания (хотя фюрер успеет назначить еще одного фельдмаршала рода войск), он еще и переживет всех других обладателей этого звания и скончается только в 1973 году. Тогда же Шёрнер командовал группой армий «Центр», мощной группировкой из миллиона военнослужащих, базировавшейся в основном в Чехословакии.

О чем шла речь? Шёрнер 10 мая сам подробно расскажет на допросе: «Последняя встреча с фюрером состоялась в имперской канцелярии в присутствии вновь назначенного начальника Генерального штаба Кребса и личного адъютанта фюрера Бургдорфа… Я доложил мои опасения в отношении внешних флангов моих армий… В ответ на это Гитлер категорически заявил мне, что фронт должен устоять. Удержание Чехословакии с ее промышленным и экономическим потенциалом является и остается решающим…

В этой беседе Гитлер впервые заявил, что он не видит возможности выхода из войны военными средствами, однако он питает надежды на политические возможности… Если мы сумеем затормозить русский натиск, то по имеющимся признакам вполне возможно прийти к частичному политическому соглашению с противниками на Западе, и прежде всего с англичанами… Далее Гитлер сообщил, что им принято решение об отводе всех немецких войск с запада на восток с целью перенести весь центр тяжести против русских, а Кребс добавил, что об этом уже дано распоряжение командующим 9-й и 12-й германскими армиями на англо-американском фронте Буссе и Венку…

Тогда же Гитлер мне прямо сказал, что он намерен в надлежащий момент покончить с собою, чтобы не являться помехой в переговорах о сепаратном мире с одним из противников Германии. Я пытался убедить Гитлера в необходимости выехать из Берлина в район Зальцбурга… с его смертью невозможно какое-либо действительное продолжение борьбы…

Гитлер мое предложение категорически отклонил:

– Выехать из Берлина я не могу. Я взял обязательство перед войсками, что Берлин останется немецким. Падет Берлин, тогда я не останусь в живых. Я являюсь также главным препятствием на пути к дипломатическим переговорам. Пусть Геринг, Гиммлер или кто-нибудь другой договорится с англичанами».

Шёрнера в бункере застал генерал-фельдмаршал Кейтель, который напишет: «Когда я во второй половине дня входил в бункер фюрера, Шёрнер как раз прощался с ним. Фюрер явно испытывал от этой беседы облегчение; он бросил несколько обнадеживающих реплик, которые тот подхватил, и призвал нас обоих (Кейтеля и Йодля. – В.Н.) пожелать счастья самому молодому фельдмаршалу (Шёрнеру. – В.Н.). Во время доклада обстановки мне стало ясно: Шёрнер явно вселил в фюрера доверие к своей группе армий и к себе как командующему, и Гитлер, словно утопающий, ухватился за эту соломинку».

Кейтель выехал из Берлина в 12-ю армию к генералу Венку. Типпельскирх писал: «Вечером 22 апреля на командный пункт армии прибыл фельдмаршал Кейтель, чтобы подготовить ее к новой задаче. Поскольку освобождение Рурской области не состоялось, армии предстояло теперь освободить Берлин и спасти Гитлера». Немецкий Западный фронт фактически прекратил свое существование, все его силы разворачивались на Восток.

Сам же фюрер занялся практическими делами. Он поручил Гюнше «создать боевую группу из караульных батальонов и личного состава расквартированных служб войск СС». Она должна была взять на себя оборону правительственного квартала и Рейхсканцелярии. Командовать этой группой было поручено Монке – генерал-майору войск СС.

Монке даст показания в Москве 18 мая: «Через адъютанта Гитлера по войскам СС майора Гюнше я получил приказ собрать все имеющиеся в Берлине подразделения СС, которые еще не были использованы для обороны Берлина и введены в бой, и объединить их в боевую группу». К вечеру 22 апреля «была окончательно сформирована боевая группа Монке. Численность… составляла около 1200 человек».

Гитлер также вызвал двух своих секретарш и повариху и приказал им уезжать, захватив с собой Еву Браун. Та наотрез отказалась. Как, впрочем, и остальные женщины.

Начальник охраны фюрера Раттенхубер скажет: «Когда 22–23 апреля русские прорвали фронт и передовые части подходили к центру Берлина, Гитлер приказал, чтобы все сотрудники ставки, присутствие которых в Берлине не обязательно, немедленно вылетели в Берхтесгаден. Гиммлера уже несколько дней не было в Берлине. Он находился в местечке Хоэнлихен, в 70 км севернее Берлина».

На самом деле Гиммлер был в Вустрове вместе с начальником разведки СД Вальтером Шелленбергом, который подробно опишет их дальнейшие похождения: «Ранним утром 22 апреля мы получили сообщение, что четыре дивизии войск СС под командованием обергруппенфюрера Штайнера получили приказ перейти в наступление против русских, не считаясь с потерями. Гиммлер был убежден, что этот приказ необходим. Я и его адъютант попытались внушить ему, что это всего-навсего бессмысленное кровопролитие, но переубедить его нам не удалось…

Мы… еще раз обсудили историю с генералом американских военно-воздушных сил Вэнэмэном, который раньше был военным атташе США в Берлине. Сейчас он находился в плену в Германии. Я уже давно планировал освободить Вэнэмэна вместе с некоторыми высокопоставленными английскими военнослужащими, находящимися у нас в плену, чтобы через них вступить в контакт с главами правительств их стран. Однако Гитлер и Гиммлер запретили отпускать их на волю. Проконсультировавшись со своими друзьями в Швейцарии, а также с военным атташе США в Берне генералом Леггом, я приказал под свою ответственность переправить генерала Вэнэмэна через швейцарскую границу вблизи Констанца. Позднее с этим решением согласился и Гиммлер.

В середине того же дня нам пришлось срочно покинуть Вустров, так как вблизи Ораниенбурга, под Левенбергом и Кремменом были замечены разведывательные отряды русских. Возвращаясь в Хоэнлихен, мы постоянно встречали пехотные колонны, танки и артиллерию вермахта, растянувшиеся по дорогам, а с воздуха нас неотступно преследовали вражеские бомбардировщики и истребители противника.

По прибытии в Хоэнлихен Гиммлер спросил меня:

– Я должен что-то предпринять, Шелленберг, только что именно?»

И тут они вспомнили о графе Фольке Бернадотте, который был не только вице-президентом шведского Красного Креста, но и племянником шведского короля Густава V (и крестным отцом ныне правящего короля Карла XVI Густава). Бернадотт и ранее уже встречался с Гиммлером, они договаривались в основном об обмене жизни кого-то из заключенных в германских концлагерях на возможность использовать территорию Швеции для транспортировки немецких войск, а также военных и продовольственных грузов.

Шелленберг предложил Гиммлеру вновь встретиться с Бернадоттом. «Я не знал, где находится граф. Кажется, он был тогда в Любеке. Гиммлер решил, что я должен тотчас же поехать туда и упросить его передать западным державам заявление о капитуляции. Я срочно подготовился к отъезду и в 16 часов 30 минут тронулся в путь. К сожалению, из-за постоянных воздушных налетов и дорожных пробок я продвигался очень медленно и прибыл в Любек только поздней ночью. Там я узнал, что граф Бернадотт находится в Апенраде, в Дании». Сама Дания тогда была оккупирована немцами, так что логистических проблем для встречи не возникло. Шелленберг связался с Бернадоттом по телефону. «Мы договорились встретиться 23 апреля в 15 часов в шведском консульстве во Фленсбурге».

В воскресенье, 22 апреля, с утра Гарри Трумэн посетил церковь в больнице Уолтер Рид, затем повидал генерала Джона Першинга, героя Первой мировой войны, которому было тогда 85 лет. «Я хотел выразить ему свое уважение».

После этого Трумэн пригласил в Блэр Хаус госсекретаря Стеттиниуса, посла в Москве Гарримана, заместителя госсекретаря Джеймса Данна и специалиста по СССР Чарльза Юстаса («Чипа») Болена, проработавшего в посольстве в Москве много лет. Президент хотел приготовиться к вечерней встрече с советским гостем. «Государственный секретарь рассказал мне о подготовке встречи Молотова в аэропорту, – вспоминал президент. – Не будет военных почестей, но после ужина я приму мистера Молотова в присутствии посла Гарримана и Болена как переводчика».

Ситуация вокруг польского вопроса и так накалялась, а тут еще Сталин решил подлить масла в огонь. 16 апреля советское правительство заявило о намерении заключить с польским Временным правительством договор о дружбе и союзе. Протесты западных послов действия не возымели, и как раз 22 апреля в Москве объявили о подписании договора.

«Несмотря на предложение отложить советско-польские переговоры по заключению соглашения, Москва и Люблинское правительство заключили пакт, – возмущался Трумэн. – В связи с этим секретарь Стеттиниус спросил, собираюсь ли я поднять этот вопрос с Молотовым, когда он приедет. Я ответил, что предпочел бы сам не поднимать вопрос, но если Молотов захочет его упомянуть, я скажу ему со всей откровенностью, что это не помогает продвижению к решению польского вопроса.

В это время приехал мистер Иден, британский министр иностранных дел, и он тоже поднял вопрос о советско-польском договоре». Иден заверил о полной солидарности его правительства с жесткими оценками президента. Теперь Трумэн чувствовал себя во всеоружии.

Неофициальная встреча Молотова с американским президентом состоялась в Блэр Хаусе в 8.30 вечера. Разговор напоминал танец двух боксеров, еще только присматривающихся друг к другу.

«Я приветствовал советского министра иностранных дел в Соединенных Штатах и спросил о его долгом путешествии по воздуху, – напишет Трумэн. – Я уверил его в моем восхищении деяниями маршала Сталина и Советского Союза и выразил надежду на возможность поддержания отношений, которые президент Рузвельт установил между нашими двумя странами.

Молотов передал приветствия мне от Сталина и сказал, что рад слышать лично от меня, что я собираюсь проводить политику дружбы. Это дало мне возможность сказать Молотову, что я твердо придерживаюсь обязательств и соглашений покойного великого президента и сделаю все, что в моих силах, чтобы следовать его курсом».

– Хорошей основой для согласия служат решения конференций в Думбартон-Оксе и в Крыму, – заметил Молотов.

– Я твердо стою за эти решения и намерен претворить их в жизнь, – заявил президент и перешел к тому, что его волновало: – Хотел бы в связи с этим подчеркнуть, что наиболее сложный вопрос, относящийся к Крымским соглашениям, это польская проблема. Правильное решение имело бы огромное значение из-за его влияния на американское общественное мнение.

– Мы понимаем эту проблему, – парировал Молотов. – Она еще более важна для Советского Союза. Польша далеко от Соединенных Штатов, но граничит с СССР. Поэтому вопрос о Польше для нас имеет жизненное значение.

– Это так. Но в широком контексте польский вопрос стал для нашего народа символом будущего развития международных отношений. Есть и ряд более мелких проблем, которые, я надеюсь, вы решите здесь в Вашингтоне с мистером Иденом и мистером Стеттиниусом.

Молотов не возражал:

– Согласие легко может быть достигнуто, если взгляды Советского Союза будут приниматься во внимание. Советский Союз придает большое значение конференции в Сан-Франциско. С учетом событий последних недель на фронте политические вопросы приобретают все большее значение.

– Да, именно поэтому я и захотел с вами встретиться.

– Дискуссии между тремя главами государств всегда были плодотворными и приводили к хорошим соглашениям. А сохраняют ли силу ялтинские договоренности по Дальнему Востоку?

Трумэн подтвердил:

– Я намерен выполнить все договоренности, достигнутые президентом Рузвельтом.

Трумэн не написал в мемуарах, что переговоры проходили не после ужина, а до него. А потом был ужин, во время которого президент провозгласил тост за Сталина и предложил с ним встретиться, на что Молотов в ответном тосте сказал:

– Советское правительство будет радо видеть вас в Москве, и чем скорее, тем лучше. Ваша встреча с маршалом Сталиным имела бы очень большое значение. Установление личных отношений между руководителями правительств всегда весьма важно.

Первая встреча с президентом не предвещала больших проблем. Но это было не так.

Серьезные сложности проявились уже на переговорах, которые тем же вечером продолжились в Госдепартаменте, где к Стеттиниусу и Молотову присоединился Иден. Молотов имел жесткое указание Сталина твердо держаться уже заявленной позиции и уклоняться от попыток союзников «решить вместе с тобой польский вопрос в Америке», ссылаясь на отсутствие там представителей Временного польского правительства. Неудивительно, что при таком настрое работа министров Большой тройки в Вашингтоне не продвинулась ни на шаг.

По итогам переговоров в тот вечер в Госдепартаменте британский министр сообщал Черчиллю: «Мы не достигли никакого прогресса».

Он предлагал своему премьеру и Стеттиниусу в качестве последнего средства нажима на русских отложить открытие конференции в Сан-Франциско.

23 апреля Трумэн и Молотов встречались для официальных переговоров.

Мгновение 12

23 апреля. Понедельник

День, когда началась холодная война

Основные ударные соединения правого фланга 1-го Украинского фронта Конева подготовились к тому, чтобы ворваться в Берлин с юга, преодолев последнюю крупную водную преграду – Тельтов-канал. «На северном берегу Тельтов-канала немцы подготовили довольно крепкую оборону – отрыли траншеи, воздвигли железобетонные доты, врыли в землю танки и самоходки… Было принято решение форсировать канал одновременно тремя корпусами Лелюшенко (армии Рыбалко) на широком фронте… Прошибить и открыть дорогу прямо в Берлин. На фронте главного участка прорыва, протяжением четыре с половиной километра, было сосредоточено около 3 тысяч орудий, минометов и самоходных установок, 650 стволов на километр фронта! Пожалуй, это единственный случай за всю мою практику на войне», – писал маршал.

4-я гвардейская танковая армия Лелюшенко разрывалась на части. Ее правофланговые подразделения, входившие в корпус генерала Белова, форсировали Тельтов-канал, впереди шла 29-я гвардейская мотострелковая дивизия, оставившая в водах канала и на его северном берегу множество своих героических бойцов.

Левый фланг армии Лелюшенко все крепче охватывал Берлин с юго-запада. Теперь ее отделяло от пробивавшихся ей навстречу войск 1-го Белорусского фронта – 47-й армии Перхоровича и 9-го корпуса танковой армии Богданова – всего 25 км. «Бои продолжались с исключительной напряженностью и ожесточением, – писал Лелюшенко. – Наш 5-й гвардейский механизированный корпус совместно со стрелковыми дивизиями 13-й армии продолжал упорное сражение на рубеже Беелитц – Трёйенбритцен, сдерживая сильнейший напор дивизий “Шарнгорст”, “Хуттен”, “Теодор Керпер” и других соединений 12-й армии Венка, стремившихся прорваться к Берлину, откуда к ним взывал о помощи Гитлер… Объединенными усилиями воинов 4-й гвардейский танковой армии, взаимодействовавших с 13-й армией Пухова, натиск врага был отражен».

А на левом фланге всего 1-го Украинского фронта, который шел прямо на запад, танкисты 4-го гвардейского танкового корпуса генерала Полубоярова, войска 34-го гвардейского корпуса генерала Бакланова и 32-го гвардейского стрелкового корпуса генерала Родимцева вышли на берег Эльбы. Где-то рядом были уже и англо-американские войска.

В тот день немецкое командование с удивлением отметило для себя прекращение налетов американской авиации. Фон Типпельскирх писал, что это было «настоящей неожиданностью и большим облегчением, хотя и невозможно было тогда найти объяснения столь странному поведению противника». На самом деле причина была на поверхности: советские и американские войска сближались, и между самолетами двух стран уже – по ошибке – завязывались воздушные бои. Американцы предпочли не рисковать и не посылать самолеты к переднему краю своих войск.

Георгий Константинович Жуков был скуп на описание тех дней Берлинской операции: «23–24 апреля войска 1-го Белорусского фронта громили гитлеровцев на подступах к центру Берлина. В южной части города завязали бой части 3-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта».

Командующему 8-й гвардейской армией Чуйкову день запомнился больше: «Для переправы танков, артиллерии, обозов навели дополнительные понтонные мосты, и 23 апреля вся масса войск двух корпусов стремительно двинулась к Берлину. К концу дня соединения армии овладели пригородами Берлина и вели бои западнее реки Даме. Сопротивление противника на этом участке было сломлено.

В городском бою противник часто появляется там, где его не ожидаешь. В тылу наших войск он оставлял специальные группы диверсантов, которые, притаившись в подвалах, пропускали мимо себя передовые наступающие части и даже резервы, а затем нападали на наших воинов. Это делалось для того, чтобы посеять панику в тылу и тем самым сковать или затормозить действия передовых частей. Для борьбы с такими группами создавались команды охраны тылов».

В Германию входили всерьез и надолго. В тот день Военный совет 1-го Белорусского фронта издал приказ: «Вся власть управления на территории Германии, занятой Красной Армией, осуществляется военным командованием через военных комендантов городов. Исполнительная власть создается из местных жителей: в городах – бургомистры и старосты, которые несут ответственность перед военным командованием за выполнение населением всех приказов и распоряжений».

Советские бойцы уже чувствовали себя хозяевами в поверженном Берлине, что сопровождалось и неизбежными эксцессами. Их отголоски в записках Серова: «Рано утром 23 апреля опять выехал в город. Продвигаясь вперед, мы попали под обстрел, я даже не понял, нашей артиллерии или немецких самолетов, гул которых слышался, и заскочил во двор большого дома. К нам подошла немка лет 45, раскрасневшаяся, со слезами на глазах, и начала что-то говорить. Я сказал переводчице из штаба армии (которую взяли с собой у Берзарина), чтобы перевела. Переводчица, девушка лет 22, покраснела и сказала:

– Жалуется на наших солдат».

Генерал-фельдмаршал Кейтель хорошо запомнил и подробно описал незадолго до казни в Нюрнберге свою встречу с фюрером в тот день (не исключаю, что описанное могло относиться к предыдущему дню, в воспоминаниях Кейтеля – и не только его – с хронологией не все чисто): «23 апреля мы снова в привычное время явились для доклада. Я сразу почувствовал, что настроение Гитлера изменилось, словно нависли свинцовые облака. Лицо его стало изжелта-серым и совершенно застывшим. Он был крайне нервозен, мысли его временами блуждали где-то далеко, и он дважды выходил в расположенное рядом личное помещение…

Теперь бои шли не только в восточных предместьях Берлина; русские после разгрома 9-й армии южнее столицы уже достигли района Ютербога… Но давление противника стало заметно и в северных пригородах Берлина, хотя по обе стороны Эберсвальде Восточный фронт под командованием генерал-полковника Хайнрици еще держался.

Йодль сократил свой доклад насколько можно. Группа армий “Запад” уже была оттеснена из Западной Германии до самого сердца Тюрингии… а на севере – к Эльбе и в район южнее Гамбурга.

После доклада об обстановке я попросил фюрера о беседе в присутствии Йодля… Как это часто бывало, Гитлер не дал мне произнести и двух слов. Он сказал примерно следующее:

– Знаю заранее, что вы хотите сказать: сейчас должно быть принято окончательное решение! Это решение я уже принял: из Берлина я не уйду; я буду защищать город до последнего…

Я возразил:

– Это безумие! В такой ситуации я должен потребовать вашего вылета сегодня же ночью в Берхтесгаден, чтобы обеспечить руководство рейхом и вермахтом; в Берлине, если связь будет оборвана, что может произойти с минуты на минуту, сделать это невозможно.

Фюрер заявил:

– Ничто не мешает вам немедленно вылететь в Берхтесгаден. Я даже приказываю вам сделать это! Но сам я останусь в Берлине! Час назад я по радио сообщил об этом немецкому народу и столице рейха. Отступить от этого я не могу…

Фюрер вызвал к себе Бормана и повторил всем нам троим приказ: в ту же ночь вылетать в Берхтесгаден; там я должен вместе с Герингом (как его представитель) взять на себя командование. Все мы трое заявили: сделать это отказываемся. Я сказал:

– Вы не можете и не смеете бросать вермахт на произвол судьбы, тем более в таком положении.

Ответ был таким:

– Я остаюсь здесь, это твердо! Я намеренно без вашего ведома связал себя публичным заявлением. Теперь же надо вести переговоры с врагами, а Геринг сможет это сделать лучше меня. Или я выиграю битву за Берлин, или погибну в Берлине. Решение бесповоротно…

Я заявил, что немедленно выезжаю к генералу Венку и, отменив все прежние приказы о его операциях, прикажу ему двигаться на Берлин и соединиться с действующими южнее города частями 9-й армии».

Кейтель приехал в штаб 12-армии и заявил Венку:

– Моя последняя надежда вызволить фюрера из Берлина целиком и полностью зависит от его (Вальтера Венка. – В.Н.) прорыва на Берлин и соединения с 9-й армией. Речь идет теперь о том, чтобы удалить фюрера из Имперской канцелярии – даже силой, если все-таки не удастся образумить его.

Ганс Раттенхубер, начальник охраны фюрера, подтвердит: «В тот же день фельдмаршал Кейтель и генерал-полковник Йодль тоже выехали из Берлина для того, чтобы принять командование армейскими группами, которые должны были быть направлены на помощь берлинскому гарнизону».

В приемной же фюрера упорно дожидался аудиенции командир 56-го танкового корпуса генерал артиллерии Гельмут Вейдлинг. Он оказался в бункере Гитлера во многом случайно, пытаясь понять, почему накануне фюрер отдал приказ о его аресте и расстреле. Гитлер его принял в шесть вечера. Он уже и сам не помнил причину – какой-то донос. Вейдлинг рассказал о ситуации в своем корпусе, после чего фюрер пригласил его принять участие в совещании с обсуждением военной обстановки. Гитлер, расскажет Вейдлинг на допросе в НКВД, «говорил тихим голосом с продолжительными паузами, часто повторялся и неожиданно заинтересовался второстепенными вопросами, которые почему-то обсуждались всесторонне. “Оперативный боевой план” Гитлера сводился к следующему.

Из района южнее Бранденбурга выступает 12-я ударная армия под командованием генерал-лейтенанта Венка, чтобы через Потсдам продвинуться в юго-западную часть Берлина. Одновременно 9-я армия получает приказ оторваться от противника на линии Одера и вести наступление в юго-восточной части Берлина. В результате взаимодействия обеих армий русские силы южнее Берлина должны быть уничтожены.

Для создания маневренных возможностей 12-й ударной и 9-й армий в северную часть Берлина против русских будут направлены: из района Науэна – 7-я танковая дивизия и из района южнее Фюрстенберга – ударная группа СС “Штайнер”. Позднее, то есть как только русские силы будут уничтожены южнее Берлина, намечается путем взаимодействия всех четырех атакующих групп уничтожить также русские силы севернее Берлина.

Когда Гитлер закончил свое изложение, мне показалось, что все им сказанное я слышал во сне.

Уже несколько суток я непрерывно участвовал в тяжелых боях и знал только одно: еще несколько дней – и должна произойти окончательная катастрофа, если в последний час не произойдет чуда.

Боеприпасы имелись в ограниченном количестве, горючего почти не было, а главное – войска сражались без наличия воли к сопротивлению, так как они не верили больше в победу и в целесообразность этого сопротивления… Неужели ударная армия Венка является резервом Германии, о котором Геббельс так много болтал в своих пропагандистских речах за последние недели?..

При моем уходе Гитлер с заметным трудом снова встал и подал мне руку. Об аресте, расстреле или снятии с должности не было сказано ни слова».

Начальник внешней разведки СД Вальтер Шелленберг ехал во Фленсбург – на встречу с графом Бернадоттом. «Шведский атташе Широн встретил меня и пригласил на ланч к консулу Петерсену, – напишет Шелленберг в мемуарах. – Точно в 16 появился граф Бернадотт. После обсуждения вопросов общего характера граф заявил, что считает ненужной встречу с Гиммлером, и предложил, чтобы тот послал генералу Эйзенхауэру письмо с предложением о безоговорочной капитуляции перед западными державами. Поскольку я считал совершенно невозможным для Гиммлера, пока Гитлер жив, представить такое письменное заявление, я попросил графа поехать вместе со мной в Любек, чтобы еще раз переговорить с Гиммлером. Он согласился. Я тут же позвонил Гиммлеру в его специальный поезд». Не дозвонился, но вскоре от Гиммлера сообщили, что он «готов встретиться с графом в 22 часа того же дня в Любеке и что на этой встрече должен быть я. В 21 час мы приехали в Любек». Встреча Гиммлера с Бернадоттом состоялась в 23.00 в шведском консульстве. Гиммлер долго распространялся о политическом и военном положении рейха и других стран, после чего перешел к главному:

– Мы, немцы, должны заявить, что побеждены западными державами, и я прошу вас передать это генералу Эйзенхауэру через шведское правительство, чтобы остановить дальнейшее кровопролитие. Но капитулировать перед русскими нам невозможно, особенно для меня. Против них мы будем сражаться до тех пор, пока Западный фронт не станет фронтом борьбы с русскими.

«Верный Генрих» не просил власти в качестве преемника. Он уже взял ее в свои руки.

– Великая жизнь фюрера, – сообщил он шведскому графу, – близится к концу. Через день или два Гитлер умрет.

Бернадотт попросил Гиммлера письменно изложить свое предложение сдаться. Тот согласился. Письмо было спешно составлено. Делалось это при свечах, поскольку налеты английской авиации в тот вечер лишили Любек электричества и вынудили собравшихся спуститься в подвал.

Там Гиммлер и подписал письмо.

Активность Гиммлера не ограничилась Швецией. Как выяснится, рейхсфюрер СС контактировал и с совсем неожиданным партнером – де Голлем. Об этом можно узнать из пассажа из мемуаров де Голля, весьма загадочного, из которого трудно понять, когда эти контакты начались и как долго они продолжались.

Вот что писал де Голль: «Второй по очереди кандидат в преемники – Гиммлер – вступил… в контакт с главой шведского Красного Креста графом Бернадоттом. Он, видимо, рассчитывал на то, что, если военные действия на Западном фронте прекратятся, а на Восточном будут продолжены, в отношениях между союзниками появятся трещины, которые сыграют на руку рейху. Свой демарш главный гестаповец сопроводил рядом действий, призванных сгладить чудовищную репутацию, которую он заслужил своими преступлениями. In extremis Гиммлер дал разрешение Международному Красному Кресту поставлять в концентрационные лагеря продукты питания. Предупрежденные этой международной организацией, мы сразу же выделили ей грузовики со швейцарскими водителями для доставки из Берна и Цюриха продовольствия в некоторые лагеря, расположенные в Южной Германии, и для его раздачи среди длинных верениц бредущих по дорогам, умирающих от голода людей, которых немцы по приказу Гиммлера выдворили из лагерей.

Я также получил от Гиммлера неофициальное послание, в котором явно просматривалась уловка человека, попавшего в безвыходное положение. Послание гласило: «Согласен. Вы победили! Зная, с чего Вы, генерал де Голль, начинали, я должен снять перед вами шляпу… Но что Вы будете делать теперь? Положитесь на англосаксов? Но они отнесутся к Вам как к сателлиту, лишив Вас чести и достоинства. Присоединитесь к Советам? Они установят во Франции свои порядки и избавятся от Вас… По сути, единственным путем, который приведет Ваш народ к величию и независимости, является союз с побежденной Германией. Заявите об этом во всеуслышание сейчас же! Немедленно наладьте отношения с людьми, которые все еще располагают в рейхе фактической властью и хотят повести свою страну по новому пути… Они к этому готовы. Они просят Вас об этом… Если Вы переборете в себе дух мщения, если Вы не упустите возможность, которую Вам сегодня предлагает История, Вы станете самым великим человеком всех времен».

Если отвлечься от льстивых кивков в мой адрес, в этом послании с края могилы есть и зерна истины. Но, зная истинное лицо загнанного в угол автора-искусителя, я не удостоил его ответом, как, впрочем, поступили и правительства Лондона и Вашингтона. К тому же предложить Гиммлер ничего конструктивного не мог».

23 апреля произошло еще одно важное для де Голля и Франции событие. Появившийся в Швейцарии бывший глава правительства Виши маршал Филипп Петен дал согласие на свою экстрадицию на родину.

Де Голль испытывал к Петену смешанные чувства. Маршал был героем Первой мировой войны и первым воинским начальником де Голля, и он же был национальным предателем и главой марионеточного правительства. Во Франции шли процессы над руководителями и служителями режима Виши. 17 марта Высший суд принял решение о заочном осуждении маршала Петена. «Это было печально, но неизбежно, – писал де Голль. – Но насколько для меня было необходимо как в национальном, так и в международном плане, чтобы французское правосудие вынесло торжественный вердикт по этому делу, настолько же я желал, чтобы судьба держала вдали от французской земли этого восьмидесятидевятилетнего обвиняемого, старика, в которого во время бедствия верили многие французы и к которому, несмотря ни на что, питали еще уважение или жалость…

Итак, 23 апреля Петен прибыл в Швейцарию. Он добился от немцев согласия на отъезд, а у швейцарцев – на прием. Когда г-н Карл Бургхардт, посол Швейцарской конфедерации, сообщил мне об этом, я ответил ему, что французское правительство не видело никакой необходимости срочно требовать экстрадиции Петена. Но несколько часов спустя Карл Бургхардт появился вновь.

– Маршал просил, – заявил он мне, – пустить его во Францию. Мое правительство не может отказать ему в этом. Филипп Петен будет доставлен на вашу границу.

Жребий был брошен. Старый маршал не сомневался, что будет осужден. Но он хотел лично предстать перед французским судом и понести наказание, каким бы оно ни было. Это было смелое решение. Генерал Кёниг принял маршала под свою ответственность в Валорбе. Привезенный на специальном поезде и под основательной охраной, чтобы избежать возможных актов насилия, которые некоторые хотели учинить над ним, Петен был помещен в форт Монруж».

В это же время в той же Швейцарии подчиненный Гиммлера и командующий войсками СС в Италии обергруппенфюрер Карл Вольф ожидал возобновления переговоров с резидентом американской разведки Алленом Даллесом. Вольф уже имел согласие от командующего войсками вермахта фон Фитингофа на капитуляцию. Правда, не безоговорочную.

Вольф с сопровождающими лицами был доставлен американцами в Люцерн, туда же подъехал Даллес и его заместитель Гаверниц. Но переговоры не начинались. Даллес бомбардировал запросами начальство в США и в штабе командования войск союзников в Италии, объясняя, насколько полезно было бы отменить запрет на переговоры с Вольфом. Даллес возмущался: «Минуло еще два дня, а никаких инструкций из Вашингтона или Казерты по-прежнему не было. Время уходило».

Даллес ждал разрешения на возобновление контактов с немцами. На следующий день оно появится.

Некоторые авторитетные авторы называют дату начала холодной войны – 23 апреля 1945 года.

Для этого есть основания.

В этот день в 14.00 часов Трумэн собрал всю свою внешнеполитическую команду. «Мы обсуждали Россию и польскую проблему, – напишет он в мемуарах. – Стеттиниус доложил, что, хотя Молотов приехал в воскресенье в очевидно хорошем настроении, которое у него сохранилось даже после переговоров со мной в Блэр Хаусе, за ночь атмосфера изменилась. На вечерней встрече с Иденом в Государственном департаменте большие проблемы возникли по польскому вопросу. Более того, продолжение встречи министров иностранных дел этим утром не принесло никаких улучшений…

Было ясно, сказал я, что наши договоренности с Советским Союзом до сих пор были улицей с односторонним движением, и это не может больше продолжаться. Я сказал моим советникам, что продолжаем реализацию наших планов относительно Сан-Франциско, и если русские не хотят к нам присоединиться, тем хуже».

Гарриман запомнил эти слова более определенно:

– Планы на Сан-Франциско остаются в силе, и, если русские не хотят присоединиться к нам, они могут идти ко всем чертям.

В предыдущей беседе с Гарриманом Трумэн, напротив, признавал, что «без России от всемирной организации мало что останется».

Форрестол записал и такие слова президента: «Он попросит Молотова передать Сталину вопрос: собирается ли Россия отступать от своих заявлений о сотрудничестве, сделанных в Ялте. Он сказал, что, если одна часть ялтинских соглашений будет нарушаться, он будет считать и ялтинское соглашение целиком необязательным для всех сторон».

Потом Трумэн обратился к военному министру Генри Стимсону (он вел дневник и точно передал свои слова):

– Мы пожинаем плоды собственной глупости, находясь с Россией в натянутых отношениях по вопросу, который, как мне представляется, является очень опасным и по которому она, похоже, не хотела уступать в главном… Мы втягиваемся в ситуацию, развитие которой приведет к разрыву отношений с Россией, причиной чего станет самый важный и трудный вопрос, нас разделяющий… Мы должны проявить большую осторожность и подумать над тем, как выправить ситуацию, избежав лобового столкновения.

«Президент, – записал Стимсон, – был явно разочарован моими предостережениями и сразу, пойдя по кругу, обратился к Форрестолу. Форрестол еще раз, к моему изумлению, показал себя человеком поддакивающим, заявив, что не склонен соглашаться со мной, и полагает, что по отношению к русским нам следует проявлять твердость, обуздать их. Я тут же заметил, что убежден в необходимости проявлять твердость в более второстепенных вопросах, в которых мы и в прошлом уступали, что же касается польского вопроса, то он слишком значителен, чтобы пытаться играть на выигрыш». Затем слово взяли Гарриман и Дин. «Они длительное время подвергались разного рода ущемлениям со стороны русских, но, как правило, по мелочам, и мы всегда поддерживали их твердую линию… сейчас же они оба под влиянием этого опыта выступили за то, чтобы президент говорил жестким тоном, не миндальничая с русскими».

Гарриман, Форрестол и Дин поддержали президента; по мнению посла и военного представителя в Москве, твердость только поможет избежать большего разрыва, тем более что СССР вступит в войну с Японией, невзирая на остальные факторы. Короче, заключил Форрестол, «если русские будут упорствовать, то лучше устроить демонстрацию силы уже сейчас, чем позднее».

Начальник ОКНШ генерал Маршалл занял сторону Стимсона. Он подтвердил большую заинтересованность военного командования во вступлении в войну с Японией и согласился со Стимсоном в том, что польский кризис угрожает «серьезным разрывом с Россией». Сразу же вслед за этим военный министр поспешил подняться и попрощаться с сидящими за столом. Он не хотел участвовать в скандале с Молотовым.

После этого выступил еще и адмирал Леги:

– Я покидал Ялту с чувством, что советское правительство не намеревалось разрешить свободному правительству функционировать в Польше. Я был бы удивлен, если бы советское правительство действовало иначе, чем оно поступает. Есть серьезные основания рвать с русскими.

Трумэн подвел итог:

– Я удовлетворен тем, что с военной точки зрения нет причин для того, чтобы мы отказались от нашего понимания крымских соглашений. Прошу госсекретаря подготовить для меня: 1) заявление для вручения мистеру Молотову для маршала Сталина; 2) список замечаний, которые я могу устно сделать мистеру Молотову; 3) проект заявления для прессы.

Возобладала точка зрения сторонников жесткой линии: Трумэн должен говорить с Молотовым ультимативным тоном.

Молотов вместе с советским послом в США Андреем Андреевичем Громыко и переводчиком Павловым прибыл в кабинет президента в Белом доме ровно в назначенные 17.30. Вместе с Трумэном были Стеттиниус, Гарриман, Леги, переводил Болен. «В отличие от предыдущего вечера было мало протокола, и, поприветствовав русского министра иностранных дел и его помощников, я сразу перешел к главному, – пойдем по мемуарам Трумэна. – Я с сожалением узнал, сказал я, что не был достигнут прогресс в решении польского вопроса».

– Я тоже об этом сожалею, – заметил Молотов.

За этим последовал монолог Трумэна:

– Те предложения, которые содержались в совместном послании от Черчилля и меня, которые были переданы в Москву 16 апреля (это те, что Сталин получил 18-го. – В.Н.), были полностью справедливыми и разумными. Правительство Соединенных Штатов не согласно участвовать в формировании такого польского правительства, которое не представляет все польские демократические элементы. Я глубоко разочарован советским правительством, которое не проводит консультаций с какими-либо представителями польского правительства, кроме официальных лиц варшавского режима. Соединенные Штаты вместе с другими членами Объединенных Наций твердо решили создать всемирную организацию, вне зависимости от того, какие разногласия могут возникнуть в этом отношении. Неспособность трех основных союзников, которые вынесли тяготы войны, выполнить крымские решения по Польше вызывает серьезные сомнения в отношении единства их целей в послевоенном сотрудничестве.

Трумэн никак не мог остановиться и перешел к рекомендованному ему ранее Гарриманом экономическому шантажу:

– В этой стране для любых международных экономических мер требуется законодательное утверждение, и я не ожидаю поддержки таких мер конгрессом, пока у них не будет международной поддержки. Надеюсь, советское правительство будет иметь эти факторы в виду, когда будет рассматривать совместные британские и американские предложения и примет их. А вам будет поручено продолжать дискуссии в Сан-Франциско на этой основе.

После чего президент протянул Молотову документ, названный им «Информацией для Маршала Сталина» и подписанный им самим.

– Прошу передать его маршалу Сталину немедленно.

Молотов не стал читать врученную ему бумагу. Озадаченный хамским тоном, он поинтересовался:

– Будет ли мне позволено сделать несколько замечаний?

Президент не возражал.

– Я выражу мнение советского правительства, когда скажу, что мы хотели бы сотрудничать с Соединенными Штатами и Великобританией, как и прежде.

– Иначе бы нам не было смысла сейчас разговаривать, – петушился Трумэн.

– Первое, – продолжал Молотов. – Основа сотрудничества была создана, и, несмотря на неизбежные возникающие трудности, три правительства могли находить общий язык и на этой основе преодолевать эти трудности. Второе. Три правительства имели дело друг с другом как равные партнеры. И не было ни одного случая, когда бы один или два из них пытались навязать свою волю другим. И это единственная основа сотрудничества, приемлемая для советского правительства.

– Все, чего мы просим, это чтобы советское правительство выполнило крымское решение по Польше, – не унимался Трумэн.

– Как гарант крымских соглашений наше правительство стоит за их выполнение, для нас это вопрос чести, – Молотов был явно настроен на продолжительную беседу. – Они – хорошая основа, которая стала результатом предыдущей работы и которая открывает хорошие перспективы на будущее. Советское правительство уверено, что все трудности преодолимы.

– Было достигнуто соглашение по Польше, – резко прервал его Трумэн. – И нужно сделать всего одну вещь. Маршал Сталин должен выполнить соглашение в соответствии с его буквой.

Молотов знал каждую букву в соглашении, поскольку сам его писал, много дней согласовывал с коллегами из США и Англии, а потом и подписывал. И он знал, что как раз ни одной буквы Москва не нарушала, потому что там было сказано о расширении существовавшего правительства за счет других представителей польской общественности. Но там точно не говорилось, что СССР обязан допускать к консультациям на этот счет именно тех антисоветчиков, чьи фамилии были перечислены в совместном послании Сталину от лидеров Америки и Британии.

– Сталин в письме от 7 апреля изложил свои взгляды на соглашение, – напомнил Молотов. – От себя добавлю: если трем правительствам удалось прийти к соглашению по вопросу о составе югославского правительства, почему ту же формулу нельзя применить в случае с Польшей?

– Соглашение было достигнуто по Польше. И я только прошу, чтобы оно было выполнено советским правительством, – настаивал Трумэн.

– Мое правительство поддерживает крымские решения. Но я не согласен, чтобы искажение этих решений другими могло бы рассматриваться как их нарушение советской стороной. Польский вопрос, касающийся нашей соседней страны, имеет большую важность для советского правительства.

Далее президент, как написано в его воспоминаниях, заявил, что «дальнейший прогресс в отношениях возможен только на основе соблюдения достигнутых соглашений, а не принципов улицы с односторонним движением».

И закончилась беседа, по словам Трумэна, хрестоматийным обменом мнениями, который зафиксирован во всех исследованиях о холодной войне:

«– Со мной еще никто так не разговаривал! – сказал Молотов.

Я ему ответил:

– Выполняйте свои договоренности, и с вами не будут так разговаривать».

Справедливости ради следует заметить, что ни в советской, ни в американской записи беседы этого знаменитого обмена колкостями нет. Ирландский историк Джефри Роберт приходит к выводу: «Похоже, что в мемуарах Трумэна, написанных на пике холодной войны, изображение этой встречи было только драматическим приемом, призванным подчеркнуть жесткость, которую он проявлял при общении с Советами. И, уж конечно, Молотова – человека, не терявшего самообладания, когда перед ним закатывал истерические спектакли Гитлер, – невозможно было вывести из себя несколькими резкими словами Трумэна».

Об этой встрече оставили записи и ее участники, которые добавили некоторые детали и по-разному отнеслись к происшедшему.

Гарриман утверждал, что даже он был шокирован прямотой Трумэна. В одной книге воспоминаний Гарриман заметил, что президент был «слишком резок» в разговоре с Молотовым. В другой он писал: «Честно говоря, я был немного озадачен, когда президент так энергично напал на Молотова». Не из опасений, что советский нарком был задет, поскольку Молотов сам «мог быть грубым и жестким», а потому, что «сожалел, что Трумэн вел себя так жестко, поскольку его поведение дало Молотову повод сообщить Сталину об отказе американской стороны от политики Рузвельта».

Леги же зафиксировал, что поведение Трумэна в отношении Молотова «было для меня более чем приятно».

Болену запомнилось, что разговор начался с дальневосточных проблем. Когда же Молотов завел речь о тех поляках, которые действовали против Красной армии (что было реальным фактом), Трумэн «твердо и энергично» заявил, что он просит Молотова передать Сталину свою озабоченность в связи с неисполнением Советским Союзом соглашений, достигнутых в Ялте. В ответ на это «Молотов слегка побледнел и попытался вновь вернуться к обсуждению вопроса, касавшегося Дальнего Востока», однако Трумэн завершил беседу словами: «На этом всё, господин Молотов. Я был бы признателен, если бы вы передали мое мнение маршалу Сталину». И простился с ним».

Хорошо помнил встречу и Громыко: «Мы не виделись с Трумэном всего лишь несколько недель, но я с трудом узнавал в этом человеке того, кто еще так недавно источал любезность и обходительность. Теперь в разговоре с советским наркомом Трумэн вел себя жестко, сухость сквозила в каждом его жесте. Что бы ему ни предлагалось, о чем бы разговор ни заходил, новый президент все отвергал. Казалось, временами он даже не слушал собеседника.

Трумэн подчеркнуто пытался обострить встречу. По всему ощущалось, что он не вполне доволен решениями Ялты в отношении ООН и некоторых принципов деятельности этой организации. Президент проявлял какую-то петушиную драчливость, придираясь чуть ли не к каждому высказыванию с советской стороны о значении будущей всемирной организации и о задаче не допустить новой агрессии со стороны Германии. Чувствовалось, что Трумэн пружину уже натянул.

Более того, совершенно неожиданно – нам казалось, что это случилось в середине беседы, – он вдруг почти поднялся и сделал знак, означавший, что разговор закончен. Мы удалились. В результате встреча в Белом доме фактически оказалась свернутой. Молотов был ею недоволен. Такие же чувства испытывал и я.

Раньше, до окончания войны, до кончины Рузвельта, Трумэн хотел создать о себе хорошее впечатление в Москве. Но уже на беседе с Молотовым его как будто подменили. Новый президент обладал солидной способностью к политическим метаморфозам, которые вскоре проявились открыто». Главной причиной такой перемены Громыко считал атомную бомбу: «Трумэну явно казалось, что, получив в руки такое оружие, Америка сможет диктовать свою волю Советскому Союзу».

Естественно, хорошо помнил этот эпизод и Молотов. Дед мне рассказывал, что на официальном уровне никто не говорил с ним более хамским тоном.

Молотов, естественно, немедленно передал Сталину и полученное им на встрече послание от Трумэна, и свои впечатления о беседе с ним.

Послание носило почти ультимативный характер: «По мнению Правительства Соединенных Штатов, крымское решение о Польше может быть выполнено лишь в том случае, если в Москву для консультации будет приглашена группа подлинно представительных демократических польских деятелей. Правительство Соединенных Штатов не может быть причастно к какой-либо консультации с польскими деятелями, которая не приведет к созданию нового Временного Правительства Национального Единства, подлинно представляющего демократические элементы польского народа… Советское правительство должно понять, что если дело с осуществлением крымского решения о Польше теперь не двинется вперед, то это серьезно подорвет веру в единство трех Правительств и в их решимость продолжать сотрудничество в будущем, как они это делали в прошлом». К этому мнению присоединился из Лондона Черчилль, направивший на следующий день аналогичное послание Сталину.

Молотов добавил, что «в устном заявлении Трумэна было кое-что, чего нет в послании… 1. Правительство США решило продолжить осуществление плана создания международной организации вместе с другими объединенными нациями, несмотря на затруднения и разногласия между нами в других вопросах. Здесь было неясно, имеет ли президент в виду другие вопросы, кроме польского.

2. Трумэн сослался на последнее заявление Рузвельта по польскому вопросу в части, что правительство США не может проводить ни внешней, ни внутренней политики, если эта политика не пользуется поддержкой американского народа, что это относится и к экономическому, и к политическому сотрудничеству. Сославшись на то, что, например, в получении ассигнований требуется одобрение конгресса, Трумэн выразил надежду, что Советское правительство будет иметь в виду и примет предложения, изложенные в послании от 16 апреля. Эта часть была сказана с подчеркиванием твердости линии американского правительства и с явной угрозой репрессий по экономической линии. Это заставило меня дать короткий отпор Трумэну с указанием, между прочим, и того, что мы можем сотрудничать только как равноправные стороны и не признаем политики диктата с чьей-либо стороны».

В тот день Молотов сказал бывшему послу в Москве Дэвису, что при Рузвельте в Москве были убеждены в признании и уважении их интересов Соединенными Штатами. Теперь же такой уверенности не было.

И дело было даже не в хамстве. Подобного разговора невозможно было даже представить при Рузвельте. Еще в первый приезд Молотова в Вашингтон в 1942 году его поселили в Белом доме, и Рузвельт вел с ним многочасовые беседы – вдвоем, с доверенными помощниками или со всем руководством Соединенных Штатов.

Трумэн не стал даже обсуждать ни один из серьезных вопросов мировой повестки, ни одного аспекта многосторонних и двухсторонних отношений во все более сложном мире. Он ни словом не обмолвился о советских солдатах, штурмующих Берлин, и солидарности с ними. И ему было совершенно неинтересно мнение Советского Союза по любому вопросу.

С этого момента отношения между всё еще союзниками катились только вниз по наклонной плоскости, лишь изредка останавливаемые дипломатическими ухищрениями, в основном с советской стороны.

Холодная война началась. Только об этом еще никто не знал.

Но дипломатический вечер продолжался. Молотов, Стеттиниус и Иден вновь встретились. И вновь обсуждали Польшу. Если западные партнеры надеялись, что демарш Трумэна сдвинет хоть на дюйм позицию советского коллеги, то их ждало разочарование. Давить на Сталина с Молотовым было бесполезно всегда, а особенно в те дни, когда советские войска были уже в Берлине.

Значительная часть переговоров трех министров иностранных дел была посвящена вопросам Организации Объединенных Наций. Молотов хотел прежде всего удостовериться, что Украина и Белоруссия, которые так и не получили приглашение на конференцию, станут странами-организаторами ООН, как было решено в Ялте. Стеттиниус и Иден подтвердили готовность своих стран поддержать эти решения, но не ручались за остальные делегации. На самом деле здесь был очевидный элемент лукавства. Расстановка сил на конференции, где были представлены 50 имевшихся на тот момент независимых государств, была хорошо известна.

Англо-американцы плотно контролировали как минимум 31 голос: два собственных, пять – британских доминионов, шесть западноевропейских стран – Франция, Нидерланды, Бельгия, Люксембург, Дания, Норвегия. К этому надо было приплюсовать 18 латиноамериканских государств, вместе с США вступивших в войну с державами «Оси» в декабре 1941 года. В тот период было положено начало формальному военно-политическому союзу государств Латинской Америки с США, закрепленному созданием Межамериканского союза обороны со штаб-квартирой в Вашингтоне. СССР, если повезет, мог рассчитывать на голоса только Чехословакии и Югославии.

В полдесятого вечера к трем министрам присоединился четвертый – глава китайского МИДа Сун Цзывэнь.

Встал вопрос о том, кто будет председательствовать на конференции. Молотов настаивал на формуле четырех председателей от стран, приглашавших на конференцию. Коллеги предпочли бы одного – госсекретаря США. Не договорились, решили вынести вопрос на заседание глав делегаций, которые составят Руководящий комитет. Состав Исполнительного комитета – более узкий, строится по принципу географического представительства: США, Англия, СССР, Китай, Франция, Бразилия, Канада, Чехословакия, Иран, Мексика, Нидерланды. Молотов уверял, что у Югославии, героически противостоявшей Германии, больше оснований для включения в Исполком, чем у Голландии. После недолгих споров договариваются о добавлении еще трех стран – Югославии, Австралии и Чили.

Не вызвал больших споров вопрос об официальных языках конференции: русский, английский, испанский, французский, китайский. Возникли непредвиденные сложности. Стеттиниус заявил, что будут трудности с печатанием материалов на русском и китайском. Молотов, смеясь:

– Я и не знал, что мне надо было везти из Советского Союза бумагу и шрифт.

– Мы ищем в Сан-Франциско аппарат для печатания русских текстов, – оправдывался Стеттиниус.

– На том самолете, который доставил меня сюда, хватило бы места для русского шрифта.

Структура комиссий и комитетов ООН принята без споров. Закончили ближе к полуночи.

И в аэропорт, откуда Молотов и Громыко вылетели в Сан-Франциско.

Новости того вечера из Вашингтона оставили неприятный осадок у Черчилля, который еще не был информирован о разговоре Трумэна с Молотовым. Иден прислал премьеру послание о вечерних переговорах с Молотовым. Черчилль записал: «Стеттиниус и Иден в течение часа с четвертью беседовали с Молотовым по поводу Польши. Они не добились никакого успеха… Молотов заявил, что он сделает все, что в его силах, но любое новое правительство должно базироваться на уже существующем правительстве и должно относиться дружественно к СССР…

“У меня создалось очень плохое впечатление, – писал мне Иден, – от сегодняшней вечерней встречи с г-ном Молотовым. Я не заметил каких-либо признаков того, что вашему совместному с президентом заявлению было уделено сколько-нибудь серьезное внимание. Если русские не согласятся работать вместе с нами и американцами на основе ялтинских решений, то не будет единства трех держав, которое могло бы послужить основой для Сан-Франциско”».

Но, пожалуй, еще больше Черчилля разочаровал американский президент, который после некоторых размышлений дал ответ на высказанное Черчиллем 18 апреля творческое предложение не придерживаться ранее достигнутых ялтинских договоренностей по поводу зон оккупации Германии. Госдеп и военные явно опасались ответных шагов Москвы. Масштабы советского наступления на Берлин произвели должное впечатление в Вашингтоне: там не были уверены в том, где остановится Красная армия и не придется ли потом отодвигать ее из западных зон оккупации. Трумэн 23 апреля направил Черчиллю проект своего послания в Кремль, в котором предлагал придерживаться договоренностей об отводе всех союзных войск в свои зоны оккупации после завершения военных действий.

Мгновение 13

24 апреля. Вторник

Клещи сомкнулись

В это время многое происходило для фюрера Третьего рейха в последний раз.

В ту ночь он в последний раз виделся с Риббентропом. 24 апреля министр иностранных дел уехал на автомобиле в Плён (земля Шлезвиг-Гольштейн) в ставку гросс-адмирала Дёница.

Последний письменный приказ фюрера, вышедший из бункера, был передан фельдмаршалу Фердинанду Шёрнеру 24 апреля в 4.50. В нем говорилось: «Я остаюсь в Берлине, чтобы с честью принять участие в решающем для Германии сражении и подать пример другим. В таком случае я послужу Германии наилучшим образом. Все должны приложить максимум усилий для того, чтобы выиграть сражение за Берлин. Вам надлежит прийти на помощь и пробиться к северу как можно скорее. С добрыми пожеланиями. Ваш Адольф Гитлер».

В тот день фюрер в последний раз встречался с генерал-фельдмаршалом Кейтелем (если можно верить его датировке событий), который поведал: «Я нашел фюрера, в противоположность прошлому вечеру, очень спокойным, и это вселило в меня новую надежду побудить его прислушаться к голосу разума и отказаться от своего злосчастного решения. Сначала генерал Кребс доложил обстановку на Востоке, которая несколько ухудшилась, а Йодль – на остальных фронтах».

Но что-то происходило и впервые. Генерал СС Монке, которому адъютант фюрера поручил сформировать и возглавить отряд для обороны правительственного квартала, впервые был вызван к фюреру, чтобы участвовать в совещании. Он впервые услышал то, с чем другие уже были знакомы: «После доклада начальника Генерального штаба фюрер приказал, чтобы 12-я армия под командованием генерала танковых войск Венка наступала из района между Магдебургом и Бранденбургом через Потсдам на Берлин, а 9-я армия под командованием генерала пехоты Буссе наступала бы на Берлин из района Луккенвальде. Одновременно из района севернее Ораниенбаума должна была наступать армия “Штейнер” под командованием генерала войск СС Штейнера». Перспектива наступления верных войск на Берлин воодушевила Гитлера.

После совещания Кейтель снова просил фюрера «о беседе тет-а-тет. Однако Гитлер пожелал, чтобы присутствовали Йодль и Кребс. Причина стала мне ясна сразу: он хотел укрепиться в своем решении перед свидетелями! Мою новую попытку побудить его оставить Берлин фюрер категорически отверг. Но обсуждение на сей раз шло совершенно спокойно…

– Лишь доверие ко мне – вот что дает вообще какой-то шанс на все еще возможный успех. А потому эту борьбу за Берлин я доведу до конца сам!»

Кейтель поинтересовался:

– Начались ли переговоры с вражескими державами и кто именно ведет или будет их вести?

– О капитуляции говорить еще рано, – ответил Гитлер. – Переговоры нужно вести только тогда, когда будет достигнут хоть какой-то успех, в данном случае – в Берлине. Я уже довольно давно разрешил вести переговоры с Англией в отношении Италии и немедленно дам Риббентропу указание насчет дальнейших шагов в этом вопросе.

Ставка командования вермахта 24 апреля обосновалась в Крамнице – севернее Потсдама. Именно оттуда в тот день пришли окончательно оформленные приказы. «12-я армия должна была наступать на восток в направлении Ютербога, соединиться там с пробивавшейся на запад 9-й армией, а затем вместе с ней перейти в наступление с целью освободить Берлин», – пишет фон Типпельскирх.

Многие берлинцы, у кого еще остались батарейки для радио и кто мог слушать новости, заволновались и обрадовались, услышав заявление Йозефа Геббельса о продвижении 12-й армии генерала Венка к Берлину. Другие, напротив, испугались – это могло только затянуть их мучения. «Забившись по подвалам, бомбоубежищам и огромным бетонным зенитным башням, берлинцы желали, чтобы это сражение скорее закончилось, – пишет Энтони Бивор. – В убежищах нечем было дышать, а давка была настолько большой, что никто не мог добраться до туалета или набрать хоть немного воды. В кранах воды уже давно не было. Вода была только в колонках на улицах, но там непрерывно рвались снаряды. Разрушенный город теперь называли Reichsscheiterhaufen – “погребальный костер рейха”».

И берлинцы еще не знали, что у них появился новый защитник. Борман скупо записал в дневнике: «Генерал Вейдлинг назначен комендантом г. Берлина». Тот самый, которого еще накануне Гитлер по доносу собирался расстрелять. Вейдлинг расскажет, как ночью его пригласили в Рейхсканцелярию: «Кребс сообщил мне следующее:

– В связи с впечатлением, которое вы вчера произвели на фюрера, он назначает вас командующим укрепрайоном Берлина. Поезжайте немедленно на командный пункт укрепрайона в Хоенцоллендам и сообщите мне о приеме командования.

Я мог только ответить:

– Лучше бы Гитлер оставил в силе приказ о моем расстреле, тогда, по крайней мере, меня миновала бы сия чаша…

Берлин оборонялся не сплоченными войсками, а наспех собранными штабами и соединениями. Откуда-то достали более или менее подходящих офицеров в качестве командиров.

Принимая командование оборонительным районом, я понял, что действительным командующим является комиссар укрепрайона Берлина доктор Геббельс со своей свитой».

День 24 апреля в битве за Берлин стал во многом решающим. Советские войска добились успеха по трем направлениям, обрекая все планы Гитлера на немедленный провал и делая положение защитников города безнадежным.

Во-первых, перешеек на юго-востоке Берлина, соединявший войска 9-й немецкой армии генерала Буссе (франкфуртско-губенской группировки) со столицей, был перерезан ударами войск 1-го Белорусского фронта с севера, а 1-го Украинского – с юга. Как это было, рассказал Василий Иванович Чуйков: «24 апреля войска армии продолжали наступление на всем фронте, отбрасывая противника к центру города. В этот день в районе аэропорта Шеневейде соединились войска 8-й гвардейской армии с войсками 1-го Украинского фронта. Тем самым берлинская группировка противника была рассечена на две части: берлинскую и франкфуртско-губенскую. Это дезорганизовало управление гитлеровскими войсками».

Коневу событие тоже запомнилось: «Еще в 10.30 пришло известие: 71-я бригада из армии Рыбалко вышла с запада к Басдорфу… восточная часть которого еще 23 апреля была занята частями 8-й гвардейской армии и 1-й танковой армией 1-го Белорусского фронта. Так произошло соединение войск 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов в тылу 9-й немецкой армии».

Вторым успехом стала появившаяся возможность у сомкнувших ряды внутри города войск Жукова и Конева теснить противника и с запада, и с юга, прорываясь в центральные районы. Жуков вспоминал: «24 апреля 5-я ударная армия, ведя ожесточенные бои, продолжала успешно продвигаться к центру Берлина, к площади Александерплац, к дворцу канцлера Вильгельма, Берлинской ратуше и Имперской канцелярии.

Учитывая наиболее успешное продвижение 5-й ударной армии, а также особо выдающиеся качества ее командарма Героя Советского Союза генерал-полковника Н. Э. Берзарина, 24 апреля он был назначен первым советским комендантом и начальником советского гарнизона в Берлине». Писатель Всеволод Вишневский записал в дневнике: «Комендантом города назначен командующий Н-ской ударной армией генерал-полковник Берзарин. Это один из культурнейших генералов в Красной Армии. У него есть масштаб». Полагаю, и возможностей у него было побольше, чем у Вейдлинга.

Конев в пять утра выехал к Рыбалко, чтобы увидеть собственными глазами, как проходит операция по форсированию Тельтов-канала. Маршал напишет: «Перед нами лежал фронтовой город, осажденный и приготовившийся к защите. Если бы во главе Германии стояло разумное правительство, в сложившейся обстановке было бы логично ожидать от него немедленной капитуляции войск. Только капитуляция могла сохранить все, что еще оставалось к этому дню от Берлина, и спасти жизнь населению. Но, видимо, напрасно было ждать разумного решения – предстояли бои… Тогда же я подумал: конечно, хочется, чтобы под самый конец войны было меньше потерь, и все же затягивать борьбу нельзя, и ради скорейшего ее окончания придется идти на жертвы… И еще одна мысль, которая тогда пришла мне в голову: надо тащить сюда тяжелую артиллерию, включая самую тяжелую».

Передовые отряды начали преодолевать канал, не дожидаясь окончания артподготовки. «Все содрогалось. Кругом стоял дым. Артиллерийские бригады тяжелых калибров били по домам на той стороне канала, прошибая их сразу. Летели камни, куски бетона, щепки, пыль. На узком фронте – более шестисот орудий на километр; и все это било по северному берегу Тельтов-канала. Бомбардировочная авиация тоже наносила свои удары – эшелон за эшелоном…

В семь утра, используя этот успех, к форсированию приступили основные силы бригады. Они преодолевали канал на деревянных и раскладных лодках… Армейские инженерные части взялись за наводку понтонных мостов. Около тринадцати часов первый из них был готов, и по нему началась переправа танков и артиллерии…

Переправа шла весь день, вечер и ночь. Ночью 24 апреля войска Рыбалко прорвали внутренний оборонительный обвод противника, прикрывавший центральную часть Берлина с юга, и ворвались в Берлин», – писал Конев.

Третьим успехом стало полное окружение Берлина, не оставившее шанса на прорыв 12-й армии немцев. О наступлении Венка Конев вспоминал: «Мы в общих чертах предугадывали данный план, и в этом нет ничего удивительного, потому что он отнюдь не был лишен целесообразности. В нем не было реального учета сложившегося соотношения сил, но это уже другое дело».

Днем 24 апреля армия Венка предпринимала танковые атаки на участке Беелитц – Трайенбрицен, стремясь прорвать позиции 5-го гвардейского механизированного корпуса генерала Ермакова и частей 13-й армии. «Мехкорпус организовал систему обороны и, поддержанный артиллерией и штурмовиками, подпертый с фланга подошедшими частями армии Пухова, удачно отбил все атаки немцев».

А тем временем вырвавшиеся вперед танковые части Жукова и Конева сближались с двух сторон к западу от Берлина. «Соединения 4-й гвардейской танковой армии во взаимодействии с войсками 1-го Белорусского фронта стремительно замыкали с запада кольцо вокруг германской столицы, – писал Лелюшенко. – Выполнение этой задачи возлагалось на 6-й гвардейский механизированный корпус полковника В. И. Корецкого. В качестве передового отряда от него шла 35-я гвардейская механизированная бригада под командованием полковника Петра Николаевича Туркина, энергичного и храброго офицера…

В ночь на 25 апреля Туркин овладел городом Кетцин в 22 км к западу от Берлина и соединился с 238-й стрелковой дивизией 77-го стрелкового корпуса генерала В. Г. Позняка и с 65-й танковой гвардейской бригадой из состава войск 1-го Белорусского фронта. Вскоре сюда подошли и главные силы корпуса Корецкого. Этим завершился новый этап в Берлинской операции. Фашистское логово с 200-тысячным гарнизоном во главе с Гитлером и его кликой было окружено».

Клещи сомкнулись. «В этот день, условно говоря, закончился первый этап Берлинского сражения – прорыв его обороны и окружение берлинской группировки двойным кольцом наших войск», – писал Конев.

Воспоминания участников боев тех дней так или иначе рисуют картины людских потоков, в которые вливались и те, кто был освобожден из немецкой неволи, и немцы, бежавшие куда глаза глядят, чаще – на запад, и военнопленные. «И по тем же танковым колеям, обходя минированные участки дорог, буквально всюду, где бы мы в тот день ни проезжали, шли нам навстречу освобожденные из неволи люди, – наблюдал Конев. – Шел целый интернационал – наши, французские, английские, американские, итальянские, норвежские военнопленные. Шли угнанные и теперь освобожденные нами девушки, женщины, подростки. Шли со своими наспех сделанными национальными флагами, тащили свой скарб, свои немудреные пожитки – вручную, на тележках, на велосипедах, на детских колясках, изредка на лошадях. Они радостно приветствовали советских солдат, встречные машины, кричали что-то каждый на своем языке… Лица изможденные, усталые; сами оборванные, полураздетые».

Давид Самойлов был в самой столице рейха: «Удивительная встреча! Четверо живых евреев почти в центре Берлина. Разговаривал с ними. Судьба их ужасна. Однако живучесть евреев поразительна. Они говорят, что в окрестностях Берлина скрывается около 2 тыс. евреев.

До отвала наелся шоколада. Кажется, всю войну мечтал об этом».

Немецких пленных вели по другим, специально выделенным маршрутам, от этапа к этапу. «Как только на пунктах сбора накапливалась колонны выловленных и сдавшихся немцев, их собирали и отправляли дальше, – писал Конев. – Где-то здесь же, в лесах, бродили еще не сдавшиеся и неразоруженные вражеские группы. Особенно много их было между Фетшау-Люббеном, где леса более густые…

Новым непривычным зрелищем в эти дни были толпы освобожденных из неволи людей, все остальное было уже давно привычным для глаз: развалины, разбитые дороги, взорванные мосты. А кругом – оживающие под весенним солнцем зеленеющие лиственные леса».

А в Восточной Пруссии войска 3-го Белорусского фронта маршала Василевского 24 апреля вступили в завершающую стадию операции по взятию крепости и морской базы Пиллау – на западе Земландского полуострова. Сейчас это Балтийск в Калининградской области.

После взятия Кёнигсберга именно Пиллау стал центром немецкого сопротивления и объектом приложения основных сил 3-го Белорусского фронта и Краснознаменного Балтийского флота. Командующий флотом адмирал Владимир Филиппович Трибуц объяснял стратегическую значимость Пиллау: «Здесь базировался флот противника, отсюда фашисты эвакуировали на запад окруженные и потрепанные войска, технику, промышленное оборудование, награбленное добро. Пиллау как порт оставался единственным местом, откуда можно было спастись морем, избежав полного разгрома и уничтожения. Вот почему здесь фашисты особенно яростно сопротивлялись».

«Удары 2-й гвардейской и 5-й армий были усилены вводом из второго эшелона фронта 11-й гвардейской армии», – описывал действия 3-го Белорусского фронта Иван Христофорович Баграмян.

«Важную роль играли соединения и части флота – его авиация, наносившая удары по базам и транспортам в море, подводные лодки, развернутые на морских сообщениях, торпедные катера, действовавшие в прибрежных районах, броневые катера и морская пехота, – призывал не забывать вклад моряков-балтийцев Трибуц. – К 17 апреля, когда войска 11-й гвардейской армии генерала К. Н. Галицкого заняли Фишхаузен и продолжали теснить противника, флот был готов к высадке десанта в Пиллау… Авиация флота – минно-торпедная, штурмовая, бомбардировочная, истребительная – в течение всего периода тяжелых боев на Земландском полуострове день и ночь уничтожала войска и технику противника, его корабли и транспорты, находившиеся в Пиллау и у острова Хель».

Баграмян рассказывал о том, как операция вступила в завершающую стадию: «24 апреля соединения 11-й гвардейской армии обложили остатки фашистских войск в последнем их пристанище – крепости Пиллау. В связи с улучшением в эти дни погоды авиация 1-й и 3-й воздушных армий значительно активизировала свои действия, совершив за сутки более двух тысяч самолето-вылетов. В этот день наши самолеты превратили Пиллау, как говорится, в кромешный ад». В ходе ожесточенных боев за город немцы были прижаты к портовым сооружениям.

Мировую дипломатию после разыгравшегося накануне в Белом доме урагана 24 апреля продолжало штормить.

Черчилль, получив от Идена отчет о прошедших накануне в Вашингтоне переговорах Трумэна с Молотовым, с удовлетворением замечал своему министру иностранных дел: «Добиваясь, как я это делаю, прочной дружбы с русским народом, вместе с тем уверен, что она может основываться только на признании русскими англо-американской силы. С удовольствием отмечаю, что новый президент не позволит Советам запугать себя».

Затем Черчилль провел заседание кабинета министров. Оно было довольно эмоциональным. После того как Эйзенхауэр рассказал Черчиллю об освобождаемых концентрационных лагерях с десятками тысяч трупов и тысячами изможденных, голодающих и измученных людей, премьер-министр направил межпартийную парламентскую делегацию в крупнейший из обнаруженных на тот момент концлагерей – Бухенвальд. На заседании кабинета 24 апреля были розданы сделанные там фотографии. «Мы все здесь в потрясении от кошмарных свидетельств немецких зверств», – написал он Клементине.

На этом же заседании обсудили менявшуюся мировую конфигурацию. Мысли были не о том, как наказать нацистских преступников или как сделать такие преступления невозможными в будущем. Говорили о другом. По итогам обсуждения Черчилль наставлял Идена: «Думаю, что вы правильно решили не откладывать Сан-Францисскую конференцию из-за конфликта с Молотовым. Пусть он познакомится с мировым мнением, когда приедет в Сан-Франциско, где русские могут услышать правду. Тем временем, надеюсь, что вы и Стеттиниус продолжите его клевать… Я полностью согласен с тем, что вы делаете для ужесточения подхода американцев и их безоговорочной поддержки. Они не должны переживать по поводу обвинений в “сговоре” с нами против русских. Конечно, мы будем работать вместе и помогать друг другу в больших моральных вопросах, где наши позиции близки».

Но при этом Черчилль продолжил прикладывать усилия к тому, чтобы подвигнуть Трумэна на нарушение зонального соглашения по Германии. Вот что можно прочесть в мемуарах британского премьера: «Трумэн предложил, чтобы союзные войска, как только позволит военное положение, отошли в свои согласованные зоны в Германии и Австрии, и попросил меня высказать свое мнение о проекте телеграммы Сталину по этому поводу.

Я на это ответил: “Я согласен с преамбулой, но последующие параграфы просто дают русским возможность приказать нам в любом угодном им пункте отойти в оккупационные зоны, причем необязательно с учетом положения на фронтах в целом. Больше всех пострадают от этого ваши войска, так как их оттеснят назад приблизительно на 120 миль на центральном участке и им придется очистить огромную территорию для беспрепятственного продвижения русских. И это произойдет в момент, когда все вопросы о наших сферах в Вене и мероприятиях по тройственной оккупации Берлина остаются неразрешенными”».

Черчилль добьется своего. Его линия, как мы вскоре увидим из письма Трумэна от 27 апреля, возобладает.

И, конечно, Черчилль держал руку на пульсе сепаратных переговоров с немцами. Он записал: «24 апреля Вольф вновь появился в Швейцарии с полными полномочиями от Фитингофа». Однако переговоры в Швейцарии никак не могли возобновиться из-за пока не снятого запрета на них от ОКНШ. Даллес подтвердил: «Я известил немцев через Вайбеля, что должен отказаться от встречи с ними… Я настоятельно призывал их к терпению. Они согласились остаться на день-два… В отношении сдачи своих войск СС Вольф, в силу своего поста Верховного командующего СС в Италии, имел все полномочия на такие действия».

Была уже ночь на 25 апреля, когда в Лондон пришла телеграмма от английского посланника в Швеции сэра Виктора Маллета. Его и американского коллегу Гершеля Джонсона пригласил к себе шведский министр иностранных дел Ботеман. После этой встречи Маллет сообщал Черчиллю: «1. Шведский министр иностранных дел попросил меня и моего американского коллегу прибыть к нему в 23 часа 24 апреля. Присутствовали также г-н Бохеман и граф Бернадотт из шведского Красного Креста.

2. Бернадотт возвратился из Германии через Данию сегодня вечером. Гиммлер, который находился на Восточном фронте, просил его срочно прибыть из Фленсбурга, где он выполнял работу по поручению Красного Креста, для встречи с ним в Северной Германии. Бернадотт предложил Любек, где в час ночи 24 апреля и состоялась встреча. Хотя Гиммлер был усталым и признавал, что наступил конец Германии, он сохранял еще присутствие духа и способность здраво рассуждать.

3. Гиммлер сказал, что Гитлер столь безнадежно болен, что, может быть, уже умер или, во всяком случае, умрет в течение следующих двух дней. Генерал Шелленберг из ставки Гиммлера сообщил Бернадотту, что это кровоизлияние в мозг.

4. …Гиммлер заявил, что… поскольку Гитлер – конченый человек, он обладает всеми полномочиями действовать. Затем он просил Бернадотта сообщить шведскому правительству о его желании, чтобы оно приняло меры по организации его встречи с генералом Эйзенхауэром с целью капитуляции на всем Западном фронте…

5. Гиммлер надеялся продолжать сопротивление на Восточном фронте, по крайней мере на время…

6. …Мой американский коллега и я отметили, что нежелание Гиммлера отдать в настоящее время приказ о капитуляции на Восточном фронте похоже на последнюю попытку посеять раздор между западными союзниками и Россией. Очевидно, нацисты должны капитулировать перед всеми союзниками одновременно».

Черчилль, прежде чем что-то предпринять в связи с предложением Гиммлера, решил посоветоваться с Трумэном. У Черчилля свежи еще были в памяти фотографии из Бухенвальда, который, как и другие лагеря смерти, принадлежал к ведомству Гиммлера. И скандал с «Кроссвордом», вызванный сепаратными переговорами с Вольфом, который так обострил отношения с Москвой.

Сталин 24 апреля тоже отреагировал на первые порывы ветров холодной войны. Он ответил сразу – и на совместные послания глав США и Великобритании, которые он получил 18 апреля, и на переданное накануне Молотову письмо Трумэна (с которым Черчилль успел солидаризироваться), – и сразу по обоим адресам. Ответ был жестким: «На Крымской конференции мы все… исходили из того, что Временное Польское Правительство, как действующее ныне в Польше и пользующееся доверием большинства польского народа, должно быть ядром, т. е. главной частью нового, реорганизованного Правительства Национального Единства.

Вы, видимо, не согласны с таким пониманием вопроса. Отклоняя югославский пример как образец для Польши, Вы тем самым подтверждаете, что Временное Польское Правительство не может быть рассматриваемо как основа и ядро будущего Правительства Национального Единства.

Следует также учесть и то обстоятельство, что Польша граничит с Советским Союзом, чего нельзя сказать о Великобритании и США.

Вопрос о Польше является для безопасности Советского Союза таким же, каким для безопасности Великобритании является вопрос о Бельгии и Греции. Вы, видимо, не согласны с тем, что Советский Союз имеет право добиваться того, чтобы в Польше существовало дружественное Советскому Союзу Правительство и что Советское Правительство не может согласиться на существование в Польше враждебного ему Правительства… Я не знаю, создано ли в Греции действительно представительное Правительство и действительно является ли демократическим Правительство в Бельгии. Советский Союз не спрашивали, когда там создавались эти правительства… Непонятно, почему не хотят учитывать интересы Советского Союза с точки зрения безопасности при обсуждении вопроса о Польше».

Ответ Сталина вызовет взрыв негодования в столицах союзников.

Трумэн назвал его «одним из самых разоблачающих и тревожных сообщений», полученных им в начале президентства.

В Вашингтоне меж тем продолжали планомерно забивать гвозди в крышку гроба союзнических отношений с СССР. 24 апреля комитет планирования выпустил доклад, вскоре утвержденный ОКНШ. Там утверждалось, что ввиду способности вооруженных сил США воспрепятствовать передвижению японцев между Азиатским материком и метрополией, «скорейшее вступление России в войну против Японии и сопутствующее этому сдерживание Квантунской армии не является больше необходимым для осуществления вторжения». Тогда же ОКНШ решил отказаться от идеи использования для этих целей советских баз в Приамурье и на Камчатке и не настаивать больше на координации военных планов на Дальнем Востоке. Ослабление интереса со стороны Вашингтона к сотрудничеству с СССР в войне с Японией стало еще одним важным фактором охлаждения в советско-американских отношениях.

Атмосфера на Западном побережье США заметно отличалась от вашингтонской.

Молотов 24 апреля прилетел в Сан-Франциско. «Он был в отличном настроении, – зафиксировал британский биограф Молотова Бернард Бромадж. – Шарм и климат тихоокеанского города имели к этому отношение, а люди были в дружественном, если не в праздничном настроении. Слухи были самые смелые: разгружают корабли с водкой и икрой, достаточно взойти на Телеграфный холм, чтобы их увидеть. Толпы осаждали аэропорт, где некоторое разочарование вызвала скромная одежда советских делегатов, но Молотов, одетый в лучший черный костюм, был встречен овацией.

Его поселили в отеле Сент-Франсис в центре города. Когда он приехал, фанаты осадили его машину, требуя автографов, которые он раздавал с улыбкой, несмотря на очевидные возражения собственной охраны. Его проход через фойе сопровождался аплодисментами».

Американская публика в отличие от Трумэна и Черчилля пока вовсе не была настроена на конфронтацию с Советским Союзом. И она тогда точно знала, какая страна выиграла войну у гитлеровской Германии.

Мгновение 14

25 апреля. Среда

Встреча на Эльбе. Рождение ООН

Два эти поистине исторических события – рождение Организации Объединенных Наций и встреча союзных армий, наступавших с востока и запада на гитлеровскую Германию, – достойны того, чтобы навсегда быть занесенными в анналы истории. Но историческое время весной 1945 года было спрессовано так плотно, что они уложились в один день – 25 апреля. Вместе с множеством других событий, каждое из которых могло бы тоже считаться историческим – в менее спрессованные времена.

На этапе Берлинской операции, который начался 25 апреля, действиям войск на земле предшествовала и сопутствовала мощная поддержка с воздуха. «В эти дни, учтя сложность ведения боевых действий в условиях огромного, отлично приспособленного к обороне города, мы решили максимально облегчить задачу наземных войск, – подтверждал командующий ВВС Новиков. – С этой целью штаб 16-й воздушной армии разработал план воздушной операции “Салют”. Название это выбрали не случайно… Предвосхищая события, мы и назвали ее “Салют”…

Операция была рассчитана на двое суток. Первый удар мы нанесли в ночь на 25 апреля. Свыше 100 тяжелых бомбардировщиков 18-й воздушной армии сбросили на центр Берлина 90 тонн крупнокалиберных бомб. Днем столицу дважды бомбили летчики 16-й воздушной армии. В налетах участвовало 1368 самолетов. В том числе 560 пикирующих бомбардировщиков, экипажи которых поражали точечные цели. В ночь на 26 апреля вновь действовали тяжелые бомбардировщики. 563 самолета сбросили 569 тонн бомб. Всего за двое суток перед началом боев за центральные кварталы Берлина было сброшено 1222 тонны бомб – в среднем по 70 на 1 кв. км площади поражаемых объектов».

Командующий 8-й гвардейской армией 1-го Белорусского фронта Василий Чуйков утром 25 апреля поднялся на свой наблюдательный пункт. «Он находился в большом пятиэтажном доме вблизи аэродрома Иоганнисталь. Из угловой комнаты со щербатым проломом в стене был виден Берлин, точнее, его южная и юго-восточная части. Весь город охватить взглядом невозможно, он раскинулся по обе стороны Шпрее на несколько десятков километров. Крыши, крыши, нет им конца, тут и там провалы – следы фугасных бомб. Вдали заводские трубы, шпили кирх. Парки и скверы, уже одетые молодой листвой, издали кажутся очажками зеленого пламени. Вдоль улиц стелется утренний туман, смешанный с неосевшей пылью после ночного артиллерийского налета. Местами туман перемежается с черными полосами густого дыма. А где-то в центре поднимались к небу желтые взлохмаченные султаны взрывов – тяжелые бомбардировщики уже начали обработку главных объектов предстоящей атаки.

И вдруг под ногами дрогнул и закачался пол. Тысячи орудий возвестили начало штурма».

В Берлине войскам 1-го Белорусского фронта предстояло форсировать Шпрее, протекающую в крутых каменных набережных, преодолеть многочисленные каналы под жестким огнем: каждое окно на противоположном берегу могло оказаться амбразурой. Первыми преодолели этот водно-огневой рубеж бойцы армий Кузнецова и Берзарина. Ночью бойцы батальона, которым командовал капитан Оберемченко, под покровом темноты переправились через Шпрее у Трептов-парка и закрепились на западном берегу.

В тот день Военный совет 1-го Белорусского фронта предложил немецкому командованию сдаться. «Через громкоговорящие установки, с помощью листовок обращались к берлинскому гарнизону немецкие пленные солдаты, рабочие, жители столицы с предложением сложить оружие, спасти город от разрушения, а его жителей от бессмысленных жертв», – рассказывал генерал Телегин.

«С нарастающим ожесточением 25 апреля шли бои в центре Берлина, – коротко напишет маршал Жуков. – Противник, опираясь на крепкие узлы обороны, оказывал упорное сопротивление. Наши войска несли большие потери, но, воодушевленные успехами, рвались вперед – к самому центру Берлина».

Войска 1-го Украинского фронта по-прежнему решали сразу несколько задач. 3-я гвардейская танковая армия Рыбалко, 128-й стрелковый корпус генерал-майора Батицкого, 28-я армия Лучинского в течение всего дня вели бои в южной части Берлина. «На долю танкистов, – писал Конев, – выпала необычная для них задача – штурмовать укрепленный город, брать дом за домом, улицу за улицей… Жестокая борьба… потребовала от нас создания специальной боевой организации – штурмовых отрядов. В каждый такой отряд во время боев за Берлин входило от взвода до роты пехоты, три-четыре танка, две-три самоходки, две-три установки тяжелой реактивной артиллерии, группа саперов с мощными подрывными средствами… и несколько орудий артиллерии сопровождения… Все в развалинах, все окутано пламенем, дымом, пылью. Сверху вообще трудно разобрать, где что. По докладам Рыбалко я понял, что были отдельные случаи, когда он нес потери от ударов нашей авиации».

К вечеру танкисты Рыбалко, сопровождаемые пехотой, продвинулись на 3–4 км в глубь Берлина. Очистили от немецко-фашистских войск районы Целендорф и Лихтерфельде и завязали бои за Штеблиц и Шмаргендорф, наступая навстречу 2-й гвардейской танковой армии генерала Богданова.

К востоку от Берлина положение 9-й армии немцев, тесно зажатой между двумя фронтами – 1-м Белорусским и 1-м Украинским, – становилось все более катастрофическим. Однако она еще сохраняла боеспособность.

Западнее Берлина, где войска 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов накануне плотно замкнули кольцо окружения, 6-й мехкорпус армии Лелюшенко вместе с 47-й армией Перхоровича, развернувшись на восток, наступали на Берлин с тыла – через Потсдам и Бранденбург.

А армия Пухова и 5-й мехкорпус армии Лелюшенко, развернутые фронтом на запад, продолжали бои с войсками Венка. «Новые попытки армии Венка в районе Беелитц – Трейенбрицен не увенчались успехом. Атаки были яростны, но мы отражали их весьма успешно, неся при этом минимальные потери… Похоже было на то, что для Венка этот день стал днем психологического перелома. Он продолжал выполнять полученное приказание, но по его действиям чувствовалось, что крупной реальной цели за всем этим уже не стоит: наступали просто для отвода глаз», – замечал Конев.

Ну а событие, которое войдет в школьные учебники истории – встреча на Эльбе, – было связано с 5-й гвардейской армией 2-го Украинского фронта, которая продвигалась на запад южнее Берлина.

Командующий армией Алексей Семенович Жадов вспоминал: «25 апреля в 13 часов 30 минут в районе Стрела, северо-западнее Ризы, воины 7-й роты 173-го гвардейского стрелкового полка 58-й гвардейской дивизии во главе с командиром роты гвардии старшим лейтенантом Григорием Степановичем Голобородько, в прошлом полтавским слесарем, заметили группу военных, двигавшуюся с запада. Наши по привычке насторожились, но солдатское чутье подсказало им, что там, впереди, не те, с кем они дрались на протяжении всей войны. Все же, приняв боевой порядок, подразделение Голобородько двинулось навстречу неизвестным. Как вскоре оказалось, это была разведгруппа 69-й пехотной дивизии 1-й американской армии. Разведгруппой командовал первый лейтенант Л. Коцебу, бывший студент из Техаса, с ним были сержанты и солдаты Д. Полонский, М. Шульман, Г. Ситник… и другие.

Во второй половине дня встретились командир 58-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майор Русаков и командир 69-й американской дивизии генерал-майор Рейнхардт».

Как это событие выглядело с американской стороны, можно прочесть в мемуарах Эйзенхауэра: «Наш выход на Эльбу почти случайно совпал с мощным наступлением Красной Армии в западном направлении с занимаемых ею рубежей на Одере… 25 апреля разведывательные дозоры 69-й дивизии 5-го корпуса встретили на Эльбе подразделения 58-й гвардейской дивизии Красной Армии. Эта встреча состоялась у Торгау, приблизительно в семидесяти пяти милях южнее Берлина. 5-й корпус, как и 7-й, участвовал в первоначальной высадке на побережье Нормандии, и казалось исключительно справедливым, что войска одного из этих корпусов первыми установили контакт с Красной Армией и завершили расчленение Германии». С этого момента немецких вооруженных сил как единого целого уже не существовало, они были разрезаны на группировки – северную и южную.

Но Эйзенхауэр здесь же написал и о немедленно возникших проблемах с взаимодействием советских и американских войск. «По мере нашего продвижения через Центральную Германию проблема связи с русскими войсками приобретала все более важное значение. Неотложные вопросы уже не были связаны с большой стратегией, а носили чисто тактический характер. Одна из основных трудностей заключалась в опознавании друг друга. В силу языкового различия фронтовые рации были бесполезны в качестве средства связи между двумя сходящимися группировками».

В тот день все более активно шло наше наступление и на других фронтах. 2-му Белорусскому фронту Рокоссовского в результате жарких боев удалось завершить создание полноценного плацдарма на западном берегу Вест-Одера, который достигал уже 24 км по фронту. Маршал рассказывал: «К 25 апреля части 65-й и 70-й армий, подкрепленные фронтовыми средствами усиления, продвинулись на 8 км, хотя Батову пришлось часть своих войск развернуть фронтом на север, против штеттинской группировки врага…

К этому времени на западном берегу Вест-Одера мы имели силы, которые ничто не могло остановить. Там уже развернулись три корпуса 65-й армии – Алексеева, Эрастова и Чувакова… Рядом с ними сражались два корпуса армии Попова, а третий корпус тоже был готов вступить в бой. Заканчивали переправу 3-й гвардейский и 1-й гвардейский Донской танковые корпуса, возглавляемые талантливыми генералами А. П. Панфиловым и М. Ф. Пановым… В результате боев на западном берегу Одера были полностью разгромлены не только части, оборонявшие этот рубеж, но и все резервы, которые подбрасывал сюда противник».

На 3-м Белорусском фронте маршала Василевского утром 25 апреля наступил решающий момент штурма города-крепости Пиллау. «В 12 часов дня его центральная часть уже была полностью очищена, – писал Баграмян. – Фашисты, прижатые к портовым сооружениям, пытались уйти через пролив Зее-Тифф на узкую косу Фришес-Нерунг… Еще было светло, когда войска генерала Завадовского овладели судоверфью, а дивизии генерала Кошевого во взаимодействии с 16-м гвардейским корпусом ликвидировали последний очаг сопротивления на противоположном берегу гавани».

Василевский написал: «25 апреля войска 3-го Белорусского фронта при активном участии Балтийского флота овладели крепостью и портом Пиллау (Балтийск) – последним опорным пунктом врага на Земландском полуострове». Александр Михайлович всегда был предельно краток при описании конкретных событий войны. Стратег…

Так был завершен разгром Земландской группировки немцев. «К концу апреля остатки недобитых фашистов из восточно-прусской группировки войск были загнаны в обширные болотистые плавни устья Вислы, – продолжал Баграмян. – Доколачивать их выпало на долю 48-й армии генерал-лейтенанта Н. И. Гусева, которая только что вошла в состав 3-го Белорусского фронта».

Войска 2-го Украинского фронта маршала Малиновского вошли в Брно. В первых рядах наступавших шли бойцы 53-й армии генерал-полковника Манагарова, 6-й гвардейской танковой армии генерал-полковника Кравченко, а также 1-й гвардейской конно-механизированной группы генерала Плиева.

Плиев расскажет: «В ходе ожесточенных боев 25 апреля соединения заняли ряд пригородных населенных пунктов и вплотную подошли к Брно с юга и юго-запада… 6-я стрелковая дивизия… удачно форсировала реку Свратка, ворвалась на южную окраину Брно и, поддержанная массированным огнем артиллерии и авиации, завязала уличный бой с противником… Ночью 6-я дивизия захватила железобетонный мост на южной окраине Брно, который был немедленно использован для ввода в сражение танковых частей и средств усиления группы… Начался штурм города».

Войска Шёрнера в Чехословакии держались еще крепко. Они не были в курсе, что генерал Шёрнер, получивший накануне приказ идти спасать Берлин, вместо этого пытался реализовать еще один капитулянтский план, действуя совместно с имперским министром по делам протектората Чехия-Моравия (так называлась Чехословакия внутри рейха) Франком, который расскажет: «План был рассчитан на то, чтобы вернуть протекторат под международный контроль группы держав или нового чешского правительства». Франк и Шёрнер направили 25 апреля в Мюнхен к Кессельрингу своих доверенных лиц во главе с премьер-министром марионеточного правительства протектората Бинером. Он должен был связаться с Эйзенхауэром и попытаться заручиться согласием союзников на проведение в жизнь плана Франка. Одновременно Бинер начал переговоры для создания нового правительства Чехии и Моравии, альтернативного тому, что уже находилось в Кошице под крылом советских войск.

Не знал об этом фюрер.

Большой сюрприз Гитлеру преподнес 25 апреля вовсе не Шёрнер, а Герман Геринг – второй человек в рейхе.

Посоветовавшись с людьми из собственного окружения, с шефом Рейхсканцелярии Ламмерсом, Геринг направил Гитлеру послание: «Мой фюрер! Учитывая Ваше решение оставаться в берлинской крепости, одобрите ли Вы мое предложение немедленно взять на себя все руководство рейхом со всеми полномочиями в решении внутренних и внешних вопросов в качестве Вашего представителя, согласно Вашему указу от 29 июня 1941 года? Если сегодня до 10 часов вечера я не получу от Вас ответа, то буду считать, что Вы утратили свободу действий, следовательно, условия Вашего указа вступают в силу, и стану действовать в интересах нашей партии и нашего народа. Вы знаете, какие чувства я испытываю к Вам в этот час, самый тяжелый час моей жизни. Нет слов, чтобы выразить их. Храни Вас Бог, несмотря ни на что. Преданный Вам Герман Геринг».

Копии этой телеграммы Геринг также направил Кейтелю, Риббентропу и фон Белову.

Реакцию на послание Геринга описал начальник личной охраны фюрера Раттенхубер: «Когда Гитлер прочитал радиограмму Геринга, все его лицо перекосилось. Он был смертельно удручен и, только лишь овладев собою, буквально выкрикнул:

– Герман Геринг изменил мне и родине. Покинул в самый тяжелый момент меня и родину. Он трус. Вопреки моему приказанию, он сбежал в Берхтесгаден и установил связь с врагом, предъявив мне наглый ультиматум, что если я до 9 часов 30 минут не телеграфирую ему ответ, то он будет считать мое решение положительным.

Гитлер приказал Борману немедленно арестовать Геринга и держать его под стражей до тех пор, пока тот под предлогом болезни не согласится уйти в отставку. Гитлер лишил его всех званий и отстранил от всех постов. Борман передал это приказание моему заместителю Хегелю, который отдал соответствующее распоряжение личной охране Геринга. Спустя несколько часов поступила радиограмма о том, что Геринг из-за “сердечных заболеваний” просит принять его отставку».

Можно сказать, что в тот раз Геринг еще легко отделался, могли и расстрелять.

Кейтель потом недоумевал: «У меня состоялся подробный телефонный разговор с генералом Кребсом. Он сообщил мне, что Гитлер сместил Геринга со всех постов и лишил его права быть своим преемником за то, что тот попросил у фюрера полномочий на ведение переговоров с вражескими державами… Фюрер был совершенно вне себя от гнева и приказал своей эсэсовской охране в Бергхофе арестовать и немедленно расстрелять Геринга… Ведь фюрер сам сказал в моем присутствии: хорошо, что Геринг в Берхтесгадене, тот сможет вести переговоры лучше, чем он сам, фюрер».

Фюрер отстранил Геринга не потому, что тот хотел вести переговоры. А потому, что он решил стать фюрером.

Борман записал в тот день в дневнике: «Геринг исключен из партии!

Первое массированное наступление на Оберзальцберг.

Берлин окружен!»

Вейдлинг в 9 вечера явился в бункер Гитлера – к Кребсу. «Мы все вошли в кабинет фюрера. Гитлер приветствовал меня пожатием руки… Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы заставить себя не смотреть на согбенную в кресле фигуру Гитлера, руки и ноги которого непрерывно дрожали… Кребс докладывал:

– 12-я ударная армия генерала Венка начала наступление для освобождения Берлина от блокады».

В тот момент Гитлер уже потерял управление войсками. Членов высшего военного командования вермахта в Берлине уже не было: находились либо на юге с Кессельрингом, либо на севере с Дёницем. Единого руководства больше не существовало. Рейх – или то, что от него оставалось, – был разрезан надвое после встречи союзников на Эльбе. Когда Гитлеру сказали, что между ними вспыхнули какие-то стычки, он воскликнул:

– С каждым днем, с каждым часом приближается война между большевиками и англосаксами за немецкую добычу.

Мыслей о капитуляции у Гитлера не было, и сопротивление советским войскам не ослабевало. Конев рассказывал: «На путях отступления гитлеровской армии столбы и деревья были увешаны трупами солдат, казненных якобы за трусость в бою, за самовольный уход с позиций… Непосредственно в самом Берлине оказалась окруженной довольно большая группировка немецко-фашистских войск численностью не менее 200 тысяч человек. Она состояла из остатков шести дивизий 9-й армии, одной охранной бригады СС и множества других подразделений.

К тому же группировка каждый день боев в большей или меньшей степени пополнялась за счет населения. Все население Берлина, которое можно было поднять на борьбу против наших наступающих войск, было поднято… Часть солдат и офицеров немецко-фашистской армии, стремясь избежать плена, переодевались в гражданское и смешивались с местным населением».

О мотивах Гитлера в тот день рассуждал в мемуарах и Шарль де Голль: «Гитлер, уж коли начатое им дело было обречено, несомненно желал, чтобы завершилось оно не иначе как апокалипсисом. Мне приходилось слушать в эти дни немецкое радио, и меня поражал неистовый, истерический пафос его передач. Героическая и похоронная музыка, бессмысленные выступления участников боев и представителей трудящихся, бредовые речи Геббельса, в исступлении твердившего о конечной победе Германии, – все это окутывало каким-то фантасмагорическим туманом переживаемую немецким народом трагедию. Для истории я счел своей обязанностью закрепить в памяти людей чувства, которые могли испытывать по этому поводу французы. Выступив 25 апреля по радио, я заявил:

– Когда-нибудь философы и историки найдут причины этого неистовства, ведущего к полному уничтожению великого народа, безусловно несущего на себе вину и обязанного во имя справедливости понести наказание, но соображения высшего порядка не допустят его гибели. Нам же в данный момент не остается ничего иного, как с удвоенной энергией, вместе с союзниками, драться с этим народом до полной победы».

Получив послание от английского посла в Швеции о желании Гиммлера начать переговоры с союзниками за спиной Гитлера, Черчилль, посоветовавшись с Эйзенхауэром, решил проинформировать Трумэна и Сталина. Учитывая важность и срочность вопроса, премьер-министр попросил соединить его с Трумэном по телефону. Это был первый разговор напрямую – не через послания – президента США и британского премьера. Биографы утверждают, что им потребовалось меньше минуты, чтобы сойтись во мнении, что с Гиммлером нельзя иметь дело и что все немецкие армии должны сдаться одновременно трем державам на всех фронтах.

«Поскольку Гиммлер, как никто другой, может выступать от имени германского государства, – утверждал премьер, – ответ ему в принципе является делом трех держав, ибо никто из нас не вправе вступать в сепаратные переговоры. Однако этот факт ни в коей мере не ущемляет право генерала Эйзенхауэра или фельдмаршала Александера принимать капитуляции местного порядка по мере того, как они будут происходить». Границы приличий в отношении союзника в этом случае решили не переходить.

После этого премьер проинформировал свой кабинет: «В 20 часов 10 минут я разговаривал с президентом Трумэном. Он ничего не знал о том, что произошло в Стокгольме… Я сказал ему, что, по нашему убеждению, капитуляция должна быть безоговорочной и одновременной перед тремя главными державами. Он выразил свое полное согласие с этим».

Черчилль и Трумэн по телефону согласовали содержание своих сообщений Сталину. Британский премьер, передав текст известного нам письма от британского посланника в Стокгольме, добавил: «Поскольку это касается Правительства Его Величества, не может идти речи ни о чем меньшем, кроме как об одновременной безоговорочной капитуляции перед тремя главными державами. Мы считаем, что Гиммлеру нужно сказать, что военнослужащие германских вооруженных сил, как одиночки, так и находящиеся в соединениях, должны повсюду сдаться на месте союзным войскам или их представителям».

Сталин тут же направил Черчиллю ответ: «Ваше предложение о предъявлении Гиммлеру требования безоговорочно капитулировать на всех фронтах, в том числе и на советском фронте, считаю единственно правильным. Зная Вас, я нисколько не сомневался в том, что Вы будете действовать именно таким образом. Прошу действовать в духе Вашего предложения, а Красная Армия будет нажимать на Берлин в интересах нашего общего дела».

Скрытый сарказм сталинского письма – «зная Вас, я не сомневался» – явно ускользнул от Черчилля. Тот был в восторге от послания Генсека, сочтя его самым дружественным во всей их многолетней переписке.

Стеттиниус передал письмо аналогичного содержания от американского президента в руки Громыко в Сан-Франциско.

Граф Бернадотт снова отправился в Германию, чтобы сообщить Гиммлеру вердикт лидеров Большой тройки. Но того уже и след простыл.

Наступление союзников в Италии и действия их войск в долине реки По стали сигналом к восстаниям на севере страны. В крупных городах – Милане, Венеции – власть стала переходить де-факто в руки движения Сопротивления, возглавленного Комитетом национального освобождения Северной Италии (КНОСИ). Но там еще стояли немецкие гарнизоны и управляемые ими вооруженные силы итальянских фашистов. Ситуация быстро катилась к гражданской войне, и ее еще с осени 1944 года попытался разрулить архиепископ Милана, посадив за стол переговоров фашистов с партизанами.

Бенито Муссолини долгое время был бескомпромиссен и призывал фашистов к битве до последней капли крови. Но 25 апреля, когда силы национального освобождения начали всеобщее восстание, он дрогнул. Дуче был готов отдать приказ о роспуске остатков своих вооруженных сил и теперь сам просил архиепископа Милана организовать ему встречу с подпольным КНОСИ. Муссолини отправился из своей резиденции на озеро Гарда в Милан, чтобы лично начать переговоры с лидерами итальянского Сопротивления.

Далее показания участников переговорного и последующего процессов расходятся в деталях, но суть такая. Во второй половине дня Муссолини приехал в резиденцию архиепископа. Вскоре прибыли приглашенные кардиналом генерал Кадорна, члены КНОСИ Марацца и Ломбарди, другие представители партизанских сил. Началось обсуждение плана перемирия, по которому партизаны складывали оружие в том случае, если то же делали фашисты.

Судя по тому, что переговоры шли долго, какая-то договоренность не исключалась. На руках у Муссолини был такой сильный козырь, как присутствие немецких войск. Встречу сорвал один инцидент. Появился военный министр Итальянской Социальной республики Родольфо Грациани и заявил, что он только что узнал о планах немцев сдаться союзникам без согласования с итальянцами. Считается, что Муссолини после этого произнес:

– Они (немцы) всегда общались с нами как со слугами, а под конец они предали меня.

Затем он ушел со встречи в сопровождении своей свиты, заявив, что планирует отправиться в Вальтеллину (горный район на самом севере Италии рядом с Восточной Швейцарией) с наиболее верными соратниками и возглавить сопротивление англо-американским оккупантам. Муссолини заехал в немецкую префектуру в Милане, где сказал младшему офицеру:

– Ваш генерал Вольф нас предал.

В колонне из десяти машин он отбыл в район озера Комо, где в одноименном городе занял вместе с соратниками здание местного муниципалитета и остановился там на ночлег.

Между тем переговоры с Вольфом, сам факт которых сильно расстроил Муссолини и сыграл роковую роль в его судьбе, так и не возобновились. Даллес писал: «Днем 25 апреля Вольф сообщил мне, что ему необходимо возвращаться в Италию… Вольф также отметил, что Северная Италия сейчас взбаламучена, и если он в ближайшее время не вернется в свой штаб, то может обнаружить дороги, перерезанные партизанами… Вечером 25 апреля Вольф в сопровождении Гусмана уехал поездом на юг к итальянской границе».

Граница со Швейцарией в те дни пользовалась повышенным спросом со всех сторон.

Но история с Вольфом вовсе не закончилась. На сей раз – с учетом «бернского инцидента» – западные партнеры решили поставить Москву в известность.

Черчилль 25 апреля написал Сталину: «Настоящее послание касается “Кроссворда”. Германские эмиссары, с которыми некоторое время назад нами были порваны все связи, в настоящее время вновь прибыли на Люцернское озеро. Они заявили о том, что они уполномочены осуществить капитуляцию армии в Италии… Не будете ли Вы любезны немедленно же послать русских представителей в ставку фельдмаршала Александера… Наш штаб информировал американский штаб с тем, чтобы Объединенный Англо-Американский штаб смог в том же самом духе дать указания фельдмаршалу Александеру, которому будет предложено держать Ваше Верховное командование полностью в курсе дел через английскую и американскую военные миссии в Москве».

В Вашингтоне в тот день встреча на Эльбе стала главной новостью. Трумэн по этому поводу отправил Сталину прочувствованное послание, в котором не мог избежать намека на разъединяющие обстоятельства: «Соединение нашего оружия в сердце Германии имеет для всего мира значение, которое не останется не замеченным им… Народы, которые могут вместе разрабатывать планы и вместе сражаться плечом к плечу перед лицом таких препятствий, как расстояние, языковые различия и трудности коммуникаций, какие преодолели мы, могут вместе жить и могут сотрудничать в общем деле организации мира во всем мире».

О личной встрече с президентом Трумэном просил Стимсон, и 25 апреля он получил аудиенцию. О содержании беседы говорит подготовленный к ней меморандум военного министра: «Не позже чем через четыре месяца мы, судя по всему, завершим производство самого ужасного оружия, когда-либо известного в человеческой истории, один боеприпас которого может уничтожить целый город… Однако абсолютно очевидно, что мы не в состоянии сохранить за собой эти преимущества на неопределенное время, так как… различные исходные данные, связанные с открытием секрета атомной бомбы и ее производством, хорошо известны многим исследователям во многих странах, хотя немногие ученые сейчас знакомы с процессом в целом… Весьма вероятно, что в будущем бомба может быть изготовлена и малыми странами, и даже группами людей или в более короткий срок большой страной».

Стимсон предлагал создать международный контрольный орган, который бы распоряжался ядерным оружием, систему инспекций. «Это… предполагало еще невиданную, высочайшую степень интернационализации политического мышления всего мирового сообщества». Трумэна идеи международного контроля совсем не вдохновили. В отличие от идеи использовать бомбу для ускорения окончания войны.

Конференция Объединенных Наций пышно открылась 25 апреля в 16.30 в Опера Хаусе Сан-Франциско. В зале были установлены флаги 46 государств-учредителей. Между флагами стояли четыре позолоченные колонны, олицетворявшие «четыре свободы», обещанные Рузвельтом: мнений, вероисповеданий, свободу от нищеты и от страха. Десятки прожекторов освещали модернистский зал со стенами из стали и бархата. Многочисленные делегаты разместились в обтянутых красным плюшем креслах партера. Амфитеатр и галереи облепила пресса – событие освещали две тысячи журналистов – и зрители.

Трумэн не соизволил почтить учреждение ООН личным присутствием, ограничившись обращением к участникам заседания по радио из Вашингтона.

Президент США в мемуарах напишет: «Я всегда был уверен в том, что, если суверенные нации мира объединятся во всемирную организацию и дадут ей разумный шанс работать, мир станет реальностью. Конференция в Сан-Франциско открывалась 25 апреля 1945 года. У меня не было возможности присутствовать, но государственный секретарь Стеттиниус подробно информировал меня обо всем происходящем».

С приветствиями выступили также губернатор Калифорнии Уоррен и мэр Сан-Франциско Лепхэм. Американцы ухитрились превратить открытие Организации Объединенных Наций во внутриамериканское, почти светское мероприятие.

После приветственных речей местных политиков событие отметили большим фуршетом. В центре внимания гостей был Молотов. Он представлял страну, чьи войска сражались в Берлине.

Мгновение 15

26 апреля. Четверг

Истеричное самопожертвование

Настоящий мощный прорыв с последующим стремительным наступлением смог осуществить 26 апреля 2-й Белорусский фронт маршала Рокоссовского, чьи войска – 65-я армия Батова – штурмом овладели Штеттином (Щецин), прорвали германскую оборону на реке Рандов и устремились на северо-запад.

Пытаясь задержать их, немецкое командование выдвинуло свежие резервы – так называемую боевую группу «Ост-Зее», одну из офицерских школ и 1-ю дивизию морской пехоты. «Эти войска предпринимали отчаянные контратаки, в которых участвовали и части 50-й бригады СС, и остатки резервной 610-й дивизии, – свидетельствовал Рокоссовский. – Все они были опрокинуты. Противник нес огромные потери, но остановить нас не мог… Сокрушая все на своем пути, двигались войска Попова». Части его 70-й армии разгромили три батальона фольксштурма – «Гамбург», «Бранденбург» и «Грайфенхаген». Развернулась в полную мощь и 49-я армия Гришина. Воспользовавшись переправами, которые успела навести 70-я армии, она вывела свои главные силы на западный берег Вест-Одера и нанесла сокрушительный удар по флангу и тылу оборонявшегося на этом участке противника.

«Бои 26 апреля носили ожесточенный характер. Враг вводил все новые и новые резервы, вплоть до наспех созданных батальонов фольсксштурма с названиями городов, их сформировавших. Но это была уже агония. Как смертельно раненный зверь огрызается в диком безумии, так и фашисты дрались до последнего… Летчики Вершинина наносили удары по подходившим резервам противника и по узлам сопротивления, прикрывая наши войска с воздуха».

Рокоссовский принимал во внимание и имевшуюся у него информацию о переброске немцами морем своих войск с Земландского полуострова и с косы Хель (Гданьская бухта). «Поэтому мы больше всего уделяли внимание действиям войск 49-й армии, наступавшей на запад вместе с 8-м механизированным и 3-м гвардейским кавалерийским корпусом. Они должны были отсекать гитлеровские части, направлявшиеся к Берлину, и отбрасывать их на север, под удары 70-й армии».

В самом Берлине шли жесточайшие уличные бои. Конев рассказывал: «Группы автоматчиков, снайперов, гранатометчиков и фаустников, появлявшиеся через подземные коммуникации, вели огонь по (нашим – В.Н.) автомашинам, танкам, орудийным расчетам… Если не считать фаустпатронов, то большинство потерь в танках и самоходках мы понесли в Берлине от зениток врага. Во время Берлинской операции гитлеровцам удалось уничтожить и подбить восемьсот с лишним наших танков и самоходок. Причем основная часть этих потерь приходится на бои в самом городе… Особенно обильно были снабжены фаустпатронами батальоны фольксштурма, в которых преобладали пожилые люди и подростки… Солдаты по-прежнему сдавались в плен только тогда, когда у них не было другого выхода. То же следует сказать и об офицерах. Но боевой порыв у них уже погас, оставалась лишь мрачная, безнадежная решимость драться до тех пор, пока не будет получен приказ о капитуляции.

А в рядах фольксштурма в дни решающих боев за Берлин господствовало настроение, которое я охарактеризовал как истерическое самопожертвование. Эти защитники третьей империи, в том числе совсем еще мальчишки, видели в себе олицетворение последней надежды на чудо, которое, вопреки всему, в самый последний момент должно произойти».

Войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов «стали “захлопывать” все больше и больше окруженных частей в районе Берлина и франкфуртско-губенской группировки. Среди пленных появились командиры полков и бригад, командиры дивизий, штабные офицеры… 26 апреля мы продолжали освобождать заключенных, находившихся в различных лагерях, расположенных возле Берлина».

А к западу от Берлина продолжались встречи на Эльбе, которые становились хорошей традицией. Командир 5-й гвардейской армии Жадов, чьи бойцы накануне первыми встретили американцев, продолжал в том же духе: «26 апреля в 18 часов произошла встреча наших войск с союзными войсками и на участке 118-й стрелковой дивизии (на западном берегу Эльбы в районе города Презитц)… К боевым порядкам нашего подразделения подъехала на “Виллисе” группа американских солдат во главе с лейтенантом Шинком… Таким образом, за две недели до конца войны в Европе в районе Торгау встретились соединения 5-й гвардейской армии с частями 1-й американской армии, которой командовал генерал К. Ходжес. А вскоре на линии Висмар, Шверин, Виттенберг войска 2-го Белорусского фронта встретились с соединениями английской армии».

Следует заметить, что именно 26 апреля было решено назначить официальной датой встречи союзников на Эльбе: в этот день встретились не просто разведчики двух стран, а командиры советской и американской дивизий. В честь этого события было решено на следующий день выпустить в Москве, Лондоне и Вашингтоне обращения лидеров трех стран с выражением решимости довести дело разгрома гитлеровской Германии до конца.

Но Москва в тот вечер салютовала не этому. Она праздновала освобождение столицы Моравии Брно войсками 2-го Украинского фронта. Начальник штаба фронта Матвей Захаров писал: «Три дня, с 23 по 26 апреля, войска 2-го Украинского фронта дрались за Брно. За это время им пришлось преодолеть несколько оборонительных рубежей и целый ряд сильных опорных пунктов, созданных вокруг города на реках Свратка и Свитава. 25 апреля 18-й гвардейский стрелковый корпус генерала И. М. Афонина подошел к Брно… 26 апреля их действия поддержали соединения 6-й гвардейской танковой армии, 1-й гвардейской конно-механизированной группы и 5-й воздушной армии».

Дополнял командующий конно-механизированной группой Плиев: «В результате уличных боев к исходу 26 апреля Брно был полностью занят войсками конно-механизированной группы, подошедшими соединениями 50-го стрелкового корпуса и 6-й гвардейской танковой армии.

До конца дня в разных районах города раздавалась стрельба. Это конница и танки очищали улицы, ликвидируя небольшие группы автоматчиков и одиночные огневые точки врага. Главные же наши силы преследовали гитлеровцев за городом в северо-западном направлении».

Интересные подробности жизни имперской канцелярии накануне краха нацизма содержатся в показаниях знаменитой немецкой летчицы, аса люфтваффе Ганны Райч.

Накануне Гитлер телеграфировал генерал-лейтенанту Риттеру фон Грайму в Мюнхен, приказывая явиться в Берлин по чрезвычайно срочному делу…

Генерал понадобился фюреру потому, что после разжалования и исключения из партии Геринга вакантным оказалось место командующего люфтваффе. Полагаю, Гитлеру было бы проще, учитывая обстановку, провести назначение нового человека на эту должность дистанционно, оставив нового начальника ВВС там, где были самолеты и какое-нибудь топливо. Но нет, Гитлер решил произвести назначение лично и призвал Грайма в уже полностью окруженный Берлин, где бои приближались к центру города.

Генерал Грайм рассудил, что единственная возможность предстать пред светлые очи фюрера – проникнуть в Берлин на жироплане, который может сделать посадку на улице или в садах у Рейхсканцелярии и который будет пилотировать Ганна Райч. Из Мюнхена в сопровождении сорока истребителей прикрытия – в воздухе господствовала авиация союзников – на бреющем полете они добрались до аэродрома Гатов, единственного еще находившегося в немецких руках недалеко от Берлина.

Было принято решение пролететь оставшееся расстояние на стоявшем там учебном «Фислер-Шторхе» и сделать посадку на расстоянии пешей доступности от бункера Гитлера. В последний момент Грайм сам решил сесть за штурвал, Райч оказалась пассажиром. Генералу удалось поднять самолет и на уровне верхушек деревьев взять курс к Бранденбургским воротам. Однако вскоре тяжелым попаданием у самолета оторвало днище, а Грайм был сильно ранен в ногу. Райч через его плечи взяла управление на себя и, ныряя вплотную к земле, посадила самолет на ось Восток – Запад.

Грайм и Райч прибыли в бункер между 6 и 7 часами вечера 26 апреля. Грайма немедленно отнесли в операционную, где врач Гитлера перевязал ему раны. Фюрер пришел в комнату раненого и поблагодарил за прибытие. Райч при сем присутствовала.

«– Знаете, почему я вас вызвал?

– Нет, мой фюрер.

– Потому что Герман Геринг изменил и покинул и меня, и родину…

Когда фюрер говорил об измене Геринга, в его глазах были слезы, голова его опустилась, лицо было смертельно бледным, и, когда он передавал это послание Грайму, его руки тряслись и бумага сильно трепетала.

– Ультиматум! Резкий ультиматум!! Теперь не осталось больше ничего. Ничто меня не миновало. Никто не остался верным, никакая честь не устояла… Я лишил его всех званий и отстранил от всех дел. Вот почему я вызвал вас к себе. Настоящим я объявляю вас преемником Геринга на посту Верховного главнокомандующего военно-воздушными силами. От имени германского народа я даю вам руку.

Грайм и Райч оба протянули руки Гитлеру, прося позволить им остаться в бункере и своими жизнями искупить великое зло, какое Геринг нанес фюреру».

Начальник личной охраны Гитлера Раттенхубер добавлял: «26 апреля в районе имперской канцелярии приземлился учебный самолет, на котором находились генерал фон Грайм и пилот Ганна Райч. Близкие Гитлера, в том числе Геббельс с женой и другие, уговаривали Гитлера вылететь на этом самолете из Берлина».

Позже Гитлер вызвал Райч к себе:

– Ганна, вы из тех, кто хочет умереть со мной. У каждого из нас есть вот такая бутылочка с ядом, – он дал ей два флакона, для нее самой и Грайма. – Я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас попал живым в руки русским, и не хочу, чтобы они нашли наши трупы. Каждый отвечает за уничтожение своего тела так, чтобы не осталось ничего для опознания. Ева и я сожжем свои тела.

– «Фюрер должен жить, чтобы могла жить Германия» – так говорит народ. Спасайтесь, мой фюрер, это – желание каждого немца.

– Нет, Ганна, если я умру, то это будет за честь нашей страны, потому что я, как солдат, должен подчиняться моему собственному приказу, по которому я буду защищать Берлин до конца… Оставаясь здесь, я верил, что все войска в стране последуют моему примеру и придут спасать город… Но, моя Ганна, я еще сохраняю надежду. Армия генерала Венка идет с запада. Он должен, и он отгонит русских достаточно далеко, чтобы спасти наш народ. Тогда мы опять встанем на ноги.

Райч «почти казалось, что он сам этому верит, и, когда разговор окончился, он ходил по комнате быстрыми, неверными и большими шагами, сжав руки за спиной, и голова его качалась вверх и вниз с каждым шагом». Поздно ночью с 26 на 27 апреля начался первый целенаправленный артиллерийский обстрел Рейхсканцелярии. «Разрывы тяжелых снарядов и треск падающих зданий прямо над бомбоубежищем вызвали такое нервное напряжение у каждого, что кое-где через двери слышны были рыдания».

Но куда же делся Гиммлер? Ответ можно найти у Кейтеля: «26 апреля около полудня к нам в лагерь Ной-Роофен прибыл гросс-адмирал Дёниц; он радиограммой пригласил меня и Гиммлера. Мы вместе обсудили положение… Я по телефону предложил фюреру хотя бы разделить командование. Фюрер отклонил такую меру как необоснованную; он и не помышляет выпускать руководство из своих рук до тех пор, пока линии связи не перерезаны». Но они оказались перерезаны уже очень скоро.

«26.4.45 г. перестали действовать последние линии телефонной связи, соединявшие город с внешним миром, – подтверждал адъютант Гитлера Отто Гюнше. – Связь поддерживалась только при помощи радио».

Генерал Монке утверждал: «Во второй половине дня 26 апреля, во время обсуждения обстановки государственный секретарь Науман передал фюреру перехваченное американское донесение, в котором говорилось, что Гиммлер якобы сделал Англии и Америке предложение на капитуляцию. Узнав это, Гитлер стал очень серьезным и сначала не хотел этому верить». Связаться с Гиммлером фюрер уже не смог. Через день-другой у фюрера появятся основания в это поверить.

Раттенхубер оставил такую зарисовку: «Гитлер, придя с очередного совещания разбитый, сидел за своим столом, сосредоточенно разглядывая карту Берлина с нанесенной на ней оперативной обстановкой… Встав из-за стола, Гитлер посмотрел на меня и сказал:

– Красная Армия в Берлине. Сделать это мог только Сталин.

Задумавшись, Гитлер вернулся к столу».

История с инициативой Гиммлера имела 26 апреля некоторое дипломатическое продолжение.

Сталин получил переданное через Громыко обращение Трумэна по поводу контактов шефа СС с Бернадоттом, где президент подтверждал: «Правительство Соединенных Штатов полагает, что единственными приемлемыми условиями капитуляции является безоговорочная капитуляция на всех фронтах перед Советским Союзом, Великобританией и Соединенными Штатами».

Генсек отреагировал незамедлительно: «Считаю Ваш предполагаемый ответ Гиммлеру в духе безоговорочной капитуляции на всех фронтах, в том числе и на советском фронте, совершенно правильным. Прошу Вас действовать в духе Вашего предложения, а мы, русские, обязуемся продолжать свои атаки против немцев».

Быстрая и позитивная реакция Кремля порадовала западных лидеров. Черчилль телеграфировал Трумэну: «Думаю, что Сталин доволен тем, как быстро и единодушно мы информировали его о нашем отношении к контактам Гиммлера с Бернадоттом».

Получив добро от Сталина, союзники направили соответствующие инструкции в свои посольства в Стокгольме, о содержании которых Трумэн 26 апреля оповестил Сталина: «Информируйте агента Гитлера, что единственными приемлемыми условиями капитуляции Германии является безоговорочная капитуляция перед Советским Правительством, Великобританией и Соединенными Штатами на всех фронтах».

Однако передавать это послание оказалось некому: сам Гиммлер исчез из поля зрения союзников. Но круги по воде шли. Как и рассуждения о том, кому, у кого, в каком формате принимать капитуляцию. Сам этот вопрос превращался в крупную международную проблему.

Дуайт Эйзенхауэр писал: «26 апреля я получил от премьер-министра длинное послание, в котором он излагал предложение Гиммлера о сдаче немцев на Западном фронте. Я рассматривал это предложение как последнюю отчаянную попытку внести раскол среди союзников и информировал об этом Черчилля, решительно настаивая на том, чтобы никакие предложения не принимались и не поддерживались, если в них не предусматривается капитуляция всех немецких войск на всех фронтах… Если немцы хотят сдаться в плен в составе армии, то это тактический и военный вопрос. То же самое, если они хотят капитулировать всеми силами на каком-то конкретном участке фронта. Немецкий командующий может так поступить, а командующий союзными войсками может принять их капитуляцию; но для правительства Германии есть только один путь – безоговорочная капитуляция перед всеми союзниками…

Однако до самого конца немцы не прекращали попыток провести различие между капитуляцией на Западном фронте и капитуляцией на Восточном фронте».

Сталин ответил в тот день Черчиллю и по поводу переговоров с Вольфом в Италии. У главы советского правительства, коль скоро СССР приглашался к участию, возражений не возникло: «Ваше послание относительно “Кроссворда” 26 апреля получил. Благодарю Вас за сообщение. Со своей стороны сообщаю, что Советским Военным Командованием для участия в переговорах в ставке фельдмаршала Александера о капитуляции немецких войск, находящихся в Северной Италии, назначен генерал-майор Кисленко, нынешний представитель Советского Правительства в Консультативном Совете по делам Италии».

Дела в Италии развивались стремительно, а для Бенито Муссолини так и вовсе трагически. Он полностью лишился силовой опоры: 26 апреля его военный министр и главком итальянских фашистских вооруженных сил маршал Родольфо Грациани выписал доверенность Вольфу на ведение переговоров о капитуляции и от имени армии Итальянской Социальной республики.

В этих условиях Муссолини передумал возглавлять сопротивление англо-американским оккупантам (если такие мысли у него действительно были, в чем я сомневаюсь) и решил с группой сподвижников просто сбежать в Швейцарию.

В ночь на 27 апреля Муссолини в сопровождении 30 автомашин, в которых находилась и уцелевшая часть верхушки фашистской партии, присоединился к немецкому отряду из 200 офицеров и солдат, которые тоже собирались перейти швейцарскую границу. У деревеньки Муссо беглецы нарвались на партизанский заслон. Бойцы Сопротивления согласились пропустить немцев при условии выдачи итальянских фашистов.

Германский лейтенант предпринял попытку спасти Муссолини. На него надели форму офицера люфтваффе, шинель и каску и спрятали в кузове грузовика. Но один из партизан, досматривая машины, узнал дуче и его любовницу синьорину Петаччи. Немцы не стали класть за них свои жизни и просто сдали.

Партизаны вытащили Муссолини из машины и отвезли на небольшую ферму на холмах, возвышающихся над озером Комо, в деревню Донго. Там пленники были размещены под конвоем в крестьянском доме.

Новость о пленении Муссолини быстро долетела до руководителей движения Сопротивления и до англичан, у которых не было сильного желания оставлять дуче в живых. Он слишком много знал и слишком многое мог рассказать, чтобы доводить его дело до суда. В том числе и о британских политиках, которые имели с дуче дело, в том числе и о Черчилле, который в свое время восторженно отзывался о политических дарованиях Муссолини. Основатель новой Римской империи был обречен.

Черчилль куда более благосклонно относился к представителям настоящих императорских и королевских фамилий. 26 апреля из доклада посла он узнал, что британские войска в Бельгии пытаются захватить наследника правившего в Австро-Венгрии до конца Первой мировой войны дома Габсбургов. Герцогская кровь британского премьера взыграла против покушения на осколки некогда могущественной династии. Черчилль телеграфировал послу, что в задачи британской политики не входит «охота» за эрцгерцогом и объявление бывшей австрийской монархии «преступной организацией».

Черчилль также добавил: «Я лично, пережив все эти европейские волнения и тщательно изучив их причины, пришел к выводу, что если бы союзники за столом мирных переговоров в Версале не решили, что свержение династий – это путь к прогрессу, и если бы они позволили Гогенцоллерну, Виттельсбаху и Габсбургу вернуться на свои троны, то не было бы и Гитлера».

Утром 26 апреля в Сан-Франциско, где начала работу Организация Объединенных Наций, заседали главы делегаций. Без труда были подтверждены обговоренные министрами иностранных дел четырех стран в Вашингтоне принципы организации и работы конференции, после чего Молотов поставил вопрос о ее председателях: четверо по очереди. Обсуждали несколько часов, и в итоге большинство склонилось к формуле, предложенной Иденом: председательствуют на открытых пленарных заседаниях представители четырех стран-инициаторов, но Руководящий и Исполнительный комитеты имеют одного председателя – госсекретаря США. Молотов был вынужден с этим согласиться.

Первое пленарное заседание конференции Объединенных Наций открылось в 15.48. Председательствовал Стеттиниус, который сразу предоставил слово главе чилийского МИДа Фернандесу. Тот предложил почтить память скончавшегося американского президента: «Рузвельт – это могучее дерево с благородными и крепкими плодами и цветами, живущее в сердце своего великого народа, и его листва покрывает весь мир».

Затем в торжественной атмосфере Сан-Францисского оперного театра выступали главы делегаций. Сначала – четырех стран-организаторов. Молотов говорил после Сун Цзывэня и перед Иденом. Впервые русская речь прозвучала в ООН:

– Разгром гитлеровской Германии, главного агрессора в этой войне, стал фактом. Пришла пора позаботиться о послевоенном времени, о будущем. Конференция должна рассмотреть вопрос о создании организации по защите всеобщего мира и безопасности народов после войны… Массовые убийства детей, женщин и стариков, истребление целых национальностей, поголовное уничтожение неугодных фашистам мирных жителей, варварское уничтожение культуры и непокорных культурных деятелей, разрушение многих тысяч городов и сел, крушение хозяйственной жизни целых народов и неисчислимые потери – обо всем этом нельзя забыть…

Советская страна, спасшая европейскую цивилизацию в кровавых битвах с немецким фашизмом, с полным основанием напоминает сейчас об ответственности правительств за будущее миролюбивых народов после окончания этой войны. Это тем более необходимо сделать, что перед нынешней войной предостерегающий голос Советской республики не был выслушан с должным вниманием. Нельзя доказать, что не было желания помешать возникновению войны. Полностью, однако, доказано, что правительства, претендовавшие в свое время на руководящую роль в Европе, показали если не свое нежелание, то свою неспособность предотвратить войну, с последствиями которой будет еще не так просто справиться.

Конференция должна заложить основу организации будущей безопасности народов. Это – великая задача, которую до сего времени не удавалось успешно решить.

Мгновение 16

27 апреля. Пятница

Сердце русского солдата

Воины 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов упорно продвигались в центр Берлина, неся большие потери и проявляя массовый героизм.

«Границы осажденного берлинского гарнизона сжимались, но сопротивление противника возрастало, – свидетельствовал находившийся в гуще боя командующий 8-й гвардейской армией Чуйков. – Плотность наших боевых порядков увеличилась. Маневр огнем сократился до предела. Все зажато в теснинах улиц. Наступил момент, когда продвижение вперед можно было сравнить с работой проходчиков шахтных штолен. Только через проломы в толстых каменных стенах, через груды развалин, через нагромождения железобетонных глыб с рваной арматурой можно было прорываться с одной улицы на другую, от квартала к кварталу. Чувствуя свой скорый конец, гитлеровцы разрушали городские сооружения, не считаясь с гибелью мирных жителей.

Наиболее жестокое сопротивление оказали отряды CС на площади перед кирхой на Курфюрстенштрассе. В ночь на 27 апреля 1945 года штурмовая группа с танками из 34-го отдельного тяжелого танкового полка смелым рывком преодолела две линии железнодорожных путей, пересекавших южную часть города».

3-я гвардейская танковая армия Рыбалко 1-го Украинского фронта продолжала наступать в Берлине на север и северо-запад, имея в оперативном подчинении три дивизии армии Лучинского. Часть 4-й танковой армия Лелюшенко после того, как она совместными усилиями с 47-й армией Перхоровича ликвидировала потсдамскую группировку противника, вела бои с немецкими войсками, оборонявшимися на острове Ванзее.

В дни общего штурма центра Берлина, когда часто смешивались в схватке свои и чужие, изменилась тактика действий авиации. «В эти дни в основном действовали штурмовики – парами и небольшими группами, – писал командующий ВВС Новиков. – Дым, пожары и пыль туманом застилали город, и от летчиков, чтобы не угодить в своих, требовалась исключительная точность ударов. На задания посылались только опытнейшие из опытных, подлинные виртуозы штурмовых ударов».

В Берлине, огромном городе, где оставалась масса жителей, надо было решать проблемы не только военного характера. Чуйков рассказывал: «Пришлось также подумать о питании и медицинском обслуживании мирного населения Берлина. К тому времени на складах и продуктовых базах немецкой столицы оставались считаные тонны муки, немного мясных и рыбных консервов. Мяса, крупы, молочных продуктов уже не было. Народ голодал. Дети лезли к танкам, под огонь пулеметов и орудий, лишь бы добраться до наших кухонь, выпросить кусочек хлеба, ложку супа или каши.

Да! По-настоящему доброе сердце у русского солдата!

Бойцы кормили из своих котелков немецких детей, совали им в руки консервы, сахар – неси, мол, домой. Мы получили продовольственные лимиты в централизованном порядке для населения Берлина и развернули множество походных кухонь специально для местных жителей».

Решающие сражения разворачивались и вокруг Берлина. Осколки немецкой 9-й армии (франкфуртско-губенская группировка) продолжали пробиваться на запад – южнее Берлина, – в сторону 12-й армии, тогда как сама армия Венка все еще не оставляла надежды ворваться в столицу с запада. Лелюшенко вспоминал: «События сменялись с быстротой кинематографической ленты. 27 апреля… окруженная юго-восточнее Берлина 9-я армия противника, вопреки приказу Гитлера идти к нему на помощь, предпринимала упорнейшие попытки во что бы то ни стало прорваться на запад, в район действий американских войск. Путь ей преградили на севере и северо-востоке войска 1-го Белорусского фронта, на юго-востоке и юго-западе – 1-го Украинского фронта…

Бои носили исключительно ожесточенный, кровопролитный характер. Атаки и контратаки, как правило, заканчивались рукопашными схватками. Обреченный враг рвался на запад. Но под ударами наших войск группировка была рассечена на отдельные части…

Одна из таких групп прорвалась в Луккенвальде, оказавшись в тылу боевых порядков корпуса И. П. Ермакова. Поскольку же он в то время отражал яростные атаки с запада 12-й армии Венка на рубеже Беелитц – Трёйенбритцен, боевая обстановка здесь стала напоминать слоеный пирог: корпусу пришлось частью сил вести бой перевернутым фронтом. Главные же силы, разумеется, по-прежнему отражали натиск армии Венка».

Против частей 9-й армии немцев активно работала советская авиация. «Основные силы 2-й воздушной армии во взаимодействии с несколькими авиасоединениями 16-й воздушной армии в это время громили франкфуртско-губенскую группировку. Этот огромной взрывной силы “блуждающий котел” (200 тысяч солдат и офицеров, свыше 2 тысяч орудий и минометов и 300 танков и САУ) упорно пытался пробиться на запад и соединиться с 12-й немецкой армией, наносившей встречный удар со стороны Беелитца, и летчикам Красовского всю неделю пришлось поработать весьма напряженно», – описывал действия летчиков Новиков.

Маршал Конев сравнивал действия 12-й армии Венка и 9-й армии противника, прорывавшейся ему навстречу, и отдавал предпочтение 9-й армии: «Венк, получив сильные удары в первых же боях, в дальнейшем продолжал воевать, если так можно выразиться, по протоколу, только бы выполнить приказ, и не больше. А 9-я армия, пробиваясь из окружения, действовала смело, напористо, дралась насмерть». Следует заметить, что бойцы 9-й армии имели большой боевой опыт, тогда как 12-я армия была сформирована в основном из новобранцев.

Окончательно вырвались на оперативный простор войска 2-го Белорусского фронта маршала Рокоссовского. 27 апреля 2-я ударная армия генерал-полковника Федюнинского, очистив от неприятеля остров Гристов, правым флангом подошла к Свинемюнде. Главные ее силы уверенно продвигались вдоль южного берега Штеттинской гавани – на Анклам и Штральзунд. По пути они уничтожали отходившие в северном направлении части штеттинского гарнизона и подразделения полка «Померания».

«Начиная с 27 апреля враг уже не мог сколько-нибудь прочно закрепиться ни на одном рубеже, – утверждал Рокоссовский. – Началось стремительное преследование его отходящих частей, хотя они не упускали случая огрызаться.

Отступая, вражеские войска взрывали за собой все мосты, минировали и разрушали дороги, пытались дать бой в каждом удобном для обороны населенном пункте. Но, несмотря на это, скорость продвижения наших войск в сутки достигала 25–30 км… Вскоре 2-я Ударная армия Федюнинского и 65-я Батова, наступавшие в северо-западном направлении… достигли побережья Балтийского моря».

А вечером – в соответствии с приказом Сталина – Москва отметила встречу на Эльбе салютом «доблестным войскам 1-го Украинского фронта и союзным нам англо-американским войскам» 24 залпами из 324 орудий.

Мартин Борман в дневнике зафиксировал настроение, царившее в подземном бункере фюрера 27 апреля: «Гиммлер и Йодль задерживают подбрасываемые нам дивизии! Мы будем бороться и умрем с нашим фюрером – преданные до могилы.

Другие думают действовать из “высших соображений”, они жертвуют своим фюрером – тьфу, какие сволочи! Они потеряли всякую честь!

Наша имперская канцелярия превращается в развалины. “Мир сейчас висит на волоске”. Союзники требуют от нас безоговорочной капитуляции – это значило бы измену Родине!

Фегелейн деградирует – он пытался бежать из Берлина, переодетый в гражданский костюм».

Расшифруем, что стояло за этими скупыми строками.

Историю глазами оборонявшихся видел командовавший обороной Берлина генерал-полковник Вейдлинг: «27 апреля неприятельское кольцо замкнулось вокруг Берлина, город был окружен. В концентрированном наступлении русские танковые и стрелковые дивизии все ближе и ближе подходили к центру города».

Начальник личной охраны фюрера генерал Раттенхубер сообщал о телеграмме «от фельдмаршала Кейтеля, который доносил о том, что 12-я армия подвергается сильным атакам советских войск и продолжать наступление на Берлин не может. 9-я армия полностью окружена русскими, а корпус Хольдта перешел к обороне. Таким образом, все наши надежды на спасение рухнули».

Вечером 27 апреля Вейдлингу «стало совершенно ясно, что имеется только две возможности: капитуляция или прорыв. Дальнейшее продолжение борьбы в Берлине означало преступление…

В 22 часа 27 апреля в кабинете Гитлера произошло обсуждение обстановки… Генерал Венк после первых успехов вел тяжелые оборонительные бои юго-западнее Потсдама. Берлин был окружен, и не чувствовалось никакого отвлечения сил с помощью четырех наступающих групп. На освобождение Берлина от блокады нельзя больше рассчитывать…

В этот момент в кабинет ворвался государственный секретарь Науман и, прервав мой доклад, в большом возбуждении доложил:

– Мой фюрер, стокгольмский радиопередатчик сообщил, что Гиммлер сделал предложение англичанам и американцам о капитуляции Германии и получил от них ответ, что они будут согласны вести переговоры, если к этому привлекут третьего партнера – Россию.

Воцарилась тишина. Гитлер стучал своими тремя карандашами по столу. Его лицо исказилось, в глазах был виден страх и испуг. Беззвучным голосом он сказал Геббельсу что-то похожее на слово “предатель”. Некоторое время сохранялось неприятное молчание, затем Кребс тихим голосом предложил мне продолжать доклад.

Я доложил, что оба аэродрома в Берлине – Темпельг и Гатов – были потеряны… Почти все крупные продовольственные склады, включая западный порт, 26 и 27 апреля перешли в руки противника. Уже чувствуется недостаток в боеприпасах…

Вся речь Гитлера сводилась к следующему:

– Если Берлин попадет в руки противника, то война будет проиграна. По этой причине я нахожусь здесь и отклоняю решительным образом всякую капитуляцию…

На этот раз предложить выйти из окружения путем прорыва я решил отказаться. Ввиду того что было уже 2 часа ночи, нас отпустили. С Гитлером в кабинете остались Геббельс и Борман».

Гитлер сначала не мог поверить в отступничество Гиммлера. Он попросил связаться со ставкой Дёница, чтобы тот расспросил (пока не допросил) находившегося там начальника СС. Гиммлер факт переговоров со шведами отрицал.

Фюрер поверил лишь тогда, когда информация шведского радио была подтверждена экстренным сообщением агентства Рейтер, в котором был и ответ глав трех держав Гиммлеру – о возможности капитуляции только перед всеми союзниками сразу.

Раттенхубер подтверждал, что «заместитель имперского шефа прессы Лоренц доложил Гитлеру, что, по сообщению агентства Рейтер, Гиммлер обратился к правительствам США и Англии с предложением заключить сепаратный мир. Гитлер в отчаянии бросил эту телеграмму на стол и промолвил:

– Теперь, когда даже Гиммлер изменил мне, я лучше умру здесь в Берлине, чем погибать где-нибудь на улице.

В тот же день Гитлер исключил Гиммлера из партии».

Фюрер также немедленно репрессировал обергруппенфюрера Германа Фегелейна, который представлял Гиммлера в ставке фюрера и был женат на сестре Евы Браун. Фегелейн подозрительно отсутствовал в бункере. На его поиски послали офицеров СС, которые нашли Фегелейна с любовницей пьяными в его квартире. Их багаж был готов к отъезду. Интересно, куда и как он собирался бежать? Фегелейна вернули под охраной в бункер.

Гитлер, белый от ярости, приказал начальнику гестапо группенфюреру Мюллеру допросить Фегелейна. Тот признался, что знал о встрече Гиммлера с графом Бернадоттом. Ева Браун отказалась вступаться за неверного зятя. С Фегелейна сорвали знаки отличия и награды, охрана фюрера вывела его из бункера и недалеко от входа расстреляла.

Раттенхубер наблюдал: «В этот день на Гитлера было страшно смотреть. Он еле говорил и еле двигался. Возвращаясь с военного совещания к себе в комнату, Гитлер мне сказал:

– Я не могу больше, жизнь мне опротивела».

Остававшаяся в бункере летчица Ганна Райч свидетельствовала: «В ночь с 27-го на 28-е обстрел канцелярии русскими достиг высшей точки интенсивности… Фюрером был созван второй “самоубийственный” совет. Снова были повторены все планы уничтожения тел каждого в убежище… Были даны последние инструкции, как принимать яд из флаконов. Вся группа была как бы загипнотизирована совещанием о самоубийстве, и началась общая дискуссия, каким образом произвести наиболее полное уничтожение тел».

Уинстон Черчилль все еще был под впечатлением от любезного письма от Сталина по поводу ответа Гиммлеру на его мирную инициативу. 27 апреля британский премьер выражал председателю Совнаркома свое удовлетворение и признательность: «На Вашу телеграмму от 25 апреля. Я был весьма рад узнать, что Вы не сомневались в том, как я поступил бы и как буду всегда поступать в отношении Вашей великолепной страны и в отношении Вас лично».

Но тут же Черчилль, даже не интересуясь для приличия тем, как идут дела в Берлине, послал телеграмму совсем иного свойства. Его волновало, чтобы советские войска в ходе наступления не думали сдвигать на запад англо-американские войска, которые уже вошли в советскую зону оккупации. И вопрос о том, что будет с оккупацией Австрии, о чем не было конкретной договоренности: «Приближающийся конец германского сопротивления делает необходимым, чтобы Соединенные Штаты, Великобритания и Советский Союз установили точную процедуру оккупации их вооруженными силами зон, которые они будут оккупировать в Германии и Австрии… Неизбежно, что в этот период наши войска окажутся расположенными на территориях, лежащих вне границ окончательных зон оккупации…

Разграничение зон в Германии уже установлено, и необходимо, чтобы мы без промедления достигли соглашения о зонах оккупации в Австрии во время предстоящей встречи в Вене, предложенной Вами… Для того чтобы избежать путаницы между двумя армиями и предотвратить переход какой-либо из них через границы районов, уже оккупированных другой армией, обе стороны должны останавливаться, когда и где они встретятся…

Что касается перемещений вооруженных сил после прекращения военных действий в каком-либо районе, то Ваши войска должны быть расположены в соответствии с военными требованиями, независимо от границ зон… На осуществление каких-либо существенных перемещений Вам необходимо, поскольку это позволит срочность обстановки, заблаговременно получать санкцию Объединенного Штаба». Свое полное согласие с этим посланием Черчилля «относительно надлежащей процедуры занятия нашими вооруженными силами зон, которые они будут оккупировать в Германии и Австрии», моментально подтвердил Трумэн.

То есть для осуществления «существенных перемещений» войск Москва должна была, по мысли британского премьера и американского президента, получать разрешение ОКНШ.

Сталин решил повременить с ответом.

В тот день ОКНШ дал санкцию – Аллену Даллесу. Он напишет: «Утром 27 апреля я прибыл в свой офис, а вскоре прибыли три сигнала, все с пометкой “ТРОЙНОЙ ПРИОРИТЕТ” – гриф чрезвычайных сообщений… Все предыдущие “стоп-сигналы” были отменены. Совместный комитет начальников штабов давал фельдмаршалу Александеру указание немедленно организовать приезд германских парламентеров в Казерту для подписания капитуляции… В тот же день был отправлен самолет из Казерты в Аннеси, пригород Женевы, чтобы забрать капитуляционную команду… Гаверниц по просьбе фельдмаршала Александера сопровождал немецких парламентеров и исполнял роль переводчика». В тот же день полковник фон Швайниц, представлявший Верховного командующего германскими войсками в Италии генерал-полковника фон Фитингофа, и штурмбаннфюрер СС Веннер, представлявший Вольфа, вылетели в Казерту, где находилась штаб-квартира англо-американских войск в Италии.

Для большей убедительности на переговорах с немцами англо-американская сторона активизировала военное наступление в Италии. 27 апреля 8-я армия форсировала реку Адидже, продвигаясь в направлении Падуи, Тревизо и Венеции. А 5-я армия, которая уже была в Вероне, начала продвижение к Виченце и Тренто, а ее левый фланг достиг Брешии и Александрии.

В Сан-Франциско на утреннем заседании глав делегаций 27 апреля Стеттиниус, прервав дискуссию, объявил, что минувшей ночью армии СССР, Британии и США «встретились в сердце Германии», что вызвало всеобщее ликование.

После этого Молотов поставил вопрос о членстве в ООН Украины и Белоруссии, напомнив о договоренности в Ялте и учитывая их роль в борьбе с общим врагом. Спорить с этим не стал уже никто. Проголосовали единогласно за «приглашение их принять участие в работе конференции». Куда сложнее оказалось решение вопроса о членстве Польши.

Трумэн в мемуарах четко обрисовал американскую позицию: «На том же заседании глав делегаций вновь всплыл постоянно болезненный вопрос о Польше. Стеттиниус сообщил, что Молотов предложил пригласить Временное польское правительство на конференцию. Позиция русских заключалась в том, что ялтинское решение о реорганизации польского правительства должно быть выполнено, но что Польша не должна быть исключена из участников конференции только потому, что выполнение этого решения отложено…

Я испытывал очень сильные чувства по поводу отказа реорганизовать польское правительство в соответствии с ялтинским соглашением, и мы возражали против членства Польши в Организации Объединенных Наций, пока это не будет сделано. Но Молотов не оставил этот вопрос в покое».

Все другие правительства мира, включая латиноамериканские диктатуры, включая некоторых недавних союзников Гитлера, англосаксов в качестве членов ООН устраивали. Не устраивала Польша, где правительство было слишком просоветским.

Предложение о членстве Польши в ООН сделал на том заседании не Молотов. Попросили его озвучить чехословацкого министра иностранных дел Яна Масарика (заметим, в тот момент Чехословакия была частью гитлеровской Германии, но ее членство в ООН сомнений не вызывало, поскольку правительство во время войны сидело в Лондоне). Молотов тут же подержал предложение.

Стеттиниус немедленно возразил:

– Правительство Соединенных Штатов не может принять предложение мистера Молотова, пока не завершится создание нового польского правительства в соответствии с решением, принятым в Крыму.

– Позиция правительства Соединенного Королевства идентична позиции правительства Соединенных Штатов, – поддакнул британский министр Иден.

– В таком случае я вношу предложение передать вопрос о приглашении польского правительства в Исполнительный комитет, – настаивал Молотов.

Его поддержал глава югославского МИДа Шубашич, который справедливо заметил:

– Из всех союзников только Польша не представлена на конференции. Это была союзная страна, на которую напала Германия. Не понимаю, почему польское правительство и польский народ не пользуются теми же правами, что и остальные.

Молотов зачитал вслух решение по Польше, принятое в Ялте, и заявил:

– В нем нельзя найти утверждение, будто Временное польское правительство отстраняется от участия в конференции до тех пор, пока оно не будет реорганизовано.

Спасительную для Запада формулу предложил – не без американской подсказки – бельгийский министр Спаак. В ней говорилось, что «образование Польского правительства, признанного государствами-инициаторами, даст возможность польским делегатам прибыть на конференцию и как можно скорее принять участие в ее работе». За это проголосовала ровно 31 делегация. Все те, кого Вашингтон и Лондон держали в кармане.

Мгновение 17

28 апреля. Суббота

Да будет свет!

Исключительно важным событием в жизни людей в Советском Союзе стало то, что последовало за постановлением Государственного комитета обороны № 8342 от 28 апреля 1945 года. Оно называлось «Об изменении режима затемнения на части территории Советского Союза» и гласило: «В соответствии с изменившейся воздушной обстановкой ГКО постановляет:

1. С 30 апреля сего года с 20 часов полностью отменить затемнение на территории Союза ССР восточнее линии: Архангельск, Медвежьегорск, Кексальм (все пункты исключительно), Ленинград (включ.), Луга (исключ.), С. Русса, Вязьма, Брянск, Чернигов, Киев (все пункты включ.), Белая Церковь, Кировоград (исключ.), Кривой Рог (включ.), Перекоп (исключ.), Феодосия, Батуми, Ленинакан, Ереван, Нахичевань, Астара (все пункты включительно).

2. Обязать Совнаркомы республик, краевые и областные исполкомы Советов, директоров предприятий и начальников железных дорог принять необходимые меры к сохранению и готовности всех средств затемнения.

3. Обязать Командующего Артиллерией Красной Армии т. Воронова держать в постоянной готовности все средства противовоздушной обороны, прикрывающие объекты на территории, где полностью отменено затемнение».

Подавляющая часть европейской части СССР впервые за четыре года сможет увидеть освещенными улицы городов и сел, зажечь свет в домах и квартирах без необходимости обеспечивать светомаскировку. Это была одна из самых долгожданных примет возвращения мирной жизни.

И все в нашей стране, и не только в ней, буквально ловили любую весточку из Берлина. Когда же…

Стратегическая картина не менялась. Армии 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов пробивались к центру Берлина, дрались с остатками окруженных частей 9-й армии Буссе и прорывавшейся с запада 12-й армии Венка. Но шансы на прорыв уже растаяли. Части, оборонявшие центр столицы Германии, были изолированы, у них заканчивались и боеприпасы, и продовольствие. «Склады в основном были расположены в уже захваченных нами пригородах Берлина, – расскажет Конев. – Наблюдались попытки снабдить окруженные немецкие войска боеприпасами по воздуху. Но это ни к чему не привело. Почти все транспортные самолеты, шедшие на Берлин, были сбиты нашей авиацией и зенитной артиллерией еще на подходах к городу».

Войска 1-го Белорусского фронта Жукова продрались в самый центр столицы рейха. 28 апреля командир 79-го стрелкового корпуса 3-й ударной армии генерал-майор Семен Никифорович Переверткин, один из героических участников обороны Москвы, отдал приказ № 0025: «150-й стрелковой дивизии – одним стрелковым полком – оборона на р. Шпрее. Двумя стрелковыми полками продолжить наступление с задачей форсировать р. Шпрее и овладеть западной частью рейхстага. 171-й стрелковой дивизии продолжать наступление в своих границах с задачей форсировать р. Шпрее и овладеть восточной частью рейхстага».

Выполняя этот приказ, писал Жуков, «150-я и 171-я стрелковые дивизии, усиленные 23-й танковой бригадой подполковника М. В. Морозова, в ночь на 29 апреля на направлении главного удара корпуса действиями передовых батальонов под командованием капитана С. А. Неустроева и старшего лейтенанта К. Я. Самсонова захватили мост Мольтке». За этим мостом – здание рейхстага, до него несколько сот метров. Но сколько еще наших ребят положат свои жизни, чтобы пройти эти метры…

Маршал Конев досадует, что там – в центре – не его героические бойцы. В мемуарах он напишет: «Учитывая продвижение войск Чуйкова на запад и стремясь не допустить в условиях уличных боев перемешивания наших частей с частями 1-го Белорусского фронта, я приказал Лучинскому и Рыбалко после выхода на Ландвер-канал повернуть свои наиболее продвинувшиеся части на запад и в дальнейшем продолжать наступление в новой, установленной к тому времени полосе действий 1-го Украинского фронта». Рыбалко по телефону «заявил, что ему непонятно, почему корпуса, уже нацеленные на центр города, по моему приказу отворачиваются западнее, меняют направление наступления… Он буквально должен был пересилить себя, чтобы выполнить этот приказ».

10-й гвардейский танковый корпус 4-й гвардейской танковой армии Лелюшенко вместе с 350-й дивизией 13-й армии Пухова продолжали борьбу с двадцатитысячной группировкой противника на острове Ванзее. В ночь на 29 апреля в 23 часа, после короткого огневого налета, они начали форсировать протоку и уже к полуночи захватили первый плацдарм на северном берегу.

А начальник гарнизона и военный комендант Берлина, командующий 5-й ударной армией генерал-полковник Берзарин издал приказ № 1 о переходе всей власти в городе в руки Советской военной комендатуры. В литературе приказ датируют и 30 апреля: он был расклеен по всему Берлину в виде листовок с обозначением разных дат – и 28-е, и 30-е. Приказ гласил: «1. Населению города соблюдать полный порядок и оставаться на своих местах.

2. Национал-социалистическую немецкую рабочую партию и все подчиненные ей организации (“Гитлерюгенд”, “Фрауеншафт”, “Штудентенбунд” и проч.) распустить и деятельность их воспретить.

Руководящему составу всех учреждений НСДАП, гестапо, жандармерии, охранных отрядов, тюрем и всех других государственных учреждений в течение 48 часов с момента опубликования настоящего приказа явиться в районные и участковые военные комендатуры для регистрации.

В течение 72 часов на регистрацию обязаны также явиться все военнослужащие немецкой армии, войск СС и СА, оставшиеся в Берлине…

4. Все коммунальные предприятия, как то: электростанции, водопровод, канализация, городской транспорт, метро, трамвай, троллейбус; все лечебные учреждения; все продовольственные магазины и хлебопекарни должны возобновить свою работу по обслуживанию нужд населения…

6. Владельцам и управляющим банков временно всякие финансовые операции прекратить. Сейфы немедленно опечатать и явиться в военные комендатуры с докладом о состоянии банковского хозяйства…

9. Работу увеселительных учреждений (как то: кино, театров, цирков, стадионов), отправление религиозных обрядов в кирхах, работу ресторанов и столовых разрешается производить до 21.00 часа по берлинскому времени.

10. Население города предупреждается, что оно несет ответственность по законам военного времени за враждебное отношение к военнослужащим Красной Армии и союзных ей войск.

11… Военнослужащим Красной Армии запрещается производить самовольно без разрешения военных комендантов выселение и переселение жителей, изъятие имущества, ценностей и производство обысков у жителей города».

Бои в тот день продолжались и на других фронтах. 2-й Белорусский фронт Рокоссовского продвигался все дальше на северо-запад широкой полосой по побережью Балтийского моря.

Американские войска вошли в концлагерь Дахау – к северу от Мюнхена. Около тридцати эсэсовцев, охранявших лагерь, пытались оказать сопротивление, открыв огонь с наблюдательных вышек, но вскоре были уничтожены. Остальные охранники, а их было около пятисот человек, были перебиты – кто заключенными, но в основном американцами, у которых не выдержали нервы от увиденного в лагере. Американский лейтенант приказал поставить к стенке и расстрелять 346 эсэсовцев.

На окраине лагеря нашли вагоны для скота, битком набитые мертвыми телами и живыми людьми. Из 30 тысяч выживших заключенных Дахау 2466 умерли в следующие же дни, несмотря на то что их накормили и оказали медицинскую помощь.

Утром 28 апреля командовавший обороной Берлина генерал Вейдлинг на своем командном пункте в Бендлерблоке прорабатывал план прорыва остававшихся в Берлине войск из города. «Прорыв предполагался тремя волнами с двух сторон через гавелевские мосты, южнее Шпандау, – объяснял Вейдлинг. – В третьей волне должен был находиться Гитлер со своим штабом».

Сам фюрер, объявившийся днем в общих помещениях бункера, шокировал Ганну Райч: «Казалось, он все еще надеется на успех генерала Венка, пробивающегося с юга. Он мало говорил о чем-либо другом и весь день строил тактические планы, какие Венк может применить для освобождения Берлина. Он шагал по бункеру, размахивая дорожной картой, которая уже почти разлагалась от пота его рук, и строил планы кампании Венка перед всяким, кто его случайно слушал».

Генерал-фельдмаршал Кейтель вечером из северной ставки связывался с бункером: «У меня состоялся продолжительный телефонный разговор с генералом Кребсом, находившимся в Имперской канцелярии; поскольку фюрер адресовал меня к нему, поговорить с Гитлером лично я не смог. Телефонная связь неоднократно нарушалась и прерывалась».

В 22 часа состоялось совещание с обсуждением стратегической обстановки. Доклад делал Вейдлинг, который поделится воспоминаниями: «Количество слушателей уменьшилось… Для меня не составило труда перейти к предложению о прорыве. Кребс занял положительную позицию по этому вопросу.

Гитлер долго раздумывал, затем усталым, безнадежным голосом сказал:

– Чем может помочь этот прорыв? Мы из одного котла попадем в другой. Нужно ли мне скитаться где-нибудь по окрестностям, чтобы ждать своего конца в крестьянском доме или в другом месте? Лучше уж в таком случае я останусь здесь…

Я ожидал всего, но только не такой реакции. Ради того, чтобы дать им возможность как можно дольше отсиживаться в безопасности в бомбоубежище, многие тысячи людей с обеих сторон должны были приносить жертвы в этой преступной борьбе. Я покинул Имперскую канцелярию в озлобленном настроении».

В ночь на 29 апреля Гитлер сделал два важных дела. Он составил завещания. И официально сочетался браком.

Об истории составления политического завещания и дальнейшей судьбе текста поведает на допросе адъютант фюрера майор Гюнше: «Ночью 28.4.45 г. фюрер продиктовал своим секретарям Кристиан и Юнге свое завещание. Это завещание было отпечатано в 3 или 4 экземплярах… С копиями этих завещаний утром 29.4.45 г. был отправлен майор Иоганнмейер к командующему центральной группой армий генерал-фельдмаршалу Шёрнеру, к оберрейхсляйтеру нацистской партии Лоренцу и Цандеру, к гросс-адмиралу Дёницу, генерал-фельдмаршалу Кессельрингу или же гауляйтеру Гизелеру, находившемуся в Мюнхене. Рейхсляйтер Борман поставил курьерам задачу: переодеться в гражданскую одежду и пробраться сквозь русские позиции». Все курьеры попадут в руки советских спецслужб.

Текст не блистал оригинальностью: «Неправда, что я или кто-то другой в Германии хотел войны в 1939 году. Ее жаждали и спровоцировали именно те государственные деятели других стран, которые либо сами были еврейского происхождения, либо действовали в интересах евреев…

Я не желаю… попадать в руки врага, который жаждет нового спектакля, организованного евреями ради удовлетворения истеричных масс. Поэтому я решил остаться в Берлине и добровольно избрать смерть в тот момент, когда я пойму, что резиденцию фюрера и канцлера нельзя будет более защищать».

Практические пункты завещания касались назначений на ключевые посты в новом руководстве Германии. Гитлер распределил их так:

– Карл Дёниц – президент рейха, главнокомандующий вермахта, военный министр и командующий военно-морским флотом;

– Геббельс – канцлер, то есть глава правительства;

– Борман – министр по делам партии;

– Зейсс-Инкварт – министр иностранных дел;

– Гислер, гауляйтер Баварии, – министр внутренних дел;

– Шёрнер – главнокомандующий сухопутными силами;

– фон Грейм – главнокомандующий ВВС;

– гауляйтер Ханке – рейхсфюрер СС и начальник полиции.

Остальные назначения касались экономических министерств.

Таким образом, фюрера больше не должно было быть, а распределение должностных полномочий повторяло существовавшее в Веймарской республике, не считая министра по делам партии и рейхсфюрера СС. Все посты получили проверенные люди.

Гитлер в завещании просил их ставить интересы нации выше собственных чувств и не сводить счеты с жизнью, чтобы и дальше нести знамя строительства национал-социалистического государства. Это – «миссия грядущих веков».

И в завершение: «Все усилия и жертвы германского народа в этой войне так велики, что я даже не могу допустить мысли, что они были напрасны. Нашей целью по-прежнему должно оставаться приобретение для германского народа территорий на Востоке». Он ни о чем не жалел и предлагал наследникам истреблять евреев и славян.

Второе завещание было личным и отличалось большей лаконичностью: «Если в годы борьбы я не мог принять на себя ответственность за супружество, то сегодня, перед смертью, я беру в жены женщину, которая после долгих лет верной дружбы по собственной воле приехала в почти окруженный город, чтобы разделить мою судьбу. Она умрет вместе со мной, по ее собственной воле, как моя супруга. Эта смерть возместит нам все потери, которые мы понесли в течение жизни, целиком посвященной служению моему народу».

В остальной части документа содержались распоряжения относительно его имущества, которое переходило его родственникам, родственникам Евы и его соратникам. Душеприказчиком назначался Борман. «Моя жена и я, – заключил Гитлер, – принимаем смерть, дабы избежать позора плена или капитуляции».

Импровизированная церемония бракосочетания состоялась в штабном зале бункера. Биограф фюрера замечал: «Приняв решение о самоубийстве и освободившись от своей миссии, он хотел отблагодарить женщину, согласившуюся остаться с ним до конца – в отличие от многих товарищей, бежавших от него, как крысы бегут с тонущего корабля».

Роль чиновника муниципальной администрации взял на себя офицер по вопросам гражданского состояния. Свидетелями выступили Борман и Геббельс.

Расписавшись, новобрачные отправились в свои апартаменты в бункере и выпили шампанского.

Другая возлюбленная пара не дожила до конца дня 28 апреля.

По приказу Комитета национального освобождения Северной Италии (КНОСИ) отряд во главе с миланским коммунистом полковником Валерио (Вальтер Аудизио) забрал из рук партизан Бенито Муссолини, Кларетту Петтачи и сопровождавших дуче фашистских бонз.

Все они были расстреляны по приговору КНОСИ в 16.10 на окраине деревни Маццегра. Расстрелом руководил полковник Валерио, заявивший, что имеет приказ казнить Муссолини. Но, судя по всему, к решению о немедленной казни без суда и следствия приложили руку и сотрудники британской «Intelligence Service».

Субботним вечером 28 апреля тела расстрелянных были перевезены на грузовике в Милан и выброшены из кузова прямо на площадь. Лицо дуче было обезображено до неузнаваемости. Потом трупы повесили вниз головами на крюках для мяса у бензозаправочной станции на площади Лоретто, где незадолго до этого была публично расстреляна группа итальянских партизан.

Затем веревки перерезали, и остаток воскресенья тела лежали в сточной канаве, отданные на поругание. Первого мая Бенито Муссолини похоронят рядом с Клареттой на миланском кладбище Симитеро Маджиоре, на участке, где находили последнее пристанище нищие и бездомные.

Генерал де Голль подведет итог бурной жизни дуче: «Днями раньше стало известно о гибели Муссолини, который хоть и упорствовал до последнего, давно уже был заложником событий. Но сколько шума наделал в мире этот амбициозный, дерзкий, честолюбивый дуче, этот зажигательный и неугомонный оратор своими необузданными идеями, драматическими жестами!..

Когда его настигла пуля партизана, у Муссолини уже не было смысла цепляться за жизнь. Желая объять необъятное, к концу жизни он остался ни с чем. Во времена расцвета фашистского режима его диктатура казалась прочной, но таковой, в сущности, она никогда не была и не могла быть в условиях, когда рядом сосуществовали монархия, церковь, противоречивые интересы различных социальных групп, а народ, имеющий за спиной многовековую историю, оставался тем же самым народом, несмотря на всякие фетиши и обряды. Конечно, в претензиях возродить верховенство античного Рима было нечто величественное. Но достижима ли была эта цель в наше время, когда весь мир един и руководит им техника? Восстановить против Запада Италию, прародительницу его культуры, вовлечь метрополию латинской цивилизации в разнузданные планы германских поработителей, иными словами, заставить свой народ сражаться за чужие интересы означало совершить насилие над природой вещей. Пока Германия преуспевала на полях сражений, дуче удавалось поставлять на фронты в качестве пушечного мяса мало верящие в правоту его дела итальянские армии. Но как только могучий союзник попал в беду, ситуация оказалась немедленно проигранной, и волна отступничества и недовольства сокрушила Муссолини».

А на юге Италии – в Казерте, близ Неаполя, – начались переговоры о капитуляции миллионной немецкой группировки, все еще воевавшей против союзников. Германские представители были доставлены туда людьми Даллеса на личном самолете фельдмаршала Александера. Ставка англо-американцев на Средиземноморском театре военных действий размещалась в огромном замке неаполитанских королей. «Позади замка струящиеся с холма водопады образовывали множество расположенных террасами прудов и фонтанов, украшенных статуями в стиле барокко и окруженных английским парком XVIII века, – живописал Даллес. – Первые неформальные переговоры между генералами Лемницером и Эйри и германскими эмиссарами прошли хорошо, за традиционным британским дневным чаем. Эйри пытался объяснить немцам, что они находятся здесь для подписания безоговорочной капитуляции, а не для обсуждения какого-либо соглашения…

Скоро стало ясно, что майор Веннер, представитель от СС, в душе уже сдался и, похоже, имел указания подписать акт о капитуляции в любой представленной форме. Однако Швайниц, выступавший от имени вермахта… заявил, что хочет избавить немецких солдат от длительной изоляции в союзнических лагерях для военнопленных на чужой земле. Вновь и вновь он ссылался на устные инструкции, полученные им по этому вопросу от командующего, которые не позволяли ему принять условие капитуляции в представленном виде».

Переговоры перенеслись на следующий день.

Почти весь день накануне и часть дня 28 апреля Уинстон Черчилль работал над текстом. Он готовил послание Сталину. Самое пространное за все годы их переписки и, пожалуй, самое красноречивое. На этот раз Черчилль даже не стал информировать американского президента не только о содержании письма, но даже о самом факте личного обращения к Сталину. Что же в эти дни, когда бойцы Красной армии приближались к рейхстагу, так занимало мысли британского премьера? Он думал о Польше. И еще немного о Югославии.

После долгой преамбулы Черчилль приступил к делу. «4… После того как Ваш представитель в Московской Комиссии по Польше сделал невозможным начало переговоров, предусмотренных в нашем соглашении, Вы, кажется, теперь предлагаете отказаться от согласованной процедуры… Советское правительство заключает договор сроком на двадцать пять лет с существующим Временным Правительством Берута, хотя это правительство по-прежнему не является ни новым, ни реорганизованным…

5. Я должен также сказать, что ход событий в Югославии таков, что я не чувствую соотношения интересов наших стран, как 50 % к 50 %. Маршал Тито стал полнейшим диктатором. Он заявил, что он предан в первую очередь Советскому Союзу. Хотя он и разрешил членам Югославского Королевского Правительства войти в свое правительство, однако их только шесть против двадцати пяти, назначенных им лично…

6… Все мы здесь потрясены тем, что Вы предположили, что мы могли бы работать над созданием польского правительства, враждебного СССР. Это прямо противоположно нашей политике. Но ведь Польша была страной, из-за которой в 1939 г. англичане вступили в войну с Германией… Этот огонь по-прежнему горит, охватив почти все классы и партии, здесь, на этих островах и в самоуправляющихся доминионах, и они никогда не будут считать, что эта война закончилась справедливо, если бы с Польшей не обошлись справедливо в соответствии с понятиями суверенитета, независимости и свободы, в полном значении этих слов, на основе дружбы с Россией…

8… Нашей единственной политикой в Греции является восстановление нормального положения вещей как можно скорее и проведение справедливых и свободных выборов…

10… Вам следовало бы пойти нам навстречу в отношении другой части политики, которую Вы наравне с нами провозгласили, а именно: суверенитет, независимость и свобода Польши, при условии, что Польша будет дружественной по отношению к России. Поэтому Правительство Его Величества не может допустить создания правительства по типу югославского, в котором приходилось бы четыре представителя нынешнего Варшавского Временного Правительства на каждого представителя от других демократических элементов…

11. В настоящий момент возникают также трудности из-за разного рода слухов, исходящих из Польши, относительно которых г-н Молотов совершенно не удостаивает нас информацией, несмотря на неоднократные запросы… Например, идут разговоры о 15 поляках, которые, как указывают, встретились с русскими властями для переговоров свыше четырех недель тому назад… Имеются многие другие сообщения о депортациях и т. п. Как я могу опровергать такие слухи, когда Вы мне не даете никакой информации и когда ни мне, ни американцам не разрешатся послать кого-либо в Польшу».

О чем шла речь в 11-м пункте послания Черчилля? Он сам об этом расскажет в своей «Истории Второй мировой войны»: «27 марта командующий подпольной армией генерал Леопольд Окулицкий – преемник генерала Бур-Комаровского – и два других лидера встретились в предместье Варшавы с советским представителем. На следующий день к ним присоединились 11 деятелей, представлявших главные политические партии Польши. С этого свидания никто не вернулся. 6 апреля эмигрантское правительство опубликовало в Лондоне заявление… Самые ценные представители польского подполья бесследно исчезли, несмотря на то что русские официально гарантировали их безопасность».

Свое длинное послание Черчилль заканчивал мрачным пророчеством: «12. Не особенно утешительно заглядывать в будущее, когда Вы и страны, в которых Вы господствуете, плюс коммунистические партии во многих других государствах выстраиваются все по одну сторону, а те, кто объединяется вокруг народов, говорящих по-английски, и их союзников и доминионов, – по другую сторону. Вполне очевидно, что ссора между ними раздирала бы мир на части и что все мы, руководители каждой из сторон, которым приходилось иметь к этому какое-либо отношение, были бы посрамлены перед историей…

Прошу Вас, мой друг Сталин, не недооценивайте расхождений, намечающихся по вопросам, которые могут Вам показаться маловажными для нас, но которые символизируют мировоззрение демократических народов, говорящих на английском языке».

Сталин найдет время ответить Черчиллю 5 мая. Ответ британский премьер сочтет «обескураживающим».

В Сан-Франциско на четвертом пленарном заседании, которое открылось 28 апреля в 15.50, председательское кресло впервые занял представитель СССР – Вячеслав Молотов:

– Сотоварищи-делегаты! Прежде всего позвольте мне выразить вам благодарность за избрание меня, советского представителя, в качестве одного из четырех председателей конференции. Приступая к исполнению своих обязанностей, я выражаю огромное удовлетворение по поводу того, что русская речь прозвучит с этой высокой международной трибуны.

Продолжали выступать руководители делегаций, время им особо не ограничивали. На том заседании говорили главы внешнеполитических ведомств Сальвадора, Греции, Филиппин (это островное государство было де-факто американской колонией, оккупированной Японией, что тоже не мешало ей стать членом ООН). Малые государства волновали в первую очередь вопросы ограничения полномочий постоянных членов СБ ООН в части применения ими права вето, а также расширения полномочий Генеральной Ассамблеи, где были представлены все страны без исключения.

Примерно в том же ключе выступал и министр иностранных дел Уругвая Серрато.

– Безопасность, – произнес он в середине речи, – должна быть коллективной, универсальной и принудительной.

На этих словах в зале неожиданно поднялся возбужденный шум.

Председательствующий призвал к порядку и поспешил выяснить, что происходит. Оказалось, что в зале раздавали американскую газету с крупным заголовком: «Нацисты капитулируют». Многие уже стали ликовать. Молотов невозмутимо заявил, что сведения о капитуляции Германии пока официально не подтверждены, и призвал депутатов продолжить работу.

Это была газета с уже протухшей новостью от агентства Рейтер – об инициативе Гиммлера.

Мгновение 18

29 апреля. Воскресенье

У последней черты

Для описания битвы в тот день дам слово тем, кто вел советские войска вперед.

Командующему 1-м Белорусским фронтом маршалу Георгию Константиновичу Жукову хорошо запомнилось: «29 апреля в центре города развернулись наиболее ожесточенные сражения.

На ратушу наступали 1008-й стрелковый полк (командир полковник В. Н. Борисов) и 1010-й полк (командир полковник М. Ф. Загородский) 266-й стрелковой дивизии… Наших воинов, наступавших при поддержке танков, самоходной артиллерии, встретил такой шквал огня, что продвижение по улице стало просто невозможным.

Тогда решено было пробиваться к ратуше через стены зданий, делая проходы в них взрывчаткой. Под огнем противника саперы закладывали тол и одну за другой взрывали стены домов. Еще не успевал разойтись дым от взрывов, как в проходы бросались штурмовые группы и после рукопашной схватки очищали от неприятеля здания, прилегающие к ратуше.

В бой были введены танки и тяжелые самоходные орудия. Несколькими выстрелами они разбили тяжелые железные ворота ратуши, проделали пробоины в стенах, одновременно ставя дымовую завесу. Все здание заволокло густым дымом…

Быстрый успех, который был достигнут в сражениях за центр Берлина, явился следствием умелой организации взаимодействия между армиями, наступавшими с востока, северо-востока и севера…

Сражение в Берлине подошло к своему кульминационному моменту. Всем нам хотелось покончить с берлинской группировкой к 1 мая, чтобы порадовать наш народ. Но враг, хотя и был в агонии, все же продолжал драться, цепляясь за каждый дом, за каждый подвал, за каждый этаж и крышу.

Несмотря на ожесточенное, но бессмысленное сопротивление, советские воины брали квартал за кварталом…

С утра 29 апреля и всю ночь на 30 апреля шли ожесточенные бои в непосредственной близости от рейхстага. Части 150-й и 171-й стрелковых дивизий готовились к штурму рейхстага».

С южной стороны свои войска вел Василий Иванович Чуйков, командовавший 8-й гвардейской армией 1-го Белорусского. В своих воспоминаниях он дает объяснения тем, кто и сейчас задает вопрос: почему-де Берлин брали так долго? Генерал, защитивший Сталинград, кое-что понимал в боях в городе. «За четверо суток наши части прорубились сквозь стены и каменные завалы к центру Берлина. Мы прошли за это время 12 километров. Армия Паулюса, наступая в Сталинграде, имела более выгодные позиции, чем мы здесь, но за сто с лишним дней не преодолела и половины того расстояния, которое мы преодолели за четверо суток.

За час до начала артподготовки знаменщик 220-го гвардейского стрелкового полка 79-й гвардейской стрелковой дивизии сержант Николай Масалов принес Знамя полка к Ландвер-каналу. Его сопровождали два ассистента. Гвардейцы знали, что перед ними главный бастион фашистской столицы, знали, что здесь находится Гитлер и главный узел связи, через который главари третьего рейха еще продолжают руководить своими войсками, вынуждая их вести бессмысленные кровопролитные бои.

Путь к центру Тиргартена с юга преграждал глубокий, с отвесными бетонированными берегами канал. Мосты и подступы к ним густо заминированы и плотно прикрыты огнем пулеметов. Только дружным и стремительным рывком можно преодолеть этот грозный и опасный рубеж.

От Ландвер-канала к имперской канцелярии, в подземелье которой укрывался Гитлер, пробивались части 5-й ударной армии. Подступы к имперской канцелярии обороняли батальоны особой бригады Лейб-штандарт “Адольф Гитлер”. Командовал бригадой верный слуга Гитлера, матерый нацист Монке.

Гвардейцы начали мелкими группами выдвигаться к рубежу атаки…

Захватив несколько небольших плацдармов на той стороне канала Ландвер, войска армии начали штурмовать Тиргартен с юга. Острие удара всех частей, в том числе и наступающих с севера, запада и востока, было направлено на центр острова, где находилась имперская канцелярия – объект 153, откуда все еще шли приказы о продолжении бессмысленной борьбы.

Территория Тиргартена напоминала сильно вытянутый эллипс – восемь километров в длину и два в ширину. Это все, что осталось от фашистской империи, – остров, охваченный огненным кольцом, которое неумолимо сжималось…

Севернее имперской канцелярии, около Бранденбургских ворот, находится рейхстаг – высокое здание с куполом. Оно было повреждено прямыми попаданиями бомб и теперь представляло собой массивную коробку, удобную для обороны.

Оперный театр, дворцы, музеи – все это гитлеровцы превратили в опорные пункты и мощные узлы сопротивления.

Каждый шаг здесь стоил нам труда и жертв. Бои за этот последний район обороны третьего рейха отмечены массовым героизмом советских воинов. Камни и кирпичи развалин, асфальт площадей и улиц немецкой столицы были политы кровью советских людей. Да каких! Они шли на смертный бой в солнечные весенние дни. Они хотели жить. Ради жизни, ради счастья на земле они прокладывали дорогу к Берлину через огонь и смерть от самой Волги.

Два дня – 29 и 30 апреля – войска фронта, преодолевая возрастающее упорство противника, особенно батальонов СС, все глубже вгрызались в правительственные кварталы Берлина. Войска 8-й гвардейской армии и 1-й гвардейской танковой генерала Катукова – с юга, войска 3-й ударной генерала Кузнецова и 5-й ударной генерала Берзарина – с востока и севера, танкисты 2-й гвардейской танковой генерала Богданова – с запада, войска маршала Конева – с юго-запада.

Вечером 30 апреля, когда я вернулся со своего наблюдательного пункта в штаб армии в район Иоганнистали, мне позвонил командующий фронтом маршал Г. К. Жуков. Он спросил:

– Есть ли надежда, что к празднику Первого мая мы очистим полностью Берлин?

Я ответил, что, судя по сопротивлению противника, которое, правда, ослабевает, надежды на скорую капитуляцию у меня нет.

На этом наш разговор и закончился. Маршал Жуков не дал никаких указаний, так как знал, что задача нам всем ясна».

К ночи 1-й стрелковый батальон 756-го полка 150-й стрелковой дивизии был уже в непосредственной близости от рейхстага. 22-летний комбат капитан Степан Андреевич Неустроев занял позицию на своем наблюдательном пункте: «Через полуподвальное окно смотрю вдаль. Ночное небо заволокло дымом, ниже все затянуло заревом пожара. А по самой земле стелется мрак. Впереди – никаких строений. По рации слышу голос Зинченко (командира полка. – В.Н.): “Где находишься? Где находишься? Прием. Прием”.

Я докладываю не совсем уверенно:

– Я нахожусь в торце дома.

Сам же думаю: “А может быть, это не торец дома, может быть, здание еще уходит куда-нибудь вглубь?”

Полковник приказывает:

– Наступай на рейхстаг. Выходи быстрее к рейхстагу!

Я кладу трубку. В ушах все еще звучит голос Зинченко: “Наступай на рейхстаг. Выходи быстрее к рейхстагу!”

А где он, рейхстаг-то? Черт его знает. Впереди темно и пустынно…

Поднимаю батальон. Иду в темень, под зарево. Справа, совсем близко, застрочил пулемет. Куда он стреляет – не пойму.

В цепи кто-то застонал. Батальон залег. Я вернулся в здание, на свой НП. Не прошло и пяти минут, как из полка поступил новый запрос:

– Вышел, что ли, к рейхстагу? Когда выйдешь? Ведь рейхстаг, Неустроев, от тебя близко, совсем рядом…

С Гусевым склоняемся над картой, рассуждаем. “Дом Гиммлера”… Мы находимся вот на этом углу. Наступать надлежит строго на юго-восток, вроде все верно, но почему огонь справа?

Наконец мы сориентировались. Вызываю по рации командира полка:

– Дайте огонь правее…

Заговорили наши минометы, за ними пушки. Вспышки разрывов осветили местность, но на небольшом расстоянии. После разрывов видимость стала еще хуже. Вокруг черно, как в пропасти.

С тревогой я думал о том, что между ротами нет никакой локтевой связи. Во мраке легко сбиться с нужного направления. К тому же люди сильно устали. Наступать в такой обстановке было очень рискованно.

Я сказал начальнику штаба:

– Навести телефонную связь с ротами. Разбудишь меня через час.

Тут же повалился на пол: не спал уже трое суток.

Разбудил меня Гусев, как договорились, ровно через час. Я сидел на полу, смотрел на начальника штаба, он что-то говорил, но смысла слов я не понимал – все еще был во власти сна.

– Как связь с ротами? Большие ли потери? – Это были первые мои вопросы.

– Потери небольшие. Телефонную связь с ротами устанавливать нет смысла – роты находятся от нас метрах в пятидесяти. Да смотрите сами, они рядом, за окном.

В окна подвала пробивался свет. Утро. Утро 30 апреля 1945 года».

В воспоминаниях командующего 2-м Украинским фронтом маршала Ивана Степановича Конева за 29 апреля сквозит досада, что Сталин не дал его войскам взять центр Берлина. Но и войска Конева делали совершенно необходимую для общего успеха работу: «Последняя разграничительная линия между войсками 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов была установлена Ставкой с двадцати четырех часов 28 апреля… В связи с этим нам пришлось 29 апреля выводить из центральных районов Берлина те части 3-й танковой армии Рыбалко и 28-й армии Лучинского, которые оказались за этой линией… В это же время 10-й гвардейский танковый корпус армии Лелюшенко и 350-я дивизия армии Пухова продолжали воевать на острове Ванзее, захватив его юго-западную часть.

6-й мехкорпус армии Лелюшенко после того, как он вместе с частями 1-го Белорусского фронта овладел Потсдамом, был направлен теперь в район Михендорф. Ему была поставлена задача наступать на Бранденбург с востока. Развивая наступление, этот корпус столкнулся с частями армии Венка, которые на разных участках все еще пытались прорваться к Берлину. Встреча была, как говорится, незапланированной, но успешной для нас: эти части армии Венка были разбиты и отброшены».

Как видим, 4-й гвардейской танковой армии Лелюшенко опять доставалось: «Мы должны были: во-первых, надежно закрыть пути выхода противника из Берлина на юго-запад; во-вторых, не допустить прорыва в Берлин 12-й армии Венка, пытавшейся деблокировать 200-тысячный гарнизон столицы рейха; наконец, в-третьих, разгромить остатки 9-й армии противника в районе Луккенвальде, – писал командарм. – Надо ли говорить, насколько сложной и трудной была эта задача».

Венк, по описанию Типпельскирха, не просто дрался, но даже одерживал локальные победы. Он полностью оголил западный тыл 12-й армии и утром смог «начать наступление тремя дивизиями из района Бельцига в северо-восточном направлении. Упорное сопротивление русских было быстро сломлено, их вторые эшелоны, не ожидавшие этого удара, смяты… Левый фланг еще в тот же день вышел к Ферху у южной оконечности озера Швилов, куда в поисках спасения отошел гарнизон окруженного Потсдама. Но это успешное наступление исчерпало ударную силу армии… Необходимо было спасти остатки 9-й армии, которой по радио предложили прорываться в направлении Белица». Этот удар Венка 29 апреля в направлении Потсдама Геббельс использовал, чтобы в дневной оперативной сводке сообщить о героической борьбе города, служившего символом борьбы германского народа за свою судьбу против большевизма. Немецкие войска на Эльбе, говорил он, «повернулись спиной к американским войскам, чтобы помочь берлинцам в их грандиозной битве за столицу».

В столице наиболее боеспособные последние подразделения нацистов оказались иностранными – остатки дивизии СС «Нордланд», в которую входили добровольцы из Скандинавских стран и Прибалтики, а также французские эсэсовцы. Они защищали южную часть Вильгельмштрассе. Развалины вокзала Анхальтер и штаб-квартира гестапо на Принц-Альбертштрассе были уже захвачены советскими войсками.

В последней линии обороны было подразделение французской гренадерской дивизии СС «Шарлемань». Ее командир двадцатипятилетний Анри Фене был награжден немецким начальством Рыцарским крестом на не самой торжественной церемонии, организованной в разбитом трамвае при свечах. Это была вторая награда Фене, ранее он заслужил французский Военный крест, защищая Францию в 1940 году.

Рейхстаг обороняла странная смесь отрядов войск СС, гитлерюгенда и моряков, которых ранее доставили самолетами в Берлин по приказу адмирала Дёница.

Генерал Монке, оборонявший правительственный квартал, расскажет, что «днем 29 апреля фюрер в присутствии генерала Кребса, доктора Геббельса и Бормана спросил меня, сколько времени я смогу еще продержаться. На это я ответил, что если я не получу тяжелого, и прежде всего противотанкового, оружия и достаточного количества боеприпасов, то максимум продержусь еще 2–3 дня. Фюрер лишь кивнул и ушел в свою квартиру».

Днем Йодлю из северной ставки удалось связаться по телефону лично с фюрером. Кейтель слушал их разговор через наушники: «Фюрер был очень спокоен и деловит, снова признал правильными мои меры и после доклада Йодлем обстановки даже пожелал лично поговорить со мной. Но из-за сильного треска в телефонном аппарате говорить было невозможно, и разговор прервался. Через несколько минут появился наш начальник связи и доложил, что аэростат, с помощью которого поддерживалась телефонная связь, сбит русскими самолетами, другого не имеется, а потому связь восстановить невозможно».

Кейтель и Йодль в очередной раз меняли командный пункт, который теперь размещался в Доббине – усадьбе нефтяного магната Детердинга. «Прибыв туда около 21 часа, мы еще застали там Гиммлера, он собирался завтра утром выехать оттуда со своим штабом, так что ночевать нам приходилось в большой тесноте. Но зато у нас была связь… На мое имя поступила радиограмма фюрера за его подписью. Она содержала пять вопросов:

“1. Каково положение группы армий “Висла” (прежде – Хейнрици)? 2. Как обстоит дело с наступлением танкового корпуса Штайнера? 3. Что известно о 9-й армии? Связи с ней здесь нет. 4. Где находится 12-я армия (Венк)? Когда начинается наступление через Потсдам? 5. Что делает корпус Хольсте?”

В соответствии с истиной я, нисколько не приукрашивая, доложил о всей серьезности положения и о невозможности теперь освободить Берлин… Под донесением я приписал: “Деблокирование Берлина и создание вновь прохода более невозможно; предлагаю прорыв через Потсдам к Венку, в ином случае – вылет фюрера в южный район. Ожидаю решения”».

Начальник личной охраны фюрера генерал Раттенхубер заметил: «Вечером у всех собравшихся на очередное совещание настроение было подавленное».

Рассказывает руководивший обороной Берлина Гельмут Вейдлинг: «Под обстрелом пулеметов и гранатометов я весь в грязи добрался до имперской канцелярии. Было уже 22 часа 29 апреля. Жизнь в подземном бомбоубежище походила на обстановку командного пункта на фронте… Гитлер, еще более осунувшийся, тупо глядел на лежавшую перед ним оперативную карту. Высказав известное положение о том, что даже самый храбрый солдат не может сражаться без боеприпасов, я настойчиво просил, чтобы Гитлер разрешил начать прорыв…

С горькой иронией в голосе Гитлер сказал:

– Посмотрите на мою оперативную карту. Все здесь нанесено не на основании собственных сведений Верховного командования, а на основе сообщений иностранных радиостанций. Никто нам ничего не докладывает. Я могу приказывать что угодно, но ни один мой приказ больше не выполняется.

Наконец было принято решение, что при дальнейшем отсутствии снабжения с воздуха войска могут прорываться мелкими группами. Однако с условием, что все эти группы должны все же продолжать сопротивление… О капитуляции не может быть и речи».

Последнее сообщение, которое в тот вечер пришло из внешнего мира в бункер, касалось судьбы Муссолини и Клары Петаччи, чьи тела уже были повешены вниз головой на одной из миланских площадей. На Гитлера это известие сильно подействовало.

Фюрер попросил Раттенхубера «собрать у него в приемной руководящих сотрудников ставки и его близких… Гитлер в этот момент производил впечатление человека, принявшего какое-то чрезвычайно важное решение… Я направился к двери выполнять его приказание, Гитлер остановил меня:

– Вы честно служили мне много лет. Завтра ваш день рождения, я хочу сейчас поздравить вас и поблагодарить за верную службу… Я принял решение… Я должен уйти из этого мира.

Я стал говорить о необходимости его жизни для Германии, что есть еще возможность попытаться прорваться из Берлина и спасти его жизнь.

– Зачем? – возразил Гитлер. – Все разбито, выхода нет, а бежать – это значит попасть в руки русских. Никогда бы не было этой страшной минуты, Раттенхубер, и никогда бы я не говорил с вами о своей смерти, если бы не Сталин и его армия. Вы вспомните, где были мои войска… И только Сталин не позволил мне выполнить возложенную на меня свыше миссию.

Из смежной комнаты к нам вышла Ева Браун. Гитлер еще несколько минут говорил о себе, о той роли в истории, которую ему уготовила судьба, и, пожав мне руку, попросил оставить их вдвоем».

Из продолжения рассказа Раттенхубера следовало, что в «приемной Гитлера собрались: генералы Бургдорф и Кребс, вице-адмирал Фосс, личный пилот фюрера генерал Баур, штандартенфюрер Бец, оберштурмбаннфюрер Хегель, личные слуги штурмбаннфюреры Линге, Гюнше и я. Он вышел к нам и сказал буквально следующее:

– Я решил уйти из жизни. Благодарю вас за добросовестную честную службу. Постарайтесь вместе с войсками выйти из Берлина. Я остаюсь здесь.

Прощаясь, он пожал каждому из нас руку и, еле волоча ноги, с поникшей головой ушел к себе.

Спустя несколько минут Гитлер позвал меня, Линге и Гюнше и еле слышным голосом сказал нам, чтобы трупы его и Евы Браун были сожжены.

– Я не хочу, чтобы враги выставили мое тело в паноптикум».

Но, очевидно, что настроение фюрера менялось. Ганна Райч утверждала: «В 1 ч. 30 м. утра 30 апреля Гитлер вошел с белым как мел лицом в комнату Грайма и тяжело сел на край кровати:

– Наша единственная надежда – Венк, и чтобы дать ему возможность прийти, мы должны вызвать все имеющиеся воздушные силы для прикрытия его подхода… Мне только что сообщили, что орудия Венка уже обстреливают русских на Потсдамер-плац. Все имеющиеся самолеты должны быть вызваны на рассвете, поэтому я приказываю вам вернуться в Рехлин и отправить ваши самолеты оттуда. Задача ваших воздушных сил – разбить позиции, с которых русские хотят начать атаку на канцелярию… Если Гиммлер может быть найден – немедленно арестовать его… Никогда изменник не должен наследовать мне как фюрер! Вы должны выйти отсюда, чтобы этого не случилось».

Прощание Райч и Грайма с обитателями бункера было коротким. «Каждый быстро писал последние короткие письма. Каждый давал что-нибудь нам вынести с собой в оставленный мир», – расскажет Райч. Эсэсовцы подали «маленький бронированный автомобиль», который должен был отвезти их к Бранденбургским воротам, около которых был спрятан один «Прадо-96». «Это был последний самолет, который еще имелся… Широкая улица, идущая от Бранденбургских ворот, должна была послужить взлетной площадкой… Старт был дан под градом огня, и когда самолет поднялся до уровня крыш, его поймало множество прожекторов, и сразу посыпались снаряды. Разрывами самолет бросало, как перо, но попало в него всего несколько осколков… Направляясь на север, они через 50 минут прилетели в Рехлин… Грайм сразу дал приказ направить все имеющиеся самолеты на помощь Берлину».

К ночи в бункере скопилось 200–300 раненых, за которыми ухаживали девушки-санитарки. Пришедший в бункер лидер гитлерюгенда Аксман попросил у Бормана разрешение представить Гитлеру 25 девушек, лучших санитарок из госпиталя имперской канцелярии. Гитлер согласился. Около двух часов ночи девушки построились по обеим сторонам коридора в верхнем этаже убежища. Вскоре появился Гитлер.

Врач имперской канцелярии Гельмут Кунц подтверждал: «Примерно в половине второго по телефону… позвонил мне профессор Хаазе, шеф-врач госпиталя, который сообщил, что фюрер приглашает меня и весь медперсонал госпиталя к себе в бункер… В коридоре около квартиры фюрера мы остановились, когда к нам минут через 10 вышел сам Гитлер, которому Хаазе представил меня и врача Шенка. После этого от имени награжденных выступила медсестра Линдхорст с короткой речью о преданности фюреру».

Раттенхубер запомнил, как фюрер «пожал каждой девушке руку. Затем традиционным поднятием руки приветствовал всех остальных сотрудников, находившихся в убежище, и удалился в свою комнату».

А после этого «Гитлер приказал доставить к нему профессора Хаазе, работавшего хирургом в госпитале имперской канцелярии. Пришедшему Хаазе Гитлер показал три небольшие стеклянные ампулы, вложенные каждая в футляр из металла, напоминающий по своей форме гильзу от винтовочного патрона. Гитлер сказал, что в этих ампулах содержится смертельный, мгновенно действующий яд, ампулы он получил от доктора Штумпфеггера.

Гитлер спросил профессора, как можно проверить действие этого яда. Тот ответил, что можно проверить на животных, например на собаке. Тогда Гитлер попросил вызвать фельдфебеля Торнова, который ухаживал за любимой собакой Гитлера по кличке Блонди. Когда собака был приведена, Хаазе раздавил плоскогубцами ампулу и вылил содержимое в открытую Торновым пасть собаки. Спустя несколько секунд собака начала дрожать и через 30 секунд сдохла…

Это был последний раз, когда я видел Гитлера живым».

В этот день немцы капитулировали в Италии. Почти. У Эйзенхауэра подробностей вы не найдете. Он кратко написал: «Первая крупная капитуляция произошла в Италии. Войска Александера блестяще действовали там в течение всего 1944 года и к 26 апреля 1945 года поставили противника в безвыходное положение. Начались переговоры о местной капитуляции, и 29 апреля немецкий командующий сдался. 2 мая должны были прекратиться боевые действия в Италии».

Детали – у Аллена Даллеса. 29 апреля утром состоялась встреча его правой руки Гаверница, генералов Лемницера и Эйри с немецкими эмиссарами. «Это заседание Эйри открыл заявлением, что нет времени ждать ответа Фитингофа… Долгие дебаты предыдущей ночи принесли свои плоды, потому что теперь Швайниц согласился поставить подпись без дополнительного согласия начальника… В два часа дня все было готово для подписания. Для этой цели была организована третья и последняя встреча командования союзников с немецкими эмиссарами в торжественной обстановке Королевского летнего дворца».

Подписание первой германской капитуляции во Второй мировой войне было решено сохранить в строгом секрете. Тем не менее была приглашена небольшая группа выбранных по жребию британских и американских репортеров. «Были установлены кинокамеры и осветительная аппаратура. У прибывших журналистов взяли обещание сохранять абсолютную секретность, пока не будет официального объявления о капитуляции, которое могло появиться, лишь когда она произойдет реально, то есть 2 мая. Эту договоренность репортеры честно выполнили». Попробовали бы они не выполнить: в США и Англии была тогда жесткая военная цензура.

«Американские, британские и русские офицеры стояли по одну сторону комнаты. Всего здесь было одиннадцать высокопоставленных американских и британских генералов и адмиралов, один русский генерал со своим переводчиком, трое высших офицеров-союзников, небольшая группа журналистов и радиорепортеров». Оба германских эмиссара подписали пять копий акта, затем британский генерал Морган поставил свою подпись и в 14.17 закрыл церемонию.

Условия капитуляции касались только военных вопросов. Сдавшиеся войска должны были оставаться на своих позициях до дальнейшего распоряжения союзного командования. Соглашение вступало в силу 2 мая, когда более миллиона немцев, еще остававшихся к югу от Альп, должны были сдаться англо-американцам.

В своей резиденции в Чекерсе после ужина Черчилль смотрел фильм «Микадо» – британский мюзикл из жизни средневековой Японии, – когда раздался звонок от фельдмаршала Александера. Он сообщил, что немецкие армии в Италии безоговорочно капитулировали. А войска Эйзенхауэра вышли к Дунаю в районе Линца. Хорошие новости были и от фельдмаршала Монтгомери – 8-й корпус 2-й британской армии генерала Демпси форсировал Эльбу. Ее фланг слева прикрыл американский 18-й корпус 9-й американской армии Симпсона, осуществивший одновременное форсирование несколько южнее.

Черчилль немедленно информировал Сталина: «Я только что получил телеграмму от фельдмаршала Александера о том, что после встречи, на которой присутствовали Ваши офицеры, немцы приняли представленные им условия безоговорочной капитуляции и направляют наиболее важные статьи документа о капитуляции генералу фон Фитингофу, прося указать день и час, когда могут быть закончены военные действия. Поэтому кажется, что все германские силы к югу от Альп капитулируют почти немедленно».

Черчилль слегка забегал вперед. Не все окажется так просто.

И Сталин тоже припас для западных союзников новость. Вечером московское радио объявило, что после вступления советских войск в Вену создано временное австрийское правительство. Черчилль в очередной раз выразит протест, и его поддержит Трумэн: с западными союзниками никто не советовался по его составу; им даже не позволили направить делегацию в город. Но Сталин тоже не мог припомнить, чтобы кто-либо из союзников хоть раз поинтересовался его мнением о составе хоть одного правительства, создаваемого в зонах действий западных войск. Завязывался еще один узел разногласий.

В работе учредительной конференции Объединенных Наций в Сан-Франциско в тот воскресный день был выходной. Чехословацкий министр иностранных дел Ян Масарик расскажет американскому послу в СССР Авереллу Гарриману о своей воскресной автомобильной прогулке по Калифорнии вместе с Молотовым. Масарик восхищался красотами и качеством домов трудящихся, на что Молотов заметил:

– Подумайте, как бы мы изменили эту страну, если могли бы организовать ее жизнь.

Глубочайшее впечатление на Молотова произвело посещение верфи Кайзера, где строились крупнейшие военные корабли, включая авианосцы. Там, говорил Молотов, он впервые наглядно ощутил мощь американского государства.

Он, как и Ленин, всегда считал, что Америка лучше других подходит для построения социализма.

Мгновение 19

30 апреля. Понедельник

Знамя Победы

30 апреля 1945 года навсегда вошло в историю человечества как день, когда над поверженным рейхстагом взвилось красное Знамя Победы.

Война продолжалась. Но это мощное событие стало символической финальной точкой битвы за Берлин и крушения гитлеровского рейха.

Казалось бы, мы знаем все и о штурме рейхстага, и о Знамени Победы. Но до сих существует несколько версий того, когда, каким образом, где конкретно взвилось Знамя Победы и даже – сколько всего таких знамен было. Очевидцы событий того дня, как мы сейчас увидим, и те расходятся в ответах.

Например, вопрос о времени водружения Знамени Победы. Даже в «Воспоминаниях и размышлениях» маршала Жукова он запутан. Буквально на одной странице там есть два различных указания. Одно: «Командующий 3-й ударной армией генерал В. И. Кузнецов, лично наблюдавший за историческим боем взятия рейхстага, около 15.30 позвонил мне на командный пункт и радостно сообщил:

– На рейхстаге реет наше Красное знамя! Ура, товарищ маршал!»

И второе: «В 21 час 50 минут сержант М. А. Егоров и младший сержант М. В. Кантария водрузили врученное им Военным советом армии Красное знамя над главным куполом рейхстага».

30 апреля 1945 года по всесоюзному радио, вещавшему также на зарубежные страны, было передано сообщение, что в 14 часов 25 минут над рейхстагом водружено Знамя Победы. Эта новость зажила своей жизнью. Вот только непосредственные участники штурма рейхстага это время – 14.25, ставшее как бы официальным, не подтверждают.

Разобраться в обстоятельствах этого исторического события нам помогут его непосредственные участники, не раз вспоминавшие с боевыми товарищами этот незабываемый для них, да и для всех нас день.

Общую картину давал Георгий Константинович Жуков: «За рейхстаг шла кровопролитная битва. Подступы к нему прикрывались массивными зданиями, входившими в систему девятого центрального сектора обороны Берлина. Район рейхстага обороняли отборные эсэсовские части, оснащенные танками, штурмовыми орудиями и многочисленной артиллерией…

Непосредственный штурм рейхстага осуществляла 150-я стрелковая Идрицкая дивизия, во главе которой стоял опытный генерал, Герой Советского Союза В. М. Шатилов… Общий штурм рейхстага осуществлял усиленный 79-й стрелковый корпус 3-й ударной армии в составе 150-й стрелковой дивизии и 171-й стрелковой дивизии под командованием полковника А. И. Негоды и 23-й танковой бригады. Командовал корпусом талантливый командир – Герой Советского Союза Семен Никифорович Переверткин».

Разобрались? Не совсем? Тогда еще раз.

Штурм центра Берлина вели войска, как вы уже запомнили, 1-го Белорусского фронта маршала Жукова.

В состав фронта входила 3-я ударная армия генерал-полковника Василия Ивановича Кузнецова.

В нее входил 79-й стрелковый корпус генерал-майора Переверткина.

В составе корпуса были участвовавшие в штурме рейхстага 171-я стрелковая дивизия полковника Негоды и 150-я стрелковая дивизия генерал-майора Василия Митрофановича Шатилова.

В составе 150-й стрелковой дивизии действовали 756-й полк во главе с полковником Федором Матвеевичем Зинченко и 674-й полк подполковника Алексея Дмитриевича Плеходанова.

В 756-й полк Зинченко входил 1-й стрелковый батальон капитана Неустроева, чьи бойцы и пробивали путь для Знамени Победы на крышу рейхстага.

Диспозиция понятна?

Ну а теперь попробуем восстановить обстоятельства и хронологию штурма.

Генерал Шатилов имел все основания написать: «События этого долгого и трудного дня описаны многократно – участниками и очевидцами, журналистами и литераторами. Но, как это иногда бывает, чем больше пишется об одном и том же, тем больше возникает различных расхождений, неувязок, неточностей. Сказываются тут и капризы памяти (не все ведь писали по горячим следам), и субъективность восприятия (в напряженной, смертельно опасной обстановке окружающее по-разному запечатлевается в сознании людей). Не все представляли себе ситуацию в целом. Одни пользовались непроверенными источниками, другие давали волю фантазии, пренебрегая исторической достоверностью». При этом даже с некоторыми из воспоминаний комдива Шатилова не всегда соглашались его непосредственные подчиненные.

«Этот особенный, незабываемый день начинался совершенно обычно, как и все предыдущие дни битвы за Берлин, – стрельбой, грохотом взрывов, дымом пожарищ, – напишет полковник Зинченко. – Все мы с нетерпением дожидались рассвета. А он, казалось, нарочно медлил, как бы не решаясь подставлять под пули и осколки снарядов рождающийся день. Солнце еще пряталось где-то далеко за горизонтом, за нагромождениями окутанных дымом и предутренней мглой развалин, а всюду уже гремел бой».

Проснувшись с первыми лучами солнца, капитан Степан Неустроев выглянул из окна «дома Гиммлера» – Министерства внутренних дел рейха. «Перед глазами было изрытое, перепаханное снарядами огромное поле. Кое-где стояли изуродованные деревья. Чтобы лучше разобраться в обстановке, мне пришлось подняться на второй этаж.

Глубина площади, если можно было так назвать это поле, составляла метров триста. Площадь на две части рассекал канал, залитый водой. За каналом немецкая оборона – траншеи, дзоты, зенитные орудия, поставленные на прямую наводку. Около орудий копошатся люди. В конце площади трехэтажное серое здание с куполом и башнями. На первый взгляд ничем не примечательное, оно не заинтересовало меня. За ним, метрах в двухстах, виднелся огромный многоэтажный дом. Он горел, из него валил густой черный дым.

Наверное, это и есть рейхстаг! Но как до него дойти? Впереди ров, траншеи, орудия и серое здание… Я спустился в подвал и по рации доложил обстановку командиру полка. Он выслушал спокойно и коротко приказал:

– Наступать в направлении большого дома!

Я поставил перед ротами задачу: наступать левее серого здания, обойти его, выйти к горящему дому и окопаться.

Батальон приготовился к атаке… Наконец наша артиллерия открыла огонь. Площадь за каналом и серое здание затянуло дымом и пылью.

Взвилась серия красных ракет – сигнал атаки. Роты с криком “ура” бросились вперед. Но не успели пробежать и десяти метров, как противник обрушил на нас сотни тяжелых мин и снарядов. Наше “ура” потонуло в грохоте. Атака захлебнулась.

Вскоре ко мне на НП пришел полковник Зинченко. Я доложил ему, что к рейхстагу никак не могу пробиться – мешает серое здание, из которого ведется стрельба, и очень сильный огонь справа.

Федор Матвеевич подошел к окну… Он долго держал в руках карту. Смотрел в окно и опять на карту. Глаза Зинченко вдруг осветились улыбкой. Он был взволнован.

– Неустроев, иди сюда… Смотри!

Я стал на ящик рядом с командиром полка, но не понимал, чему радовался Зинченко.

– Да смотри же, Степан, внимательно! Перед нами рейхстаг!

– Где? – невольно переспросил я.

– Да вот же, перед тобой. Серое здание, которое тебе мешает, и есть рейхстаг…

Мы с Гусевым смущенно переглянулись. Полковник Зинченко ушел на КП полка докладывать обстановку командиру дивизии генералу Шатилову. На прощание сказал:

– Готовить батальон к штурму рейхстага!»

Полковник Зинченко внимательно изучил поле боя: «При свете дня мы могли теперь детально рассмотреть рейхстаг и подступы к нему. Он был, казалось, совсем рядом. У парадного входа – массивные колонны. Сверху – огромный каркас купола. Окна в рейхстаге заложены кирпичом. В них оставлены лишь небольшие отверстия, служившие гитлеровцам амбразурами…

Из четырех входов в рейхстаг главный – западный. Он вел, как оказалось, в овальный вестибюль, из которого был вход в зал заседаний. Всего в рейхстаге кроме большого зала заседаний и залов для заседаний фракций насчитывалось более 500 различных комнат и помещений, просторные подвальные помещения.

Перед зданием проходили две траншеи, соединенные между собой и с рейхстагом ходами сообщения. Дверь парадного входа не была забаррикадирована. Стены рейхстага изрядно поковырены снарядами, минами, пулями. Площадь перед фасадом сплошь изрыта воронками от бомб и снарядов, загромождена разбитыми, обгорелыми автомашинами, орудиями, танками, бронетранспортерами. От северо-восточной части центрального парка Тиргартен почти повсеместно остался только перепаханный воронками пустырь, усеянный обугленными обломками деревьев, так и не успевших зазеленеть.

Правее от рейхстага виднелись Бранденбургские ворота. До них от нас метров 600. В этом районе мы заметили зарытые в землю танки и пулеметные точки под железобетонными колпаками. Левее рейхстага – метрах в 500 от нас, за излучиной Шпрее, – квартал иностранных посольств. Там также были зарыты танки и самоходки. Справа от нас метрах в 600, на южной окраине Тиргартена, установлены три зенитные батареи – 18 орудий, приспособленных для стрельбы по наземным целям. Все эти огневые средства прикрывали подступы к рейхстагу.

В 300 метрах южнее Бранденбургских ворот – имперская канцелярия. Там, в бункере, еще досчитывал свои последние минуты главный фашистский преступник – Гитлер. Всего лишь 800 метров от нас. Но тогда, 30 апреля, мы этого не знали. А жаль. Могли бы попробовать и туда постучаться. Сил для этого у нас имелось вполне достаточно… На подступах к рейхстагу и в самом здании оборонялись остатки разгромленных батальонов фольксштурмистов и переброшенный сюда сборный батальон эсэсовцев, моряков-курсантов, летчиков и пехотинцев».

Неустроев так же внимательно рассматривал рейхстаг – глазами человека, которому сейчас его придется штурмовать: «По внешнему виду рейхстаг неказист. Три этажа, четыре башни, в центре купол, а на куполе шпиль. Окна и двери замурованы красным кирпичом, это видно очень отчетливо. На месте окон и дверей оставлены амбразуры. Я приложил к глазам бинокль – в амбразурах стволы пулеметов. Насчитал их до двадцати. “Вот тебе и рейхстаг, – рассуждал я про себя, – настоящая крепость”.

Противник из рейхстага и справа, из Кроль-оперы, хлестал свинцом. Вскоре фашисты открыли огонь из артиллерии и тяжелых минометов, но их снаряды с воем пролетали над нами и рвались где-то позади, в районе моста Мольтке, через который командование срочно перебрасывало к нам танки, артиллерию и гвардейские минометы “катюши”.

В воздухе показались наши самолеты. Они шли широким фронтом. У Бранденбургских ворот в парке Тиргартен содрогнулась земля. Огонь противника по мосту Мольтке прекратился. Через несколько минут у “дома Гиммлера” появились десятки наших Т-34, за ними тягачи тянули тяжелые орудия. Вслед шли “катюши”».

Шатилов и Негода получили решение командира корпуса генерала Переверткина на 30 апреля: «150-я стрелковая дивизия во взаимодействии со 171-й штурмом овладевает рейхстагом». Шатилов дал приказ своим полкам, позвонил Зинченко:

– 756-й полк наступает на главный вход и во взаимодействии с 674-м полком овладевает рейхстагом. Начало артподготовки в тринадцать часов, атака – в тринадцать тридцать. Вашему полку ставлю особую задачу: установить Знамя Военного совета армии над рейхстагом. Плеходанов сейчас придет к вам, организуйте с ним взаимодействие в подготовке и проведении штурма рейхстага.

И в этот момент немцы пошли в контратаку, открыв огонь по позициям 2-го батальона 756-го полка, который с вечера выдвинулся в сторону рейхстага и залег перед захваченным у противника оборонительным рвом. Одновременно Зинченко заметил, «как из-за Шпрее, из квартала иностранных посольств, к рейхстагу выдвигается до десятка танков и самоходок. Заняв огневые позиции по набережной Рейхстаг-уфер, они также открыли огонь. Заговорили и огневые точки из рейхстага. Под прикрытием этого огня из-за северной части рейхстага высыпало до двух батальонов пехоты, которые, приняв боевой порядок, двинулись в атаку на позиции 2-го батальона.

Натиск гитлеровцев был яростным. Они, по всей видимости, намеревались смять 2-й батальон, закрепившийся вдоль рва… Положение становилось угрожающим… Помощь подоспела вовремя. Разведчики, саперы и “сборная” Новинского внезапным ударом во фланг внесли в ряды гитлеровцев смятение. Еще натиск – и враг начал поспешно отходить, стремясь как можно быстрее укрыться за рейхстагом…»

В 8 часов утра на командный пункт Зинченко пришел Плеходанов, которому самому пришлось только что отбивать атаку с южной окраины Тиргартена.

– Очумели фашисты совсем – лезут как сумасшедшие.

«Подошел заместитель командира 23-й танковой бригады подполковник М. В. Морозов с командирами танковых батальонов майором И. Л. Ярцевым и капитаном С. В. Красовским, тут же был командир артгруппы майор Г. Г. Гладких… Сначала обсудили общую обстановку, затем перешли непосредственно к плану штурма рейхстага», – продолжает Зинченко. Рассмотрев все варианты, приняли решение штурмовать со стороны ближайшего для дивизии – западного, парадного фасада. «Его расположение обеспечивало нашим подразделениям широкий фронт атаки и самую полную огневую поддержку, – замечал Зинченко. – К тому же и для дела, по которому мы оказались здесь, годился, как кто-то пошутил, только парадный вход».

Боевой порядок атакующих подразделений – эшелонированный в глубину. Я решил атаковать главный вход в рейхстаг силами своего 1-го батальона, который, ворвавшись в здание, очищает его северо-восточное крыло. 2-й батальон остается на месте с задачей прикрывать атакующие подразделения слева от возможных контратак противника из квартала иностранных посольств. Подполковник Плеходанов силами батальона Давыдова намеревался ворваться в рейхстаг через депутатский вход и очистить юго-восточную часть здания. Остальные два батальона 674-го полка прикрывают атакующих справа и отбивают возможные атаки противника из района Бранденбургских ворот и южной окраины Тиргартена…

На прямую наводку решено было поставить 89 орудий, около 40 танков и 6 самоходных 122-миллиметровых артустановок – всего свыше 130 единиц. Орудия прямой наводки имели задачу проделать проломы в окнах и уничтожить огневые точки в рейхстаге. Артиллерийская группа должна была подавить огневые средства противника в районах Бранденбургских ворот и квартала иностранных посольств…

Договорились о сигналах. Начало артподготовки – залп реактивных минометов, сигнал атаки – серия красных ракет. Этот же сигнал для артиллеристов означал перенос огня в глубину. О контратаках противника решено было оповещать серией зеленых ракет.

Когда все вопросы были обсуждены и согласованы, мы сверили время. Это была как бы торжественная минута молчания.

Тут же мы доложили о выработанном решении комдиву. Он внимательно выслушал и в ответ коротко сказал:

– Добро!..

После этого мы с Плеходановым вышли во двор и сфотографировались на память».

Батальон Неустроева получал пополнение, которое весьма обрадовало капитана. «Из штаба полка пришел старший сержант Сьянов. Два дня назад его ранило, но ранение оказалось легким, и он находился в санбате дивизии. Приходу Сьянова я был рад. Мало кто уцелел из ветеранов батальона. А тут старый знакомый!.. Он мне рассказал, что сегодня утром все тыловые подразделения дивизии облетел слух, что батальон Неустроева уже чуть ли не взял рейхстаг. Вот Сьянов и заторопился. Врачи не отпускали. И тогда он просто сбежал.

Позвонил помощник начальника штаба полка майор Андрей Логвинов и сообщил, что нужно немедленно направить в штаб кого-нибудь из офицеров, чтобы получить пополнение… Я решил направить Сьянова. Он хотя и старший сержант, но мог в боевой обстановке заменить офицера. Через час Сьянов привел около ста человек.

В это время в батальоне насчитывалось триста пятьдесят человек. Пополнение казалось солидным, тем более что наполовину состояло из фронтовиков, вернувшихся после ранения из госпиталя. Остальные были в основном юноши лет восемнадцати…

Из пополнения сформировали первую роту, ее командиром я назначил Сьянова. Взводы и отделения возглавили бывалые солдаты. Подбирались они просто по внешнему виду. Смотришь – пожилой, фронтовик, неплохая выправка, говоришь: “Будешь командовать первым взводом. А ты – вторым, а ты – третьим”».

Напоминаю, это рассказ 22-летнего капитана Неустроева.

В 9 часов полковник Зинченко собрал командиров батальонов и подразделений приданных частей. «Я довел до них задачу и план действий, сообщил время начала артподготовки и штурма рейхстага, а также сигналы.

В это время вошел подполковник Иван Ефимович Ефимов и внес Знамя Военного совета армии, врученное нам 26 апреля. Знамя расчехлили и развернули так, чтобы его могли видеть все, кто находился на КП.

Никто тогда, естественно, не думал, что это знамя войдет в историю Великой Отечественной войны как Знамя Победы, но все понимали, что это знамя необычное. Встав у него, я с волнением обратился к присутствующим. Говорил, что право на это знамя наш полк и помогавшие нам части завоевали в жестоких испытаниях мужеством и героизмом своих бойцов и офицеров… Мы должны водрузить это знамя над рейхстагом!

В ответ грянуло “ура” всех, кто был при этом на КП полка…

Подходили и занимали огневые позиции танки, выкатывали на прямую наводку орудия артиллеристы, пополнялись запасы боеприпасов…»

Примерно в 10 утра Зинченко распорядился: «Офицеру разведки полка капитану В. И. Кондрашову взять двух лучших разведчиков и прибыть с ними на КП. Тут им будет вручено Знамя Военного совета армии для водружения его на куполе рейхстага.

Миновало несколько минут, и разведчики уже стояли передо мной, но не два, а… целый взвод!.. Я удивленно и несколько даже сердито взглянул на Кондрашова: неужели непонятно был отдан приказ? Кондрашов так же молча ответил мне взглядом, едва заметно передернул плечом: попробуйте, дескать, сами выбрать двоих лучших, разведчики – все как один, каждый достоин высокой чести…

Кондрашов долго посматривал то на меня, то на разведчиков, так, как будто получил неразрешимую задачу. Затем с сожалением вздохнул, еще раз оглядел своих орлов и решительно, твердым голосом приказал:

– Егоров и Кантария! К командиру полка!..

Я подозвал Егорова и Кантария к себе ближе, подвел к окну:

– Вот перед вами рейхстаг, всмотритесь в него хорошенько. Купол видите?

– Так точно, товарищ полковник.

– Ваша задача – установить на этом куполе Знамя Военного совета армии.

Я хорошо понимал и чувствовал, как волнуются в этот момент оба разведчика, хотя и стараются не подавать вида.

– Будет выполнено, товарищ полковник! – ответили они в один голос.

Я вручил им знамя, крепко пожал руки…»

В ротах из рук в руки передавались боевые листки с призывом «Даешь рейхстаг!». Артиллеристы и минометчики писали на снарядах и минах: «По рейхстагу!»

И бойцы делали свои знамена, как в батальоне Неустроева. «Кроме знамени политотдела армии мы имели еще и красные флажки, которые по инициативе парторгов и комсоргов рот сделали сами солдаты. Флажков было много – на каждое отделение по одному, а то и по два… Высокий боевой порыв людей внушал уверенность, что атака завершится успешно. Воины жили одной мыслью – взять рейхстаг…

Все подвалы угловой части “дома Гиммлера” заняли незнакомые мне офицеры – артиллеристы, танкисты. Они устанавливали стереотрубы, налаживали связь по телефону и рациям. Подвалы походили на муравейник. Кого только там не было! И корреспонденты, и кинооператоры, какие-то представители из Москвы».

К 12 часам части генерала Шатилова заняли исходное положение. Сам он напишет: «Со второго этажа “дома Гиммлера” на рейхстаг смотрели “катюши” и стволы пушек-сорокапяток батареи капитана Сергея Винокурова и огневого взвода старшего лейтенанта Тарасевича. На открытых позициях перед Кёнигплацем находились орудийные расчеты из полка Константина Серова, дивизионов Ильи Тесленко и Магомета Найманова, из батарей Дмитрия Романовского и Ивана Кучерина, изо всех артиллерийских подразделений 756-го и 674-го полков…

Ров крепко беспокоил и Плеходанова, и Зинченко. Был он достаточно широк и, по-видимому, глубок. Мостков через него почти не уцелело – остались в основном железные балки и трубы. С противоположной стороны возвышалась насыпь – очевидно, отвал неубранной породы. А за ней змеились траншеи и чернели отдельные окопчики, в которых сидели немцы, занявшие позиции перед фасадом рейхстага. Преодолеть препятствие сразу всем первым эшелоном было бы очень трудно – все прилегающее ко рву пространство Кёнигплаца перекрывалось плотным огнем. Поэтому решено было выдвинуть вперед лишь несколько подразделений, чтобы они еще до начала артподготовки переправились через ров и связали боем противника, находившегося в траншеях за насыпью. Однако попытка эта не увенчалась успехом. Переправиться через ров удалось лишь немногим смельчакам из взвода разведки во главе с помкомвзвода сержантом Иваном Лысенко. Вскоре к ним присоединился и лейтенант Сорокин. Остальные подразделения залегли перед рвом.

Основные силы первого эшелона изготовились к штурму в “доме Гиммлера”. Солдаты заняли места около окон, готовые по сигналу выпрыгнуть через них на улицу.

В первом часу я доложил Переверткину, что дивизия заняла исходное положение для атаки.

– Хорошо, Василий Митрофанович, желаю быстрее водрузить Знамя над рейхстагом, – напутствовал командир корпуса.

Покинув надежные стены дивизионного НП, хорошо защищавшего от снарядов и мин, но лишавшего меня возможности увидеть своими глазами картину предстоящего штурма, я переселился на четвертый этаж соседнего дома, где расположились артиллерийские наблюдатели».

Полковник Зинченко наблюдал: «Уже затаились в казенниках орудий снаряды, наводчики в последний раз припадают к прицелам, все взгляды – в серую громадину рейхстага. Пехотинцы, изготовившиеся к атаке, также приспосабливаются для броска вперед, выбирают точку опоры для ноги, для локтя, поудобнее размещают свой личный “арсенал”. В рейхстаге уже не помогут ни танки, ни артиллерия, все будут решать автомат, винтовка, граната. Поэтому для каждого бойца наибольшая ценность – еще одна запасная обойма, еще одна граната…

До начала артподготовки – считаные минуты. Мои мысли прервал майор Казаков, протянул адресованный мне небольшой пакет. Я вскрыл его, быстро пробежал глазами листок бумаги. Похоронка! В ней сообщалось, что 26 апреля в боях за Берлин смертью храбрых погиб Алексей Матвеевич Зинченко. Мой младший брат!.. Уже третий… Владимир под Москвой, Емельян под Сталинградом, а Алеша вот здесь, в Берлине. И шесть сестер остались горькими вдовами…

Молча зажал в руке серую бумажку, взял себя в руки… Моего настроения никто не заметил, и это хорошо. Не время делиться горем, принимать соболезнования.

– Ну что, Федор Матвеевич, сейчас начинаем? – нарушает тишину майор Гладких.

– Да, сейчас будет сигнал!..»

Генерал Шатилов был само внимание: «Стрелки часов подползали к тринадцати. И вдруг бинокль дрогнул у меня в руках. Тяжелый гром сотряс воздух, прокатившись над рекой, над Королевской площадью, над всем центром Берлина. Это грянули 89 стволов, направленных на рейхстаг.

Над Кёнигплацем словно пронеслась буря. Взвились дымно-огненные смерчи, вздыбились черные фонтаны земли. Гром не прекращался. Стоя справа у окна, я наблюдал в бинокль, как дым и пыль превращаются во все более плотную завесу, через которую становится трудно различать траншеи, окопы и доты, испещрившие площадь, ров с водой и обугленные, расщепленные деревья. Надо всем этим возвышалась громада серого здания с куполом наверху… Из узких амбразур вырывались частые слепящие вспышки – рейхстаг огрызался свирепым, плотным огнем. А по нему, не умолкая, все били и били орудия прямой наводки и батареи, находившиеся на закрытых позициях на северном берегу Шпрее…

Еще не замер характерный звук первого залпа “катюш”, как из полуподвальных окон красного дома начали выскакивать бойцы 3-й роты Неустроева, 1-й и 3-й рот Давыдова. Каждый взвод держал направление по заранее намеченным ориентирам. От “дома Гиммлера” до рва – 240–300 метров. Для тренированного бойца полторы-две минуты стремительного бега. Но какие это минуты! Над Кёнигплацем, на подходах к нему воздух выл и стонал от раскаленного металла. Однако эти звуки покрывал оглушительный грохот нашей канонады. С голосом орудий 150-й дивизии слили свой голос батареи 171-й дивизии…

Прошло минут двадцать. Сейчас согласно плану батальон Неустроева должен был пробиваться к центру фасада, туда, где расположен главный вход в рейхстаг…

Тут же я соединился с Зинченко:

– Как дела, перешли ров?

– Никак нет. Ни одного мостка не уцелело. Мешает интенсивный артогонь с фланга, со стороны моста от Карлштрассе…

– Зинченко! Не допускайте, чтобы люди долго лежали! Это увеличит потери. Прикажите Неустроеву поднять их. Выводите батальон Клименкова на левый фланг, чтобы прикрыть Неустроева».

Не дожидаясь завершения артподготовки, «1-я рота под командованием старшего сержанта Сьянова оставила подвал и бросилась ко рву. С ротой пошел заместитель командира батальона по строевой части капитан Ярунов, чтобы в случае необходимости оказать помощь Сьянову. Вместе с 1-й ротой отправились также старший адъютант 1-го батальона старший лейтенант Гусев и агитатор полка капитан Прелов. 30 минут артподготовки пролетают, как одна», – замечал Зинченко.

«Бросок сьяновской роты оказался стремительным и удачным, – писал Шатилов. – Достигнув рва, бойцы с ходу преодолели его – кто по трубам и рельсам, кто вплавь. В тринадцать тридцать рота, а с нею и часть бойцов из других подразделений оказались на той стороне… На пути лежала черная, изрытая окопами, ходами сообщения и воронками земля. В траншеях и окопах засел противник. Нет, не могло тут быть такого, как иногда показывают в кино: лихой бросок в полный рост к главному входу – и все пули мимо, мимо».

Зинченко подтверждал: «13.30. Взлетает серия красных ракет, и командир 1-го батальона капитан Неустроев дает команду:

– В атаку! Вперед!

Первой преодолевает ров рота Сьянова, вслед за ней – бойцы 2-й роты Антонова.

Вокруг рейхстага оседает пыль, рассеивается дым. Становится видно, что наши артиллеристы поработали неплохо. Вместо заложенных кирпичом окон тут и там зияют черные проломы.

Казалось бы, сделано все необходимое. До рейхстага – всего каких-то 250 метров. Но не успели атакующие пробежать и 50 метров, как шквальный перекрестный огонь со стороны квартала иностранных посольств и Бранденбургских ворот бросил их на землю. Батальон залег в ямах и воронках, за разбитой вражеской техникой. Ожили и огневые точки в рейхстаге. Не то что встать во весь рост – голову поднять невозможно.

Потянулись томительные минуты выжидания и поисков выхода из сложившегося положения. Еще одна отчаянная попытка атаковать. Поднятые наступательным порывом и примером самых отважных, вновь бросаются вперед роты и вновь вызывают на себя смертоносный огонь. И снова приходится залечь».

До этого момента кардинальных расхождений в описании обстоятельств штурма рейхстага у его участников нет. Дальше они появляются. Читаем у Жукова: «30 апреля… в 14 часов 25 минут войсками 3-й ударной армии (командующий генерал-полковник В. И. Кузнецов, член Военного совета генерал А. И. Литвинов) была взята основная часть здания рейхстага». И через страницу: «В 14 часов 25 минут батальон старшего лейтенанта К. Я. Самсонова 171-й стрелковой дивизии, батальон капитана С. А. Неустроева и батальон майора В. И. Давыдова 150-й стрелковой дивизии ворвались в здание рейхстага. Но и после овладения нижними этажами рейхстага гарнизон противника не сдавался. Шел ожесточенный бой внутри здания».

Как мы помним, доносил Жукову в 15.30 о Красном знамени над рейхстагом и командующий 3-й ударной армией Кузнецов. Маршал приводил и свои ответные слова, обращенные тогда к Кузнецову:

«– Дорогой Василий Иванович, сердечно поздравляю тебя и всех своих солдат с замечательной победой. Этот исторический подвиг вверенных вам войск никогда не будет забыт советским народом. А как дела с рейхстагом?

– В некоторых отсеках верхних этажей и в подвалах здания все еще идет бой, – сказал В. И. Кузнецов».

Шатилов в мемуарах подтверждал информацию о проникновении наших бойцов в рейхстаг в это время. «В 14 часов 25 минут к входу с южной стороны здания (депутатскому входу) бросились солдаты из роты Греченкова… (Они) первыми очутились у двери. Кто-то рванул ее на себя. Она оказалась незапертой! Это был единственный незамурованный ход, через который гарнизон рейхстага поддерживал связь с внешним миром… В это же время рота Сьянова поднялась и кинулась к ступеням триумфального входа… Я видел, как над ступенями у правой колонны вдруг зарделось алым пятнышком Знамя. И тут же, в 14 часов 30 минут, я принял почти одновременно два доклада – от Плеходанова и Зинченко:

– Полторы наши роты ворвались в рейхстаг! – доложил один. Время – четырнадцать двадцать пять.

– В четырнадцать двадцать пять рота Сьянова ворвалась в главный вход рейхстага! – доложил другой.

У колонны, справа от входа, я увидел красное полотнище. А вскоре об этом доложил и Зинченко».

Вот только люди, которые в тот день были в рейхстаге, уверяют, что попали туда позже. В воспоминаниях Неустроева вы ни строчки не найдете, что его бойцы уже днем были в рейхстаге.

В журнале боевых действий 150-й дивизии за 30 апреля 1945 года записано: «В 13 часов началась артподготовка. Продолжалась 30 минут. Штурм успеха не имел. В 18.00 повторный штурм рейхстага».

Вот свидетельства участников штурма. Касьян Сергеевич Санкул, командир взвода связи 1-го батальона: «Рота Сьянова и мы, четыре связиста, тянувшие связь в рейхстаг, ворвались в него в 18 часов или в 18 часов 30 минут 30 апреля. Тогда на часы мы не особенно посматривали, хотя у нас было их много. Трофейные, швейцарские, захваченные в районе дома министерства финансов».

Иван Алексеевич Крымов, начальник артиллерии 756-го полка: «1-й батальон нашего полка ворвался в рейхстаг в 18 часов 30 минут. Такое не забывается». Алексей Матвеевич Прелов, политрук: «В рейхстаг я пришел вслед за 1-м батальоном. Времени было где-то около 19 часов».

Наконец, Зинченко, командир полка. Он давал ответ на вопрос, откуда взялось 14.25: «Всему виной поспешные, непроверенные донесения. Возможность их появления была не исключена. Бойцы подразделений, залегших перед рейхстагом, несколько раз поднимались в атаку, пробивались вперед в одиночку и группами. Вокруг все ревело и грохотало. Кому-то из командиров и могло показаться, что его бойцы если еще не достигли, то вот-вот достигнут заветной цели. Особенно твердым было такое убеждение у каждого из нас в самом начале штурма, когда еще не вполне представлялось, какое сопротивление способен оказать противник. Вот и полетели по команде донесения. Ведь всем так хотелось быть первыми!..

Именно такое донесение дошло до штаба корпуса и сразу же без проверки было передано выше – в штаб фронта. Маршал Жуков прислал в ответ телеграмму, в которой объявлял благодарность всем участникам штурма.

На КП дивизии, как по мановению волшебной палочки, появились журналисты, фоторепортеры, все они рвались в рейхстаг. А до него оставались хотя и считаные, но все еще не преодоленные десятки метров… Документы и фундаментальные военно-исторические исследования свидетельствуют, что только после повторного штурма в 18 часов 30 апреля наши подразделения ворвались в рейхстаг… В разгар боя вряд ли кому придет в голову хронометрировать и записывать каждый шаг, если это не является прямой обязанностью. Однако и забыть о том, когда произошло такое событие, также невозможно».

Зинченко утверждал, что основанием для ошибки стало вот это донесение начальника штаба 150-й стрелковой дивизии полковника Дьячкова начальнику штаба 79-го стрелкового корпуса: «Доношу, в 14.25 30.4.45 г., сломив сопротивление противника в кварталах северо-западнее здания рейхстага, 1 сб 756 сп и 1 сб 674 сп штурмом овладели зданием рейхстага и водрузили на южной его части Красное знамя». Переверкин доложил это Кузнецову, тот Жукову, тот Сталину.

И то время, которое было указано в рапорте штаба 150-й дивизии, доложено Жуковым в Москву и объявлено по радио, закрепилось. Полагаю, не мог Шатилов в 1975 году, когда выходили его мемуары, написать, что сведения из воспоминаний маршала Жукова и канонических историй войны не совсем точны, потому что штаб его дивизии поспешил с рапортом. Или комдив действительно запомнил события так, как они описаны.

Отсюда и история о двух прорывах внутрь рейхстага – сначала в 14.25, а затем – после шести вечера.

Осада здания продолжалась. «15 часов, а подразделения не продвинулись ни на метр, – свидетельствовал Зинченко. – Срочно нужны решительные меры.

В это время из-за северо-восточной части рейхстага гитлеровцы вновь перешли в контратаку. Они развернулись двумя ровными цепями человек по 500 в каждой при поддержке танков и самоходок. Шли во весь рост, непрерывно стреляя из автоматов. Шли с исступленностью фанатиков, не обращая внимания на наш огонь…

В это же время разгорелся бой справа. Это полк Плеходанова отбивал контратаку противника с южной части Тиргартена. Снаряды и мины кромсали вражеские цепи, но гитлеровцы шли и шли вперед, будто загипнотизированные, будто лунатики.

Снова зовут к телефону. Звонит комдив:

– В чем дело? Почему задерживаетесь с рейхстагом?

– Противник контратакует, товарищ генерал. И рейхстаг сопротивляется отчаянно…

– Отбить контратаку, и не мешкая, – вперед!

Беспокойство комдива понятно. Победного завершения штурма рейхстага с нетерпением ждали не только в штабе дивизии… Атака гитлеровцев, натолкнувшись на стойкость наших воинов, на наш массированный огонь, стала выдыхаться и вскоре совсем захлебнулась…

Тем временем на правом фланге полк Плеходанова также отразил контратаку, нанеся большие потери гитлеровцам. Батальон капитана В. И. Давыдова из этого полка вышел справа к 1-му батальону нашего полка. Слева к рейхстагу вышел батальон старшего лейтенанта К. Я. Самсонова из 380-го стрелкового полка 171-й дивизии. Наше положение сразу же значительно улучшилось. Установилась локтевая связь с соседями, исчезла, по сути, угроза контратаки из района иностранных посольств…

Все как-то вдруг стихло. Только дымились свежие воронки на поле боя…

Снова звонит генерал Шатилов:

– Почему ничего не докладываете? Ваши люди уже в рейхстаге?

– Наших людей в рейхстаге пока еще нет, – несколько озадаченный вопросом генерала, отвечаю я. – Батальоны лежат в ста пятидесяти метрах от него. И мой полк, и полк Плеходанова все это время отражали контратаки, а 380-й полк только что вышел к нам слева, – докладываю обстановку. – Лишь сейчас появилась реальная возможность продолжать штурм. Но необходима поддержка артиллерии. Нужен десяти-пятнадцатиминутный, но сильный артналет. Прошу разрешения провести его.

– А если все-таки в рейхстаге действительно наши люди?

– Их там нет, товарищ генерал.

– Хорошо, десятиминутный артналет разрешаю. Начало в семнадцать пятьдесят. Готовьтесь к штурму».

Шатилов писал: «Между шестнадцатью и восемнадцатью часами я захлебывался от телефонных разговоров. Звонок от Зинченко. Звонок от Плеходанова. Оба сообщают: снова атаки от Карлштрассе и от Бранденбургских ворот. Немцы явно пытаются пробиться навстречу друг другу, чтобы соединиться и деблокировать рейхстаг…

Доклады, доклады… Сплошной поток информации. Я с трудом успевал переваривать ее. Голова прямо-таки гудела, протестуя против хронического недосыпания последних дней».

В воспоминаниях маршала Жукова читаем: «В 18 часов был повторен штурм рейхстага. Части 150-й и 171-й стрелковых дивизий очищали от противника этаж за этажом».

Вечерний штурм капитан Неустроев запомнил хорошо: «Наступил вечер. Зинченко по телефону приказал:

– Через пятнадцать минут атака. Жду доклад из рейхстага…

Еще до звонка командира полка я подозвал капитана Ярунова и старшего сержанта Сьянова…

– По сигналу поведете роту в атаку. Вторая и третья роты действуют слева, вместе с ними ворветесь в рейхстаг!

Они слушали молча и внимательно.

– Понятно, товарищ комбат.

– В добрый путь. Надеюсь встретить вас в рейхстаге…

Несколько минут не отходил от окна Сьянов. Он намечал и запоминал ориентиры: слева – трансформаторная будка, справа – маленький домик, в центре – афишная тумба…

Роты удалось довести до полного штатного состава. Полковник Зинченко к 18.00 пополнил батальон за счет тыловых подразделений полка. Вопросы взаимодействия с танкистами и артиллеристами отработали. В успехе штурма лично я, как командир батальона, не сомневался».

И вот новый штурм. Шатилов наблюдал: «17 часов 50 минут. Снова необычайной силы грохот потряс все вокруг. Это заговорили сто с лишним орудийных стволов дивизии и корпуса. Огонь прямой наводки молотил по уцелевшим батареям перед рейхстагом, по вражеским позициям на флангах. Несколькими залпами “катюш” были накрыты в районе Бранденбургских ворот неприятельские танки и самоходки… Кёнигплац окончательно заволокло дымом и пылью, поднявшимися до самой крыши рейхстага. И уже одно это говорило о силе и ярости артиллерийского огня. От плотной мглы, пропитавшей воздух, день становился похожим на вечер».

Лишь только заговорила артиллерия, бойцы 1-й роты батальона Неустроева бросились перебежками к ближайшей траншее. Сам капитан запомнил:

«– Огонь! Огонь! Огонь! Огонь по рейхстагу! – слышу со всех сторон команды артиллерийских офицеров…

Вскоре команды потонули в грохоте. Было видно только, как командиры открывали и закрывали рты.

Налет получился короткий, но ошеломляющий. И вот рота Съянова рванулась к рейхстагу. Она перескочила через канал, но там ей пришлось сразу залечь.

Перед атакой, как я уже упоминал, по инициативе коммунистов и комсомольцев в батальоне приготовили красные флаги разной величины и формы. Каждое отделение имело их по одному, а то и по два. И теперь десятки красных флажков развернулись по всей цепи атакующего батальона. Каждому воину хотелось, чтобы именно его солдатский флажок первым оказался в фашистском рейхстаге. Это был массовый героизм, и не имелось такой силы, которая смогла бы остановить советских воинов на пути к победе…

В то же время мой заместитель по политчасти лейтенант Берест поднялся во весь свой богатырский рост, и вместе с Антоновым они увлекли за собой вторую роту, которая с утра лежала на площади, прижатая к земле плотным огнем. Рота стремительно ринулась к рейхстагу.

Капитан Ярунов – мой заместитель по строевой части – поднял в атаку 1-ю роту. Лейтенант Ищук выскочил из воронки, повернулся к атакующей цепи своей 3-й роты, и с криком: “За родину! Вперед!” – устремился к парадному подъезду».

Старший сержант Илья Яковлевич Сьянов, командир 1-й роты, вспоминал: «Перебегая от воронки к воронке, укрываясь за поваленными деревьями и за подбитой техникой врага, перелезая через завалы, переползая по-пластунски открытые места, мы метр за метром приближались к рейхстагу. Дважды меня задело осколком, но было не до перевязок. Дожить до такой минуты! Думал ли я, бухгалтер из Семиозерок Кустанайской области, что поведу роту на штурм немецкого парламента».

Один из солдат батальона скажет: «Стреляло каждое окно, каждый камень. Мы приближались к рейхстагу перебежками, ползли по-пластунски, укрывались в воронках, окапывались в них, но упрямо шли вперед и вперед. Никто не хотел задерживаться. Все понимали, что возьмем рейхстаг – конец боям в Берлине.

Бой за рейхстаг был самым тяжелым из всех, в которых мне довелось участвовать».

Первая рота стремительным броском достигает парадного входа в рейхстаг. «В бинокль хорошо видно, как справа и слева от входа сосредоточиваются, прижимаясь к стенам, бойцы, – писал Неустроев. – Один прыжок – и уже можно ворваться внутрь. Но попробуй-ка появись там – внутри затаились гитлеровцы, ждут наготове. Сразу же получишь в упор пулеметную или автоматную очередь. Нужно действовать быстро, смело, но с умом.

Вот у двери распрямляется богатырская фигура. Это Сьянов.

– А ну, ребята, давай поднажмем! Дадим жару фашистам! Для профилактики вместе гранатами, вы – влево, вы – вправо, вы – прямо – огонь! – гремит его голос.

Гранаты с треском рвутся где-то под гулкими сводами вестибюля. А Сьянов приказывает:

– Еще наддай, ребятки, еще! Веселее, гранат не жалей! Не ночевать же нам на дворе!..

Получилась настоящая “артподготовка” с помощью “карманной артиллерии”. Лишь только прогремел последний взрыв, Сьянов скомандовал:

– А теперь за мной, вперед! Дружно! Всем вести на ходу огонь!

Коммунист Илья Сьянов первым бросается к входу, за ним – вся рота. Вместе с командиром врываются в дверь бойцы Николай Бык, Иван Богданов, Валентин Островский, Иван Прыгунов…»

Вот как запомнился рывок внутрь рейхстага рядовому Николаю Степановичу Быку: «Взбежав по ступеням, я бросился в пролом. После света в полумраке не увидел никого. Как учили меня перед атакой, дал вокруг себя очередь из автомата. И только после этого увидел совсем рядом вжавшегося в угол целехонького немецкого солдата. Он сильно перепугался и не пытался сопротивляться. Я тут же спросил его (немецкий пришлось выучить за время оккупации), какие помещения расположены рядом с входом, куда ведут лестницы и коридоры, кто и где держит оборону. Он ответил. Сказал, что в соседних комнатах обороняется несколько подразделений, но главные силы находятся в подвале.

Пока я спрашивал его, мимо меня пробежало много людей. Узнав все, что, по моему мнению, было нужно, я бросился разыскивать Сьянова, чтобы доложить ему обстановку…»

И вновь воспоминания Неустроева: «Справа к рейхстагу бежали бойцы батальонов нашей дивизии капитана Василия Давыдова и майора Якова Логвиненко, слева – батальона старшего лейтенанта К. Самсонова из 171-й стрелковой, но им пока достичь рейхстага не удалось…

В то же время, когда соседние батальоны вели бои на флангах, на первом этаже рейхстага наши штурмующие роты встретили яростное сопротивление противника. Фашисты обрушили пулеметный и автоматный огонь не только на атакующих, но и на те многочисленные комнаты и длинные коридоры, в которые еще не вошли наши солдаты.

Это был огонь обреченных, потерявших рассудок людей, от которого мы, впрочем, не несли особых потерь. Удар же наших подразделений был мощным и организованным, и враг, не выдержав такого стремительного натиска, стал отступать. Мы занимали одну за другой комнаты, коридоры и залы.

Наконец слышу долгожданный звонок телефонного аппарата. Хотя прошло менее часа, но это время показалось вечностью. Звонил из рейхстага капитан Ярунов. Он коротко доложил: “Новый наблюдательный пункт батальона готов, роты и отдельные штурмовые группы ведут бой в глубине рейхстага, но бой утихает, слышны только отдельные автоматные очереди да иногда разрывы гранат”.

– Батальон в рейхстаге. Перемещаюсь! – доложил я командиру полка».

Неустроев добрался до рейхстага. «Вокруг темно. Стрельбы никакой. Тишина. Она тревожила. Мы понимали, что это лишь временное затишье…

Я пришел к выводу, что продвигаться дальше в глубь здания сейчас рискованно. В темноте в многочисленных комнатах можно распылить батальон. А вдруг немцы пойдут в контратаку? Находимся-то в самом рейхстаге. Решил держать роты компактно. И не ошибся. Как вскоре выяснилось, в подземных помещениях рейхстага готовился к контратаке значительный гарнизон фашистов».

На КП полка Зинченко следил за каждым шагом атакующих: «В считаные минуты в рейхстаге – весь 1-й батальон. Вместе с 3-й ротой в рейхстаг вошли Гусев, Берест, а вскоре также капитаны Прелов и Матвеев.

К парадному входу бегут разведчики, Егоров и Кантария со знаменем, вот они поднимаются по ступеням и исчезают в дверях!..

1-й батальон нашего полка дружно поддержали воины 1-го батальона капитана В. И. Давыдова из 674-го полка. Здесь с самого начала штурма рейхстага решительно и отважно действовала, находясь все время на самом острие атаки, группа бойцов, возглавляемая лейтенантом Р. Кашкарбаевым.

Дружно прогремело общее “ура”, неудержимой получилась атака. Первые батальоны 756-го и 674-го полков в полном составе ворвались в рейхстаг и завязали бой внутри здания. На колоннах у главного входа, а вскоре и в окнах рейхстага появляются красные флаги и флажки.

Воспользовавшись замешательством противника, ошеломленного и отвлеченного мощной атакой главного и депутатского входов, вслед за батальонами 756-го и 674-го полков в рейхстаг через северный вход ворвался батальон старшего лейтенанта К. Я. Самсонова из 380-го полка 171-й дивизии».

Шатилов писал: «Теперь бой вспыхнул с новой силой. Руководили им заместитель Зинченко майор Александр Владимирович Соколовский, комбаты Давыдов и Неустроев. Впрочем, сказать, что это руководство велось по всем правилам, было бы преувеличением. Действия людей в огромном здании распались на отдельные схватки. Группы, часто разобщенные, плохо ориентирующиеся в лабиринтах коридоров и залов, начали пробиваться на второй этаж. Решающую роль приобретала инициатива этих групп и каждого солдата. Как только Неустроев вошел в рейхстаг, между ним и НП полка сразу же была установлена телефонная связь».

Зинченко: «Бой в рейхстаге вспыхнул с первых же минут жаркий и становился все ожесточеннее. Коридоры, залы, комнаты наполнились грохотом выстрелов, гранатных разрывов, криками противников, сошедшихся в смертельной схватке.

Лишь только бойцы 1-й роты ворвались в рейхстаг и проскочили полуовальный коридор, они сразу увидели дверь, ведущую в огромный зал заседаний. Снова – гранаты, и вслед за взрывами – в зал. Навстречу автоматные очереди. Вдоль стен статуи королей, разных политических и военных деятелей и “вождей нации”. Из-за них и поливали свинцом гитлеровцы. Бросок влево, вправо, на пол, очередь в ответ – несколько ниш за статуями уже в наших руках… Отчаянно сопротивлялись гитлеровцы в зале заседаний».

Но как только наши подразделения ворвались в рейхстаг, в 19 часов из района Бранденбургских ворот и южной части Тиргартена немцы снова двинулись в контратаку – численностью до полка, с танками и самоходками. «По всему было видно, что гарнизон рейхстага затребовал помощи, и гитлеровцы бросились атаковать, чтобы отрезать наши подразделения в рейхстаге от главных сил и уничтожить их там, – рассказывал Зинченко. – …При виде атакующих гитлеровцев все буквально загорелись: зададим трепку, чтоб только клочья летели!.. Танки гитлеровцев были подбиты артиллеристами 185-го отдельного дивизиона 171-й стрелковой дивизии. А наши пехотинцы пошли навстречу врагу врукопашную.

Эсэсовские цепи двигались с отчаянной решимостью обреченных. Шаг за шагом, шаг за шагом… Но в этот момент нервы у гитлеровских вояк не выдержали, они всегда боялись и избегали рукопашной с нашими бойцами, не хватило духу и теперь. Не дойдя до наших цепей метров 150, часть гитлеровцев залегла и открыла огонь, остальные, отстреливаясь на ходу, повернули назад. Вынуждены были залечь и наши бойцы. Но тут уж во всю мощь заработали артиллеристы, минометчики, пулеметчики, и гитлеровцы бросились туда, откуда они выползли…

Это была последняя контратака противника в этот день. Однако, забравшись в укрытия, гитлеровцы начали бешеный обстрел подступов к рейхстагу. Наши подразделения, прорвавшиеся в здание, оказались фактически отрезанными…

Здесь атаки гитлеровцев отбиты, наше положение прочно, а что там, в рейхстаге? Отсюда не увидишь, а связь все время прерывается. Надо идти туда, там решается главное…

Мы выскакиваем из “дома Гиммлера” и изо всех сил бежим к рейхстагу. Вокруг так и посвистывают пули, то тут, то там тяжело ухают снаряды – площадь надо проскочить как можно скорее…

Спешим по ступеням, входим в просторный вестибюль. Двери – слева, справа, прямо. Проходим прямо и оказываемся в зале заседаний. Сверху большой купол, сквозь него просвечивает голубое небо. Вдоль стен – статуи.

В зале полно наших бойцов. Все смертельно уставшие, кое-кто уже пристроился поудобнее на полу. Можно понять: день для них начался задолго до рассвета, все время бой, все время в напряжении, на пределе человеческих сил. Да и вся последняя неделя – фактически день и ночь без сна и отдыха…

Капитан Неустроев отлучился, старший лейтенант Гусев доложил, что все роты 1-го батальона, а также батальон капитана Давыдова из 674-го полка – в рейхстаге. Захвачены зал и несколько комнат. Остальные помещения – в руках гитлеровцев.

Подошел также капитан Кондрашов и доложил, что разведчики Егоров и Кантария со знаменем находятся здесь.

Выслушав доклады, я приказал освободить одну из комнат для КП полка и собрать командиров всех подразделений, находившихся в рейхстаге. К этому времени в рейхстаге уже была и вся группа управления полка.

Вскоре помещение для КП было готово, в свое время это была комната адъютантов кайзера. Командир роты связи лейтенант Григорий Пучкин доложил, что налажена телефонная связь со штабом дивизии. Прошу связать меня с комдивом.

Телефонистка Вера Абрамова подает мне трубку:

– Есть связь с комдивом, товарищ полковник!..

Я взял трубку и с волнением доложил:

– Говорит полковник Зинченко!.. Докладываю, товарищ генерал, я в рейхстаге!

В трубке послышался звук, похожий на покашливание. Комдив, очевидно, разволновался. Слышу, как он кому-то сказал: “Зинченко в рейхстаге…” Можно понять Василия Митрофановича (Шатилова. – В.Н.) – за эти дни ему пришлось столько пережить, переволноваться. К тому же беспрерывные вопросы: как с рейхстагом? Когда возьмете рейхстаг?..

Глубоко вздохнув, генерал приказал:

– Докладывайте обстановку».

Шатилов тоже хорошо запомнил этот разговор: «Товарищ генерал, – услышал я незнакомый акающий голос, – докладывает сержант Ермаков: связь готова. Сейчас с вами будет говорить полковник Зинченко.

Тут же заговорил Федор Матвеевич Зинченко:

– Бой идет за каждую комнату, товарищ генерал. Первый этаж очищен весь. Ведем бой за второй. Кёнигплац под обстрелом. Связь с тылами затруднена. В подземном помещении до полутора тысяч немцев – так показывают пленные. Ворваться туда не удается – у них сильные огневые средства.

– А Знамя? Где Знамя?

– Знамя пока на втором этаже.

– Кто обеспечивает знаменосцев?

– Лейтенант Берест, замполит Неустроева. С ним два автоматчика и сержант Петр Щербина с пулеметом. Люди надежные.

– Хорошо. Товарищ Зинченко! Назначаю вас комендантом рейхстага и возлагаю на вас ответственность за сохранение всех ценностей в нем…

На секунду в трубке послышалось учащенное дыхание, потом прозвучал взволнованный голос Зинченко:

– Ваше доверие оправдаю!

– Желаю успеха».

Продолжал Зинченко: «Когда собрались командиры подразделений, я передал им слова благодарности командира дивизии и объявил, что назначен комендантом рейхстага. После этого я отдал первый свой приказ как комендант рейхстага:

“Противник занимает оборону в рейхстаге.

Наша задача: в течение светлого времени сегодняшнего дня очистить и захватить 15–20 комнат, чтобы назавтра иметь более широкий фронт наступления.

Подразделениям полка овладеть северо-западным вестибюлем и через центральный вход на второй этаж атаковать противника.

Командиру 1-й роты старшему сержанту Сьянову через западный вход на второй этаж пробить дорогу на купол рейхстага для водружения на нем Знамени, которое несут Егоров и Кантария.

Заместителю командира 1-го батальона по политической части лейтенанту Бересту возглавить выполнение боевой задачи по водружению Знамени…

Командирам подразделений объявить всему личному составу о том, что маршал Жуков объявил благодарность участникам штурма рейхстага. Благодарность объявлена и комдивом”.

Тем временем рейхстаг снова наполнился треском выстрелов и грохотом взрывов. Подразделения полка выполняли приказ номер один».

Комбат Неустроев запомнил, как Зинченко вызвал его к себе:

«– Капитан Неустроев, доложите обстановку.

Я обстоятельно изложил суть дела, но полковника интересовало Знамя. Я пытался ему объяснить, что знамен много… Флаг Пятницкого установил Петр Щербина на колонне парадного подъезда, флаг второй роты Ярунов приказал выставить в окне, выходящем на Королевскую площадь. Флаг третьей роты… Одним словом, я объяснил, что флажки ротные, взводные и отделений установлены в расположении их позиций.

– Не то ты говоришь, товарищ комбат, – резко оборвал меня Зинченко. – Я спрашиваю, где Знамя Военного совета армии под номером пять?..

Вскоре в вестибюль вбежали два наших разведчика – сержант Егоров и младший сержант Кантария. Они развернули алое полотнище – Знамя Военного совета 3-й ударной армии под номером 5. Ему суждено было стать Знаменем Победы!

Полковник Зинченко с минуту молчал. Потом заговорил тихо, но торжественно:

– Верховное Главнокомандование Вооруженных сил Советского Союза от имени Коммунистической партии, нашей социалистической Родины и всего советского народа приказало нам водрузить Знамя Победы над Берлином. Этот исторический момент наступил…

Я с волнением смотрел на Знамя. Так вот оно какое! Сейчас его понесут наверх, и оно заполощется на ветру над поверженным Берлином. Тут я перевел взгляд на воинов-разведчиков. Они также были взволнованы. Ведь это им, простым советским парням, солдатам доблестной армии-победительницы, армии Страны Советов выпала высокая честь – водрузить Знамя Победы!

Кто они, эти ребята?

Михаил Егоров родился и вырос на Смоленщине. В 1941 году, когда в его родное село ворвалась война, он семнадцатилетним пареньком ушел в партизанский отряд. Летом и зимой вместе со своими товарищами – народными мстителями – он отважно сражался с оккупантами. Когда же Советская армия освободила Смоленскую область, Михаил стал воином одной из частей.

Несложна биография и Мелитона Кантария. Он родился и вырос в солнечной Абхазии. На фронте – с первых дней Великой Отечественной войны. Участвовал в освобождении Советской Латвии и Белоруссии, в составе разведывательного взвода пришел в Берлин.

Полковник Зинченко снова обратился ко мне:

– Товарищ комбат, обеспечьте водружение Знамени Победы над рейхстагом!

Я приказал лейтенанту Бересту:

– Вы пойдете вместе с разведчиками. Надо выбрать место повыше и там водрузить Знамя.

Сказал я эти слова, и мною овладело чувство гордости за свою Родину…

Берест, Егоров и Кантария направились к лестнице, ведущей на верхние этажи. Им расчищали путь автоматчики роты Сьянова. И почти сразу же откуда-то сверху послышалась стрельба и грохот разрывов гранат».

Зинченко вспоминал: «Быстро темнело. Бой в рейхстаге продолжался жесточайший. Капитан Неустроев доложил, что 2-я и 3-я роты отбили у противника 17 комнат. 1-я рота прорвалась на второй этаж и пробивается на чердак. Егоров и Кантария также поднялись со знаменем на второй этаж…

Лейтенант Берест принял решение не заниматься освобождением второго этажа от гитлеровцев, а, оставив здесь для прикрытия 3-й взвод, остальными силами пробиваться дальше на чердак. Однако как это сделать? Лестница на площадке обрывалась, где выход на чердак, никто не знал.

Стали искать… Красноармеец Михаил Иванович Редько обратил внимание на одну узкую дверь, заметно отличающуюся от других. Подергал – заперта. Силенкой Редько был не обижен и “ключ” подобрал сразу: с разгону ударил в дверь плечом – она тут же с треском распахнулась… Стремительно выскочил обратно, радостно закричал:

– Нашел, сюда!..

Вот и черный ход, видна пожарная лестница. Но до ее первой перекладины не менее трех метров. Люк открыт, зияет черной пустотой. Редько предупредил, что его оттуда обстреляли. Значит, засели и на чердаке. Сколько же их там?

Попробовали кричать: “Сдавайтесь!” В ответ – автоматные очереди.

Сьянов подозвал красноармейцев с ручными пулеметами и приказал открыть по люку огонь.

– Бейте без передыху! Взвод Бутылева, обеспечить непрерывный огонь! – скомандовал он. – Взвод Лебедева – живую пирамиду к лазу, быстро!

Когда под прикрытием пулеметного огня живая лестница выстраивается, Сьянов снова подает команду:

– Отделение Островского! Вперед на чердак! Приготовить гранаты!

Редько стремительно выпрыгивает на чердак, швыряет в один из углов… гранату, в другой выпускает очередь из автомата и одним прыжком укрывается за каким-то выступом. За эти несколько секунд к нему присоединяются Прыгунов и Бык, а через несколько минут – Сьянов и оба взвода, группа Кондрашова, Егоров и Кантария со Знаменем.

Что дальше? Нужно ведь еще выйти на крышу, к куполу. А гитлеровцы притаились за балками и стояками. Завязалась перестрелка…

После мощного и точного огневого удара Сьянов снова предложил обороняющим чердак гитлеровцам сдаться. Через несколько минут десятка два фольксштурмистов вылезли из укрытий с поднятыми руками. Чердак был полностью очищен от врага, путь Знамени открыт».

Комдив Шатилов описывал водружение Знамени так: «Вот и крыша… Кругом метались вспышки. По кровле постукивали осколки. Где прикрепить флаг? Около статуи? Нет, не годится. Ведь было сказано – на купол. Ведущая на него лестница шаталась – она была перебита в нескольких местах.

Тогда бойцы полезли по редким ребрам каркаса, обнажившегося из-под разбитого стекла. Передвигаться было трудно и страшно. Карабкались медленно, друг за другом, мертвой хваткой цепляясь за железо. Наконец достигли верхней площадки. Прикрутили ремнем к металлической перекладине Знамя – и тем же путем вниз».

То есть у Шатилова Знамя Победы Егоров и Кантария прикрепили сразу на куполе рейхстага, как и было написано во многих историях войны. То же, напомню, у маршала Жукова: «В 21 час 50 минут 30 апреля сержант М. А. Егоров и младший сержант М. В. Кантария водрузили врученное им Военным советом армии Красное знамя над главным куполом рейхстага».

А вот у Неустроева и Зинченко – не так.

«Быстро отыскали лестницу, по которой Егоров и Кантария в сопровождении разведчиков выбрались на крышу, – напишет Зинченко. – Время уже перевалило за 22 часа, солнце зашло за горизонт, но было еще довольно светло.

Как только разведчики с развернутым Знаменем появились на крыше, их сразу же заметили гитлеровцы из района Бранденбургских ворот и из зданий восточнее рейхстага. Они открыли такой сильный огонь, что нельзя было ни шагу ступить. Драгоценные минуты бежали, а выхода, казалось, не было.

Быстро темнело. О том, чтобы поставить лестницу и взобраться по ней на купол под градом пуль и осколков, нечего было и думать. Однако Знамя должно быть установлено, и притом на видном месте!

И тут, осматривая фронтон, Кантария обратил внимание на скульптурную группу.

– Давай, Миша, установим туда, – предложил он Егорову.

Место действительно было подходящее, видное отовсюду, и пробраться к нему хотя и непросто, но можно. Так и сделали.

Вражеские пули посвистывали вокруг, одна из них вонзилась в древко Знамени, расщепив его. У Егорова были прострелены брюки, у Кантария – пилотка. Но и в этот момент они не дрогнули, не отступили, мужественно прошли эти последние метры и исполнили свой долг.

В ночном берлинском небе густо настоянный на пороховом дыме весенний ветер медленно развернул и заколыхал красное полотнище Знамени Победы».

У Степана Неустроева это событие так запечатлелось в памяти: «Прошло с полчаса. Берест и разведчики все не возвращались. Мы с нетерпением ожидали их внизу, в вестибюле.

Стрельба наверху стихла, но от Бранденбургских ворот и из парка Тиргартен фашисты вели перекрестный пулеметно-автоматный огонь по крыше рейхстага…

Минуты тянулись медленно. Но вот, наконец… На лестнице послышались шаги, ровные, спокойные и тяжелые. Так может ходить только Берест. Алексей Прокопьевич доложил:

– Знамя Победы установили на бронзовой конной скульптуре на фронтоне главного подъезда. Привязали ремнями. Не оторвется. Простоит сотни лет!..

В тот вечер Знамя было установлено на фронтоне главного подъезда. На главный купол рейхстага Егоров и Кантария перенесут его 2 мая – с фотографом. И именно это фото войдет в историю Победы.

Но все эти расхождения в деталях не делают историю водружения флага над рейхстагом и подвиг наших воинов, шедших на смерть в своем последнем наступлении, менее величественными.

Лейтенант Берест доложил Зинченко, что «приказ о водружении Знамени выполнен».

«Я расцеловал героев, сердечно поблагодарил и тут же доложил комдиву, – пишет Зинченко. – Генерала глубоко взволновала радостная весть.

– Передайте мои поздравления и благодарность участникам водружения Знамени и немедленно представьте всех отличившихся при этом к награждению орденами».

Комдив Шатилов напишет: «Когда Егоров и Кантария предстали перед Неустроевым, на часах было без десяти одиннадцать вечера. А пять минут спустя Зинченко торжественно доложил мне по телефону:

– Товарищ генерал, Знамя Военного совета укреплено на куполе рейхстага в двадцать один час пятьдесят минут по московскому времени!

– Молодцы! Поздравляю тебя, Федор, и весь полк! Как вы там дышите?

– Подземный ход… – Зинченко выругался, прикрыв трубку рукой. – Никак пробиться туда не можем.

– Поставь около входа в подвал два-три орудия прямой наводки и два-три пулемета для кинжального огня. Вниз бросай нейтральные дымовые шашки. Выкуривай, людьми не рискуй.

– Ясно, товарищ генерал! Сейчас попробуем…

Стоит ли объяснять, с каким чувством гордости и волнения докладывал я командиру корпуса, что над рейхстагом водружено Знамя!

Вскоре Семен Никифорович Переверткин сам пришел на наш НП. Был он в прекрасном настроении:

– Ну, дай я тебя обниму. Поздравляю от души. О Знамени доложено по команде. Товарищ Сталин уже, наверное, знает. Рассказывай, как идут дела.

Я обрисовал командиру корпуса обстановку.

– Ну, последние часы война доживает, – сказал он. – Желаю, Василий Митрофанович, поскорее добить зверя в его берлоге! С наступающим праздником!

Семен Никифорович ушел. А я только теперь и вспомнил, что действительно через несколько минут наступит Первомай».

Зинченко тоже переполняли чувства: «Сбылось! Вот она какая, взлелеянная в мечтах, оплаченная страшной ценой, неизмеримыми страданиями, миллионами жизней, увенчанная бессмертным подвигом великого советского народа, Победа. Она вставала на наших глазах, в грохоте еще не закончившихся боев, величественная, долгожданная!»

Победа была одержана. Война продолжалась. 30 апреля наши отбили в рейхстаге полсотни залов и комнат. 1-я рота прочно удерживала выход на второй этаж и на крышу рейхстага. «С наступлением темноты продолжать бой стало практически невозможно. Нужно было дождаться нового дня… Бой в рейхстаге постепенно стих.

Настало, наконец, время майора Чапайкина. Его люди разносили по всем подразделениям горячий обед. Бойцы с большим аппетитом налегли на суп и на кашу, от души хвалили поваров. Памятным был в тот вечер у нас “обедо-ужин”. В нем было что-то до глубины души волнующее, радостное, символическое…

В первом часу ночи уже 1 мая мы попытались передать гарнизону рейхстага предложение сложить оружие. Однако наше обращение осталось без ответа».

Война продолжалась не только в рейхстаге и в центре Берлина. Маршал Конев писал о том дне: «Чем больше сужалась территория, занятая противником, тем сильнее уплотнялись его боевые порядки и увеличивалась плотность огня… Части войск Лелюшенко и Пухова, продолжая в этот день бои на острове Ванзее, ворвались в город Ноль-Бабельсберг… Создалась своеобразная ситуация, наши войска основными силами переправлялись на остров, а гитлеровцы остатками сил перебрались с острова на материк, туда, откуда ушли наши основные силы».

А в Чехословакии воины 4-го Украинского фронта освободили благодарную Остраву. «К 18 часам Моравска-Острава и прилегающие к ней города Витковице, Мариански Горы и другие полностью были в наших руках, – рассказывал командующий фронтом генерал армии Еременко. – …Вечером 30 апреля на улицах Моравска-Остравы было, казалось, столько флагов, сколько жителей в городе… Жители трогательно благодарили своих освободителей: пожимали им руки, хлопали дружески по плечу, обнимали, целовали, дарили цветы, старались подарить много лет хранившиеся в семье реликвии, кто крестик, который носил дальний предок – участник движения таборитов, кто русский штык времен Наполеоновских войн… На улицах гремели оркестры. А сколько песен, смеха, улыбок, веселья, хлещущего через край, было в этот день и в Остраве, и в Витковице, и в Марианских Горах, и в Пришвозе!.. Народ ликует, обнимает и целует наших бойцов и командиров, не знает, как и чем еще можно выразить свою признательность воинам-освободителям… Можно было наблюдать бессчетное число таких моментов, которые трудно передать словами».

Но гитлеровская Германия продолжала огрызаться.

Хотя Гитлера уже не было в живых.

Фюрер мертв.

Обстоятельства ухода Гитлера из жизни можно восстановить только по показаниям оставшихся в живых последних обитателей бункера, которые они давали советским спецслужбам. Здесь тоже много несовпадений в деталях, но общая картина ясна.

Руководитель обороны Берлина генерал Вейдлинг в тот день не только обеспечивал оборону центра города и рейхстага, но и разрабатывал план прорыва оставшихся частей из города: «На 10 утра 30 апреля в Бендлерблок по моему приказанию были созваны все командиры участков. Им были даны разъяснения, что значит “мелкие группы”, и установлено время прорыва. Ввиду того что в прошедшую ночь почти совершенно прекратилось снабжение с воздуха, я назначил время прорыва на 22 часа 30 апреля… Около 13 часов командиры разошлись».

Утром 30 апреля начальник личной охраны фюрера генерал Раттенхубер вышел из бункера, чтобы проверить наружные посты. «Поднявшись наверх, я подошел к дежурному охраннику эсэсовцу Менгерсхаузену, стоявшему у выхода в сад имперской канцелярии. Менгерсхаузен доложил мне, что примерно в 8 часов утра из убежища поднималась Ева Браун, сказала ему “доброе утро”, прошла в сад и минут через 15 вернулась обратно…

– Я хочу в последний раз взглянуть на солнце.

Затем простилась с ним и расстроенная спустилась в убежище».

Адъютант Гитлера майор Гюнше в 10 утра «отправился на завтрак в помещение офицерского клуба… расположенного рядом с передней жилой комнатой фюрера». Там были Борман, Кребс, Бургдорф. Гюнше вновь оказался в клубе ближе к часу дня и застал в нем ту же компанию. Они «были в очень возбужденном состоянии, и из их разговора я узнал, что фюрер попрощался с ними… Я остался один в комнате». Подошли Раттенхубер и Бауер. «Немного погодя в это помещение вошел фюрер и сказал:

– После моей смерти мой труп должен быть сожжен, ибо я не желаю, чтобы позже мой труп был выставлен напоказ, на выставку.

После этого он пристально посмотрел на нас и вернулся в свою комнату.

Я отправился к генерал-майору Монке и поделился с ним о том, что фюрер теперь имеет намерение лишить себя жизни».

В 14.30 Гюнше вернулся в комнату для совещаний и встретил там Бормана, Геббельса, Кребса, Бургдорфа, Аксмана. «Они вели разговор по поводу прощания фюрера и были в очень возбужденном состоянии».

Прощалась и Ева Браун. Она написала в последнем письме – своей подруге Герде Остермайер: «Что еще я должна сказать тебе? Я не могу понять, как мы дошли до этого, но после всего происшедшего более невозможно верить в Бога».

Детали собственно смерти фюрера – от Раттенхубера: «Примерно часа в 3–4 дня, зайдя опять в приемную Гитлера, я почувствовал сильный запах горького миндаля. Мой заместитель Хегель с волнением сказал, что фюрер только что покончил с собой…

В этот момент ко мне подошел Линге, он подтвердил известие о смерти Гитлера, заявив при этом, что ему пришлось выполнить самый тяжелый приказ фюрера в своей жизни. Я удивленно взглянул на Линге. Он пояснил мне, что Гитлер приказал ему выйти на 10 минут из комнаты, затем снова войти, обождать в ней еще 10 минут и выполнить приказ. При этом Линге быстро ушел в комнату Гитлера и вернулся оттуда с пистолетом “Вальтер”, который положил передо мной на столе… Я узнал в нем личный пистолет фюрера. Теперь мне стало понятно, в чем заключался приказ Гитлера.

Гитлер, видимо, усомнившись в действии яда, в связи с многочисленными впрыскиваниями, которые на протяжении длительного времени ему ежедневно производили, приказал Линге, чтобы тот пристрелил его после того, как он примет яд. Линге стрелял в Гитлера. Присутствовавший при нашей встрече… Аксман взял пистолет Гитлера себе и сказал, что спрячет его до лучших времен».

Из показаний Гюнше: «В 15.15 я встретил… начальника эсэсовской команды сопровождения фюрера штурмбаннфюрера Шедле и шофера фюрера оберштурмбаннфюрера Кемпку. Я сообщил им о том, что сказано было фюрером мне, Раттенхуберу и Бауеру… Внезапно дверь передней была приоткрыта, и я услышал голос главного слуги фюрера штурмбаннфюрера Линге, который сказал:

– Фюрер умер.

Хотя я и не слышал выстрела, я сейчас же отправился через переднюю в комнату совещаний и сообщил находившимся там руководителям буквально:

– Фюрер умер.

Они поднялись, вышли со мной в переднюю, и тут мы увидели, как выносили два человеческих трупа; один из них был завернут в одеяло, другой также был завернут в одеяло, но не полностью. Трупы несли штурмбаннфюрер Линге, хауптшарфюрер Крюге, оберштурмфюрер Линдло и еще один эсэсовец, которого я не узнал. Затем стали помогать нести трупы оберштурмбаннфюрер Кемпка и штурмбаннфюрер Медле…

Оба трупа были вынесены через запасный вход бетонированного убежища фюрера в парк. Там они были облиты заготовленным рейхсляйтером Борманом бензином и зажжены. Это все произошло в 16.00. Оба трупа сопровождались рейхсляйтером Борманом, генералом Бургдорфом, генералом Кребсом, рейхсюгендфюрером Аксманом, доктором Геббельсом и мною… После того как трупы, облитые бензином, были зажжены, дверь убежища тотчас же была закрыта из-за сильного огня и дыма».

Эту информацию подтверждал и Раттенхубер: «Из состояния оцепенения меня вывел шум в комнате. И я увидел, что из личной комнаты Гитлера Линге, Гюнше, личный шофер Гитлера Кемпка и еще 2–3 эсэсовца в сопровождении Геббельса и Бормана вынесли на руках трупы Гитлера и Евы Браун, завернутые в серые солдатские одеяла…

Поднявшись наверх, эсэсовцы положили трупы в небольшую ямку, недалеко от входа в убежище. Ураганный обстрел территории не позволил воздать хотя бы минимальные почести Гитлеру и его жене. Тела их были облиты бензином и подожжены, и не нашлось даже государственного флага, чтобы прикрыть останки Гитлера.

Тела Гитлера и Евы Браун плохо горели, не хватало бензина, и я спустился вниз распорядиться о доставке горючего. Когда я поднялся наверх, трупы уже были присыпаны немного землей. Охранник Менгерсхаузен заявил, что невозможно было стоять на посту от неприятного запаха горящих трупов, и он скатил их в яму, где лежала отравленная собака Гитлера».

Харри Менгесхаузен 18 мая тоже даст показания: «Когда выходил на террасу, которая от бомбоубежища находилась в 60–80 метрах, я увидел, как из запасного входа бункера личный адъютант штурмбаннфюрер Гюнше и слуга Гитлера штурмбаннфюрер Линге на руках вынесли труп Гитлера и положили его в полутора метрах от выхода, а затем вернулись и через несколько минут вынесли из бомбоубежища его жену Еву Браун и положили ее рядом с трупом Гитлера с левой стороны. В стороне от трупов стояли две банки весом по 20 кг каждая, наполненные бензином, из которых Гюнше и Линге стали обливать трупы бензином, а затем оба начали их обжигать.

Когда они обгорели, к ним из бомбоубежища подошли два человека из личной охраны Гитлера, фамилии их не знаю, взяли обгоревшие трупы, положили в воронку от разрыва снаряда, которая находилась в 2 метрах от бомбоубежища. Засыпав и сровняв землю, ушли в бомбоубежище».

Когда чекисты поинтересовались, как Менгесхаузен понял, что это были фюрер и Ева Браун, тот ответил: «Гитлера я узнал по лицу и по форме одежды. Он был одет в брюки черного цвета навыпуск и во френче серо-зеленого цвета. Под френчем была видна белая манишка и галстук… Когда Гитлера выносили, я лично видел профиль его лица – нос, волосы и усы. Поэтому я утверждаю, что это был именно Гитлер.

Жена Гитлера – Браун, когда ее выносили из бомбоубежища, была одета в черное платье, на груди несколько розовых цветков, сделанных из материала… За исключением Гюнше и Линге, при сожжении трупов Гитлера и его жены больше никто не присутствовал, а погребение производили два человека из охраны Гитлера».

Преемники покойного совещались под руководством назначенного в его завещании премьер-министром Геббельса. Рассказывает руководитель обороны центра Берлина Монке: «Приблизительно в 17.00 генерал Креббс предложил принять, наконец, какое-либо решение». В комнате для переговоров Геббельс, Кребс, Бургдорф, Борман и Науман. «Слово взял генерал Кребс и предложил вступить в переговоры с русскими, но сначала для ведения переговоров добиться прекращения военных действий».

К Вейдлингу где-то в это время из ставки доставили записку: «Генерал Вейдлинг должен немедленно явиться в имперскую канцелярию к Кребсу. Все мероприятия, предусмотренные на вечер 30 апреля, должны быть отложены».

«Примерно в 18 или 19 часов я весь в поту прибыл в имперскую канцелярию, – покажет Вейдлинг. – Меня немедленно провели в кабинет фюрера. У стола сидели Геббельс, Борман и Кребс. При моем появлении все трое встали. Кребс в торжественном тоне заявил:

– Первое. Гитлер покончил жизнь самоубийством в 15 часов. Второе. Его смерть должна пока оставаться в тайне. Третье. Тело Гитлера, согласно его последней воле, было облито бензином и сожжено в воронке от снаряда на территории имперской канцелярии. Четвертое. В своем завещании Гитлер назначил следующее правительство (оно нам известно. – В.Н.).

Кребс продолжал:

– Уже в течение примерно двух часов делается попытка связаться с русскими командными инстанциями с целью просить о прекращении военных действий в Берлине. В случае удачи вступает в действие легализованное Гитлером германское правительство, которое будет вести с Россией переговоры о капитуляции. Парламентером направляетесь вы.

Мне казалось, что я нахожусь в кругу торговых работников, которые совещаются после ухода своего хозяина, и непроизвольно произнес:

– Сначала я должен сесть. Нет ли у кого-нибудь из вас сигареты? Теперь ведь можно курить в этом помещении.

Геббельс вытащил пачку английских сигарет и предложил всем нам… Я обратился к Кребсу:

– Завтра или послезавтра Берлин все равно попадет в их руки, как спелое яблоко… По моему мнению, русские согласятся только на безоговорочную капитуляцию».

После долгих препирательств, поведал Монке, пришли к такому решению: «К исходу дня подполковнику Зепфарту было приказано идти к русским и подготовить почву для переговоров».

У командующего 8-й гвардейской армией Василия Ивановича Чуйкова в тот вечер, по его словам, «настроение было хорошее, бодрое: скоро конец войны. Работники политического отдела армии пригласили меня поужинать, а заодно поговорить о предстоящих делах. В политотделе находились писатели Всеволод Вишневский, Константин Симонов и Евгений Долматовский, композиторы Тихон Хренников и Матвей Блантер. Пока накрывали на стол, Тихон Хренников сел за рояль и спел песенку из кинофильма “Свинарка и пастух”, а Матвей Блантер – “В лесу прифронтовом”. Собрались сесть за стол. В эту минуту ко мне подошел дежурный политотдела и сказал, что меня срочно вызывают к телефону. Я прошел в комнату дежурного, взял трубку. Говорил командир 4-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-лейтенант В. А. Глазунов. Взволнованно, немного в приподнятом тоне он доложил:

– На передний край сто второго гвардейского стрелкового полка тридцать пятой дивизии прибыл с белым флагом подполковник германской армии. У него пакет на имя командования русских войск. Немец просит немедленно доставить его в вышестоящий штаб для передачи важного сообщения. Ему удалось перейти канал на участке Висячего моста. Фамилия этого подполковника Зейферд (так в тексте. – В.Н.). Сейчас он находится в штабе дивизии. У него есть полномочия германского верховного командования. Он просит указать место и время для перехода линии фронта представителям верховного командования Германии.

– Ясно, – ответил я. – Скажите подполковнику, что мы готовы принять парламентеров. Пусть он ведет их по тому же участку, где перешел сам, через Висячий мост.

– Ваше указание я сейчас же передам в штаб дивизии, – сказал Глазунов.

– Огонь на этом участке прекратить, парламентеров принять и направить на мой передовой командный пункт, я сейчас же выезжаю туда.

Вслед за тем я вызвал к телефону начальника штаба армии В. А. Белявского и приказал обеспечить меня надежной связью. Затем доложил обо всем по телефону командующему фронтом и вместе с генералами Пожарским и Вайнрубом выехал на свой КП…

Едва успел перешагнуть порог рабочей комнаты, как на столе затрещал телефон. В трубке услышал хорошо знакомый мне голос писателя Всеволода Вишневского, который с самого Одера находился при 8-й гвардейской армии. Узнав о том, что я на своем КП ожидаю парламентеров – представителей верховного командования Германии, Всеволод Вишневский взмолился всеми богами, даже назвал меня родным отцом, лишь бы я разрешил ему приехать на КП и присутствовать при переговорах. Я решил, что такое событие не должно пройти мимо наших писателей…

После этого я вызвал к телефону генерала Белявского и приказал прибыть ко мне с офицерами и переводчиками разведотдела штаба армии.

Наступило томительное ожидание. В комнате только я и адъютант. Прошло полтора часа. Глубокая ночь, но спать совершенно не хочется».

Известие о смерти Гитлера в тот день не стало достоянием широкой общественности. Судя по всему, об этом не узнал даже преемник фюрера на посту президента Германии адмирал Дёниц.

Генерал-фельдмаршал Кейтель опишет, как в тот день в очередной раз менял место дислокации. «В 4 часа утра мы оставили Доббин… Во время нашей поездки нам пришлось стать очевидцами чудовищной картины беспорядочной волны стремящихся уйти из своих родных мест беженцев. Повсюду их бесконечные колонны автомашин и обозы. Зачастую нам самим приходилось выходить из машин, потому что английская авиация на бреющем полете поливала шоссе и колонны пулеметным и пушечным огнем».

Кейтель обнаружил Дёница, который «вместе со своим ближайшим окружением разместился в офицерском доме отдыха моряков в Плёне… Кроме Буша я увидел там Гиммлера, стремившегося установить контакт с Дёницем… К вечеру я встретил у Дёница в Плёне и фельдмаршала фон Грайма… У меня произошел длительный разговор с Дёницем о безнадежном положении.

Он показал мне радиограмму Бормана, в которой говорилось, что, согласно завещанию, фюрер назначил его (Дёница. – В.Н.) своим преемником, само же завещание уже послано гросс-адмиралу с вылетевшим к нему офицером. Мне сразу стало ясно: моя радиограмма о безнадежности положения из Доббина… развеяла последние сомнения фюрера, и, таким образом, само завещание и предуведомление о нем Борманом явились ее следствием».

Телеграмма, которую Борман направил Дёницу (в мемуарах адмирала она к нему придет только 1 мая в 10.35), гласила: «Вместо бывшего рейхсмаршала Геринга фюрер назначает своим преемником Вас. Письменное подтверждение Вам направлено. Вам надлежит немедленно предпринять все необходимые меры, которые диктует сложившаяся обстановка».

И ни слова о том, что Гитлер мертв! Дёниц ответил:

«Мой фюрер! Моя преданность Вам беспредельна. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы прийти Вам на помощь в Берлин. Если, однако, судьба повелевает мне возглавить рейх в качестве назначенного Вами преемника, я пойду этим путем до конца, стремясь быть достойным непревзойденной героической борьбы немецкого народа».

Думаете, в тот день союзники поздравили Сталина с Красным флагом над рейхстагом? Или поздравят со взятием Берлина? Ничего подобного. Не поздравили и не поздравят – ни Черчилль, ни Трумэн. Их умы занимали другие вопросы.

Черчилль информировал Сталина о подробностях сдачи немецких войск в Италии: «Мы вместе должны порадоваться этой крупной капитуляции». И переслал сообщение от фельдмаршала Александера, в котором, в частности, говорилось: «Во время церемонии подписания фон Швейнитц указал, что в некоторых отношениях он превысил полномочия, данные ему фон Фитингофом, но я не думаю, что это скажется на результатах. Фон Швейнитц и Вернер в настоящее время возвращаются через Швейцарию в находящийся в Больцано штаб фон Фитингофа… Важно, чтобы не было допущено какого бы то ни было обнародования до вступления условий в силу». От себя Черчилль добавил: «Президент Трумэн предложил, чтобы первое сообщение о капитуляции было сделано фельдмаршалом Александером».

Но в Италии не все был так однозначно. Командующий южной группой немецких армий Кессельринг был крайне удивлен, узнав об акте капитуляции, подписанном в Казерте без его ведома. Аллен Даллес подтверждал: «Топор опустился рано утром 30 апреля. В Больцано поступили приказы Кессельринга, отстраняющие Фитингофа и Рёттигера от командования. Они были обязаны явиться на секретный командный пункт армейской группы в Доломитовых Альпах, чтобы предстать перед военным судом. Генерал Шульц должен был занять место Фитингофа, а генерал-майор Венцель – Рёттингера. Вольф, не перешедший под командование Кессельринга, был оставлен для специальной обработки в СС. Его уведомили, что Кессельринг обратился к Кальтенбруннеру с просьбой о расследовании его дела, поскольку Кальтенбруннер был высшим чином СС и начальником гестапо в этом регионе…

Человек, от чьего имени была подписана капитуляция, Фитингоф, исполнительный служака, отправился, как было приказано, на озеро Карецца. Рёттингер, напротив, заявил, что останется на месте, чтобы проинструктировать Шульца и Венцеля, когда они вступят в должность». Перспектива капитуляции немцев в Италии оказалась в подвешенном состоянии.

Зато такая перспектива открылась на севере, где немецкое командование искало контакта с Эйзенхауэром, который подтверждал: «30 апреля немецкий эмиссар появился в Стокгольме, чтобы сообщить, что фельдмаршал Буш, командующий немецкими войсками на севере, и генерал Линдеман, командующий войсками в Дании, готовы сдаться, как только наступающие армии союзников выйдут на побережье Балтики. Нам сообщили, что немцы откажутся сдаваться русским, но поскольку западные союзники вышли к Любеку и тем самым перерезали пути подхода сюда фанатически настроенных частей СС из Центральной Германии, то они немедленно сдадутся нам».

Всячески стимулируя капитуляции немцев на всех фронтах, союзники прилагали усилия к тому, чтобы ограничить, насколько возможно, продвижение войск СССР.

Британский премьер в тот день развил самую бурную политическую и эпистолярную активность по всему спектру проблем. Причем его адресатом выступал уже не Сталин, а Трумэн.

Черчилля крайне беспокоит ситуация в Австрии. В «Истории Второй мировой войны» он напишет: «Вскоре после того, как русские оказались в Вене, мы получили первое представление о том, что произойдет в их оккупационной зоне. Они объявили об образовании временного австрийского правительства и не разрешили прилететь туда нашим миссиям. Все это, вместе взятое, вызывало у меня опасение, что русские умышленно используют свое вступление в Австрию, чтобы “организовать” страну, прежде чем мы туда попадем».

Черчилль 30 апреля слал Трумэну телеграмму: «Мне кажется, что, если мы оба сейчас не займем твердую позицию, нам будет очень трудно оказывать какое-либо влияние в Австрии в период ее освобождения от нацистов. Не согласитесь ли Вы направить вместе со мной маршалу Сталину послание следующего содержания: “Мы считали, что вопрос об отношении к Австрии, так же как и к Германии, касается всех четырех держав, которые будут оккупировать и контролировать эти страны. Мы считаем необходимым, чтобы английскому, американскому и французскому представителям была немедленно предоставлена возможность приехать в Вену… Мы надеемся, что Вы дадите необходимые инструкции маршалу Толбухину, чтобы предоставить возможность союзным миссиям немедленно вылететь из Италии”».

В тот же день Черчилль высказывал президенту США тревогу по поводу Чехословакии, призывая американцев к занятию Праги. Британский премьер настаивал, что это «может создать совершенно иную ситуацию в послевоенной Чехословакии и к тому же повлиять на близлежащие страны. В противном случае, если западные союзники не сыграют значительной роли в освобождении Чехословакии, эта страна пойдет по пути Югославии».

Исполнявший в тот момент обязанности госсекретаря Грю был того же мнения: «Если американские армии продвинутся к реке Молдау (германское название Влтавы. – В.Н.), которая течет через Прагу, это обеспечит нам сильные позиции в отношениях с русскими… Мы предлагаем, чтобы американские армии продвигались к реке Молдау по всей ее длине. Если они смогут сделать это, мы будем на равных позициях с советским правительством – как в Австрии, так и в Чехословакии. В противном случае советское правительство, видимо, будет продолжать, как оно делало поныне, игнорировать наши протесты в отношении как Австрии, так и Чехословакии».

А еще Черчилля все больше беспокоили успехи югославской армии Тито. Британский премьер утверждал: «В то время как германские армии в Италии отступали, войска Тито быстро продвинулись на итальянскую территорию на северо-востоке. Они надеялись до прибытия англо-американских войск захватить земли, на которые претендовали в этом районе, и в особенности занять Триест. Но американцы и мы не только были полны решимости не допустить такого урегулирования вопроса о границах до заключения мирного договора, мы также намеревались занять Триест с его великолепным портом в качестве важнейшего пункта снабжения для будущих оккупационных зон в Австрии».

Войска Тито, преследуя немцев, действительно вошли в тот день в Триест в надежде не только занять город, но и добиться капитуляции германского гарнизона.

Черчилль писал Трумэну: «Безусловно, является иллюзией полагать, что югославское правительство, с советским правительством за спиной, согласится, чтобы мы вошли или взяли под контроль Венецию-Джулию, включая Фиуме и т. д. Они, без сомнения, попытаются занять всю эту территорию, потребуют и оккупируют порты Триеста, Полы и Фиуме; а однажды войдя туда, я не думаю, что они уйдут… У нас столько же прав свободно продвинуться в Триест, если мы сможем попасть туда, сколько было у русских проложить себе путь в Вену».

Так обозначилась еще одна сложнейшая проблема послевоенного урегулирования – проблема Триеста, – споры по которой займут многие месяцы.

В Вашингтоне Трумэн принимал Джозефа Дэвиса, бывшего посла в Москве и последовательного сторонника сотрудничества с СССР. Президент был откровенен с Дэвисом, который пользовался его доверием: тот даже числился первым номером в коротком списке кандидатов на должность государственного секретаря в новом кабинете Трумэна. Дэвис был «буквально шокирован» тоном, который президент избрал, воспроизводя парафраз своего диалога с Молотовым, состоявшегося 23 апреля. Дэвис понял основное в новом внешнеполитическом курсе: сила и жесткость – вот что должно было стать опорными элементами новой дипломатии страны, берущей на себя миссию быть главным защитником и объединителем западного сообщества.

А в Сан-Франциско в тот день обозначилась перспектива того, что учредительная конференция ООН вообще может быть сорвана.

Глава британского МИДа Иден не без оснований бил тревогу: «Сейчас действительно невозможно сказать, как здесь обернутся дела. Завтра мы начинаем в 9 утра, и все может случиться, южноамериканцы и Молотов выступают основными протагонистами. Южноамериканцы хотят членства Аргентины и не позволят, если этого не состоится, двум советским республикам функционировать в Сан-Франциско. Можно было бы наблюдать за этим с интересом, если вслед за требованиями Южной Америки Молотов не вернется к своим требованиям о членстве для варшавских поляков». Скандал намечался серьезный.

И он состоялся. В ответ на требование предоставить место в ООН Аргентине, до последнего момента сотрудничавшей с нацистской Германией, Молотов на утреннем заседании глав делегаций внес предложение «отложить приглашение Аргентины на несколько дней – вплоть до окончания предварительного обсуждения этого вопроса четырьмя правительствами». Поддержки он не получил и в тот же день вынес вопрос на пленарное заседание конференции.

– Что получится, если мы второпях, не поразмыслив серьезно, пригласим на эту конференцию Аргентину, помогавшую во время войны фашистам – нашим врагам, и не пригласим Польшу, союзную страну?.. Если можно забыть некоторые грешки Аргентины, то почему мы должны забыть заслуги Польши, почему мы должны забыть великие заслуги польского народа в борьбе против нашего общего врага! Мы имеем здесь, на конференции, делегацию от Индии. Но Индия не является независимой страной. Мы все понимаем, что придет время, когда будет выслушан и голос независимой Индии. Но все же мы согласились с мнением правительства Великобритании о том, чтобы уже в настоящих условиях дать место на этой конференции для представителей Индии в том несовершенном виде, как есть. Мы имеем здесь делегацию от Филиппин, но Филиппины не являются независимой страной. Мы хорошо понимаем, что придет время, когда мы сможем выслушать и голос независимых филиппинцев. Но мы согласились с правительством Соединенных Штатов Америки и предоставили Филиппинам голос в том виде, как он есть… Советское правительство не возражало против участия всех находящихся здесь делегаций, независимо от того, имеют ли соответствующие страны дипломатические отношения со всеми приглашающими государствами или не имеют.

В ответ на это колумбийский министр иностранных дел Камарго заявил, что для стран Латинской Америки это «вопрос принципа» и ни о каком откладывании речи идти не может. Американцы и англичане, отказываясь от ялтинской договоренности, их в этом активно поддержали. За предложение Молотова проголосовали 7 стран, за принятие Аргентины – опять 31.

«Однако пропагандистская победа осталась за ним – контраст между Польшей и Аргентиной был явно не в пользу последней, и Вашингтон оказался в положении обороняющейся стороны», – замечал Владимир Печатнов. Даже обычно скупой на похвалы Сталин на сей раз остался доволен, написав Молотову в начале мая: «Твое выступление по Аргентине совершенно правильно… Вообще я должен сказать, что ты хорошо ведешь работу на конференции».

Разногласия между великими державами, которые удавалось скрыть в Ялте, сейчас выходили на поверхность. Именно противоречия интересовали прессу, заголовки американских газет их подчеркивали. Да и американские дипломаты не преминули информировать СМИ о спорах с русскими. За кулисами Аверелл Гарриман изо всех сил старался донести до знакомых журналистов мысль о коварстве и лицемерии советской политики. Хотя формально Гарриман был лишь советником американской делегации, он взял на себя роль одного из главных ее спикеров.

Он провел серию неофициальных брифингов в отеле «Фермонт», штаб-квартире американской делегации, доказывая: русские добиваются полного политического контроля над странами Восточной Европы – либо через коммунистическую диктатуру, либо через коалиционные правительства, где коммунисты играют ведущую роль и готовы развязать террор и насилие над недовольными.

Многие журналисты были шокированы непривычно враждебным тоном – тем более от человека, слывшего близким сторонником Рузвельта. Известный радиокомментатор Свинг даже вышел в знак протеста из зала. А мэтр американской журналистики Уолтер Липпман в сердцах произнес:

– С таким настроем Гарримана следует убрать из Москвы.

К сожалению, этот настрой точно отражал новые веяния из Белого дома.

Наступила ночь перед 1 мая. Вальпургиева ночь. В Европе испокон веков считалось, что в эту ночь ведьмы встречают приход весны. И испокон веков в эту ночь европейские крестьяне жгли костры, чтобы отогнать блуждающих по земле злых духов. При Гитлере Вальпургиева ночь стала священным нацистским праздником: бурно отмечали плодовитость нацистской молодежи, которая должна была производить на свет истинных арийцев, хозяев мира для Тысячелетнего рейха.

Догорел костер из политых бензином тел фюрера и его супруги, пылающей преисподней горел Берлин. Над рейхстагом реяло Знамя Победы. Несостоявшиеся «хозяева мира» продолжали убивать и умирать. За что?

Тысячелетний рейх переживет фюрера на неделю.

Мгновение 20

1 мая. Вторник

Первомай

Командующий 8-й гвардейской армией Василий Иванович Чуйков ждал обещанных парламентеров из немецкой ставки.

«Вот уже три часа утра… Три с половиной… Забрезжил рассвет. Наступило утро Первого мая… В Берлине мрачно, а там, на Родине, в ее восточных районах, уже начались первомайские демонстрации… Наконец в 3 часа 55 минут дверь открылась, и в комнату вошел немецкий генерал с Железным крестом на шее.

Присматриваюсь к нему. Среднего роста, плотный, с бритой головой, на лице шрамы. Правой рукой делает жест приветствия по-своему, по-фашистски; левой подает мне свой документ – солдатскую книжку. Это начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал Кребс. С ним вместе вошли начальник штаба 56-го танкового корпуса полковник генерального штаба фон Дуфвинг и переводчик.

Кребс не стал ожидать вопросов.

– Буду говорить особо секретно, – заявил он. – Вы первый иностранец, которому я сообщаю, что тридцатого апреля Гитлер добровольно ушел от нас, покончив жизнь самоубийством.

Произнеся эту фразу, Кребс сделал паузу, точно проверяя, какое воздействие произвело на нас это сообщение. Он, по-видимому, ожидал, что все мы набросимся на него с вопросами, проявим жгучий интерес к этой сенсации. А я не торопясь, спокойно сказал:

– Мы это знаем!

Затем, помолчав, попросил Кребса уточнить, когда это произошло.

Кребс заметно смутился. Он никак не ожидал, что его сенсационное заявление окажется холостым выстрелом.

– Это произошло в пятнадцать часов сегодня, – ответил он. И, видя, что я смотрю на часы, поправился, уточнил: – Вчера, тридцатого апреля, около пятнадцати часов.

Затем Кребс зачитал письмо Геббельса к советскому Верховному Главнокомандованию… Кребс вручил мне еще два документа: о его полномочиях на ведение переговоров с русским Верховным командованием (бланк начальника партийной канцелярии с печатью подписан Борманом 30 апреля 1945 года) и завещание Гитлера со списком нового имперского правительства и верховного командования вооруженных сил Германии (этот документ подписан Гитлером и свидетелями; на нем пометка – 4 часа 00 минут 29 апреля 1945 года)».

Почему же Чуйков ответил Кребсу, что знал о смерти Гитлера? Сам командарм давал такое объяснение: «Должен признаться, что я не знал о смерти Гитлера и не ожидал услышать о ней из уст Кребса. Однако же, готовясь к этому разговору, я настроил себя встретить любую неожиданность спокойно, не выказывая и тени удивления, не делая торопливых выводов…

– В этих документах речь идет о Берлине или обо всей Германии? – спросил я.

– Я уполномочен Геббельсом говорить от имени всей германской армии, – последовал ответ.

– Идет ли речь о капитуляции?

– Есть другие возможности прекратить войну, – ответил Кребс. – Для этого необходимо дать возможность собраться новому правительству во главе с Дёницем, которое решит вопрос путем переговоров с Советским правительством…

– Кто сейчас замещает Гитлера?

– Сейчас Гитлера замещает Геббельс. Он назначен канцлером. Но перед смертью Гитлер создал новое правительство во главе с президентом гросс-адмиралом Дёницем.

Пока я разговаривал с Кребсом, мой адъютант, Всеволод Вишневский и Евгений Долматовский старательно записывали каждое слово. Чего-чего, а секретарей на этих переговорах хватало…

Получив первые ответы на свои вопросы от Кребса, решаю позвонить командующему фронтом. Беру телефонную трубку, вызываю маршала Жукова».

Командующий войсками 1-го Белорусского фронта Георгий Константинович Жуков взял трубку. В его «Воспоминаниях и размышлениях» читаем: «В 4 часа генерал В. И. Чуйков доложил мне по телефону, что генерал Кребс сообщил ему о самоубийстве Гитлера. По словам Кребса, это произошло 30 апреля в 15 часов 50 минут. Василий Иванович зачитал мне содержание письма Геббельса и Бормана к советскому Верховному главнокомандованию:

“Согласно завещанию ушедшего от нас фюрера мы уполномочиваем генерала Кребса в следующем. Мы сообщаем вождю советского народа, что сегодня в 15 часов 50 минут добровольно ушел из жизни фюрер. На основании его законного права фюрер всю власть в оставленном им завещании передал Дёницу, мне и Борману. Я уполномочил Бормана установить связь с вождем советского народа. Эта связь необходима для мирных переговоров между державами, у которых наибольшие потери. Геббельс”.

К письму Геббельса было приложено завещание Гитлера со списком нового имперского правительства».

Продолжал Чуйков: «Г. К. Жуков сказал, что немедленно доложит в Москву. Я же должен ждать у телефона: возможно, будут вопросы и потребуются разъяснения…

Через минуту в телефоне слышится:

– Спросите Кребса, хотят ли они сложить оружие и капитулировать или же намерены заниматься переговорами о мире?

Спрашиваю Кребса в упор:

– Идет ли речь о капитуляции и заключается ли ваша миссия в том, чтобы ее осуществить?

– Нет, есть другие возможности.

– Какие?

– Разрешите и помогите нам собрать новое правительство, которое назначил Гитлер в своем завещании, и оно решит этот вопрос в вашу пользу.

Докладываю этот ответ Г. К. Жукову. Он приказывает снова ждать у телефона…

– Что за новое правительство? – интересуется Жуков.

Я как раз, читая завещание Гитлера, дошел до состава этого нового правительства…

– Что еще может сказать Кребс? – спросил Жуков. Передаю вопрос Кребсу. Тот пожимает плечами. Тогда я пояснил ему, что мы можем вести переговоры только о полной капитуляции Германии перед союзниками по антигитлеровской коалиции: СССР, США и Англией. В этом вопросе мы едины.

– Для того чтобы иметь возможность обсудить ваши требования, я прошу о временном прекращении военных действий и о помощи новому правительству собраться здесь, в Берлине… Мы просим признать новое правительство Германии до полной капитуляции, связаться с ним и дать ему возможность войти в сношение с вашим правительством. От этого выгадаете только вы.

Повторив, что у нас одно условие – общая капитуляция, я вышел в соседнюю комнату, позвонить командующему фронтом.

В докладе маршалу Жукову я изложил свои соображения… Маршал задал несколько вопросов, сказал, что он сейчас доложит обо всем в Москву, и приказал мне продолжать переговоры и добиться от Кребса согласия на общую капитуляцию».

Жуков рассказывал: «Ввиду важности сообщения я немедленно направил моего заместителя генерал-полковника В. Д. Соколовского на командный пункт В. И. Чуйкова для переговоров с немецким генералом. В. Д. Соколовский должен был потребовать от Кребса безоговорочной капитуляции фашистской Германии.

Тут же соединившись с Москвой, я позвонил И. В. Сталину. Он был на даче. К телефону подошел начальник управления охраны генерал Власик, который сказал:

– Товарищ Сталин только что лег спать.

– Прошу разбудить его. Дело срочное и до утра ждать не может.

Очень скоро И. В. Сталин подошел к телефону. Я доложил о самоубийстве Гитлера, о появлении Кребса и решении поручить переговоры с ним генералу В. Д. Соколовскому и просил его указаний.

И. В. Сталин ответил:

– Доигрался подлец! Жаль, что не удалось взять его живым. Где труп Гитлера?

– По сообщению генерала Кребса, труп Гитлера сожжен на костре.

– Передайте Соколовскому, – сказал Верховный, – никаких переговоров, кроме безоговорочной капитуляции, ни с Кребсом, ни с другими гитлеровцами не вести. Если ничего не будет чрезвычайного, не звоните до утра, хочу немного отдохнуть перед парадом».

Генерал Соколовский приехал в штаб Чуйкова. «Выслушав меня, Соколовский начинает сам спрашивать Кребса. Воспроизвожу их диалог:

Соколовский (Кребсу). Когда вы объявите о Гитлере и Гиммлере?

Кребс. Тогда, когда мы придем к соглашению с вами о новом правительстве…

Соколовский. У вас есть Геббельс и другие – и вы сможете объявить капитуляцию.

Кребс. Только с разрешения Дёница, а он вне Берлина. Мы могли бы послать Бормана к Деницу, как только объявим паузу. У меня нет ни самолета, ни радио.

Атмосфера накаляется.

– Сложите оружие, тогда будем говорить о дальнейшем.

Кребс. Нет, это невозможно. Мы просим перемирия в Берлине… Надо Дёница вызвать сюда, пропустите его.

Соколовский. Капитулируйте – и мы пропустим его немедленно.

Кребс. Я не полномочен это решить…

– Немедленно капитулируйте, тогда мы организуем поездку Дёница сюда.

Кребс. Я не могу без Дёница капитулировать. (Подумав.) Но я все же мог бы спросить об этом Геббельса, если вы отправите к нему полковника. (Показывает на своего адъютанта).

Соколовский. Итак, мы пришли к следующему: немецкий полковник идет к доктору Геббельсу узнать, согласен ли тот на немедленную капитуляцию…

Кребс (снова упирается). Без Дёница ни я, ни Геббельс не можем допустить капитуляцию.

– Тогда вы не создадите правительство.

Кребс. Нет, надо создать правительство. Потом решить вопрос о капитуляции.

Соколовский выходит в соседнюю комнату, звонит командующему фронтом».

Жуков запомнил: «Около 5 часов утра мне позвонил генерал В. Д. Соколовский и доложил о первом разговоре с генералом Кребсом.

– Что-то хитрят они. Кребс заявляет, что не уполномочен решать вопрос о безоговорочной капитуляции. По его словам, это может решить только новое правительство Германии во главе с Дёницем. Кребс добивается перемирия якобы для того, чтобы собрать в Берлине правительство Дёница. Думаю, нам следует послать их к чертовой бабушке, если они сейчас же не согласятся на безоговорочную капитуляцию.

– Правильно, Василий Данилович, – ответил я. – Передай, что, если до 10 часов не будет дано согласие Геббельса и Бормана на безоговорочную капитуляцию, мы нанесем такой удар, от которого в Берлине не останется ничего, кроме развалин».

Пока Соколовский говорил с Жуковым, Чуйков продолжил душеспасительные беседы с Кребсом. «Он заговорил первым, снова настаивая на временном перемирии…

– Я задаю вам прямой вопрос: в чем смысл вашей борьбы?

Несколько секунд Кребс смотрел на меня молча, не зная, что сказать, затем выпалил:

– Мы будем бороться до последнего.

Я не мог сдержать иронической улыбки…

Переговоры утомляли все больше. Ясно: Кребс имеет задачу убедить нас признать “новое” правительство. Без согласия Геббельса и Бормана он не может изменить высказанных им предложений и будет твердить одно и то же…

Немец-переводчик вмешивается в разговор:

– Берлин решает за всю Германию.

Кребс его тут же обрывает:

– Я сам говорю по-русски не хуже вас. – И, обращаясь ко мне уже на русском языке, быстро заговорил: – Я боюсь, что будет организовано другое правительство, которое будет против решений Гитлера. Я слушал только радио Стокгольма, но мне показалось, что переговоры Гиммлера с союзниками зашли далеко…

После короткой паузы Кребс снова повторил о необходимости создания нового германского правительства, что задача нового правительства – заключить мир с державой-победительницей, то есть с СССР.

Я дал понять Кребсу еще раз, что действия правительств США и Англии согласованы с нашим правительством, что демарш Гиммлера я понимаю как неудачный дипломатический шантаж. Что касается нового правительства, то мы думаем так: самое авторитетное немецкое правительство для немцев, для нас и наших союзников будет то, которое согласится на полную капитуляцию…

Время потянулось еще медленнее. Но приходилось сидеть и ждать решений Москвы. Переходим к частным разговорам…

Долгая пауза.

Чтобы прервать молчание, я спросил:

– Почему Гитлер покончил жизнь самоубийством?

– Военное поражение, которого он не предвидел. Надежды немецкого народа на будущее потеряны. Фюрер понял, какие жертвы понес народ, и, чтобы не нести ответственности при жизни, решил умереть.

– Поздно понял, – заметил я. – Какое было бы счастье для народа, если бы он это понял пять-шесть лет назад…

Позвонил маршал Жуков… Мы договорились, что полковник, сопровождавший Кребса, и немецкий переводчик возвратятся к себе, чтобы установить прямую телефонную связь с имперской канцелярией. С ними ушли два наших связиста – офицер и рядовой, которых выделил начальник штаба армии.

К этому времени ко мне на КП прибыл член Военного совета армии… Мы перешли в соседнюю комнату, приспособленную под столовую. Принесли чай, бутерброды. Все проголодались. Кребс тоже не отказался. Взял стакан и бутерброд. Я заметил, как дрожат у него руки.

Сидим, уставшие. Чувствуется близость конца войны, но ее последние часы утомительны. Ждем указания Москвы».

Адъютант Кребса ушел к Геббельсу. Сам Кребс произнес:

«– Я думаю, уверен, что есть только один вождь, который не хочет уничтожения Германии. Это – Сталин. Он говорил, что Советский Союз невозможно уничтожить и также нельзя уничтожить Германию. Это нам ясно, но мы боимся англо-американских планов уничтожения Германии. Если они будут свободны в отношении нас – это ужасно…

– Тогда, господин генерал, мне окончательно непонятно ваше упорство. Бои в Берлине – это лишняя трата крови.

Кребс. Клаузевиц говорил, что позорная капитуляция – худшее, а смерть в бою – лучшее. Гитлер покончил с собой, чтобы сохранить уважение немецкого народа…

Логика самоубийц. Мы расспрашиваем генерала о подробностях самоубийства Гитлера.

Кребс. Было несколько свидетелей: Геббельс, Борман и я. Согласно завещанию труп облили бензином и сожгли… Перед смертью фюрер попрощался с нами, предупредил нас. Мы отговаривали его, но он настаивал на своем. Мы советовали ему прорваться на Запад…

– Кто начальник штаба вашей ставки?

– Йодль, а Дёниц – новый верховный главнокомандующий, оба в Мекленбурге. В Берлине только Геббельс и Борман.

– Что же вы раньше не сказали, что Дёниц в Мекленбурге?

Кребс молчит. Беру трубку, вызываю маршала Жукова и докладываю:

– “Верховный главнокомандующий” гросс-адмирал Дёниц находится в Мекленбурге, там же рядом и Гиммлер, которого Геббельс считает предателем. Герман Геринг якобы болен, находится на юге. В Берлине только Геббельс, Борман, Кребс и труп Гитлера.

Маршал Жуков говорит, что эта путаница, неразбериха с посылкой парламентеров к нам, в Берлине, а на западе и на юге – к союзникам задерживает решение нашего правительства. Но ответ скоро будет и, наверное, с требованием полной капитуляции».

Чуйков продолжает: «9 часов 45 минут. Звонок. Советское правительство дает окончательный ответ: капитуляция общая или капитуляция Берлина. В случае отказа – в 10 часов 40 минут мы начинаем новую артиллерийскую обработку города. Говорю об этом Кребсу.

– Я не имею полномочий, – отвечает он. – Надо воевать дальше, и кончится все это страшно. Капитуляция Берлина тоже невозможна, Геббельс не может дать согласия без Дёница. Это большое несчастье…

Соколовский: Мы не пойдем на перемирие или на сепаратные переговоры. Почему Геббельс сам не может принять решение?

Кребс (снова и снова): Если мы объявим полную капитуляцию Берлина, то все поймут, что фюрер погиб. А мы хотим создать правительство и сделать все организованно».

«В назначенное время ответа от Геббельса и Бормана не последовало, – констатировал Жуков. – В 10 часов 40 минут наши войска открыли ураганный огонь по остаткам особого сектора обороны центра города».

Дали связь с имперской канцелярией. Генерал Кребс приободрился, просит точно записать все пункты капитуляции, предъявленные советским командованием. Берет в руки трубку и начинает говорить. Подчеркивает пункт: по радио будет объявлено о предательстве Гиммлера. Геббельс ответил, что требует возвращения генерала Кребса и тогда лично все с ним обсудит. Мы даем согласие.

Затем Кребс еще раз прочел свою запись наших условий капитуляции:

«1. Капитуляция Берлина.

2. Всем капитулирующим сдать оружие.

3. Офицерам и солдатам на общих основаниях сохраняется жизнь.

4. Раненым обеспечивается помощь.

5. Предоставляется возможность переговоров с союзниками по радио».

Мы разъясняем:

– Вашему правительству будет дана возможность сообщить о том, что Гитлер умер, что Гиммлер – изменник, и заявить трем правительствам – СССР, США и Англии – о полной капитуляции. Мы, таким образом, частично удовлетворим и вашу просьбу. Будем ли мы помогать вам в создании правительства? Нет. Но даем вам право сообщить список лиц, которых вы не хотите видеть в качестве военнопленных. Мы даем вам право после капитуляции сделать заявление Союзным Нациям. От них зависит дальнейшая судьба вашего правительства.

– Список лиц, находящихся в Берлине, который мы дадим, не будут рассматривать как список военнопленных?

– Это обеспечено. Офицерам сохраним звания, ордена, холодное оружие. Мы даем право представить список членов правительства, право связи с Дёницем и так далее. Но все это после капитуляции…

Он заверил, что постарается обо всем быстро договориться.

13 часов 08 минут.

«Кребс ушел, – пишет Чуйков. – Парламентер от руководства третьего рейха не согласился на капитуляцию, не захотел приостановить разрушение Берлина и прекратить напрасные жертвы с той и другой стороны, включая мирных граждан».

Первомайский подарок в это время подготовили войскам, воевавшим в Берлине, наши летчики. «После полудня 1 мая над Берлином появились две группы самолетов, – рассказывал командующий ВВС Новиков. – Вели их лучшие летчики 1-го и 115-го гвардейских истребительных полков. С флагманов над самим рейхстагом было сброшено два красных знамени. Они долго кружились в дымном воздухе, а навстречу им с земли неслось мощное “ура” и трещали автоматные салюты».

В Москве же прошел полноценный военный парад. Сталин, слегка выспавшийся, как обычно был на трибуне Мавзолея Ленина, приветствуя войска. Был на трибуне и главнокомандующий Военно-морскими силами СССР Николай Герасимович Кузнецов: «Как бывало не раз, после парада состоялся скромный обед на даче Сталина, в Кунцеве. Выдался теплый день, и человек 30 приглашенных уселись за столом на открытой лужайке. Всем было известно, что идут последние бои за Берлин… Это сказывалось на настроении присутствовавших…

Тостом “за Победу” начался обед. Но И. В. Сталин, не любивший громких слов, переключился на деловые разговоры. Он, по существу, продолжал работать. То и дело ему приносили телеграммы, на которые он давал нужные ответы. Он, всегда придававший значение секретности и редко говоривший лишнее, на этот раз вел себя по-иному. Запомнились две телеграммы: поздравительная от В. М. Молотова, находившегося в этот день в Сан-Франциско, и от маршала Г. К. Жукова, доносившего из Берлина о попытках нового фашистского руководства уже фактически разгромленной Германии вести мирные переговоры. Эти телеграммы Сталин прочел вслух, явно довольный ходом дела. Потом мы говорили о мирном строительстве и планах на будущее.

Такие обеды никогда не затягивались: через два часа уже все разъезжались по своим делам. Так было и на этот раз. Я отправился в наркомат, чтобы заслушать последние сведения с флотов».

В Берлине в руках немцев остались только Тиргартен и правительственный квартал, где располагалась и имперская канцелярия, во дворе которой находился бункер ставки Гитлера. Битва за Берлин продолжалась, и о ней рассказывал Георгий Жуков: «248-я (командир дивизии генерал Н. З. Галай) и 230-я (командир дивизии полковник Д. К. Шишков) стрелковые дивизии 5-й ударной армии Н. Э. Берзарина 1 мая штурмом овладели государственным почтамтом и завязали бой за дом министерства финансов, расположенный напротив имперской канцелярии. 1 мая 301-я дивизия армии Н. Э. Берзарина (командир дивизии полковник В. С. Антонов) во взаимодействии с 248-й стрелковой дивизией штурмом овладела зданиями гестапо и министерства авиации.

Под прикрытием пехоты вперед рванулся артиллерийский самоходный дивизион: А. Л. Денисюк, командир установки, поставил свою самоходку в проем ограды и в туманной мгле примерно в ста метрах увидел серое здание имперской канцелярии, на фасаде которой красовался громадный орел со свастикой. Денисюк подал команду:

– По фашистскому хищнику – огонь!

Фашистский герб был сбит.

Последний бой за имперскую канцелярию, который вели 301-я и 248-я стрелковые дивизии вечером 1 мая, был очень труден. Схватка на подступах и внутри здания носила особенно ожесточенный характер. В составе штурмовой группы 1050-го стрелкового полка действовала старший инструктор политотдела 9-го стрелкового корпуса майор Анна Владимировна Никулина. Вместе с бойцами И. Давыдовым и Ф. Шаповаловым она пробралась через пролом крыши наверх и, вытащив из-под куртки красное полотнище, с помощью куска телефонного провода привязала его к металлическому шпилю.

Над имперской канцелярией взвилось Красное знамя».

Все еще возглавлявший оборону Берлина генерал артиллерии Гельмут Вейдлинг рассказывал: «В 13 часов 1 мая генерал Кребс вернулся в имперскую канцелярию. Русские, как и следовало ожидать, отклонили предложение о перемирии и потребовали безоговорочной капитуляции Берлина. Моя точка зрения снова уперлась в упрямство Геббельса, которого поддержали преданные ему Борман и Кребс. Капитуляция была отклонена. Я получил разрешение для проведения прорыва, который ранее намечал на вечер 30 апреля».

Генерал Монке, еще удерживавший правительственный квартал, подтверждал: «Я услышал, что перемирие русскими не принято и русское командование настаивает на безоговорочной капитуляции Берлина. Особенно энергично возражали против капитуляции доктор Геббельс и Борман, обосновывая это тем, что прежде должна состояться беседа с гросс-адмиралом Дёницем…»

Стратеги, находившиеся в бункере, наконец-то сочли нужным уведомить Дёница, что он теперь по завещанию фюрера является президентом Германии.

Гросс-адмирал пригласил к себе генерал-фельдмаршала Кейтеля и показал ему «две новые радиограммы: а) от Геббельса – со списком якобы назначенного фюрером имперского правительства… б) от Бормана – о том, что оговоренный случай произошел, и тем самым Дёниц становится преемником». Радиограмма от Бормана была получена Дёницем в 10.35. От Бормана и Геббельса в 15.18: «Фюрер скончался вчера в 15.30. Завещание от 29.4 передает вам пост президента». Там был и известный нам список правительства.

Дёниц не отказался от поста. Напротив, он постарался вести себя как самостоятельная фигура. Адмирал сразу же заявил Кейтелю, что «как глава государства он ни в коем случае не позволит навязывать себе состав кабинета».

Но на что он мог рассчитывать в той ситуации? На то же, на что рассчитывал Гитлер все предшествовавшие недели: на сохранявшиеся армейские соединения и на противоречия между союзниками, позволявшие надеяться хотя бы на почетную капитуляцию на Западе.

Конечно, речь уже не шла о войсках, шедших спасать Берлин. Армия Венка, писал генерал фон Типпельскирх, «удерживала фронт в районе Белица до тех пор, пока 1 мая совершенно измотанные десятидневными боями остатки 9-й армии не осуществили последний прорыв; через боевые порядки противника сумели прорваться 25–30 тысяч человек, которые, однако… оказались совершенно сломленными морально и физически. Венк принял решение, прикрываясь заслоном в нижнем течении реки Хафель, отходить к Эльбе севернее Магдебурга. Он надеялся с согласия американцев переправить армию через Эльбу в районе Тангермюнде, чтобы не попасть в руки русских.

Основной целью действий генерал-полковника Хейнрици также было спасение оборонявшихся между Одером и Эльбой севернее Берлина соединений группы армий “Висла” и, насколько возможно, масс беженцев». То есть остатки 12-й и 9-й армий немцев и группа армий «Висла» шли не на Берлин, а в прямо противоположную сторону.

Но сохранялись две сильные и боеспособные группы германских армий. Группа «Центр» располагалась в основном на территории Чехословакии и не собиралась капитулировать. Командующий 5-й ударной армией генерал-полковник Жадов, соприкасавшийся с нею, высоко оценивал ее потенциал: «Они имели в своем составе свыше миллиона солдат и офицеров, составлявших 62 дивизии, в том числе 16 танковых и моторизованных, 35 отдельных полков и 120 отдельных батальонов. На их вооружении имелось 9700 орудий и минометов, 2200 танков и штурмовых орудий, около 1000 боевых самолетов. Все эти силы входили в состав трех танковых (1, 4 и 6-я СС) и двух полевых (17-я и 8-я) армий, сведенных в группу армий “Центр”… Эта группировка должна была возможно дольше удержать за собой районы Западной и Центральной Чехословакии, продолжая всеми силами и средствами борьбу на Восточном фронте, чтобы обеспечить себе отход на запад и капитуляцию перед американцами».

Кроме того, в Прибалтике, в тылу советских войск, находилась группа армий «Курляндия». На побережье Балтийского моря продолжала сражаться группа войск «Восточная Пруссия». В Австрии и Югославии против войск 2-го и 3-го Украинских фронтов и Народно-освободительной армии Югославии дрались еще две группы немецко-фашистских армий – «Австрия» и «Юг», вместе насчитывавшие более 30 дивизий.

Войска 1-го Украинского фронта Ивана Степановича Конева вели бои в Берлине и окрестностях, «армии Рыбалко и Лучинского в течение всего 1 мая очищали от противника районы Вильмерсдорфа и Халензее… Шесть тысяч неприятельских солдат и офицеров, переправившихся в ночь на 1 мая с острова на материк, были по частям уничтожены или пленены в расположении различных частей армии Лелюшенко».

Но Конев уже нацеливался на решение новой задачи: проведение Пражской операции.

Черчилль 1 мая добавил к отправленному накануне письму Трумэну («если западные союзники не будут играть важную роль в освобождении Чехословакии, эту страну постигнет участь Югославии») послание Эйзенхауэру: «Я надеюсь, что ваш план не помешает вам продвинуться к Праге, если у вас будут необходимые для этого войска и если вы не встретитесь с русскими раньше. Я думал, что вы не собираетесь сковывать себя, если у вас будут войска и территория окажется свободной».

Гонка за Прагу, как недавно гонка за Берлин, оказывалась в центре новых противоречий Москвы и союзников.

Конев писал: «Чем дальше, тем чаще приходилось вспоминать о существовании группы армий Шёрнера, находившейся на нашем левом крыле и южнее… перед нашими соседями – 2-м и 4-м Украинскими фронтами. Поэтому не могу сказать, что звонок из Ставки… застал меня врасплох. Сталин спросил:

– Как вы думаете, кто будет брать Прагу?

Оценивая обстановку и зная, что войска 1-го Украинского фронта, по существу, нависли над Чехословакией и вскоре начнут освобождаться, после выполнения задачи, связанной с Берлином, я понимал, что положение нашего фронта, видимо, будет выгодно использовать в связи со сложившейся обстановкой… Прикинув все это еще раз, я доложил Верховному главнокомандующему, что, по-видимому, Прагу придется брать войскам 1-го Украинского фронта».

Заместитель начальника Генштаба генерал-полковник Штеменко рассказывал: «В ночь на 1 мая 1945 г. Ставка Верховного Главнокомандования распорядилась не позже 4 мая сменить войска 1-го Украинского фронта, находившиеся в Берлине, силами армий левого крыла 1-го Белорусского фронта. И. С. Коневу было приказано не позже 3 мая закончить ликвидацию группировки немцев, окруженной восточнее Луккенвальде, и после смены освободившиеся войска правого крыла фронта бросить в стремительное наступление в общем направлении на Прагу…

Так складывалась основа замысла Пражской операции трех советских фронтов. При этом 1-й Украинский фронт являлся главной силой. Он должен был отрезать пути отхода противника на запад и юго-запад, создать северный и западный фасы кольца окружения войск Шёрнера, сидевших в Рудных горах и Судетах. С востока центром на Оломоуц двигался 4-й Украинский фронт А. И. Еременко. С юга наносил удары 2-й Украинский фронт Р. Я. Малиновского. Окружив противника, этим фронтам надлежало расчленять и уничтожать окруженную группировку одновременными и последовательными ударами на земле и с воздуха. В западную часть Чехословакии вступали войска наших союзников».

Ключевая роль отводилась 1-му Украинскому фронту Конева: «Из района Берлина значительной части войск, входивших в нашу ударную группировку, предстояло проделать марш в 150–200 км, чтобы достичь исходных позиций… Исходя из общей установки и директивы Ставки, мы создали на правом фланге северо-западнее Дрездена ударную группировку из трех общевойсковых армий Пухова, Гордова и Жадова, двух танковых корпусов Полубоярова и Фоминых и пяти артиллерийских дивизий».

В 18 часов Соколовский доложил Жукову, что немецкое руководство прислало своего парламентера. «Он сообщил, что Геббельс и Борман отклонили требование о безоговорочной капитуляции, – писал маршал. – В ответ на это в 18 часов 30 минут с небывалой силой начался последний штурм центральной части города, где находилась имперская канцелярия и засели остатки гитлеровцев».

Генерал Телегин, член Военного совета 1-го Украинского фронта, оценивал произведенный эффект: «1 мая в 18 часов 30 минут огромной силы удар обрушился на укрепления врага. Клубы черного дыма закрыли солнце. Весь первомайский вечер, всю ночь гремела неистовая канонада, сметая с земли последние очаги вражеского сопротивления. Из подвалов, бункеров, тоннелей метрополитена высыпали с поднятыми руками вражеские солдаты и офицеры. Окна домов запестрели тысячами самодельных белых флагов – знаков капитуляции».

Но не все были готовы сдаться.

Страшные показания даст 7 мая врач имперской канцелярии Гельмут Кунц. Еще 27 апреля жена Геббельса обратилась к нему с просьбой помочь всей ее семье умереть. Доктор обещал. «1 мая с. г. примерно в 4–5 часов дня мне в госпиталь позвонила по телефону жена Геббельса, которая заявила, что прошло уже достаточно времени, и просила сейчас же прийти в бункер…

Жена Геббельса пригласила меня зайти в кабинет и заявила, что решение уже принято (речь шла об умерщвлении детей), т. к. фюрер умер, и примерно в 8–9 часов вечера части будут пытаться выходить из окружения, и поэтому мы должны умереть… Во время беседы я предложил жене Геббельса отправить детей в госпиталь и представить их под опеку Красного Креста, на что она не согласилась и заявила: пусть лучше дети умирают.

Минут через 20, в момент нашей беседы, в рабочий кабинет вернулся Геббельс, который обратился ко мне со словами:

– Доктор, я вам буду очень благодарен, если вы поможете мне умертвить детей.

Я Геббельсу так же, как и его жене, предлагал отправить детей в госпиталь под защиту Красного Креста, на что он ответил:

– Это сделать невозможно, ведь все-таки они дети Геббельса.

После этого Геббельс ушел, и я остался с его женой, которая около часа занималась пасьянсом (гадание на картах)…

Геббельс возвратился к себе в рабочий кабинет, а я вместе с его женой пошел в их квартиру (бункер), где в передней комнате жена Геббельс взяла из шкафа шприц, наполненный морфием, и вручила мне, после чего мы зашли в детскую спальню. В это время дети уже лежали в кроватях, но не спали.

Жена Геббельса объявила детям:

– Дети, не пугайтесь, сейчас вам доктор сделает прививку, которую сейчас делают детям и солдатам.

С этими словами она вышла из комнаты, а я остался один в комнате и приступил к впрыскиванию морфия, сначала двум старшим девочкам, затем мальчику и остальным девочкам. Впрыскивание делал в руки ниже локтя по 0,5 кубика. Процедура впрыскивания продолжалась примерно 8–10 минут. После чего я снова вышел в переднюю, где застал жену Геббельса, которой заявил, что нужно обождать минут 10, потом дети заснут, и одновременно я посмотрел на часы – было 20 часов 40 минут.

Спустя 10 минут жена Геббельса в сопровождении меня вошла в спальню к детям, где пробыла минут 5, каждому из них вложила в рот по раздавленной ампуле цианистого калия… Затем я с ней направился вниз, в рабочий кабинет Геббельса, где мы застали последнего в очень нервозном состоянии, расхаживающим по комнате. Войдя в кабинет, жена Геббельса заявила:

– С детьми все кончено, теперь нам нужно подумать о себе.

На что ей Геббельс ответил:

– Нужно торопиться, так как у нас мало времени.

Дальше жена Геббельса заявила:

– Конечно, мы пойдем на улицу, в сад».

Убивать своих детей могут только нелюди. Но доктор каков… Нацистские врачи могли согласиться участвовать в убийстве детей – по просьбе родителей!

В Берлине в тот день было немало самоубийств. В полдесятого вечера в коридоре общей столовой в бункере выстрелил себе из табельного оружия в сердце генерал Кребс. Здесь же последовал его примеру генерал Бургдорф.

Но большинство остававшихся в центре Берлина войск, включая группу Монке и обитателей бункера фюрера, его охрану, попытались прорваться из города – на северо-запад. «Большинство беглецов было убито в беспорядочном ночном бою, – писал Энтони Бивор. – Некоторым все же удалось прорваться в этой сумятице, в том числе Борману и Артуру Аксману – вождю гитлерюгенда. Борман, отбившись от основной группы, похоже, наткнулся на группу советских солдат и принял яд».

Вейдлинг расскажет: «Между тем обстановка… осложнилась настолько, что о прорыве теперь нельзя было и думать. В ночь на 2 мая я капитулировал вместе с частями, с которыми еще имел связь, и сдался в плен русским войскам».

В 21.30 гамбургская станция «Германское радио» проиграла траурный марш, а затем генерал Дёниц обратился к нации и сообщил о кончине Гитлера, сражавшегося «во главе своих войск». Адмирал заявил, что вермахт будет «бороться против большевизма, пока в Восточной Германии остаются немецкие войска и сотни тысяч семей».

Именно тогда узнали о смерти Гитлера западные союзники. «Вечером 1 мая мы перехватили сообщение немецкого радио, что Гитлер умер на своем командном посту в Берлине и что своим преемником в качестве фюрера он назначил адмирала Дёница», – свидетельствовал английский фельдмаршал Бернард Монтгомери. Его войска в тот день проводили операцию, которую по достоинству оценил командующий англо-американскими войсками Дуайт Эйзенхауэр: «1 мая 11-я бронетанковая дивизия 8-го английского корпуса предприняла блестящий бросок к Балтийскому морю через Шлезвиг-Гольштейн и вступила в Любек во второй половине дня 2 мая. Это предрешило судьбу противника в Дании, а также перерезало пути возможного отхода некоторых частей из разгромленных в Германии сил в эту страну».

Из сообщения гамбургской радиостанции узнал о гибели фюрера и Уинстон Черчилль.

В апреле во всей Европе стояла теплая погода, скорее летняя, чем весенняя. В ночь с 30 апреля на 1 мая в Лондоне неожиданно густо повалил снег. К рассвету клумбы с цветами были покрыты толстым слоем снега, ветви сирени согнулись под белым покрывалом.

Уинстон Черчилль проводил военную операцию в Италии. Не против немцев. Он двинул британские войска фельдмаршала Александера в Триест, чтобы вытеснить оттуда югославскую армию Тито. «1 мая Александер сообщил мне, что, по его расчету, войска 8-й армии достигнут Триеста в ближайшие 24 часа. Эти войска получили приказ занять Триест, якорную стоянку в Поле и линии коммуникаций между Италией и Австрией».

Александер направил Тито послание: «Я полагаю, что любые Ваши силы, которые могут оказаться в зоне моих операций, поступят под мое командование, как это Вы предложили во время наших недавних бесед в Белграде, и что сейчас Вы издадите приказ по этому поводу». А Черчиллю фельдмаршал Александер писал: «Регулярные войска Тито сражаются сейчас в Триесте и уже заняли основную часть Истрии. Я совершенно уверен, что он не отведет своих войск, получив приказ об этом, если только русские не дадут ему указания сделать это.

Если объединенный англо-американский штаб прикажет мне занять всю Венецию-Джулию, в случае необходимости – силой, мы наверняка будем вынуждены сражаться с югославской армией, которая будет опираться, по меньшей мере, на моральную поддержку русских. Мне кажется, что нам, пока мы не пошли на это, было бы также важно подумать о настроении наших собственных войск в этом вопросе. Они горячо восхищаются партизанской армией Тито и очень сочувствуют ей в ее борьбе за свободу. Поэтому мы должны весьма тщательно взвесить, прежде чем предложить войскам отвернуться от общего врага для того, чтобы сразиться с союзником».

Поистине шекспировские страсти разворачивались и в самой Италии (кстати, в большей части пьес Шекспира события разворачиваются именно в Италии). На рассвете 1 мая главные борцы за капитуляцию генералы Вольф и Рёттигер решились на отчаянную меру – арест назначенных Кессельрингом командующих немецкими войсками в Италии генералов Шульца и Венцеля. Во главе отряда военной полиции Рёттигер окружил и блокировал их кабинеты, объяснил, что они арестованы и будут до поры содержаться под стражей на рабочем месте. Затем Рёттигер принял на себя командование армейской группой «С». Вольф же провел с Шульцем и Венцелем разъяснительную работу, убеждая, что капитуляция – лучший выход. Те согласились поддержать капитуляцию при одном условии: ее должен одобрить Кессельринг. Генералы примирились, Шульц был освобожден и вновь стал главнокомандующим на Итальянском театре.

Новости были тревожными, но британский премьер не терял присутствия духа. Вечером, когда Черчилль расхаживал в курительной комнате в палате общин, один из парламентариев спросил его о положении дел на фронте. Он ответил:

– Ну, оно явно лучше, чем пять лет назад в это же время.

Настроение заметно улучшилось после известия о смерти фюрера. «Как видишь, – телеграфировал он Клементине, все еще находившейся в Советском Союзе, – оба наших главных врага мертвы». Он имел в виду Гитлера и Муссолини.

В Сан-Франциско прошло первое заседание Руководящего комитета конференции Объединенных Наций.

Обсуждали проблему голосования в СБ ООН. Западные страны, их доминионы и союзники продолжали настаивать на простом большинстве, коль скоро располагали им по любому вопросу. Молотов выражал сомнение о том, что «решение вопросов простым большинством голосов обеспечит дружное сотрудничество». Идея права вето для ведущих держав не пользовалась широкой поддержкой. Проблема становилась одной из центральных и пока не имевших решения на учредительной конференции ООН.

Мгновение 21

2 мая. Среда

Капитуляция в Берлине

Утром 2 мая немецкие войска в Берлине капитулировали. О том, как это происходило, рассказывал командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Жуков:

«Ночью 2 мая, в 1 час 50 минут, радиостанция штаба берлинской обороны передала и несколько раз повторила на немецком и русском языках: “Высылаем своих парламентеров на мост Бисмаркштрассе. Прекращаем военные действия”.

В 6 часов 30 минут утра 2 мая было доложено: на участке 47-й гвардейской стрелковой дивизии сдался в плен командир 56-го танкового корпуса генерал Вейдлинг… На предварительном допросе генерал Вейдлинг сообщил, что несколько дней назад он был лично Гитлером назначен командующим обороной.

Генерал Вейдлинг сразу же согласился дать приказ своим войскам о прекращении сопротивления».

Член Военного совета фронта генерал-лейтенант Константин Федорович Телегин наблюдал: «2 мая полуоглохший от нашего орудийно-минометного огня начальник обороны Берлина генерал артиллерии Вейдлинг при всех орденах и с белым флагом в руке прибыл в штаб армии генерала Чуйкова. Отсюда он отдал приказ гарнизону города немедленно прекратить сопротивление».

Этого оказалось достаточно, чтобы гарнизон сложил оружие.

«Необычайная тишина воцарилась в разрушенном Берлине, – замечал Телегин. – Население выходило из развалин и подвалов. По улицам нескончаемым потоком двигались колонны сдавшихся в плен солдат и офицеров. Большая их часть шла, понуро опустив головы, но было немало и таких, кто открыто выражал радость: наконец-то и для них закончилась война. На улицах и площадях росли груды оружия, скопища боевой техники разгромленного врага. К 24 часам на сборных пунктах уже находилось свыше 70 тысяч пленных».

Жуков называл еще большую цифру: «К 15 часам 2 мая с врагом было полностью покончено. Остатки берлинского гарнизона сдались в плен общим количеством более 134 тысяч человек. Многие из тех, кто дрался с оружием в руках, видимо, в последние дни разбежались и попрятались».

Это и был момент завершения победоносной Берлинской операции. Одной из самых славных страниц в истории подвигов нашего солдата, написанной кровью десятков тысяч погибших. «Как участник Берлинской операции должен сказать, что это была одна из труднейших операций Второй мировой войны… Советские войска в этой завершающей операции понесли большие потери – около трехсот тысяч убитых и раненых», – напишет Жуков.

Британский историк Энтони Бивор уточняет: «Берлинская операция, проходившая с 16 апреля по 2 мая, обошлась фронтам Жукова, Конева и Рокоссовского потерями в 352 423 человека, из которых около трети было убито».

О том, что чувствовали в тот момент наши воины-победители, рассказывает генерал Телегин: «Видно было, что каждый с трудом сдерживает свои чувства, что они вот-вот прорвутся наружу. И прорвались! Помогли этому радисты. Они первыми приняли и записали приказ Верховного Главнокомандующего с поздравлением войскам (1-го Белорусского. – В.Н.) фронта, завершившим разгром берлинской группировки врага и при содействии войск 1-го Украинского фронта полностью овладевшим Берлином.

Какое же воцарилось ликование, когда об этом узнали все воины, только что закончившие смертный бой! Мирное небо Берлина озарилось разноцветными ракетами, звучали песни и залпы салютов из винтовок и автоматов. На улицах поверженного Берлина возникли митинги. На одном из них, у Бранденбургских ворот, читал только что написанные стихи поэт Е. Долматовский».

Во второй половине дня Егоров и Кантария перенесли Знамя Победы туда, где оно и должно было находиться – на купол рейхстага. Командир 756-го полка Федор Матвеевич Зинченко в воспоминаниях писал: «Вызвал Егорова и Кантарию, и мы отправились наверх… Когда я взобрался на крышу, передо мной открылась довольно широкая панорама Берлина. Обошли медленно купол и на восточной стороне (то есть тыльной относительно парадного входа) обнаружили исковерканную разрывом снаряда лестницу, ведущую на самый его верх.

– Ну что же, товарищи дорогие, – обратился я к своим спутникам. – Тридцатого апреля вы не полностью выполнили мой приказ. Знамя-то установили не на куполе. Довыполнить!..

– Есть, товарищ полковник, довыполнить приказ, – бодро ответили Егоров и Кантария.

И через несколько минут Знамя уже развевалось над куполом».

В документальном фильме «Знамя Победы» Зинченко добавил деталь: «Я подозвал Егорова и Кантария к окну.

– Видите купол? Вот там должно быть знамя».

Комбат Неустроев дополнил: «Чтобы было надежно, решили послать Береста. Он дойдет обязательно – мощный, сильный, волевой. Если что случится с Егоровым и Кантария, он доберется».

А Мелитон Кантария в фильме говорит: «Нам сказали: знамя прикрепите к колонне. Через некоторое время была поставлена другая задача – Бересту, мне и Егорову пробираться на купол рейхстага. Задача Береста – охранять Егорова и Кантария. Мы пробрались на крышу. Показали знамя, чтобы все видели».

Подъем по разрушенной лестнице и металлическим переплетам на такой высоте был делом долгим и рискованным, даже когда было светло и пули не свистели. Был момент, когда Егоров чуть не сорвался: спасла за что-то зацепившаяся телогрейка.

Историческая фотография водружения знамени над рейхстагом была сделана 2 мая военным корреспондентом «Правды» В. Теминым. Летчики доставили фото в Москву, и уже 3 мая оно было опубликовано в газете «Правда»…

Поиски руководителей нацистской Германии, выяснение их судьбы не в последнюю очередь занимали внимание советского командования.

Задача найти Гитлера и его приспешников была поставлена еще тогда, когда войска только входили в Берлин. «Мы знали, что многие главари фашистского государства и национал-социалистической партии, в том числе сам Гитлер, оставались в осажденном городе, – писал заместитель начальника Генштаба Штеменко. – Искали все, но, кроме того, для поиска выделялись особые группы разведчиков буквально во всех наступающих в Берлине корпусах советских войск. Руководили группами опытные люди. Каждая группа имела список фашистских преступников и примерно знала, где они могли скрываться. Основное внимание было устремлено, естественно, на район правительственного квартала, а в нем – на мрачное здание имперской канцелярии…

30 апреля вместе с другими штурмовыми подразделениями к штаб-квартире Гитлера вышла и поисковая группа под командованием офицера И. И. Клименко от 79-го стрелкового корпуса 3-й ударной армии… Даже обычно невозмутимого и сдержанного А. И. Антонова начинало разбирать нетерпение».

Непосредственно задача была поставлена перед военными контрразведчиками, которые действовали в составе оперативных групп «Смерш» 1-го Белорусского фронта. Еще 30 апреля в Берлине в уличном бою был взят в плен ефрейтор Пауль Марзерс из сводного батальона СС, который подтвердил, что Гитлер, Геббельс и другие всё еще находились в имперской канцелярии. После этого начальник отдела контрразведки «Смерш» 79-го стрелкового корпуса подполковник Клименко дал приказ подчиненным ему оперативным группам, с опознавателями из числа задержанных или пленных немцев, приступить к поиску фашистской верхушки».

Даже когда генерал Кребс утром 1 мая рассказал Чуйкову, а тот – Жукову, а тот – Сталину, что Гитлер покончил жизнь самоубийством, никто из советских руководителей в версию самоубийства не поверил. Особенно, думаю, Сталин, который был старым и опытным подпольщиком и конспиратором. Чуйков подтверждал: «Но я, получив устные и письменные сообщения о смерти Гитлера, не верил в его смерть…»

Маршалу Жукову в два часа дня 2 мая сообщили, что сдавшийся в плен заместитель министра пропаганды доктор Фриче предложил выступить по радио с обращением к немецким войскам берлинского гарнизона о прекращении всякого сопротивления. Ему дали выступить. «После выступления по радио Фриче был доставлен ко мне… Он сообщил, что 29 апреля Гитлер собрал совещание, на котором присутствовали Борман, Геббельс, Аксман, Кребс и другие… Гитлер большей частью находился в состоянии отупения, которое прерывалось истерическими припадками. Временами он начинал бессвязно рассуждать о близкой победе.

На мой вопрос о последних планах Гитлера Фриче ответил, что точно не знает, но слышал, что в начале наступления русских на Одере кое-кто из руководства отправился в Берхтесгаден и Южный Тироль. С ними посылались какие-то грузы. Туда же должно было вылететь и главное руководство во главе с Гитлером. В самый последний момент, когда советские войска подошли к Берлину, шли разговоры об эвакуации в Шлезвиг-Гольштейн. Самолеты держались в полной готовности в районе имперской канцелярии, но вскоре были разбиты советской авиацией».

Жуков отправился проверить на месте. «После захвата имперской канцелярии мы поехали туда с генерал-полковником Н. Э. Берзариным, членом Военного совета армии генерал-лейтенантом Ф. Е. Боковым и другими… чтобы убедиться в самоубийстве Гитлера, Геббельса и других руководителей гитлеровцев…

Нам доложили, что все трупы немцы якобы закопали в местах захоронения, а где и кто закопал – толком никто не знал… Захваченные пленные, главным образом раненые, о Гитлере и его окружении ничего не могли сказать. Людей в имперской канцелярии обнаружили мало, всего несколько десятков человек… Мы искали место сожжения трупов Гитлера и Геббельса, но так и не нашли…

Обстоятельства вначале побудили меня усомниться в правдивости версии о самоубийстве Гитлера, тем более что нам не удалось обнаружить и Бормана».

Но 2 мая в 17 часов подчиненные Клименко – начальник отделения отдела контрразведки 3-й ударной армии майор Быстров и замначальника отдела контрразведки 207-й стрелковой дивизии майор Хазин – «при осмотре сада имперской канцелярии вместе с привлеченными ими опознавателями – техником гаража Карлом Шнейдером и поваром рейхсканцелярии Вильгельмом Ланге – обнаружили обгоревшие трупы мужчины и женщины. Немцы по внешним признакам признали в них Геббельса и его жену Магду».

Тело Гитлера обнаружено не было. Поиски продолжались.

В них не мог принять непосредственное участие уполномоченный от НКВД на 1-м Белорусском фронте, заместитель наркома внутренних дел СССР Иван Александрович Серов.

Вечером 2 мая (с 18.45 до 19.15) он был у Сталина. И получил от него целый набор ответственных поручений. «Я коротко изложил положение в Берлине, потом товарищ Сталин сказал:

– Ну, теперь немцам надо самим организовывать демократическую власть в Германии.

Затем продолжал:

– Вчера у меня были Вильгельм Пик и Вальтер Ульбрихт. Я им все сказал, что надо сделать. Вы поезжайте к Пику и Ульбрихту здесь, в Москве, заберите их с собой в самолет, а также членов ЦК Компартии Германии и отправляйтесь в Германию. Пусть они там расставят своих людей по магистратам и начинают хозяйничать. Здесь им нечего сидеть.

Затем Сталин спросил:

– Когда вылетаете?

Я сказал:

– Завтра утром.

Он согласился. Затем Сталин, посмотрев на меня, сказал:

– Наряду с оказанием помощи Пику и Ульбрихту вы не забывайте вашей основной чекистской обязанности – это выявление и арест фашистских главарей. Гитлер и другие уже доигрались, но еще многие и скрылись.

Я молча кивнул головой. Потом после паузы Сталин продолжал:

– Вам надо тщательно, повторяю, тщательно выявлять, где немцы производили ракеты ФАУ-1 и ФАУ-2, реактивные самолеты и другие военные технические образцы.

И далее подошел ко мне вплотную и спрашивает:

– А вы слыхали, что на Прибалтийских фронтах в последние месяцы войны у немцев летало несколько беспропеллерных реактивных истребителей, мне авиаторы докладывали?

Я сказал, что мне летчики тоже об этом говорили.

– Ну, так эту технику непременно надо добыть. Вообще на вас ЦК возлагает большую ответственность по этим вопросам. Докладывайте обо всем. Что нужно, поможем».

И Серов отправился формировать новое правительство Германии. «Выйдя из кабинета, я спросил у Поскребышева, где проживают немцы, и мне сказали, что они живут в гостинице на улице Горького, около Елисеевского магазина.

На 4-м этаже гостиницы я нашел номер Вильгельма Пика, постучал. Вышла его сестра, говорит, что он болен, встать с кровати не может. Правда, ему к тому времени было уже около 70 лет.

Я ей вкратце сказал, что завтра улетаю и, очевидно, вместе со мной улетят Ульбрихт и другие немецкие товарищи, она пригласила в комнату Вильгельма Пика. Он мне сказал, что сейчас полетит Ульбрихт, а через несколько дней и он прилетит.

Я пошел в соседнюю квартиру, где помещался Ульбрихт. На мой стук дверь открыла женщина невысокого роста… Она позвала: “Вальтер”, – и мне навстречу вышел здоровяк цветущего вида в одних трусах.

Поздоровавшись, я почувствовал его руку. Затем передал указание Сталина и сказал, чтобы он и его товарищи собирались к вылету».

Пока же в Германии действовала власть, назначенная Гитлером. Второго мая президент Дёниц выступил с воззванием к немецкому народу:

– Наш фюрер Адольф Гитлер погиб. В глубочайшем трауре и благоговении склоняется немецкий народ…

Фюрер назначил меня своим преемником. С сознанием всей ответственности я принимаю на себя руководство немецким народом в этот тяжелый, решающий нашу судьбу час. Моя первая задача – спасти немецких людей от наступающего большевистского врага. Только ради этой цели вооруженная борьба продолжается. И до тех пор, пока британцы и американцы будут препятствовать достижению этой цели, мы будем вынуждены продолжать защищаться от них и бороться с ними.

В тот же день было выпущено и обращение Дёница к солдатам германской армии: «По поводу героической смерти фюрера провести 2 мая во всех подразделениях митинги, на которых зачитать воззвание гросс-адмирала Дёница…

Принимая командование всеми вооруженными силами Германии, я проникнут желанием продолжать борьбу против большевиков, пока сражающиеся войска и сотни тысяч семей, проживающих в восточных районах германской территории, не будут спасены от порабощения и уничтожения.

Против англичан и американцев я должен продолжать борьбу только постольку и до тех пор, пока они будут препятствовать мне в ведении борьбы против большевиков».

Однако Дёниц уже понял, что не удастся капитулировать только перед западными союзниками. Поэтому он попытался достичь той же цели, по очереди сдавая немецкие армии и группы армий высшему командованию союзных экспедиционных сил на Западе и продолжая сражаться на Востоке.

В то утро завершалась эпопея с шекспировскими страстями – по поводу капитуляции немцев в Италии.

В 1.15 ночи Кессельринг приказал арестовать Фитингофа, Рёттигера, Швайница и других офицеров, участвовавших в подготовке и подписании акта о капитуляции. Вольф в их число не попал, поскольку как командующий войсками СС формально не подчинялся Кессельрингу.

В Казерту от Вольфа пришло сообщение, содержание которого находим у Аллена Даллеса: «Там содержалось потрясающее известие о том, что Фитингоф был отстранен от командования Кессельрингом. Однако там также сообщалось, что генералы Герр и Лемельзен, командующие 10-й и 14-й германскими армиями, которые входят в состав группы армий «С» под командованием Фитингофа, генерал люфтваффе фон Поль и сам Вольф отдали приказы своим частям прекратить враждебные действия в обговоренное время – 14.00. Как только это произошло, сообщал в послании Вольф, Кессельринг приказал арестовать всех сдавшихся генералов. В связи с этим Вольф просил Александера выбросить в районе Больцано парашютный десант союзников для защиты тех, кто капитулировал».

Капитулянтов спас не английский десант, которого не было. Вольф связался с Кессельрингом. «Он обвинил Вольфа и его соратников в военном мятеже. Вольф вновь начал просить Кессельринга присоединиться к войскам и дать добро на капитуляцию. Это был длинный телефонный разговор. Он продолжался с двух часов ночи до четырех часов утра». Решающий довод Вольфа прозвучал так:

– И это не просто военная капитуляция с целью избежать дальнейших разрушений и кровопролития. Прекращение огня сейчас даст англо-американцам возможность остановить продвижение русских на запад, противостоять угрозе захвата Триеста войсками Тито и восстанию коммунистов, которые пытаются установить советскую республику в Северной Италии. Поскольку смерть фюрера освободила вас от вашей клятвы на верность, я умоляю вас, как высшего командира во всем Альпийском регионе, искренне и с величайшим чувством повиновения, дать задним числом вашу санкцию на самостоятельные действия, к которым нас подтолкнула наша совесть.

В 4 утра 2 мая разговор между Вольфом и Кессельрингом закончился обещанием последнего сообщить свое окончательное решение в течение получаса. Вскоре после половины пятого Вольфу позвонил генерал Шульц и передал вердикт Кессельринга. Уверен, согласованный с Дёницем.

Кессельринг одобрил капитуляцию и отозвал приказы на арест Фитингофа и КО. Фон Фитингоф из заточения вернулся назад в Больцано на пост главнокомандующего группой войск, которой оставалось жить несколько часов.

Фон Типпельскирх подтверждал: «Кессельринг рано утром 2 мая после некоторых колебаний также дал постфактум свое согласие на капитуляцию и вернул Фитингофа и его начальника штаба на их должности, ибо в глазах противника только они были полномочными представителями немецкой стороны…

Капитуляция армий проходила в достойной форме с широким привлечением бывших немецких военачальников. Большим удовлетворением для немецких солдат и офицеров явилось и то, что итальянцы стихийно проявляли по отношению к немцам свои дружеские чувства и даже сердечность».

Генерал-фельдмаршал Кейтель утверждает, что им, Йодлем и другими военачальниками «владела только одна мысль: как можно скорее прекратить войну, пока еще возможно оставить Восточную Пруссию и спасти как можно большую часть войск, сражавшихся на Востоке… В таком намерении нас укрепила полученная Дёницем… в нашем присутствии длинная телеграмма фельдмаршала Кессельринга, в которой тот сообщал об уже произведенной им капитуляции группы армий “Италия”… С этим известием рано утром 2 мая я снова приехал к Дёницу в Плён… Поскольку помещений в Плёне не хватало, а надо было восстановить полную работоспособность высшего командования, Дёниц решил перенести резиденцию верховного руководства в Фленсбург».

В дневник Генерального штаба немецких сухопутных войск было тогда записано: «Для высшего командования с сегодняшнего дня основной линией действий стал принцип: спасение возможно большего числа немцев от захвата в плен советскими войсками и переговоры с западными союзниками». В этот день немцы в массовом порядке стали сдаваться англичанам и американцам.

Впрочем, ситуация заметно различалась для отдельных регионов и групп войск.

В результате капитуляции в Италии безвыходное положение сложилось для немецких войск, находившихся севернее итальянской границы. Эйзенхауэр писал: «2 мая немецкий командующий запросил назвать ему союзного командующего, к которому он должен обратиться, чтобы договориться о сдаче в плен, и ему подсказали, чтобы он обратился к генералу Деверсу. Немца предупредили, что принята будет только безоговорочная капитуляция. Эта вражеская группировка была известна как группа армий «G» в составе 1-й и 19-й немецких армий». Они сдадутся через несколько дней.

Войска фельдмаршала Монтгомери 2 мая заняли Любек, перекрыв сухопутное сообщение с Данией. Как считалось, своим героическим наступлением Монтгомери всего на 12 часов опередил русских, которые в противном случае сами бы оккупировали Данию. Откуда в западной литературе появилось мнение, будто у Сталина были планы захвата Дании, сказать не берусь. Мне об этом ничего не известно. После этого на севере немцы стали искать возможность выгодно капитулировать. «Днем 2 мая генерал Блюментритт, командующий всеми сухопутными силами Германии от Балтийского моря до реки Везер, прислал в штаб 2-й армии сообщение, гласившее, что на следующее утро он приедет с предложением о капитуляции своих войск, – писал Монтгомери. – Он так и не появился, но вместо этого прислал радиограмму, что переговоры должны идти на более высоком уровне».

Типпельскирх подробно объяснял возникшую общую диспозицию германских войск: «Группа армий “Висла” к утру 2 мая, сохранив свой фронт, отходила на запад, когда группа армий Монтгомери, захватившая еще в предшествующие дни плацдармы на почти не оборонявшейся немецкими войсками Эльбе, перешла в наступление в направлении Балтийского побережья и провинции Шлезвиг-Гольштейн…

В тот же день командующие обеими армиями – 21-й и 3-й танковой, не дожидаясь начала переговоров о повсеместном прекращении огня, установили личный контакт с американцами и добились того, что их повернутые фронтом против русских войска получили право, сложив оружие в ходе дальнейшего отступления, перейти через линию фронта американцев. Обе армии были спасены от безоговорочной капитуляции на поле боя…

У командиров соединений в районе Гамбурга не было подобных забот. Поддержанные последними вылетами немецкой авиации, они оказали еще кратковременное ожесточенное сопротивление форсировавшим Эльбу в районе Лауэнбурга англичанам, но затем… прекратили почти всякое сопротивление. Гамбург благодаря своевременно начатым переговорам… был без боя занят англичанами…

Совершенно иным было положение 12-й армии южнее Потсдама… Осложняющим моментом было то, что американцы стояли за такой водной преградой, как Эльба, форсирование которой следовало не только организовать технически, но и согласовать с американцами… 2 мая 12-я армия, прикрываясь арьергардами, все время самоотверженно сдерживающими преследующих их по пятам русских, начала отступление… Пока походные колонны выходили на Эльбу, штаб армии вошел в переговоры с американцами в районе Стендаля. Он просил разрешения о переправе через Эльбу всей армии, включая также вольнонаемный состав и взятых ею под защиту беженцев».

Совсем по-другому складывалась ситуация в Чехословакии. Ее очень точно характеризовал Иван Степанович Конев, которому предстояло брать Прагу: «2 мая преемники Гитлера подсчитали, что группировка Шёрнера не менее трех недель сможет удерживать за собой территорию Чехословакии. Но сам Дёниц настаивал на том, чтобы Шёрнер начал немедленный отвод войск к юго-западу – там будет легче потом сдаваться в плен американцам. Кейтель и Йодль возражали, что, как только группа армий “Центр” начнет отходить, она будет смята и развалится под ударами советских войск.

Рассуждение, я бы сказал, не лишенное здравого смысла. Если бы Шёрнер… поспешно сорвал свои войска с обжитых позиций, они, несомненно, были бы смяты нами в ходе преследования, и им едва ли удалось бы улизнуть в американскую зону.

Вызванный в резиденцию Дёница начальник штаба Шёрнера генерал Нацмер доложил мнение своего командующего о нецелесообразности отхода войск с хорошо укрепленных позиций, опиравшихся на Судетские и Рудные горы и в значительной мере на старые чехословацкие укрепления, построенные еще перед войной…

Что касается наших союзников, то именно в это время Черчилль дал фельдмаршалу Монтгомери свое печально знаменитое и теперь уже широко известное указание “тщательно собирать германское оружие и складывать так, чтобы его легче можно было снова раздать германским солдатам, с которыми нам пришлось бы сотрудничать, если бы советское наступление продолжалось”».

Из Фленсбурга граф Шверин фон Крозиг, которому Карл Дёниц только что поручил возглавить правительство, обратился с воззванием к немецкому народу. Там были такие слова:

– На Востоке за «железным занавесом», скрытая от глаз всего мира, продолжается работа по разрушению, и она неуклонно движется вперед…

Почему-то принято считать, что авторство термина «железный занавес» принадлежит Уинстону Черчиллю, который обессмертил это словосочетание в своей знаменитой Фултонской речи в 1946 году. Как видим, у Черчилля были предшественники. Заметим, что и фон Крозиг не был оригинален. До него понятием «железный занавес» охотно оперировал Йозеф Геббельс.

Третьего мая выступление Шверина фон Крозига было полностью опубликовано в лондонской «Таймс».

Сталин 2 мая ответил на послание Черчилля от 27 апреля, поддержанное Трумэном, о процедуре оккупации Германии и Франции. Генсек хорошо понял общий замысел Черчилля, который желал оставить советские войска как можно дальше к востоку, и согласился лишь на координацию действий своего военного командования при соприкосновении с войсками союзников, проигнорировав все остальные предложения партнеров. Ответ ушел сразу и в Лондон, и в Вашингтон: «Советское Главнокомандование дало указание, чтобы при встрече советских войск с союзными войсками Советское Командование немедленно устанавливало связь с Командованием американских и английских войск и чтобы они по договоренности между собою: 1) определяли временную тактическую разграничительную линию и 2) принимали меры к подавлению в пределах своей временной разграничительной линии любого сопротивления немецких войск».

Затем Сталин ответил Черчиллю относительно безоговорочной капитуляции немцев в Италии: «Благодарю за информацию. У меня нет возражений против того, чтобы первое объявление о капитуляции немцев в Италии было сделано фельдмаршалом Александером».

У Черчилля день удался. Новости о капитуляции немцев в Италии посыпались к пяти вечера по среднеевропейскому времени. Последовало и официальное объявление фельдмаршала Александера. Вскоре по Би-би-си передали и заявление Черчилля в палате представителей по поводу капитуляции.

Британские войска входили в Триест. Тито на конфликт с англичанами не пошел. Во второй половине дня югославские войска установили связь с авангардом новозеландской 2-й дивизии западнее Монфальконе. Новозеландские войска генерала Фрейберга 2 мая вступили в Триест, приняли капитуляцию германского гарнизона и заняли район порта.

Вечером британский премьер ужинал в компании двух подруг довоенных лет – леди Джульет Дафф и Венеции Монтегю. Еще одним гостем был сэр Ноэль Коуард. Он позже вспоминал, как ближе к концу ужина, во время которого Черчилль пребывал в самом благодушном настроении, его и обеих леди внезапно поразила мысль, что они находятся в обществе человека, благодаря предвидению, мужеству и гениальности которого победоносно заканчивается эта война. «Эмоции захлестнули нас, – писал он. – Не обменявшись ни словом, но одновременно, словно долго репетировали, мы все втроем встали и выпили за здоровье мистера Черчилля».

В Вашингтоне Гарри Трумэн 2 мая начал консультации, продолжавшиеся и следующие два дня, которые «касались организационных вопросов, связанных с формированием Временного комитета (Interim Committee), призванного в обстановке абсолютной секретности вынести заключение по поводу использования атомной бомбы».

В эти же дни заместитель государственного секретаря Джозеф Грю и глава агентства по зарубежным экономическим вопросам Лео Кроули представили президенту предложения о прекращении помощи по ленд-лизу. Президента убеждали, что продолжение ленд-лиза после войны будет использовано СССР не столько для послевоенного восстановления экономики, сколько для наращивания вооружений и расширения советской сферы господства в Европе. Трумэн еще колебался с решением. Через неделю он его примет.

В Сан-Франциско продолжалась битва за будущую Организацию Объединенных Наций. В текст ее Устава, согласованный ранее в Думбартон-Оксе, который станет фундаментом всего международного права, советская делегация 2 мая внесла ряд поправок. Что примечательно, правозащитного свойства, которые затем были в большинстве своем одобрены.

Так в международном праве были зафиксированы принципы равноправия и самоопределения народов, уважения прав человека и основных свобод для всех, без различия расы, языка, религии и пола.

Мгновение 22

3 мая. Четверг

Радость со слезами на глазах

Утром 3 мая маршал Жуков вместе с комендантом Берлина генерал-полковником Берзариным, членами Военного совета 1-го Белорусского фронта Боковым и Телегиным осмотрели рейхстаг и место боев в центре города. «Сопровождал нас и давал пояснения сын Вильгельма Пика Артур Пик, воевавший во время войны в качестве офицера Красной Армии, – рассказывал Жуков. – Он хорошо знал Берлин, и это облегчило изучение условий, в которых приходилось драться нашим войскам.

Каждый шаг, каждый кусок земли, каждый камень здесь яснее всяких слов свидетельствовал, что на подступах к имперской канцелярии и рейхстагу, в самих этих зданиях борьба шла не на жизнь, а на смерть…

Колонны при входе в рейхстаг и стены были испещрены надписями наших воинов. В лаконичных фразах, в простых росписях солдат, офицеров и генералов чувствовалась их гордость за советских людей, за Советские Вооруженные Силы, за Родину, за ленинскую партию, за то, что, преодолев неимоверные трудности, они пришли в логово фашизма – в Берлин и в трудных сражениях одержали победу.

Поставили и мы свои подписи, по которым присутствовавшие там солдаты узнали нас и окружили плотным кольцом. Пришлось задержаться на часок и поговорить по душам. Было задано много вопросов. Солдаты спрашивали, когда можно будет вернуться домой, останутся ли войска для оккупации Германии, будем ли воевать с Японией и так далее».

Для победителей это была радость со слезами на глазах. Чувство безмерной радости, – что дошли, что выжили, что раздавили гадину, защитили Родину, – у многих солдат смешивалось с мыслями о разоренном доме, погибших близких, не доживших до этого дня боевых товарищах, неясном будущем. Молодой поэт Давид Самойлов записал в тот день в дневнике: «Сегодня говорят о полной капитуляции. Эти вести, будоражащие всех, не могут рассеять тяжелой тоски, охватившей меня. Кажется, можно свободно вздохнуть, кажется, скоро я буду независим, свободен делать все, что хочу.

Но и это не радует. Вся тоска этих дней, все опасности, ужасы, голод, подавленное самолюбие, вечное отречение от себя, от благ, от дела – все это выплыло из памяти и давит.

Где мои друзья и соратники? Где мои надежды? Мои стихи? Романы, трагедии? Прекрасные мысли? Ничего этого нет. В двадцать пять лет я начну жить сначала. И, видимо, трудно жить.

Много дней нет писем из дома. Что там?»

Заместитель главы НКВД Серов доставил в Берлин членов нового германского руководства. «С аэродрома в Берлине я отвез немцев в заранее подготовленное помещение, и будущие немецкие власти приступили к работе. Вместе с Ульбрихтом было еще 4 немецких руководителя и жена Ульбрихта… Жукову рассказал о разговоре и указаниях Сталина.

Нужно сказать, что я в последующие дни с ними замучился, так они были беспомощны и нерешительны. По любому мелкому поводу им нужно было помогать.

С прилетом немецких товарищей во главе с Ульбрихтом, а затем и В. Пиком жизнь у нас закипела».

Одна из задач, поставленных Сталиным перед Серовым, заключалась, как мы помним, в поиске нацистских преступников. И советские спецслужбы продолжали этим активно заниматься.

Во многих изданных документах, связанных со смертью Гитлера, приводилась телеграмма Сталину от Жукова и Телегина, отправленная вечером 3 мая. Но, оказывается, было еще одно письмо, более раннее, датированное тем же днем, которое только в апреле 2020 года было обнародовано Российским военно-историческим обществом. Жуков писал Сталину: «Докладываю, что органами “Смерш” 79 сп. 3 Ударной армии 2.5.45 г. на территории Германского рейхстага были задержаны личный повар Геббельса Ланге Вильгельм, работавший 10 лет в семье Геббельса, и начальник гаража Геббельса – Шнайдер, работавший при этой должности с 1937 года. Задержанные показали, что Гитлер застрелился 30 апреля, но место им не известно, а Геббельс и его жена покончили жизнь самоубийством 1 мая с/г в подземном убежище, где они проживали последнее время.

При спуске в подземелье Геббельса, у входа в рабочий кабинет его были обнаружены обгоревшие трупы мужчины и женщины, в которых Ланге и Шнайдер сразу же опознали Геббельса и его жену.

Дополнительно был вызван работавший 4 года в министерстве пропаганды “Генеральный секретарь Белорусского комитета” Барткевич, который также опознал Геббельса и его жену. Никаких документов при трупах не обнаружено, но в кабинете Геббельса обнаружены папки с различными документами, которые опечатаны и взяты под охрану.

Для подтверждения полученных данных приказано утром 3.5.45 предъявить трупы пяти пленным генералам, задокументировать их показания, зафотографировать трупы, изучить дополнительно обстановку в убежище и установить причину обгорания трупов, после чего донесено Вам будет дополнительно.

Одновременно приняты меры к обнаружению места жительства в последнее время Гитлера и детального исследования всех сведений по самоубийству Гитлера».

Шифровальщик получил текст в 5.55 утра и отправил в 6.10 3 мая.

Уже позднее в тот день в одной из комнат бункера командир взвода отдела контрразведки «Смерш» 207-й стрелковой дивизии старший лейтенант Ильин «увидел как будто только что заснувших детей… К официальному опознанию трупов были привлечены военнопленный вице-адмирал Ганс-Эрих Фосс и вышеупомянутые Ланге и Шнейдер. Задержанные без колебаний признали в трупах семью Геббельсов». Акт опознания подписали начальник Управления контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенант А. А. Вадис, его заместитель генерал-майор Мельников.

В подвале лазарета рейхсканцелярии задержали переодетого в гражданское платье сотрудника охраны Эриха Хабермана, который подтвердил сведения о смерти Гитлера. Задержанные из числа обслуживающего персонала говорили, что Борман и другие руководители ставки ушли из бункера 1 мая с намерением вырваться из окружения и бежать из Берлина на Запад, а доктор Геббельс с семьей покончил с собой в бункере.

Уже после девяти вечера 3 мая Жуков и Телегин отправили Сталину ранее упомянутое спецсообщение, где подтверждали обнаружение трупов Геббельса и его жены, информировали о найденных телах их детей. «При осмотре трупов Геббельса и его жены были обнаружены золотые значки партии НСДАП, 2 пистолета “Браунинг № 1”, портсигар с монограммой от Гитлера. По заявлению Фосса, золотой значок имела единственная женщина в Германии – жена Геббельса, он был вручен ей Гитлером за 3 дня до его самоубийства, а также Фосс опознал личную подпись Гитлера на портсигаре». Был также обнаружен труп «в форме генерала, в котором Фосс опознал генерал-лейтенанта Кребса, являвшегося начальником генерального штаба сухопутных сил Германии… При осмотре трупа обнаружено пулевое отверстие с правой стороны подбородка с выходным отверстием в затылочной части головы, что свидетельствует о его самоубийстве».

Замначальника нашего Генштаба Штеменко упоминает эту телеграмму от Жукова и Телегина, которую он докладывал Сталину: «Каких-либо сообщений о живом или мертвом Гитлере в телеграмме не было.

– Товарищ Жуков тоже сомневается в смерти Гитлера, – сказал затем Сталин, отойдя к письменному столу за очередной порцией табака для трубки. – Фашистским подлецам никогда верить нельзя. Нужно разобраться, действительно ли ушли из жизни главари гитлеровского государства. Все проверить…

Затем, взяв трубку телефона, он позвонил одному из комиссаров Государственной безопасности и приказал послать в Берлин опытного руководящего работника, которому в числе других задач поставить и задачу убедиться в смерти Гитлера. В Берлине К. Ф. Телегин и фронтовая контрразведка уже развернули необходимую работу».

По распоряжению генерал-лейтенанта Телегина была сформирована для исследования и идентификации останков специальная группа военных медиков, которой руководил главный патологоанатом Красной армии И. А. Краевский и главный судебно-медицинский эксперт 1-го Белорусского фронта Ф. И. Шкаравский.

А мысли маршала Конева были обращены в совершенно ином направлении: «Уже 2 мая мы начали сдавать свои участки соседу и производить перемещения и передвижения, связанные с подготовкой предстоявшей Пражской операции».

Замысел Конева, поддержанный Ставкой, был такой: 3-я гвардейская армия Гордова наносит удар на Прагу прямо с севера и, взаимодействуя с 3-й гвардейской танковой армией Рыбалко, должна овладеть городом с северо-востока и востока. 4-й гвардейской армии Лелюшенко предстояло ворваться в Прагу с запада и юго-запада. Наступать на Прагу планировалось высокими темпами, силами всех десяти танковых корпусов – 1600 танков – 1-го Украинского фронта.

При этом Конев подчеркивал: «Следовало помнить, что мы вступаем на территорию дружественной союзной страны. Требуя от войск по возможности не ввязываться в бой за населенные пункты там, где только это возможно, мы не только обеспечивали стремительность продвижения войск, но и желали избежать жертв среди мирного населения».

Продолжались встречи советских и союзных войск на Эльбе и в других местах. 3 мая 3-й гвардейский танковый корпус Панфилова 2-го Белорусского фронта маршала Рокоссовского юго-западнее Висмара встретился и установил связи с передовыми частями 2-й британской армии.

Ситуация на Западном фронте выглядела так, как ее описывал генерал Дуайт Эйзенхауэр: «Теперь Монтгомери быстро закреплялся на занятой территории по всему фронту, и 3 мая 18-й американский корпус установил контакт с русскими войсками на участке группировки Монтгомери. Берлин горел, правым флангом наступавшие войска Красной Армии быстро приближались к нам. Всякое сопротивление прекратилось. Толпы немцев, устремившихся на запад от русского фронта, теперь начали сдаваться англо-американским войскам. Американцы, стоявшие на Эльбе, ежедневно тысячами принимали таких пленных.

Между тем канадская армия на левом фланге группировки Монтгомери продолжала успешные операции и быстро очищала свою полосу от войск противника, не пытаясь повернуть назад, в Западную Голландию, где окопалась 25-я немецкая армия».

Британская и американская армии в тот день практически прекратили активные военные действия, поскольку немецкие части и без боя массово сдавались в плен англо-американцам, имея на это прямую санкцию своего командования.

Генерал-фельдмаршал Кейтель подтверждал: «В Фленсбурге нам предоставили жилье и рабочие помещения в военно-морской команде. Йодль и я разместились в одном здании с гросс-адмиралом, наши кабинеты находились рядом с его кабинетом…

Меры, вытекавшие из однозначных распоряжений гросс-адмирала и направленные на спасение как можно большей части беженцев, а также войск Восточного фронта путем перемещения их во внутренние области Германии, принимались незамедлительно и имели целью закончить войну. Нам было ясно: капитулировать от нас потребуют на том месте, где окажутся в тот момент войска. А значит, надо дать возможность насчитывающей еще более 3 миллионов человек основной массе войск Восточного фронта перейти в американскую оккупационную зону, чтобы защититься от русского плена. Этой цели служили также начатые 3 или 4 мая гросс-адмиралом через генерал-адмирала фон Фридебурга переговоры с командующим английскими войсками Монтгомери».

Такие же полномочия получил в тот день от Дёница и командующий войсками рейха на Западе генерал-фельдмаршала Кессельринг – заключить перемирие с американцами. «Последнему предписывалось не только выяснить намерения англо-американцев относительно продвижения на восток, но и создать предпосылки для переговоров о спасении войск группы армий “Центр” Шёрнера, “Австрия” Рендулича, “Юго-Восток” Лёра, – писал Штеменко. – Войска этих генералов еще сидели в Чехословакии, западной части Австрии и Югославии. 4 мая эти группы армий были подчинены Кессельрингу с дальним расчетом, чтобы в общий план перемирия немецко-фашистских войск на Западе включить эти группировки, лишь бы спасти их от наших ударов».

Монтгомери рассказывал: «3 мая фельдмаршал Кейтель с согласия адмирала Дёница прислал в мой штаб в Люнебургской пустоши делегацию». Вскоре после полудня к автоприцепу Монтгомери в сопровождении британских солдат подошли четверо немецких военных с белым флагом…

– Кто эти люди? Чего они хотят? – поинтересовался Монтгомери.

Офицеры ответили, что представляют фельдмаршала Кейтеля и хотели бы договориться о сдаче британцам трех немецких армий, которые противостояли 2-му Белорусскому фронту Рокоссовского. «Монтгомери ответил, что об этом стоило подумать до того, как начинать войну, – пишут британские историки. – Немцы спросили, что им делать, как сохранить жизнь. По сути, они искали одобрения Монтгомери, чтобы продолжить борьбу с русскими без вмешательства англичан с тыла. Монтгомери им отказал, сообщив, что их положение безнадежно и, пока они не сдадутся, он будет убивать немецких солдат и гражданских лиц. Затем он пригласил их в палатку, предложив позавтракать и обдумать ситуацию. Они ели и обдумывали, а потом сообщили, что придут завтра с ответом. Они ушли во Фленсбург, чтобы передать ультиматум Монтгомери».

Эйзенхауэр остался недоволен этим решением Монтгомери. В мемуарах Айк подтверждал, что подталкивал Монтгомери к тому, чтобы он не затягивал с капитуляцией немцев. «Адмирал дал указание, чтобы все армии повсеместно сдавались только западным союзникам. Тысячи удрученных немецких солдат начали пересекать наш передний край, чтобы сдаться в плен. 3 мая адмирал Фридебург, который теперь возглавлял немецкие военно-морские силы, прибыл в штаб Монтгомери. Его сопровождал штабной офицер от фельдмаршала Буша. Они сообщили, что их целью является сдача в плен трех их армий, которые сражались против русских, и просили разрешения пропустить беженцев через наш передний край. Их единственным желанием было избежать сдачи в плен русским. Монтгомери тут же отказался обсуждать сдачу в плен на таких условиях и отослал немецких эмиссаров назад к фельдмаршалу Кейтелю, возглавлявшему немецкое верховное командование.

Я уже сказал Монтгомери, чтобы он принял военную капитуляцию всех войск противника в своей зоне операций. Такая капитуляция является делом тактики и входит в рамки полномочий командующего войсками на данном фронте».

Черчилль с удовлетворением информировал в тот день Идена, который оставался в Сан-Франциско, и о взятии британскими войсками Рангуна, и о стремительном выходе войск Монтгомери к Балтийскому морю в районе Любека, отрезавших русских от Дании, имея в запасе «всего 12 часов» до входа туда советских войск. Сталин, похоже, даже не подозревал, что у него были планы занять Данию.

К вечеру в Лондон пришли еще более захватывающие новости – о миссии адмирала Фридебурга, предлагавшего капитуляцию на Западном фронте.

И было получено послание от Гарри Трумэна. Американский президент предлагал британскому премьеру… нет, не поздравить Сталина со взятием Берлина. Трумэн, соглашаясь с гневным пафосом ранее направленного письма Черчилля по поводу поведения Москвы в Австрии, где без ведома англо-американцев уже формировалась новая власть, проинформировал, что и «сам направляет протест советскому правительству». Он намеревался добиться от Сталина, чтобы американский, английский и французский представители немедленно выехали в Вену и согласовали вопрос об оккупационных зонах.

Мгновение 23

4 мая. Пятница

Гордость победителей

Четвертого мая заканчивали свой поход войска 2-го Белорусского фронта Константина Константиновича Рокоссовского. Как напишет сам маршал, в тот день «вышли на разграничительную линию с союзниками и войска 70-й, 49-й армий, 8-го механизированного и 3-го гвардейского кавалерийского корпусов (конники дошли до Эльбы). Части 19-й армии Романовского и 2-й ударной Федюнинского еще сутки вели бои – очищали от гитлеровцев острова Воллин, Узедом и Рюген. С овладением этими островами закончилась наступательная операция 2-го Белорусского фронта».

Рокоссовский объезжал войска. «Они теперь размещены на огромной территории – от побережья Балтийского моря до предместий Берлина…

И в моей душе росло чувство гордости за наших воинов, за наш народ, который в титанической борьбе поставил врага на колени. Гордости за то, что и я принадлежу к этому народу-великану и что какая-то крупица и моего труда заложена в одержанной победе. Это не было самодовольство, нет. Это было именно чувство гордости.

По дорогам Германии ползли не только унылые колонны пленных. На дорогах бурлила, била через край и подлинная человеческая радость. Толпы людей с криками ликования встречали нас, приветствовали на всех языках мира. Сердце замирало при виде разноплеменного людского моря. Многие были в отрепьях, изможденные донельзя, еле держались на ногах, поддерживали друг друга, чтобы не упасть. А в глазах – счастье…

Кого здесь только не было: поляки, чехи, сербы, черногорцы, французы, бельгийцы. Всех не перечесть. Трудно описать их восторг, радость, безграничную благодарность, выражаемые словами, жестами, взглядами, обильными счастливыми слезами. Они встречали нас с песнями на родном языке, с флагами, плакатами, поясняющими, к какой нации принадлежат освобожденные. Возгласы в честь советских воинов, в честь Советской страны одинаково вдохновенно звучали на всех языках. Эти трогательные моменты на всю жизнь врезались в нашу память.

Здесь было и много французских, английских, американских, бельгийских, голландских солдат и офицеров, в разное время попавших в плен к гитлеровцам. Особенно много среди них оказалось бывших летчиков. Среди освобожденных был и начальник генерального штаба бельгийской армии с большой группой генералов и офицеров».

Положение еще сопротивлявшихся германских частей стремительно ухудшалось. «Французская 1-я армия, пройдя вдоль северного берега Боденского озера, двинулась в южном направлении и также перешла австрийскую границу, – писал Черчилль. – Из Инсбрука группа войск была послана к Бреннерскому перевалу и 4 мая в нескольких милях к югу встретилась с авангардом американской 5-й армии, который в результате победоносной кампании Александера прорвался из Италии. Таким образом, все три фронта – западный, восточный и южный, которые когда-то разделяли тысячи миль, наконец, соединились, зажав в тиски немецкие армии».

Немецкое Верховное командование 4 мая отдало приказ всем немецким войскам на северо-западе Германии, в Дании и Голландии сдаться войскам Монтгомери. Сам британский фельдмаршал получил указание от Эйзенхауэра принять капитуляцию. «Поэтому, когда адмирал Фридебург вернулся 4 мая в штаб Монтгомери с предложением сдать все немецкие войска в Северной Германии, в том числе в Голландии и Дании, Монтгомери немедленно согласился принять их капитуляцию, – подтверждал Айк. – В тот же день были подписаны соответствующие документы. Они вступили в силу утром следующего дня. Принимая эти капитуляции, Деверс и Монтгомери не брали на себя никаких обязательств, которые могли бы поставить в затруднительное положение наши правительства в будущем относительно Германии; они носили чисто военный характер, и ничего больше».

Для решения политических вопросов – об общей капитуляции – Монтгомери отправил немецких представителей в Реймс, в штаб-квартиру Верховного командования союзников в Европе.

Адмирал Ганс фон Фридебург поехал в Реймс с полномочиями от Дёница договориться о сдаче остающихся немецких войск только на Западном фронте.

Почему же немцы не спешили капитулировать? Дёниц тянул время, чтобы дать войскам и беженцам уйти к англо-американцам. И он был уверен, что запас времени давало ему наличие все еще крупных и боеспособных группировок немецких войск. Вальтер Шелленберг подчеркивал: «Единственное, что задерживало капитуляцию, было то обстоятельство, что в Богемии и Моравии соединения фельдмаршала Шернера и генерал-полковника Рендулича еще сохраняли боеспособность. В их составе насчитывалось почти 1 млн человек, они были оснащены боеприпасами и провиантом в таком количестве, которого хватало бы на семь недель, и в состоянии были оказать серьезное сопротивление русским».

Операция по взятию Праги была тем более актуальной, что под давлением высшего политического руководства США и Великобритании военное командование англо-американских экспедиционных сил нацелилось на то, чтобы взять Прагу раньше советских войск.

Командующий 1-м Украинским фронтом маршал Конев замечал: «Если 30 апреля Верховный главнокомандующий экспедиционными силами союзников в Западной Европе Эйзенхауэр в своем письме предлагал нам установить демаркационную линию, с которой мы были с принципе согласны и которая потом действительно была установлена, то 4 мая, несмотря на уже достигнутую договоренность, Эйзенхауэр в своем новом письме… Антонову писал уже совсем другое».

В послании Эйзенхауэра говорилось: «Мы собираемся начать наступление в Чехословакии к общей линии Ческе-Будеевице – Пльзень – Карлсбад и захватить эти города. Позже мы будем готовы продвинуться в Чехословакии, если потребует обстановка, до линии рек Влтава и Эльба, чтобы очистить западные берега этих рек».

Это дополнение включало в зону действия американских войск и саму Прагу. Командующий 4-м Украинским фронтом Еременко возмущался: «Данное заявление было сделано, несмотря на то что ранее уже были согласованы демаркационные линии».

Москва предпочла поспешить. «План Пражской операции – последней крупной операции советских вооруженных сил в Европе – окончательно был разработан к 4 мая 1945 г. Войскам 1-го Украинского фронта в этот день в 1 час 10 минут была отдана оперативная директива. В ней указывалось: «Армии правого крыла фронта переходят в стремительное наступление по обоим берегам р. Эльба в общем направлении на Прагу с целью разгромить дрезденско-герлицкую группировку противника, а танковыми армиями на шестой день операции овладеть столицей Чехословакии г. Прага».

По мере того как смолкали пушки, все громче заявляла о себе большая дипломатия.

Четвертого мая с взятием Берлина Сталина поздравил глава Временного правительства Франции генерал де Голль: «Я направляю Вам свои самые горячие поздравления по случаю взятия столицы Германии. Франция и ее армия приветствуют величайшую победу в этой войне, одержанную прославленными советскими вооруженными силами».

Полагаю, советский лидер рассчитывал на поздравления и от других союзников. Но не дождался.

Трумэн отметился очередным резким посланием, адресованным Сталину: «Мне едва ли необходимо говорить Вам о том, что я согласен со взглядами в отношении реорганизации Польского правительства, изложенными в послании г-на Черчилля от 28 апреля…

Три министра иностранных дел на своих совещаниях по польскому вопросу еще не смогли выработать удовлетворительную формулу. Я считаю чрезвычайно важным, чтобы удовлетворительное решение этой проблемы было найдено в наикратчайший срок.

Я должен сказать Вам, что любое предложение в отношении того, чтобы представители теперешнего Варшавского Временного Правительства были приглашены в Сан-Франциско с оговорками или без каких-либо оговорок, совершенно неприемлемо для Правительства Соединенных Штатов. Для Соединенных Штатов согласие на такое приглашение означало бы признание настоящего Варшавского Временного Правительства как представительного правительства Польши. Это было бы равносильно отказу от соглашения, достигнутого в Крыму».

Сталин долго не отвечал на упомянутое Трумэном длинное и прочувствованное послание, которое получил от Черчилля 27 апреля (не 28-го, как у Трумэна). Очевидно, что события, связанные с завершением Берлинской операции, сильно отвлекали его внимание от проблем дипломатии. Кроме того, в Москве не было обычного автора проектов посланий западным лидерам – Молотова, которого на хозяйстве Наркомата иностранных дел в тот момент замещал Андрей Януарьевич Вышинский, не посвященный в таинства отношений лидеров Большой тройки.

Теперь Сталин созрел для ответа. Союзникам он сильно не понравился. После взятия Берлина у Генсека было еще меньше оснований считать доводы западных партнеров в отношении Польши, Восточной и Центральной Европы в целом обоснованными.

Сталин предпочел не заметить эмоциональный порыв Черчилля в его послании от 27 апреля и обратился к жесткой геополитике польского вопроса: «1. …Вполне понятно, что без того, чтобы действующее ныне в Польше Временное Правительство, опирающееся на поддержку и доверие большинства польского народа, было принято за основу будущего Правительства Национального Единства, нет возможности рассчитывать на успешное решение задачи, поставленной перед нами Крымской конференцией.

2. Я не вижу возможности присоединиться к Вашим соображениям относительно Греции в той части, где Вы предлагаете установить контроль трех держав над выборами. Такой контроль в отношении народа союзного государства нельзя было бы рассматривать иначе, как оскорбление этого народа и грубое вмешательство в его внутреннюю жизнь…

Мы настаиваем и будем настаивать на том, чтобы к консультации об образовании будущего Польского Правительства были привлечены лишь те, кто на деле доказал свое дружественное отношение к Советскому Союзу, кто честно и искренне готов сотрудничать с Советским государством».

И Сталин позволил себе полную откровенность при ответе на вопрос о судьбе 15 польских переговорщиков от эмигрантского правительства, которые неожиданно исчезли и о которых так пекся Черчилль. «3. …Могу сообщить Вам… что упоминаемая Вами группа поляков состоит не из 15, а из 16 человек… Эта группа в 16 человек во главе с генералом Окулицким арестована военными властями советского фронта и находится под следствием в Москве. Группа генерала Окулицкого обвиняется в подготовке и совершении диверсионных актов в тылу Красной Амии, жертвой которых оказалось свыше ста бойцов и офицеров Красной Армии, а также обвиняются в содержании нелегальных радиопередаточных станций в тылу наших войск, что запрещено законом.

4. …Вы не согласны считаться с Временным Польским Правительством как с основой будущего Правительства Национального Единства и не согласны отвести ему в этом правительстве то место, которое оно должно занять по праву. Должен откровенно сказать, что подобная позиция исключает возможность согласованного решения по польскому вопросу».

Черчилль был уязвлен этим «прямо-таки обескураживающим ответом». Он немедленно вернулся к своему нормальному, воинственно-антисоветскому настрою и направил пространное письмо Идену, которое закладывало весомые кирпичи в фундамент будущей британской – и всей западной – политики:

«1. Я считаю, что польский тупик сейчас, вероятно, можно ликвидировать только на совещании трех глав правительств, созванном в каком-нибудь неразрушенном городе Германии, если такой можно найти. Совещание должно состояться не позднее начала июля…

2. …Я опасаюсь, что во время наступления русских через Германию к Эльбе произошли ужасные вещи. Предполагаемый отвод американской армии на оккупационные линии, о которых мы договорились с русскими и американцами в Квебеке… означал бы распространение русского господства еще на 120 миль на фронте протяжением 300–400 миль. Это было бы одним из самых прискорбных событий в истории. Когда все это кончится и территория будет оккупирована русскими, Польша окажется полностью поглощенной, похороненной в глубине оккупированных русскими территорий. Линия фактической границы России пройдет от Нордкапа в Норвегии вдоль финско-шведской границы, через Балтику до пункта к востоку от Любека, вдоль нынешней согласованной линии оккупации и вдоль границы с Баварией до Чехословакии к границам Австрии, которая номинально должна находиться под четырехсторонней оккупацией, и через эту страну до реки Изонцо, за пределами которой Тито и Россия будут требовать все, что расположено восточнее.

Таким образом, территории, находящиеся под контролем России, охватят балтийские провинции, всю Германию до оккупационной линии, всю Чехословакию, всю Югославию, Венгрию, Румынию и Болгарию и, наконец, дойдут до Греции, которая находится сейчас в ослабленном состоянии. Это будет включать все крупные столицы Средней Европы, в том числе Берлин, Вену, Будапешт, Белград, Бухарест и Софию. Несомненно, немедленно встанет вопрос и о положении Турции и Константинополя.

3. …У нашей стороны есть несколько крупных козырей, которые могут нам помочь добиться мирного урегулирования. Во-первых, союзники не должны отступать со своих нынешних позиций к оккупационным линиям до тех пор, пока мы не будем удовлетворены в отношении Польши, а также в отношении временного характера оккупации Россией Германии и условий, которые будут установлены в русифицированных или контролируемых русскими странах… Если они не будут урегулированы до отвода американских армий из Европы и до того, как западный мир свернет свои военные машины, нельзя будет рассчитывать на удовлетворительное разрешение проблем, и перспективы предотвращения третьей мировой войны окажутся весьма слабыми».

Черчилль особенно просил не упоминать Сталину об этом послании. Но Председатель Совнаркома был и так хорошо осведомлен о настроениях в Лондоне.

Для Британии война в Европе в тот день завершилась. Вечером Черчилль собрал военачальников в своей резиденции на Даунинг-стрит. Начальник британского Генштаба фельдмаршал Брук отметил, что Черчилль, «очевидно, находился под сильным впечатлением от того, что война на самом деле подошла к концу, по крайней мере с Германией. Со слезами на глазах он благодарил всех нас за то, что мы делали во время войны… Затем каждому пожал руку», – вспоминал Брук.

В телеграмме, направленной в тот вечер супруге в Москву, Черчилль рассказал, что накануне полмиллиона немецких солдат сдались Монтгомери и «их примеру сегодня последовало еще более миллиона. В Италии Александер тоже взял миллион военнопленных. Все немецкие войска на северо-западе Германии, в Голландии и Дании готовы сдаться завтра утром. Тем не менее за всеми этими триумфами кроется опасная политика и смертельные международные распри».

Мгновение 24

5 мая. Суббота

Пражское восстание

Пятого мая советский Генеральный штаб получил неожиданное сообщение. Читаем у Сергея Матвеевича Штеменко: бригадный генерал Гелиодор Пика, возглавлявший чехословацкую военную миссию в Советском Союзе, доложил, что «5 мая в 12 часов в Праге начато восстание против немецких оккупантов. Патриоты завладели радиостанциями и призвали чехословацких солдат, полицию и население города к вооруженному выступлению. В 12 часов 30 минут в Праге развевались чехословацкие, советские и союзные флаги. Немецкие надписи и вывески срывались и заклеивались. Патриоты захватили немецкое вооружение, пулеметы и несколько пушек. Выходы из Праги были перекрыты.

Пика сообщил далее, что восстанием руководит чешская Народная Рада. Она передала по радио воззвание к чешскому народу и вслед за ним ультиматум германским войскам с предложением сдаться… По сведениям Пики, немецкий гарнизон в Праге был изолирован в разных местах города и вел боевые действия против повстанцев».

Ряд стратегически важных объектов столицы Чехословакии 5–6 мая фактически оказался в руках восставших. Но в Праге стоял сорокатысячный германский гарнизон, который вовсе не сложил оружия. Вечером 5 мая командующий группой армий «Центр» Шёрнер отдал приказ: «Восстание в Праге должно быть подавлено любыми средствами».

В Москве приняли решение форсировать проведение Пражской операции. «5 мая Ставке стало известно о восстании чехов в Праге и боях с немецкими войсками, – писал маршал Жуков. – Ставка приказала 1, 2 и 4-му Украинским фронтам ускорить движение наших войск в район Праги».

Одновременно начальник Генштаба генерал армии Антонов поспешил заверить Эйзенхауэра, что Красная армия не нуждалась в американской помощи для освобождения Праги. Конев сформулировал это так: «Антонов от имени советского Верховного Главнокомандования направил… 5 мая генералу Эйзенхауэру ответ, в котором просил его во избежание возможного перемешивания войск не продвигать союзные войска в Чехословакии к востоку от первоначально намеченной линии. После обмена этими письмами американские войска приостановили наступление в глубь Чехословакии на той линии, которая была оговорена с самого начала».

Такую позицию советского командования подтвердил и сам маршал Конев американскому генералу Брэдли, когда они впервые встретились.

Это произошло на командном пункте Конева в 40 км северо-восточнее Торгау.

«Брэдли прибыл со свитой генералов и офицеров и огромным количеством корреспондентов и фоторепортеров, я бы даже сказал, с чрезмерным… В тот день, 5 мая 1945 года, встреча двух командующих – американского и советского – происходила в атмосфере прямодушия и откровенности…

Брэдли коротко пояснил, где и какие его части вышли на условленную линию соприкосновения с нами. Затем спросил меня, как мы намерены брать Прагу и не следует ли американцам помочь нам в этом деле… Я сказал Брэдли, что необходимости в такой помощи нет и что любое продвижение американских войск дальше к востоку от ранее обусловленной демаркационной линии может внести только путаницу, вызвав перемешивание войск, а это нежелательно, и просил этого не делать. Брэдли согласился со мной и сказал, что подчиненные ему войска будут и впредь соблюдать установленную линию соприкосновения».

Штеменко дополнял: «Кроме того, командующий фронтом знал, что немцы хитрят и, несомненно, используют продвижение американцев вперед, чтобы увести свои тылы и войска из-под ударов Красной Армии в расположение союзников. Поэтому И. С. Конев, поблагодарив американцев за предложение, сослался на разграничительную линию и заверил Брэдли, что группировка гитлеровских войск будет разгромлена силами советских войск».

«После первых официальных тостов за столом возникла дружеская беседа, прерываемая… локальными тостами в честь представителей наших и американских штабов, командующих армиями, представителей различных родов войск, – продолжал рассказ Конев. – …Кончился обед, и я предложил Брэдли и его спутникам послушать концерт ансамбля песни и пляски 1-го Украинского фронта… Брэдли поблагодарил за концерт и после окончания объявил о решении правительства Соединенных Штатов наградить меня… высшим американским орденом. Он тут же вручил мне этот орден…

Я знал, что Брэдли собирается подарить мне на память “виллис”, доставленный прямо из его ставки на самолете. Со своей стороны я тоже приготовил ему личный подарок: строевого коня, который следовал за мной всюду с лета 1943 года, когда я вступил в командование Степным фронтом. Это был красивый, хорошо выезженный донской жеребец. Я и подарил его со всей экипировкой генералу Брэдли».

На следующей встрече – в американском штабе – Конев вручит Брэдли орден Суворова. После чего долго будет объяснять американскому генералу, кто такой Суворов.

На Конева генерал Брэдли «как человек и как военный произвел… благоприятное впечатление. Уже немолодой – тогда, в мае сорок пятого, ему было около шестидесяти, – он был крепок, спокоен и выдержан; интересно и в основном верно анализировал ход событий… У меня сложилось впечатление: это воин в полном смысле слова, военачальник, достойно представлявший действовавшие в Европе американские войска. Импонировало и то, что в беседах со мной он не раз тепло отзывался о советском народе, армии».

Германское руководство во главе с президентом Дёницем продолжало свою тактическую линию: сдаться на Западе, стоять насмерть на Востоке. Генерал-фельдмаршал Шёрнер подтверждал, что в приказе немецкой ставки от 5 мая «было предложено подчиненные мне войска отвести с боем к германской границе и там занять активную оборону против советских войск. Одновременно Дёниц и Кейтель окончательно открыли англичанам и американцам Западный фронт, перебросив все силы на Восток. Оставшимся еще на Западе войскам предлагали без боя сдаться в плен англо-американцам и сдать им в сохранности вооружение и военные материалы». Все это Шёрнер вскоре расскажет следователям на допросе.

Дни 5 и 6 мая были использованы немцами на то, чтобы переправлять через Эльбу многочисленных раненых и больных, в том числе и небоеспособные остатки 9-й армии, а также вольнонаемный состав.

О подробностях переговоров о капитуляции, которые шли в тот день в Реймсе, рассказывал Дуайт Эйзенхауэр: «5 мая в наш штаб прибыл представитель от адмирала Дёница. За день до этого мы получили извещение о его прибытии. В это же время нам сообщили, что немецкое правительство отдало приказ всем своим подводным лодкам вернуться в порты. Я сразу же сообщил обо всем этом советскому Верховному главному командованию и просил назначить офицера в качестве русского представителя на возможных переговорах с Дёницем. Я информировал русских, что не приму никакую капитуляцию, если она не будет предусматривать одновременную капитуляцию повсюду. Советское Верховное главное командование назначило генерал-майора Суслопарова своим представителем».

Здесь нужно пояснение. Условия одновременной капитуляции Германии на обоих фронтах Эйзенхауэр действительно передал для согласования в Москву. Но вот только ответ от Антонова, который тот согласовывал со Сталиным, придет в ставку Эйзенхауэра уже после того, как капитуляция в Реймсе будет подписана. У генерала Суслопарова так и не окажется официальных полномочий.

«Фельдмаршал фон Кессельринг, командовавший немецкими войсками на Западном фронте, также прислал мне извещение с просьбой разрешить направить к нам своего уполномоченного, чтобы договориться о капитуляции, – продолжал Эйзенхауэр. – Поскольку права Кессельринга распространялись только на Запад, я ответил, что не буду вести никаких переговоров, если на них речь не пойдет обо всех немецких войсках на всех фронтах».

Кессельринг, не дождавшись приглашения своего представителя в Реймс, принял решение о капитуляции в одностороннем порядке. 5 мая сложила оружие дислоцированная севернее Альп и подведомственная Кессельрингу группа армий «G».

Дёниц и его эмиссары, как рассказывал Эйзенхауэр, по-прежнему использовали тактику проволочек. «Когда 5 мая в Реймс прибыл адмирал Фридебург, он заявил, что хотел бы уяснить ряд вопросов. С нашей стороны переговоры вел начальник штаба генерал Смит. Он заявил Фридебургу, что нет смысла что-либо обсуждать, что наша задача сводится просто к принятию безоговорочной капитуляции. Фридебург возражал, заявив, что не имеет полномочий на подписание такого документа. Ему было разрешено передать по радио депешу для Дёница; в ответ сообщили, что Йодль выехал в нашу штаб-квартиру, чтобы помочь ему в переговорах.

Нам было ясно, что немцы стремились выиграть время, с тем чтобы перевести за нашу линию фронта как можно больше немецких солдат. Я сказал генералу Смиту, чтобы он передал Йодлю, что если они немедленно не прекратят выдвигать всякие предлоги и тянуть время, то я закрою весь фронт союзников, чтобы впредь не пропускать никаких немецких беженцев через нашу линию фронта. Я не потерплю дальнейшего промедления.

Наконец Йодль и Фридебург составили телеграмму Дёницу с просьбой дать им полномочия подписать акт о полной капитуляции, вступающей в силу через сорок восемь часов после его подписания. Немцы могли найти ту или иную причину, чтобы отсрочить капитуляцию и тем самым получить дополнительное время для себя. Поэтому через генерала Смита я информировал их, что капитуляция вступит в силу через сорок восемь часов, начиная с нынешней полуночи; в противном случае моя угроза закрыть Западный фронт будет немедленно осуществлена».

Вечером 5 мая, когда генерал Стронг доложил Эйзенхауэру о ходе переговоров, тот удовлетворенно хмыкнул, а затем лег на койку в своем кабинете. На следующее утро он писал супруге Мейми: «Вчера вечером я ожидал решающих событий и лег спать рано, считая, что меня могут разбудить в час, два, три или четыре ночи. Но ничего не произошло, в результате я проснулся очень рано и безо всякого чтива. Вестерны, которые у меня есть сейчас, ужасны – я сам мог бы написать лучше левой рукой».

Завершение войны уже ощущалось и предвкушалось по всему миру.

5 мая Сталин даже получил поздравления от и. о. премьер-министра, одного из самых влиятельных лейбористских политиков в истории Австралии Бена Чифли: «Австралийский народ шлет искренние и радостные поздравления народу России по случаю захвата Берлина русскими армиями. Храбрость и самопожертвование, которыми были воодушевлены люди Ваших армий с момента вторжения немцев на русскую землю в 1941 году, снискали наше полное восхищение и благодарность». В далеком британском доминионе, чьи солдаты мужественно воевали в рядах английской армии, признательность Советскому Союзу проявлялась более заметно, чем в метрополии или в Соединенных Штатах. Те так и не поздравят со взятием Берлина.

Зато Гарри Трумэн выступил с идеей синхронизировать заявления лидеров трех стран о завершении войны. Полагаю, американский президент, который явно считал Победу своей по праву, опасался, как бы о ней не объявили раньше него в Москве или Лондоне, используя преимущество в географии часовых поясов.

Пятого мая Сталин получил от Трумэна послание: «Приняты меры к тому, чтобы генерал Эйзенхауэр уведомил нас заблаговременно о том, когда он намерен специально объявить о Дне Победы в Европе, с тем чтобы мы смогли координировать наши заявления с объявлением генерала Эйзенхауэра. По получении от него уведомления я немедленно извещу Вас, чтобы мы могли сделать одновременные заявления. Ведь Вы согласны с тем, чтобы Ваше, Черчилля и мое заявления были сделаны в одно и то же время».

Сталин и Черчилль инициативу американского президента поддержали. Началось согласование времени одновременного заявления. День пока был не ясен, договаривались о часе. Черчилль в тот день писал Сталину: «Я предлагаю согласиться с американским мнением, и я устанавливаю время 3 часа после полудня по британскому летнему времени, что означает 4 часа после полудня по Вашему нынешнему времени. Это даст возможность Президенту сделать заявление в 9 часов утра по вашингтонскому времени».

Стоит ли говорить, что западные лидеры нарушат те договоренности, которые сами предложили.

Пятого мая старший лейтенант и командир взвода «Смерш» 79-го стрелкового корпуса Алексей Панасов и бойцы его взвода рядовые Иван Чураков, Евгений Олейник и Илья Сероух составили акт о том, что «в г. Берлине в районе рейхсканцелярии Гитлера, вблизи места обнаружения трупов Геббельса и его жены, около личного бомбоубежища Гитлера были обнаружены и изъяты два сожженных трупа: один женский, второй – мужской.

Трупы сильно обгорели, и без каких-либо дополнительных данных опознать невозможно.

Трупы находились в воронке от бомбы, в трех метрах от входа в гитлеровское бомбоубежище и засыпаны слоем земли».

Это были тела Гитлера и Евы Браун. Это установят прежде всего по зубам.

В зубоврачебном кабинете профессора Блашке при имперской канцелярии были обнаружены записи о лечении и протезировании зубов Гитлера. Важные показания даст 19 мая помощница профессора Блашке – Кетте Гойзерман. «Предъявленные мне золотые мосты и зубы верхней и нижней челюстей мне хорошо известны, так как они принадлежат рейхсканцлеру Германии Гитлеру». Столь же уверенно Гойзерман опознает и челюсть Евы Браун: «Золотой мост с зубами для правой половины нижней челюсти с пятого до восьмого зуба, с искусственными 6 и 7 зубами мне хорошо запечатлелся, так как этот мост я держала в руках, промывала спиртом перед тем, как он был вставлен». 23 июля принадлежность зубов Гитлеру и Еве Браун подтвердит изготовивший зубные протезы Фриц Эхтман.

Штеменко напишет: «После этого сомнений уже не было: два обгоревших до неузнаваемости трупа были тем, что осталось от Гитлера и разделившей его участь Евы Браун. Анализ подтвердил ту же самую причину смерти, что и у семьи Геббельса: отравление сильнодействующими цианистыми соединениями».

По поводу судьбы Бормана показания дал шофер и адъютант Гитлера подполковник Кемпка. Чуйков в мемуарах напишет: «Долгое время ставились под сомнения показания Э. Кемпка о гибели Бормана под гусеницами танка, когда группа фашистов пыталась прорваться на запад. После войны в различных печатных изданиях не раз появлялись сообщения, что Борман уцелел, что он сделал пластическую операцию и скрывается где-то в Южной Америке… Теперь точно установлено, что Борман был убит во время прорыва его группы в сторону Потсдама, и несколько лет назад его труп был найден и опознан военными экспертами».

Однако конспирологических версий спасения и Гитлера, и Бормана, и других нацистских бонз будет хоть отбавляй. Кстати, и Сталин, опытнейший конспиратор и организатор эксов, тоже не мог поверить, что гитлеровская верхушка столь легко ушла из жизни.

На встрече с посланником американского президента Гарри Гопкинсом 26 мая 1945 года Сталин заявил, что «Борман, Геббельс, Гитлер и, вероятно, Кребс бежали и в настоящее время скрываются». Эту версию Сталин повторял не раз, хотя ему уже докладывали результаты опознаний и свидетельские показания.

Документы, подтверждающие смерть Гитлера, по линии «Смерш» и НКВД были направлены из Берлина для доклада руководству страны в конце мая 1945 года. В сопроводительном письме Ивана Серова от 31 мая наркому внутренних дел Берии говорилось: «Не вызывает сомнения то, что предполагаемый нами труп Гитлера является подлинным. Это удалось установить на основании показаний зубного врача и медицинской сестры, лечивших Гитлера, которые начертили расположение вставных зубов Гитлера. Их показания подтверждены судебно-медицинской экспертизой». Берия передал записку с актами экспертиз Сталину и Молотову 7 июня.

Девятого июня Жуков давал пресс-конференцию. Александр Верт спросил его о судьбе Гитлера. Маршал ответил:

– Опознанного трупа Гитлера мы не нашли. Сказать что-либо утвердительно о судьбе Гитлера не могу.

Берия 16 июня лично доложил Сталину и Молотову об актах опознания останков фюрера и результатах экспертиз, а также о показаниях свидетелей из числа задержанных немцев.

Однако официальных заявлений советского правительства об итогах работы по поиску Гитлера и его окружения так никогда и не появилось. Почему? Здесь могли присутствовать политические мотивы. Могли иметь место сомнения руководителей ведомств госбезопасности и внутренних дел в отношении результатов идентификации останков. Мог быть учет скепсиса самого Сталина в отношении результатов опознания. А может, ему уже было все равно.

В связи с передислокацией отдела контрразведки «Смерш» 3-й ударной армии из Берлина найденные тела были в начале июня перезахоронены в районе города Ратенов. А затем – по указанию начальника УКР «Смерш» Группы советских оккупационных войск в Германии генерал-лейтенанта Зеленина – 21 февраля 1946 года были вновь перезахоронены на территории военного городка в Магдебурге, где располагался отдел контрразведки «Смерш» 3-й ударной армии.

Перевозить останки Гитлера с собой при каждом новом переезде с места на место контрразведчикам надоело. Весной 1970 года ящик с трупами вывезли в район Гнилого озера, где останки сожгли, вместе с углем истолкли в пепел, который выбросили в воду. Тело преступника № 1 в истории человечества так и не обрело покой.

Но главные вещественные доказательства – челюсти Гитлера и Евы Браун – в ФСБ.

Мгновение 25

6 мая. Воскресенье

На Прагу!

В Москве всю ночь внимательно ловили любую информацию из Праги. Единственным надежным источником выступало радио. «В ночь на 6 мая пражская радиостанция продолжала призывать к бою и давала указания, куда прибывать специалистам – оружейникам, танкистам и другим, – писал заместитель начальника Генштаба Штеменко. – В городе продолжалось строительство баррикад. Той же ночью радиостанция передала призыв Народной Рады к союзникам о помощи: “Просьба города Праги ко всем союзным армиям. На Прагу наступают немцы со всех сторон. Действуют германские танки, артиллерия и пехота. Прага настоятельно нуждается в помощи. Пошлите самолеты, танки и оружие, помогите, помогите, быстро помогите!”

6 мая в 5 часов утра в эфир полетела еще одна просьба на русском языке… потом из-за атмосферных помех передачу пражской радиостанции поймать долго не удавалось…

Таковы были новости, которые мы получили утром 6 мая. Их по телефону доложили И. В. Сталину, а последний тотчас же спросил А. И. Антонова, может ли Конев начать наступление на Прагу не 7 мая, как намечалось по плану, а немедленно. А. И. Антонов ответил утвердительно, так как срок готовности ударной группировки фронта был определен на 6 мая. Затем последовало указание И. С. Коневу о переходе в наступление 6 мая 1945 года».

Такие же указания получил и командующий 4-м Украинским фронтом генерал армии Еременко, который рассказывал: «Утром 6 мая начались ожесточенные бои между фашистскими войсками и восставшими.

В эти дни спешно заканчивалась подготовка к осуществлению последней операции Красной Армии, в которой решено было использовать войска 1-го, 4-го и 2-го Украинских фронтов, глубоко охвативших с севера, востока и юго-востока вражескую группировку…

60-я армия, проведя в течение ночи с 5 на 6 мая перегруппировку… продвинулась на 20 км и… вышла на северо-восточную окраину г. Оломоуц, где встретила упорное сопротивление противника».

Командующий 5-й гвардейской армией 1-го Украинского фронта Алексей Семенович Жадов напишет, что «все общевойсковые и танковые армии 1-го Украинского фронта изготовились к наступлению не к утру 7 мая, как требовала директива Ставки Верховного Главнокомандования, а к утру 6 мая, то есть наступление началось более чем на сутки раньше намеченного срока… При этом, чтобы не терять времени, танковые армии переходили в наступление одновременно с общевойсковыми».

С 12 часов 6 мая началось наступление передовых отрядов ряда армий. «Как только утром передовые отряды армий перешли в наступление, сразу же обнаружились два очень существенных обстоятельства, – обратил внимание командующий 1-м Украинским фронтом маршал Конев. – Во-первых, выяснилось, что противник занимает не сплошную оборону, а из отдельных узлов и очагов сопротивления и опорных пунктов… Во-вторых (и это было особенно важно), передовые отряды сразу установили, что немецко-фашистское командование не обнаружило сосредоточения нашей ударной группировки на левом берегу Эльбы, к западу и северо-западу от Дрездена. Именно поэтому ее внезапный удар обещал дать особенно хорошие результаты…

В четырнадцать часов, после мощной артиллерийской подготовки, перешли в наступление армии Пухова и Гордова. Сразу же вместе с ними, в их оперативных порядках, двинулись танковые армии Рыбалко и Лелюшенко…»

Ситуация в Праге меж тем складывалась непростая. «К этому времени немецкие войска с танками окружили Прагу, – констатировал Штеменко. – Шли тяжелые бои. Повстанцы несли большие потери, но держались стойко».

«К ночи, как назло, пошел проливной дождь, – жаловался Конев. – Темнота хоть глаз выколи. Слякоть, грязь. Наступать нелегко, а ориентироваться еще труднее. Гитлеровцы повсюду оказывали жестокое сопротивление, особенно сильным оно было на левом фланге у Гордова и на всем фронте у Жадова. Здесь вели упорные оборонительные бои части танковой дивизии “Герман Геринг”, 20-й танковой дивизии и 2-й мотодивизии противника».

Но танковые клинья 1-го Украинского фронта стремительно продвигались на юг.

6 мая произошло еще одно важное событие, не имевшее отношения к Пражской операции, но имевшее прямое отношение к 1-му Украинскому фронту, часть войск которого несколько недель осаждала Бреслау, оборону которого гитлеровская пропаганда превозносила как символ немецкой стойкости. «В 18 часов командующий обороной Бреслау генерал Никгоф, убедившись в безнадежности дальнейшего сопротивления, капитулировал с сорокатысячным гарнизоном, – замечал Конев. – Город был сдан уже много недель осаждавшей его 6-й армии генерала Глуздовского».

Война еще шла. Но лидеры Большой тройки продолжали обсуждать порядок объявления о Победе. Сталин писал Черчиллю: «Ваше послание от 5 мая относительно времени объявления о дне победы в Европе получил 6 мая.

У меня нет возражений против Вашего предложения о 3 часах по британскому летнему времени, что соответствует 4 часам после полудня по московскому времени. Президента г-на Трумэна я также об этом уведомил».

И действительно уведомил: «Согласен с Вашим предложением, чтобы мы трое – Вы, г-н Черчилль и я – сделали одновременно соответствующие заявления. Г-н Черчилль предлагает это время – три часа после полудня по британскому летнему времени. Что соответствует четырем часам после полудня московского времени и девяти часам утра по вашингтонскому времени. Я уведомил г-на Черчилля, что это время для СССР удобно».

Сам же Черчилль в этот день продолжал обрабатывать Трумэна в антисоветском ключе. Повод для этого был беспроигрышный – пришедшее накануне письмо от Сталина, в котором тот напрочь отвергал западные озабоченности по поводу польского правительства. Черчилль бережно передал американскому президенту содержание этого послания Сталина со следующим комментарием: «Мне кажется, что дальнейшая переписка по этим вопросам ничего не даст и надо как можно скорее организовать встречу трех глав правительств. Тем временем мы должны твердо удерживать позиции, которых добились или добиваются наши армии в Югославии, Австрии, Чехословакии, на главном, центральном американском фронте и на английском фронте, простирающемся до Любека, включая Данию (выделено Черчиллем – В.Н.)».

Одновременно Черчилль наставлял на путь истинный фельдмаршала Александера, который писал премьеру: «Позиции Тито… сейчас гораздо более сильны с военной точки зрения, чем он предвидел в бытность мою в Белграде, и он желает воспользоваться этим. В то время он надеялся вступить в Триест после того, как я окончательно уйду оттуда. Сейчас он хочет обосноваться там, а мне разрешить лишь право пользования.

Мы должны учитывать, что после нашей встречи он побывал в Москве. Я полагаю, что он будет придерживаться нашего первоначального соглашения, если его можно будет уверить в том, что, когда Триест мне больше не понадобится в качестве базы для моих сил в Австрии, ему будет дозволено включить его в состав своей Новой Югославии».

В ответ Черчилль разъяснил фельдмаршалу «нашу политическую точку зрения»: «Я очень рад, что Вы вошли в Триест, Горицию и Монфальконе вовремя, с тем чтобы просунуть ногу в дверь. Тито, поддерживаемый Россией, будет усиленно напирать, но не думаю, чтобы они посмели атаковать Вас в Вашем нынешнем положении… Не может быть и речи о том, чтобы Вы заключили с ним какое-либо соглашение о включении Истрии или какой-либо части довоенной Италии в его Новую Югославию. Судьба этой части мира оставляется для решения за столом мирной конференции, и Вы, безусловно, должны поставить его об этом в известность (выделено Черчиллем – В.Н.)».

Шестого мая было жарким днем в германской ставке и в ставке союзников в Реймсе. Кейтель в 14.12 потребовал наискорейшего отвода войск группы армий «Центр», «Австрия» и «Юго-Восток» в полосу действий американцев. «К этому вынуждали доклады с фронта, – замечал Штеменко. – Оттуда сообщали, что Красная Армия переходит в наступление на пражском направлении. Кессельрингу было приказано не препятствовать любому продвижению американцев на восток в протекторат (так гитлеровцы называли Чехословакию)».

Дёниц не дал Фридебургу санкции на подписание капитуляции. Вместо этого он предпринял последнюю попытку затянуть переговоры и сыграть на раскол союзников, послав генерал-полковника Альфреда Йодля, начальника штаба, в Реймс. Его задача заключалась в том, чтобы осуществить капитуляцию только на Западе.

Йодль прибыл в Реймс вечером. Эйзенхауэр не снизошел до переговоров с ним. С Йодлем вели переговоры генералы Смит и Стронг. Основные аргументы германской ставки: немцы готовы и желают капитулировать перед Западом, но не перед Красной армией. Дёниц прикажет всем немецким войскам, остающимся на Западном фронте, сдаться – независимо от реакции объединенного англо-американского командования на предложение о капитуляции. Йодль откровенно заявил о намерении «сохранить для германской нации возможно большее число немцев и спасти их от большевизма». Он уверял, что ничто не может заставить войска генералов Лёра и Рендулича, фельдмаршала Шёрнера исполнить приказ о капитуляции, «пока они имеют возможность уйти в районы, оккупированные американскими войсками».

Смит ответил, что капитуляция должна быть всеобщей перед всеми союзниками. Йодль попросил двое суток на то, «чтобы необходимые указания дошли до всех немецких частей». Смит ответил, что это невозможно. После этого переговоры тянулись еще с час.

К начальнику советской военной миссии генералу Суслопарову вечером же прилетел адъютант Эйзенхауэра. Он передал приглашение главнокомандующего срочно прибыть в его штаб. «Д. Эйзенхауэр принял И. А. Суслопарова в своей резиденции, – рассказывал Штеменко. – Улыбаясь, он сказал, что прибыл гитлеровский генерал Йодль с предложением капитулировать перед англо-американскими войсками и воевать против СССР.

– Что вы, господин генерал, на это скажете? – спросил Д. Эйзенхауэр.

Суслопаров тоже улыбался… Начальник советской военной миссии ответил главе англо-американского командования, что существуют обязательства, совместно принятые членами антигитлеровской коалиции, относительно безоговорочной капитуляции противника на всех фронтах…

Д. Эйзенхауэр поспешил сообщить, что он потребовал от Йодля полной капитуляции и не примет никакой иной. Немцы были вынуждены согласиться с этим. Затем главнокомандующий просил Суслопарова сообщить в Москву текст капитуляции, получить там одобрение и подписать его от имени Советского Союза… Германское командование обязывалось отдать приказ о прекращении военных действий в 00 часов 01 минуту (по московскому времени) 9 мая».

Эйзенхауэр прекрасно понимал, что Йодль пытается выиграть время, чтобы как можно больше немцев – военных и гражданских – могли переправиться через Эльбу и убежать от советских войск. Но, надо отдать ему должное, Эйзенхауэр проявил безусловную твердость.

Генерал фон Типпельскирх не скрывал крайнего разочарования в американском командовании: «Что же касается примерно двух миллионов человек из состава трех групп армий в Чехии, Моравии, Австрии и Югославии, о них вопрос… оставался нерешенным. Все старания путем затяжки переговоров дать армиям, оборонявшимся на русском фронте, время для отступления окончились крахом из-за беспощадного ультиматума Эйзенхауэра, потребовавшего 6 мая в Реймсе безоговорочной капитуляции на всех фронтах…

Не помогли и настойчивые уверения Йодля в том, что ни один немец, не желающий быть навеки проклятым своим народом, не может подписать документ, передающий в руки русских сотни тысяч немцев».

Смит передал жесткий ответ Эйзенхауэра Йодлю, который телеграфировал Дёницу: «Генерал Эйзенхауэр настаивает на том, чтобы мы подписали сегодня. В противном случае союзные фронты будут закрыты для лиц, пытающихся капитулировать в индивидуальном порядке. Я не вижу никакой альтернативы; хаос или подписание. Прошу Вас подтвердить мне немедленно по радио, что я уполномочен подписать капитуляцию».

Дёниц был взбешен. Он назвал требования Эйзенхауэра «выкручиванием рук». Тем не менее он был вынужден принять их, утешая себя тем, что за 48 часов сможет еще отвести значительную часть войск на Запад.

Сразу после полуночи Дёниц послал Йодлю телеграмму: «Вам предоставляется полное право подписать капитуляцию на изложенных условиях».

Читали эти условия и в Москве, причем с ответом не спешили, дожидаясь мнения Сталина. Читал их и человек, который оказался в крайне затруднительном положении, – генерал Суслопаров. «Начальнику советской военной миссии оставалось весьма немного времени, чтобы получить инструкции своего правительства, – подчеркивал Штеменко. – Не мешкая, он передал телеграмму в Москву о предстоящем акте подписания капитуляции и текст протокола: просил указаний. Пока телеграмма И. А. Суслопарова была доложена по назначению, прошло несколько часов.

В Реймсе перевалило за полночь, наступило время подписывать капитуляцию. Инструкции же из Москвы не приходили. Положение начальника советской военной миссии было весьма сложным. Все теперь упиралось в него. Ставить свою подпись от имени Советского государства или отказаться?»

Мгновение 26

7 мая. Понедельник

Капитуляция в Реймсе

Подписывать или не подписывать? Выбор, стоявший перед генерал-майором Суслопаровым, был поистине вопросом жизни и смерти. Без его согласия капитуляция немецкой армии могла быть сорвана. Но как на это посмотрит Сталин, который мог и не простить самовольства.

«Суслопаров… читал и перечитывал текст капитуляции и не нашел в нем какого-либо скрытого злого умысла, – напишет заместитель начальника Генерального штаба Штеменко. – Вместе с тем перед глазами генерала вставали картины войны, где каждая минута уносила множество человеческих жизней. Начальник советской военной миссии принял решение подписать документ о капитуляции. В то же время он, обеспечивая возможность для Советского правительства повлиять в случае необходимости на последующий ход событий, сделал примечание к документу. В примечании говорилось, что данный протокол о военной капитуляции не исключает в дальнейшем подписания иного, более совершенного акта о капитуляции Германии, если о том заявит какое-либо союзное правительство».

В два часа утра 7 мая генералы Смит, Морган, Булл, Шпаатц, Теддер, французский представитель и генерал Суслопаров собрались на втором этаже в тесной комнате отдыха Политехнической мужской школы города Реймса. Стронг выступал переводчиком. Комната имела форму буквы «Г» и была вся завешана штабными картами, за исключением крошечного окошка.

Союзные офицеры протискивались один за другим, чтобы усесться за массивный дубовый стол. Когда все заняли места, в комнату ввели Йодля в сопровождении Фриденбурга и адъютанта. Высокий, прямой, в идеально отглаженном мундире и с неизменным моноклем, Йодль был живым воплощением прусского военного духа. Он сухо поклонился, ожидая увидеть генерала Эйзенхауэра. Но не увидел. Главнокомандующий союзными силами в Европе не счел нужным встречаться с Йодлем до момента подписания акта. Подписывал от имени союзников начальник штаба Эйзенхауэра бригадный генерал Уолтер Беделл Смит. После войны он два года будет работать американским послом в Москве, а потом станет директором Центрального разведывательного управления (ЦРУ).

Пока шла процедура подписания, Эйзенхауэр ждал в соседнем кабинете, расхаживая взад-вперед и выкуривая одну сигарету за другой. Процедура заняла полчаса.

Сам Эйзенхауэр напишет: «Наконец Дёниц понял неизбежность выполнения наших требований, и акт о капитуляции был подписан Йодлем в 2 часа 41 мин. утра 7 мая. Боевые действия должны были прекратиться в полночь 8 мая.

После того как необходимые бумаги были подписаны Йодлем и генералом Смитом в присутствии французского и русского представителей, подписавших документы в качестве свидетелей, Йодля привели в мой кабинет. Я спросил его через переводчика, полностью ли он понимает все статьи подписанного им документа.

Он ответил:

– Да.

Тогда я ему сказал:

– Вы официально и лично будете нести ответственность, если условия этой капитуляция будут нарушены, в том числе за прибытие немецких командующих в Берлин в такое время, какое будет установлено русским главным командованием для оформления официальной капитуляции перед тем правительством. Все.

Он отдал честь и вышел».

Эйзенхауэр появился в штабной комнате, собрал генералов и офицеров и вызвал фотографов, чтобы запечатлеть событие для вечности.

Эйзенхауэр подготовил короткое сообщение для печати и записал свое выступление для радио. Когда ушли журналисты, настало время проинформировать Вашингтон. «Задача, стоявшая перед союзными силами, выполнена в 02.41 местного времени 7 мая 1945 года», – рапортовал Эйзенхауэр.

Он успел еще поулыбаться перед камерами, поднять ручки в виде буквы «V», символизирующей победу.

– Насколько я понимаю, событие требует бутылки шампанского, – вздохнул он.

Кто-то принес шампанское. Под слабые возгласы его открыли. Сейчас их всех объединяла страшная усталость. И вскоре все отправились спать.

В Вашингтоне в момент подписания капитуляции в Реймсе был еще ранний вечер 6 мая. Гарри Трумэн, когда только весть дошла до него, испытал острое нетерпение. Он мог теперь сделать первым заявление о победе в войне и о капитуляции немцев, причем именно перед американцами. Пиаровский выигрыш, причем во всемирном масштабе, был очевиден. Но были и ранее достигнутые по инициативе самого американского президента договоренности со Сталиным и Черчиллем об одновременном объявлении Победы над гитлеровской Германией. Как быть?

Трумэн сразу же решил передоговориться, в чем встретит понимание Черчилля, которому тоже не терпелось выступить с заявлением о конце войны. Но не встретит понимания Сталина.

«Эйзенхауэр поздравил И. А. Суслопарова с подписанием акта, – писал Штеменко. – Последний направил свой доклад в Москву. А оттуда между тем уже шла встречная депеша, где указывалось: никаких документов не подписывать!»

Суслопаров, полагаю, ощутил близость трибунала.

Когда о капитуляции в Реймсе узнал Сталин, мне не известно. Подробности о том, что в тот день происходило в Москве – в Генштабе и в Кремле, – находим у Сергея Матвеевича Штеменко. «Когда извещение о событиях в Реймсе (капитуляция) было получено, А. И. Антонов пригласил меня к себе и приказал составить проект директивы Ставки по поводу капитуляции. Он пододвинул мне какой-то документ и сказал только: познакомьтесь. В руках моих было письмо, только что присланное Антонову Дином – главой военной миссии США:

“…Сегодня после полудня я получил от президента срочное послание, в котором он просит, чтобы Маршал Сталин дал свое согласие объявить о капитуляции Германии сегодня в 19.00 по московскому времени. Мы получили через Наркоминдел ответ, что это невозможно сделать, потому что Советское правительство все еще не получило от своих представителей при штабе Эйзенхауэра данных о капитуляции Германии. Я информировал об этом президента Трумэна и получил ответ, что он не сделает официального сообщения до 9 часов утра по вашингтонскому времени, или 16.00 по московскому, если Маршал Сталин не выразит свое согласие на более ранний час…”

Я вопросительно посмотрел на А. И. Антонова.

– Союзники нажимают на нас, – пояснил он. – Хотят, чтобы весь мир узнал о капитуляции немецко-фашистских войск перед ними, а не перед СССР…»

Понятно, что Сталин был совершенно не в восторге от реймской капитуляции и той роли, которая при ее подписании была отведена Советскому Союзу. Верховный резко выговорил Главному маршалу артиллерии Николаю Николаевичу Воронову за действия его подчиненного Суслопарова, который «осмелился без ведома и разрешения Советского правительства подписать документ столь огромного международного значения». Сталин также был недоволен, что капитуляцию подписали в заштатном Реймсе, а не в поверженной столице рейха – Берлине. И он не видел оснований для того, чтобы спешить с объявлением о Победе, тем более что советские войска продолжали боевые действия в Чехословакии, а сохранявшиеся германские части в Прибалтике и не думали капитулировать.

Подписание соглашения в Реймсе мало повлияло на поведение группы армий «Центр» Шёрнера. У маршала Конева читаем: «Сражение шло всю ночь и продолжалось утром… Темп продвижения достиг в тот день 45 км. Особенно успешно наступала армия Пухова, настолько успешно, что взаимодействовавшие с нею танкисты Лелюшенко, продвигаясь через горы и леса, так и не смогли оторваться от пехоты Пухова…

Погода теперь более благоприятствовала нам, чем накануне. Правда, земля еще не просохла, но небо было чистым, и авиация уже работала вовсю…

В тот день штаб группы армий “Центр” разработал план постепенного отхода войск в Западную Чехословакию и Северную Австрию, навстречу американцам. Оказывается, Кейтель, подписав в этот день в штабе Эйзенхауэра предварительную капитуляцию, тотчас же направил генерал-фельдмаршалу Шёрнеру приказ за своей подписью о прекращении боевых действий. Однако Шёрнер отказался выполнить это требование и начал отвод войск на запад».

Небольшое пояснение и уточнение. Капитуляцию подписал все-таки Йодль, а не Кейтель. Однако Кейтель действительно направил Шёрнеру приказ о прекращении боевых действий, который действовал на фоне распоряжения Дёница об отходе немецко-фашистских войск с Восточного фронта с целью сдаться в плен англо-американцам. В самой Германии бежала на запад 12-я армия с примкнувшими остатками 9-й армии. Фон Типпельскирх писал: «7 мая переправы были освобождены для переброски последних ведущих бой частей, и в тот же вечер армия полностью оказалась на западном берегу Эльбы. Снова удалось спасти примерно 100 тысяч человек от русского плена».

Шёрнер же продолжал держать Восточный фронт. В приказе, отданном 7 мая, он писал: «Неприятельская пропаганда распространяет ложные слухи о капитуляции Германии перед союзниками. Предупреждаю войска, что война против Советского Союза будет продолжаться».

Утром 7 мая в соответствии с общим планом советской Ставки перешли в наступление войска 2-го Украинского фронта под командованием маршала Малиновского, двигавшиеся на Прагу в обход с юго-востока. Одновременно войска 4-го Украинского фронта Еременко неуклонно продолжали продвигаться с востока.

Когда Смит и Йодль подписывали акт о капитуляции, Уинстон Черчилль спал. Под утро эту новость Эйзенхауэр сам сообщил в Лондон – секретарю Комитета обороны Империи Гастингсу Лайонелу Исмею. Он же 1-й барон Исмей, который станет 1-м Генеральным секретарем НАТО. Исмей тут же перезвонил секретарю премьер-министра Джону Мартину на Даунинг-стрит, 10. Мартин решил не будить Черчилля, а сообщить новость, как только тот проснется. Он проснулся, новость доложил капитан Пим.

– Пять лет, – воскликнул Черчилль, – Вы приносили мне плохие новости, а порой и совсем плохие. Наконец-то вы исправились.

Британский премьер развил кипучую активность. Война закончилась для Англии, но не для него. Он дал директиву Александеру продолжить движение его войск в Италии – на восток от Триеста и на юг, в Истрию. «Дайте мне знать, что Вы делаете для наращивания сил против щупальцев этих московитов, среди которых мошенник Тито», – телеграфировал Черчилль фельдмаршалу.

После этого премьер-министр занялся обменом посланиями со Сталиным, а когда проснулся Трумэн, то и с американским президентом, беспокоя его и телефонными звонками.

Этот активный обмен посланиями о том, когда объявлять о победе, ситуацию только запутывал.

Сталин получил от Трумэна телеграмму, где тот уже определил время своего выступления – утро 8 мая: «Нижеследующее относится к сегодняшней телеграмме генерала Эйзенхауэра, касающейся времени объявления о капитуляции. Полагая, что это Вас устраивает, я объявлю о капитуляции, как рекомендуется Эйзенхауэром, в 9 часов утра по вашингтонскому времени во вторник, 8 мая.

Это очень важное событие для Объединенных Наций и для всего мира.

Аналогичное послание направляется Премьер-Министру Черчиллю».

Сталин однозначно не согласился с таким предложением: «У Верховного Командования Красной Армии нет уверенности, что приказ германского командования о безоговорочной капитуляции будет выполнен немецкими войсками на Восточном фронте. Поэтому мы опасаемся, что в случае объявления сегодня Правительством СССР о капитуляции Германии мы окажемся в неловком положении и введем в заблуждение общественное мнение Советского Союза. Надо иметь в виду, что сопротивление немецких войск на Восточном фронте не ослабевает, а, судя по радиоперехватам, значительная группа немецких войск прямо заявляет о намерении продолжать сопротивление и не подчиняться приказу Деница о капитуляции.

Поэтому Командование советских войск хотело бы выждать до момента, когда войдет в силу капитуляция немецких войск, и, таким образом, отложить объявление Правительств о капитуляции немцев на 9 мая, в 7 часов вечера по московскому времени». Такое же точно предложение ушло от Сталина и Черчиллю.

Но еще до того, как британский премьер получил послание Сталина, в Кремль пришло письмо Черчилля: «Президент согласен объявить по радио о дне Победы в Европе в 9 утра по вашингтонскому времени, что будет означать 3 часа дня в Лондоне и 4 часа дня в Москве. Это является одним и тем же моментом для всех нас троих благодаря тому, что земля кругла. Я надеюсь, что Вы телеграфируете ему и мне о Вашем согласии.

Намеченным днем является вторник, 8 мая, но я дам подтверждение в течение понедельника, 7 мая, того, может ли быть этим днем вторник или его следует отложить до среды, 9 мая».

Как видим, в тот момент Черчилль готов был подождать и объявлять о победе и 9 мая.

Но в Британии уже ликовали в предвкушении конца войны. В Лондоне начали собираться толпы в ожидании официального объявления.

Днем Черчилль попытался по телефону уговорить Трумэна объявить уже этим вечером, что в Европе победа. Президент США не согласился, ссылаясь, в том числе, и на мнение Сталина.

Второе в тот день письмо Черчилля Сталину горело нетерпением: «Генерал Эйзенхауэр говорит, что будет невозможно держать до вторника в секрете весть о капитуляции Германии. Приказы германским войскам будут передаваться открыто, и было бы физически невозможно предупредить распространение этой новости. При этих обстоятельствах он настоятельно просит о том, чтобы заявление было сделано сегодня, в понедельник, в 6 часов вечера, что означает, что одновременное заявление будет сделано в 7 часов вечера в Москве и в 12 часов дня в Вашингтоне…

Мне известно от генерала Эйзенхауэра, что он согласует с Вами вопрос о том, чтобы официальное подписание соглашения, достигнутого сегодня утром, в 1 ч. 41 м., состоялось в Берлине во вторник».

Но Сталин свое мнение уже высказал и не считал нужным его повторять.

В 5 часов дня Черчилль второй раз позвонил в кабинет Трумэну и сказал, что «толпы празднующих на улицах Лондона вышли из-под контроля» и что он должен сделать объявление о победе самое позднее в полдень 8 мая. Одновременно премьер-министр уже готовил текст короткого победного заявления, которое намеревался огласить вечером по радио. Он закончил диктовать текст около шести вечера.

Черчилль собрал военачальников на обед в «№ 10», как называли резиденцию премьера на Даунинг-стрит. Обед получился каким-то «беспорядочным», заметил начальник Имперского Генерального штаба фельдмаршал Алан Брук, поскольку Черчилль вел телефонные разговоры с Трумэном и Эйзенхауэром. В перерыве между обменом телефонными и телеграфными сообщениями Черчилль пригласил трех начальников штабов выйти в сад резиденции, чтобы сделать групповую фотографию.

Там премьер-министр сам поставил на стол шампанское и бокалы. Он предложил тост за военачальников, «архитекторов победы», и выразил признательность за годы работы, благодаря которым наступил этот день. По непонятным причинам никто не произнес ответного тоста. Исмей позже записал: «Я надеялся, что они поднимут свои бокалы за шефа, который был главным архитектором, но, вероятно, они были слишком взволнованы и побоялись, что будет дрожать голос».

Вечерний телефонный звонок из Вашингтона убедил Черчилля отложить выступление до следующего дня. Поздно ночью он отправил Сталину третье за сутки послание: «Ввиду трудности согласования более раннего времени для опубликования я решил, с большим сожалением, отложить свое заявление по радио до того времени, которое было условлено первоначально, т. е. до завтра – до вторника до 3 часов после полудня, что соответствует 4 часам после полудня московского времени.

Для прессы выпущено заявление, в котором сообщается, когда будет сделано объявление завтра, и указывается, что завтрашний день, вторник, будет рассматриваться как день Победы в Европе и будет считаться праздничным днем. Это было необходимо вследствие того, что следует считаться с массами трудящегося населения.

Президента Трумэна я информировал».

«Как обычно, – позже написал Исмей, – Сталин добился своего». Вечером по Би-би-си объявили, что премьер-министр выступит с обращением к народу 8 мая в 15.00.

Но на самом деле Сталин своего вовсе не добился. Западные лидеры вроде как пошли ему навстречу, не делая заявления 7 мая. На деле же его просто поставили перед фактом, что и Черчилль, и Трумэн выступят 8 мая и объявят именно этот день праздничным, проигнорировав настоятельную просьбу Сталина подождать до окончания войны, до 9 мая.

Председателю Совнаркома вся эта суета вокруг Победы сильно не нравилась. Это хорошо видно из мемуаров Штеменко, который писал, что вскоре после утренних известий его и Антонова «вызвали в Кремль… В кабинете И. В. Сталина кроме него самого мы застали членов правительства».

Насчет «вскоре» и Антонова Штеменко что-то запамятовал. Журнал записи лиц, принятых Сталиным, – документ точный. И он фиксирует, что первых посетителей в своем кабинете Верховный главнокомандующий принял 7 мая в 19.30. Кроме него, присутствовали члены Государственного комитета обороны Анастас Иванович Микоян, Георгий Максимилианович Маленков и Лаврентий Павлович Берия, а также находившийся в тот момент на хозяйстве Наркомата иностранных дел Андрей Януарьевич Вышинский и сам Штеменко. Антонова не было, как тогда, так и позднее, когда в 23.50–00.10 Штеменко вновь окажется у Сталина в той же компании, к которой присоединятся Климент Ефремович Ворошилов и генерал-лейтенант Николай Васильевич Славин, отвечавший в Генштабе за руководство советскими военными миссиями в союзных странах. С поправкой на этот факт и, учитывая его, обратимся вновь к воспоминаниям Штеменко:

«Верховный Главнокомандующий, как обычно, медленно прохаживался вдоль ковровой дорожки. Весь его вид выражал крайнее неудовольствие. То же мы заметили и на лицах присутствующих. Обсуждалась капитуляция в Реймсе. Верховный Главнокомандующий подводил итоги, размышлял вслух. Он заметил, что союзники организовали одностороннее соглашение с правительством Дёница. Такое соглашение больше похоже на нехороший сговор. Кроме генерала И. А. Суслопарова, никто из государственных лиц СССР в Реймсе не присутствовал. Выходит, что перед нашей страной капитуляции не происходило, и это тогда, когда именно мы больше всего потерпели от гитлеровского нашествия и вложили наибольший вклад в дело победы, сломав хребет фашистскому зверю. От такой “капитуляции” можно ожидать плохих последствий.

Теперь еще яснее стал смысл письма Дина: оказывается, и на таком деле, как безоговорочная капитуляция, можно попытаться нажить политический капитал!

– Договор, подписанный союзниками в Реймсе, – продолжал И. В. Сталин, – нельзя отменить, но его нельзя и признать. Капитуляция должна быть учинена как важнейший исторический факт и принята не на территории победителей, а там, откуда пришла фашистская агрессия – в Берлине, и не в одностороннем порядке, а обязательно Верховным командованием всех стран антигитлеровской коалиции. Пусть ее подпишет кто-то из главарей бывшего фашистского государства или целая группа нацистов, ответственных за все их злодеяния перед человечеством.

Закончив говорить, И. В. Сталин обратился к нам и справился, может ли товарищ Жуков подыскать подходящее помещение для торжественного подписания акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии в Берлине.

Алексей Иннокентьевич заметил, что сам город очень разрушен, но ближайшие его пригороды достаточно хорошо сохранились и там без особого труда можно найти необходимое здание… По ходу разговора мы с Антоновым поняли, что И. В. Сталин и В. М. Молотов уже договорились с представителями союзников считать процедуру в Реймсе предварительной капитуляцией. Союзники согласились и с тем, что дело откладывать не следует, и назначили подписание акта по всей форме в Берлине на 8 мая.

Попутно было решено уполномочить Г. К. Жукова, как заместителя Верховного Главнокомандующего, подписать от имени СССР протокол безоговорочной капитуляции Германии и назначить его на последующее время главнокомандующим в советской зоне оккупации… После этого Верховный Главнокомандующий потребовал соединить его по телефону с Берлином».

Маршал Жуков, конечно же, хорошо запомнил этот звонок. «7 мая мне в Берлин позвонил И. В. Сталин и сообщил:

– Сегодня в городе Реймс немцы подписали акт безоговорочной капитуляции. Главную тяжесть войны на своих плечах вынес советский народ, а не союзники, поэтому капитуляция должна быть подписана перед Верховным командованием всех стран антигитлеровской коалиции, а не только перед Верховным командованием союзных войск.

Я не согласился и с тем, что акт капитуляции подписан не в Берлине, центре фашистской агрессии. Мы договорились с союзниками считать подписание акта в Реймсе предварительным протоколом капитуляции. Завтра в Берлин прибудут представители немецкого главного командования и представители Верховного командования союзных войск».

Перед полуночью в Генштаб пришло сообщение из штаба Эйзенхауэра, что из Фленсбурга, где располагалось германское Верховное командование, должен вылететь немецкий самолет в Курляндию с приказами о капитуляции блокированных там войск. «Другая связь не работала, – замечал Штеменко. – Нужно было пропустить самолет, чтобы его не сбили.

Вслед за этим из управления специальных заданий сообщили, что Эйзенхауэр направляет в Берлин для принятия капитуляции Германии маршала авиации Теддера – заместителя командующего экспедиционными войсками союзников – и 10 офицеров штаба. С ними летели 11 корреспондентов и фоторепортеров. На тех же самолетах следовали в Берлин для подписания акта о безоговорочной капитуляции Кейтель, Фридебург, Штумпф и еще три германских офицера.

Нужно было давать распоряжения о пропуске этих самолетов».

Ну а на другом конце планеты, в Сан-Франциско, завершался первый этап работы Учредительной конференции ООН.

Молотов 7 мая проводил заключительную пресс-конференцию, на которой весьма позитивно оценил достигнутые результаты:

– Между четырьмя председателями достигнуто важное для успеха конференции единодушие. Приступили к работе комиссии и подкомиссии, в которых представители всех Объединенных Наций примут участие в рассмотрении многочисленных старых и новых предложений. В главе «Цели» теперь специально сказано о соблюдении принципов справедливости и международного права. Здесь сказано также о необходимости уважения принципов равноправия и самоопределения народов, чему Советский Союз всегда придавал первостепенное значение, о поощрении уважения прав человека и основных свобод для всех, без различия расы, языка, религии и пола… Советская делегация не стала настаивать на своем предложении указать, что к важнейшим правам человека должно быть отнесено право на труд и право на образование.

Молотов оптимистически оценивал и перспективы успешного завершения конференции, выразив уверенность, что она «сумеет уже в ближайшие две-три недели рассмотреть все основные вопросы:

– Теперь, когда героизм Красной Армии и армии союзников обеспечил нашу победу в Европе, надо быстро двинуть вперед всю работу конференции и заложить основы послевоенной организации международной безопасности».

В тот вечер в честь Молотова был устроен прием в калифорнийском Американо-русском институте. На приеме присутствовало свыше ста виднейших деятелей штата Калифорния. В числе гостей были известный судостроитель Кайзер, один из руководителей Конгресса производственных профсоюзов Бриджес, выдающиеся представители интеллигенции, деловых кругов, художники и профсоюзные деятели. «Мы все должны помнить, что американо-советская дружба будет иметь величайшее значение для сохранения мира и международной безопасности», – процитировали газеты слова из его короткого приветствия.

Мгновение 27

8 мая. Вторник

Безоговорочная капитуляция Германии

Для Советского Союза война не закончилась. Размах операций, которые Красная армия продолжала 8 мая, передавал начальник штаба 2-го Украинского фронта Матвей Васильевич Захаров: «С утра 8 мая на огромном фронте от Дрездена до Дуная в наступление включились все армии трех фронтов. В течение дня продвигавшиеся с севера к Праге войска 1-го Украинского фронта сначала танковыми, а затем и общевойсковыми соединениями преодолели перевал через Рудные горы и начали форсированный марш к столице Чехословакии.

В свою очередь, войска 2-го и 4-го Украинских фронтов создали условия для подхода к Праге с южного и восточного направлений. Население чешских городов и сел встречало советские войска хлебом-солью. В окнах домов вывешивались национальные флаги Чехословакии и Советского Союза».

Командующий 4-м Украинским фронтом генерал армии Еременко рассказывал, как «рано утром 8 мая войска 60-й, 38-й и 1-й гвардейской армий в тесном взаимодействии штурмом овладели важным оперативно-стратегическим пунктом обороны противника г. Оломоуц, после чего немедленно повели стремительное наступление на Прагу, выдвинув свои подвижные группы…

Рано утром 8 мая специально подготовленные и проинструктированные офицеры от наших дивизий были направлены к командованию соответственно противостоящих немецких дивизий и вручили наш ультиматум. Некоторые командиры немецких дивизий даже не приняли наших офицеров, большинство же оставило наш ультиматум без ответа».

Похоже, уже и отвечать было некому. Генерал-фельдмаршал Фердинанд Шёрнер, судя по его показаниям, которые он даст в мае 1947 года, в тот день потерял управление войсками и не отдал им приказа о капитуляции, которая была уже подписана в Реймсе: «Утром 8 мая 1945 года я довел до сведения командующих 4-й танковой армией – генерала Глезера и 17-й пехотной армией – генерала фон Гассе о том, что поступил приказ о всеобщей капитуляции, и указал им, что приказ этот, как противоречащий предыдущим приказам главной ставки, не выполнять, а руководствоваться приказом об отводе войск к германской границе… С командующими 1-й танковой армией – генералом Нерингом и 7-й пехотной армией – генералом фон Обстфельдером к моменту получения приказа о капитуляции я связи уже не имел и после этого с ними больше не встречался…

В 9 часов утра 8 мая я выехал из своего командного пункта близ города Кениггрец (Чехословакия) в сопровождении нескольких офицеров моего штаба, в том числе начальника штаба армейской группировки “Центр” генерал-лейтенанта Нацмера, в расположение частей 4-й танковой армии». Однако добраться до места Шёрнеру не удалось.

«Абсолютно необъяснимый для меня прорыв русских танков на широком фронте через горы Эрцгебирге, распространившийся на западном берегу Эльбы, рассеял мою штабную колонну в районе города Зальц (Чехословакия), так что с этого момента я был лишен возможности управлять войсками. На аэродроме Зальц уже горели ангары и бараки. Большая часть сотрудников штаба, вероятно, погибла или попала в плен».

Шёрнеру сильно повезло, что он сам тогда не был убит и не попал в плен. И только из-за того, что танкистам Конева было не до немецких штабов. В мемуарах Ивана Степановича читаем: «На рассвете в полосе действий армии Лелюшенко произошло событие, в тот момент не обратившее на себя особого внимания… Стремительно продвигаясь вперед днем и ночью и громя все, что попадалось на пути, 5-й гвардейский мехкорпус под командованием генерал-майора И. П. Ермакова между Яромержем и Жатецем (северо-западнее Праги) с ходу разгромил и уничтожил большую штабную колонну немцев. Разгромил и пошел дальше. Было некогда останавливаться, задерживаться, разбирать документы.

Что это была за колонна, мы узнали уже потом, только после салюта Победы. Тогда выяснилось, что танкисты Ермакова уничтожили пытавшийся уйти к американцам штаб группы армий “Центр” генерал-фельдмаршала Шёрнера».

Сам генерал-фельдмаршал сбежал: «Я и мой начальник штаба Нацмер бросили по дороге свои бронемашины и с несколькими оставшимися офицерами штаба пошли в город Зальц. В тот же день, 8 мая 1945 года, я дал задание Нацмеру установить связь с американским командованием и определить создавшееся положение. Он ушел к американцам и больше ко мне в город Зальц не вернулся».

Тактику Шёрнера пытался объяснить генерал фон Типпельскирх: «Командование группы армий “Центр” нашло отчаянный выход из своего тяжелого положения. Оно попыталось организовать массовое бегство трех армий к демаркационной линии, чтобы спасти возможно больше людей от русских и восставших между тем чехов». Но командование западных союзников Типпельскирха сильно разочаровало. «В Чехии американцы не позволили немецким войскам сдаться им в плен».

Ну а войскам 1-го Украинского фронта Конева действительно было не до остановок: «Одна за другой наши части вступали на территорию Чехословакии. Огромной радостью, хлебом и солью встречало их чешское население. Советских воинов угощали молоком, а кое-где и вином. Отовсюду неслись взволнованные возгласы…

В тот же день 5-я гвардейская армия Жадова во взаимодействии с частями армии Гордова, Рыбалко и 2-й армии Войска польского полностью овладела Дрезденом и с ходу продвинулась еще на 25 км…

В 20 часов я, выполняя указание Ставки, приказал передать по радио обращение ко всем немецко-фашистским войскам, находившимся на территории Западной Чехословакии, об их безоговорочной капитуляции… Наступила трехчасовая пауза. Я находился на своем КП, на северо-западной окраине Дрездена…

Ровно в 23 часа войска фронта в соответствии с приказом обрушили на немцев мощный огневой шквал и возобновили наступление. Вперед уже двинулись не только армии, входившие в главную и вспомогательные ударные группировки, но и вообще все двенадцать армий фронта».

Продолжали военные действия в Прибалтике и войска 3-го Белорусского фронта маршала Василевского, его 48-я армия генерал-лейтенанта Гусева выкуривала остатки немецких частей из плавней. «Не успел он развернуть эту операцию в полную силу, – рассказывал заместитель командующего фронтом Иван Христофорович Баграмян, – как мне позвонил генерал А. И. Антонов и передал указание И. В. Сталина – во избежание ненужного кровопролития предъявить гитлеровским недобиткам ультиматум. 8 мая мы разбросали в расположении фашистских войск листовки с текстом написанного мною ультиматума. Срок сдачи оружия был установлен до 10.00 9 мая».

В отношении части курляндской группы войск это подействовало. 8 мая прекратили сопротивление группировки, дислоцированные между Тукумсом и Либавой, а также восточнее Данцига и на косе Путцигер-Нерунг – северо-восточнее Гдыни.

Советские Вооруженные Силы продолжали ожесточенные боевые действия, наши солдаты и офицеры гибли в боях.

Но мир уже широко праздновал ту Победу, которая была добыта кровью, ратным и трудовым подвигом в первую очередь нашего народа. Подождать с празднованием Победы до того, как умолкнут пушки и будет заключен мир, и как просил об этом Сталин, западные лидеры не могли.

Утром 8 мая Уинстон Черчилль работал в постели над своим выступлением. Также из постели он направил запрос городским властям Лондона: премьер желал убедиться, что в ходе торжеств в столице не возникнет дефицита пива.

Выйдя из спальни, он направился в штабной кабинет – с бутылкой шампанского, большим куском швейцарского сыра грюйер и запиской: «Капитану Пиму и его сотрудникам от премьер-министра в честь дня Победы в Европе». От супруги Клементины из Москвы пришла поздравительная телеграмма: «В этот необыкновенный день все мои мысли с тобой. Без тебя его бы не было».

В Москву Черчилль написал Сталину: «Я только что получил Ваше послание, а также прочитал письмо от генерала Антонова генералу Эйзенхауэру, в котором предлагается, чтобы объявление о капитуляции Германии было бы отложено до 9 мая 1945 г. Для меня было невозможно отложить мое заявление на 24 часа, как Вы это предлагаете… Полагаю, что президент Трумэн делает свое заявление сегодня в 9 часов утра по американскому времени, и я надеюсь, что Вы с соответствующими оговорками сможете сделать Ваше заявление, как это было условлено».

Это послание Черчилля – о времени объявления Победы – было передано из британского правительства в СССР в Наркомат иностранных дел только в 16.55 по московскому времени, то есть тогда, когда Черчилль уже сделал свое заявление.

После часа дня Черчилль отправился в Букингемский дворец, где обедал с королем. «Мы поздравили друг друга с окончанием европейской войны, – записал король в дневнике. – День, которого мы так ждали, наконец-то настал, и мы можем возблагодарить Бога за то, что наши бедствия уже позади».

Вернувшись на Даунинг-стрит, в три часа дня Черчилль выступил по радио с обращением к британскому народу, описал переговоры о капитуляции и объявил: «Война с немцами закончена». Затем он напомнил, что предстояло еще выиграть войну с Японией. Завершил выступление Черчилль словами:

– Вперед, Британия!

Клементина слушала выступление мужа по радио в английском посольстве в Москве. С ней в тот момент находился и бывший премьер-министр Франции Эдуард Эррио, которого в конце апреля освободили из концлагеря, как мы помним, танкисты армии Лелюшенко недалеко от Берлина.

Завершив выступление, Черчилль на машине едва продрался сквозь огромную толпу, собравшуюся около парламента.

– Каждый из нас совершает ошибки, – сказал он членам палаты общин. – Но сила парламентских институтов проявила себя в самый нужный момент, когда шла самая жесткая и затяжная война, и отстояла все основополагающие принципы демократии.

Вечером в Лондоне продолжались торжества, и Черчилль снова вышел на балкон своей резиденции и произнес еще одну краткую речь.

– Враг повержен, – сказал он, – и ждет нашего суда и нашей милости.

Затем принялся разбирать почту. Одна из телеграмм была от британского временного поверенного в Москве Фрэнка Робертса. Тот сообщал, что русские раздраженно реагируют на британскую озабоченность судьбой пятнадцати польских политиков, которые были арестованы около Варшавы за антисоветскую деятельность. «Нас совершенно не интересует, что говорит советская пропаганда, – ответил Черчилль. – У нас больше нет никакого желания вести с советским правительством подробные дискуссии по поводу их взглядов и действий». Эта телеграмма была отправлена в Москву за два часа до полуночи.

Но Черчилль не был бы самим собой, если бы одновременно не написал в Москву Клементине: «Было бы хорошо, если бы завтра, в среду, ты обратилась по радио к русскому народу при условии, что это будет приятно Кремлю. Если это возможно, то передай им от меня следующее послание: “Здесь, в нашем островном государстве, мы сегодня очень часто думаем о вас и шлем вам из глубины наших сердец пожелания счастья и благополучия”».

В Париже почти миллионная толпа шествовала вслед за генералом Шарлем де Голлем по Елисейским Полям до Триумфальной арки. Перед волнующимся морем голов и французских триколором глава Временного правительства Франции произнес:

– Слава! Вечная слава нашим армиям и их руководителям! Слава нашему народу, которого не сломили и не согнули страшные испытания! Слава Объединенным Нациям, которые смешали свою кровь с нашей кровью, свои страдания с нашими страданиями, свои надежды с нашими надеждами и которые сегодня торжествуют вместе с нами! Да здравствует Франция!

Французская армия тоже еще продолжала военные действия – против борцов за независимость Алжира. Историк Марк Ферро меланхолично замечал: «И разве кому-то было интересно знать, что 8 мая 1945 года, в день празднования Победы, в алжирском городе Константина в результате подавления восстания при помощи авиации погибло свыше 15 тысяч человек».

В Соединенных Штатах еще ночью было получено послание Сталина с просьбой отложить заявление до 9 мая. Но президенту Трумэну его докладывать не спешили. Он увидел его на своем столе в 7 часов утра 8 мая.

В этот день Трумэн отмечал свой 61-й год рождения и с утра был занят приемом поздравлений по поводу двойного праздника.

Советское посольство всю ночь и все утро пыталось узнать по телефону судьбу послания от Сталина. Но тщетно.

В 9 утра Трумэн выступил по радио. И только в 11 утра в посольстве получили письмо на имя посла Андрея Андреевича Громыко (который вообще-то был в Сан-Франциско), написанное адмиралом Леги и подписанное президентом: «Прошу сообщить маршалу Сталину, что его послание мной было получено в Белом доме в час ночи сегодня. Однако, когда послание поступило ко мне, приготовления продвинулись вперед настолько, что оказалось невозможным рассмотреть вопрос об отсрочке объявления мною о капитуляции Германии».

Это послание Трумэна будет получено в Москве только в 10 вечера по московскому времени, то есть через шесть часов после того, как и Черчилль, и Трумэн уже сделали заявления по радио о долгожданной Победе. Вместо запланированного одновременного заявления трех лидеров последовали заявления руководителей Великобритании и США, которые информировали об этом Сталина постфактум. Проигнорировав просьбу главы страны, внесшей основной вклад в разгром нацизма.

Если Черчилль в своем выступлении говорил о советском союзнике, то Трумэн не упомянул его вообще.

Правда, президент США отправил Сталину в тот день послание, в котором были следующие слова: «Вы продемонстрировали способность свободолюбивого и в высшей степени храброго народа сокрушить злые силы варварства, как бы мощны они ни были. По случаю нашей общей победы мы приветствуем народ и армии Советского Союза и их превосходное руководство».

Америка тоже уже широко праздновала. «И началось, – вспоминал Громыко. – День Победы запомнился мне бесконечным потоком поздравлений. Они нахлынули со всех сторон. Звонили самые разные люди, знакомые и незнакомые, в том числе Юджин Орманди, Чарли Чаплин, дипломаты, государственные деятели, представители различных американских общественных организаций и, конечно, часто бывавшие в советском посольстве эмигранты из нашей страны, у которых не завяла патриотическая душа.

Через некоторое время позвонила Лидия Дмитриевна (она в то время находилась в Вашингтоне) и прерывающимся от волнения голосом сообщила:

– К нам в посольство без конца идут люди, у ворот выстроилась огромная очередь. Все радуются и поздравляют. Тысячи людей ждут, что ты выйдешь и скажешь им речь. Мы объясняем, что посла нет, он в Сан-Франциско, а они все равно стоят, говорят: “Пусть русские выходят, мы их будем поздравлять. Эта победа – наша общая радость”».

А в Сан-Франциско глава советской делегации на Учредительной конференции ООН, зампред Совнаркома и ГКО, нарком иностранных дел Молотов устроил прием для делегатов конференции и прессы. Поскольку в СССР о Дне Победы еще не было официально объявлено, прием был назначен якобы в честь глав украинской и белорусской делегаций Дмитрия Захаровича Мануильского и Кузьмы Венедиктовича Киселева, впервые в тот день появившихся в зале заседаний. Но все равно поздравить с Победой пришли все главы делегаций и министры иностранных дел стран-участниц. В сообщении ТАСС об этом событии советские граждане прочли: «На приеме присутствовали сотни делегатов, в том числе Стеттиниус, Иден, А. Кларк Керр, премьер Южно-Африканского Союза Смэтс, делегаты Югославии Шубашич, Жупович, Симич, представитель Чехословакии Масарик, представитель Канады Кинг, представитель Новой Зеландии Фрэзер» и так далее: большой список глав правительств, министров, должностных лиц. «Прием происходил в атмосфере сердечной дружбы по отношению к Советскому Союзу».

Киселев в воспоминаниях насчитает на том приеме семьсот человек. И добавит: «На приеме были произнесены тосты в честь победы над гитлеровской Германией, в честь содружества Объединенных Наций и другие. Все члены белорусской делегации, в том числе и я, сильно волновались, идя на первый дипломатический прием. Наши более опытные товарищи успокаивали нас, давали ценные советы».

Молотов предложил почтить память павших минутой молчания.

Многочисленные представители прессы рвали Молотова на части и предлагали выступить с официальным заявлением в связи с Победой. Но он ждал заявления Сталина.

В тот день Молотов сделал еще одну важную вещь. Поздравил с 16-летием свою дочь Светлану. Мою маму.

О том, как был подписан Акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил, расскажут непосредственные участники этого поистине исторического события. Прежде всего Маршал Советского Союза, заместитель наркома обороны Георгий Константинович Жуков: «Рано утром 8 мая в Берлин прилетел А. Я. Вышинский. Он привез всю нужную документацию по капитуляции Германии и сообщил состав представителей от Верховного командования союзных войск.

С утра 8 мая начали прибывать в Берлин журналисты, корреспонденты всех крупнейших газет и журналов мира, фоторепортеры…

В середине дня на аэродром Темпельхоф прибыли представители Верховного командования союзных войск… маршал авиации Великобритании Артур В. Теддер, командующий стратегическими воздушными силами США генерал Карл Спаатс и главнокомандующий французской армией генерал Ж. де Латр де Тассиньи… С аэродрома союзники прибыли в Карлсхорст, где было решено принять от немецкого командования безоговорочную капитуляцию.

На тот же аэродром из города Фленсбурга прибыли под охраной английских офицеров генерал-фельдмаршал Кейтель, адмирал флота фон Фридебург и генерал-полковник авиации Штумпф, имевшие полномочия от Дёница подписать акт о безоговорочной капитуляции Германии».

О своем путешествии в Берлин генерал-фельдмаршал Кейтель напишет в камере смертников в Нюрнберге: «8 мая, после возвращения Йодля 7 мая из ставки генерала Эйзенхауэра в Реймсе, я по поручению гросс-адмирала… на английском транспортном самолете вылетел в Берлин… Мы сначала полетели в Штендаль. Там была сформирована эскадрилья пассажирских самолетов под командой маршала авиации – полномочного представителя генерала Эйзенхауэра. После своего рода круга почета она приземлилась (мой самолет сел последним) на аэродром Темпельхоф. Английская и американская делегации были встречены почетным караулом русских, гремел военный оркестр. Мы смогли издали, с места нашей посадки, наблюдать за этой церемонией. К нам был прикомандирован русский офицер; мне сказали, что он обер-квартирмейстер генерала Жукова. Он ехал в машине со мной. За нами следовали остальные машины моего сопровождения».

Этим «обер-квартирмейстером» был отвечавший за германскую делегацию в Берлине заместитель наркома внутренних дел и будущий председатель КГБ СССР Иван Александрович Серов, который тоже поделится воспоминаниями: «Кейтель, услышав музыку военного оркестра, поправил свою фуражку и с наглым видом направился в сторону почетного караула. Я рукой показал: стой!..

В свою машину я посадил Кейтеля, остальных в другую машину. В машине я с удовольствием задал Кейтелю вопрос:

– В каком году прошлого века был русский комендант Берлина?

Он ответил:

– В 1813 году.

Далее я спросил:

– А кто был комендантом Берлина в то время?

Кейтель не помнит. Я спокойно сказал:

– Генерал-аншеф граф Чернышев.

А затем добавил, что сейчас комендантом Берлина назначен командующий 5-й ударной армией генерал-полковник Берзарин… Кейтель, выглядывая из машины и видя разрушенные дома и кварталы, качал головой и делал замечания о больших разрушениях. Я ему на это сказал, что “ваши фашистские головорезы у нас в СССР разрушили сотни городов и деревень и истребили миллионы жителей”. Он замолчал.

Привезли мы всех в бывшее инженерное училище в Карлхорст и разместили в приготовленных домиках, где они отдохнули и перекусили».

Продолжал рассказ о том дне маршал Жуков: «Здесь, в Карлхорсте, в восточной части Берлина, в двухэтажном здании бывшей столовой немецкого военно-инженерного училища подготовили зал, где должна была проходить церемония подписания акта…

Не успели мы войти в помещение, отведенное для беседы, как туда буквально хлынул поток американских и английских журналистов и с места в карьер начали штурмовать меня вопросами. От союзных войск они преподнесли мне флаг дружбы, на котором золотыми буквами были вышиты слова приветствия Красной Армии от американских войск…

Генерал-фельдмаршал Кейтель и его спутники в это время находились в другом здании».

Кейтель запомнил: «Нас привезли в небольшую просторную виллу рядом с казармой саперно-инженерного училища. Было примерно 13 часов. Нас оставили одних. Порой появлялся какой-нибудь репортер – нас фотографировали; иногда к нам заходил русский офицер-переводчик…

Около 15 часов русская официантка подала нам обильный завтрак. Терпение наше подверглось первому испытанию. Часов в 17 нас перевели в другое здание и там устроили ланч; больше ничего не произошло. Мне вернули мои полномочия, заметив, что с ними все в порядке. Около 22 часов терпение мое иссякло, и я официально запросил, когда же состоится акт подписания. Ответ гласил: примерно через час».

Маршал Жуков описывал события того вечера, везде указывая московское время, центрально-европейское время отставало на два часа. «В 23 часа 45 минут Теддер, Спаатс и Латр де Тассиньи… и другие собрались у меня в кабинете, находившемся рядом с залом, где должно было состояться подписание немцами акта о безоговорочной капитуляции.

Ровно в 24 часа мы вошли в зал.

Начиналось 9 мая 1945 года…

Все сели за стол. Он стоял у стены, на которой были прикреплены государственные флаги… В зале за длинными столами, покрытыми зеленым сукном, расположились генералы Красной Армии…

Первым, не спеша и стараясь сохранить видимое спокойствие, переступил порог генерал-фельдмаршал Кейтель, ближайший сподвижник Гитлера. Выше среднего роста, в парадной форме, подтянут. Он поднял руку со своим фельдмаршальским жезлом, приветствуя представителей Верховного командования. За Кейтелем появился генерал-полковник Штумпф. Невысокого роста, глаза полны злобы и бессилия. Одновременно вошел адмирал флота фон Фридебург, казавшийся преждевременно состарившимся».

Кейтель: «Нас сразу же провели к стоявшему поперек длинному столу с тремя стульями – для меня и для обоих сопровождавших меня лиц. Зал был заполнен до самого последнего уголка и ярко освещен многочисленными «юпитерами». Поперечный и три продольных ряда стульев были плотно заняты сидящими. На председательском месте за торцовым столом сидел генерал Жуков, справа и слева от него – уполномоченные Англии и Америки».

Жуков: «Встав, я сказал:

– Предлагаю немецкой делегации подойти сюда, к столу. Здесь вы подпишете акт о безоговорочной капитуляции Германии…

Поправив монокль, Кейтель сел на край стула и слегка дрожавшей рукой подписал пять экземпляров акта. Тут же поставили подписи Штумпф и Фридебург…

Кейтель встал из-за стола, надел правую перчатку и вновь попытался блеснуть военной выправкой. Но это у него не получилось, и он тихо отошел за свой стол».

Кейтель: «Торжественный церемониал начался несколькими вступительными словами. Затем Жуков спросил меня, прочел ли я акт о капитуляции. Я ответил: “Да”. Второй вопрос гласил: готов ли я признать его, поставив свою подпись? Я снова ответил громким “да”. Сразу же началась процедура подписания… я первым поставил свою подпись».

Акт о военной капитуляции гласил: «1. Мы, нижеподписавшиеся, действуя от имени Германского Верховного Командования, соглашаемся на безоговорочную капитуляцию всех наших вооруженных сил на суше, на море и в воздухе, а также всех сил, находящихся в настоящее время под немецким командованием, – Верховному Главнокомандованию Красной Армии и одновременно Верховному Командованию Союзных Экспедиционных сил.

2. Германское Верховное Командование немедленно издаст приказы всем немецким командующим сухопутными, морскими и воздушными силами и всем силам, находящимся под германским командованием, прекратить военные действия в 23–01 час по центрально-европейскому времени 8 мая 1945 года, остаться на своих местах, где они находятся в это время, и полностью разоружиться, передав все их оружие и военное имущество местным союзным командующим или офицерам, выделенным представителями Союзных Военных Командований, не разрушать и не причинять никаких повреждений пароходам, судам и самолетам, их двигателям, корпусам и оборудованию, а также машинам, вооружению, аппаратам и всем вообще военно-техническим средствам ведения войны…»

От имени Германского Верховного Командования подписали Кейтель, Фридебург и Штумпф.

Ниже, под припиской «В присутствии», поставили свои подписи Жуков – по уполномочию Верховного Главнокомандования Красной Армии и Главный маршал авиации Теддер – по уполномочию Верховного Командующего Экспедиционными Силами Союзников.

Еще ниже: «При подписании также присутствовали в качестве свидетелей». И подписи: Командующий Стратегическими Воздушными Силами США генерал Спаатс, Главнокомандующий Французской армией генерал Делатр де Тассиньи.

Жуков посмотрел на часы: «В 0 часов 43 минуты 9 мая 1945 года подписание акта о безоговорочной капитуляции Германии было закончено. Я предложил немецкой делегации покинуть зал.

От имени Советского Верховного Главнокомандования я сердечно поздравил всех присутствовавших с долгожданной победой. В зале поднялся невообразимый шум. Все друг друга поздравляли, жали руки. У многих на глазах были слезы радости.

Потом состоялся прием, который прошел с большим подъемом. Обед удался на славу! Наши хозяйственники во главе с начальником тыла генерал-лейтенантом Н. А. Антипенко и шеф-поваром В. М. Петровым приготовили отличный стол, который имел большой успех у наших гостей».

Жуков предложил тост за Победу и боевое братство. После чего, запомнил Серов, «выступили маршал авиации Теддер, за ним Делатр де Тассиньи и командующий ВВС США Спаатс. Потом уже произвольно подходили наши генералы и провозглашали тосты. Потом на радостях танцевали, в том числе и Жуков неплохо сплясал».

Жуков даже и не думал это отрицать: «Праздничный ужин закончился утром песнями и плясками. Я тоже не удержался и, вспомнив свою юность, сплясал “русскую”. Расходились и разъезжались под звуки канонады, которая производилась из всех видов оружия по случаю Победы. Стрельба шла во всех районах Берлина и его пригородах. Стреляли вверх, но осколки мин, снарядов и пуль падали на землю, и ходить утром 9 мая было не совсем безопасно».

Стрельба запомнилась и Серову: «Когда под утро вышли к домам, то слышалась пальба из автоматов, и даже пушек, вверх, и нередко было слышно, как по крышам падали осколки снарядов.

Но ничего не поделаешь, Победа должна быть отмечена».

По воспоминаниям Кейтеля, его со свитой после подписания «привели на нашу небольшую виллу; здесь, в нашем первом месте пребывания во второй половине дня, стол уставили закусками и различными винами, а в остальных комнатах устроили спальни – для каждого отдельная постель с чистым бельем… Через полчаса явился обер-квартирмейстер Жукова и пригласил нас к столу, но сам просил извинить его, так как он должен удалиться. Блюда были гораздо скромнее, чем те, к которым мы привыкли, но пришлось довольствоваться этим. Тем не менее я не преминул заметить, что мы к такой роскоши и к такому богатому столу непривычны. Он явно почувствовал себя польщенным этой репликой. Мы полагали, что заставленный закусками стол означает конец этого пиршества в гостях у палачей. Но когда мы уже достаточно насытились, вдруг подали горячие блюда, жаркое и т. п. А на десерт – свежезамороженную клубнику, которую я ел первый раз в жизни. Этот десерт явно был из берлинского ресторана Шлемера, да и вина были того же происхождения».

А как же генерал Суслопаров? О его судьбе поведал Штеменко: «На процедуре подписания акта о капитуляции присутствовал и И. А. Суслопаров. Только здесь он узнал, что Сталин лично по телефону сообщил Вышинскому, что не имеет претензий к действиям Суслопарова в Реймсе». Трибунал отменялся.

Стреляли в ту ночь не только в Берлине, но и во всей Германии, да и не только там. Маршал Рокоссовский въезжал «в город, где разместился наш штаб. И вдруг улицы озарились ярким светом. Вспыхнули фонари и окна домов. Это было так неожиданно, что я растерялся. Не сразу пришла догадка, что это конец затемнению. Кончена война! И только тогда я понял значение неумолчной трескотни выстрелов. Пора положить конец этому стихийному салюту. Отдаю распоряжение прекратить стрельбу». Да куда там…

А Сталин 8 мая подписал Постановление ГКО № 8450с: «1. Командировать члена Государственного Комитета Обороны т. Микояна и Начальника Тыла Красной Армии т. Хрулева в г. Берлин, сроком на 10–15 дней, поручив им оказать Военному Совету 1-го Белорусского фронта помощь в организации снабжения населения г. Берлина и образовании до 15 июня с. г. запасов продовольствия для передачи городскому самоуправлению г. Берлина на нужды снабжения населения города, за счет проведения заготовок на территории Германии и за счет трофейных ресурсов, имеющихся на 1 Украинском, 1 Белорусском и 2 Белорусском фронтах».

Ожиданиями важных новостей, которые вернут мир, жила вся наша страна. И к Победе готовились.

Восьмым мая датирован Указ Президиума Верховного Совета СССР: «В ознаменование победоносного завершения Великой Отечественной войны советского народа против немецко-фашистских захватчиков и одержанных исторических побед Красной Армии, увенчавшихся полным разгромом гитлеровской Германии, заявившей о безоговорочной капитуляции, установить, что 9 мая является днем всенародного торжества – ПРАЗДНИКОМ ПОБЕДЫ.

9 мая считать нерабочим днем».

Недалеко от Кремля, в здании Генерального штаба, ожидал Сергей Матвеевич Штеменко: «Та ночь казалась удивительно короткой и не похожей на другие. О сне не могло быть и речи. Все ждали. И все мыслями были там, в Карлхорсте, где в эти часы заканчивались последние приготовления к подписанию капитуляции Германии».

Нарком военно-морского флота СССР адмирал флота Николай Герасимович Кузнецов вечером 8 мая выезжал из Кремля через Спасские ворота. «Красная площадь, запруженная народом, ликовала. Ожидали очередного крупного салюта. Качали встречавшихся военных: летчиков, танкистов, офицеров и рядовых. Неподдельные чувства радости охватили в эти минуты всех без исключения.

Поздно ночью мне позвонил А. Н. Поскребышев, обычно скупой на разговоры даже с друзьями, и сообщил, что капитуляция Германии подписана».

Наступил ДЕНЬ ПОБЕДЫ!

Мгновение 28

9 мая. Среда

День Победы

В ночь на 9 мая 1945 года ни москвичи, ни ленинградцы, ни жители других городов и сел Советского Союза не спали. В 2 час ночи по радио объявили, что будет передано важное сообщение. Люди включили приемники на полную громкость. В 2 часа 10 минут диктор Юрий Левитан прочитал Акт о военной капитуляции Германии. А затем и Указ Президиума Верховного Совета СССР, в котором 9 мая объявлялось Днем всенародного торжества – Праздником Победы.

После этого никто просто не смог усидеть в четырех стенах. Люди выбегали из домов, знакомые и незнакомые обнимались и целовались, поздравляя друг друга с Победой.

Я видел много воспоминаний людей, встретивших 9 мая 1945 года. Слышал много воспоминаний, в том числе от самых близких. И сделал один вывод: у людей, переживших этот день, просто не хватало слов, чтобы выразить ту безумную радость, смешанную с безмерной скорбью, которая их охватила.

Причем слов не хватало даже тем, чей словарный запас и способность передавать свои чувства не вызывают сомнений – нашим поэтам.

«О этот день, до полуночи утренний!

Вышли на улицы всею Москвой.

Можно ли было еще целомудренней

По-деревенски встречать торжество!» —

написал тогда Валентин Берестов.

Это была стихийная демонстрация единения народа – беспрецедентная в истории.

Ликовали все – от мала до велика.

Невозможно было не только проехать, но и пройти по центру Москвы. Там было сплошное людское море. Появилось множество красных знамен. Особенно «доставалось» людям в армейской форме: военных хватали, качали, целовали, их несли над толпой.

«В часы большого торжества

Прохладным ранним летом

Сияет вечером Москва

Незатемненным светом.

Поет на улице народ,

Шумит, ведет беседы.

Так вот он – час, и день, и год

Свершившейся победы».

Это – Самуил Маршак.

Народ ликовал от Владивостока до Бреста. К Москве устремлялись чувства и мысли тех, кто радовался на площадях Киева, Минска, Кишинева, Риги, Тбилиси, Еревана, Ташкента, Алма-Аты. Это, помимо прочего, был праздник единства всех народов, совместно добывавших Победу.

Сергей Наровчатов передавал не только свои чувства:

«Так вот он – победы торжественный час,

Конец положивший огненным бурям,

Ради которого каждый из нас

Грудь открывал осколкам и пулям.

Каждый сегодня, как с братом брат,

Светлей и сердечней час от часа,

И плачет от счастья старый солдат,

Который в жизни не плакал ни разу.

На улице города – праздничный стан.

Узнав о счастливой вести мгновенно,

Целуются люди всех наций и стран,

Освобожденные нами из плена.

Такого еще не бывало встарь —

Пусть радость всюду гремит, не смолкая:

Праздником мира войдет в календарь

Праздник Победы – Девятое мая!»

Люди в Софии, Варшаве, Праге, Белграде разделяли общую радость всем сердцем. Фотографии и кинохроника из этих столиц не оставляют на этот счет ни малейших сомнений. Радость от прихода Красной армии была безмерной, что бы ни говорили сейчас беспамятные дети и внуки тех, кого освободили наши отцы и деды.

В общенародном торжестве в Москве нашлось большое место и союзникам. По Всесоюзному радио, из динамиков звучали не только советский гимн, победные песни и марши, но и гимны союзных государств.

Английское посольство, как и сейчас, размещалось через реку от Красной площади, на Софийской набережной, где и народу-то не развернуться. Другое дело – посольство США, которое было рядом – на проспекте Маркса (ныне – Моховая улица, здание, где находится штаб-квартира АФК «Система»). Перед ним бушевало людское море, всячески порывавшееся выразить свои дружеские чувства и признательность американским союзникам. Москвичи махали дипломатам руками, аплодировали, выкрикивали здравицы. Милиция с трудом сдерживала напор дружественной толпы.

Посол Аверелл Гарриман был в Америке, старшим должностным лицом в посольстве на тот момент оказался Джордж Кеннан, временный поверенный в делах. Наблюдая за происходящим из окна, он решил рядом со звездно-полосатым флагом установить также советский флаг, что вызвало восторженный рев собравшихся. Пробрало даже обычно холодного Кеннана. В сопровождении сержанта в форме он поднялся на уступ у здания посольства и прокричал на русском:

– Поздравляю с Днем Победы! Слава советским союзникам!

Это вызвало новую волну восторга. Толпа подняла солдата, чтобы тот оказался на одном уровне с выступающим. Солдат принялся обниматься с американским сержантом, а затем утянул его вниз, в толпу. Наблюдая, как тот беспомощно качался над океаном рук, Кеннан предпочел ретироваться в здание посольства.

В феврале 1946 года именно Кеннан отправит в Вашингтон ту «длинную телеграмму», которая ляжет в основу доктрины сдерживания Советского Союза – главной доктрины холодной войны.

В Москве ликовали штабы, условий для нормальной работы не было. Нарком Военно-морского флота Кузнецов был в Генеральном штабе: «День 9 мая прошел особенно оживленно. Всюду царило ликование… Утренний доклад об обстановке на флотах то и дело перебивался звонками телефонов. Установить обычный распорядок дня было невозможно, да и не хотелось. Докладывались только особо важные дела и подписывались исключительно спешные телеграммы. Все командующие флотами считали своим приятным долгом позвонить мне по ВЧ и поздравить с победой.

В кабинет заходили офицеры из управлений наркомата: одни по делам, другие, без стеснения, под наплывом чувств, просто поздравить. Возникла непринужденная шумная беседа. Всех объединило одно: мы одолели врага и в данном случае не так уж важно, кому и где довелось принимать участие в борьбе. Незабываемый день! Кажется, вся Москва, вся страна жили тогда одними чувствами, забывая пережитые невзгоды. Победа!

Слово “Победа” у всех было на устах. Оно произносилось с одинаковым чувством радости и гордости за нашу Родину».

Но штабам нужно было продолжать работу, ведь бои не стихали.

«Не имея от Шёрнера приказов сдаваться в плен Красной Армии, продолжая надеяться на относительно благополучный отход за линию американцев и заполучив в Праге соглашение на это с чешским Национальным Советом, группа армий “Центр” не складывала оружия, – замечал заместитель начальника Генштаба Штеменко. – В районе Праги, куда стремительно рвались 4-я и 3-я гвардейские танковые армии генералов Д. Д. Лелюшенко и П. С. Рыбалко, шли бои. Эсэсовцы пытались подавить сопротивление повстанцев. Начальник штаба 1-го Украинского фронта Иван Ефимович Петров, доложив о броске танкистов на Прагу, заметил, что на других участках фронта противник стоит на занятых ранее рубежах».

Сам генерал-фельдмаршал Шёрнер, проигнорировав все приказы собственного начальства, просто сбежал. Следствию он расскажет: «9 мая 1945 года я переоделся в гражданскую одежду, чтобы удобнее скрыться от преследования со стороны советских и союзных военных властей, и на самолете “Шторх”, случайно сохранившемся на аэродроме близ города Зальц, улетел в район города Китцбюэль (Австрия)… Мы приземлились близ деревни Митерзиль в Тироле. Где я, находясь на нелегальном положении, продолжал скрываться от американских военных властей до 17 мая 1945 года».

В этот критический для судьбы Пражского восстания момент танковые армии 1-го Украинского фронта, совершив беспрецедентный 80-километровый бросок, на рассвете 9 мая вступили в Прагу. «Первыми ворвались в город с северо-запада танки 10-го гвардейского уральского добровольческого корпуса (командир генерал-лейтенант Е. Е. Белов) армии Д. Д. Лелюшенко, – рассказывал командующий фронтом маршал Конев. – Почти сразу же вслед за ними с севера в Прагу вступили танкисты 9-го мехкорпуса (командир генерал-лейтенант И. П. Сухов) армии П. С. Рыбалко… К десяти утра Прага была полностью занята и очищена от противника войсками 1-го Украинского фронта». На одних улицах советских танкистов восторженно встречало население города, а на других им приходилось с ходу вступать в бой.

На рассвете 9 мая командование 2-го Украинского фронта во главе с маршалом Малиновским мчалось на машинах по шоссе на Прагу. «В долинах рек стлался туман, на полянах горели солдатские костры, – вспоминал начальник штаба фронта Матвей Васильевич Захаров. – Войска нашего фронта, танки, автомашины, артиллерийские тягачи – все устремилось на помощь восставшим в чехословацкой столице. В одном из городов в глаза бросился плакат «Красной Армии – освободительнице – вечная благодарность человека!» Еще вчера здесь шли уличные бои, а сегодня население вышло на улицы, вывешены национальные и красные флаги, звонят колокола городской церкви. Из уст в уста передается радостная весть о конце войны, а в Праге продолжается ожесточенная схватка с фашистами, льется кровь советских солдат и чехословацких патриотов.

В первой половине того же дня к предместью города подошли передовые части 6-й гвардейской танковой армии 2-го Украинского фронта. Не дожидаясь подхода главных сил, наша 22-я гвардейская танковая бригада под командованием полковника И. К. Остапенко после короткого ожесточенного боя к 13 часам вступила в Прагу, где соединилась с частями 1-го Украинского фронта… 7-я, 9-я гвардейские, 53-я и 46-я армии действовали на внешнем кольце окружения».

Здесь заканчивал боевой путь и мой отец, 28-летний капитан Алексей Дмитриевич Никонов, служивший в отделе контрразведки «Смерш» 46-й армии 2-го Украинского фронта. В годы войны он заслужил орден Красной Звезды, два ордена Отечественной войны, медали «За оборону Москвы», «За оборону Кавказа», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены». И, конечно, «За победу над Германией в Великой Отечественной войне». Через несколько месяцев он вернется туда, откуда его и мобилизовали на фронт летом 1941-го, – в аспирантуру исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.

В середине дня 9 мая немецкая оборона в Чехословакии полностью рассыпалась, войска просто бежали на запад. После 3 часов, фиксировал Штеменко, «немецко-фашистские войска начали стремительный отход на юг. Но не капитулировали…

Позвонили на 4-й Украинский. Там была такая же обстановка… По словам захваченных пленных, немецкое командование отводило войска “с целью капитулировать перед англичанами и американцами”. На 2-м Украинском – та же картина. М. В. Захаров сообщил, что противник отходит, но не сдается».

Подвижная группа 4-го Украинского фронта генерала армии Еременко, стремительно преследуя отходящего врага, к 18 часам также вступила в Прагу с востока своими основными силами. «9 мая кольцо вокруг всей чехословацкой группировки немецких войск, которые отказались сложить оружие, было полностью замкнуто, – напишет Еременко. – В последнем для гитлеровцев “котле” оказалась более чем полумиллионная группировка дезорганизованных, потерявших управление и боеспособность немецких войск… В течение 9 и 10 мая войска фронта взяли в плен более 20 тысяч солдат и офицеров из группировки Шёрнера (главным образом 1-й танковой армии)». Но далеко не все немецкие подразделения сложили в тот день оружие. Боевые столкновения будут идти еще почти неделю.

К вечеру 9 мая Конев уже никак не мог прояснить оперативную обстановку в Праге. «На улицах шли сплошные демонстрации. При появлении советского офицера его немедленно брали в дружеский полон, начинали обнимать, целовать, качать. Один за другим попали все мои офицеры связи в окружение – поцелуи, угощения, цветы… Потом в этих же дружеских объятиях один за другим оказались и старшие начальники – и Лелюшенко, и Рыбалко, и подъехавший вслед за ними Гордов… Словом, день освобождения Праги был для меня очень беспокойным. Пропадали офицеры связи, пропадали командиры бригад и корпусов – все пропадали! Вот что значит и до чего доводит народное ликование!»

Битва за Прагу была тяжелой. «В эти дни особенно горько было видеть за привычными докладами с фронтов продолжающиеся жертвы, – читаем у Штеменко. – За освобождение Чехословакии отдали свои жизни свыше 140 тысяч наших солдат и офицеров».

Памятник Коневу беспамятные власти Праги снесли в год 75-летия Победы. А ведь это был памятник и тем 140 тысячам…

Заканчивались боевые действия в Прибалтике. В 10 утра 9 мая истекал срок ультиматума, установленный командованием 3-го Белорусского фронта курляндской группировке немецких войск. Баграмян писал: «Верные условиям ультиматума, мы не пускали в ход оружия до установленного часа. Однако, как оказалось, фашисты понимали лишь язык силы. И мы применили ее. В результате этого последнего удара войск нашей 48-й армии более 30 тысяч солдат и офицеров немецко-фашистской армии во главе с тремя генералами вынуждены были капитулировать. Так вот и получилось, что в день Великой Победы, когда во всех городах и селах нашего необъятного государства царило невиданное ликование, мы еще продолжали с оружием в руках утверждать ее».

Фактически война не закончилась 9 мая. Но Победа уже была одержана. Маршал Рокоссовский выражал чувства, которые испытывал, наверное, каждый фронтовик: «Победа! Это величайшее счастье для солдата – сознание того, что ты помог своему народу победить врага, отстоять свободу Родины, вернуть ей мир. Сознание того, что ты выполнил свой солдатский долг, долг тяжелый и благородный, выше которого нет ничего на земле!»

Сталин, как и обещал, выступил по радио 9 мая в 16.00 – после получения подписанного в Берлине Акта о безоговорочной капитуляции, доставленного в Москву специальным самолетом.

– Наступил великий День Победы над Германией. Фашистская Германия, поставленная на колени Красной Армией и войсками наших союзников, признала себя побежденной, объявила безоговорочную капитуляцию…

Великие жертвы, принесенные нами во имя свободы и независимости нашей Родины, неисчислимые лишения и страдания, пережитые нашим народом в ходе войны, напряженный труд в тылу и на фронте, отданный на алтарь отечества, не прошли даром и увенчались полной победой над врагом. Вековая борьба славянских народов за свое существование и свою независимость окончилась победой над немецкими захватчиками и немецкой тиранией.

Отныне над Европой будет развеваться великое знамя свободы народов и мира между народами.

Три года назад Гитлер всенародно заявил, что в его задачи входит расчленение Советского Союза и отрыв от него Кавказа, Украины, Белоруссии, Прибалтики и других областей. Он прямо заявил: «Мы уничтожим Россию, чтобы она больше никогда не могла подняться»… Но сумасбродным идеям Гитлера не суждено было сбыться – ход войны развеял их в прах. На деле получилось нечто прямо противоположное тому, о чем бредили гитлеровцы. Германия разбита наголову. Германские войска капитулируют. Советский Союз торжествует победу, хотя он не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию.

Товарищи! Великая Отечественная война завершилась нашей полной победой. Период войны в Европе кончился. Начался период мирного развития.

С победой вас, мои дорогие соотечественники и соотечественницы!

Слава нашей героической Красной Армии, отстоявшей независимость нашей Родины и завоевавшей победу над врагом!

Слава нашему великому народу, народу-победителю!

Вечная слава героям, павшим в боях с врагом и отдавшим свою жизнь за свободу и счастье нашего народа!

Поздравления в Кремль шли потоком, из которого выловлю лишь несколько.

Вот телеграмма Сталину: «Сегодня, в исторический радостный праздник победы, мысли всех верных сынов нашей Родины несутся к Вам, нашему любимому богоданному вождю, чьими неусыпными трудами и заботами страна наша достигла величайшей победы и мира.

Православная церковь наша зовет всех своих чад торжественной всецерковной молитвой ознаменовать этот светлый праздник русского народа, она возглашает Вам, своему дорогому вождю, многая и многая лета счастливой жизни на благо и радость нашего народа. Алексий, патриарх Московский и всея Руси».

На войне атеистов не было.

На имя председателя Верховного Совета СССР Михаила Ивановича Калинина: «Благодаря победоносным армиям СССР и его союзников и благодаря самоотверженности их героических солдат полное поражение общего врага отныне – несомненно, и я приношу Вам, господин Председатель, мои самые искренние поздравления. В час полного освобождения моего народа я хочу также выразить Вам глубокое восхищение и всю признательность моего народа за важный вклад, который замечательные русские армии своими великолепными победами внесли в дело торжества правого дела и осуществления освобождения Нидерландов.

Королева Нидерландов Вильгельмина».

А эта – Сталину от Шарля де Голля: «В момент, когда длительная европейская война заканчивается общей победой, я прошу Вас, г-н Маршал, передать Вашему народу и Вашей Армии чувства восхищения и глубокой любви Франции к ее героическому и могущественному союзнику. Вы создали из СССР один из главных элементов борьбы против держав-угнетателей, именно благодаря этому могла быть одержана победа. Великая Россия и Вы лично заслужили признательность всей Европы, которая может жить и процветать, только будучи свободной!»

Уинстон Черчилль все утро 9 мая работал в постели, в постели же и пообедал. В середине дня с дочерью Мэри он съездил в американское, французское и советское посольства, в каждом из которых произнес тосты за победу. В Лондоне и 9 мая люди продолжали толпиться – у ворот Букингемского дворца, на Уайтхолле, Пиккадилли, Трафальгарской площади, в Гайд-парке, на площади Парламента, у Сент-Джеймсского парка. Дети ходили по улицам, завернувшись в американские, британские и советские флаги. Тысячи юнион-джеков, звездно-полосатых и серпасто-молоткастых торчали из окон.

Клементина Черчилль из английского посольства в Москве послала телеграмму мужу: «Мы все собрались здесь, пьем шампанское в двенадцать часов и поздравляем тебя с Днем Победы».

Еще утром британский временный поверенный в Москве Робертс обратился в НКИД с просьбой организовать прием Клементины Черчилль в Кремле для передачи поздравления от мужа или хотя бы разрешить ей зачитать это послание по советскому радио.

Аудиенции у Сталина не будет, но Клементина получила возможность выступить. Естественно, после Сталина. Вечером она зачитала приветствие своего мужа по советскому радио. На следующий день оно было опубликовано в «Правде».

Вечером Черчилль, как и накануне, вышел на балкон Министерства здравоохранения, с видом на Уайтхолл, где произнес перед толпой:

– Лондон – как гигантский носорог, как гигантский бегемот, говорит: «Пусть делают, что хотят, – Лондон выдержит». Лондон может выдержать все… Спасибо всем за то, что ни разу не отступились в эти чудовищные дни и в долгие ночи, черные, как преисподняя.

И тогда же Черчилль писал Дуайту Эйзенхауэру: «У меня вызывает беспокойство, что немцы должны уничтожить весь свой военно-воздушный флот по месту нахождения. Я надеюсь, что так не поступят с оружием и другой боевой техникой. Однажды все это может нам понадобиться. Даже сейчас может пригодиться во Франции, и особенно в Италии. Я считаю, что мы должны сохранить все, что может быть полезным. Тяжелая пушка, которую я сохранил со времен прошлой войны, на этой войне регулярно стреляет с Дуврских скал». Это были наметки – не первые – того плана «Немыслимое», который Черчилль предложит американцам через несколько дней. Его суть – совместно с немецкими войсками начать войну против СССР.

Когда Сталин произносил свою речь по радио, в Вашингтоне было девять утра, в Сан-Франциско – шесть.

Президента Трумэна ждало поздравительное послание от советского лидера: «Народы Советского Союза высоко ценят участие дружественного американского народа в нынешней освободительной войне. Совместная борьба советских, американских и британских армий против немецких захватчиков, завершившаяся их полным разгромом и поражением, войдет в историю как образец боевого содружества наших народов».

В Америке уже почти не праздновали. Даже 8 мая в США был обычный рабочий день, и празднества прошли только в некоторых больших городах. Цена Победы для Соединенных Штатов была куда меньше, чем для нас или даже Англии с Францией, поэтому американцы отмечали не как мы, англичане или французы. И США продолжали войну – с Японией.

В тот день по приказу Трумэна и командующего стратегической авиацией США генерала Карла Спаатса, того самого, что прошедшей ночью вместе с Жуковым поставил свою подпись под Актом о капитуляции Германии, рой бомбардировщиков В-29 совершил рейд против Токио. В результате «огненного налета» 9 мая 1945 года в столице Японии, по оценке известного историка Пола Кеннеди, погибло примерно 185 тысяч человек, были превращены в руины 267 тысяч зданий. Немедленные потери были больше, чем во время последовавших в августе ядерных ударов по Хиросиме и Нагасаки.

Надежды на послевоенное советско-американское сотрудничество продолжали таять. Государственный секретарь США Эдвард Стеттиниус в Сан-Франциско проводил совещания относительно будущего внешнеполитического курса Соединенных Штатов. На встрече в тот день было решено: 1) усилить давление на Кремль по польскому вопросу; 2) отдать приоритет экономической помощи Западной Европе за счет сокращения поставок по ленд-лизу в СССР.

Уже 10 мая состоится ключевое межведомственное совещание в Госдепартаменте, которое и предрешит судьбу советского ленд-лиза.

Ну а у советских представителей на Учредительной конференции ООН были уже все законные основания праздновать Победу и принимать поздравления. Руководитель белорусской делегации Кузьма Киселев писал: «9 мая 1945 года руководители советской, английской, американской и китайской делегаций в Сан-Франциско выступили с речами по радио. Делегаты, заседавшие в тот день в комиссиях и комитетах Объединенных Наций, отметили победу над германским фашизмом минутой молчания». Молотов, приехав на американское радио, сделал заявление, в котором напомнил и свои слова, произнесенные 22 июня 1941 года:

– Сегодня в Москве опубликован Акт о безоговорочной капитуляции Германии. Мы пришли к долгожданному Дню Победы над гитлеровской Германией. В этот день наши мысли устремлены к тем, кто своим героизмом и своим оружием обеспечил победу над нашим врагом, над смертельным врагом Объединенных Наций. Навсегда будет свята для нас память о погибших бойцах и о бесчисленных жертвах германского фашизма… В день разбойничьего нападения Германии на Советский Союз Советское правительство заявило: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Мы этого добились в долгой и тяжелой борьбе. Вместе с нашими демократическими союзниками мы победоносно завершили освободительную войну в Европе… Мы должны закрепить нашу победу во имя свободы народов, во имя благополучия, культуры и прогресса человечества.

Выступив, Молотов поспешил в Москву, оставив в качестве главы делегации Громыко. Обратный путь пролег по тому же маршруту – через Аляску и Сибирь. В городах, где совершали посадку, народ широко праздновал Победу. В Якутске видели бочки со спиртом, из которых его могли в неограниченных количествах черпать все желающие. На радостях в самолет со свитой наркома даже запихнули вольер с козами…

Вышедший в тот день Приказ Верховного Главнокомандующего по войскам Красной Армии и Военно-Морскому Флоту гласил: «8 мая 1945 года в Берлине представителями германского Верховного командования подписан Акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил.

Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена, Германия полностью разгромлена.

Товарищи красноармейцы, краснофлотцы, сержанты, старшины, офицеры армии и флота, генералы, адмиралы и маршалы, поздравляю вас с победоносным завершением Великой Отечественной войны.

В ознаменование полной победы над Германией сегодня, 9 мая, в День Победы, в 22 часа столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам Красной Армии, кораблям и частям Военно-Морского Флота, одержавшим эту блестящую победу, – тридцатью артиллерийскими залпами из тысячи орудий.

Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!

Да здравствуют победоносные Красная Армия и Военно-Морской Флот!»

Вообще-то в Москве в тот незабываемый вечер было два салюта.

Предпоследний был дан в честь освобождения Праги от немецко-фашистских захватчиков.

Последним салютом Великой Отечественной стал Салют Победы – тридцатью залпами из тысячи орудий.

Если накануне Уинстон Черчилль беспокоился, как бы в Лондоне не кончилось пиво, то в Москве вечером 9 мая реально кончилась водка. Не появилась она и на следующий день.

Люди искренне радовались Победе. Радовались новой жизни. И опасались ее. Поэт-фронтовик Давид Самойлов записал в дневнике: «Первый день мира. День радости и новых сомнений.

Прежде думалось: буду ли я жить? Теперь – как я буду жить?»

И у каждого в душе комком стояла безумная боль утрат. Как та, что сквозила в каждой строчке Ильи Эренбурга:

«Когда она пришла в наш город,

Мы растерялись. Столько ждать,

Ловить душою каждый шорох

И этих залпов не узнать…

Она была в линялой гимнастерке,

И ноги были до крови натерты.

Она пришла и постучалась в дом.

Открыла мать. Был стол накрыт к обеду.

«Твой сын служил со мной в полку одном.

И я пришла. Меня зовут Победа».

Был черный хлеб белее белых дней,

И слезы были соли солоней.

Все сто столиц кричали вдалеке,

В ладоши хлопали и танцевали.

И только в тихом русском городке

Две женщины как мертвые молчали».

Эпилог

Немыслимое

Во Вторую мировую войну было втянуто 62 государства, в которых проживало свыше 80 % населения планеты. За годы войны погибло более 70 млн человек, почти половина – мирное население. В гитлеровских концлагерях были замучены 11 млн граждан европейских стран, в том числе 5,7 млн евреев. Только в двух лагерях смерти – Майданек и Освенцим – уничтожили 5,5 млн человек.

Роль Советского Союза в войне была очевидна каждому, кто жил в 1945 году на планете Земля. Из 782 дивизий гитлеровской Германии и ее сателлитов, разгромленных в ходе Второй мировой войны, 607 (из них 506 – немецкие) уничтожила Красная армия и 175 – все остальные союзники, вместе взятые.

За 1418 дней войны, по официальным данным, наша страна потеряла 26,6 млн человек в фашистской машине истребления. Среди них – погибшие, умершие, пропавшие без вести, не вернувшиеся из плена и гражданское население, преднамеренно истребленное на оккупированной территории и на принудительных работах в Германии. Нет семьи, которую обошла бы трагедия войны.

Военные потери сторон были сопоставимы. Общие демографические потери советских Вооруженных сил – 8 885 400 человек – погибших, пропавших без вести в боях, умерших от ран и болезней, не вернувшихся из плена, расстрелянных по приговору судов. Среди советских военнопленных, оказавшихся в немецких лагерях, погибло более 60 %. Среди военнопленных из западных стран – 4 %.

Общие потери Вооруженных сил СССР только в ходе освободительной миссии в Европе составили около 4 млн человек, из которых почти 1,1 млн – убитыми. Больше всего наших воинов отдали свои жизни при изгнании врага из Польши (свыше 600 тысяч человек), Чехословакии (140 тысяч), Венгрии (140 тысяч), Румынии (около 70 тысяч). В ходе освобождения немецкого народа от гитлеровского режима на территории Германии полегло почти 102 тысячи советских солдат и офицеров.

Несопоставимы были потери советского мирного населения – 17,9 млн человек. Нацисты и их приспешники сознательно уничтожали советских людей, расстреливая, гноя в концлагерях. А Советский Союз ничего подобного не делал в поверженной Германии и союзных с ней странах, хотя о «зверствах Красной армии» на Западе написаны тома. Более трех миллионов мирных советских граждан погибло от военных действий во фронтовых районах, во время варварских массированных налетов вражеской авиации, в блокадных городах, от голода, болезней, обморожения.

По неполным данным, безвозвратные потери Германии и ее европейских союзников составили 12 млн человек. Эта цифра включает в себя потери немецких вооруженных сил – 7 млн человек, армий союзников Германии (Венгрии, Италии, Румынии, Финляндии, Словакии, Хорватии) – 1,7 млн, а также потери гражданского населения рейха – 3,3 млн погибших от военных действий и нацистского террора. (Красная армия захватила в плен 3,8 млн военнослужащих противника. В плену умерла 381 тысяча военнослужащих вермахта и 137 тысяч – армий европейских союзников Германии, то есть меньше 15 % военнопленных.)

Велики были жертвы во всех странах Европы. За годы войны немцы убили на территории Польши 6,1 млн человек, в том числе было полностью уничтожено еврейское население – 3,2 млн. Страна потеряла 22 % своего населения (Франция – 1,5 %, Англия – 0,8 %). Югославия – больше миллиона человек (из них 581 тысяча мирных жителей), Греция – 807 тысяч (772 тысячи гражданских). Общие потери Великобритании с колониями составили 384 тысячи человек. Соединенные Штаты потеряли 417 тысяч человек, Франция – 567 тысяч.

Япония потеряла 2 млн военнослужащих, а также 580 тысяч мирных граждан (в основном в результате ядерных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки). Число жертв японской агрессии в странах Юго-Восточной Азии оценивается от 5,5 до 20 млн человек. Потери Вооруженных сил Китая превысили 5 млн человек, среди мирного населения жертв было гораздо больше – до 12 млн человек (и еще миллионов 20 погибло до официального начала Второй мировой войны).

Память о десятках миллионов павших взывала к возмездию.

Оставшихся в живых нацистских руководителей отлавливали по одному. Несостоявшийся преемник фюрера Герман Геринг 9 мая послал парламентера к командиру американской дивизии. Тот Геринга задержал и первоначально поселил в особняке, разрешив даже приехать жене и прислуге. Но затем его арестовали и отправили в Нюрнберг.

Об аресте Гиммлера интересная история от Ивана Александровича Серова: «До 21 мая 1945 года Гиммлер бродил с двумя охранниками, переодевшись в гражданское платье. 21 мая в районе г. Бремерверде (английская зона) Гиммлера задержали русские патрули. Наших русских военнопленных англичане привлекали для усиления патрулирования.

При задержании Гиммлер предъявил удостоверение, что он Хизигер (Хитцингер. – В.Н.), а не Гиммлер. Глаз для маскировки был перевязан черной лентой. Русским показалось это подозрительным, и они задержали Гиммлера, направив его в английскую комендатуру, где он сразу сознался, что является Гиммлером, и потребовал, чтобы ему устроили встречу с фельдмаршалом Монтгомери… В комендатуре Гиммлера тщательно обыскали (догола) и изъяли ампулу цианистого калия. Затем приехал английский полковник из штаба Монтгомери и приказал еще раз обыскать Гиммлера. По окончании обыска Гиммлеру предложили открыть рот. Он сжал челюсти и раскусил ампулу».

Дольше искали Иоахима фон Риббентропа. Еще 2 мая Дёниц в телефонном разговоре решительно отказался от его услуг. После чего Риббентроп решил не ехать во Фленсбург, а перебрался в занятый англичанами Гамбург, где успешно скрывался под чужой фамилией. Бывший рейхсминистр иностранных дел был арестован ночью 14 июня 1945 года в гамбургской квартире своих знакомых: на него донес сын соседей.

На завершающем этапе Пражской операции, уже после Победы, войсками маршала Конева был задержан и предатель генерал Власов. «Случилось это в 40 км юго-восточнее Пльзеня, – расскажет Конев. – Войсками 25-го отдельного танкового корпуса генерала Фоминых была пленена власовская дивизия генерала Буйниченко. Когда танкисты стали разоружать ее, то выяснилось, что в одной из легковых машин сидит закутанный в два одеяла Власов. Обнаружить предателя помог его собственный шофер. Танкисты вместе с этим шофером вытащили прятавшегося Власова из-под одеял, погрузили на танк и тут же отправили прямо в штаб 13-й армии… Из штаба 13-й армии Власова доставили ко мне на командный пункт. Я распорядился, не теряя времени, отправить его сразу в Москву».

Нацистских преступников ждал Нюрнбергский трибунал, который стал своего рода символом международного правосудия. В его Обвинительном заключении нацистский режим признавался виновным за совершенное «преступление против мира, выразившееся в том, что подсудимые планировали, подготовляли и вели агрессивные войны, которые являлись также войнами, нарушающими международные договоры, соглашения и обязательства… Непрекращающееся планирование, имевшее своей целью агрессивную войну, доказано вне всякого сомнения… Действительно, угроза войны – и, если необходимо, сама война – являлась неотъемлемой частью нацистской политики».

К смертной казни через повешение были приговорены 12 военных преступников, включая Геринга, Бормана (заочно), Кальтенбруннера, Риббентропа, Кейтеля, Йодля. Десять лет тюрьмы получил Дёниц. СССР протестовал против слишком мягкого приговора ряду основных фигурантов, ни один из которых даже не покаялся и не признал свою вину. Назвав преступными СС, СД, гестапо и руководство Национал-социалистической партии, суд отказался считать преступными имперский кабинет, германский Генштаб или военное командование.

В конце войны выдающийся писатель Томас Манн выступил на немецком радио, рассказывая немцам о том, что он увидел в Освенциме. Многие его соотечественники предпочли не поверить этим рассказам. Однако потом были представлены доказательства.

Холокост, истребление миллионов советских граждан часто называют уникальным злодеянием в человеческой истории. Но эти чудовищные преступления не возникли из ниоткуда.

Известный британский историк Роджер Осборн в этой связи пишет: «Столетиями белокожие европейцы христианского вероисповедания воспринимали себя как расу, превосходящую все прочие и наделенную правом уничтожать других во имя своей цивилизации, – в предшествующие 150 лет (и дальше в глубь истории) люди, чей цвет кожи и обычаи были иными, подвергались пыткам, побоям, издевательствам и массовым убийствам в порядке вещей, по единственной причине своей инаковости, а к началу XX века стало естественным не только рассматривать отличающихся от тебя и твоей среды (включая необразованные массы) как стоящих на нижней ступени биологического развития, но и видеть в них потенциальную угрозу жизнеспособности европейской цивилизации – и подкреплять свои убеждения “рациональными” лженаучными теориями».

Теории превосходства западной цивилизации не исчезли после Второй мировой. Они и сейчас не исчезли. Запад был убежден в своем праве задавать стандарты развития всему человечеству. Разумеется, во имя его блага. На словах. На деле – во имя сохранения собственного доминирования.

Великобритания хотя и была в Большой тройке победителей, но уже не могла конкурировать ни с Соединенными Штатами, ни с Советским Союзом по основным параметрам силы. Цепляясь за ускользавшее могущество и начинавшую рассыпаться империю, британская элита сделала выбор в пользу своей традиционной политики – создания противовесов доминирующей на европейском континенте державе, которой столь явно стал Советский Союз. Не располагая самостоятельными возможностями для сдерживания СССР, Лондон приложил все усилия к тому, чтобы вовлечь в антисоветские планы Соединенные Штаты, которые при президенте Трумэне готовы были сыграть в эту игру во имя обеспечения американского глобального лидерства.

Черчилль 12 мая 1945 года писал Трумэну: «Я всегда стремился к дружбе с Россией (!), но так же, как и у Вас, у меня вызывает глубокую тревогу неправильное истолкование русскими ялтинских решений, их позиция в отношении Польши, их подавляющее влияние на Балканах, исключая Грецию, трудности, чинимые ими в вопросе о Вене, сочетание русской мощи и территорий, находящихся под их контролем или оккупацией, с коммунистическими методами в столь многих других странах, а самое главное – их способность сохранить на фронте в течение длительного времени весьма крупные армии… Железный занавес опускается над их фронтом… Тем временем внимание наших народов будет отвлечено навязыванием сурового обращения с Германией, которая разорена и повержена, и в весьма скором времени перед русскими откроется дорога для продвижения, если им это будет угодно, к водам Северного моря и Атлантического океана».

Выступая по радио 13 мая, Черчилль призвал англичан проявлять бдительность. «Будет мало пользы от наказания гитлеровцев за их преступления, если не восторжествует закон и справедливость и если на место немецких захватчиков придут тоталитарные или полицейские режимы». Но не стал пока называть нового главного врага.

Начальник британского Генштаба Алан Брук в тот день написал о Черчилле: «У меня создалось впечатление, что он уже стремится к новой войне! Даже если это означает войну с Россией!» Так и было.

В 1998 году Государственный архив Великобритании рассекретил документы, из которых явствует, что еще в апреле 1945-го Черчилль дал поручение военным подготовить конкретные предложения о том, как остановить русских в Европе.

«Не прошло и недели после капитуляции Германии, как Черчилль созвал своих начальников штабов, – пишет Энтони Бивор. – Он поразил их вопросом: можно ли отбросить Красную Армию назад, чтобы обеспечить “справедливость для Польши”?

“Это наступление, – сказал он, – должно состояться 1 июля, до того, как военная мощь союзников на Западном фронте будет ослаблена демобилизацией и переброской соединений на Дальний Восток”».

Черчилль поручил разработать планы войны с СССР, кодовое название операции – Unthinkable («Немыслимое»). Этот план, подготовленный Объединенным штабом планирования военного кабинета, датирован 22 мая 1945 года. В нем сформулированы оценка обстановки, цели операции, привлекаемые силы, направления ударов западных союзников и вероятные результаты. Разработчики руководствовались следующими исходными установками, тоже достаточно немыслимыми:

– операция будет проводиться в условиях полной ее поддержки общественным мнением в Британской империи и в США и высокого морального духа англо-американских вооруженных сил;

– англо-американцы получат полную поддержку вооруженных сил эмигрантского правительства Польши и могут рассчитывать на использование людских резервов Германии и остатков ее промышленного потенциала;

– не следует рассчитывать на поддержку сил других союзных европейских стран, но учитывать возможность использования их территории;

– иметь в виду вероятность вступления России в союз с Японией;

– начало военных действий – 1 июля 1945 года.

Цель операции – «принудить Россию подчиниться воле Соединенных Штатов и Британской империи», а более конкретно – «вытеснить Красную Армию за пределы Польши». Единственный способ достижения этой цели – тотальная война, для чего необходимо:

– оккупировать те районы внутренней России, лишившись которых эта страна утратит материальные возможности ведения войны и дальнейшего сопротивления;

– нанести такое решающее поражение русским вооруженным силам, которое лишит СССР возможности продолжать войну.

Следует, правда, заметить, что британские авторы плана весьма скептически оценили перспективы его успешной реализации. «Существующее соотношение сил в Центральной Европе, где русские располагают примерно тройным преимуществом, делают крайне маловероятным достижение союзниками полной и решающей победы». Для устранения «диспропорции» необходимо задействовать ресурсы союзников: разместить в Европе дополнительные крупные американские силы, перевооружить и реорганизовать немецкие войска. На это потребуется время.

«а) Если мы начнем войну против России, то должны быть готовы к вовлечению в тотальную войну, которая будет длительной и дорогостоящей.

б) Численный недостаток наших сухопутных сил делает весьма сомнительным ограниченный и быстрый успех, даже если по расчетам его будет достаточно для достижения политической цели».

Расчеты британского Генштаба показывали, что СССР располагал 264 дивизиями (из них 26 бронетанковых) против 103 англо-американских дивизий (из них 23 бронетанковых). Союзники располагали более чем 6 тысячами самолетов тактической авиации и 2,5 тысячи стратегической против соответственно 12 тысяч и 960 самолетов у Советского Союза. Тотальная война с Россией была бы войной с непредсказуемым результатом.

К тому же следовало учесть атмосферу, царившую тогда в странах-победительницах. Подавляющее большинство английских военнослужащих хотело поскорее вернуться домой, а не воевать с русскими. В тот момент, по опросам, дружественные чувства к СССР испытывали 70 % англичан, а Черчиллю предстояли парламентские выборы. Полагаю, антисоветизм премьера станет одной из причин поражения его Консервативной партии на этих выборах.

Британский комитет начальников штабов – Брук, Портал и Каннингем – вновь обсуждали планы войны против СССР 31 мая. Они еще раз подтвердили, что она абсолютно «немыслима». И были единодушны, когда докладывали об этом Черчиллю. Брук написал в дневнике: «Мысль, конечно, фантастическая, и шансов на успех фактически нет. Не вызывает сомнений, что отныне Россия имеет огромную власть в Европе».

Этот план Черчилль направил в Вашингтон, где его сочли неприемлемым. Американцы проанализировали результаты возможного столкновения с СССР, и комитет по стратегическим вопросам при Объединенном комитете начальников штабов Великобритании и США пришел к выводу, что ни США, ни СССР не смогут нанести друг другу поражения. Воевать с могучей и крайне популярной в тот момент на Западе советской армией-освободительницей в союзе с гитлеровскими солдатами выглядело тогда безумием как с военной, так и с внутриполитической точек зрения. К тому же американцы больше были озабочены войной с Японией.

«Трумэн также оказался равнодушным к предложению оттеснить назад Красную Армию и использовать это в качестве козыря на переговорах, – замечал Бивор. – …Премьер-министр вынужден был признать свое поражение, но вскоре он вернулся к начальникам штабов и попросил их изучить план обороны Британских островов на случай советской оккупации Нидерландов и Франции. К этому времени он был измучен избирательной кампанией, и его реакция становилась все менее адекватной. Он даже пугал избирателей, что при будущем лейбористском правительстве в Англии появится гестапо…

Хотя планирование возможной операции “Немыслимое” проходило в большой тайне, один из “кротов” Берии на Уайтхолле передал подробности в Москву. Самой взрывоопасной была подробность об указаниях для Монтгомери о сборе вооружений сдавшихся немцев, чтобы, если понадобится, вооружить вновь сформированные части вермахта для участия в этом безумном предприятии. Неудивительно, что Советы почувствовали, что сбываются их худшие подозрения».

Действительно, сведения об английском плане дошли до Сталина. Это объясняет и резкое ухудшение его отношений с Черчиллем, и многочисленные советские запросы о том, почему немецкие войска в тылах союзных армий не переведены на положение военнопленных.

История не терпит сослагательного наклонения. Тем не менее уместен вопрос: что бы произошло, если бы план «Немыслимое» был реализован?

Полагаю, с гораздо большей вероятностью можно было предсказать не «освобождение» англосаксами Варшавы, а выход Красной армии к Ла-Маншу.

И в нашей стране об этом размышляли. Читаем у Давида Самойлова: «Вариант дальнейшего похода на Европу – война с нынешними союзниками – не казался невероятным ни мне, ни многим из моих однополчан. Военная удача, ощущение победы и непобедимости, не иссякший еще наступательный порыв – все это поддерживало ощущение возможности и выполнимости завоевания Европы». Боевой дух советских войск был куда как высок.

Но Сталин и Молотов такой вариант не рассматривали: разрушенной, разоренной, опустошенной стране не было ни малейшего смысла ввязываться в военные авантюры. Они были заинтересованы в продолжении послевоенного сотрудничества с западными союзниками. В первую очередь для получения помощи в экономическом восстановлении, которой мы так и не дождались.

Советский Союз помышлял не столько об экспансии, сколько о создании таких геополитических условий, которые бы исключили возможность повторения кошмара Великой Отечественной, создали пояс невраждебных государств по периметру своих границ, дали бы СССР союзников в мире, где уже не первый век доминировали чаще всего враждебные нам западные державы. Позволили бы мирно развиваться.

Думали ли в Кремле о продвижении коммунистической идеи? Конечно, как на Западе думали о продвижении антикоммунистической идеи. Вскоре во всем западном мире компартии и сторонники сотрудничества с СССР окажутся под большой угрозой.

Но нельзя не признать: Москва вела себя весьма осторожно, поначалу даже не приступая к советизации тех стран, которые освобождала, – это будет позднее.

И советизацию не проводили в ряде государств, которые были заняты Красной армией, но где для этого не просматривалось предпосылок – в Финляндии, Норвегии или Австрии.

Превращение Второй мировой войны в холодную войну произошло буквально на наших глазах – в те 28 мгновений весны 1945 года, о которых вы только что закончили читать.

И причины столь резкого поворота были не в Москве и даже не в Лондоне – при всей очевидной подстрекательской роли Черчилля, сама Великобритания в послевоенном мире не могла производить тектонических изменений, ее силы были уже не те.

В поисках причин холодной войны надо прежде всего заглянуть в Вашингтон.

Дуайт Эйзенхауэр констатировал: «В день капитуляции под моим командованием в союзнических войсках находилось более 3 млн американцев. Они составляли 61 американскую дивизию, из которых только одна не участвовала в боевых действиях…

Были установлены межконтинентальные линии коммуникаций системы транспортировки и управления, создана структура военной администрации для контроля за многомиллионным населением враждебных стран».

Соединенные Штаты стали военной сверхдержавой, имевшей массированное военное присутствие в Европе, глобальную инфраструктуру для проецирования силы в любой точке земного шара, а теперь и навыки управления подконтрольными территориями. И в Вашингтоне не собирались от всего этого отказываться.

Напротив, США увидели возможность приложить свою вновь приобретенную военную мощь к абсолютному американскому экономическому доминированию (до 60 % мирового ВВП приходилось на одну эту страну) для обеспечения американского глобального господства по праву «морального лидера» всего человечества.

Предвкушение Pax Americana – мира по-американски – заставляло искать вызовы, требовавшие мобилизации ресурсов и в мирное время во имя реализации этой цели. Мобилизующим фактором могла быть только внешняя угроза, сопоставимая с нацистской. И на эту роль в тот момент подходил только Советский Союз – вторая сверхдержава мира в военном отношении, обладающая иным общественно-политическим строем, который быстро стали приравнивать к фашистскому, и ставившая, как докажут вскоре вашингтонские ястребы, цели мирового доминирования.

Киссинджер был прав: «“Холодная война” явилась почти что по заказу и отвечала фундаментальным представлениям американцев. Имел место доминирующий идеологический вызов, делающий универсальные тезисы, пусть даже в чрезмерно упрощенной форме, применимыми к большинству мировых проблем. И налицо была четкая и явная военная угроза, источник которой не вызывал сомнений».

Десятого мая 1945 года в Вашингтоне обсуждали судьбу ленд-лиза. Как докладывал участник встречи от штаба армии генерал Линкольн, «в ходе обсуждения присутствовавшие представители Госдепартамента дали понять, что рассматривают использование ленд-лиза как политическое оружие в связи с нашими трудностями с русскими по Центральной Европе». Параллельно в Госдепартаменте стали обсуждаться варианты увязки с восточноевропейскими проблемами и другого важного для СССР вопроса – о предоставлении послевоенного кредита.

По итогам совещания и. о. госсекретаря Грю и глава Администрации иностранной экономической помощи Кроули 11 мая представили президенту США проект директивы о «немедленном прекращении» запланированных поставок Советскому Союзу, как только «это представляется физически возможным». Трумэн тут же подписал директиву, а ранним утром 12 мая – без всякого предупреждения нашей стороны – была не только остановлена погрузка уже стоявших в портах судов, но и повернуты вспять суда, находившиеся в Средиземном и Черном морях на пути к СССР. Это было явным перебором, отдающим намеренной провокацией.

В мае в американской столице шли активные обсуждения с участием Грю, Гарримана и Форрестола целесообразности отказа от ялтинских договоренностей по Японии, коль скоро СССР нарушает договоренности по Восточной Европе. Но пока решили не отказываться, учитывая крайнюю желательность участия советских войск в войне с Японией.

«Было ясно, – напишет в дневнике бывший посол в СССР Дэвис уже в середине мая, – что смерть Рузвельта и поражение Германии ослабили единство Большой тройки. Большая часть людей вокруг нового президента разделяет скорее подозрения Черчилля насчет России, чем надежды Рузвельта и его решимость исчерпать все достойные пути сохранения этого единства, необходимого для сохранения мира».

Постепенно размывалась и общественная поддержка советско-американского партнерства. Уже только 45 % американцев верили в его продолжение после войны (напомню, в марте было 55 %), считали отношения проблемными 33 % (было 15 %).

Уильям Ширер, известнейший американский журналист, много лет проработавший в нацистской Германии и написавший «Взлет и падение Третьего рейха», в 1945 году предупреждал о грядущих опасностях: «Нас принудили – частично англичане, частично наша неспособность оценить обстановку – взять на себя роль, которая когда-нибудь окажется столь же опасной, сколь и бессмысленной. Это роль великого антагониста России… Верно, что отныне мы будем двумя наиболее мощными нациями. Но также верно и то, что Соединенные Штаты и Россия не имеют исторически конфликтных интересов. И не имели никогда. И еще справедливо следующее. Если Россия и мы не придем к согласию, мир не продержится долго».

Уже в 1945 году были разработаны первые американские планы ядерного нападения на СССР. Если оно не произошло, то только потому, что бомб было мало и в ответ боялись действительно получить советские танки у Ла-Манша.

И если мир потом и продержится, то только благодаря тому обстоятельству, что обладание и Соединенными Штатами, и Советским Союзом ядерным оружием обеспечило ситуацию обоюдного сдерживания в условиях гарантированного взаимного уничтожения.

Еще в античные времена считали: «История – наставница жизни». Не зря говорят, что история строго наказывает тех, кто не учит ее уроки.

Но знаете, каков главный урок истории?

Никто не учит уроков истории.

Не потому ли человечество до сих пор только и делало, что повторяло собственные ошибки?

Об авторе

ВЯЧЕСЛАВ НИКОНОВ – видный российский политик, политолог, доктор исторических наук, председатель комитета Государственной думы по образованию и науке, декан факультета государственного управления Московского государственного университета, председатель правления фонда «Русский мир».

Content

Вячеслав Никонов
28 мгновений весны 1945-го

Мгновение 1 12 апреля. Четверг

В ожидании чуда

Король умер…

Мгновение 2 13 апреля. Пятница

Сверхдержава СССР

Мгновение 3 14 апреля. Суббота

Сверхдержава Америка

Мгновение 4 15 апреля. Воскресенье

Уходящая империя

Мгновение 5 16 апреля. Понедельник

На Берлин!

Мгновение 6 17 апреля. Вторник

Паутина

Мгновение 7 18 апреля. Среда

Доблесть и предательство

Мгновение 8 19 апреля. Четверг

Рассерженная Франция

Мгновение 9 20 апреля. Пятница

Последний день рождения

Мгновение 10 21 апреля. Суббота

На окраине Берлина

Мгновение 11 22 апреля. Воскресенье

Перед бурей

Мгновение 12 23 апреля. Понедельник

День, когда началась холодная война

Мгновение 13 24 апреля. Вторник

Клещи сомкнулись

Мгновение 14 25 апреля. Среда

Встреча на Эльбе. Рождение ООН

Мгновение 15 26 апреля. Четверг

Истеричное самопожертвование

Мгновение 16 27 апреля. Пятница

Сердце русского солдата

Мгновение 17 28 апреля. Суббота

Да будет свет!

Мгновение 18 29 апреля. Воскресенье

У последней черты

Мгновение 19 30 апреля. Понедельник

Знамя Победы

Мгновение 20 1 мая. Вторник

Первомай

Мгновение 21 2 мая. Среда

Капитуляция в Берлине

Мгновение 22 3 мая. Четверг

Радость со слезами на глазах

Мгновение 23 4 мая. Пятница

Гордость победителей

Мгновение 24 5 мая. Суббота

Пражское восстание

Мгновение 25 6 мая. Воскресенье

На Прагу!

Мгновение 26 7 мая. Понедельник

Капитуляция в Реймсе

Мгновение 27 8 мая. Вторник

Безоговорочная капитуляция Германии

Мгновение 28 9 мая. Среда

День Победы

Эпилог Немыслимое

Об авторе