Розалин Ивз

Невероятный сезон

Rosalyn Eves

An improbable season

Печатается с разрешения литературных агентств Adams Literary и Andrew Nurnberg

Copyright © 2023 by Rosalyn Eves

© Н. Болдырева, перевод на русский язык

В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

«Очаровательная смесь «Гордости и предубеждения» и «Маленьких женщин».

Кейси Уэст

* * *

Моим родителям, Брюсу и Пэтти,

за то, что познакомили меня с чтением…

и Регентству

I

Уехать в Лондон

Талия

На рынок, на рынок девица ушла,

И вот снова дома, причем не одна.

На рынок, на рынок, не быть мне женой,

Стихи мне писать и остаться собой.

Талия Обри

Оксфордшир, конец февраля 1817 года

Грация Элфинстоун пропала.

У человека, не знакомого с ней, это могло бы вызвать тревогу, даже шок. Но Талия Обри, получив задание найти кузину, которую знала с младенчества, не была ни встревожена, ни шокирована. Откровенно говоря, она пребывала в бешенстве. Талия раздраженно поправила шляпку, из-под которой выбивались золотистые кудри, и отправилась в сторону сада, ботинки хрустели по гравию чуть громче, чем прилично для леди.

В обычный день исчезновение Грации не показалось бы столь примечательным. Она часто пропадала, а через несколько часов появлялась в невообразимом виде: грязный подол платья, пятно на носу, – рассказывая о звуке сирены или крике редкой птицы. Но исчезнуть этим утром, когда Талия, ее сестра Каллиопа и Грация должны отправиться в Лондон на открытие сезона, который проходил в одно время с заседаниями парламента и длился с конца зимы до июня, это переходило все границы. Учитывая также, что для Талии дебют был отложен на год из-за болезни мамы прошлой весной.

– Где ты, Грация? – бормотала она себе под нос, сойдя с дороги и пересекая лужайку. Весна в Оксфордшире все еще представлялась сладкой мечтой: кусты стояли почти голые, а немногие оставшиеся листья, побуревшие и намертво прилипшие к ветвям, несли следы вчерашних заморозков. Заморозки можно было считать хорошим знаком: дядя Джон сказал, что дороги будут чистыми, и они доедут быстрее.

Но какой смысл в морозе и чистых дорогах, если Грация не объявится?

Талия обогнула угол дома и посмотрела на живую изгородь, обрамлявшую сад. Она не думала, что кузина именно в это утро из всех возможных стала бы пробираться по лабиринту, но можно ли знать наверняка? Вдруг Грация заметила какое-нибудь насекомое на извилистой дорожке? Хотя, наверное, для жуков в этом году еще слишком рано?

Окна поместья Элфинстоун подмигивали Талии в утреннем свете. Поместье дяди и тети часто становилось ее убежищем, когда переполненный дом отца-священника начинал слишком утомлять, хотя в данный момент необъятность поместья играла против нее, ведь Грация могла спрятаться где угодно.

– Талия!

Она обернулась и увидела, что на нее надвигается Адам Хетербридж.

Хотя Талия и считалась весьма высокой для юной леди, Адам был на несколько дюймов выше, с песочными волосами и голубыми глазами, сиявшими за очками в золотой оправе.

Она улыбнулась.

– Пришел проводить нас?

Адам был всего лишь их соседом, прежде чем стать другом ее брата Фредерика, но прошлой весной, когда Адам окончил Оксфорд, в то время как Фредди все еще усердно учился, кое-что поменялось. Адам хотел посвятить себя церкви, но пока ждал, чтобы получить приход, продолжал обучение у отца Талии. Ежедневные визиты в дом викария превратились в ежевечерние свидания с его дочерью, во время которых они по-дружески спорили об истории, книгах, философии и всем остальном, что вызывало у них интерес.

– Да. Хорошо, что Грация пропала, иначе я бы опоздал!

Талия скорчила гримасу и перекинула через плечо золотистый локон.

– Рада, что ее исчезновение – хоть для кого-то удача. – Она вошла в лабиринт. Адам шел рядом. – Но тебе не стоило беспокоиться. Ты ведь присоединишься к нам через несколько дней.

Он не собирался ехать в Лондон, но его отец настаивал, чтобы сын побывал в свете, прежде чем похоронить себя в сельском приходе. И даже тогда он, вероятно, воспротивился бы, но Талия подслушала, как ее отец сказал Адаму, что ему будет спокойнее, если в Лондоне его дочери окажутся под благотворным влиянием Адама, и это не говоря о том, что их сопровождают дядя с тетей. В конце концов он согласился погостить в Лондоне у кузена, как только закончит работу для отца Талии.

– Верно. Но я обещал Фредерику проводить вас вместо него.

– Фредди попросил тебя? – Это совершенно не походило на ее брата, который не помнил ничего из того, что не касалось его самого. Талия сомневалась, что он прислал другу хоть строчку из Оксфорда.

Адам молчал, убирая с их пути ветку.

– Не совсем. Но уверен, он хотел бы этого.

– Хочешь сказать, что ты бы поступил так, будь у тебя братья или сестры. Потому что ты – принц среди мужчин.

– Это ставит меня довольно высоко, – скромно ответил он. – Скажем, скорее… маркиз.

Поскольку маркиз все же занимал более высокое положение в обществе, чем дочь викария и будущий священник, Талия рассмеялась и повела Адама в центр лабиринта. Она бывала здесь так часто, что могла бы пройти с закрытыми глазами и не пораниться. Она снова позвала Грацию, когда они добрались до центра, хотя не очень надеялась на ответ.

– А что вы сделаете первым делом, когда приедете в Лондон, мисс Обри? – спросил Адам.

– О, теперь я мисс Обри? Минуту назад я была Талией.

– Я лишь даю тебе возможность привыкнуть к более подобающему обращению, – ответил он. – Но могу называть тебя Тудли, если хочешь.

При упоминании своего детского прозвища Талия скорчила гримасу и завернула за угол.

– Только посмей.

– Ты уходишь от ответа на мой вопрос.

– Нет. – Она на мгновение задумалась. – Полагаю, сначала мы пообедаем, потом отдохнем. А потом я найду книжную лавку Хэтчардса, если только тетя Гармония не заставит меня ходить по магазинам.

– Рад, что у тебя расставлены приоритеты, – отметил Адам. – Я всегда скептически относился к мероприятиям, связанным с новой одеждой.

Талия рассмеялась.

– Не говори этого Калли. Она самозабвенно мечтает о новом гардеробе.

Они вышли из лабиринта. Так и не найдя Грацию.

– Кто-нибудь искал в теплице? – спросил Адам, указывая на стеклянную конструкцию, стоящую в отдалении.

– Дядю Джона послали туда, – сказала Талия, направляясь через газон к лесистому участку. – Хотя, зная Грацию, она наверняка на полпути в лес, и, когда мы ее найдем, она будет вся в грязи, и придется ждать, когда она переоденется. Мама послала детей с тетей Гармонией искать в доме, иначе мы, без сомнения, искали бы потом и их.

– Как думаешь, что заинтересовало Грацию на этот раз? – спросил Адам.

– Бог знает. Возможно, услышала трель и решила узнать, что там за птица. Или садовник нашел лисий помет, на который ей захотелось взглянуть.

Хотя, будь это так, разве садовник не сказал бы, что видел ее?

– И Грация дебютирует с тобой? Что, черт возьми, она будет делать в Лондоне?

Талия пожала плечами.

– Танцевать с кавалерами, быстро забывать их имена и жалеть, что не проводит это время на лекции в Королевской академии наук. – Тетя Гармония хотела, чтобы дочь дебютировала прошлой весной, когда им с Талией было по семнадцать, но Грация отказалась без кузин, и теперь они должны выйти в общество вместе. «Выходить в общество» значило, что молодая девушка достигла брачного возраста, и ей дозволено посещать балы и светские мероприятия.

Талия гадала, сожалеет ли Грация об опрометчивом обещании дебютировать вместе с кузинами. Возможно, она пряталась. Но ее родители могли позволить себе устраивать дочери дебют каждый год, так что едва ли станет большой проблемой, если она пропустит этот сезон. Или следующий, если на то пошло.

С Талией и Калли было иначе, их стесненные обстоятельства означали, что им необходимо позаботиться о своем будущем. Мама надеялась, что обе они найдут себе мужей, но…

– А ты? – спросил Адам.

– Что ж, не буду жалеть, что не попала на научную лекцию, – заметила Талия, и Адам рассмеялся. Ей нравился его смех, то, как загорелся его взгляд и появились морщинки под глазами. – Я люблю танцевать, слава богу хоть за это. Но не собираюсь ехать в Лондон, чтобы найти себе мужа. Я хочу погрузиться в интеллектуальный мир, побывать в салонах, услышать самые яркие современные идеи, впитать это все. Это даже лучше, чем библиотека. И там я найду издателя для своих стихов, тогда мне не понадобится мужчина, чтобы содержать меня.

– Смотри, как бы тебе не стать синим чулком, – поддразнил Адам. – У твоей семьи и друзей есть репутация, которую нужно поддерживать.

– Если «синий чулок» будет худшим, что обо мне скажут, мама вздохнет с облегчением. И непохоже, чтобы подобная репутация навредила тебе, – сказала Талия.

Адам тоже считался книжником, хотя в его случае склонность к учености считалась не недостатком, а достоинством.

Когда они приблизились к лесу, окружавшему владения дяди Джона, Талия заметила что-то голубое.

– Вот и она, – объявила Талия, подталкивая Адама вперед.

Мгновение спустя из леса вышла Грация с распущенными волосами, одетая в старое синее платье, которое берегла для полевых экскурсий. Поскольку кузина была пышной девушкой, а платью насчитывалось уже несколько лет, ткань натягивалась на лифе, и подол был настолько коротким, что Талия видела старые сапоги и добрых несколько дюймов шерстяных чулок.

Грация заметила их.

– Привет! – Она помахала рукой. – Что привело вас сюда? Разве не прекрасное утро? На пруду оказалась утка-мандаринка, она так беззаботно плавала.

Талия сделала глубокий вдох. Кузина не пряталась: она просто забыла, что сегодня за день.

Грация подошла ближе и заметила темно-синее дорожное платье Талии. Ее веснушчатые щеки порозовели от стыда.

– О, нет. Лондон. Мама прислала горничную напомнить мне, а я всего лишь хотела улизнуть на несколько минут, мне показалось, что я услышала крик удода, но это, конечно, был не он, а потом я увидела утку и забыла обо всем.

Ее розовые щеки побледнели.

– Мама очень сердится?

Талия задумалась.

– Я бы сказала, она смирилась. – Поскольку у тети Гармонии, леди Элфинстоун, не было других детей, которые могли бы воплотить в жизнь материнские амбиции, Грация была единственной, хотя и слабой возможностью осуществить ее светские мечтания. Ее планы не очень омрачало нежелание дочери разделять их, хотя это часто и мешало.

– О, все хуже и хуже! Я бы предпочла гнев смирению.

Грация подобрала юбки и побежала через газон, ее волнистые каштановые волосы рассыпались по плечам. Талия и Адам не спеша последовали за ней.

Родители Талии ждали их во дворе вместе с Калли, которая едва не подпрыгивала от энтузиазма, ее темные кудри трепетали вокруг лица. Двое младших детей Обри носились вокруг экипажей, а Антея, в свои четырнадцать лет слишком юная для выхода в свет, стояла рядом с матерью, надувшись.

– Слава богу, Грация нашлась, – вздохнула мама. – Талия, ты готова ехать в Лондон?

– Да, мама, – ответила та, проверяя, надежно ли закреплены на экипаже ее с Калли сундуки.

– Я принес тебе кое-что, – сказал отец, протягивая элегантную книгу в кожаном переплете. Страницы внутри были пустыми. – Надеюсь, ты заполнишь их стихами и будешь держать меня в курсе своих успехов.

– Обязательно посещай церковь и слушайся тетю. Она знает всех достойных джентльменов, – наставляла мама. Она рассеянно поцеловала дочь в щеку, прежде чем умчаться спасать младшего сына от копыт лошади, и бросила через плечо: – И пиши нам каждую неделю!

Отец привлек Талию к себе и крепко обнял.

– Я рассчитываю, что ты поможешь тете с дядей. Ты – мое разумное дитя, и верю, что ты присмотришь за Каллиопой в мое отсутствие и убережешь ее от неприятностей.

– Конечно, папа. – Талия проглотила едкий ответ: «Мне казалось, благотворное влияние – это задача Адама». Даже отцу она не сказала бы, что надеется хотя бы в Лондоне наконец побыть безрассудной и безответственной.

– Давай, Талия! – позвала Калли, в последний раз обняв Антею, которая уже начала шмыгать носом. – Тетя Гармония предоставила нам свою карету. Она говорит, мы не захотим слышать храп дяди, но думаю, это потому, что она хочет путешествовать с дядей Джоном.

Адам помог Калли сесть в экипаж, потом протянул руку Талии. Когда она приняла помощь, Адам удивил ее, коснувшись губами ее щеки.

– Счастливого пути, Тудли, и не забывай меня.

Ее кожу покалывало там, где он оставил легкий поцелуй, Талия постаралась не обращать внимания на жар, приливший к лицу… и Калли, которая самым неподобающим для леди образом заулюлюкала внутри кареты. Талия притворилась, что не заметила многозначительного взгляда, который мать бросила на отца. Адам был ей как брат – самый старый друг, не считая Калли и Грации. Она с трудом подыскивала острое замечание, что-нибудь, чтобы разрядить атмосферу.

– Сомневаюсь, что забуду тебя меньше чем за пару недель.

Адам рассмеялся, а Талия устроилась рядом с сестрой.

Через несколько минут Грация со смиренным видом вышла во двор. На ее щеках после умывания сиял яркий румянец. Адам и ей помог сесть в экипаж.

– Отправляйтесь и возьмите Лондон штурмом.

– Если под штурмом ты подразумеваешь ураган, – мрачно ответила Грация, – то это, пожалуй, мой выбор.

У Талии в голове возник образ огненно-рыжего вихря, сеющего хаос в ничего не подозревающем городе. Начала складываться поэтическая строка: «Крутящийся ветер, разрушивший мир, презренною женщиной ты оказался». Хм. Нет. Кузину едва ли можно назвать «презренной».

Адам рассмеялся.

– Верь в себя хоть немного, Грация. – Он закрыл дверцу и отступил, махая им.

Младшие дети Обри кричали, колотя по карете, пока мать не оттащила их назад. Экипаж дернулся. Пальцы Калли сомкнулись на руке Талии, холодные, несмотря на одеяло, которым укрыли сестер.

– Лондон, – выдохнула Калли.

Грация, сидевшая напротив, лицом к сестрам Обри, выглянула в окно и помахала рукой. Талия смотрела вперед, на дорогу, которая уносила их прочь из знакомого мира.

– Лондон, – согласилась она, эхом ответив Калли.

Она собиралась использовать все возможности, которые он предлагал.

II

Радости вечеринок

Калли

Нельзя устроить слишком большую вечеринку.

Большая вечеринка развлекается сама собой.

Автор «Эммы»,

из сборника банальностей Каллиопы Обри

Когда голоса братьев и сестер стихли позади, Каллиопа Обри прижала ладонь к животу, подавляя странный трепет. Сложно было сказать, чего ей хочется: смеяться или плакать. Она направлялась в Лондон, о чем мечтала с тех пор, как узнала, что молодые женщины поступают так, когда их начинают считать достаточно взрослыми.

Калли и раньше бывала вдали от дома. В пятнадцать она ездила в Бат с двоюродной тетей, но они лишь посещали воды, поскольку тетя считала ее слишком юной для знаменитых балов и ассамблей. И она побывала в Оксфорде и в замке Уорик. И даже добралась до Банбэри в базарный день.

Но Лондон, светское общество? Все семнадцать лет ее жизни, казалось, вели к этому. Мисс Каллиопа Обри любила семью больше, чем что бы то ни было в мире, но вторым пунктом с небольшим отрывом шли вечеринки. Конечно, она предпочитала их церкви, в которой служил ее отец, хотя об этом старалась не задумываться часто, поскольку чувствовала себя виноватой. Но с другой стороны, даже в Библии есть описания пиров, так что это не могло быть слишком порочно с ее стороны.

А что такое Лондон, особенно Лондонский сезон, как не вечеринка такого масштаба, о какой Калли и не мечтала?

И все же, пока ее сестра решительно смотрела вперед, а кузина дико махала тем, кто остался позади, Калли не ощутила безграничного энтузиазма, как ожидала. Ей хотелось развернуть экипаж, забрать отца, мать – и да, даже младших детей – и увезти всех с собой. Если бы только ей не пришлось оставить позади частичку сердца, Лондон был бы идеален.

Калли шмыгнула носом, а когда Грация протянула ей чистый, хотя и мятый носовой платок, решила, что ведет себя нелепо. Лондон восхитителен, она не сомневалась в этом и намеревалась наслаждаться каждой минутой там, одеждой, концертами и достойными внимания женихами. Она смотрела, как мимо мелькают знакомые поля, и слушала цокот лошадиных копыт по утоптанной грунтовой дороге, стараясь поднять себе настроение. Когда старший кучер подал сигнал, что они подъезжают к шлагбауму, ей даже не пришлось заставлять себя улыбаться.

– Как думаешь, у нас сразу же появятся кавалеры? – спросила Калли, к явному облегчению Талии прерывая лекцию Грации о брачных привычках лебедя-трубача. Калли украдкой улыбнулась сестре. Хотя они были совсем не похожи: Талия высокая и светловолосая, с почти черными глазами, тогда как Калли миниатюрная и темноволосая, с голубыми глазами и кожей, которая легко загорала на солнце, – их разница в возрасте составляла всего тринадцать месяцев, и сколько Калли себя помнила, они всегда были лучшими подругами. Если Калли иногда и не понимала любовь Талии к размышлениям, а Талия – любовь Калли к людям, они искренне любили друг друга.

– Предполагаю, что так и будет, – сказала Грация. – Ты всех любишь, в результате невозможно не отвечать тебе тем же. А Талия так прелестна, уверена, у нее тоже найдутся поклонники. – Она вздохнула. – Что касается меня, если мама и сможет кого-нибудь запугать, чтобы он ухаживал за мной, то лишь за мои деньги, и это мне совсем не нравится. – Она просияла. – Я собираюсь подойти к сезону как к эксперименту, внимательно изучать светские ритуалы и сделать выводы, чтобы развлечь себя.

– Только поделись ими с нами, – сказала Талия. В глубине души Калли меньше интересовали наблюдения Грации за высшим светом, чем собственный опыт, но она согласилась со словами сестры. Разговор перешел к обсуждению светил науки и искусства, с которыми Грация и Талия надеялись встретиться. О большинстве из них Калли никогда не слышала, что укрепило ее тайное убеждение, что в той части высшего общества, к которой она надеялась присоединиться, необязательно будут умные люди. Что даже к лучшему, потому что интеллектуалы часто оказывались настолько серьезны, что с ними становилось совсем скучно. Калли проигнорировала разговор, вернувшись к своим размышлениям. Правда ли корсеты принца-регента скрипят так, как об этом болтают? И сможет ли тетя Гармония раздобыть приглашения в залы ассамблеи «Олмак», как обещала?

Она достала из дорожной сумки экземпляр La Belle Assemblée и начала представлять, какие платья могла бы заказать. Она понимала, что по большей части эти мечтания так и останутся неосуществленными, поскольку дочь многодетного священника должна быть умеренна в своих желаниях, но это ее не расстроило. По крайней мере, не слишком сильно. Тетя Гармония предложила подарить ей что-то из своего гардероба, и, возможно, удастся убедить ее побаловать любимую племянницу несколько больше, чем одобрила бы мама.

А модный гардероб был необходим, если Калли собиралась блистать в обществе, как планировала. Она намеревалась обзавестись друзьями и поклонниками… и, возможно, если очень повезет, мужем. Мама надеялась, что хотя бы одна из них удачно выйдет замуж, а Талия была слишком поглощена книгами, чтобы проявлять практичность. Но не существовало таких причин, по которым практичность нельзя было бы сочетать с весельем. В конце концов, можно выйти замуж по любви и за деньги.

Одну ночь путешествия они провели в маленькой, но опрятной гостинице, и Калли вспомнила о маме, папе и младших детях не менее полудюжины раз. Но прежде чем она успела поверить, что такое возможно, они снова выехали на дорогу и оказались на окраинах Лондона. Утрамбованная земля сменилась булыжником, фермы – тесно стоящими домами и магазинами. Калли восхищалась красивыми зданиями, мимо которых они проезжали, пока торговцы выкрикивали рекламу товаров. Она даже втайне наслаждалась теснотой на дорогах, задержавшей их прибытие, так у нее появилось больше времени осмотреться, получив неоспоримое доказательство, что они в Лондоне.

Калли надеялась этим же вечером отправиться на бал, но тетя Гармония высказалась против.

– Мы не станем появляться на публике как деревенщины, необходимо обновить гардероб, прежде чем выйти в свет, – сказала она. Но затем испортила эффект своих слов, добавив: – Кроме того, в Лондон еще немногие прибыли, и не стоит вести себя так, будто мы отчаялись.

Калли, как могла, развивала в себе добродетель терпения. В следующие несколько дней они посетили больше магазинов, чем ей возможно было представить: лучших и, как подозревала, самых дорогих модисток, галантерейные лавки, портних и многое другое.

Как только прибыли новые костюмы для верховой езды, девушкам разрешили проехаться верхом в сопровождении грума по Гайд-парку. Они неторопливо следовали за ним по Роттен-Роу вдоль Серпантина, и Калли разглядывала молодых джентльменов, проходивших мимо, приподнимая шляпы, и жалела, что ее не представили кому-нибудь, кому угодно, ведь юной леди неприлично здороваться с молодым человеком, которому она не представлена.

Через неделю после их приезда леди Элфинстоун начала наносить утренние визиты избранным представителям высшего света. Она познакомила девушек с подругами и их дочерями, а потом, пока они не опозорили себя своим поведением, выбрала покровительниц «Олмака», чье одобрение требовалось, прежде чем кому-то из Элфинстоунов или Обри позволили бы войти в бальный зал.

Калли едва могла вздохнуть, когда присела в реверансе перед леди Салли Джерси, хорошенькой шатенкой с приветливой улыбкой. Когда леди Джерси начала говорить – безостановочным потоком слов, который сразу объяснил, почему ее называют «Молчанием», – Калли расслабилась. Эта женщина оказалась не такой устрашающей, как она думала. Талия, как всегда, была очаровательна, и даже Грация, казалось, выставила себя в выгодном свете, ограничившись короткими, не вызывавшими возражений замечаниями о погоде и, к счастью, не о привычках какого-то существа, лебедя или кого бы то ни было.

Еще одна покровительница «Олмака», принцесса Эстерхази, прибыла к леди Джерси в тот момент, когда Элфинстоуны и Обри собирались уходить, и была очень любезна. Она схватила Калли и Талию за руки и соединила их.

– Но вы сестры? Какой очаровательный контраст. Обещаю, о вас заговорит весь свет.

Калли хотела бы, чтобы мама услышала эту похвалу, и сделала мысленную пометку, чтобы рассказать об этом в следующем письме домой. Она проигнорировала укол тоски при мысли о матери и сосредоточилась на том, что было важно: они с сестрой получили приглашения в «Олмак» – одно из самых эксклюзивных мероприятий светского сезона.

Довольная дневной прогулкой, Калли провела ужин и несколько партий в вист со старшими Элфинстоунами и Грацией, пока Талия царапала стихотворные строчки на листах бумаги. Затем Калли удалилась в свою комнату и начала добросовестно описывать в дневнике события дня, полная решимости не упустить ни одного радостного момента первого сезона, и тут осознала нечто ужасное: за все время их визита она не встретила ни одного подходящего джентльмена.

На следующее утро последовал новый раунд визитов, сначала к миссис Солсбери, старой школьной подруге тети Гармонии. Лакей провел их в салон, со вкусом оформленный в бледно-золотистых и зеленых тонах, и миссис Солсбери томно поднялась со своего места, чтобы обнять подругу. Пожилые женщины отошли к окну и начали болтать, оставив девушек развлекать двух дочерей миссис Солсбери, старшая из которых была замужем за лордом Стэнторпом и привезла с собой маленького ребенка.

Грация и Талия разговорились с младшей, мисс Энн Солсбери, хорошенькой девушкой с тициановскими волосами, которая только начинала свой второй сезон. Калли увидела румяного мальчика, сидящего на полу, и не смогла удержаться и не присесть рядом с ним. Она обожала детей. Тетя Гармония бросила на нее строгий взгляд, но, поскольку кроме них тут никого не было, ничего не сказала.

Калли прикрыла глаза ладонями, а затем раскрыла так, как делала с младшими братьями и сестрами. Мальчик захихикал. Его мама улыбнулась Калли, взглянув сверху вниз.

– Вы любите детей, мисс Каллиопа? – спросила леди Стэнторп. Как у матери и сестры, у нее были рыжеватые волосы и ярко-голубые глаза.

– Калли, пожалуйста… и да, люблю! Это такие забавные булочки, не правда ли? Я помогаю маме с младшими братьями и сестрами, и иногда, если кто-то из женщин в приходе болен, мы с мамой занимаемся их малышами.

– И, возможно, у вас скоро появятся собственные? – Леди Стэнторп лукаво приподняла брови. Калли покраснела.

– Надеюсь, не слишком рано. Я не тороплюсь выходить замуж, хотя с нетерпением жду начала сезона.

– Вы уже бывали на каких-нибудь вечерах?

– Нет. Тетя Гармония не позволила нам, пока не готов гардероб, но завтра мы отправляемся на вечер к Гардинерам.

Малыш подполз к Калли и похлопывал ее по колену, пока она не взяла его на руки. Он был теплым и пах молоком. Он попытался встать на ножки у нее на коленях, и она схватила его пухлые ручки и помогла ему подняться.

– Уверена, вечер пройдет замечательно. У миссис Гардинер всегда лучшие закуски, а обе ее дочери великолепно играют на фортепиано. – Леди Стэнторп добавила: – Думаю, мой брат Генри неравнодушен к старшей мисс Гардинер.

Словно услышав ее слова, в салон, постукивая хлыстом для верховой езды по блестящим высоким ботинкам, вошел молодой человек. Он не отличался высоким ростом, его вьющиеся рыжие волосы были уложены в модную прическу «Брут», а улыбающееся открытое лицо вызывало симпатию.

– Мы только что говорили о тебе, Генри, – сказала леди Стэнторп, и ее улыбка стала шире, а на щеках появились неглубокие ямочки. Она похлопала по дивану рядом с собой.

Молодой человек повернулся к ним в тот момент, когда ребенок на коленях Калли срыгнул, молочно-белая жидкость пролилась на рукав ее платья и потекла по руке.

Калли вспыхнула. Мистер Солсбери – если это действительно был брат леди Стэнторп – являлся, возможно, самым красивым мужчиной, какого она встречала в Лондоне. И вот она здесь, сидит на полу в детской рвоте.

Леди Стэнторп вскочила с дивана и подхватила ребенка, передав его няне, прежде чем последовать за ней из комнаты.

– Ох, Каллиопа. – Тетя Гармония вздохнула. Будто Калли виновата в том, что дети часто срыгивают. Талия встала, но мистер Солсбери оказался быстрее, подойдя к Калли и наклонившись, чтобы предложить руку. Его хватка была крепкой, и он поднял ее так, словно она ничего не весила. Калли, возможно, и хотела бы выглядеть более грациозной, но поклон мистера Солсбери был безупречен, как и носовой платок, который он протянул ей, когда она опустилась на диван, освобожденный леди Стэнторп. Она вытерла руку и промокнула рукав платья.

– Это неразумное дитя проделывало со мной подобное столько раз, что и не сосчитать, – признался мистер Солсбери, садясь рядом с Калли, отчего диванная подушка сместилась под его весом. – И всегда – на мой лучший жилет, будто у него чутье на то, что следует испортить.

У нее неожиданно перехватило дыхание от осознания, что его безукоризненно одетое бедро находится всего в нескольких дюймах от ее. Чувствовал ли он кислый запах попавшей на нее детской слюны? Как бы то ни было, мистер Солсбери казался веселым, и тот факт, что малыш проделывал с ним то же несчетное количество раз, наводил на мысль, что это его не так уж и беспокоило.

– Итак, – сказал он, и в глазах у него появился огонек, не вызывавший доверия, – вы с моей сестрой говорили обо мне перед тем, как мой племянник несчастливо прервал беседу?

Калли снова покраснела. Хотя быть застигнутой за разговором о красивом молодом человеке было не так неловко, как оказаться покрытой детской рвотой, но все же не совсем прилично.

– Мы говорили о завтрашнем вечере у Гардинеров, и ваша сестра сказала, что вы… – Влюблены в старшую дочь Гардинеров. Нет. Она не может сказать подобное мужчине, с которым только что познакомилась. – Любите танцевать.

Миссис Солсбери, сидящая на соседнем диване, спросила:

– Думаете, там будут танцы? Миссис Гардинер обычно не приветствует увеселения на своих вечерах.

Глаза мистера Солсбери, карие с зелеными и золотыми крапинками, остановились на лице Калли.

– Если танцы будут, – сказал он, – сочту за честь потанцевать с вами, мисс Каллиопа.

– О! Я не… – Она замолчала в замешательстве, слишком поздно осознав, что он, должно быть, решил, будто она напрашивается на приглашение, но, если откажется, это будет выглядеть невежливо.

Мистер Солсбери улыбнулся, продемонстрировав такие же ямочки на щеках, что и у сестры, и повернулся к Талии и Грации.

– Я был бы счастлив потанцевать и с вашими сестрами, как только нас представят.

Тетя Гармония тут же поспешила сделать это и добавила:

– Талия и Каллиопа – сестры. Грация – моя дочь, их кузина.

Мистер Солсбери вновь повернулся к Калли.

– Каллиопа – не самое распространенное имя. Кажется, греческое? Значит, ваш отец – ученый человек?

На этот раз ей удалось улыбнуться.

– Папа священник. Он много читает, но я не назвала бы его ученым. Вина за выбор наших имен лежит на маме. Ее отец был ученым. Ее зовут Софрония, ее сестру – Гармония, и они обе решили, что продолжат традицию греческих добродетелей и граций в своих дочерях. Вы уже знакомы с Талией и Грацией, а моих младших сестер, оставшихся дома, зовут Урания и Антея.

– Вот только родители перепутали наши имена, – добавила Талия, – потому что Калли любит веселье, а я более поэтична.

Калли понимала, что Талия всего лишь хочет поддержать ее в разговоре, но невольно задалась вопросом, осознала ли сестра крохотный, словно шпилька, укол в своем замечании, предполагающем, что Талия – серьезна и поэтична, а Калли – пустышка.

– Да, – сказала она, пытаясь спасти ситуацию. – Я остроумна. То есть… не совсем остроумна, поскольку говорить подобное о себе не имеет смысла, но умею заставить людей смеяться… – Калли замолчала в смятении.

Что за чушь она говорит.

– Имя порой может быть обузой, – заметил Генри, любезно проигнорировав неудачный ответ Калли. – Взгляните на меня: предполагается, что «Генри» – благородный лидер, но я, увы, едва ли таков. Трагически неподходящее имя.

«Как Грация», – подумала Калли. Тетя Гармония назвала дочь в честь граций, будто кто-то способен соответствовать подобному имени.

– Все могло оказаться и хуже, – продолжил мистер Солсбери. – Если бы вас назвали Эвтерпой или Терпсихорой.

Она рассмеялась.

– Воистину, ужасная судьба! Когда у меня появятся дети, у них будут простые, обыкновенные имена, с которыми они смогу жить так, как захотят.

Улыбка мистера Солсбери стала шире, его большие, привлекательные глаза оставались прикованы к ее лицу.

– Не то чтобы я много думала о том, чтобы завести детей, ведь я еще не замужем, и хочется выйти замуж прежде, чем заводить их… – «Прекрати нести бред», – яростно приказала себе Калли. Учитывая ее промах с танцами, а теперь еще и это, мистер Солсбери, вероятно, решит, что она добивается предложения. А она едва с ним познакомилась. Все ее манеры, казалось, забылись.

И от нее действительно сильно пахло скисшим молоком.

Когда тетя Гармония проходила мимо к окну, Калли потянула ее за рукав.

– Мы уже можем уйти? – прошептала она, указывая на испачканное платье. Она знала, что ведет себя грубо, но испорченный наряд и близость мистера Солсбери делали ситуацию невыносимой.

– Через минуту, дорогая. Сперва я должна попрощаться с миссис Солсбери.

Пока тетя разговаривала с подругой, мистер Солсбери предпринял последнюю попытку вовлечь Калли в разговор.

– Как вам Лондон, мисс Каллиопа?

Боже милостивый, и почему он так старался? Неужели не видит, что она хочет уйти? Или если не уйти, то хотя бы быть оставленной в покое?

– Очень понравился.

Мистер Солсбери явно ждал, что она даст объяснение. Когда она не сделала этого, он добавил:

– И что вам особенно нравится в Лондоне?

«Вы», – пронеслось в голове у Калли. Нет, так не пойдет. Она пыталась придумать что-то.

– Дамские шляпки. И… эм, солнце.

Мистер Солсбери задумался, отчего морщинка на его лбу стала глубже, и Калли вжалась в диван. Вероятно, теперь он считал ее не только неотесанной, но и глупой. Дамские шляпки? Солнце? Ее четырнадцатилетняя сестра Антея смогла бы ответить более элегантно.

Талия, сидевшая в кресле рядом, поджала губы. Калли знала это выражение: ее сестра отчаянно пыталась не рассмеяться. Над ней.

Можно уже уйти?

Наконец, тетя Гармония закончила разговор с миссис Солсбери. Калли никогда еще не была так рада, когда прощалась с новыми знакомыми. Она вскочила, присела в реверансе перед хозяйкой и бросилась к двери, когда кто-то схватил ее за руку.

Это был мистер Солсбери.

– Было приятно познакомиться с вами, мисс Каллиопа.

– Я оказала вам честь, – ответила Калли.

Услышав сдавленный смешок Талии, она осознала сказанное. Ее лицо вспыхнуло.

– То есть вы оказали мне честь. Вы оказали мне честь. – Она собрала то, что осталось от ее достоинства, пулей вылетела из салона и побежала по лестнице к входной двери. Натянула короткий жакет на промокший рукав и вышла, чтобы ждать у экипажа.

Когда они усаживались, Талия сказала:

– Похоже, мистер Солсбери произвел на тебя сильное впечатление, Калли.

Тетя Гармония просияла.

– О, прелестный молодой человек! Он бы прекрасно подошел тебе, Каллиопа.

«Мистер Солсбери не прикоснется ко мне и десятифутовым шестом», – подумала Калли. Ей пришлось осадить тетю прежде, чем та попытается устроить новые неприятные встречи.

– О, пожалуйста, не надо сватовства, тетя. Я только приехала. Полагаю, мистер Солсбери достаточно хорош, но не думаю, что мы подходим друг другу.

Талия смотрела на нее, широко улыбаясь, будто знала, что сестра лжет. Калли отвернулась, устремив взгляд в окно, и скрестила руки на груди, хотя тугой крой жилета делал это затруднительным. Она жалела, что уже слишком взрослая, чтобы исцарапать сестру. Или по-детски надуться.

«Начинай так, как хочешь закончить», – всегда говорила мама.

Калли вздохнула. Если это действительно так, ее покорение высшего света началось плачевно.

III

Все, кроме меня, любят повес

Грация

В настоящее время астрономам известно, что в последние несколько лет доктор Бринкли, с помощью восьмифутового меридианного круга в обсерватории Дублина постоянно наблюдая периодическое отклонение нескольких неподвижных звезд от их средних положений, убедительно доказал существование у этих звезд годового параллакса.

Джон Понд, «Философские труды Королевского общества»

Примечание Грации: Лондонский сезон, он же ежегодный социальный параллакс, где роль каждого, кажется, меняется при смене точки зрения.

Со своего наблюдательного пункта в вестибюле Гардинеров Грация видела, как ее папа исчез в гардеробе, утопая под горой плащей. Она пожалела, что не может пойти с ним: ей бы больше хотелось исчезнуть в комнате, увешанной верхней одеждой, вдохнуть запах шерсти и горностая и укутаться в тепло и покой, вместо того чтобы стоять под яркой люстрой среди гостей, медленно поднимающихся по лестнице, чтобы поприветствовать хозяев, прежде чем войти в большой салон.

Ее мама наклонилась и легонько ущипнула ее за плечо.

– Стой прямо, дорогая, ты сутулишься.

Грация не могла понять, как можно сутулиться в корсете. Тем не менее она попыталась выпрямиться еще больше и потерла то место между коротким рукавом платья и длинными перчатками, куда ее ущипнула мама. Калли и Талия были одеты так же, но никто из них, казалось, не мерз и не стеснялся. Более пышный бюст Грации, приподнятый корсетом, которого она обычно старалась избегать, вываливался из платья. Хотя мама настаивала, что декольте идеально подходит юной леди, у Грации было столько веснушек, что она стеснялась. Она потянула вырез вверх, но мама поймала ее за этим и покачала головой.

Вот почему Грация предпочитала научные исследования светским мероприятиям. По крайней мере, она знала, что в случае первых не нужно извиняться за то, что взбредет в голову. Ей не хватало светских манер, которых ждала от нее мама, а на этой проклятой юбке было слишком много оборок.

Взгляд Грации снова упал на Калли. Со сжатыми руками и слегка приоткрытыми губами, та походила на ребенка рождественским утром. Грация расправила плечи. Ладно. Она не станет той, кто испортит кузине удовольствие от ее первого выхода в сезоне. Грация страдала весь вечер, ни разу не пожаловавшись, и развлекалась, планируя исследования, которые проведет, приехав домой.

Папа вскоре вернулся, и они поднялись по лестнице. Грация присела в реверансе перед мистером и миссис Гардинер и последовала за матерью и кузинами в переполненный салон. Калли схватила ее за руку.

Грация видела, что, несмотря на энтузиазм, та нервничает, ее кожа была бледнее обычного. Вслед за ними в зал вошла другая семья – тот молодой человек, который на днях напугал Калли, в сопровождении сестер. Как там его звали? Сан… Нет, Солсбери. Взгляд мистера Солсбери остановился на Калли, и его лицо просияло. В ответ та робко улыбнулась и крепче сжала руку Грации.

Солсбери подошли, поболтали с ними о чем-то и отправились в глубь зала. Хватка Калли на руке Грации ослабла.

– Никогда еще мужчина так не нервировал тебя, – заметила она.

Кузина вздохнула.

– Знаю. Прошу, давай больше не будем говорить об этом. Это деморализует.

Мама и Талия оказались втянуты в разговор со знакомой, но Грация решила не присоединяться к ним. Мама внушила ей, что она не должна находиться на светских мероприятиях без сопровождения, но ведь они с Калли могут сопровождать друг друга? Грация направилась к столику с закусками, потащив кузину за собой. Еда всегда поддерживала ее, когда она чувствовала себя неловко в компании, и давала возможность занять руки и провести время.

Папа преградил ей путь, за его спиной стоял темноволосый мужчина. Незнакомец был одет строго, в белую рубашку, жилет в тон и черный сюртук, оттенявший его загорелую кожу. Ни один из тех ярких цветов, которые, казалось, обожали представители высшего общества, но Грация смутно припоминала, как Калли объясняла, что по-настоящему искушенные джентльмены избегают цветных оттенков в одежде.

Папа сказал:

– Мистер Левесон, могу ли я представить вам свою дочь и ее кузину? Грация Элфинстоун и Каллиопа Обри.

Калли издала странный сдавленный звук. Когда Грация взглянула на нее, глаза той были широко распахнуты. Вероятно, она узнала это имя, но, поскольку оно не появлялось регулярно ни в одном из научных журналов, за которыми следила Грация, она понятия не имела, кто это.

Мистер Левесон склонил голову, а Калли и Грация присели в реверансе.

Папа продолжил:

– Мы с отцом мистера Левесона общались, пока он прискорбно не оставил нас несколько лет назад. Он был, как говорится, настоящий набоб[1] – нашел состояние и супругу в Индии.

Мистер Левесон поджал губы, его взгляд скользнул поверх головы Грации. Он явно желал гибели ее отцу, хотя она не могла сказать почему, то ли ему было скучно в его компании, то ли не нравилось, когда о его жизни рассказывали незнакомцам.

В любом случае она чувствовала, что начинает заводиться. Как смеет этот джентльмен так пренебрежительно относиться к ее папе? Он ничего не знал о них и, казалось, не хотел знать.

– Вы очень богаты, мистер Левесон? Как и ваш отец? – спросила она, распахивая глаза и надеясь, что выглядит невинной, а не одержимой. – Должно быть, это очень приятно, если избавляет вас от необходимости проявлять вежливость.

Калли ахнула, а папины брови сошлись на переносице. Но ее слова возымели должный эффект, заставив мистера Левесона обратить на нее внимание.

– И почему я должен стараться быть вежливым, – спросил он, – когда ваш отец представляет меня, рассказывая, откуда я родом, и упоминая доходы моего отца?

– Разве не принято, представляя кого-то в обществе, указывать на что-то контекстуальное, откуда человек родом, чем занимается? Представление предполагает возможность более длительного общения, и в этом случае может быть полезно узнать что-то о человеке, с которым вас знакомят. В данном случае я рада контекстным сведениям и вашему ответу, он говорит о том, что это – не то знакомство, которое я хотела бы продолжить. Доброго дня, мистер Левесон.

Она начала поворачиваться, когда его голос остановил ее.

– Как удобно для вас, мисс Элфинстоун.

Нахмурившись, она обернулась.

– Боюсь, я не совсем понимаю.

– Использовать моральное превосходство в качестве щита, прикрывая им свои предубеждения. Довольно удобно.

– Мои что? – Она шагнула к нему, смутно осознавая, что Калли пытается схватить ее за руку. – Это вы, сэр, отмахнулись от нас, как от чего-то неинтересного, едва нас познакомили. Без сомнения, потому, что мой отец недостаточно важен и богат для вас, а я – не бриллиант чистой воды.

Улыбка, промелькнувшая на его губах, была неприятна.

– Разве, будучи представленной мне и узнав, что я – англо-индиец, вы не сочли себя оскорбленной? Гораздо безопаснее выразить презрение к моему поведению, нежели признать предвзятое отношение к моей расе. Вы не первая англичанка, которая делает подобные заявления.

Грация глубоко вздохнула, тщательно взвешивая ответ.

– Мне неприятна не раса, которую никто не волен выбирать, но манеры, которых вы придерживаетесь. И поскольку этот разговор никому из нас не доставляет удовольствия, предпочитаю закончить его. Хорошего дня, мистер Левесон.

С решимостью, которую не вполне ощущала, Грация взяла отца под руку, Калли – за руку и потащила обоих прочь от мистера Левесона.

– Грация! – воскликнул отец, когда они оказались вне пределов его слышимости. – Как ты могла так говорить с мистером Левесоном?

– Он был груб, – ответила Грация, смущенная теперь, когда ее эмоции стихли. Ей никогда не удавалось долго сдерживать гнев. Мистер Левесон вел себя грубо, но ее поведение едва ли можно высоко оценить, и это раздражало ее больше, чем его грубость. Предубеждена ли она против него, узнав, что его мать была индианкой? Она так не думала, но, как ученому, ей следовало внимательнее изучить собственную реакцию.

– Грация, ты хоть знаешь, кто это? – спросила Калли. – Мистер Левесон – самородок. Он молод, но повсюду вызывает восхищение своим вкусом. Его называют новым Красавчиком Браммеллем. Даже принц-регент высоко отзывается о нем. Оскорбишь его, и тебе лучше не показываться в обществе.

Чувство вины кольнуло ее. После всех усилий мама не переживет, если Грация испортит свои перспективы в первый же вечер в свете. С другой стороны…

– Хорошо, – сказала она. – Если все надежды для меня потеряны, мама не станет настаивать, чтобы я вела бессмысленные вежливые беседы, и я смогу вернуться домой.

Папа похлопал ее по руке.

– Уверен, до этого не дойдет. Я поговорю с мистером Левесоном, извинюсь и объясню, что ты всего лишь защищала меня.

– Я бы не хотела, чтобы ты делал это, папа. Извиняться должен он, а не ты.

Но отец не захотел слушать. Он пробрался сквозь толпу к мистеру Левесону и начал что-то говорить. Однако тот не обращал на него внимания. Его взгляд был прикован к Грации, и от выражения его лица у нее по телу пробежала дрожь.

Она отвернулась. Отвратительный человек. Пусть погубит ее, если может. Ей наплевать на него, на все, что бы он ни сказал и ни сделал.

Грация направилась к столику с закусками, забыв о намерении остаться с Калли. Несколько приятных минут она провела, изучая выбор, прежде чем остановиться на изящно оформленном шоколаде. Пока сладость растекалась по ее языку, она почувствовала себя в целом намного лучше. И взяла еще одну шоколадку.

– Мисс Элфинстоун?

От удивления она едва не подавилась. И обернувшись, почувствовала, как жар разливается по лицу.

Мистер Левесон стоял перед ней, протягивая бокал с лимонадом, и улыбался. Сердце Грации странно затрепетало. С его стороны было решительно несправедливо выглядеть настолько красивым. Если бы жизнь строилась на справедливости, лицо человека отражало бы его сердце, и девушки знали, каких мужчин стоит избегать, едва взглянув на них. В конце концов, ядовитые животные часто обозначают себя цветом, погремушками или как-то иначе. Почему не люди?

Грация отвела взгляд от мистера Левесона в поисках Калли или отца: кого-нибудь, кто спас бы ее от этого разговора. Но кузина разговаривала с мистером Солсбери, а отец лишь ободряюще улыбался, стоя в нескольких футах от нее.

Грация взяла предложенный лимонад. Ей отчаянно хотелось выпить бокал до дна, лишь бы избежать разговора с мистером Левесоном, но она боялась, что, если попробует, тот скажет что-нибудь предосудительное, отчего она втянет лимонад носом и остаток вечера проведет, снедаемая унижением, мучаясь от жжения в носу. Хотела бы она, чтобы ее рассуждения об унижении и горящем носе основывались на чистой теории, но, к сожалению, это было не так.

Мистер Левесон стоял, разглядывая ее. Его взгляд скользнул от ее макушки – неужели волосы уже растрепались? – к бледно-розовому платью, на выборе которого настояла ее мама. Легкая гримаса отвращения искривила его губы, и гнев зажегся у нее внутри. Ей стало интересно, что не понравилось ему больше: чрезмерные оборки на платье или она сама. Как смеет он пытаться заставить ее почувствовать себя ничтожеством?

После долгой паузы мистер Левесон спросил:

– Ваш отец сообщил, вы хотели мне что-то сказать?

Грация сжала губы. Папа предполагал, что она извинится, без сомнения. Но она не станет этого делать. Лучше умереть.

– Я уже высказала вам все, что хотела, сэр. – Она очень осторожно отхлебнула лимонад, и приличия заставили ее добавить: – Спасибо за угощение.

– Очень хорошо, – ответил он. – Но признайтесь, вы намеренно желали оскорбить меня? Если не из-за моей расы, то, возможно, из-за статуса? Есть те, кто считает своим моральным долгом пренебрегать людьми моды, будто изысканность одежды свидетельствует о нищете души.

Грация невинно распахнула глаза.

– Вы – человек моды? Признаюсь, никогда не слышала о вас до сегодняшнего вечера.

Он громко расхохотался. От этого звука по телу Грации пробежала восхитительная волна, хотя она безжалостно подавила желание улыбнуться.

– О, очень хорошо, мисс Элфинстоун, – сказал он. – Примите ли вы мои извинения за проявленную грубость и позволите начать наше знакомство заново?

Грация заколебалась. В мистере Левесоне было нечто привлекательное, когда он не вел себя грубо, а ей не хватало друзей в Лондоне. Но нельзя было забывать, что в первые же минуты знакомства он пробудил в ней все самое худшее.

Мистер Левесон улыбнулся.

– Ну же. Большинство находят меня приемлемым. Мне даже говорили, что моя дружба может придать определенную привлекательность чьей-то репутации.

Это решило все. Если и было что-то, чего Грация терпеть не могла – хотя на самом деле ее много чего раздражало, – так это тщеславия, числившегося в ее списке ненависти под номером один.

– Боюсь, это невозможно, сэр.

Прохлада скользнула по его лицу, стирая всякую мягкость.

– Нет? Прошу вас, скажите почему?

– Мне не нравятся богатые красивые мужчины. – Грация пожалела об этих словах, едва они сорвались с ее губ. Ей следовало закончить разговор и уйти подальше от мистера Левесона.

– О, так вы действительно находите меня красивым? Очень великодушно с вашей стороны. – Его глаза блеснули. – Интересные у вас принципы. Многие в высшем свете ставят внешность и богатство среди приоритетов.

Грация собиралась завершить разговор. Но не смогла удержаться от ответа.

– Значит, эти люди дураки. Почему красивая внешность, то, что в равной степени можно отнести к удаче и наследственности, ценится так же высоко как то, что требует настоящих усилий? Красота увянет, деньги потеряются, но добрый характер – это то, на что можно всегда положиться. – Она заставила себя встретить его насмешливый взгляд. – И, к сожалению, вы и подобные вам привыкли, что перед вами заискивают за качества, которых вы недостойны, поэтому с пренебрежением относитесь к тому, что могло бы принести вам и вашей будущей супруге наибольшее счастье – воспитанию характера. – Ей пришло в голову, что он, возможно, уже женат, и в таком случае она только что оскорбила и его, и его жену. Ах, и пусть. Она намеревалась смирить его гордость и теперь не отступит.

Вокруг послышались ахи. Они вдвоем, кажется, собрали аудиторию. Грация не могла заставить себя взглянуть на отца, увидеть его неодобрительное лицо среди слушателей.

Но мистер Левесон не казался ни разъяренным, ни даже оскорбленным. Легкая улыбка играла в уголках его губ… довольно изящной формы, хотя Грация и не собиралась обращать на них внимания.

– Вы оказали мне честь, открыто дав мне оценку. Позвольте отплатить вам тем же. Вы гордитесь, что вы – разумная девушка, даже с характером. Поскольку вы не отличаетесь ни умом, ни красотой, вы считаете, что никто не может быть настолько одарен. Но поверьте, мисс Элфинстоун, многие в высшем свете представляют собой нечто большее, чем красивый фасад, и с вашей стороны было опрометчиво делать столь поверхностные предположения.

Затем небрежно, будто не сразил ее только что своей речью, мистер Левесон выбрал шоколадку, отправил ее в рот, кивнул Грации и ушел. Ахи вокруг превратились в смешки, собравшиеся вокруг люди смеялись его ответу. И над ней.

Грация моргнула. Она спровоцировала своей прямотой такую реакцию мистера Левесона, отчего ей стало стыдно. В зале сделалось слишком жарко и тесно. Ей требовался воздух. Перед глазами все расплывалось, она поставила бокал и пошла к французским дверям, выходящим в сад. Она не доставит мистеру Левесону – или кому бы то ни было – удовольствия видеть, как она плачет.

IV

Безумное, плохое и опасное знакомство

Талия

Вы в Лондоне теперь, огромном море,

Которого приливы громогласны и в то же время глухи,

На берег изрыгает он обломки и все же воет, требуя еще.

Однако что за клады таит в своей глуби он, посмотри!

Перси Биши Шелли

Лондон оказался совсем не таким, как ожидала Талия.

Ее первое настоящее событие в сезоне, первая возможность встретиться и пообщаться с величайшими умами, но все, что они обсуждали: ужин, погода и чудовищно неприличное платье, в котором появилась леди Как-Ее-Там, подошедшее бы девушке лет на двадцать моложе. Хотя Талия видела эту даму и была совершенно уверена, что тетя Гармония сказала бы, что подобное платье решительно не годится для юной леди. Сама Талия восхищалась смелостью этой женщины носить то, что ей нравится.

Она поговорила со знакомыми тети и встретила несколько новых лиц, но никто из них ее не вдохновил. Даже поэт, которому ее представили, разочаровал ее – бросив какую-то чушь о ее лице и предложив лимонад.

Короче говоря, Талия скучала.

С немалым облегчением она заметила высокую фигуру Адама Хетербриджа и помахала ему. По крайней мере с Адамом у нее состоится разумный разговор.

– Нравится твой первый вечер? – спросил он, обойдя группу пожилых женщин. – Гардинеры должны гордиться собой. Тут не протолкнуться.

– О, прошу, не нужно разговоров о вечере. Или о еде. Или о погоде, – взмолилась Талия, оглядываясь вокруг. Тетя Гармония увлеченно беседовала со знакомой и не стала упрекать племянницу за то, что она плохо отозвалась о вечере. – Это все, что я слышу сегодня. Расскажи что-нибудь о том, что изучаешь. Поделись мыслями.

– Моя бедная Тудли, – сказал Адам, смеясь. – Неужели ты думала, будто золотое лондонское общество станет тратить время на обсуждение современных идей.

– Кто-то должен. Где-то.

– Несомненно. Но едва ли в бальной зале, и определенно не с юными незамужними леди. Когда ты станешь модной молодой матроной, но сейчас….

– Какая неразрешимая головоломка. Я должна выйти замуж, чтобы найти кого-нибудь, кто мог бы вразумить меня, но как смогу выйти замуж, если меня так никто и не вразумил? Может случиться, что я закончу с каким-нибудь дураком.

– Не могу представить столь ужасной участи. Твой ум очевиден для любого, кто тебя встречает, и только полный дурак сделает предложение руки и сердца той, кто намного умнее его, и настолько большого дурака ты сразу разглядишь, так что ты в полной безопасности.

– Кажется, никогда ты еще не говорил мне что-то настолько приятное, Адам.

– Наслаждайся. – Он смотрел на нее, слегка улыбаясь. – Принести тебе лимонада?

– Нет, – сказала она с легким отчаянием. – Один поэт уже предлагал мне лимонад.

– Ты действительно в ужасном положении, если поэт не в силах предложить тебе ничего лучше, – заметил Адам. – О чем бы ты хотела поговорить? Я перечитывал речь королевы Елизаветы к войскам в Тилбери. Помнишь, много лет назад мы читали ее вдвоем?

– Как могу забыть? Мы поспорили из-за нее, и ты два дня не разговаривал со мной.

Талия всегда восхищалась королевой, которая держалась независимо даже с величайшими умами своего времени: Эдмундом Спенсером, Уильямом Шекспиром, сэром Филипом Сидни и Мэри Сидни – и сохраняла трон, не нуждаясь в короле.

– Ты решил, что она поступила глупо, привлекая внимание к своей женственности, когда сказала: «Знаю, что у меня тело слабой, немощной женщины, но сердце и дух – королевские».

– А ты говорила, что многие солдаты уже считали ее слабой потому, что она женщина, так почему бы не признать это и не подчеркнуть нечто более важное, ее мужество, не уступающее мужскому.

– Она называла себя принцем, – сказала Талия. – Напомнила им, что она – их король перед Богом, и они обязаны повиноваться ей.

– Но она не была королем… она была королевой.

– Имеет ли значение титул или тот, кто за ним стоит? Она оставалась суверенной правительницей Англии.

– И женщиной, – сказал Адам.

– Считаешь, это умаляло ее достоинства? – спросила Талия, и в ней вспыхнул знакомый огонь спора. – Я бы сказала, ей приходилось быть умнее и сильнее, потому что она знала, ее будут недооценивать.

– Ты говоришь о Елизавете или о себе? – спросил Адам.

Талия покраснела. Он никогда не узнает, каково это, быть молодой женщиной, которую недооценивают из-за ее пола и потому, что она молода и хороша собой. Но она не хотела обсуждать это с Адамом, поэтому сказала:

– Ты ошибался тогда, ошибаешься и сейчас.

Он улыбнулся.

– Если соглашусь, что ошибался… и продолжаю это делать, признаешь, что тебе уже не скучно?

Она невольно улыбнулась.

– Очень хорошо, мне больше не скучно. Но как меня характеризует то, что я предпочитаю хороший спор с тобой общению в обществе?

– Как человека с хорошим вкусом. – Адам, слегка нахмурившись, оглядел зал. – Черт возьми, здесь слишком много людей, чтобы кого-то разглядеть. Я хочу найти нескольких старых приятелей по Оксфорду, познакомлю тебя с ними, если только смогу. Не могу обещать, что они будут спорить с тобой так же хорошо, как я, хотя, думаю, они тебе не наскучат.

Талия с сожалением посмотрела ему вслед. Ее тетя была погружена в беседу, и Талия не собиралась присоединиться к ней, но не могла и оставить ее. Молодой женщине не полагалось разгуливать на таких вечерах по залу без сопровождения. Она остановилась в замешательстве, пытаясь понять, как улыбаться, чтобы никто, глядя на нее, не пожалел ее из-за того, что ей не с кем поговорить.

Легкое прикосновение к руке заставило Талию обернуться. Рядом стоял мужчина… высокий, почти как Адам, с лицом, черты которого были такими поразительными и изящными, что Талия могла лишь смотреть. Будто один из мастеров эпохи Возрождения, Микеланджело или Донателло, нарисовал его по своим эскизам.

– Прошу прощения, – тихо произнесло видение. – Знаю, что не подобает заговаривать, когда нас не представили друг другу, но я случайно услышал ваш разговор. Я восхищен вашей энергичной аргументацией и понял, что мне очень хочется узнать ваше имя.

Талия замерла. Что-то сильно влекло ее к этому незнакомцу, и дело было не только в том, что он являлся самым привлекательным мужчиной, которого она когда-либо встречала. Но она знала, что скажет тетя Гармония о ее разговоре с джентльменом, которому ее не представили.

Тетя, однако, продолжала шептаться, прикрывшись веером, и не обращала на Талию ни малейшего внимания. Какими бы сплетнями она ни делилась, они, вероятно, были стоящими.

Незнакомец продолжил.

– Вы кажетесь разумной девушкой… слишком разумной, чтобы следовать нелепому обычаю. В конце концов, что такое знакомство на вечере, как этот? Предположительно, все присутствующие приглашены хозяевами, так что какие могут быть возражения против того, чтобы мы познакомились? Намекать, что нам не следует разговаривать без представления, – оскорбить вкус хозяев, равно как и наше собственное суждение.

Талия выпрямилась, отвечая на улыбку, затаившуюся в его темных глазах. Прежде она не очень задумывалась об этом, но он был совершенно прав. Это не то же самое, что заговорить с неизвестным человеком на улице.

– Талия Обри, – сказала она, протягивая руку в перчатке.

– Джеймс Дарби, – ответил он, крепко пожимая ее. Не слишком сильно, но и не слишком вяло. Что-то вспыхнуло в Талии от его прикосновения.

– Вы из Лондона, мистер Дарби?

– Я родился во Флоренции, но получил образование здесь, в Англии, у дяди, который стал моим опекуном после смерти отца, в поместье в Сассексе. Так что я не лондонец, хотя к настоящему моменту неплохо знаком с этим городом. А вы? Я бы предположил, что вы не из Лондона, иначе сразу бы поняли, что в моем акценте нет истинно-лондонского звучания.

– Я из Оксфордшира, – призналась она. – Значит, вы изучаете акценты, мистер Дарби?

– Ах, это мой старый конек! На самом деле, мисс Обри, я изучаю практически все и делаю это со времен учебы в Оксфорде. Языки, нравы, натурфилософию. Мой дядя предпочел бы, чтобы я посвятил себя одному курсу, но не считаю возможным ограничивать себя, когда мир так увлекателен.

– Каким скучным казался бы мир, останови мы свой выбор на одной ветви идей! Я обнаружила, что очень часто идеи подпитывают друг друга: изучение природы могло бы вдохновить поэта, а слова поэта – вдохновить философа.

Мистер Дарби улыбнулся ей сверху вниз.

– Вы здесь в хорошей компании. Многие из нас предпочитают дебаты танцам, поэзию – позерству. Вы читали последнее стихотворение Перси Шелли «Гимн интеллектуальной красоте»? Оно вышло лишь в январе этого года.

Талия покачала головой.

Она, конечно, знала о Перси Шелли – он изрядно шокировал светское общество, когда сбежал в Европу с дочерью Мэри Уолстонкрафт, Мэри Годвин. Но она не была знакома с его творчеством, так как папа не выписывал литературных журналов.

– Великолепные стихи, – сказал мистер Дарби. – Думаю, вам бы понравились. Шелли утверждает, что красота придает смысл безбожному миру.

Один лишь свет, туманом скрывший горы,

Иль музыка ночного ветерка,

Звенящего, как струны инструмента,

Иль лунный блеск на глади ручейка

Привносит правду в жизни тяжкий сон.

Когда мистер Дарби закончил цитировать, Талия молчала. У него был хороший голос для поэзии: низкий и чистый, и образы, рождавшиеся в стихотворных строках, тронули ее сердце. Но, как дочь викария, она не могла полностью согласиться.

– Вы верите в это? – спросила она. – Несомненно, наш мир достаточно велик, чтобы вместить в себя истины, отличные от божьих. – Их беседа приближалась к ереси, и Талия находила ее более волнующей, чем следовало бы. Но принять идею или возможность – не то же самое, что принять веру, сказала она себе, и, кроме того, она наслаждалась вечером.

– Талия, – позвал Адам, наконец вернувшись в сопровождении невысокого, коренастого мужчины. – Позволь представить моего друга…

Он замолчал, увидев рядом с ней мистера Дарби. Коротко поклонился.

– Дарби. – Тот ответил легким поклоном.

– Хетербридж.

– Талия, могу я поговорить с тобой? – спросил Адам. Не ожидая ответа, он взял ее под локоть и повел прочь, оставив и друга, и мистера Дарби.

Талия выдернула руку.

– Нет причин вести себя так грубо. Что такого ты должен сказать мне, чего нельзя сказать перед мистером Дарби?

– Твоя тетя представила тебя этому джентльмену?

Талия не ответила. Она не хотела лгать Адаму, но не собиралась говорить, что представилась сама, и услышать от него лекцию о манерах.

– Позволь угадаю. Он заявил, что обычай быть представленными друг другу – устаревший пережиток светского общества.

Талия почувствовала легкий укол удивления от того, как хорошо Адам прочитал мистера Дарби.

– Ты его знаешь?

– Он учился в Оксфорде на курс младше. Я знаю его достаточно, чтобы понимать, это не тот, с кем тебе стоит знакомиться, Талия. Он дружит с Байроном, Шелли и прочими из этой компании, и о нем можно сказать то же, что Каролина Лэм сказала о Байроне: «Безумное, плохое и опасное знакомство».

Талия уставилась на Адама. Она никогда не видела, чтобы он с таким пренебрежением относился к кому-то.

– Ты ревнуешь.

Он потер переносицу.

– К Дарби? Не неси чушь. Я не хочу, чтобы ты пострадала.

– Большое спасибо, но я способна постоять за себя. И мне едва ли грозит опасность в заполненном людьми зале в компании тети, дяди, сестры, кузины и более назойливого, чем необходимо, соседа. Я нахожу его хорошим собеседником, вот и все. Если хочешь знать, мы говорили о поэзии.

– Я тоже могу поговорить с тобой о поэзии, – сказал Адам, хотя Талия знала, что он едва ли находил что-то более утомительным, чем придумывание рифм.

– Жил был тюльпан, его звали Дарби,

Он соблазнял собой мисс Обри,

Скользкие речи скрывали жеманство,

Безвкусица – голову морочила ей.

Адам закончил, взмахнув рукой достаточно широко, чтобы привлечь взгляды окружающих. Даже тетя Гармония, казалось, наконец заметила, что что-то происходит, посмотрев на них с напряженным выражением лица.

Несколько противоречивых эмоций боролись в груди Талии. Ей хотелось рассмеяться, но также и возмутиться из-за самонадеянности Адама. Она отказывалась следовать требованию человека, которого знала так долго, такого ординарного, как ее друг.

Талия насмешливо захлопала в ладоши.

– Забудь о церкви, тебе стоит стать поэтом. Ты посрамил даже Вордсворта.

Помолчав, она добавила:

– Хотя, возможно, тебе захочется поработать над рифмами. «Жеманство» и «ей»? Серьезно, Адам.

Теперь он вспыхнул.

– Хорошо, это было нелепо. Я признаю. Но тебе и правда стоит избегать этого человека, и раз меня не хочешь слушать, прислушайся к стихам. – Он поморщился. – Ладно. Я понял. Прекращаю.

Адам отвел ее обратно к своему другу и мистеру Дарби и представил их друг другу. Знакомый Адама мог бы показаться достаточно милым, но в сравнении с мистером Дарби выглядел таким ничтожным, что Талия с трудом запомнила его имя. Они вчетвером вели приятную беседу об истории, хотя в ней и не было того возбуждающего трепета, который она чувствовала тет-а-тет с мистером Дарби. А потом Талия начала думать, что Адаму и его другу пора бы уйти в поисках новых знакомств, но они не оставляли ее, как и мистер Дарби. Талии пришло в голову, что они оба соревнуются, чтобы дольше оставаться в ее обществе.

Наконец, друг Адама поклонился и скрылся в толпе, а Талия решила взять дело в свои руки.

– Адам, у меня пересохло во рту. Не принесешь немного ратафии?

Адам, не горя желанием оказать ей услугу, уставился на нее.

– Но ты никогда не пьешь это пойло. И кроме того, разве ты только что не выпила лимонад?

Она изобразила широкую улыбку.

– Невежливо отказывать даме в просьбе.

– Уверен, мистер Дарби был бы рад принести тебе выпить.

– Я бы… – начал тот.

– Нет, не был бы, – отрезала Талия. – Я попросила тебя, Адам, и, если продолжишь ворчать, я приму это за личное оскорбление.

Он сердито посмотрел на нее.

– Хорошо.

Адам направился к буфету, явно негодуя.

Талия украдкой взглянула на тетю Гармонию, которая наблюдала за Адамом, а не за племянницей. С дерзостью, от которой по телу пробежал трепет, Талия схватила мистера Дарби за руку и потащила его в толпу, подальше от тети и Адама. Она знала, что позже выслушает за это нотации от них обоих, но пока могла пройтись по залу в сопровождении джентльмена, не вызывая скандала.

– Мисс Обри? – спросил мистер Дарби.

– Тс. Если мы хотим избавиться от прозаичного пастора, нужно двигаться быстрее. – Если она и испытывала угрызения совести из-за того, что так грубо обошлась с Адамом в присутствии нового знакомого, все было забыто, когда тот рассмеялся и позволил вести себя дальше.

Вечер, подумала Талия, оказался неожиданно восхитительным.

V

Неосторожности в саду

Калли

Отклонение от приличий едва ли избежит наказания.

Реджина Мария Рош,

из альбома Каллиопы Обри

Испанский стыд волной прокатился по телу Калли. Когда дядя Джон ушел успокаивать мистера Левесона, а Грация – к буфету с решимостью, обычно приберегаемой для занятий естествознанием, Калли хотелось лишь одного – провалиться сквозь пол. Как Грация могла говорить подобное джентльмену, занимающему такое положение, как мистер Левесон! А он – отвечать столь резко. Хотела бы Калли сказать, что Грация не может поступить так, но, по правде говоря, та могла быть катастрофически откровенной.

Со вздохом она отправилась вслед за кузиной. Тетя Гармония хотела, чтобы они оставались вдвоем, и, возможно, Калли сможет предотвратить еще одну катастрофическую встречу.

– Мисс Обри!

Она не успела догнать Грацию, когда увидела Генри… то есть мистера Солсбери, который пробирался к ней сквозь толпу, сестра Энн следовала за ним. Оба сияли, найдя Калли, и она остановилась поприветствовать их. Она украдкой понюхала рукав платья. От нее пахло лавандой и розовой водой: гораздо лучше кислого молока, которым маленький Солсбери облил ее в прошлый раз.

– Вы прекрасно выглядите, – сказала мисс Солсбери.

Калли думала, что выглядит довольно элегантно в платье цвета морской пены с бледно-голубыми нижними юбками – словно мифическое морское существо. Но было приятно, что это подтвердил кто-то, не являвшийся ее родственником.

– И как вам ваше первое лондонское мероприятие? – спросил мистер Солсбери.

«Довольно некомфортно, спасибо Грации и мистеру Левесону», – подумала Калли. И ответила:

– Тут столько людей! Я едва ли кого-то знаю.

– О, прекрасно помню это чувство. Так неуютно бродить по залу, полному незнакомцев, – заметила Энн Солсбери. – Но скрепите сердце… Уверяю, скоро вы будете знать стольких же здесь, как я и Генри.

– И мне хотелось бы, чтобы вы не знали и половины из них, – проворчал ее брат.

Калли рассмеялась, внезапно почувствовав себя намного легче.

– Уверена, что этого не случится. Я нахожу людей симпатичными, едва узнаю их ближе.

– Невозможно. Полагаю, все будет наоборот, – сказал мистер Солсбери.

– Похоже, ты ей действительно нравишься, Генри, – заметила Энн.

– Это потому, что она меня еще не знает, – ухмыльнулся мистер Солсбери. – Но я, должно быть, исключение из собственного правила. Светские дамы меня обожают. Мне часто говорят, что мое присутствие превращает вечер в настоящее зрелище.

– Потому что ты выставляешь себя на посмешище, – с притворной суровостью ответила его сестра, а затем оба Солсбери рассмеялись.

Зависть пронзила Калли, которая видела, как они дружны. Она скучала по шуткам с братьями и сестрами. Она любила Талию, но Талия отличалась серьезным характером, и ее трудно поддразнить, как Энн делала это с мистером Солсбери. Если Талия была не в настроении, это могло лишь оскорбить ее.

– Послушайте, почему у мистера Левесона такой вид, будто он только что надкусил лимон? – вдруг спросил мистер Солсбери.

Веселость Калли испарилась. Она так увлеклась разговором, что забыла приглядывать за Грацией. Она обернулась к кузине и обнаружила, что мистер Левесон оставил дядю Джона и – боже милостивый! – шел к Грации.

Калли, вероятно, следовало что-то предпринять. Присоединиться к кузине, попытаться смягчить раздражение мистера Левесона и помешать откровенным заявлениям Грации. Но ее ноги, казалось, приклеились к полу.

– Боюсь, моя кузина была с ним довольно невежлива, – призналась Калли.

– Невежлива? – эхом откликнулся мистер Солсбери. – С мистером Левесоном? Удивительно, как он не убил ее на месте.

– Это еще возможно, – проговорила Калли, наблюдая, как кузина залилась светло-розовым румянцем, когда мистер Левесон заговорил с ней. Она действительно должна подойти к ним.

– Вашей кузине нужна помощь? – спросил мистер Солсбери, и его насмешливое выражение сменилось серьезным.

Наверное. Калли вздохнула.

– Не думаю, что она поблагодарит вас за попытку защитить ее. Грация любит вести битвы сама.

Она снова повернулась к Солсбери, не в силах смотреть, как кузина навлекает на себя беду. Мистер Солсбери пристально изучал ее, а затем сказал:

– Думаю, умело оскорблять – своего рода искусство. – Он начал рассказывать о недавней экскурсии в галерею одного художника. – Я увидел картину, где Елена спускает на воду тысячи кораблей, и она очень походила на мою тетю Агату. Я так и сказал. У тети было лицо, известное тем, что им пугали детей. Если она и спускала на воду корабли, то лишь те, которые стремились сбежать от нее.

Калли неохотно улыбнулась.

Энн склонилась к ней и произнесла:

– Чего Генри не упомянул, так это то, что художник стоял у него за спиной.

– И он вас услышал? Бедняга!

– В этом нет ничего плохого, – ответил мистер Солсбери. – Я почувствовал себя обязанным приобрести одну из его проклятых картин, и, скажу вам, это обошлось мне в кругленькую сумму.

Калли рассмеялась. Неужели мистер Солсбери так внимателен: увидел ее дискомфорт и попытался отвлечь рассказом? Или дело лишь в том, что он не мог оставаться серьезным дольше пары минут?

Ее смех подхватили люди вокруг. Звук распространился по залу и вернулся, становясь громче, и Калли поняла, что подобную реакцию не мог вызвать рассказ мистера Солсбери. О, нет. Она обернулась к кузине и увидела, как мистер Левесон уходит от столика с закусками – выглядя ужасно довольным собой – а Грация бежит к дверям. Казалось, она вот-вот заплачет.

– С вашей кузиной все в порядке? – спросила мисс Солсбери, озабоченно сдвинув рыжевато-золотистые брови.

– Не знаю, – ответила Калли. – Извините, я должна пойти к ней.

На этот раз ей не потребовалось усилий, чтобы протолкнуться сквозь толпу, отделяющую ее от дверей. Беспокойство за кузину придало ей сил. К моменту, как она добралась до террасы, Грация уже исчезла. Но в какую сторону она пошла? От террасы отходили две изогнутые лестницы, заканчивающиеся по сторонам мощенной камнем площади. Сад простирался во всех направлениях, украшенный живыми изгородями и розовыми кустами.

Калли показалось, будто она заметила что-то розовое у высокой живой стены. Грация? Спустившись по лестнице, она позвала ее, но кузина не ответила.

Приглушенный звук рыданий донесся неподалеку. Калли побежала вдоль изгороди, та уходила по направлению к массивной каменной стене, но Калли не могла разглядеть, чем она заканчивалась. Она добралась до стены и вернулась обратно, напряженно прислушиваясь. С террасы донеслись голоса, и она услышала то, что, как подозревала, было не слишком скромным поведением какой-то пары, но рыдания стихли.

Раздвинув заросли, Калли, прищурившись, всмотрелась во тьму. Ей хотелось, чтобы фонари, которые ярко сверкали возле дома, горели и здесь. Она не могла разглядеть кузину. Может, лучше позволить Грации разобраться в своих чувствах и самой вернуться в дом? Если она ушла куда-то в глубь сада, это ее выбор, и она вернется, когда захочет.

Нет… Калли не могла поступить так. Будет неправильно позволить кузине бродить по саду одной, но, что более важно, нехорошо оставить ее в одиночестве, когда она так расстроена.

Калли прошла вдоль изгороди еще несколько шагов.

– Грация?

До нее донеслись легкие всхлипы. Было что-то печальное в этом звуке, в том, каким тихим он был, будто кто-то старался, чтобы его не услышали и не подняли на смех.

Сердце Калли сжалось. Она бы никому не позволила плакать в одиночестве.

Она вновь вгляделась в темноту. Казалось, звук доносился из-за кустарника, но трудно было сказать наверняка. Там. Калли почти не сомневалась, что видела розовый проблеск ткани. Что ж, если кузина смогла пробраться туда, то и она сможет.

– Я иду, Грация! – Расправив плечи, Калли протолкнулась сквозь живую изгородь, выбрав место, где ветви казались более редкими, и их было легче проломить.

Прутья царапали ей лицо и цеплялись за платье. Она вошла глубже и остановилась. Она не могла продраться дальше, пойманная будто в ловушку. Она застонала и попыталась ретироваться. Но крепко застряла. Ее рукав запутался так, что она не могла пошевелить плечом, и тонкие, полупрозрачные юбки оказались в крепком плену. Что-то острое вонзилось ей в зад.

Черт бы все это побрал.

– Грация! – позвала она громким полушепотом, не осмеливаясь кричать, чтобы кто-нибудь не нашел ее в столь затруднительном положении. – Грация!

Никакого ответа. Действительно ли она пряталась в этих зарослях, или Калли только показалось? Она попыталась высвободиться, но преуспела лишь в том, что еще крепче поймала себя в ловушку.

Калли выругалась – отборными словами, позаимствованными у брата Фредерика. Тетя Гармония упала бы в обморок, узнав, что племяннице знакомы такие выражения, не говоря уже о том, что она использует их.

Звук приближающихся шагов резко затих.

– Тут есть кто-то?

Калли застыла. Она не переживет, если ее найдут в столь унизительном положении.

Несколько долгих мгновений она не дышала, но затем порыв ветра пронесся сквозь живую изгородь, и веточки защекотали ей нос.

У нее вырвался оглушительный чих.

– Тут кто-то есть.

Прутья возле ее лица раздвинулись, и Калли обнаружила, что смотрит в широко распахнутые глаза Адама Хетербриджа, лунный свет отражался в его очках. Она вздохнула с облегчением, испытывая счастье оттого, что видит знакомое лицо, и готова была расцеловать его. Адам мог насмехаться над ее затруднительным положением, но никогда не выставил бы ее на позор перед лондонским обществом.

То есть на самом деле она не хотела его целовать. Просто у нее закружилась голова от благодарности.

Внезапно она вспомнила. Однажды в детстве она играла в прятки с Талией, Грацией, Фредериком и Адамом. Она так хорошо спряталась под большим цветущим кустом, что никто не мог ее найти. Но потом остальные отвлеклись на что-то – она не помнила, что именно – и забыли о ней. Именно Адам вспомнил первым, он раздвинул кусты, услышав ее плач, и обнаружил, что она дрожит вся в слезах, а затем помог ей выбраться и отнес домой на спине.

Несколько месяцев после она считала его самым замечательным человеком на свете. Но потом, конечно, они подружились с Талией, и Калли тихо отказалась от поклонения своему герою. Забавно… она почти забыла об этом.

– Калли? Что, черт возьми, ты тут делаешь?

Она вздохнула.

– Ищу Грацию.

– А Грация… прячется в живой изгороди? Это слишком даже для нее.

– Мне показалось, я ее видела. Но должно быть, ошиблась.

Адам начал осторожно распутывать ветви, пытаясь высвободить из них нежный шелк ее платья. Калли вздрогнула, услышав треск рвущейся ткани.

– И волосы запутались, – сказала она, после чего его руки в перчатках скользнули по ее шее к темным кудрям, высоко собранным на голове. Его пальцы нежно касались ее кожи, вызывая странный трепет. Несколько ловких движений, и ее голова была свободна.

После долгих минут работы, когда Адам отстранил от нее часть веток, она оказалась почти на свободе. Но что бы ни держало короткий пышный рукав платья, оно отказывалось поддаваться.

– Тебе придется потянуть, – сказал Адам. – Я буду отгибать ветви, насколько смогу.

Не без усилий Калли выбралась из живой изгороди. Никогда раньше она не была так счастлива стоять на мощеной дорожке и чувствовать, как неровные камни впиваются в грязные и исцарапанные подошвы туфель. Бедный рукав порвался и беспомощно свисал с плеча. Она надеялась, что горничная тети Гармонии сможет его починить.

Адам взял ее за руку, и она вновь поразилась его росту: она не доставала ему даже до плеча.

– Нам придется незаметно провести тебя назад в дом. Если доберешься до дамской комнаты, там могут найтись нитки и ножницы, чтобы подшить рукав. Я найду Талию, чтобы она принесла тебе накидку на случай, если платье нельзя будет починить.

Калли покачала головой.

– Рукав слишком порван, чтобы привести его в порядок за пару минут. – Она задумалась. – Вероятно, мне лучше вернуться домой. Не хочу, чтобы меня видели в таком виде.

– Тогда я найду твоих тетю и дядю и тихое место для тебя, где ты сможешь дождаться экипажа.

– Спасибо. – Калли попыталась улыбнуться Адаму, но ее губы дрожали. Она не будет плакать. Дрожь пробежала и по телу.

Адам сбросил фрак и протянул его Калли. В этот момент их прервало фырканье. Это было очень красноречивое фырканье, сумевшее передать и раздражение, и порицание. Адам в рубашке и жилете и Калли со свисавшим с плеча оторванным рукавом обернулись на звук. Веточка выпала из волос Калли и упала к ее ногам.

Ее полный ужаса взгляд остановился на потрясенном лице женщины, стоявшей перед ними в шелковом головном уборе, который предпочитают матроны. Миссис Драммонд-Баррел была не только одной из патронесс «Олмака», но, по слухам, и самой требовательной из них. Ее взгляд метнулся от растрепанных волос Калли к ее разорванному и помятому платью, а затем к рубашке Адама. Нетрудно было догадаться, к каким выводам пришла леди: Адам и Калли скандально целовались в саду.

– Прошу прощения, – ледяным тоном произнесла миссис Драммонд-Баррел. Она развернулась, ее длинные юбки зашуршали.

– О, господи, – пробормотал Адам.

Калли быстро заморгала. Их мог бы найти кто угодно, но… пропуск в «Олмак», который тетя Гармония добыла с таким трудом, наверняка будет аннулирован. И что скажут о ней? Об Адаме?

Правила диктовали, что молодая незамужняя девушка никогда не должна оставаться наедине с джентльменом – за исключением мест и обстоятельств, где они находились бы у всех на виду, например в парке или следуя в открытом экипаже. Это якобы предотвращало интимную близость до брака, и малейшее подозрение, что эти установления были нарушены, хотя бы одним недозволенным поцелуем, могло с позором отправить молодую женщину обратно в деревню, поскольку сплетни о ней разлетались со скоростью лесного пожара, и все двери для нее закрывались.

Калли должна была все исправить.

Она побежала вслед за известной покровительницей.

– Миссис Драммонд-Баррел? Пожалуйста, это не то, что вы подумали.

Знатная дама остановилась и повернула голову. Статуя могла бы быть более приветливой.

– Поскольку мы не представлены друг другу, вам нечего мне сказать. А поскольку вы явно отличаетесь распутным поведением, смею заверить, мы никогда не будем представлены.

Она продолжила идти к дому.

– Я пыталась найти кузину! Она была расстроена, и я решила, что она плачет, спрятавшись в изгороди, – сказала Калли тонким от отчаяния голосом.

Миссис Драммонд-Баррел не обратила на нее внимания. Выпрямив спину, леди продолжала медленное шествие к дому.

Адам снова попытался вручить Калли фрак, но она отпихнула его, будто, отказавшись, могла изменить то, что только что случилось. Ее руки покрылись гусиной кожей. Сердце в груди сжалось. Она уже слышала, как скандальные сплетни доходят до леди Джерси, которая не станет молчать.

Но, возможно, миссис Драммонд-Баррел не узнает, кто она? В конце концов, в саду темно, и, как та заметила, их не представили друг другу.

Калли задрожала.

Адам нахмурился.

– Ну же, ты замерзаешь. Уверена, что не хочешь надеть фрак? По крайней мере, он прикроет твое платье.

– Но начнут сплетничать… – Калли запнулась.

– Сплетничать станут в любом случае, – сказал он. – Так почему бы не позволить себе немного комфорта?

Калли взяла фрак, набросив на плечи. Стало тепло, и она почувствовала себя немного лучше, будто фрак был броней против страхов, начавших заполнять ее разум. От него приятно пахло бумагой, чернилами и чем-то слегка мускусным, запах принадлежал исключительно Адаму. Фрак ощущался как ободряющие объятия.

Они были почти у дома, когда Калли услышала, как ее окликнули.

– Мисс Каллиопа? Это вы?

Встревоженная, она повернулась на голос. Одна из подруг тети Гармонии – пухленькая вдова средних лет, чье имя Калли не могла вспомнить, – махала ей, торопливо догоняя.

– Каллиопа, дорогая моя, вы все это время находились в саду? Может, вы видели… о, это такой шок, возможно, мне не стоит рассказывать. – Но глаза женщины ярко сверкали нетерпением, и история полилась рекой. – Миссис Драммонд-Баррел только что прогуливалась по саду и застала молодую пару ин флагранти[2]. Представьте, они настолько забыли о приличиях, что обнимались на дорожке у всех на виду. Каково! – Ее последнее восклицание прозвучало одновременно оскорбленно и с удовлетворением, будто этот скандал был конфеткой, которую можно посмаковать.

Калли не знала, что значит «ин флагранти», но заметила окаменевшее лицо Адама, и ее сердце дрогнуло. Что бы это ни означало, это было плохо. Неужели эта дама пошла в сад в надежде застать скандальную пару, чтобы пополнить свой запас сплетен?

Адам покровительственно положил руку на спину Калли и попытался увести ее.

– Если извините нас, мэм, мисс Обри неважно себя чувствует, и я должен проводить ее к тете.

Леди моргнула, ее взгляд стал холоднее, когда она, наконец, заметила растрепанные волосы Калли и фрак Адама, наброшенный на плечи девушки.

– О, мисс Каллиопа… – выдохнула она, и в ее тоне прозвучало восхищенное понимание. – Конечно. Я позову вашу тетю, хорошо?

«И разнесешь по пути сплетню, злобная гарпия», – подумала Калли. Но разве у нее оставался выбор? Тетина подруга могла бы остаться с Калли, пока не уйдет Адам, но Калли не думала, что сможет вынести ее назойливые расспросы, замаскированные фальшивым сочувствием.

– Спасибо, – сказал Адам, и женщина бросилась к дому. Он помог Калли дойти до скамейки и сел рядом.

Она хотела лишь насладиться своим первым вечером и помочь Грации. Справедливо ли, когда что-то невинное и великодушное воспринимается как нечто грязное? В горле у нее защипало, и она крепко обхватила себя руками, чтобы сдержать слезы.

Сидящий рядом Адам неуверенно приобнял ее. Калли на мгновение напряглась, а затем расслабилась в его объятиях. Ее уже подозревали в том, что она обнимала его гораздо более интимно, так что могло ли стать хуже? Она нуждалась в утешении. Но старалась не замечать, как приятны объятия Адама, как хорошо от него пахло. Это были лишь объятия брата, такие подарил бы ей Фредерик.

– Все будет хорошо, Калли, – сказал Адам.

Калли не поверила ему.

Холодный ветерок откинул спутанные волосы с ее лица. Впервые с тех пор, как она приехала в Лондон, она пожалела, что вообще покинула дом.

VI

Дело принципа

Грация

Глубоко убежденный, что любая попытка прояснить часть естественной истории встретит благосклонный прием, я рискнул представить на рассмотрение Королевского общества несколько наблюдений относительно способов размножения Hirudo Vulgaris.

Джеймс Роулинс Джонсон, «Философские труды Королевского общества»

Примечание Грации: является ли ухаживание обязательным условием перед размножением у пиявок? Или подобные ритуалы относятся к более развитым видам?

Грация заметила, что никто в экипаже не вел себя как обычно. Калли свернулась калачиком в углу рядом с Талией, будто, если станет еще меньше, сможет исчезнуть. Талия крепко обнимала сестру и успокаивающе бормотала ей что-то. Но время от времени замолкала, и ее взгляд смягчался от каких-то мыслей. Напротив Грации, скрестив руки на груди и мрачно сжав губы, сидела мама. Даже папа не клевал носом, как это бывало после светских раутов, а хмуро смотрел на жену.

А Грация… ей было невыносимо думать, что она не смогла совладать с собой. Сначала ссора с мистером Левесоном, потом – слезы в саду.

Неужели лондонское общество так повлияло на всех?

По крайней мере, ей не придется снова разговаривать с мистером Левесоном. После скандала этим вечером, без сомнения, он будет счастлив избегать ее до конца сезона. После бегства из бального зала Грация нашла каменную скамью в глубине сада за живой изгородью, образующей подобие лабиринта. Как только слезы высохли, а жар сошел с щек, она начала чувствовать неловкость из-за своего бегства. И прокралась обратно в бальный зал, надеясь, что никто не заметил ее отсутствия.

Вернувшись, Грация поняла, что что-то не так. Она не могла найти родителей, но слышала, как шепотом повторяли имя Калли и «скандально», хотя и представить не могла, что кузина могла сделать. Много лет Калли с нетерпением ждала дебюта, в первый вечер сезона она не стала бы подвергать опасности свою репутацию. Затем Грацию нашел отец и сказал, что Калли плохо себя чувствует, и они должны немедленно ехать.

Грация повернулась к сидевшей рядом Талии.

– Что случилось?

Калли издала резкий всхлип, а Талия покачала головой и склонилась к сестре.

– Мама? – спросила Грация.

– Ш-ш-ш, – ответила та. – Не время, дорогая.

Не время для чего? Когда будет время? Грация хотела, чтобы правила, регулирующие общество и взаимодействия между людьми, следовали той же упорядоченной логике, что и законы, управляющие естественным миром. Некоторые установления сформулировала для нее мать: молодая леди в Лондоне никогда не должна появляться одна на публике, не должна рисковать и ходить по Сент-Джеймс, где расположено множество мужских клубов. Таким рекомендациям Грация могла следовать, хотя и не понимала, зачем они необходимы. Но она понятия не имела, почему нельзя говорить о том, что расстроило Калли.

К тому моменту, как они добрались до дома, Грации не терпелось отправиться в свою комнату, найти самую толстую научную книгу, какую только могла предложить их скудная лондонская библиотека, и прогнать неприятные воспоминания о вечере. Однако она не могла с чистой совестью сделать это, пока кузина все еще была так расстроена. Когда родители отправились в кабинет о чем-то посовещаться, она последовала за Талией и Калли по лестнице в коридор перед их спальнями. Калли перестала плакать, но шмыгала носом.

– Калли, ты в порядке? – спросила Грация.

– Очень мило с твоей стороны задавать этот вопрос сейчас, – ответила та.

Грация нахмурилась в замешательстве.

– Я пыталась спросить раньше.

– Но ты не беспокоилась об этом, когда сломя голову убежала в сад. Не думала, что кто-то может последовать за тобой?

Почему люди не могут говорить прямо?

– Ты пошла за мной?

– Да, и запуталась из-за тебя в живой изгороди. Адаму Хетербриджу пришлось спасать меня, а потом миссис Драммонд-Баррел нашла нас и решила… О, это катастрофа.

Грация вспомнила свои страдания в темном уголке сада, и ее захлестнуло чувство вины. Она была так поглощена собой, что пропустила драму, разыгравшуюся неподалеку. Хуже того, из-за нее Калли попала в беду.

– Тебе необязательно было следовать за мной.

– Ты плакала, – сказала Талия. – Конечно же, Калли пошла за тобой. С тем же успехом можно размахивать перед быком красной тряпкой. Калли всегда откликается на чужую беду.

– Мне жаль, – сказала Грация, осторожно кладя ладонь на руку Калли. Она не знала, что делать с сильными эмоциями, своими или чьими-то еще. Было гораздо легче обдумать происходящее, чем прочувствовать.

Калли отстранилась от нее.

– Если бы ты не повздорила с мистером Левесоном, ничего бы этого не случилось!

Грация моргнула от неожиданного логического кульбита.

– Грация не виновата, – примирительно сказала Талия. – Не больше, чем ты. Ты всего лишь хотела помочь ей, а она хотела защитить дядю Джона.

Грации стало интересно, что именно кузина услышала от ее папы. Или, что еще более важно, от мамы.

– Очевидно, что виновата миссис Драммонд-Баррел, распространившая сплетню.

– Да, – ответила Грация чуть более горячо, чем того требовали обстоятельства. – Виновата миссис Драммонд-Баррел. Смерть тиранам!

Калли рассмеялась сквозь слезы.

– Не пытайтесь утешить меня.

– Хорошо, не будем, – ответила Талия. – Пойдем, я уложу тебя в постель. Без сомнения, к утру ситуация прояснится.

Грация проводила сестер взглядом до комнаты Калли и старалась не замечать облегчения от того, что Талия взвалила на себя тяжесть эмоционального расстройства Калли. Она пошла к себе в комнату и зажгла пару свечей на письменном столе, затем устроилась в кресле и начала листать последний номер «Философских трудов Королевского общества». Через несколько минут она забыла обо всем, унижения и дискомфорт вечера спали с нее, как кожа со змеи.

Одна статья особенно привлекла ее внимание: отзыв на новейшую книгу французского натуралиста Ламарка «Естественная история беспозвоночных». Текст рецензии был представлен Обществу в феврале, незадолго до приезда Элфинстоунов в Лондон, автором значился некто Л. М. Рецензент в целом тепло отозвался об идее Ламарка о постоянной изменчивости видов в сторону усложнения, хотя и предостерегал того от уклона в сторону алхимических принципов, отдавая предпочтение новой химии Лавуазье.

Грация перечитала статью во второй раз, что-то бормоча себе под нос. Она читала книгу Ламарка и не согласилась ни с алхимическими принципами, на которых он основывался, ни с его основным тезисом. Почему изменение видов должно идти к усложнению? Да, в целом так и есть, но стоило взглянуть на лингвистику, на то, как упростилась английская грамматика со времен древнеанглийского, чтобы увидеть, что природа часто благоволит эффективности. Эффективность необязательно означает сложность. Ван Левенгук открыл множество видов животных, которые процветают, несмотря на то, что являются простыми организмами.

Загоревшись желанием по пунктам опровергнуть отзыв Л. М., Грация начала делать пометки в записной книжке, которую держала под рукой. Она писала, пока не погасли свечи, пока она не забыла о Калли и мистере Левесоне и в целом о Лондоне.

Она надеялась провести утро в уединении в своей комнате, заканчивая набросок письма, которое начала в ответ на обзор Л. М. Она никогда не видела себя ученым такого масштаба, как мужчины, чьими словами пестрели страницы журналов. Они получили другое образование, и к тому же она была женщиной. Но надо же с чего-то начинать. Возможно, если ее опровержение получится достаточно убедительным, у нее хватит смелости отправить письмо – под соответствующим псевдонимом, конечно, который скроет ее пол.

Но за завтраком все ее планы растворились, как сахар в воде. Хорошенькое личико Калли было бледным и несчастным, и она ковырялась в еде вместо того, чтобы есть. Утро, очевидно, не принесло ясности. Затем мама спустилась вниз, чтобы с румянцем на щеках и стальными нотками в голосе объявить, что утро они проведут в гостиной, принимая посетителей.

Испуг Грации, вызванный несчастьем Калли, сменился замешательством: мама представила прием гостей актом неповиновения. Но кому или чему она бросала вызов, Грация не могла догадаться.

Когда они устроились в гостиной, Грация вновь принесла извинения. Она сомневалась, что понимает, почему тот эпизод вчерашнего вечера был так ужасен, поэтому сосредоточилась на том, что не вызывало сомнений.

– Прости, Калли, – сказала она. – Это я должна была застрять в той изгороди, а не ты.

– Это не твоя вина, – сказала кузина, но в ее голосе не хватало убежденности.

Талия нетерпеливо покачала головой.

– Неважно, кто там оказался. Это все – глупое недоразумение. Калли не сделала ничего плохого.

Но мама возразила:

– Все не так просто. Общество придает большое значение внешнему. И это… это действительно выглядело неподобающе. Но мы с твоим дядей поговорили и придумаем, как все уладить.

– То есть Калли может быть порочной, но пока она скрывается, это приемлемо? – спросила Талия.

– Если общество настолько поверхностно, почему нас должно волновать его мнение?

Мама вздохнула.

– Я привезла вас, девочки, в Лондон в надежде, что вы найдете подходящих мужей. Ваша мама надеется на меня. И хотя да, иногда общество может быть поверхностным, его мнение имеет значение. Если свет сочтет, что репутация Калли подорвана, то это коснется не только ее, но и всех вас могут посчитать запятнанными. Вы не сможете познакомиться с подходящими джентльменами, если вам запретят посещать вечера.

Грация нахмурилась. А что вообще значит «подходящий муж»? Состоятельный? Знатный? Если бы ей предстояло выйти замуж – что она считала маловероятным, – ей нужен был добрый мужчина, обладающий некоторым остроумием.

– Но это же смешно, – сказала Талия. – Мы не животные, которых можно купить и продать на рынке тому, кто больше заплатит… Мы – женщины с сердцем, умом и волей и заслуживаем, чтобы нас ценили по нашим достоинствам, а не только за внешность или репутацию.

– Думаю, сестра дала вам больше свободы высказывать свое мнение, чем это было бы полезно. Надеюсь, в обществе ты не станешь говорить так свободно! – ответила мама. – Что ты предлагаешь, Талия? Бросить вызов всему? У нас нет такой власти. Даже твой дядя, имеющий место в парламенте, не смог бы сделать это.

– Я не собираюсь бросать вызов, – тихим голосом сказала Калли. – Я только хотела, чтобы меня приняли, ходить на вечера, иметь поклонников и танцевать.

Мама похлопала ее по руке.

– И все это будет, дорогая. Мы начнем принимать посетителей и покажем, что нам за тебя не стыдно.

Талия фыркнула. Грация подумала, не покажется ли бессердечной, если будет читать научный журнал. Несмотря на искреннюю заботу о кузине, светские беседы казались ей утомительными. Но когда она потянулась за журналом, мама поймала ее взгляд и покачала головой. Грация уронила руки на колени.

Они стали ждать.

Через час Калли сказала:

– Никто не придет. Со мной покончено.

– Еще рано, – ответила мама.

– Если люди не могут оценить тебя, несмотря на глупые слухи, значит, они ненастоящие друзья. – Талия скрестила руки на груди.

Они подождали еще немного. Мама не остановила Грацию, когда та положила журнал себе на колени и начала читать.

Прервавшись на легкий ланч, Калли попросила разрешения удалиться к себе в комнату.

– Я устала, тетя Гармония, и чувствую, что начинается головная боль.

Пока мама хлопотала над Калли, Грация и Талия вернулись в гостиную, следуя маминому приказу. Талия сразу прошла к письменному столу и взяла перо, а Грация возобновила чтение, время от времени прерываясь, чтобы сделать пометку на полях журнала.

Наконец, Талия рассмеялась и развернулась на стуле.

– Разве мы не странная пара? Я не верю, что твоя мама это имела в виду, когда отправляла нас ждать посетителей. Предполагается, что мы должны сидеть тихо и чинно, занимаясь шитьем или вышивкой. Теперь у меня на пальцах чернильные пятна, а ты… над чем это ты работаешь?

– Письмо. Я думаю. Для «Философских трудов».

– О! – в голосе Талии прозвучало удивление. – Не знала, что ты собираешься публиковаться.

– Ну, ученые должны в какой-то момент, если хотят делиться своими идеями. Я не планировала в этом сезоне, но прочитала нелепую статью, которая заслуживает реакции, так почему бы не откликнуться мне? – Грация пожала плечами. Ей была невыносима мысль, что кузина высмеет эту идею.

Талия ответила не сразу, поэтому Грация спросила:

– А над чем ты работаешь? Еще одно стихотворение?

– Да, но слова идут не так, как мне хотелось бы. – Она скорчила гримасу, что рассмешило Грацию, и именно в этот момент дверь гостиной открылась.

– Мистер Левесон, – объявил Диллсуорт.

Грация выронила журнал. Она в ужасе уставилась на высокую элегантную фигуру, появившуюся в дверном проеме позади дворецкого.

Когда Талия присела в вежливом реверансе, Грация вскочила и выпалила:

– Что вы тут делаете?

Едва произнеся эти слова, она пожалела, что не прикусила язык.

На хорошо очерченных губах мистера Левесона заиграла улыбка.

– Полагаю, принято наносить визиты новым знакомым?

– Мне казалось, мы скорее увидимся в а… преисподней, чем у меня дома, – ответила Грация. Черт бы все побрал. Что такого в этом мужчине, что лишало ее всякого такта? Не то чтобы его было у нее много. Запоздало она сделала неуклюжий реверанс и добавила: – Сэр.

Мистер Левесон смотрел на нее, забавляясь.

– Уверяю, ничего столь ужасного не требуется, – вмешалась Талия. – Не хотите ли присесть, мистер Левесон?

Он сел на диван рядом с Грацией, и та немедленно переместилась на соседнее кресло. Ее не волновало, что кузина уставилась на нее широко раскрытыми глазами или что мистер Левесон ухмыльнулся. Она не станет загонять себя в ловушку, находясь в такой близости от него. Грация взяла журнал, но удовольствие от научных идей пропало. Она ограничилась тем, что написала на полях: «Существование модного лондонского джентльмена, у которого на уме лишь мода и лошади, доказывает мою точку зрения: иногда живые существа с течением времени скорее регрессируют, чем прогрессируют».

Дав таким образом характеристику мистеру Левесону, Грация сидела молча, пока Талия вела беседу, достойную похвалы, затронув погоду и детские воспоминания мистера Левесона об Индии, о семье его матери, живущей в Гуджарате на протяжении нескольких поколений.

По мере того как разговор продолжался, в Грации нарастало чувство вины. Папа хотел, чтобы она извинилась, да и ее совесть говорила, что она была не вполне справедлива к мистеру Левесону. Когда в беседе наступила пауза, она вмешалась:

– Я чувствую, что должна извиниться за некоторые вещи, которые наговорила вам вчера вечером. Даже будь это правдой, мне не следовало говорить это вам в лицо.

– Я бы предпочел услышать все в лицо, а не за спиной, – ответил мистер Левесон. – Но приму ваши извинения и отвечу тем же… Боюсь, что был несколько более резок, чем хотел.

Грация покачала головой.

– Вы не сказали ничего, что было бы неправдой. Я действительно отнеслась к вам предвзято, и мне не стоило этого делать. Тем не менее вы не обязаны поддерживать знакомство со мной или моей семьей, когда это доставляет вам так мало удовольствия.

– Мои друзья засвидетельствуют, я не делаю ничего, что не доставляет мне удовольствия, так что можете быть спокойны на этот счет.

Что он хотел сказать? Этот визит принес ему удовольствие?

Его пристальный взгляд задержался на ее лице, прежде чем опуститься на пол. Грация проследила за ним и увидела, что в спешке ее юбки немного задрались, на дюйм или два обнажив лодыжку. Еще одно из социальных правил, которое она не до конца понимала: почему молодой леди дозволительно обнажать часть груди в бальном зале, но выставлять напоказ лодыжки, даже прикрытые чулками, совершенно неприлично.

Но мистер Левесон, казалось, не испытывал ни смятения, ни отвращения. Он слегка улыбался.

Щеки Грации обдало жаром, и она быстрее спрятала ноги под юбкой.

– Может, начнем сначала? – спросил мистер Левесон, поднимая на нее взгляд. – Я забуду прискорбные слова, что вы сказали, если вы забудете то, что сказал я. Мы продолжим непринужденный разговор о погоде, и я сделаю вам комплимент по поводу… – Он снова взглянул на нее и слегка нахмурился. Грация почувствовала, что напрягается. – Вашего очаровательного платья.

Бледно-лимонное дневное платье, которое она надела, было модным и достаточно чистым – на нем не наблюдалось заметных чернильных пятен. Однако это был не самый удачный цвет: каштановые волосы и веснушчатая кожа Грации лучше всего сочетались с насыщенными тонами: золотистым, красновато-коричневым, зеленым и умброй. Но мама сказала, что эти оттенки совершенно не подходят юным леди, и Грация прикусила язык и не стала спорить.

– На ком-то другом оно смотрелось бы очаровательно, – признала она. – Это прелестное платье, но мне не идет цвет, и я не могу убедить маму, что мне не стоит носить оборки.

– Никому не стоит носить оборки, – ответил мистер Левесон. – Но я считаю, что правильный ответ на этот комплимент – «спасибо».

Талия сжала губы, будто сдерживала смех.

– Даже если комплимент – ложь? – Черт возьми, она только что решила быть милой. – То есть спасибо, – добавила Грация, заслужив ухмылку мистера Левесона. – Полагаю, я также должна поблагодарить за удовольствие, доставленное вашим визитом?

– Это откровенный намек закончить этот визит? – Его ухмылка стала шире.

«Да», – подумала она.

– Конечно нет.

– Тогда я задержусь ненадолго. По правде говоря, я пришел главным образом для того, чтобы остановить поток слухов, – сказал он. – Не выношу сплетни, а сегодня в отношении мисс Каллиопы Обри появились самые прискорбные предположения. Я решил, что мой визит может приуменьшить их силу.

Грация украдкой взглянула на кузину, которая больше не выглядела так, будто пытается сдержать смех.

– Почему вы решили, что ваш визит может развеять слухи? – тихо поинтересовалась Талия.

– Когда станет известно, что я навещал вас, свет, возможно, не придаст особого значения этим сплетням. Если я не стану избегать вас, то и многие из приличного общества последуют моему примеру, что бы ни говорила миссис Драммонд-Баррел.

– Значит, вам стало жаль нас? – спросила Талия.

Грация напряглась. Этот джентльмен производил прямо-таки ошеломляющее действие на ее осанку.

– Я бы предпочла, чтобы нас не опекали, но все равно спасибо.

Мистер Левесон сжал губы. Очень красивые губы. Дрожь пронзила Грацию при виде гнева, вспыхнувшего в его глазах.

– Было бы лучше, чтобы я солгал, сказал красивую правду, которая польстила вам? Меня привела сюда не жалость, а сострадание.

– Моя сестра не сделала ничего плохого, – сказала Талия.

Мистер Левесон кивнул ей, и его взгляд смягчился.

– Вам не надо уверять меня в этом. Мое доверие у вас уже есть. Но поскольку мое присутствие, по-видимому, причиняет боль вашей кузине, я откланяюсь.

Как только за ним закрылась дверь, Талия повернулась к ней.

– Грация… я понятия не имела, что ты сделала такое завоевание.

– Если под завоеванием ты подразумеваешь досадную помеху, то да. – Грация вздохнула. Она хотела быть вежливой. Она снова взяла журнал и открыла его на возмутительной статье. Мысли о письме в журнал ослабили прошлым вечером ее разочарование в мистере Левесоне… может, сработает снова.

– Грация… – начала Талия.

Непривычная неуверенность в голосе кузины привлекла внимание Грации. Она подняла взгляд.

– Думаю, я тоже должна перед тобой извиниться, – сказала Талия.

– За что? Ты не оскорбляла меня и не покровительствовала мне.

– Нет, но я была плохой кузиной и еще худшим другом. Когда ты сказала о своем письме в журнал, мне следовало что-то ответить, поздравить или подбодрить. Но моя первая мысль оказалась наполнена завистью, потому что письмо всегда считалось моим умением, талантом, который определяет меня. Я – поэт, ты – ученый, а Калли – домашнее создание. Если ты и ученый, и писатель, то что я?

– Все еще поэт, надеюсь, – ответила Грация. – У меня нет дара к стихосложению. Как бы там ни было, будь я тоже поэтом, это ничуть не умалило бы тебя. Безусловно, мы обе можем творить великие, добрые вещи для мира, ничем не преуменьшая друг друга?

Талия вскочила и бросилась через комнату обнять кузину.

– Я люблю тебя, Грация. Ты меня простишь?

– Только если ты никогда больше не станешь говорить со мной о моем завоевании.

VII

Надвигающаяся катастрофа

Талия

Словами Шелли Лондон – море в бурю,

Уходят волны, открывая дно,

В песке которого сокрыты клады.

Но не боюсь я шума волн, обломков:

Мне право говорить дано с рожденья,

Пусть же услышат голос мой средь волн.

Талия Обри

Талия нашла убежище в гневе. Она уставилась в окно зеленой гостиной, хмуро глядя на мокрые от дождя улицы и прохожих с зонтиками и поднятыми воротниками пальто. По правде говоря, она злилась не на незадачливых людей или погоду, но гнев был проще других чувств, бушевавших внутри.

Она ненавидела высшее общество, которое, казалось, одержимо целью привлечь Калли к ответственности за то, чего она не совершала. Она разочаровалась в тете Гармонии, которая, похоже, считала подчинение нелепым светским правилам единственным возможным путем. И она злилась на себя, потому что не могла придумать действенного способа помочь Калли, как просил отец, и это походило на предательство.

В то утро Талия проснулась с радостным чувством предвкушения, надеясь, что зайдет мистер Дарби. Но все утро и вторая половина дня прошли незаметно, и никто не появился, кроме мистера Левесона и нескольких подруг тети. Талия почувствовала себя глупо из-за бессмысленных надежд, и это сделало ее лишь более раздражительной. Имеет ли значение, что он стал первым мужчиной в Лондоне, с которым у нее состоялся серьезный разговор? Если он не ищет встречи с ней, в городе есть и другие интеллигентные джентльмены и леди… хотя найти их будет довольно трудно, если никто не наносит им визиты, а тетя Гармония отказалась выпускать девушек из дома, пока над ними нависает скандал.

Она завидовала Грации из-за ее будущей публикации, хотя и следовало поддержать кузину. Талия чувствовала себя виноватой, одно раздражающее обстоятельство накладывалось на другое, заставляя ее еще больше страдать.

И где Адам? Он должен был явиться первым, чтобы помочь разработать план, как справиться с этим скандалом. Его отсутствие напоминало абсцесс – болезненный нарыв на десне, который невозможно не трогать языком.

В целом злиться было гораздо проще.

– Жалкие старые стервятники, – произнесла Талия, когда ушла последняя из подруг тети Гармонии. Она не сомневалась, те пришли, только чтобы позлорадствовать и подпитаться страданиями Калли.

– Талия! – сказала тетя вполголоса, но не стала продолжать.

– Это оскорбление для стервятников, – заметила Грация, отрываясь от чтения.

Калли, которая по настоянию тети спустилась в гостиную ближе к вечеру, сказала:

– Мне придется вернуться домой и вечно жить с мамой и папой.

– Конечно, все не так страшно, – успокоила ее Талия, пытаясь подавить вспышку нетерпения. Первой реакцией Калли всегда были слезы, Талия же отличалась упрямством и никогда не сдавалась. Сестра не виновата, что она – не Талия.

– Может, тебе стоит написать письмо миссис Драммонд-Баррел и объяснить все? – Действовать, несомненно, лучше, чем плакать, заламывая руки.

– Нет! – воскликнула Калли. – Я пыталась объяснить все тем же вечером… она сочла это дерзостью. Письмо все только усугубит.

В комнату вошла горничная, неся на серебряном подносе стопку сложенных карточек. Тетя Гармония поблагодарила и начала перебирать их. Она развернула одну, и кровь отхлынула от ее лица. Дрожащими руками открыла вторую, затем третью.

– Тетя? – спросила Талия. – Что это?

– Письмо от леди Джерси, – ответила та. – Аннулирующее пропуск Калли в «Олмак». И другие письма, запрещающие нам появляться на некоторых светских мероприятиях. Конечно, они сформулированы не так прямолинейно, но суть та же.

Калли закрыла лицо руками.

– Если Калли не приглашают в «Олмак», то и меня там не будет, – объявила Талия.

– И меня, – присоединилась Грация.

– Пожалуйста, не вредите себе из-за меня, – сказала Калли. – Я должна одна нести бремя своей ошибки.

Талия гадала, не наслаждается ли Калли втайне этой драмой.

– Уверена, все это уляжется в считанные дни, как только для сплетен найдется новый повод. Если хочешь, я могу придумать, что сделать или сказать возмутительного.

– Умоляю, не надо, – взмолилась тетя Гармония. – Одна опозоренная племянница – это уже больше того, что могут вынести мои нервы. Мы оправимся, вот увидите. – Она устремила многозначительный взгляд на Талию и Грацию. – При условии, что вы двое будете вести себя соответствующим образом и не усугубите ситуацию.

На третий день после вечера у Гардинеров наконец пришел мистер Джеймс Дарби, сразу после утреннего дождя и меньшего, чем обычно, числа посетителей. Накануне тетя Гармония не отпустила девушек даже в церковь. Талия холодно приняла мистера Дарби и букет кроваво-красных оранжерейных роз, решив не показывать, что оскорблена его неспешностью.

Он одарил ее печальной улыбкой.

– Должен извиниться перед вами, мисс Обри. Задержка моего визита, должно быть, показалась невежливой. По правде говоря, я собирался прийти гораздо раньше, но помешали дела, с которыми не мог разобраться вплоть до сегодняшнего дня. Но с тех пор как мы встретились, я думаю о вас каждую свободную минуту.

– Вы очень добры, мистер Дарби. – Талия пыталась подавить внутренний трепет, когда взяла цветы и передала их суетящейся горничной, чтобы та принесла вазу и воду. Талия пригласила мистера Дарби присесть на диван. Тетя и Грация обсуждали что-то в углу, а Калли поднялась наверх с головной болью.

– Приятно увидеть вас снова, мисс Обри.

– И я рада новой встрече, мистер Дарби. – Талия колебалась. Она не была хорошо знакома с ним и понятия не имела, что ему известно о скандале с Калли. Тем не менее он ей нравился, Талия с удовольствием узнала бы его лучше… И она не верила, что дружба может зиждиться на увертках и секретах. Она наклонилась ближе к мистеру Дарби и понизила голос, уверенная, что тете не понравится то, о чем она собиралась спросить. – Вы будете со мной откровенны?

В его взгляде зажглось удивление.

– Это зависит от того, что вы спросите.

– Что говорят о моей сестре? – Возможно, если бы она знала, какие слухи ходят, то поняла бы, как действовать, как защитить Калли.

Удивление в его глазах погасло. Мистер Дарби быстро взглянул на тетю Гармонию.

– Я бы предпочел промолчать. Это не слишком лестно.

– Неужели вы считаете мои чувства настолько хрупкими? Я гораздо крепче, чем вы думаете.

– Очень хорошо. – Он вздохнул. – Ваш дядя покупает газеты? Возможно, будет проще показать вам.

Талия сглотнула. Если история Калли попала в прессу, значит, дела и правда плохи.

– Полагаю, они в библиотеке. Сейчас принесу.

Она извинилась и поспешила по коридору. Библиотека оказалась пуста, и Талия схватила газету, держа ее кончиками пальцев, будто та могла самопроизвольно воспламениться.

Мистер Дарби открыл ее на странице «Свет». Он указал на маленький квадратик текста. Талия прочла про себя.

«Недавний вечер в доме мистера Г. был оживлен застигнутой в саду ин флагранти парой. Личность молодого человека – смеем ли мы называть его джентльменом? – неизвестна, но молодая леди – это мисс О., как говорят – дочь викария, хотя едва ли подобное поведение было усвоено ей дома».

Талию едва не трясло к тому моменту, когда она закончила читать. Из всей этой абсолютной чуши…

– Будь я мужчиной, вызвала бы кого-то на дуэль из-за этой клеветы.

– Если бы вы были мужчиной, мы, возможно, не встретились, и я, конечно, не принес вам цветов, поэтому не могу сказать, что сожалею, – ответил мистер Дарби, откладывая газету в сторону, его пальцы коснулись ее ладони. – Ну же, не стоит беспокоиться из-за этого. Эти нелепые преувеличения свидетельствуют скорее об устаревших моральных устоях автора, чем об этических представлениях вашей сестры.

Талия тоже так думала, пока мистер Дарби не дал свою оценку.

– Может, и так. Но разве вы не видите, насколько это несправедливо? Эту газетенку не волнует личность неизвестного джентльмена, лишь позор моей сестры. Подобные слухи ранят ее еще сильней, потому что она девушка со скромными средствами. Мужчине, находящемуся в компрометирующем положении, нечего бояться. Даже женщина – если она богатая наследница – может пережить скандал. Взгляните на принца-регента, – сказала Талия. – Ему позволены любые экстравагантности, которые погубили бы репутацию женщины.

– И все же у принца есть критики, – заметил мистер Дарби.

– Но эти критики без колебаний пригласили бы его на свои вечера, прояви он малейшее желание прийти.

– Вы, конечно, правы. Чертовски несправедливо, что общество позволяет джентльменам вольности, которые не простительны леди. Но подобные установления не изменятся, пока вы их не измените. Позволив себе поступать как заблагорассудится, не считаясь ни с чьим мнением, помимо собственного.

– Почему именно женщины должны менять общество? Разве на мужчинах не лежит та же ответственность? Если нам обходится дороже поступать так, как захочется, разве не следует разделить часть сложностей?

После трех дней, в которые она чувствовала себя загнанной в ловушку из-за расчетливой осторожности тети Гармонии, этот обмен репликами принес облегчение. По коже Талии пробежал электрический ток.

Мистер Дарби начал отвечать, но голос Диллсуорта заглушил его.

– Мистер Адам Хетербридж.

Талия встала поприветствовать Адама, забыв о разговоре с мистером Дарби из-за охватившей ее радости. Адам был тут, и вся эта неразбериха с Калли больше не казалась неразрешимой.

– Где ты пропадал? – прошептала она, сжимая ему руку.

– Был занят, – ответил Адам. Он не мог встретиться с ней взглядом. Оглядел комнату и замер, когда заметил мистера Дарби. – Где Калли?

– Мы тебя ждали, – сказала Талия.

Адам все же посмотрел на нее. В его взгляде читалось что-то, чего она не смогла понять: твердость и… покорность? Она думала, что знает все его настроения.

– Понимаю. Мне жаль, что я не смог появиться у вас раньше, но сначала требовалось кое-что сделать. Мне действительно нужно поговорить с Калли.

Тетя Гармония послала горничную за Калли, попросив ее убедиться, что у мисс Каллиопы подобающий вид.

Адам отказался сесть, хотя Талия предложила ему, вернувшись на место рядом с мистером Дарби. Мистер Дарби попытался снова вовлечь ее в дискуссию, но Талию она больше не интересовала. Где пропадал Адам? Почему вел себя так странно? Это из-за того, что случилось с Калли? Если так, почему он хотя бы не написал? Он должен был понимать, что его отсутствие в такую минуту ранило их.

Наконец, появилась Калли, и если ее прическа не отличалась обычной аккуратностью, невозможно было винить ее в этом. Она, казалось, не удивилась, увидев Адама, горничная, вероятно, предупредила ее. Она сделала несколько шагов по комнате и остановилась, ни на кого не глядя.

– Могу я поговорить с тобой? – спросил Адам.

Когда Калли не шелохнулась, он добавил:

– Наедине?

Калли кивнула, глядя почти так же несчастно, как Адам. Они вдвоем вышли из комнаты.

Нет.

Внутри Талии, казалось, все похолодело. Она могла придумать лишь одну причину, по которой Адам настаивал на личной беседе с Калли, и только одну причину, по которой тетя Гармония позволила это.

Он собирался сделать предложение.

Но из всех глупых идей эта не могла быть единственным выходом из затруднительного положения. Талия знала, что мечты Калли о будущем не включали Адама, а Адам не желал жениться на Калли. Он искал жену, которая поощряла бы его ученые занятия и бросала вызов его идеям. Ее сестра же нуждалась в том, кто заботился бы о ней и дал ей уютный дом. Они оба будут несчастны.

Мистер Дарби задал Талии вопрос, и она ответила наугад, мыслями она была в другой комнате, с сестрой.

Через несколько минут тетя выскользнула за дверь. А когда вернулась, на ее лице играла кошачья улыбка: высокомерная и самодовольная. Ни Калли, ни Адам не присоединились к ним.

Талия нахмурилась, в ней зарождалось беспокойство.

– С вами все в порядке, мисс Обри? – спросил мистер Дарби, изучая ее с тревогой.

Талия почти забыла о госте.

– Со мной все хорошо, – ответила она. – Но, боюсь, с моей сестрой – нет. Прошу извинить, я должна навестить ее.

Мистер Дарби не настаивал, чтобы она осталась, за что она была благодарна, но, выходя из комнаты, она чувствовала на себе его взгляд.

Все наладится, сказала себе Талия, торопливо поднимаясь по лестнице в поисках сестры. Вероятно, она неправильно поняла ситуацию, и Адам сообщил Калли какие-то важные новости.

Почему же она тогда чувствовала тяжесть внутри, будто вот-вот разразится катастрофа?

VIII

Признавая препятствия

Калли

Супружеский союз, если он заключен на основе уважения и привязанности, безусловно, самый счастливый, он сделает вас самыми уважаемыми и самыми полезными членами общества.

Наставления для женщин, из альбома Каллиопы Обри

Калли последовала за Адамом в маленькую розовую гостиную: тесную, неудобно расположенную и темную комнату с единственным узким окном, которой семья почти не пользовалась. Она прошла к окну и посмотрела вниз, на конюшни за домом.

Адам остался стоять в центре гостиной. Она спиной чувствовала его взгляд. И знала, о чем он хотел спросить, знала, каким должен быть ее ответ, и хотела оттянуть время. Она потерла руки, ощущая, как покалывает муслин дневного платья. Почему тут не развели огня?

– Калли, – начал Адам и остановился. Тишина, повисшая между ними, ощущалась обремененной смыслами. Хотя, возможно, подумала Калли, поморщившись, беременность – не лучшая ассоциация, учитывая ее затруднительное положение.

Калли, наконец, повернулась. Она не могла больше откладывать неизбежное, а Адам не уйдет, пока не поговорит с ней. Он был сама верность.

– Адам, – эхом ответила она.

Его лицо было бледным и осунувшимся, словно в последние несколько дней он спал ненамного больше, чем она.

Он шагнул к ней и взял за руки. Его рукопожатие оказалось теплым и согрело ее замерзшие пальцы.

– Каллиопа Обри, окажешь ли ты мне честь, став моей женой?

Адам не отпускал ее ладонь, и она была рада этому. Его вопрос не стал неожиданностью, но все же комната закачалась вокруг Калли, и без его поддержки она бы упала.

– Понимаю, это не то, чего ты хотела. – Он был настоящим джентльменом, чтобы сказать, что это не то, чего хотел он, но Калли знала это. Адам хотел Талию, всегда хотел ее. – И мне жаль, что не смог приехать раньше, но твои дядя и тетя подумали, что будет лучше, если я официально попрошу у твоего отца твоей руки.

Калли сглотнула и отстранилась. Адам разговаривал с ее отцом. Прутья ловушки, казалось, смыкались вокруг.

– Ты оказываешь мне большую честь, – ответила она, запинаясь, пытаясь собраться с мыслями.

Она надеялась в этом сезоне или в следующем «удачно выйти замуж», найти богатого и влиятельного мужчину, которого смогла бы полюбить, того, кто заставил бы ее сердце петь, кто смотрел бы на нее так, как ее папа спустя столько лет все еще смотрел на жену. Улыбка мистера Солсбери, его ямочки на щеках неожиданно вспомнились ей, и сердце сжалось.

Она не хотела выходить замуж потому, что к этому ее вынудили слухи. Она не хотела выходить замуж за человека, который собирался стать викарием, как ее отец, не обладая ни богатством, ни положением, которое мог бы предложить своим детям. Она не хотела выходить за Адама, влюбленного в ее сестру.

Он покачал головой.

– Это не та честь, которую ты заслуживаешь. Прости. Знаю, что это несправедливо. Но хочу поступить правильно. Я всегда уважал тебя, я нежно люблю вашу семью и сделаю все, что в моих силах, чтобы ты была счастлива.

«Уважал тебя». Едва ли это то признание в любви, которое Калли жаждала услышать.

– Но Талия…

На его лице появилось отчужденное выражение, которое означало, что Калли сказала слишком много.

– Талия никогда не будет относиться ко мне так, как я хочу. Мы оба это знаем.

Вероятно, он прав. Адам был уютным знакомым… но недостаточно волнующим для Талии.

– Я могла бы вернуться домой. Уехать в деревню на год или два, прежде чем попробовать снова. – Калли слышала отчаяние в своем голосе.

– Боюсь, что нет, моя дорогая. – Тетя Гармония проскользнула в гостиную, услышав последнюю фразу. Она пересекла комнату, встала рядом с племянницей и обняла ее за плечи. – Миссис Драммонд-Баррел обладает значительной властью в обществе и долгой памятью. Какой бы ни была правда – и я тебе верю, – важно не это. Но то, что ею кажется, во что люди предпочитают верить. Только посмотрите на бедную мисс Томпсон. Прошел слух, будто она поцеловала младшего сына лорда Эйнсли, и, когда он не сделал ей предложения, никто больше не хочет жениться на ней. Думаю, тебе стоит принять предложение мистера Хетербриджа. Он приятный молодой человек из хорошей семьи, и я склонна полагать, он способен сделать тебя настолько счастливой, насколько разумно надеяться.

– Я приложу все усилия, – сказал Адам.

Тетя нежно сжала Калли в объятиях.

– Боюсь, у тебя всего два пути. Если хочешь быть принятой в высшем обществе, ты должна вступить в брак, хотя и вашей помолвки достаточно, чтобы заставить критиков замолчать. Но если это предложение действительно неприятно тебе, придется вернуться домой. Возможно, удастся найти кого-то в деревне, далекого от лондонских новостей и скандалов, кто мог бы взять тебя в жены.

Калли отстранилась от тети и обхватила себя руками. Она не собиралась сдаваться, не тогда, когда сезон только начался.

Еще меньше ей хотелось возвращаться домой, выходить замуж за невежественного дурака, который «мог бы взять ее в жены».

Тетя Гармония добавила:

– И, знаешь, это касается не только тебя. Твоя репутация повлияет на то, что станут думать о Талии. О Грации. Наши приглашения в «Олмак» уже аннулированы, равно как и другие.

Калли сглотнула. Ей казалось, она задыхается. Свой позор она могла стерпеть. Но как просить пожертвовать собой двух людей, которых любила больше всего на свете? И когда новости дойдут до Оксфордшира, это причинит боль родителям. Это может повлиять даже на сезон Антеи, хотя до него еще как минимум три года. Лучше принести в жертву собственное счастье, чем счастье тех, кого она любит.

Она глубоко вздохнула.

– Очень хорошо. Поскольку, похоже, у меня нет другого выбора, я согласна.

Тетя взяла ее за руку, похлопав по ней.

– Хорошая девочка. Как у замужней женщины, у тебя будет больше независимости, и ты сможешь ходить, куда пожелаешь. Тебе это понравится. И знаешь, брак на самом деле имеет мало общего с романтикой. Хорошая дружба часто намного лучше, чем бурная любовная интрига.

Калли почувствовала, что краснеет. Она не хотела думать об Адаме и «бурных любовных интригах». Или той близости, которую требовал брак. Все это казалось неправильным.

Но Адам, смотревший в пол, пока говорила тетя, взглянул на нее со слабым проблеском смеха в глазах.

– Спасибо. Ты сделала меня счастливейшим из мужчин.

– Прошу, не дразни меня, – сказала Калли. Слезы щипали глаза, и она хотела лишь одного – сбежать, пока они не выдали ее эмоций. – Я ведь сказала «да», не так ли?

– Я не… – начал он, но Калли вышла из комнаты прежде, чем успела услышать новую ложь, которую собирался предложить ей Адам.

Калли лежала на постели, уставившись в потолок, и горячие слезы текли по ее щекам, когда кто-то поскребся в дверь. Она поняла, что это Талия, еще до того, как дверь открылась. Никому другому не пришло бы в голову навестить ее так скоро после произошедшего. Тетя Гармония была рада помолвке, Грация, благослови ее господь, еще не скоро заметит, что Калли исчезла.

Кровать прогнулась под весом Талии, ее нежные пальцы вытерли слезы со щек сестры.

– Поздравь меня, пожалуйста. Я выхожу замуж, – сказала Калли.

Слова горчили на языке.

– Значит, Адам все-таки сделал предложение? – Голос Талии изменился, когда она произнесла его имя, и Калли почувствовала глубокое, несестринское удовлетворение. Она всегда считала, что Талия склонна воспринимать дружбу Адама как должное. Так ей и надо теперь, когда она обнаружила, что он не обязан быть ее верным оруженосцем. Калли зарылась глубже под одеяло.

– Сделал. И я ответила «да». Тетя сказала, это – единственный способ заставить сплетни утихнуть.

– Значит, ты выйдешь за него замуж, чтобы спасти свое доброе имя? Калли, ты его не любишь.

Сестра беспокоилась о Калли… или об Адаме?

– А какой у меня выбор? Похоронить себя в деревне?

– Почему тебя так должно волновать, что подумают люди? Почему бы не остаться здесь, пренебрегая их мнением? Что они могут сделать? Не приглашать нас на вечера? Это не должно тебя беспокоить.

Но именно в этом и заключалась проблема. Калли это и правда беспокоило. Она хотела быть частью общества, а не с тоской наблюдать с обочины жизни. Она хотела получить одобрение тети Гармонии и мамы с папой. Хотела, чтобы ее семья была в безопасности и не пострадала от скандала, который она на них навлекла.

– Я не такая храбрая, как ты, – сказала Калли, переворачиваясь набок, чтобы не видеть презрения в глазах Талии. – Как замужняя женщина, я буду обладать большей свободой ходить, куда захочу, делать, что пожелаю. – Она повторяла слова тети Гармонии, хотя и сомневалась, что верит в них, но это было лучше, чем позволить Талии увидеть, в каком жалком она положении.

– И ты заключишь Адама в пожизненную ловушку брака лишь потому, что боишься? Потому что хочешь пойти на несколько глупых вечеров?

Калли выпрямилась и посмотрела на сестру. Она выходила за Адама не столько для того, чтобы спасти Талию и Грацию, сколько чтобы спасти себя, но не призналась бы в этом сестре, если та решила думать о ней самое худшее.

– Адам попросил меня об этом по собственной воле, никто его не принуждал… и я согласилась. Вот. Если тебя это разочаровывает, можешь утешиться мыслью, что могла бы выйти за него замуж в любой момент в последние восемнадцать месяцев, если бы дала ему малейшую надежду. Ты этого не сделала, и теперь он помолвлен со мной, и не притворяйся, будто расстроена из-за моей так называемой трусости, когда больше всего на свете тебя ранит уязвленная гордость, потому что ты больше не можешь претендовать на Адама.

– Не будь такой злобной, Каллиопа Обри. Я лишь пытаюсь помочь.

Талия встала с постели и вышла, хлопнув дверью. Калли подтянула колени к груди и разрыдалась не на шутку, не понимая, какой демон подтолкнул ее напасть на сестру, когда на самом деле ей хотелось, чтобы Талия осталась, обняла ее, солгала в утешение, что все будет хорошо, что Адам полюбит ее сильнее, чем кого бы то ни было, что они все будут счастливы.

IX

Неудобное соглашение

Грация

Факт того, что животные столь высокого класса, как Aves, создают гнезда из собственных выделений, поражает нас, поскольку во всех других странах птицы находят замену этому материалу, чтобы строить гнезда.

Сэр Эдвард Хоум, «Философские труды Королевского общества»

Примечание Грации: Другими словами, яванская ласточка строит гнездо из собственных экскрементов. Стали бы светские невесты так стремиться обзавестись своим гнездом, если бы им пришлось делать то же? Бедная Калли.

В вечер помолвки Калли Элфинстоуны ужинали в тесном семейном кругу.

Обычно Грация находила отдохновение среди родных, поскольку ей не приходилось слишком заботиться о том, что она говорит или во что одета, но в этот вечер она была бы рада гостям – даже одиозному мистеру Левесону. Папа достал особое вино отпраздновать помолвку, но, хотя они с мамой, казалось, были очень довольны объявлением, Калли сидела за длинным обеденным столом рядом с тетей и сверлила покрасневшими глазами тарелку, не говоря ни слова. Грация не слишком разбиралась в любви – она никогда не испытывала нежности ни к одному знакомому джентльмену… но считала, что только что обрученной молодой леди скорее следует улыбаться, чем плакать.

Сидя напротив Калли рядом с Грацией, Талия решительно игнорировала сестру. Она оживленно болтала на любую предложенную тему, но в ее голосе чувствовалась резкость. Все эти разговоры для людей, но не с людьми, приводили Грацию в замешательство. Талия и Калли, должно быть, из-за чего-то поссорились, но из-за чего?

Когда закончили с последним блюдом, и дамы удалились в гостиную, мама Грации попробовала подбодрить Калли, рассказав о покупках, которые они сделают для ее приданого. Калли пыталась собраться с духом и проявить хоть какой-то интерес к узорам, которые ей показывали, но затем икнула, и слезы навернулись ей на глаза.

Грация задалась вопросом, почему люди начинают плакать: какие химические вещества или нервы вызывают выделение слез, и почему они такие соленые, и могут ли слезы когда-нибудь закончиться, как заканчивается кровь, когда ранение слишком сильное. Она одернула себя, когда с уколом вины вспомнила, что ей следует больше беспокоиться о Калли, чем интересоваться жидкостями организма. Иногда ей было трудно сосредоточиться на личном и представить детали, когда абстрактное для нее намного проще и увлекательнее.

Грация хотела присоединиться к Калли на диване, но Талия перехватила ее, подвела к фортепиано и спросила мнение о новой песне, которую разучивала.

Талия сыграла первые несколько тактов яркой, бодрой мелодии.

– Ну, как тебе?

Грация на самом деле не разбиралась в музыке и не могла различить популярных современных композиторов.

– Почему ты не разговариваешь с Калли?

– Думаю, мелодия достаточно хороша, – сказала кузина, добавив еще несколько тактов, – но она повторяется. Возможно, мне не стоит разучивать это.

– Талия. Ты меня слышала?

– Слышала. Но ты не ответила на мой вопрос, и я решила, что мы играем в «игнорируй вопрос».

Грация не считала, что кузина серьезно так думала. Талия давно должна была понять, что Грация не играет в игры.

– Ты все еще сердишься на меня из-за статьи, которую я пишу?

Ее пальцы воспроизвели звенящий аккорд.

– Что? Нет, конечно нет! Кажется, мы давно уладили это.

– Я тоже так думала, но ты выглядишь раздраженной. Я решила, из-за меня.

Талия вновь начала играть, ударяя по клавишам сильнее, чем необходимо.

– Я не злюсь на тебя, Грация.

– Но на Калли? Почему?

Талия посмотрела через комнату на сестру и заговорила нарочито медленно.

– Потому что она решила разрушить не только собственную жизнь, но и жизнь того, кто мне дорог.

Калли, сидевшая рядом с тетей, вздрогнула.

Грация нахмурилась.

– Мне казалось, жизнь Калли рухнет, если она не выйдет замуж. То есть она будет проклята, если сделает это, и проклята, если не сделает?

– Грация, не ругайся, – сделала замечание мама, отрываясь от тетради с выкройками. – Мистер Хетербридж очень добр, поступая правильно по отношению к Калли. Я отправила объявление в «Таймс», и оно должно появиться сразу же. Думаю, как только все получит огласку, мы обнаружим, что нас вновь принимают так, как раньше.

Грация не могла понять, почему объявление в газете примирит всех со скандалом вокруг Калли, но мама, казалось, была уверена в своем заявлении.

Калли резко встала.

– Простите, тетя, но я, пожалуй, пойду спать. У меня болит голова.

– Конечно, болит, – пробормотала Талия, глядя на клавиши. Но через несколько минут после того, как Калли вышла из комнаты, она тоже удалилась, сославшись на усталость.

Грация последовала за кузиной прежде, чем мама успела пригласить ее посмотреть журналы с выкройками. Она поколебалась, не входя к себе в комнату, и постучала в дверь Калли.

– Уходи, Талия, – сказала та.

– Это Грация.

Последовала тишина, а затем:

– Пожалуйста, оставь меня в покое. Я хочу спать.

Грация удалилась на цыпочках и постучала в дверь Талии. Та даже не ответила. Поэтому Грация вернулась в свою комнату, исполнив долг перед кузинами, и придвинула стул к столу. Она заточила перо, подумала минуту и начала писать.

Л. М. не был виноват в том, что ее разочарование – из-за ситуации с Калли, из-за того, что кузины отказывались разговаривать друг с другом, – вымещалось на нем и его рецензии. Пока она писала, вспомнила времена, когда ее робкие попытки заняться научными исследованиями встречались с презрением из-за того, что ей посчастливилось родиться женщиной. Она вспомнила, с какой легкостью мистер Левесон пренебрег ею, потому что общество ценило женщин молодых, прекрасных и невинных, и боже упаси, если у вас нет одного из этих качеств.

Она продолжала писать, вонзая перо в бумагу, пока, наконец, ее разочарование не прошло, и она в изнеможении не упала на кровать.

Объявление о помолвке Калли появилось в «Таймс» два дня спустя, а вместе с ним – и поток посетителей, что означало возвращение в светское общество. Похоже, мама была права: помолвка действительно укрепила их положение в свете. Аннулированные приглашения восстановили не сразу, но мама поговорила с леди Джерси, которая заверила, что ситуация вскоре исправится.

Калли и Талия по-прежнему разговаривали друг с другом не больше, чем того требовала элементарная вежливость, но среди наплыва посетителей их молчание гораздо меньше замечалось. Поток гостей принес с собой мистера Левесона, словно мусор, выброшенный на берег. Когда Диллсуорт объявил о нем, Грация вздрогнула как от укола. Она скучала, слушая обсуждение моды, и, когда ее взгляд встретился с его взглядом, у нее возникло смутное подозрение, что он знал, насколько ей тоскливо.

Он, улыбаясь, пошел к ней через всю комнату. Леди, сидевшая рядом с Грацией, которая, как та надеялась, защитит ее от мистера Левесона, выбрала этот момент, чтобы покинуть ее, оставив место рядом свободным. Он сел в опасной близости от Грации, так что его бедро слегка коснулось ее. Она глубоко вздохнула, отодвинулась на пару дюймов и заставила себя не краснеть от жара, разливавшегося по телу от этого легкого прикосновения. Она взглянула на свои руки и с огорчением увидела, что кончики пальцев испачканы чернилами от работы, которой она занималась утром. Она сжала кулаки.

– А как вы себя чувствуете в это прекрасное утро? – спросил мистер Левесон.

– Чудесное утро, – ответила Грация.

– Да, – согласился он, и в его темных глазах заплясали огоньки. – Но я спрашивал о вас, а не о вашем мнении об этом утре. Хотя, полагаю, будучи должным образом воспитанной английской юной леди, вы бы согласились, что утро прекрасное, даже если бы шел проливной дождь.

– В случае ливня я бы так не сказала, – ответила Грация.

– И все же вы избегаете моего вопроса.

– Предпочитаю говорить о погоде, – откровенно ответила Грация.

Он рассмеялся.

– Очень хорошо. Тогда, может быть, вы прокатитесь со мной? У нас будет довольно времени, чтобы обсудить погоду.

Грация ответила не сразу. Она подозревала, что он из тех элегантных хлыщей, которые сочли бы оскорбительным, если она не сможет оценить их навыки управления экипажем.

К сожалению, ее мама проходила мимо как раз в этот момент.

– Я пригласил вашу дочь прокатиться, леди Элфинстоун, – сказал мистер Левесон, бросив лукавый взгляд на Грацию. – Вы дадите нам свое разрешение?

– Такая честь, мистер Левесон, – выпалила мама. – Уверена, Грация будет в восторге. И мне не придется беспокоиться, в хорошей ли она компании, ведь я прекрасно знаю, вы – член клуба «Четверка лошадей».

Грация понятия не имела, что это значит. Калли бы знала… Она сделала мысленную пометку спросить ее позже.

Мистер Левесон повернулся к Грации и приподнял бровь.

– Это честь для вас, мисс Элфинстоун?

– Должна ли я считать за честь то, что меня повезут как экспонат, выставленный напоказ? – спросила Грация. – Мне говорили, что светские молодые люди правят экипажем лишь для того, чтобы покрасоваться, и в этом случае, я бы сказала, это честь для вас.

Мама ущипнула Грацию за руку, и та поняла, что снова высказалась тогда, когда стоило держать мысли при себе. Она поспешно добавила:

– То есть да, была бы рада прокатиться с вами.

Теперь он откровенно улыбался.

– Что-то мне подсказывает, что ваш первый ответ намного правдивее второго.

– И тем не менее общество не ценит честность в подобных случаях. – Грация бросила взгляд на нахмурившуюся маму. – Некоторые могли бы посчитать это нецивилизованным.

– Я ценю, – быстро сказал он. – Настолько, что надеюсь, вы никогда не станете мне лгать.

И почему, черт возьми, эти слова заставили ее покраснеть?

– Могу с уверенностью пообещать вам, сэр, что никогда не буду вам лгать.

– Грация – очень хорошая девушка, – вставила мама. – Она правильно воспитана.

Грация прикусила губу, чтобы удержаться от реплики, которая могла сильнее огорчить ее мать.

– Превосходно. Теперь, когда все улажено, не скажете ли, есть ли у вас платье янтарного цвета или того же оттенка, что осенние листья?

У Грации не было такого платья. На самом деле ей не удалось убедить маму купить платье именно такого цвета. Помнила ли та об этом?

Мама сказала:

– Хм. Кажется, у моей дочери нет ничего подобного, но есть очень красивые светло-голубые и бледно-розовые платья.

– Очень жаль, – сказал мистер Левесон. – Красновато-коричневые и золотистые оттенки выглядят гораздо выигрышнее на фоне коричневых и кремовых тонов моего экипажа.

Он встал, собираясь уходить.

– Я заеду за вами в субботу.

Леди Элфинстоун проводила его до двери, повторив от имени Грации, как та благодарна. Грация не шелохнулась, но думала о нем даже после того, как он ушел. Будь это любой другой джентльмен, она решила бы, что вопрос о цвете платья продиктован гордостью, желанием, чтобы она надела что-то, что дополняло бы красоту его экипажа. Но, несмотря на приятную внешность, мистер Левесон не произвел на нее впечатления денди, который разъезжает по городу в одежде, подобранной в тон коляске. И сегодня он не казался особо надменным.

Она могла лишь заключить, что он помнил ее замечание во время последнего визита о неудачно выбранном платье. Большинство, видя ее безразличие к прическе и поддержанию вежливой беседы, предполагали, что ей все равно, что на ней надето. На самом деле, ей было не все равно, но поскольку она не обладала правом голоса в таких вопросах, казалось, лучше изображать безразличие.

Тот факт, что мистер Левесон, возможно, видел это, – она помедлила, пытаясь обозначить эмоцию, от которой все трепетало в груди, – тревожил.

А теперь она должна ехать с ним на прогулку. О чем они станут разговаривать, оказавшись тет-а-тет почти на час?

X

Томится женская душа

Талия

Прекрасные девицы с томным взглядом,

Зачем менять вам бальный зал на книги?

Не лучше ль утром принимать гостей,

А не читать труды мужей ученых?

И все ж, лишенная такой опоры,

Томится женская душа,

И нет романтики в теченье будней.

Талия Обри

На третье утро после помолвки Калли, устав от тягостных мыслей и царившего в доме фальшивого веселья, Талия надела платье для прогулки, позвала горничную Ханну и отправилась в книжный магазин Хэтчардса на Пикадилли. Магазин с эркерными окнами, заставленными новыми книгами, начал творить с ней волшебство сразу, как Талия вошла внутрь. Она сделала глубокий вдох: запах бумаги и чернил был одним из ее любимых – и позволила напряжению последних трех дней уйти.

Книгопродавец предложил ей ознакомиться с новейшими романами, но Талия отмахнулась. Если бы она хотела романов, она с тем же успехом могла остаться дома. И Калли, и тетя Гармония в основном получали все самое свежее из подписной библиотеки, тетя Гармония любила готические истории, а Калли – современные романы, такие как «Мэнсфилд-парк». Оставив Ханну разглядывать книги, Талия направилась в ту часть магазина, где были выставлены сборники поэзии. Она провела пальцами по корешкам, отмечая знакомых авторов: Вордсворд, Байрон, Кольридж, здесь нашлась даже «Реставрация произведений искусства Италии» за авторством «Леди», предположительно – молодой миссис Хеманс.

Вспомнив разговор с мистером Дарби на вечере, она поискала Перси Биши Шелли. Ах! Вот и он. Она достала с полки «Аластор, или Дух одиночества» и принялась пролистывать страницы, пробегая взглядом фразы, пока ее внимание не привлекла строфа:

Мы словно облака, луну закрыв,

Несемся беспокойно и блистаем,

Трепещем, рассекая тьму собой,

Но, как они, навеки исчезаем,

Едва сомкнется тьма.

Было что-то в этих строках, от чего у нее перехватило дыхание – меланхоличное видение мерцающей луны. Мы – словно облака. Эфемерные, преходящие, движимые чем-то внешним. Талия открыла ридикюль, чтобы пересчитать монеты в кошельке. У нее было недостаточно денег, чтобы купить новый том. Пришлось бы попросить несколько монет у Грации, которая редко тратила свои карманные деньги. Неохотно она собиралась поставить книгу обратно на полку.

Рука в перчатке перехватила том.

– Вам не понравились стихи?

Сердце Талии забилось чаще, когда она подняла взгляд. Она узнала этот голос.

– Мистер Дарби! Не ожидала увидеть вас тут.

– Но где же еще должны собираться любители слов? – спросил он, улыбаясь. – Хотя, по правде говоря, это счастливое совпадение. Моя сестра Эмма умоляла меня сопроводить ее. Я был не против, но наша встреча доказывает утверждение о том, что всякое доброе дело вознаграждается.

– Несомненно, некоторые добрые дела остаются невознагражденными, равно как и некоторые подлые – безнаказанными? По крайней мере, в этой жизни.

– А где же еще получить вознаграждение или наказание? На небесах? Ну же, мисс Обри, вы слишком умны, чтобы прятаться в сказках.

Талия поколебалась, прежде чем ответить. Она верила в небеса, о которых проповедовал ее отец. И все же ей нравилось, что ее считают умной, нравился интерес, вспыхивающий в карих глазах мистера Дарби. Она не хотела, чтобы он посмеялся над ее наивностью.

– Должна ли история быть фактически правдивой, чтобы в ней обнаруживалась правда?

– Конечно нет, иначе поэты оказались бы весьма скованы в своих сочинениях. Держу пари, в этой книге стихов гораздо больше правды, нежели в Библии вашего отца.

Она покачала головой, слегка улыбнувшись.

– Не соглашусь с этим, пока не скажете, как вы определяете истину. Платон сказал бы, это то, что влечет нас к добру, можете ли вы утверждать, что эти стихи вдохновляют вас быть хорошим?

– Я не верю в «добро» в том виде, в каком об этом судят морализаторы, – сказал мистер Дарби. – Я верю, что то, что приносит нам удовольствие, – это добро, а добродетель – это когда наш интерес совпадает с общепринятым идеалом.

Талии это понравилось: обмен идеями и остроумные реплики, ощущение, будто ей бросают вызов. Было так мало людей, с которыми ей удавалось насладиться этим: папа, когда он не занимался другими делами; Грация, когда не была рассеяна; Адам – в вопросах истории и теологии. Калли избегала подобных дебатов, со смехом заявляя, что сестра слишком умна для нее. А теперь мистер Дарби, этот почти незнакомый джентльмен, чей ум казался ей удивительно знакомым, относился к ней серьезно и не выбирал выражения в ее присутствии, считая ее девушкой, не нуждающейся, чтобы ее защищали от жестких идей или ереси.

– Судя по всему, вы циник, мистер Дарби, – сказала Талия, улыбаясь, чтобы смягчить обидные слова.

– Скажем так, реалист, – ответил он, беря ее за руку. Она чувствовала жар его ладони даже сквозь перчатку, и ее руку покалывало. – Кажется, вы говорили, что ваш отец викарий? Скажите, разве он не счастливее, когда проповедует на интересующую его тему, зная, что вечером дома его ждет хороший ужин, это ведь лучше, чем проповедовать то, к чему не лежит сердце? Люди назовут его хорошим человеком, хорошим оратором, когда он делает первое, и не вдохновленным, когда второе.

– Квинтилиан? – спросила Талия, довольная, что заметила скрытую цитату.

Улыбка мистера Дарби стала шире, и он не выпустил ее руку.

– Вы столь же умны, сколь и красивы, мисс Обри.

Талия вспыхнула и отстранилась.

– В благодарность за комплимент скажу вам, что вы правы как в отношении моего отца, так и в отношении поэзии Шелли. То, что я прочитала, было прекрасно.

– Но вы не купите книгу? – Его темные глаза сверкнули, когда он взглянул на нее сверху вниз. – Ваша тетя не одобряет нравственные качества Шелли?

– Я не боюсь тети, – сказала Талия. – Но я уже потратила деньги, которые мне выделяют на шпильки.

Лучше пусть ее считают нищей финансово, чем умом или духом.

– Это легко поправимо. Вы позволите преподнести вам этот том в подарок?

Талия заколебалась. Она и правда отчаянно хотела заполучить эту книгу, особенно теперь, когда это дало бы ей повод искать новой встречи с мистером Дарби, чтобы спросить его мнение о стихах, как только она прочтет их. Но, хотя тетя, возможно, недостаточно хорошо знала Шелли, чтобы не одобрить его, она будет против подарка от джентльмена, с которым Талия не состоит в родстве.

– Уверяю, это пустяк. Никто не возражает, чтобы мужчина покупал цветы молодой незамужней девушке… как можно быть против того, что украсит ее ум, а не внешность?

Талия рассмеялась. Его доводы нелепы – между розами и книгой с потенциально скандальным содержанием была большая разница, – но ей понравилось, как он сформулировал это. В любом случае как тетя или кто бы то ни было узнает, откуда взялась эта книга? Ханна не скажет, Талии даже необязательно просить ее об этом.

– Тогда спасибо, я с радостью приму ваш подарок.

Она последовала за мистером Дарби к прилавку, где темноволосая молодая женщина заканчивала покупки. Талия притворилась, что изучает книжную витрину рядом, пока мистер Дарби платил за сборник стихов. Ханна присоединилась к ней.

– Кто ваш молодой человек, мисс? – спросила она.

Талия покачала головой.

– Он вовсе не мой. Мы познакомились на вечере у Гардинеров, и он заходил к нам с визитом.

Перед ними появился мистер Дарби с коричневым свертком в руках.

– Мисс Обри, вы позволите представить вам мою сестру, мисс Эмму Дарби?

Рядом с ним стояла темноволосая молодая женщина, которую Талия видела у прилавка.

– Рада с вами познакомиться, – сказала Талия.

– А я – с вами, – ответила та, лукаво поглядывая то на Талию, то на брата. – Я много слышала о вас.

По шее Талии пробежал жар. Что она слышала?

– Это вам, – сказал мистер Дарби, протягивая сверток.

Когда Талия потянулась взять книгу, он поймал ее ладонь и быстро поцеловал обтянутые перчаткой костяшки пальцев. Она подняла глаза и увидела, что Ханна, разинув рот, смотрит на нее, а Эмма ухмыляется.

Талия отдернула руку, и мистер Дарби улыбнулся ей, его губы, что коснулись только что ее перчатки, изогнулись в восхитительной улыбке. У Талии перехватило дыхание. Он и правда был неправдоподобно красив.

Попрощавшись, Талия и Ханна вышли из книжной лавки.

– Он не ваш джентльмен, не так ли? – На круглом розовом лице горничной появились ямочки.

– Не говори моей тете, – сказала Талия. – Она заберет книгу, если узнает.

– Довольно романтично, разве нет?

Талия позволила себе улыбнуться.

– Полагаю, что так. – Она все еще сияла, возбужденная и свежим воздухом, и свежими мыслями, и встречей с мистером Дарби, когда вернулась домой и обнаружила Адама сидящим с Калли в гостиной, пока тетя Гармония снисходительно наблюдала за происходящим.

Хорошее настроение Талии испарилось. Она знала, что ее сестринский долг – поддержать Калли, что родители ожидают этого от нее, но не могла заставить себя. Она была не совсем уверена, на кого злится больше: на общество, за то, что у него двойные стандарты для мужчин и женщин; на Калли, которая так легко сдалась; на Адама, который поддался давлению и сделал предложение. Брак не принесет счастья никому из них. Но, возможно, они это заслужили.

– Адам! – радостно воскликнула она. – У меня не было возможности поздравить тебя. Уверена, вы с Калли прекрасно подойдете друг другу.

Они оба настороженно посмотрели на Талию. Хорошо.

Она подняла книгу.

– Я только что была у Хэтчардса и приобрела этот том стихов Шелли. Его очень рекомендовал мистер Дарби, который оказался там с сестрой.

Говоря это, она внимательно наблюдала за Адамом и с удовлетворением заметила, как мускул на его щеке дернулся от раздражения.

– Я не считаю, что он хорошо на тебя влияет, Талия, – произнес он.

– Осторожнее, – ответила Талия. – Или кто-то может решить, что ты ему завидуешь. – Она пожалела, что сказала это, едва слова слетели с языка.

Губы Адама сжались в мрачную линию, а Калли порозовела из-за унижения. Как бы Талия ни была зла на них, она хотела лишь уязвить Адама, но не обидеть сестру.

– Талия! – упрекнула ее тетя Гармония.

Но Калли не извинилась перед ней, так что она тоже не собирается извиняться.

Адам придвинулся ближе к Калли, взяв ее за руку.

– Ни один мужчина, который имеет честь быть помолвленным с тобой, не может ни к кому ревновать.

Калли посмотрела на него долгим, пристальным взглядом и отдернула руку.

– Прошу, не относись ко мне покровительственно, – сказала она, поднимаясь с места и выходя из комнаты.

– Красивая ложь все же останется ложью, – заметила Талия. – Калли заслуживает лучшего.

Адам спокойно посмотрел на нее.

– Ты не обязана радоваться за нас, но, по крайней мере, могла попытаться не усугублять ситуацию. – Он встал и надел шляпу. – Это на тебя не похоже.

Он ушел прежде, чем она успела ответить.

– Талия, что сказала бы твоя мать? – спросила тетя Гармония.

Талия не хотела обсуждать, что сказала бы мама. Она уже слышала в ушах ее нежный голос: «Дорогая, ты можешь злиться, если хочешь, но не должна вымещать это на сестре. Ты нужна Калли».

Но Калли в ней больше не нуждалась. Равно как и Адам. Теперь они были друг у друга.

Талия прижала книгу к груди и выбежала из гостиной, поднялась по лестнице и распахнула дверь своей комнаты. Она бросилась на кровать, открыла томик стихов Шелли и начала читать. Поэтические строфы разнеслись эхом по венам, словно первые выстрелы назревающего восстания.

Она встала. Подошла к столу, вынула лист бумаги и начала писать. Яростные слова, опалившие страницу. Душераздирающие, ранящие. Она писала стихи об обиженных женщинах, дав слово Пенелопе, которая преданно ждала неверного мужа; Медее, чтобы та ответила Ясону; Гере, чтобы та бросила вызов Зевсу.

Она писала то, что хотела бы услышать от Калли, но сестра никогда не сказала бы подобного.

XI

Перспектива бала

Калли

Юными леди, которые не думают ни о чем, кроме как о нарядах, развлечениях и том, что они называют светскими связями, несомненно, легче всего управлять, используя их страх перед тем, что скажет о них общество.

Мария Эджворт,

из альбома Каллиопы Обри

Калли не видела лица Адама, когда Талия обвинила его в том, что он ревнует к мистеру Дарби: она пристально смотрела на собственные руки, на ногти, которые неделю назад тщательно отполировала в предвкушении первого выхода в свет. Выхода, который привел к тому, что теперь она апатично сидела в кресле рядом с женихом.

Все еще казалось странно называть так Адама.

Ее мир перевернулся с ног на голову, и она пребывала в полном смятении. Она чувствовала себя не в своей тарелке: девушка, которой больше всего на свете нравились вечеринки, исчезла, на ее месте появилась трезвомыслящая особа, которая сомневалась в собственных суждениях. Она скучала по той, другой, Калли.

Адам взял ее руку и сказал:

– Ни один мужчина, который имеет честь быть помолвленным с тобой, не может ни к кому ревновать.

Добрые слова, но он не верил в них, не мог верить, и это ранило сильнее всего. Он действительно ревновал Талию. А почему бы и нет? Любой заметил бы, что Талия ослеплена мистером Дарби, как никем раньше, особенно – Адамом.

Волна стыда погнала ее из комнаты. Она вела себя по-детски. Адам хорошо воспринял помолвку, несмотря на чувства к Талии, а Калли целыми днями хандрила, будто брак с хорошим человеком – страшнейшее наказание, какое можно представить. И все же она отказывалась лишь от перспективы выйти за того, кого любит, – и почему перед ней постоянно возникало дружелюбное лицо мистера Солсбери, когда она об этом думала? – тогда как Адам лишался реальной и настоящей любви, Талии.

По крайней мере, он сможет сохранить ее в своей жизни. Калли даже мечтать не могла о чем-то подобном.

Когда некоторое время спустя Грация постучала в дверь, Калли прогнала ее. Затем уставилась в темный потолок, пока ее не сморил сон.

Следующим вечером Обри и Элфинстоуны посетили свой первый бал в сезоне, который устраивала миссис Солсбери. Калли оделась с особой тщательностью, выбрав бледно-голубое шелковое платье с нежной кружевной отделкой, которое шло к оттенку ее глаз. Мысль о бале не принесла ей удовольствия, и это разочаровывало, поскольку предвкушение составляло немалую часть радости от выхода в свет, но она знала, что на нее будут смотреть как на недавно обрученную девушку, чудом избежавшую скандала. Она никому не даст повода думать, что сожалеет о своем выборе.

Она поправила жемчуг на шее и уставилась в отражение, рассеянно размышляя, счел бы ее хорошенькой мистер Генри Солсбери. Ее руки замерли. Она больше не могла рассчитывать на него. Что он думает о ней? Поверил ли в скандальные слухи?

Калли старалась не вспоминать о мистере Солсбери, пока они ехали по темнеющим улицам Лондона. И поэтому, конечно, ей было сложно сконцентрироваться на чем-то другом. Она решила, что будет избегать его весь вечер, вместо того, чтобы смириться с переменой в их отношениях, но тут же ей захотелось, чтобы он увидел ее и, возможно, пригласил на танец.

Она также старалась не думать об Адаме, который, несомненно, пригласит ее танцевать, а потом будет бродить по залу, следуя за Талией.

Величественные парадные двери особняка Солсбери, расположенного недалеко от Гросвенор-сквер, были широко распахнуты. У входа стояли лакеи, держа в руках канделябры со свечами. Калли позволила груму дяди Джона помочь ей выйти из экипажа и последовала за тетей и дядей в холл. Дядя отнес их плащи в гардеробную, затем присоединился к ним, пока они поднимались по лестнице в бальный зал, где семья Солсбери выстроилась в линию, принимая гостей.

Энн Солсбери сияла, ее светло-рыжие локоны были аккуратно уложены на голове и перехвачены нитью жемчуга. На ней было бледно-голубое платье с зелеными лентами, украшающими подол, и когда Калли подошла, та заключила ее в объятия, обдав ароматом лаванды.

– О, как я рада видеть дружеское лицо! Среди гостей так много друзей моей матери и тех, кто был знаком с отцом, – но я чувствую, нам с вами суждено стать подругами. Кстати, примите мои поздравления с помолвкой.

– Спасибо. И примите мои поздравления! Вы прекрасно выглядите, и ваш вечер, судя по всему, вполне успешен.

Энн усмехнулась.

– Хотела бы на это надеяться. Но буду рада, когда приветствия окончатся, и можно будет пойти танцевать. Думаю, Генри надеялся пригласить вас на танец.

Мистер Солсбери выглянул из-за плеча матери.

– Генри вполне способен сам попросить об этом, но спасибо тебе. – Он улыбнулся Калли, продемонстрировав ямочки на щеках, как у Энн, отчего все внутри у Калли перевернулось. – Что скажете, мисс Каллиопа Обри? Подойду ли я для первого танца?

Калли обнаружила, что ее энтузиазм относительно бала стремительно возрос, и присела в реверансе.

– Более чем. – Она не смогла подавить чувство самодовольства… так Адаму и надо, она уже приглашена на первый танец, а он даже не потрудился попросить ее об этом. Калли последовала за остальными членами семьи в бальный зал, где, объявленные, их имена смешались с шумом собравшейся толпы. Адам нашел их через несколько минут, неся бокалы с лимонадом для дам. Его взгляд скользнул по всем, прежде чем остановиться на Калли.

– Ты потанцуешь со мной, Калли?

– Потанцую и с удовольствием, но не первый танец. Он уже занят.

По его лицу пробежала тень, так быстро, что она едва успела заметить.

– Но я думал… Неважно. Я справедливо наказан за самоуверенность. Мне следовало пригласить тебя гораздо раньше. Талия, ты потанцуешь со мной?

Талия, глядя скорее удивленно, чем обиженно, ответила:

– Не уверена, что чувствую из-за того, что я – вторая в твоем списке, но так уж получилось, что я тоже приглашена.

– Грация не откажется, мистер Хетербридж, – сказала тетя Гармония.

– Почту за честь, – сказал Адам, поворачиваясь к Грации.

Но она, одетая в бледно-розовое платье с четырьмя слоями воланов по подолу, запротестовала:

– Мама! Я не собираюсь танцевать сегодня вечером.

– Чепуха. Зачем юной леди приходить на бал, если не за этим.

– Потому что у упомянутой юной леди нет выбора, – проворчала Грация.

– Если пообещаю не наступать тебе на ноги сверх меры, ты согласишься? – спросил Адам. – На самом деле, тебе стоит меня пожалеть, поскольку я уже получил отказы от твоих кузин.

Услышав это, она рассмеялась и согласилась.

– Но только для того, чтобы спасти твою репутацию.

Семья Солсбери присоединилась к гостям, и начала формироваться первая группа. Мистер Генри Солсбери подошел к Калли и подвел ее к началу двух выстраивающихся рядов, чтобы встать чуть дальше за Энн и ее партнером.

Танцы были восхитительны: именно об этом Калли и мечтала, когда представляла себе балы в Лондоне. Мистер Солсбери двигался с легкостью, умело ведя ее сквозь ряды. Его рука в перчатке уверенно и твердо сжимала ее. Но более того, он будто знал, как доставить ей удовольствие, то делая комплименты, то поддразнивая ее, комментируя других танцующих, и, в общем, он позволил Калли забыть беспокойство, которое она испытывала, прибыв на вечер. Она ощущала лишь угрызения совести, поскольку его доброта наводила на мысль, что он еще не знал о ее помолвке. Но Энн знала. Несомненно, ее брату тоже должно быть известно.

Когда они проходили по центру зала, Калли улыбнулась Грации и Адаму. Она не узнала партнера Талии, но сестра улыбнулась ей впервые за несколько дней, и Калли ответила улыбкой. На краткий миг в ее мире все стало хорошо.

В конце танца мистер Солсбери любезно отвел ее обратно к тете и дяде, где ждал Адам. Он дружески поприветствовал Адама, хотя в его голосе и чувствовалась холодность, которую Калли заметила и которая взволновала ее. Возможно ли, что он ревновал к Адаму?

Она одернула себя: она не могла надеяться на такое.

Адам подошел, чтобы пригласить ее на танец, его высокая тень упала на нее, заставив сердце замереть. Он серьезно посмотрел на нее сверху вниз, изучая ее лицо, и мускул на его челюсти дрогнул.

Калли прикоснулась к прическе, хмурясь:

– Со мной что-то не так?

– Нет. Ты… выглядишь хорошо. Красиво.

Калли вспыхнула. Адам никогда раньше не называл ее красивой.

Он не сказал ей больше трех слов, пока они танцевали, но продолжал изучать ее со странной пристальностью, будто в ней было что-то загадочное. Калли почти обрадовалась, когда танец закончился, и Адам вернул ее к тете, где ждал новый партнер.

Калли с головой окунулась в водоворот и энергию танцев, получая удовольствие от движений и грациозной последовательности фигур. Даже партнер, дважды наступивший ей на ногу, не смог омрачить удовольствия.

Только перед самым ужином у нее появилась возможность присесть, и то не потому, что ей было не с кем танцевать, но просто захотелось перевести дух.

– Здесь свободно? – Элегантная леди в темно-бордовом платье указала на место рядом с Калли.

Когда Калли ответила «да», та села, и девушка узнала в ней леди Стэнторп, старшую сестру мистера Солсбери. Поскольку она больше не жила с семьей, ее не было среди Солсбери, которые принимали гостей.

– Мисс Каллиопа Обри, не так ли? – Отвечая на кивок Калли, она улыбнулась. – Полагаю, я должна извиниться перед вами за то, что мой мальчик испортил ваше платье.

Калли покачала головой.

– Не стоит. Платье легко привели в порядок, а маленькие дети и правда часто срыгивают.

– Ужасные грязнули, не правда ли? – весело спросила леди Стэнторп. – Ну, моя дорогая, как вам нравится на балу моей матери?

– Здесь просто чудесно, – сказала Калли, на мгновение забыв, что неуместно проявлять такой энтузиазм.

Но леди Стэнторп лишь рассмеялась.

– Я помню, на своем первом балу чувствовала себя так же.

– Все очень добры, – сказала Калли и немедленно пожалела, что не прикусила язык. Хотя джентльмены выражали готовность приглашать ее на танец этим вечером, неделю назад, когда разразился скандал вокруг нее и Адама, они не вели себя так любезно. Сочтет ли леди Стэнторп ее дурой, если она так претендует на их доброе отношение?

– Думаю, это не доброта, – ответила собеседница. – Вы очаровательны. Определенно, мой сын так считает. Генри, кажется, с ним согласен.

Калли покраснела.

– Мистер Солсбери очень добр. – Она на секунду прикрыла глаза. Это прозвучало глупо.

Улыбка леди Стэнторп стала шире.

– Вы это уже говорили. И я тогда возразила. Оставляя в стороне мотивы Генри, я рада видеть его счастливым. – Она на мгновение заколебалась, а затем добавила: – С нашей матерью не всегда легко, и Генри пожертвовал многим, чтобы она была счастлива, а также чтобы заботиться об Энн.

Сердце Калли сжалось. Она знала это чувство, возможно – даже слишком. Но мимолетное ощущение близости с мистером Солсбери исчезло, когда она вспомнила Адама.

– Мы друзья, и ничего более. Видите ли, я недавно обручилась.

Леди Стэнторп изучающе посмотрела на нее.

– Я слышала. Вы не сочтете меня слишком дерзкой, если спрошу… это брак по любви или соглашение по расчету?

Калли покраснела. Прозвучало это довольно дерзко, но у леди Стэнторп был добрый взгляд, будто ее заботили чувства Калли, а не возможность посплетничать.

– Уверена, до вас доходили слухи. Мы с мистером Хетербриджем не безразличны друг другу, но… – Она обнаружила, что не может закончить мысль, словно признание того, что их брак заключен не по любви, закрепит этот факт.

– Понимаю. – Леди Стэнторп некоторое время молчала, наблюдая, как мимо проносятся танцующие пары. – Я скажу кое-что, что может показаться вам шокирующим, и определенно то, чего вам не скажет ваша добрая тетя. Во-первых, вы не замужем, пока не выйдете замуж. Не списывайте Генри со счетов слишком быстро. Во-вторых, даже если вы замужем, общество предлагает замужним женщинам гораздо больше независимости, чем незамужним. Для незамужней женщины любой намек на скандал может оказаться губительным. Как замужняя женщина, до тех пор пока вы будете сдержанны в своем поведении, свет будет закрывать глаза на ваши действия. Знаете, если на то пошло, лучше не казаться слишком влюбленной в жениха или мужа. – Ее губы изогнулись в кривой усмешке.

Противоречивые эмоции боролись в груди Калли: отчасти она была шокирована столь легкомысленным взглядом на брак, далеким от обязательств, которых придерживались ее родители. Но она также злилась. Намек на флирт привел ее к помолвке с Адамом… но, как замужняя женщина, она могла изменять мужу, пока никто не узнает? Разве это справедливо?

– Зачем вы говорите мне это?

– Потому что вы нравитесь Генри, и простите, но я верю, что вы отвечаете взаимностью. Не прошу вас разрывать помолвку… лишь учесть, что есть другие варианты.

Калли сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить мысли. Она не думала, что может изменить Адаму, но, возможно… Возможно, все не так уж плохо, если ей нравится флиртовать с мистером Солсбери. Леди Стэнторп не стала бы говорить подобное, если бы в этом было что-то дурное, а она знала светские обычаи гораздо лучше Калли. И не то чтобы Адам проявлял к ней особое внимание. Она хотела лишь получить удовольствие, и, поскольку ни ее сердце, ни сердце Адама не были вовлечены в этот брак, это не могло причинить никому вреда.

Леди Стэнторп махнула веером в сторону Калли.

– Как я и думала. Вы – разумная девушка. А теперь бегите… Генри где-то поблизости, надеясь пригласить вас на ужин, и вам лучше его не разочаровать.

Калли встала и, оглянувшись, обнаружила, что Генри – мистер Солсбери – и правда ждет в нескольких шагах от нее с обнадеживающей улыбкой на лице. Она на мгновение заколебалась. Может, ей следует пойти ужинать с Адамом? Но когда она быстро окинула взглядом гостей, увидела, что он, крепко держа Талию за руку, направляется в сторону обеденного зала. Она почувствовала острый укол из-за того, что он даже не подумал спросить ее, но затем изобразила свою самую яркую улыбку и повернулась к мистеру Солсбери.

Тот сказал:

– Не окажете ли вы мне честь, позволив пригласить вас на ужин, мисс Каллиопа Обри?

– Спасибо, мистер Солсбери. Я была бы рада. Но, пожалуйста, зовите меня мисс Калли. Лишь моя мать называет меня Каллиопой.

– Мне больше нравится Каллиопа, то, как имя скатывается с языка. Вы поэт, как и ваша сестра? – спросил он, и Калли вспомнила, что при первой встрече они говорили о стихах Талии.

Она покачала головой.

– Я едва могу исполнить песню, не говоря уже о том, чтобы сочинять самой.

– Тогда мы прекрасно поладим. Я считаю, что не стоит быть слишком совершенным, тогда люди начинают чего-то от тебя ждать. Лучше порадовать их, оправдав небольшие ожидания, чем разочаровать, не ответив высоким.

Он улыбнулся. У него была очаровательная улыбка с ямочкой у уголка губ.

Он протянул Калли руку, и она взяла ее, чувствуя, как по телу разливается тепло.

– Не верю, мистер Солсбери, что вы смогли бы разочаровать меня, если бы даже пытались.

Он поднял брови, глядя на нее.

– Это что, вызов?

Калли рассмеялась, чувствуя себя легче, чем за последние несколько дней. Возможно, он все-таки не слышал о ее помолвке. Она решила, что расскажет ему. После ужина.

Но во время ужина он снова рассмешил ее и сделал комплимент ее платью, и она обнаружила, что не в силах сообщить ему об этом и увидеть, как теплый свет восхищения сходит с его лица.

Она подумала о том, что сказала его сестра, о том, что он заслуживает счастья. Было ли это так порочно – искать счастье там, где его можно найти? В конце концов, они всего лишь разговаривали.

Она заметила, что Талия и Адам наблюдают за ней. Сестра выглядела раздраженной, и Калли не могла понять выражения лица Адама. Она снова повернулась к мистеру Солсбери, и ее улыбка стала шире и лучезарнее.

Она решила, что расскажет ему позже. Или, возможно, кто-то другой расскажет. А пока Калли хотела еще немного насладиться этим золотым мгновением.

XII

Приходится, когда черт гонит

Грация

У них более строгий и исключительно терпкий вкус, чем у других растительных веществ этого класса, которые мне известны, и при добавлении в любую из красных солей железа они приобретают черный оттенок.

Уильям Томас Бранде, «Философские труды Королевского общества»

Примечание Грации: «Строгий и исключительно терпкий» – подходящее описание для одного знакомого джентльмена… а сколько ученых мужей умерло во имя науки, попробовав незнакомые вещества?

Грация никогда не отличалась особой набожностью… по крайней мере, с точки зрения семьи Обри. Она предпочитала искать свою религию на открытом воздухе, среди деревьев и ручьев, созерцая радугу над головой. И все же в дни, предшествовавшие ее прогулке с мистером Левесоном, она истово молилась каждую ночь с таким рвением, которое удивило бы кузин, узнай они об этом.

Она молилась о дожде. Она молилась о бурях. Она молилась о штормах, которые обрушились бы на Лондон, таких, подобных которым не бывало. Или хотя бы о небольшом тумане поздней зимы, цепляющемся за кирпичи и балюстрады и делающем поездку опасной.

Но день прогулки с мистером Левесоном, который последовал за балом у Солсбери, выдался самым ясным и пугающе ярким днем этого прохладного времени года. Грация не могла решить, являлось ли это результатом ее слабой веры, или Бог смеялся над ней.

Мама предложила помочь ей одеться, но она попросила о помощи Талию и Калли. Ей нужно было позаимствовать немного мужества у кузин, и она надеялась, что, придя ей на выручку, они, возможно, помирятся. После замечания мистера Левесона о цвете его коляски мама удивила Грацию, купив ей янтарный спенсер, чтобы та надела его на прогулку и не замерзла. Было досадно осознавать, что потребовалось замечание мужчины, чтобы заставить маму услышать то, в чем тщетно пыталась убедить ее Грация.

Она все еще боялась, что мама станет настаивать, чтобы она надела к жакету розовое платье или что-то с неприличным количеством оборок. Грация не обманывала себя: она знала, что оборки и кружевные верхние платья, которые так воздушно смотрелись на кузинах, делали ее скорее похожей на надутую птицу. Простые силуэты и насыщенные теплые оттенки подходили ей гораздо больше. Но мама не предложила ничего подобного, поэтому Грация надела жакет с платьем цвета слоновой кости простого покроя с коричневым кантом и дополнила наряд парой бежевых перчаток.

Талия помогла ей поправить жакет, пока Калли наблюдала.

– Ты такая хорошенькая, Грация! – воскликнула она.

Грация села за туалетный столик и смотрела в зеркало, пока ее горничная, Мэри, собрала ей волосы в свободный узел на затылке, а по бокам низко спустила на лоб, но без завитков, которые любила мама. Она изучала свои веснушчатые щеки, каштановые волосы, полные розовые губы. У нее были широко расставленные глаза красивого карего цвета, похожего на темный херес. Она действительно выглядела прекрасно и позволила себе задаться вопросом, подумает ли мистер Левесон так же, прежде чем отбросила эту мысль. Не имело значения, что он думал о ней.

Грация заметила:

– Калли, ты, кажется, счастлива этим утром. Оправдал ли первый бал твои ожидания?

Калли начала отвечать, но Талия перебила ее.

– Очевидно, ей понравилось, она протанцевала не больше одного танца с женихом.

– И как я могла танцевать с Адамом, если каждый раз, как я оглядывалась на него, он был с тобой?

Грация застонала. Она пригласила сестер к себе, чтобы помочь им помириться, а не для того, чтобы они нашли новые поводы для обид.

– Пожалуйста, не ссорьтесь! Я и так нервничаю из-за этой дурацкой поездки. Вы обе нужны мне, чтобы успокоиться.

Калли посмотрела на нее пораженно, Талия – скорее с раскаянием. Но они перестали задирать друг друга, а это уже было что-то.

– Неужели мистер Левесон настолько ужасен? – спросила Калли. – Ты можешь придумать предлог, сказать тете Гармонии, что плохо себя чувствуешь.

– Он не такой отвратительный, но он провоцирует меня, и я боюсь, что не стану держать язык за зубами, – сказала Грация.

– Если он провоцирует тебя высказывать свое мнение, – заметила Талия, – значит, он заслуживает то, что получает.

– Точно, – согласилась Калли, и Грация заметила в зеркале, как сестры обменялись взглядами и едва заметными улыбками. Грация завязала ленты соломенной шляпки, подбитой коричневым атласом, и спустилась с кузинами вниз, обнаружив, что мистер Левесон уже прибыл и непринужденно болтает с мамой. Мама нахмурилась, когда она вошла, и, заключив ее в объятия, прошептала:

– Ты так строго одета, Грация. Возможно, тебе стоит вернуться наверх и попросить у Мэри кружевной платок на плечи или что-нибудь в этом роде, чтобы оживить наряд. Или, по крайней мере, выпустить несколько локонов из-под шляпки?

Грация покраснела, но Талия сжала ее руку и сказала:

– Ты очень хорошо выглядишь. Это как раз твой цвет, он подчеркивает твои глаза.

Мистер Левесон внимательно посмотрел на нее.

– Должен отдать должное вашему вкусу, леди Элфинстоун. Вы выбрали как раз тот оттенок, который дополнит мой экипаж.

Его глаза сверкнули, когда он взглянул на Грацию, и она не смогла не восхититься тем, как он нашел подход к ее матери. Леди Элфинстоун теперь верила, что именно ей, а не мистеру Левесону первой пришла в голову мысль одеть Грацию в осенние цвета.

Приступ страха охватил ее, когда она забиралась в экипаж мистера Левесона: красивую двухколесную коляску с высоким сиденьем. Грация не могла сказать, пугала ли ее высота – что было немаловажно – или внезапное осознание, что она получила мамино разрешение на поездку наедине с джентльменом, которого едва знала, что вызывало у нее опасения. Более того, с джентльменом, который ей, скорее, не нравился.

– Не бойтесь, мисс Элфинстоун, может, я не такой блестящий возничий, как некоторые из тех, кого знаю, но уверяю, что вполне компетентен.

– Ваша компетентность никогда не подвергалась сомнению, – ответила Грация.

Он улыбнулся ей.

– Лишь мои манеры? Обещаю вести себя хорошо.

Черт возьми, почему теперь это вызвало у нее вспышку разочарования? Талия, Калли и мама помахали ей на прощание… Все вышли проводить ее, будто Грация достигла чего-то выдающегося, что стоило отметить, а не собиралась просто прокатиться по парку.

Некоторое время они ехали молча, мистер Левесон понукал лошадей и направлял их в самые рискованные улицы между домом Элфинстоунов и Гайд-парком. Грация поймала себя на том, что восхищается красивой формой его рук и тем, как уверенно он держит поводья. Она задалась вопросом, как получилось, что у людей появились руки, столь удивительно приспособленные для выполнения множества задач. Дядя Эдвард, конечно, сказал бы, что такими их создал Бог, но как викарий он и должен говорить так… и как Бог смог остановиться именно на такой форме? И почему при виде пары красивых рук у нее возникло странное ощущение внизу живота?

Мистер Левесон поднял взгляд и увидел, что она наблюдает за ним.

– Ну? – спросил он тоном, предполагающим, что он ожидает от нее критики.

– У вас неплохо получается. Было трудно учиться?

– Что, никаких жалоб? Ну же, мисс Элфинстоун, вы меня разочаровываете.

Она выпрямилась и провела рукой по рукавам нового спенсера. Мистер Левесон прав, янтарный прекрасно дополнял коричневые бархатные сиденья его экипажа.

– Полагаю, вам следует отдать должное там, где это необходимо, сэр.

– Тогда благодарю за комплимент. И нет, научиться управлять экипажем было не особенно трудно. Требуется лишь практика, как и в овладении всем, к чему у человека есть склонность.

Он и правда казался тем въедливым человеком, который справится со всем, за что ни возьмется. Грация не думала, что относится к тому же типу людей. Некоторые вещи, такие как танцы, требовали способностей в дополнение к желанию практиковаться.

– А вы умеете управлять экипажем? – спросил он. – Или ездить верхом? Как вы предпочитаете наслаждаться миром природы?

– Пешком, – ответила Грация. – То есть я не управляю экипажем, умею ездить верхом, хотя и не очень хорошая наездница, но предпочитаю ходить пешком, потому что многое упускаешь, когда перемещаешься по миру слишком быстро.

– Например? Держу пари, подснежники, фиалки и колокольчики.

– Вы проиграли пари. Почему мужчины предполагают, что женщин интересуют только цветы? Я люблю цветы, но меня больше занимает фауна, чем флора: крапивники, воробьи, пустельги, дербники и прочие виды летающих существ.

– Вы натуралист, не так ли? – Его глаза зажглись интересом. – Изучаете что-то конкретное?

Грация помедлила. Мама постоянно внушала ей, как важно не делиться ее особыми интересами, поскольку джентльменам не нравится слышать, что леди изучает насекомых. Но поскольку ее не очень заботило хорошее мнение мистера Левесона и ей действительно нравилось обсуждать свои изыскания, она проигнорировала этот совет.

– Фактически да. Насекомые – моя специализация. Когда вернусь домой, хочу провести исследование Sphinx stellatarum, более известного как языкан обыкновенный.

– Бражник? Признаю, не думал, что вы – серьезный ученый.

Язык жгло желание спросить, почему это удивило его: потому что она женщина? потому что молода? потому что он считает ее некрасивой, а только хорошеньким девушкам позволено быть интересными?

– Помню, однажды вы отчитали меня за то, что я осмеливаюсь судить о ком-то предвзято, основываясь на внешности. Было ли это лицемерием?

Он поморщился.

– Туше. Вы правы. Мне не следовало делать предположений о вас. Я лишь хотел сказать, что обычно молодым леди не рекомендуют серьезно заниматься подобным. Но не сомневаюсь в ваших способностях… Вы производите впечатление человека, который внимательно наблюдает за миром вокруг.

– Теперь вы мне льстите. Или пытаетесь загладить оплошность, оскорбив меня? Я внимательно наблюдаю за тем, что меня интересует, не более. Мама находит меня прискорбно неловкой в вопросах светских тонкостей.

– И что же вы заметили во мне? – спросил он.

Взгляд Грации остановился на его лице, на длинных ресницах, обрамлявших темные глаза под густыми бровями. Она проследила резко очерченную линию подбородка, а затем взглянула на абсурдно красивые губы, слегка скривившиеся из-за ее пристального внимания. Едва заметный намек на щетину оттенял щеку так, что у Грации внутри все сжалось. Он был очень красив, но едва ли она могла признаться в этом.

– Вы быстрый, все, что вы делаете публично, стараетесь делать хорошо… от платья до танцев и управления экипажем. Хотя вы горды, но, когда вам хочется, способны доставить удовольствие другим. И, должно быть, кое-что знаете о природе, потому что, когда я упомянула языкана, вы поняли, что это бражник, хотя у него и не вполне обычное название.

– Вижу, вы очень внимательно наблюдали за мной, – сказал мистер Левесон, и в его глазах появился азартный огонек. Слишком поздно Грация поняла, что именно подразумевали ее слова: «Я внимательно наблюдаю за тем, что меня интересует». Негодяй расставил для нее ловушку, и она угодила в нее. – Если я и горжусь, то не собственной внешностью или богатством, которые были подарены мне родителями, а тем, над чем я работал. Своим умом, умениями и красноречием, которым, надеюсь, обладаю.

Он замолчал, а затем произнес:

– Знаете, почему все, что я делаю на публику, стараюсь делать хорошо? Вы никогда не задумывались над этим?

Грация понятия не имела.

– Полагаю, потому что хотите, чтобы о вас хорошо думали?

– Да. Любопытно, но, будучи англо-индийцем, чем я исключительней, тем более заслуживающим расположения меня считает общество. – Его рот скривился.

Грация не сочла его замечание любопытным, оно показалось ей огорчающим, как и самоирония в его голосе. Она не знала, что сказать, лишь хотела стереть горечь в его взгляде.

– Общество считает вас заслуживающим расположения?

Тень усмешки искривила его губы.

– Поразительно, не правда ли?

– Довольно, – согласилась Грация, улыбаясь ему с облегчением.

Они въехали в парк, деревья только начали зеленеть, обещая весну. Грация представляла, каким великолепным станет это место примерно через месяц, полным живых существ, но сейчас здесь было довольно печально, голо и серо.

– Рассказать, что я заметил в вас? – спросил мистер Левесон.

Грация догадывалась. Она скрестила руки на груди и посмотрела на парк.

– Я бы предпочла, чтобы вы этого не делали.

– Очень хорошо, – ровно ответил он, кивнув джентльмену, шедшему по тротуару. Мужчина средних лет с подтянутой талией – должно быть, он носил корсет, как, по слухам, и принц – и в цветастом жилете уставился на них, когда они проезжали мимо. Столь известный человек, как мистер Левесон, регулярно катающийся по Гайд-парку, не мог вызвать подобного шока, так что, вероятно, именно Грация как его гостья так удивила этого джентльмена. Без сомнения, мистер Левесон обычно выезжал с бриллиантами чистой воды, если вообще катался с дамами.

Что увидел он, пока наблюдал за ней? То, что замечало большинство: полную молодую женщину, не отличающуюся светскими манерами? Или то, что видела Грация: яркую, способную девушку, не терпящую светских игр?

Грация вздохнула и разжала скрещенные на груди руки. Она снова повернулась к мистеру Левесону, который смотрел на дорогу и разглядывал проезжающих всадников и экипажи.

– Боюсь, любопытство – мой главный грех. Что такого вы разглядели во мне?

– Есть грехи гораздо хуже, чем любопытство. – Он легко держал поводья в правой руке, а левой – потер подбородок. У его уха виднелось крошечное пятнышко пластыря, будто он порезался во время бритья и забыл его снять. Такая оплошность была не в его духе, и Грация задалась вопросом, не выбила ли его из колеи перспектива этой прогулки?

– Думаю, мисс Элфинстоун, что вас часто недооценивают, и вам это нравится. Вы позволяете матери одевать себя, хотя то, что мне известно о вашем вкусе, свидетельствует, что вы могли бы выглядеть достойно, если бы вам предоставили хотя бы полшанса. Вы берете на себя роль безвкусной дебютантки, и все же у вас острый ум и глубокий интерес к миру природы. Вы можете быть смелы, когда речь идет об идеях или о благополучии других людей, но не о ваших собственных интересах. Я нахожу эти противоречия интригующими и озадачивающими.

На мгновение Грация забыла, как дышать. Его слова заставили ее почувствовать себя одновременно замеченной и раздетой догола. Если бы он не был кем-то, кого она находила более привлекательным, чем это позволительно, она могла бы почувствовать удовлетворение от его проницательности. Вместо этого она ощутила смутную угрозу… возможно, предательство, хотя кто и как ее предал, не могла сказать.

Ее щеки запылали.

– Я не ставлю перед собой цели интриговать или озадачивать. Я не играю в игры, сэр.

– Знаю. Это тоже меня интригует.

Ее лицо покраснело еще сильнее. Он что, флиртовал с ней? И, ради всего святого, почему? Они все еще ехали в глубь парка. Она представила, сколько еще ей придется находиться в экипаже с этим неприятным мужчиной. Слишком долго, решила она и подумала, не будет ли крайне невежливо попросить сейчас отвезти ее домой.

Вероятно, будет. Возможно, она могла бы выпрыгнуть из экипажа и укрыться за теми деревьями.

Нет. Даже она понимала, что последний вариант нелеп. И первый не лучше. Она открыла рот, но мистер Левесон обезоружил ее, улыбнувшись.

– Теперь вы желаете мне смерти, не так ли? Я прошу прощения. Не хотел причинять вам дискомфорт… и я искренне обещал в начале прогулки вести себя прилично. Давайте поговорим на общие темы, хорошо? Скажите, что вы думаете о роли гуморов в природе?

Она с подозрением посмотрела на него. Он смеялся над ней? Но он продолжал спокойно улыбаться, и, в конце концов, у нее было много мыслей на этот счет. Так ему и надо, если она заставит его заскучать.

– Думаю, понятие устарело и не может в достаточной степени отразить то, что мы знаем о мире природы. Скажите, вы читали Лавуазье?

Размахивая руками в порыве энтузиазма, она погрузилась в тему. Мистер Левесон, по-видимому, не очень хорошо знал Лавуазье, но внимательно слушал и задавал правильные вопросы, а когда ее порыв иссяк, рассказал о последних публичных лекциях, которые посетил в Королевском обществе.

– Хотела бы я побывать там с вами. Моим единственным утешением, когда мама сказала, что я должна поехать в Лондон на сезон, была надежда, что я смогу посетить несколько профессиональных чтений. Дома так мало возможностей пообщаться с по-настоящему образованными людьми. Может, я и родом из Оксфордшира, но мы мало бываем в Оксфорде. Но теперь, когда Калли попала в сложное положение… хотя все уже исправлено, мама говорит, что мы должны быть особенно осторожны, чтобы не вызвать порицаний, и для меня присутствовать на подобном мероприятии означало бы вызвать то самое порицание, которого мы должны избегать. – Грация вздохнула. – Я бы не имела ничего против, если это цена за то, чтобы стать частью всего этого.

Мистер Левесон молчал, смотря на нее, а не на дорогу.

– А ваша мать не будет сильно возражать, если я приглашу вас? – На его лице мелькнула улыбка. – Это правда, что женщины обычно не посещают Королевское общество, но полагаю, что мог бы получить разрешение у сэра Джозефа Бэнкса, который его возглавляет.

Все в Грации загорелось.

– Вы можете? – Она вспомнила, что он говорил ранее о том, как усердно ему приходится работать, чтобы заслужить одобрение общества. – Это не повредит вашему положению? Не оскорбит Королевское общество?

– Полагаю, мое положение да и Королевское общество выдержат ваше присутствие. – Когда Грация продолжила с сомнением разглядывать его, он улыбнулся ей сверху вниз. – Я приложил немало усилий, чтобы наладить связи в научном сообществе, поскольку это укрепляет мою репутацию культурного и интеллигентного джентльмена. Но думаю, что обладаю уже достаточным авторитетом, чтобы достать вам пропуск.

– Это было бы выше всяких ожиданий. То есть я сначала должна спросить маму. – При этой мысли ее радость померкла. Мама стала очень осторожной после случая с Калли. Но ей, похоже, нравился мистер Левесон, и, если бы только она сказала «да», это сделало бы выносимым все, что приходится переживать Грации в этом сезоне… даже компанию мистера Левесона. – Возможно, мама согласится, если я напомню, как идет на пользу моей репутации то, что меня видят в вашей компании.

– Вы что, поддразниваете меня, мисс Элфинстоун?

– Разве? Я не хотела. – Она на мгновение задумалась и добавила: – По крайней мере, не сейчас.

Он рассмеялся, и тепло растеклось по телу Грации от кончиков пальцев до макушки. Ей нравился его смех, то, как в уголках его темных глаз появились морщинки, то, как смягчился овал его лица. Ей и правда очень нравилось… но эта мысль встревожила ее.

После того как мистер Левесон вернул ее домой и заручился разрешением ее матери посетить вместе с Грацией лекцию Королевского общества, она подумала, что его компания оказалась не такой мучительной, как она опасалась.

На самом деле, скорее наоборот.

XIII

Любовь напоказ

Талия

Над вересковой пустошью туман,

Узоры тени на двери дубовой,

Танцующие в доме малыши —

Все это променяла б я на брег далекий.

Талия Обри

Талия беспокойно ходила по комнате. Гостиная тети Гармонии была переполнена посетителями, и все же, переходя от группы к группе, она слышала, что обсуждали только погоду, последние новости и снова погоду. Обычно в подобные моменты ее спасала Грация, хотя та и не любила философские дискуссии, которые обожала Талия, разговор с ней, по крайней мере, был интересен.

Но, к изумлению Талии, кузину окружали гости. Несколько молодых людей собрались вокруг нее, оживленно разговаривая. Талия придвинулась ближе, в ней вспыхнула надежда, но только для того, чтобы погаснуть, когда она обнаружила, что дискуссия сосредоточена на лошадях. И хотя Грацию мало интересовали охота или скачки, ей нравились лошади, и она умела ухаживать за ними. По маленькому обществу прокатился смех, в эпицентре которого оказалась Грация. Она выглядела скорее довольной, чем подавленной, что означало – каким-то невероятным образом она успешно развлекала этих денди.

Удивленная, Талия двинулась дальше. В беспрецедентной популярности кузины она обвинила мистера Левесона. Три дня назад он взял ее покататься в парке, а на следующий день, после воскресной службы, началось что-то невероятное. Если бы Талия любила заключать пари, поставила бы на то, что именно Калли будет держать тон в доме Элфинстоунов. Но Калли сидела подавленная рядом с тетей Гармонией, интересуясь последними сплетнями при дворе не более, чем разговорами Грации о лошадях.

Талия обнаружила, что стоит у окна, уставившись в никуда, и вздрогнула, когда Адам произнес ее имя.

– Ой! Не видела, как ты вошел. – Он вопросительно вскинул бровь.

– Ты бы предпочла посидеть в коричневом кабинете, не так ли?

– Да нет, ничего страшного. Только немного скучно. – Она оглядела зал, заполненный гостями из высшего общества, и рассмеялась над собой. – Я и понятия не имела, что мне так трудно угодить.

Он, сморщив нос, проследил за ее взглядом.

– Лучше скажи, что ты придерживаешься более высоких стандартов. Откуда у Грации поклонники?

– Мистер Левесон взял ее под свое крыло. Очевидно, его внимание – это все, что нужно, чтобы стать безумно популярной.

Адам взглянул на Калли, которая стояла рядом с тетей Онорией.

– Жаль, что он не выделил Калли. Ей всегда нравилось быть в центре внимания на вечерах. – Он повернулся к Талии. – С Калли все в порядке? Она кажется потерянной и не хочет говорить со мной ни о чем, кроме пустяков.

Талия вздохнула.

– Со мной она тоже не желает разговаривать.

– Ты злишься на сестру, – заметил он. – И на меня тоже, думаю. Почему?

Талия ответила вопросом на вопрос.

– Почему ты сделал ей предложение? Ты любишь ее?

– Она мне небезразлична. – Адам запнулся, опустил взгляд. – Ваша семья для меня почти как родная. Ваш отец дал мне многое: свое время, свои советы. Я не мог смотреть, как над вами нависла тень скандала и ничего не предпринять, особенно когда в случившемся была моя вина. Я хотел защитить Калли… и защитить тебя. – Он поднял на нее свои голубые глаза, поправляя очки.

– Даже если это означало разрушить собственное будущее? А будущее Калли?

– Думаю, едва ли разрушаю ее будущее. Калли всегда хотела дом и детей… я способен дать ей все это. Кроме того, она могла сказать «нет».

Талия всплеснула руками.

– Нет, она не могла этого сделать! Когда это Калли добивалась чего-то за счет людей, которых любит? После того как тетя Гармония заявила, что от скандала пострадаем мы, Калли не смогла бы принять другого решения.

– Ты злишься потому, что я… заставил ее? – спросил Адам, нахмурившись.

Талия заметила, что тетя смотрит на них, и понизила голос.

– Нет. Но я вне себя из-за того, что ни у кого из вас не хватает мужества противостоять обществу, и в результате вы делаете друг друга несчастными. Калли слишком нежна для тебя, а ты – слишком рассеян для нее.

– Я не…

– Да, рассеян. Ты видел, как она танцевала на балу с мистером Солсбери, и даже не подумал, что, возможно, Калли хотела, чтобы ты ее пригласил.

– Я приглашал ее!

– Да, а потом всюду следовал за мной.

– Потому что она казалась счастливее без моей компании. – Голос Адама смягчился. – Ты боишься, что я заберу у тебя сестру? Не думаю, что смогу это сделать. Калли всегда будет любить тебя.

– Я беспокоюсь не об этом. – Талия выдохнула. – Но ты… был моим лучшим другом последние пять лет. Как только ты станешь мужем Калли, я должна буду занять второе место в твоей жизни. Я… не знаю, как это возможно.

– Ты не обязана терять меня, – сказал он.

Талия лишь покачала головой. Адам, возможно, так не считает, но редкая жена позволит встать между ней и мужем, даже если этой женой будет Калли.

К ней подошла горничная, протягивая конверт с нацарапанной на нем надписью «Мисс Талии Обри». Извинившись перед Адамом, она отошла в сторону и открыла письмо. Внутри женской рукой было написано:

«Моя дорогая Талия, я планирую посетить Британский музей в четверг, 20 марта, и была бы очень рада вашей компании, если вы захотите присоединиться ко мне.

Ваша Эмма Дарби».

Сердце Талии забилось чаще. Это было именно то, что нужно, чтобы отвлечься от происходящего. Она еще не посещала музей, и ей не терпелось побывать там… И, вероятно, мистер Дарби будет сопровождать сестру. По крайней мере, Талия могла бы узнать о нем больше от Эммы.

– Это сестра Джеймса Дарби? – спросил Адам, заглядывая ей через плечо.

Талия сложила письмо и сунула его в карман.

– Тебя, кажется, не приглашали.

– Если Джеймс идет, пойду и я. Мы можем устроить из этого выход в свет. Калли тоже присоединится. Это ее подбодрит.

Мечта Талии о разговоре тет-а-тет с мистером Дарби умерла быстрой и ужасной смертью.

– Калли не любит музеи, говорит, что не выносит вида мертвых вещей и бездушных скульптур. – Возможно, если бы Калли не поехала, Адам посчитал бы себя обязанным остаться с ней.

– Это было бы хорошо для нее. Во всяком случае лучше, чем скучать в гостиной среди пустых разговоров. Грации это тоже понравилось бы.

Но Грация, как оказалось, не смогла бы отправиться в музей вместе с ними, так как приняла приглашение одного из денди покататься в экипаже.

– Жаль, что не получится пойти, – сказала она задумчиво. – Это должно быть интереснее, чем… Но я поведу себя невежливо.

Таким образом, в четверг днем Адам, Талия и Калли вышли из наемного экипажа перед знаменитым музеем, расположенным в Монтегю-хаусе на Грейт-Рассел-стрит в Блумсбери. Когда они прошли через двойные двери атриума, Эмма Дарби поспешила поприветствовать их, а за ней следовал ее брат.

Адам остановился на пороге.

– Черт возьми. – Он сердито посмотрел на Талию. – Если ты надеялась на свидание с этим джентльменом, тебе не повезло.

– Что я решаю делать, тебя не касается.

– Ты права, но… как твой друг и будущий шурин я проявляю интерес к твоему благополучию.

– То, что ты интересуешься моей жизнью, не дает тебе права диктовать мне, как поступать, – сказала Талия, когда брат и сестра Дарби подошли к ним.

– Вы выглядите немного раскрасневшимися, – заметила Эмма. – Все хорошо?

– Боюсь, у меня немного болит голова, – ответила Калли.

– Сюда, я попрошу одного из гидов принести вам немного вина. Через несколько мгновений вы будете в полном порядке. – Мистер Дарби подозвал стоявшего рядом служащего, усатого мужчину среднего возраста, который отправился выполнить поручение.

Адам наклонился к Калли.

– Жаль, что ты плохо себя чувствуешь. Хочешь, чтобы я отвез тебя домой?

«Пожалуйста», – подумала Талия.

– И мне жаль, что я не Талия, но каждый должен нести свое бремя.

Талия съежилась от бестактного замечания и заметила потрясение на лице Адама. Калли сделала усилие, чтобы улыбнуться.

– Прошу прощения. Я сегодня несколько не в духе.

Гид вернулся с чашкой, которую предложил Калли. Талия надеялась, что это поможет: у сестры была, к несчастью, склонность изображать из себя мученицу, когда она чувствовала себя уязвленной. Напиток, казалось, поднял ей настроение настолько, что она смогла присоединиться к остальным. Они миновали библиотеку на нижнем этаже и поднялись по широкой лестнице. Этажом выше обнаружились комнаты, полные экспонатов, в том числе – нескольких животных, которых Талия никогда не видела, кроме как на картинках: длинноногих жирафов из Африки, носорога с грозным рогом.

– Грации бы это понравилось, – заметил Адам, оглядываясь.

– Ты думаешь? – спросила Калли. – Бедные животные. Я бы не хотела, чтобы после смерти меня чучелом выставили на всеобщее обозрение.

– Согласна с вами, – сказала Эмма Дарби.

Мистер Дарби поймал взгляд Талии и улыбнулся ей, веселясь. Она ответила улыбкой, и внизу живота у нее зародился приятный нервный трепет.

Когда Калли, Эмма и Адам прошли в соседнюю комнату, Талия задержалась у стеклянной витрины с радужными жуками, мерцающими на свету, словно россыпь драгоценных камней. Мистер Дарби подошел и встал так близко от нее, что их руки соприкоснулись.

Талия сказала:

– Интересно, что придает их крыльям такой цвет и какой цели это может служить? Это, безусловно, привлекает внимание, что не помогает им спрятаться от хищников.

– Верно, – ответил мистер Дарби. – Но только подумайте, чему мы учимся в обществе. Те особи, которые чаще привлекают внимание, и есть хищники. – Он легко провел пальцем в перчатке по ее предплечью, оставив приятное покалывание на коже. – Вы, мисс Обри, определенно обращаете на себя внимание.

Талия рассмеялась.

– Хотите сказать, я хищник?

– Вы слишком хорошо воспитаны, чтобы охотиться открыто, но думаю, у вас есть внутренний голод, амбиции и желания, которыми обладают лишь самые страстные люди.

Она улыбнулась, довольная, что он заметил в ней это.

– А вы?

Он шагнул ближе.

– О, я определенно хищник. – Его теплое дыхание коснулось ее уха, и она вздрогнула.

– Талия! Ты идешь? – Адам стоял в дверях, наблюдая за ними, и она неохотно отстранилась от мистера Дарби, чтобы проследовать за остальными.

Пока они проходили через ряд комнат, Талия задерживалась так часто, как только могла, изображая интерес, которого на самом деле не испытывала, чтобы мистер Дарби оставался с ней. Несколько фактов она запомнила, чтобы пересказать их Грации, но больше всего ее внимание привлекал мистер Дарби: то, как он наблюдал за ней, как горели его глаза, когда он поддразнивал ее, как он убирал локон с ее щеки. Его легкий одеколон дразнил ее, смесь лаванды и цитруса. Она поймала себя на том, что жалеет о правиле появляться на публике в перчатках, ей хотелось знать, как это – ощутить прикосновение его пальцев на коже, и от этой мысли по ее телу разлилось тепло.

Они поднялись вслед за остальными на еще один лестничный пролет в галерею, где хранились самые знаменитые коллекции музея: Мраморы Элгина, недавно приобретенные в Греции, и Розеттский камень.

Они миновали нишу, в которой стояла одна скульптура, и мистер Дарби поймал ее за руку и потянул в тень, отбрасываемую безголовой женщиной в струящемся платье. Он запечатлел поцелуй на костяшках ее пальцев, затем – второй на запястье, между перчаткой и длинным рукавом дневного платья. Его дыхание обожгло ее кожу.

– Мистер Дарби! Кто-нибудь нас увидит. – Но, протестуя, Талия все же не отстранилась.

– Вас это беспокоит? Вам нечего бояться своих спутников… Эмма согласилась отвлечь вашу сестру и ее сопровождающего, насколько это возможно.

Талия медленно вздохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Возможно, все произошло слишком быстро – она была знакома с мистером Дарби… Джеймсом всего несколько недель. Но все в нем казалось правильным. Они подходили друг другу по темпераменту и уму, и когда она была с ним, становилась лучшей версией себя. Яркой, искрящейся, забавной. Не той маленькой раздражительной ворчуньей, которой она была в последнее время с Калли и Адамом. Талия никогда не встречала никого, кто заставлял бы ее чувствовать себя так, как Джеймс. В детстве она наблюдала, как Калли то попадала в переделки, то выходила из них, и задавалась вопросом, может, с ней что-то не так, потому что она не краснела при упоминании какого-нибудь молодого человека и не лезла из кожи вон, чтобы найти способ встретиться с ним в деревне. Она никогда не хотела, чтобы кто-нибудь прикасался к ней, не говоря уже о поцелуях.

Но сейчас она желала, чтобы мистер Дарби прикасался к ней. Целовал ее.

И хотела поцеловать его.

Он легонько провел пальцем по линии ее подбородка и едва коснулся горла. Его прикосновение оставляло огненный след.

– Я мог бы прокатиться с вами в парке или пригласить на прогулку, но такие мероприятия настолько публичны, и все время чувствуешь себя выставленным напоказ, мишенью для сплетен и назойливых людей. Я бы предпочел провести вечер наедине с вами, среди друзей, которые не станут болтать. Я знаю даму, которая устраивает салоны в стиле мадам де Сталь, полные поэтов, интеллектуалов и философов. Я был бы счастлив отвести вас туда, чтобы увидеть, как вы сияете на небосводе, для которого подходите лучше всего. Никаких безвкусных бальных залов или бездушных музейных. Вы пошли бы?

– Конечно, – ответила Талия, ее воображение озарилось этой идеей. Но потом вмешалась реальность, и она добавила: – Хотя не думаю, что тетя Гармония позволит мне отправиться с неизвестным джентльменом в такое место.

– Я попрошу Эмму пригласить вас и сказать, что это – домашний вечер с несколькими избранными друзьями. Это довольно близко к правде.

– Она не разрешит мне пойти одной, – сказала Талия.

– Тогда возьмите кузину. Ей даже может понравиться компания.

Грацию… не Калли. Мистер Дарби уже понял, что Грация не будет наблюдать за ними и едва ли доложит о них, если что-то увидит.

Он провел пальцем вдоль ее руки, продвигаясь вверх по рукаву, протанцевав по плечу, прежде чем остановиться на чувствительной коже шеи чуть выше ключицы.

– Просто скажите, что придете.

Талии стало трудно дышать.

– Я приду, – прошептала она.

Его рука поднялась, чтобы погладить ее по щеке, и мистер Дарби наклонился вперед. Теперь он находился так близко… Талия чувствовала жар, исходящий от его тела. Вблизи его глаза казались темно-коричневыми, с медными искорками в глубине. От него слегка пахло медом.

Талия закрыла глаза, сердце бешено колотилось в горле. Что-то коснулось ее губ, настолько слабо, что она не могла сказать, был ли это палец мистера Дарби или его губы, а потом рядом кто-то кашлянул, и женский голос заговорил громче.

Талия отстранилась, внезапно вспомнив, что находится в публичном месте. Она открыла глаза и увидела, что мистер Дарби улыбается ей сверху вниз, от его взгляда у нее по телу разлилось тепло. Он протянул ей руку, и она, наконец, прошла с ним в соседнюю комнату, чтобы присоединиться к остальным и посмотреть на фризы Парфенона. И все же, вопреки внешнему спокойствию, внутренне она дрожала. Она стояла, балансируя на краю пропасти, и, хотя не могла видеть, что там, обещание чего-то необъятного одновременно и волновало, и пугало.

XIV

Неподобающее поведение

Калли

Уважение к общественным правилам чувствует каждый.

Автор «Эммы»,

из альбома Каллиопы Обри

Двенадцать.

Столько раз Калли замечала, как Адам замедляет шаги и бросает тревожный взгляд вдоль музейной галереи, ожидая появления мистера Дарби и Талии. Каждый раз, как он останавливался, новый слой добавлялся к тяжести, которую ощущала Калли.

Достаточно было того, что она выходила замуж за человека, который не любил ее. Но то, что Адам открыто заявлял о своих предпочтениях, лишь глубже вонзало кинжал в ее сердце. Понимал ли он, как нелепо выглядит, мечтая о ее сестре, словно дурачок, впервые попавший в Лондон.

Какой жалкой он выставлял Калли? Они едва обручились, а она уже не могла удержать внимание будущего мужа. Она сказала: «Мне жаль, что я не Талия», – и, хотя сожалела, что произнесла это вслух, действительно так думала. Если бы она была храброй, как сестра, то, возможно, не попала бы в такое положение. Если бы она больше походила на Талию, Адам не отворачивался бы от нее так часто.

На двенадцатый раз он не просто остановился. А повернулся к арке, через которую они вошли в зал. Эмма Дарби перехватила его, взяла под руку и направила к фрагменту фриза, спросив его мнение о резьбе. Расстроенный, Адам бросил взгляд в сторону двери, но он был настоящим джентльменом, поэтому не мог отмахнуться от Эммы.

Хотя не настолько внимательным, чтобы понять, что испытывает Калли.

Представить, что ей придется провести жизнь, чувствуя, как ею постоянно пренебрегают, – этого было достаточно, чтобы заставить ее задуматься, не лучше ли, в конце концов, остаться одинокой и оскандаленной. Калли отказалась рассматривать фризы и подошла к окну, разглядывая сады, простиравшиеся за музеем. Может, свежий воздух лучше поднимет ей настроение, чем наблюдение за тем, как Адам не может оставить в покое ее сестру.

Когда она проходила мимо него, он отвернулся от мисс Дарби.

– Если увидишь Талию, не попросишь ее, пожалуйста, присоединиться к нам?

Что-то обожгло Калли.

– Я не собираюсь искать сестру. Просто выйду в сад подышать свежим воздухом.

Калли не знала, что именно Адам заметил, посмотрев на нее, но выражение его лица изменилось, тревога уступила место чему-то мягкому.

– О боже, Калли, мне так жаль. Я – никудышный сопровождающий, не так ли?

Пристыженный взгляд, который он бросил на нее, немного ослабил напряжение в ее груди. Мисс Дарби перевела взгляд с Калли на Адама и двинулась дальше по выставочному залу. Калли была благодарна ей за это.

– Я начала задаваться вопросом, не обидела ли тебя чем-то? – сказала она, стараясь сохранять непринужденный тон. Адам не виноват, что любит Талию… что он мог с этим поделать? – За последние полчаса ты не сказал мне и шести слов.

– Ты не обидела меня, – ответил он. – Наоборот, думаю, я оскорбил тебя своим невниманием. Талия сказала, я слишком рассеян, чтобы сделать тебя счастливой.

– Талия так сказала? – Возможно, сестра в самом деле беспокоилась о счастье Калли.

– Да, и боюсь, она права. Прости. Ты заслуживаешь лучшего. – Он помедлил, всматриваясь в ее лицо. – Ты идешь в сад только из-за того, что я расстроил тебя? Не хочешь остаться здесь немного дольше?

Адам не смог удержаться и бросил взгляд на дверной проем, Калли поняла, о чем он беспокоился: «Мы не должны оставлять Талию и мистера Дарби одних надолго».

Хотя она и предпочла бы сады музейным залам, но неохотно согласилась с Адамом. Мистер Дарби показался ей одним из тех людей, которые ошибочно принимают свой интеллект за настоящую добродетель. Но он нравился Талии, и Калли не знала, как сказать сестре об этом так, чтобы это не прозвучало как ревность, учитывая, что за Талией ухаживали так, как Калли хотелось бы, чтобы ухаживали за ней.

Поэтому она вздохнула и последовала за Адамом и Эммой дальше по коридору. Остановившись перед фрагментом фриза, изображающим всадников, которые спешили в бой, Адам встретился взглядом с Калли, прежде чем встать в позу, подняв правую руку, будто держа в ней копье, и согнув ноги, словно ехал верхом. Сходство с фризом было очевидным, хотя Адам и выглядел нелепо.

– Что бы вы ни делали, мистер Хетербридж, – попросила Эмма, – прекратите. Люди начинают оглядываться.

Но Адам лишь улыбнулся и «поскакал» на невидимой лошади. Затем звучно, будто реплику в пьесе, произнес:

– Храбрый греческий воин, э-э, Адонис, поскакал на верном скакуне, эм, Лошади, через равнины в битву. Завидев врага, он не испугался, а бросился вперед и не сворачивал до тех пор, пока не проехал поле боя насквозь и не вернулся домой.

Преувеличенный ужас на лице Адама позабавил Калли, и она громко рассмеялась, вызвав суровый взгляд наблюдавшего за ними работника.

– Боюсь, твой храбрый воин не очень храбр, – сказала она.

– Да, – согласился Адам, меняя позу. – Но слышал, что он очень красив. И умен.

– Да, – ответила она, все еще улыбаясь. – Только подумай, сколько ума требуется, чтобы назвать лошадь «Лошадью».

– О, пожалуйста, прекратите эту нелепую игру, – взмолилась мисс Дарби. – Джеймс и Талия тут, мы можем двигаться дальше.

Калли обернулась и увидела, что пара направляется к ним, щеки ее сестры раскраснелись, а на лице мистера Дарби играла самодовольная ухмылка. Адам качнулся в сторону Талии, а Калли резко отвернулась, прошла мимо фриза и остановилась рядом со статуей девушки, плечи и ноги которой были вырезаны так, будто она летела. У нее не было рук, как и головы. Что-то острое и горячее толкнулось в грудь Калли, когда она изучала статую.

Адам заговорил у нее за спиной.

– Кажется, эта женщина потеряла голову. Как думаешь, из-за чего? Соперница? Подгоревший пирог?

Трепет пробежал по телу Калли. Адам последовал за ней, не за Талией.

– Несомненно, любовник.

Он покачал головой и цокнул языком.

– Любовники – такие надоедливые существа.

Поддавшись порыву, которому не хотела искать причины, Калли повторила позу статуи, откинув плечи назад и вздернув подбородок.

– В далекой деревне Елена ждала возвращения возлюбленного с войны. Но, увы, к тому времени, когда Адонис вернулся, она потеряла голову, рассудок и руки и не могла ни обнять, ни поцеловать трусливого кавалера.

Адам улыбнулся.

– Я бы сказал, что большего Адонис не заслужил после того, как сбежал. Хотя мне очень жаль Елену. Хорошенькая девушка должна иметь возможность целовать, кого пожелает.

Он искоса взглянул на Калли, и его лицо озарилось теплым светом. Калли на мгновение встретилась с ним взглядом, затем опустила глаза. Адам сказал на балу, что она была красивой… хотел ли он поцеловать ее?

– Ты так думаешь? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. – Разве беспорядочные поцелуи не скандальны?

– Я и в самом деле сказал «должна». Не рекомендую тебе пробовать.

Она подняла глаза. Адам стоял, наклонившись, чтобы не так сильно возвышаться над ней. Его лицо находилось всего в нескольких дюймах от нее. Ее поразило, что Адам довольно мил, даже в очках. Ей нравился его взгляд, ясный и прямой, и россыпь веснушек на носу. Его губы теперь, когда она изучила их, показались ей выразительными. Она могла бы приподняться на цыпочки и прижаться своими губами к его. Что бы сказал на это Адам?

А Талия? Калли оглянулась и увидела сестру, с застывшим выражением лица наблюдавшую за ними с другого конца зала.

Ревновала ли Талия? Эта мысль сделала Калли почти счастливой. Она положила руки на лацканы пиджака Адама. Его грудь была твердой под ее ладонями, и он сделал быстрый, резкий вдох, его грудь приподнялась. Калли демонстративно разгладила накрахмаленные складки галстука. Она приподнялась на цыпочки, словно собираясь что-то прошептать Адаму, и он наклонился, повернув голову, чтобы лучше расслышать ее слова. Его дыхание стало прерывистым.

Все еще чувствуя пристальный взгляд сестры, Калли провела губами по щеке Адама. Легкая шероховатость там, где он брился, сменялась гладкостью скулы. Жар разлился у Калли внизу живота. Это было ошибкой. Но она решилась сделать это. Она пробормотала:

– Почему я не должна целовать того, кого захочу? Разве я недостаточно хорошенькая? Запятнана скандалом?

Она отпустила галстук и качнулась на каблуках, чтобы посмотреть на выражение его лица. На его узкой челюсти дрогнул мускул, а правая рука, прижатая к боку, сжалась в кулак, затем пальцы расслабились.

Его голос немного дрожал, когда он ответил. Он посмотрел куда-то над ее головой, и на шее у него забилась жилка.

– Я уже говорил, что считаю тебя красивой, и, поскольку тоже замешан в том скандале, с моей стороны было бы лицемерием возражать на этом основании.

Он глубоко вздохнул, прежде чем опустить глаза и встретиться с ней взглядом. Свет отразился от оправы его очков.

– Боюсь, мое возражение эгоистично: пока ты помолвлена со мной, не думаю, что тебе следует целовать кого-то еще.

Внутри у Калли все сжалось. Ей стало трудно дышать или сформулировать вопросы, роящиеся у нее в голове. Что Адам имел в виду? Что хочет поцеловать ее? Или то, что на нем плохо отразится, если его невеста будет целоваться с другими мужчинами? Где-то в глубине души она отметила: «Так ему и надо», – но отбросила эту мысль.

– Калли… – Талия остановилась рядом, в ее голосе прозвучала тревога.

Калли встретилась взглядом с сестрой, провоцируя сказать что-нибудь о неподобающем поведении, игнорируя при этом то, что сама оставалась в алькове с мужчиной, которого едва знала. Талия, похоже, поняла все, покраснела и прикусила губу.

Но Калли не могла смотреть на Адама. Как она осмелилась быть столь прямолинейной? Чувствуя себя взволнованно и потерянно, она наугад выбрала направление и пошла прочь. Она смотрела на очередную статую, не видя ее, когда Адам присоединился к ней, приняв позу и шутя, будто не сказал только что ничего из ряда вон выходящего.

Если это ничего не значило для него, то и она не станет больше об этом думать.

К тому времени, как Талия и оба Дарби присоединились к ним, Калли смеялась, ее лицо было таким солнечным, словно жених никогда не игнорировал ее, словно она не ссорилась с Талией… словно Адам не сказал того, из-за чего она потеряла дар речи.

Они вернулись домой и обнаружили, что тетя принимает посетителей в гостиной. Диллсуорт сообщил, что мисс Элфинстоун в своей комнате и пишет – занятие, которое он, по-видимому, находил весьма сомнительным. Калли поднялась наверх переодеться, и Талия последовала за ней.

«Талия сказала, я слишком рассеян, чтобы сделать тебя счастливой». Слова Адама всплыли в памяти, и, когда Талия последовала в ее комнату, Калли не велела ей уходить. Конечно, они ссорились и раньше, но никогда еще ссора не затягивалась так надолго. Если Талия готова извиниться, Калли более чем рада простить ее. Ей не хватало сестры.

Талия устроилась на кровати.

– Калли, тебе в самом деле следовало проявлять немного больше самоуважения.

Калли уставилась на нее.

– Я слышала, ты сказала Адаму, что хотела бы быть мной. Ты так много можешь предложить миру: ты добрая, заботливая, щедрая. – Талия серьезно посмотрела на сестру. – Тебе не следует преуменьшать свои способности.

Губы Калли сжались в тонкую линию. Ни одно из перечисленных дарований не было качеством, которое Талия стремилась развивать в себе. Но они подходили Калли. Талия продолжила:

– Не хочу, чтобы мы ссорились. Хочу, чтобы все было так, как прежде, до помолвки с Адамом. Я знаю, что была зла и обижена, но… прощаю тебя.

Калли, смеясь, опустилась в кресло у туалетного столика.

– Ты прощаешь меня? – Будто Калли устроила все это, чтобы навредить сестре.

– Да, – вспыхнула Талия, и на ее щеках появился румянец. – Я прощаю, что ты была слишком слаба, чтобы постоять за собственное счастье, что позволила Адаму растоптать свое. Что пыталась заставить меня ревновать.

– По твоим словам, доброта, заботливость и щедрость – мои лучшие качества. То, что ты называешь слабостью, я рассматриваю как заботу о других. И ты ревнуешь, иначе не стала бы поднимать этот вопрос.

– Нет, это не так, – отрезала Талия. – Разве это забота – тащить Адама за тобой в трясину страданий?

– О, хорошо. Ты сочинила это специально для меня? – Калли глубоко вздохнула. – Как именно, по-твоему, выглядит для меня счастье?

Слушала ли сестра ее когда-нибудь по-настоящему?

Талия махнула рукой.

– О, жизнь, полная детей, вечеров, и любящий муж.

Калли вздрогнула. Талия права, но ее мечты в устах сестры звучали так жалко. Чего Калли и правда хотела, так это любви – быть окруженной семьей и друзьями, которым она небезразлична.

– Не надо снисходительности. Лишь потому, что я не хочу быть публикуемым автором, как ты, или ученым, как Грация… так как мне не нужно, чтобы все в мире знали мое имя… это не значит, что то, о чем я мечтаю, не имеет значения.

– Я никогда не говорила, что это не имеет значения!

– О, не в таких выражениях. Но всегда намекаешь на это, пытаешься утешить меня, говоря, что я добрая, тогда как сама не ценишь доброту, тебе хочется блеска. Говорить, будто мне нужно больше самоуважения, когда ты не уважаешь меня или мой выбор, – лицемерие. – Калли подыскивала самые жесткие слова. – Ты обвинила меня в том, что я использовала скандал, чтобы принудить Адама к браку, но весь день это ты провоцировала скандал. Ты хочешь заставить мистера Дарби сделать тебе предложение?

Калли встретилась взглядом с Талией, получая странное удовольствие от широко распахнутого взгляда сестры, от боли, промелькнувшей на ее лице.

– Ты лицемерка, Талия Обри.

Талия вскочила с кровати, дрожа.

– А ты, Каллиопа Обри, трусиха. По крайней мере, я борюсь за то, чего хочу.

Она выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

Калли взяла дневник, снова его положила. Обычно письмо успокаивало ее, помогало упорядочить события прошедшего дня. Но она не могла написать о поездке в музей, не вспомнив, как они с Адамом говорили о поцелуях, и не могла написать о ссоре с Талией, не признав, что сестра, возможно, права – она трусиха.

Так о чем ей было поведать дневнику?

XV

Быть звездой

Грация

Я наблюдал за двумя Hirudo обыкновенными в процессе полового акта и обнаружил, что они совокупляются так же, как и обыкновенные улитки.

Джеймс Роулинс Джонсон, «Философские труды Королевского общества»

Примечание Грации: Подозреваю, мама бы сказала, что совокупление пиявок – неподходящая тема для вежливой беседы. Надо это запомнить.

Через две недели после помолвки Калли и через месяц после их прибытия в город Элфинстоуны устроили дебютный бал для дочери и племянниц.

Сидя неподалеку от входа в бальный зал, Грация ерзала на стуле, разглаживая складки на юбке платья цвета слоновой кости. Это был великолепный наряд с зелеными и медными листьями, вышитыми по подолу, рукавам и вырезу, и он не заслуживал такого отношения. Но иначе Грации оставалось только рвать на себе волосы, и она не могла рисковать испортить плетение локонов, украшенных жемчужинами.

Мама заметила ее беспокойство и успокаивающе положила ладонь ей на руку. Грация замерла… пока мама не занялась приемом первых гостей и перестала смотреть на нее.

Грация считала, что мнение света ее не волнует. И все же сейчас, перед балом, который знаменовал ее введение в общество, вновь вернулась ее давняя неуверенность в себе. Что, если никто не пригласит ее танцевать? Или не заговорит с ней? Она не так сильно переживала за себя, но не могла вынести унижения перед… – она поняла, что не хочет вспоминать пришедшее на ум имя, – перед родителями и кузинами, перед людьми, которых любила и которыми восхищалась.

Вслед за сомнениями пришло воспоминание.

На тринадцатый день рождения Грации, в необычно теплый апрель, мама пригласила на праздник детей окрестных джентри в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет. Они собрались на зеленых лужайках поместья Элфинстоун, чтобы поиграть и попробовать некоторые из лучших блюд их семейного повара. Настроение у всех было приподнятое, дети смеялись и бегали вокруг. Если гости казались более воодушевленными едой и разговорами друг с другом, чем обществом Грации, она не возражала. Ее саму больше интересовала еда, чем чья-то компания.

Ее внимание отвлекло от игр мелькание оранжево-черного крыла у лабиринта, которое, как она решила, могло быть крылом удода. Грация поспешила в лабиринт, но то, что она видела, исчезло. Она замерла у живой изгороди, прислушиваясь к звонким голосам на другой стороне лужайки. Она чувствовала себя странно далекой от остальных, будто мерцающий весенний воздух стал барьером, который она не могла пересечь.

Слова плыли над кустарником, два легких женских голоса. Грация узнала в одном подругу Калли, с которой встречалась несколько раз.

– Жаль, что у нас дома нет лабиринта, – сказала та.

– Я бы согласилась на такой дом, как этот, со всеми деньгами и прислугой, – сказала другая, хихикая. – Я была бы лучшим украшением, чем бедная девушка, которая тут живет. Говорят, она без ума от насекомых и других странных вещей. Ты ее видела? Такая неуклюжая, веснушчатая, похожа на горничную, стащившую одежду госпожи.

Подруга Калли рассмеялась, а затем их разговор стих, и шаги удалились.

Грация опустилась в тень и вытерла раскрасневшееся лицо юбкой. Ей было все равно, что думают те девушки. Мама сказала бы, что они просто завидуют.

Но она не вернулась на праздник. Она не сомневалась, что кто-нибудь, скорее всего Калли или Талия, поинтересуется, куда она делась, и пойдет ее искать.

Пока она сидела в одиночестве, многое осознала. Она и раньше подозревала, что, наверное, странная, но не знала этого наверняка. Теперь же она знала. И боялась, что это сделает ее неприятной людям.

Наконец, Калли заползла в тень лабиринта рядом с ней.

– С тобой все в порядке?

– Просто устала, – сказала Грация, что было правдой.

– Пойдешь играть с нами? – спросила та.

Грация кивнула и с трудом поднялась на затекшие ноги.

Она с головой окунулась в празднование дня рождения. Любой, кто наблюдал бы за ней, подумал, что она наслаждается собой. Но после она больше не позволяла маме устраивать для нее вечеринки, как бы та ни умоляла.

До сих пор. Глядя на длинную вереницу людей, ожидающих очереди, чтобы поприветствовать ее и ее кузин, Грация почувствовала, как возвращаются те ощущения. Чувство обособленности, боль. Она думала, что научилась не волноваться о том, что думают другие. Но во время своего дебюта, перед людьми, которые были ей дороже всего на свете, она сомневалась, сможет ли вынести, если ее страх подтвердится, и она обнаружит, что не способна вызвать любовь или симпатию у незнакомых людей.

Конечно, мама, и папа, и кузины любили ее, но они были семьей… у них не оставалось выбора. В научных кругах она, вероятно, считалась бы исключением из правил, и если бы ее не любили, то, по крайней мере, уважали. Но здесь… ей нечего было предложить обществу из того, что бы оно оценило, кроме денег и положения, и то это принадлежало скорее папе, чем ей.

Она глубоко вздохнула. Задумалась. Все будет хорошо… и закончится быстро.

Калли взглянула на Грацию и, должно быть, заметила ее тревогу, потому что подвинулась за спину тети и быстро обняла кузину.

– Не беспокойся. Ты прекрасно выглядишь.

– Я не волнуюсь, – сказала Грация.

– Лгунья, – ответила Калли, улыбнувшись, чтобы смягчить свои слова.

– Я ужасно боюсь, – призналась Грация.

– Бала?

Неодобрения, подумала она, но ей не хотелось обременять Калли своими страхами. Она выбрала что-то безобидное:

– Что, если никто не станет со мной танцевать?

– Тогда они – большие дураки, я останусь сидеть с тобой, и мы будем издеваться над ними, поедая шоколадные конфеты в сахарной пудре, которые заказала твоя мама.

– А если меня все-таки пригласят, а я забуду па?

– Тогда им окажут честь быть растоптанными одним из моих любимых людей, – ответила Калли.

Грация тихо рассмеялась и запечатлела поцелуй на щеке кузины.

– Спасибо тебе, – прошептала она и повернулась, чтобы помочь родителям принимать гостей.

Грация открыла бал с одним из кузенов отца и уже смирилась, что пропустит большую часть танцев. Мистер Левесон не появился, чтобы пригласить ее, – тайное желание, о котором она и не подозревала, пока оно не стало неисполнимым.

К своему удивлению, после первого танца она обнаружила, что ее осаждают потенциальные партнеры, несколько молодых людей, которые часто бывали в маминой гостиной в последнюю неделю, и другие, с которыми она познакомилась лишь этим вечером.

Грация не могла объяснить этого, да и не пыталась, но почувствовала прилив благодарности за доброту этих молодых людей – и нескольких мужчин постарше, – которые позаботились, чтобы по крайней мере в эту ночь ей не пришлось чувствовать себя одиноко в обществе.

Однако вскоре она поняла, что оказаться популярной так же мучительно, как и быть незаметной. У нее почти не оставалось возможности отдохнуть между танцами каждого сета, и она обнаружила, что раскраснелась, вспотела и задыхается, переходя от одного партнера к другому. Ее третий партнер отдавил ей ноги, так что теперь приходилось бороться и с болью.

Тем не менее прилив благодарности не схлынул даже тогда, когда Грация старалась поддержать разговор с каждым партнером. Ее варианты светских бесед ограничивались замечаниями о погоде и людях, пришедших на бал, после чего, если ее партнер не прилагал усилий, чтобы поддержать разговор, она прибегала к изложению фактов, касающихся естественной природы. Тишина во время танца заставляла ее нервничать, и она чувствовала себя обязанной заполнить ее.

– Знаете ли вы, что самка богомола часто съедает своего партнера, после того как он оплодотворяет ее яйцеклетки? – Молодой человек ошеломленно уставился на нее. «Перестань болтать», – приказала себе Грация. Но потом почувствовала, что обязана добавить: – Однажды я видела, как один из них ел желтоголового королька, хотя птица была почти с него размером.

Но это заявление, к ее удивлению, не было встречено, как могло бы дома, пустым взглядом или нахмуренными бровями. Вместо этого, когда она закончила говорить, джентльмен расхохотался.

Грация вспыхнула, уверенная, что смеются над ней.

– О, мисс Элфинстоун, вы действительно остроумны. Настоящий оригинал, как и сказал мистер Левесон.

Хотя Грация сделала вывод, что она – не объект смеха, но ею восхищаются, легче ей от этого не стало. С другой стороны… Неужели все эти люди обращали на нее внимание лишь потому, что их поощрил мистер Левесон? Это было хуже, чем если бы ее игнорировали… если она хотела нравиться, то нравиться сама по себе, а не потому, что кто-то отметил ее печатью одобрения.

Грацию охватило непреодолимое желание проверить пределы возможностей мистера Левесона. Он был известен как законодатель вкусов, но что, если Грация – не так интересна, как он предполагал. Сможет ли она поставить под сомнение его восторженные отзывы о ней?

Но на краткий миг решительность оставила ее. Что, если этот эксперимент лишь отдалит ее от высшего общества? Она снова станет той брошенной тринадцатилетней девочкой.

Нет. Она вздернула подбородок. Она больше не та девочка, и ее не волновало, что думают о ней люди, которым она безразлична. Если мистер Левесон хотел представить ее как занимательный экспонат, то, да будет свидетелем Архимед, она им станет.

Ну, занимательно-консервативным. На самом деле она не хотела унижать мистера Левесона – или, сохрани небо, родителей, – но ему не повредило бы, если его гордость снизилась бы на градус другой.

Птицы, подумала она. И цветы, и бабочки. Наверняка это безобидные темы разговора для молодой женщины?

Следующий партнер оказался почти ровесником Грации, на его лице еще заметны были подростковые прыщи. Она почувствовала укол вины при виде его простодушного выражения, но не стала передумывать. Она не хотела быть звездой – как сказал бы кузен Фредерик – лишь потому, что так захотел мистер Левесон.

Грация ждала подходящего момента. Когда фигура танца свела их вместе, ее партнер спросил:

– У вас есть какое-нибудь хобби, мисс Элфинстоун?

Грация посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Мне очень нравится садоводство.

«Пожалуйста, заглоти наживку», – подумала она. Ей требовалось, чтобы он слегка расширил тему разговора.

– Что вам больше всего нравится в садоводстве?

Идеально.

– Удобрять цветы. Знаете ли вы, что у цветов есть половые органы? Как мужские, так и женские. Пестик содержит семена для развития новых растений и получает пыльцу из тычинки мужских цветков. – Рудольф Камерариус впервые обнаружил это более ста лет назад, но Грация смогла избежать искушения поведать и об этом.

Юноша пропустил два шага и едва не сбил их обоих с ног. Грация схватила его за руку и прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Она подняла взгляд и увидела, что мистер Левесон наблюдает за ней, и едва не споткнулась. Когда он прибыл?

Когда молодой человек пришел в себя, его лицо стало почти пунцовым.

– Мисс Элфинстоун, я… вы… то есть, черт возьми, вы не должны говорить такие вещи!

Она распахнула глаза еще шире.

– Но я лишь рассказывала о цветах. Не думала, что в этом есть что-то скандальное.

– Ну, нет, как правило, нет. Но вам не следует упоминать о… – он понизил голос, – органах интимного характера на публике.

– Понятно, – ответила Грация, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. Бедный мальчик не смог повторить произнесенные ею слова. – Я искренне прошу у вас прощения.

Когда танец закончился, партнер едва не протащил Грацию через весь зал, чтобы вернуть матери. Мистер Левесон уже ждал ее там.

После того как юноша ушел, мистер Левесон покачал головой.

– Как вам не стыдно, мисс Элфинстоун, этот ребенок вне вашей весовой категории.

Мама Грации тихонько ахнула.

– Мистер Левесон!

Грация не думала, что он хотел оскорбить ее. По крайней мере, он не имел в виду ее физический вес. Благодаря кузену Фредерику она разбиралась в боксерском жаргоне лучше, чем следовало бы, и знала, что эта фраза связана с соревнованием равных по силе.

– Не знаю, о чем вы, – чопорно сказала она. – Возможно, если бы вы использовали язык королей, а не вульгарный сленг, я бы поняла вас.

– Вы намного умнее его, и вам это известно. Вы поставили его в неловкое положение, чтобы развлечься.

А почему мистер Левесон выделил ее, введя знакомство с ней в моду, если не для собственного развлечения?

– Зачем вы здесь? – спросила Грация. – Лишь для того, чтобы пожурить меня?

– Я бы решил, что для человека с вашим интеллектом ответ должен быть очевиден. Я здесь, чтобы пригласить вас на танец.

Отвратительно уверен в себе, не так ли? С немалым удовлетворением Грация ответила:

– Спасибо за оказанную честь, но все мои танцы заняты.

Он приподнял брови.

– И кто вас пригласил на последний?

Грация не ответила. В любом случае это не его дело.

Мама ткнула ее в бок.

– Кажется, лорд Герберт ангажировал последний танец с Грацией.

– А. В таком случае, позволите ли вы мне занять место лорда и проводить вас к ужину? Он не станет возражать, так как задолжал мне услугу.

Грация сложила руки на груди.

– Этот танец принадлежит лорду Герберту, сделавшему приглашение согласно правилам этикета.

Мистер Левесон вовсе не выглядел огорченным. Он поклонился и ушел.

Не прошло и получаса, как к Грации подошел несколько пристыженный лорд Герберт.

– Прошу прощения, мисс Элфинстоун, но я обнаружил, что не могу пригласить вас на последний танец. Я забыл о ранней договоренности.

– Эта договоренность начинается на «Л» и оканчивается на «сон»? – спросила Грация.

Но он не ответил, лишь покачал головой, поклонился и попятился.

Когда незадолго до полуночи появился мистер Левесон, чтобы пригласить ее, Грация едва ему не отказала. Она удержалась лишь потому, что не хотела устраивать сцену, которая расстроила бы маму на ее балу.

Мистер Левесон протянул ей руку.

– Как видите, я все устроил.

– Включая мою внезапную популярность, как понимаю. Следует ли мне благодарить вас за это? – Она не взяла его руку.

Он пристально посмотрел на нее, слегка нахмурившись, его темные брови сошлись на переносице.

– Вы злы на меня. Почему?

– Если я хочу нравиться, то благодаря своим качествам, а не вашему покровительству.

– Думаю, вы переоцениваете мое влияние. Возможно, моя заинтересованность привлекла к вам внимание других людей, но это все. И замечать – не то же самое, что нравиться. Если бы вы не были достойны этого, мой интерес к вашей персоне сам по себе ничего не дал бы.

Грация сжала губы, ее это не убедило. Она попыталась игнорировать надежду, которая расправила хрупкие крылышки. Она давно смирилась, что люди ей не симпатизируют. Тихий голос прошептал: «Но что, если ты ошибаешься?»

Мистер Левесон раздраженно вздохнул.

– Почему вы упорно считаете, будто вы неприятны? У вас богатый, интересный ум и острый язык.

– Вы только что описали мужчину, – ответила Грация.

– И почему женщина не должна обладать теми же качествами, что и мужчина? Никто, познакомившись с вами, не усомнится ни в вашем уме, ни в… – Его взгляд опустился к ее декольте, а когда он поднял глаза, его щеки стали чуть темнее. – Или в ваших пышных женских прелестях.

Жар поднялся по ее горлу, пополз вверх к кончикам ушей. Комплимент обрадовал ее и напугал. Что ей делать, если огонек в его глазах – настоящее восхищение, а не удовлетворение от интеллектуального спарринга с компетентным партнером?

Мистер Левесон снова протянул руку, и она взяла ее, сопротивляясь внезапному желанию положить голову ему на плечо. Мышцы его предплечья напряглись под ее пальцами.

– Почему вы не верите в свои способности?

– У меня достаточно уверенности в себе, – ответила Грация. – Мне не хватает лишь навыков общения. Это я вполне усвоила в детстве.

– Не уверен, что именно вам говорили, но не нахожу недостатков в ваших манерах.

Грация снова покраснела и была рада, когда начался последний танец, и ей не пришлось отвечать. Мистер Левесон оставил эту тему, пока они танцевали, ограничив беседу нейтральными замечаниями. Но все внутри Грации трепетало, когда танец сводил их вместе, а жар разливался по телу, когда мистер Левесон клал руку на ее поясницу.

Он не вернулся к той теме и когда сопровождал ее на ужин, а лишь спросил, что она предпочитает, тонко нарезанную ветчину или говядину, или и то, и другое, и не хочет ли чего-то из представленных блюд?

Грация хотела, она попросила маму включить в меню десерт со взбитыми сливками и легким привкусом пряного лимона. Когда они сели за стол, то ненадолго замолчали, пока ели.

Затем мистер Левесон сказал:

– В ближайший четверг в Королевском обществе состоится интересная лекция по орнитологии. Я был бы рад пригласить вас, если ваша мать не против.

Грация просияла.

– Мне бы этого очень хотелось.

– Лекция начинается в полдень. Я заеду за вами за полчаса до начала.

Грация попыталась убедить себя, что лишь перспектива послушать лекцию вызвала у нее электрический разряд, при котором ее кровь будто бурлила под кожей, а не мысль провести время с мистером Левесоном. Какова бы ни была причина, когда он вернул ее маме, отношение Грации к нему так изменилось, что она отказалась от плана испытать его авторитет.

Возможно, мистер Левесон прав, подумала она, слушая, как следующий партнер по танцу смеется над ее замечанием. Возможно, она более привлекательна, чем считала.

XVI

Жизнь ума

Талия

Снежинки хрустальные тихо ложатся

На кудри твои, Клементина,

В прозрачных нарядах

Кружатся, ложатся…

Зловещие? Чудные? Черты.

Талия Обри

Талия увидела, когда Джеймс Дарби появился среди гостей вместе с сестрой Эммой. В отличие от Калли Талия последние пару лет не мечтала о первом бале. В отличие от Грации она не очень боялась его. Она наблюдала, как Калли и Грация перешептываются, и ее пронзила острая боль. Талия всегда представляла, что на дебютный бал они с сестрой будут одеваться вместе, обмениваясь мнениями и хихикая. Вместо этого Калли почти не разговаривала с ней, а Талия готовилась в своей комнате в компании Ханны. Это было не слишком многообещающее начало вечера.

Но Джеймс вошел в двойные двери вестибюля, и по телу Талии пробежал электрический разряд. Когда она перестала думать о нем как о мистере Дарби? Рядом с сестрой он казался высоким и элегантным, темно-синее пальто плотно облегало его сильные плечи, на подбородке виднелась едва заметная тень. Он был красив, словно ожившая картина эпохи Возрождения.

Она не ожидала, что он придет, поскольку он не делал секрета из того, насколько пресными кажутся ему балы, и от неожиданности у нее едва не подкосились ноги. Внезапно Талия почувствовала благодарность за то, что тетя Гармония настояла, чтобы ей сшили новое платье, нежно-розовое, переходящее в гранатовый по подолу. Платье усыпали маленькие бриллианты, которые при каждом ее движении отражали свет. Она знала, что хорошо выглядит, и ей доставляло удовольствие видеть, как то же осознание отразилось на лице Джеймса, когда он остановился перед ней. Он поднес ее руку к губам, хотя Калли и Грации – лишь поклонился, и запечатлел нежный поцелуй на костяшках ее пальцев, от которого по телу побежали мурашки.

Тетя Гармония вскинула брови, и Талия отдернула руку.

– Надеюсь, я смогу ангажировать вас на пару танцев, – сказал он.

Талия предполагала, что ей следует изобразить нерешительность, но какой в этом смысл? Он ей нравился, и она не возражала, чтобы он знал это.

– У меня свободны «Аллеманда» и «Роджер де Коверли». И последний танец перед ужином – тоже.

Краем глаза она видела, что тетя пытается привлечь ее внимание, вероятно, чтобы сказать, что она слишком бесцеремонна, предлагая так много, но Талия не жалела об этом. Разве цель бала – всего брачного рынка – не заключалась в том, чтобы найти кого-то, с кем она могла бы разделить жизнь? Талия не хотела искать никого другого, встретив Джеймса Дарби.

– А что, вальсов нет? – спросил он.

Талия с сожалением покачала головой.

– Нет. Тетя считает их слишком скандальными, хотя их и танцуют в «Олмаке».

– Тогда я возьму «Аллеманду» и танец перед ужином, – сказал Джеймс.

Он склонился, и Талия уловила исходящий от него знакомый аромат лаванды и цитруса.

– Я бы забрал их все, но не хочу ставить в неловкое положение вас или вашу семью.

Джеймс и Эмма двинулись дальше. Наконец, череда гостей поредела, и дядя Джон повел их в бальный зал. Благодаря новообретенной популярности Грации и репутации тети Гармонии как хозяйки – никакого разбавленного пунша собственного приготовления на ее вечерах, спасибо большое, – вечер приобрел статус «обязательного к посещению», и в бальный зал набилось слишком много людей, чтобы свободно передвигаться.

Талия протанцевала первые несколько танцев с партнерами, которых тут же забыла. Третий танец она обещала Адаму. Она ожидала, что он скажет что-нибудь язвительное по поводу присутствия мистера Дарби, но он заметил только:

– Ты хорошо выглядишь.

Затем погрузился в молчание, его движения казались механическими.

– Пенни за твои мысли? – сказала Талия, когда танец свел их вместе.

Адам встряхнулся.

– Приношу извинения. Я задумался. Сегодня получил письмо от отца, в котором он призывает меня наслаждаться пребыванием в Лондоне и оставаться тут столько, сколько захочу, но не могу отделаться от чувства, будто он что-то скрывает. Когда я приехал в Лондон, то планировал задержаться здесь до этого бала, а затем вернуться… ты знаешь, он еще не полностью восстановился, и, кроме того, моя учеба у твоего отца… Но потом мы с Калли обручились, и твоя тетя, похоже, ожидает, что я останусь.

– Не понимаю, почему ты должен это делать, если беспокоишься об отце. У Калли есть… – «Я», – подумала Талия и спохватилась. – У Калли есть Грация и наша тетя, к которым она может обратиться, если понадобится. С нами все будет в порядке, если тебе нужно вернуться домой. Калли не может ждать, что ты станешь постоянно ухаживать за ней, как если бы… – «Как если бы вы любили друг друга».

– Я хочу поступать с ней правильно, даже если наша помолвка не совсем обычна.

Танец отдалил их друг от друга.

– Но? – спросила Талия, когда они снова сошлись.

– Но мой отец – раздражительный старик, который воспринимает боль как слабость и не признается, что нуждается во мне, даже если не может самостоятельно добраться из спальни в уборную. – Адам смущенно посмотрел на нее. – Прошу прощения.

– Мы слишком долго были друзьями, чтобы меня смутили твои слова об уборной, – сказала Талия. – Разве у него нет человека, который помогал бы ему?

– Да, но он не может делать все, что требуется, если отец нездоров.

– Если это поможет, тебе следует вернуться домой. Мы освободим тебя на пару дней.

Адам кивнул, на его лице отразилось облегчение.

– Ты права, спасибо. Думаю, что вообразил себе лишнего. Ты присмотришь за Калли?

– Я могу попробовать, но сомневаюсь, что она хочет, чтобы я присматривала за ней, – призналась Талия. Они по-настоящему не разговаривали с тех пор, как обменялись гневными репликами после посещения музея. Дни, предшествовавшие балу, заполняла такая суета, что было легко избегать друг друга.

Шаги танца разделили их, на некоторое время соединив с новыми партнерами, прежде чем снова свести вместе.

– Тебе следует помириться с ней, – сказал Адам, продолжая их разговор с того места, на котором они остановились. – Эта отчужденность ранит вас обеих.

– Будешь ли ты так же откровенен со своими прихожанами? – спросила Талия.

– Только с теми, кого хочу видеть счастливыми, – ответил он. – Почему ты с ней не поговорила?

– Я пыталась… и все закончилось ссорой. – «Лицемерка», – так назвала ее Калли.

Адам слегка улыбнулся.

– Дай угадаю… ты почувствовала прилив великодушия и пошла к Калли, чтобы простить ее, а она бросила прощение тебе в лицо?

Когда он увидел выражение Талии, его улыбка стала шире.

– Я знаю тебя большую часть жизни. Знаю, как меняется твое настроение. – Он вздохнул. – Калли не хочет твоего прощения, Талия. Она хочет, чтобы ты извинилась.

– О, – сказала Талия, обдумывая это. – Она и от тебя ждет того же?

– Возможно. – Адам снова вздохнул.

– Стало бы проще, если бы мы обе не были такими упрямыми, – призналась Талия. – Мы унаследовали это от мамы.

Свет отразился от очков Адама, когда он посмотрел на нее.

– Калли не упрямая… она добрая и щедрая до невозможности.

Талия рассмеялась.

– И ты утверждаешь, что знаешь нас! Калли упряма как железный прут, спрятанный в пуховой перине. Мягкая и податливая по большей части, пока не доберешься до сердцевины, и тогда ее невозможно сломить. Она не проявляет такой силы воли, когда дело касается только ее самой.

Если бы это было не так, они, возможно, не оказались бы в столь затруднительном положении.

Адам посмотрел на нее слегка испуганно.

«Боже», – подумала Талия. Может, у них с Калли была какая-то надежда.

Помимо танца и беседы с Адамом, только время, проведенное с Джеймсом, показалось ей стоящей частью вечера. Они кружились в элегантных па «Аллеманды», взявшись за руки, соединив их над головой и поворачивая друг друга в танце. Они кружились так, что могла заболеть голова, но Талия скорее наслаждалась ощущением того, что комната расплывается перед ней, чтобы остановиться, когда в фокусе оказывалось лицо Джеймса. Каждый раз он улыбался ей, и каждый раз внутри нее все трепетало.

Они говорили обо всем и ни о чем в те моменты танца, которые соединяли их: о поэзии и философии, о том, как странно проходит время в обществе, будто растягиваясь, а время с близкими по духу пролетает незаметно.

– И пока танцуешь? – спросила Талия.

– С вами – быстрее всего, – сказал Джеймс, улыбаясь ей сверху вниз.

Последовало еще несколько танцев, которые едва ли стоили внимания, хотя Талии выпало танцевать с мистером Левесоном, и она нашла его на удивление разговорчивым, несмотря на его устрашающую репутацию.

Ко времени, когда Джеймс подошел, чтобы пригласить ее на танец перед ужином, Талию уже тошнило от толпы и бального зала.

– Здесь так душно. Можем мы прогуляться по террасе? – Она хотела побеседовать, а не обмениваться фразами, улавливаемыми поверх музыки, а еще подумала, что, возможно, готова поделиться с ним своими стихами.

– Мы все пропустим, – сказал Джеймс. – И люди могут заметить.

– Пусть, – ответила Талия, и он рассмеялся.

Поздний мартовский вечер бодрил после духоты бального зала, и, пока они прогуливались по террасе, Талия поймала себя на том, что жалеет о забытой в зале шали. Сквозь окна они видели, как танцоры выстраиваются в последнем танце. В затемненном пространстве между окнами Джеймс остановился и повернулся к ней. Он взял ее за руки и склонил к ней лицо. Хотя ее пульс участился от восторга, Талия отступила на шаг. Пока не потеряла силу воли.

– У меня есть кое-что, чем хочу с вами поделиться, – сказала она.

– Поцелуй? Я скорее надеялся на это.

Она покачала головой.

– Не поцелуй… стихи. Мои. – Читать свои стихи казалось чем-то более интимным, чем прикосновения Джеймса в музее, чем поцелуй, который он надеялся разделить с ней. – Я не со многими делилась ими.

– Я польщен, – сказал он.

Талия не думала, что Джеймсу понравится ее любимое стихотворение о том, что общество ожидает от молодых леди скорее красоты, чем ума, поэтому начала с того, что написала пару недель назад: о ее тяге к путешествиям, к приключениям, в которых часто отказывают молодым женщинам.

Талия прочитала четыре коротких четверостишья, она декламировала все быстрее, борясь с ощущением, что напрасно тратит время слушателя. Закончив, она затаила дыхание, ожидая ответа, сердце бешено колотилось в груди. Холод напомнил о себе, и она задрожала.

– Вам холодно, – сказал Джеймс, притягивая ее ближе, пока она не оказалась в кольце его рук.

Она прильнула к нему, позволяя себе быть окутанной его теплом. Она ощущала близость Джеймса во время танца: его спокойствие, надежность, – но сейчас все казалось иначе, возможно, потому что эти объятия были другими или потому, что они остались одни. Ее нервы почти болезненно напряглись.

– Что вы думаете о моем стихотворении? – спросила Талия, когда ее дрожь утихла.

– Есть несколько прекрасных образов. Но я бы не ожидал меньшего от вашего утонченного ума.

Джеймс поцеловал ее в висок, и по ее телу пробежал электрический разряд, мешая думать.

– Вы опьяняете, мисс Обри… вы, ваш ум, ваши слова. Могу ли называть вас Талией?

Ее имя было тем, что предназначалось для самых близких друзей, семьи… и любовников.

– Да, – сказала она, также пробуя его имя, – Джеймс.

Оно звучало иначе, чем в ее мыслях, даже более интимно. Джеймс крепче прижал ее к себе, и она растаяла в его объятиях, ее руки скользнули по мускулам его груди, ощутимым сквозь тонкую ткань фрака. Ни мама, ни тетя Гармония не одобрили бы того, как близко они стояли, но Талию это не волновало. Джеймс был теплым и настоящим, и ей хотелось раствориться в этом моменте. Чтобы оставаться в своем теле, а не среди мечущихся в разуме мыслей.

– Талия, – сказал Джеймс, его голос был низким от эмоций, и внутри у нее вспыхнули искры.

Она подняла глаза, и он прижался губами к ее. Сначала слегка, как в музее. Затем прикосновение стало более твердым. Он поцеловал ее сжатые губы, а потом – между ними, дразня языком. Когда она открыла рот, ахнув, он скользнул в него языком, и что-то расплавленное разлилось у нее внутри. Искры на кончиках пальцев превратились в огонь, пробежавший по телу.

Талия не ожидала, что поцелуи окажутся такими приятными. Она никогда не мечтала о физических удовольствиях: держаться за руки, обниматься, целоваться. Она думала, что предпочитает более абстрактные наслаждения разума. Но это… напоминало поэзию, обретшую форму в руках, губах и жаре.

Звук открывшихся французских дверей, ведущих на террасу, привел ее в себя, и она отстранилась от Джеймса. Талия совершенно забыла о холоде и о том, где находится. Она задумалась, такие же ли розовые и припухшие у нее губы и, ну, зацелованные, как у Джеймса.

– Нам нужно вернуться в дом, – сказала она.

– Нужно, – согласился он, но не двинулся к двери, а уткнулся носом ей в шею.

Но для Талии чары были разрушены. Ее разбежавшиеся мысли начали возвращаться к ней.

– Ты сказал, что в моих стихах есть прекрасные образы. Это хорошие стихи? Я надеялась представить некоторые из своих работ для публикации, прежде чем покину Лондон в конце сезона.

Джеймс долго молчал, убирая пряди волос с ее лица. Тишина длилась так долго, что Талия начала подозревать, каким будет ответ. Она отступила от него и посмотрела на террасу. Она не хотела видеть жалость в его глазах.

Наконец, он сказал:

– Думаю, твои стихи демонстрируют талант… необычайный для девушки в твоем положении, не имеющей формального образования и доступа к миру лондонской интеллигенции. Но если все твои стихи в том же стиле, как то, которым ты поделилась, возможно, ты захочешь подождать, пока твое творчество дозреет, прежде чем подавать заявку на публикацию. Ходи со мной в салоны, слушай, как другие поэты представляют свои работы, учись, оттачивай чувство метра и темы. Тогда ты поймешь, что я имею в виду.

Талия обхватила себя руками, ее лицо пылало от унижения. Возможно, ее стихи не так хороши, как она думала… Джеймс, конечно, понял это. И она была благодарна, что он любезно указал на это, тогда как издатель, конечно, не стал бы беречь ее чувств. Только… на мгновение ей захотелось, чтобы ее здесь не было, чтобы она не стояла перед ним в смущении.

Джеймс поймал ее за руки.

– Не сердись, Талия. Ты просила правды, я дал ее тебе. Ты бы предпочла, чтобы я солгал?

«Да». Она снова услышала в мыслях голос Калли. «Лицемерка». Талия заставила себя рассмеяться, чтобы скрыть стыд.

– Конечно нет. Но мне в самом деле нужно возвращаться. Тетя Гармония наверняка заметила, что я пропала.

– Возможно, ты захочешь посетить дамскую комнату, прежде чем пройти в бальный зал, – сказал Джеймс, отпуская ее. – Я буду ждать тебя в столовой.

Талия пригладила волосы, нащупав выбившуюся прядь.

– Да, конечно. Благодарю.

Она сбежала с террасы и направилась в маленькую комнату, отведенную для дам, нуждающихся в мелком ремонте платья, тихом месте, чтобы успокоиться, или зеркале, чтобы привести в порядок прическу.

Не прошло и пяти минут, как тетя нашла ее там. Она поджала губы и внимательно оглядела Талию, переводя взгляд с локонов, которые та пыталась заколоть, на ее раскрасневшееся лицо.

– Люди начинают судачить, – сказала тетя. – О тебе и мистере Дарби. Если бы это были лишь досужие сплетни, я бы пропустила их мимо ушей. Но до меня доходили слухи о мистере Дарби… у него репутация повесы и транжиры.

«Что ж, – подумала Талия, сопротивляясь желанию прикоснуться к губам, – это объясняет искусность его поцелуев».

– Кроме того, он атеист, и ты знаешь, что твоим родителям это не понравится.

Талия ощетинилась.

– Мои родители хотят, чтобы я была счастлива. Мама сказала мне это перед отъездом. Меня не волнуют деньги, а что касается его репутации, люди меняются. – И убеждения у него были его собственными, как и у нее. Но тетя Гармония не поняла бы этой тонкости.

– Хм, – сказала она, помогая Талии заколоть локон. – Просто помни, не вовлекай в это свое сердце. Это не тот мужчина, которому мы с твоим дядей с чистой совестью можем позволить ухаживать за тобой, и боюсь, что твой отец откажет ему, если он сделает предложение.

Талия встала, отстраняясь от тети, хотя ее волосы были еще не совсем в порядке.

– Если папа поступит так, то лишь потому, что вы с дядей убедите его сделать это. Он не знаком с Дже… с мистером Дарби! Я уверена, он бы ему понравился, если отец узнал бы его получше.

Раздраженная вмешательством тети, Талия оставила дамскую комнату. Джеймс вышел из столовой встретить ее.

– С тобой все в порядке? – спросил он. – Ты кажешься раздосадованной.

И неудивительно. Но раздражение Талии растаяло в присутствии Джеймса, и она начала с юмором смотреть на сложившуюся ситуацию.

– Тетя пыталась предостеречь меня от тебя. Сказала, что мой отец не благословит нас.

Он рассмеялся.

– Родительское неодобрение – изюминка всех хороших романов, ты разве не знаешь? Пусть это тебя не беспокоит. Все сложится прекрасно, вот увидишь.

«Всех хороших романов»… Эти слова заставили Талию затрепетать. Она знала, что нравится Джеймсу, но сейчас не разрешала себе думать об этом, наслаждаясь моментом. Но Джеймс назвал ее по имени и то, что было между ними, – романом. Вероятно, она могла бы позволить себе надеяться на большее.

Талия медленно выдохнула. Если бы родители и правда оказались настроены против Джеймса, это огорчило бы, но не поколебало ее.

«Все будет хорошо, и все будет хорошо, и все на свете будет хорошо». Талия не могла вспомнить, где читала эти слова, но они звучали в ее голове, когда она взяла Джеймса за руку и последовала за ним в столовую, решив не позволять заботам отравлять настоящий момент. В конце концов, это ее дебют, и она рядом с мужчиной, которого начинала любить.

XVII

Полуночные примирения

Калли

Почти любое абсурдное поведение проистекает из подражания тем, на кого мы не можем быть похожи.

Сэмюэл Джонсон,

из альбома Каллиопы Обри

Каллиопа Обри станцевала первый танец с Адамом Хетербриджем, мужчиной, за которого обещала выйти замуж. Адам позаботился, чтобы пригласить ее, как только назначили дату бала, чтобы не повторить ошибку, допущенную на приеме у Гардинеров. Но хотя он был добр и внимателен, он не стал упоминать об их разговоре в музее, о поцелуе. Он не пытался флиртовать с ней. Стараясь подавить смутное чувство разочарования, Калли следовала фигурам танца с Адамом и поймала взгляд мистера Солсбери, наблюдавшего за ней в ожидании очереди в конце ряда.

Она покраснела. В отличие от Адама, мистер Солсбери, который определенно не был ее женихом, просиял, увидев ее, когда в начале вечера подошел с сестрами поприветствовать хозяев бала. Он улыбнулся ей своей особой улыбкой с ямочками на щеках и попросил столько танцев, сколько она сможет ему подарить, и, казалось, был искренне разочарован, когда она не смогла отдать ему ни первый, ни последний перед ужином, которые обещала Адаму.

Дома, в Оксфордшире, когда Калли представляла триумф своего дебютного бала, она думала, что ее будут осаждать поклонники. Она хотела, чтобы ее общества искали, и ей приходилось делать выбор между кавалерами.

Она не ожидала, что все окажется таким запутанным… или болезненным. Калли отвела взгляд от мистера Солсбери и обнаружила, что Адам наблюдает за ней.

– Ты счастлива? – тихо спросил он.

– Почему я должна быть несчастна? У меня есть все, чего только можно хотеть.

Возможно, ее улыбка была слегка агрессивной, потому что Адам покраснел.

– Понимаю, что я – не тот, о ком ты мечтала, но я и правда хочу, чтобы ты была счастлива.

– И я счастлива, так что тебе не о чем беспокоиться.

Танец увел ее от Адама, но она чувствовала на себе его взгляд, даже когда кружила по залу в объятиях другого партнера.

Когда они снова оказались вместе, Адам больше не возвращался к этой теме. Вместо этого он сказал:

– Мне нравится цвет твоего платья. В нем ты похожа на Мелюзину[3].

– Спасибо. – На Калли было ее любимое бледно-зеленое платье с кружевом по подолу, похожим на морскую пену. Она любила этот наряд, в нем чувствовала себя красивой и немного опасной – редкое сочетание для такой невысокой девушки, как она. – Но будь осторожен, чтобы я не поймала тебя в сети и не утопила.

Адам тихо рассмеялся.

– Полагаю, мне следовало бы содрогнуться от одной только мысли, но я тебя знаю. У тебя слишком доброе сердце. Когда мы были детьми и бродили по полям, ты плакала, если мы натыкались на животное в капкане.

Калли наклонилась ближе и прошептала:

– Иногда я все еще плачу.

Адам ответил шепотом:

– Знаю. Я помог тебе освободить одно такое существо, и трех месяцев не прошло.

Находясь так близко, она чувствовала апельсиновый аромат одеколона, которым он воспользовался по случаю бала. Она почти могла сосчитать удары его сердца по биению жилки на шее. Внутри у нее не тянуло, и ее не опаляло жаром, как в музее или как было, когда она танцевала с мистером Солсбери. Но с Адамом она чувствовала себя в безопасности. Комфортно. Если это и не так захватывающе, как в романе, о котором она мечтала, это все же не худшее начало брака.

Когда танец закончился, и Адам повел ее обратно к тете, туда, где ждал мистер Солсбери, она надеялась, что Адам что-нибудь скажет. Удержит ее руку на мгновение дольше, чем необходимо. Но он лишь улыбнулся мистеру Солсбери и передал ему партнершу так легко, словно носовой платок, взятый взаймы.

Для следующего танца участники образовали два концентрических круга, где джентльмены стояли внутри, а дамы – снаружи. Мистер Солсбери поклонился, а Калли присела в реверансе, и, когда они шагнули навстречу друг другу, он сказал:

– Вы прекрасно выглядите. – Его комплимент был изысканнее, чем: «Мне нравится цвет твоего платья» от Адама, – но почему-то Калли он не понравился.

Фигуры танца требовали, чтобы партнеры оставляли друг друга, поэтому пары менялись через равные промежутки, и прошло некоторое время, прежде чем Калли и мистер Солсбери снова встретились.

– Вы счастливы? – спросил он, пристально разглядывая ее.

Почему все спрашивают об этом?

– Я выгляжу несчастной? – Она одарила его своей самой ослепительной улыбкой.

Это не сработало.

Он покачал головой, а затем сказал:

– Не знаю. Это так?

Калли собиралась ответить «нет», когда вспомнила слова леди Стэнторп.

– Ваша сестра заметила, что мы похожи в том, что ставим счастье людей, которые нам небезразличны, выше собственного.

– Иногда, – признал он с нехарактерной для него серьезностью. – А вы?

– Да, – произнесла Калли. – Иногда.

– И вы сейчас делаете именно это?

Он говорил о ее помолвке? Или о чем-то другом?

– Не уверена. Может быть. Иногда я сама не знаю, чего хочу.

Он улыбнулся ей сверху вниз, и на его щеке появилась едва заметная ямочка.

Его взгляд был таким нежным, что у нее внутри все сжалось.

– Как это любопытно. Я часто нахожу, что понятия не имею, чего хочу, но прямо сейчас ощущаю поразительную ясность.

Калли покраснела и не представляла, что ему ответить.

К счастью, со следующими ее партнерами было гораздо проще, чем с Адамом или мистером Солсбери. Они похвалили ее платье и грацию, закружили ее по залу и оставили улыбающейся, вернув тете Гармонии. Когда Адам подошел, чтобы пригласить ее на последний танец перед ужином, она обрадовалась, увидев его. Во время танца они почти не разговаривали, и Калли подумала, не устал ли он. Была почти полночь, а она знала, что Адам жаворонок.

Затем он повел ее в столовую, принес ей немного ветчины и силлабаба[4], который, как ему было известно, она любила, и нашел для них тихий столик, чтобы они могли поесть.

Калли увидела, как Грация смеется с мистером Левесоном на другом конце зала. Талии нигде не было видно. Возможно, она еще не пришла.

Адам наколол кусочек говядины, поднял вилку, затем снова опустил.

– Калли, я должен тебе кое-что сказать.

У нее перехватило дыхание.

– Мне нужно съездить домой на несколько дней, чтобы проведать отца. Он говорит, что с ним все в порядке, но я не так оптимистичен.

Калли с облегчением вздохнула.

– Тогда, конечно, ты должен ехать. Но тебе не стоило так пугать меня… Я почти не сомневалась, что ты хотел сообщить мне нечто ужасное.

Это была одна из ее любимых черт в Адаме – то, как он заботился о близких.

– Это не единственное, что я собирался сказать, – продолжил он.

Калли положила руки поверх салфетки, лежавшей у нее на коленях.

– Тогда признайся сразу, это что-то плохое?

Он покачал головой.

– Нет. По крайней мере, я так не думаю. Я должен перед тобой извиниться. Кажется, мы не совсем удачно начали помолвку, и это моя вина. Ну, моя и Талии. Я уделял ей больше внимания, чем тебе, и мне не следовало это делать. Талия всегда будет моим дорогим другом, но ты… – Он заколебался, и сердце Калли подскочило к горлу. – Я бы хотел, чтобы мы с тобой тоже были добрыми друзьями.

Он протянул ей руку, и она взяла ее, переплетя затянутые в перчатке пальцы с его, хотя ее сердце упало. «Друзьями».

– Конечно, мы друзья, Адам, – произнесла она, а потом обнаружила, что у нее на юбке небольшая прореха, которую нужно подшить. Она поспешила уйти, лишь бы не говорить с Адамом, потому что у нее перехватило горло. Она быстро встала и вышла из столовой, встретив по пути в дамскую комнату Талию и мистера Дарби.

Последние гости медленно выходили из бального зала. Калли наблюдала за ними со своего места у основания лестницы. У нее болели ноги, глаза слипались из-за позднего часа, но она все еще улыбалась. Грация поднялась наверх полчаса назад, а Талия – вскоре после того, как ушел мистер Дарби. Дядя Джон исчез в библиотеке со стаканом портвейна, а тетя Гармония проводила оставшихся гостей, а затем вернулась в бальный зал, чтобы найти потерянную перчатку.

Калли глубоко вздохнула. Она не хотела, чтобы этот вечер заканчивался. Он не был идеален – разговор с Адамом все еще не давал ей покоя, и еще тот взгляд, которым одарил ее мистер Солсбери. Но в остальном прием прошел великолепно, наполненный танцами, новыми друзьями и смехом. Если бы она поднялась наверх, чары развеялись бы.

Шаги, раздавшиеся в холле рядом с лестницей, вывели ее из задумчивости. Это был Адам, который шел к двери, натягивая на ходу пальто.

– Адам! Ты все еще здесь?

– Я уже ухожу. О, тебе необязательно меня провожать, – сказал он, когда она двинулась к нему. – Я практически член семьи. Не стоит церемоний.

Практически член ее семьи. Эта мысль повисла между ними… Она поняла это по румянцу на его щеках, по тому, как он встретился с ней взглядом, а затем опустил глаза.

Она остановилась перед ним, и он улыбнулся ей сверху вниз, напряжение оставило его. Оправа очков поймала и отбросила свет.

– Значит, тебе понравилось?

Калли закружилась, замерев перед Адамом в эффектном реверансе.

– Было чудесно.

– Если не считать того парня в очках, – сказал он, сморщив нос и улыбнувшись. – Он танцевал ужасно.

Калли ткнула его локтем в бок.

– Ты не был настолько ужасен.

– О, хорошо. Тогда всего лишь немного.

Она покачала головой.

– Совсем нет. – Она взяла его за руки, чувствуя, как нарастает прилив нежности. – Спасибо, что пришел на бал. – Калли приподнялась на цыпочки, собираясь запечатлеть благодарный поцелуй на его щеке.

Но Адам, чье внимание привлек звук шагов возвращающейся по коридору тети Гармонии, повернул голову в самый неподходящий момент. Вместо щеки Калли поцеловала его в уголок рта. Но Адам не отстранился, а скользнул по ее губам, движение было таким быстрым, что их губы соприкоснулись прежде, чем Калли осознала, что происходит. Его губы были мягкими, нежными… и ее руки потянулись к его плечам, ища поддержки, когда у нее подкосились ноги.

– Каллиопа! – позвала тетя, и Калли отскочила от Адама, ее лицо горело.

– Я не… я хотела… – Она растерянно замолчала.

– Все в порядке, – сказал он, улыбаясь ей так, что ее лицо запылало сильнее. Он наклонился вперед и тихо добавил: – Мне даже понравилось. Хоть и попала ты не туда, куда целилась. – Он постучал пальцем по губам. Было ли это движение, чтобы запечатлеть поцелуй, намеренным или случайным?

Теперь у нее горела даже макушка. Калли не могла встретиться взглядом с Адамом, поэтому смотрела, как приближается тетя.

– Уже поздно, – сказала она, поравнявшись с ними и не сводя глаз с Калли. – Отпусти мистера Хетербриджа, Каллиопа. Тебе следует быть в постели, а не искать новых скандалов. Даже если вы помолвлены.

Волна смущения снова захлестнула Калли. Неужели тетя считала ее такой дурой, чтобы допустить, будто она может целоваться на виду у всех, у входной двери. Если бы она собиралась поцеловать Адама, то сделала бы это в каком-нибудь уединенном месте. Разум услужливо представил образ темного уголка сада, сверкающих над головой звезд и теплых губ Адама на ее губах.

«Нет», – подумала Калли. Это совсем не то, что она намеревалась сделать.

– Это моя вина, – сказал Адам, кланяясь тете. – Я разговаривал с мисс Каллиопой и потерял счет времени.

– Хм, – с сомнением произнесла она. – Что ж, пожелайте друг другу спокойной ночи, а потом я провожу тебя.

Калли пожелала им спокойной ночи и развернулась, чтобы взбежать вверх по лестнице.

– Подожди, – тихо сказал Адам.

Калли обернулась и обнаружила, что тетя уходит, а он смотрит на нее с напряжением во взгляде.

– Помнишь то лето, когда мы были детьми, когда я простудился в июле? Пока Фредерик, Талия и Грация дико носились по лесам и полям, ты каждый день приходила узнать, как у меня дела, приносила мне супы, желе и цветы.

Конечно, Калли помнила. Она все еще находилась в затянувшемся плену поклонения своему герою. Она сидела у его постели и читала ему книги, иногда запинаясь, но Адам никогда не смеялся над ней, как иногда делали Талия и Грация. Он слушал и помогал, когда она просила, и, в свою очередь, рассказывал истории о греческих героях, которые слышал в школе.

– Что заставило тебя вспомнить об этом сейчас? Это было так давно.

– Потому что я наблюдал за тобой сегодня и заметил, как даже в разгар вечера, устроенного для тебя и твоей семьи, ты останавливалась, чтобы убедиться, что и другие довольны… что у Грации все хорошо, что у твоей тети есть накидка, которую она просила принести, что нервный молодой человек, наступивший тебе на юбку, не слишком смущен тем, что сделал.

Калли не знала, что сказать. Сердце странно билось в горле.

– Понимаю, ты считаешь, что я тебя на замечаю, но это не так. Я просто… в этом не силен. – Он обвел рукой их обоих. – Но я действительно замечаю тебя. Мне нужно, чтобы ты это знала.

Адам поднялся по ступенькам, разделяющим их, и запечатлел легкий поцелуй у нее на лбу.

– Спокойной ночи, – прошептал он, а затем, пританцовывая, спустился по лестнице, прошел по коридору и исчез в темноте.

Калли стояла, провожая его взглядом. Она провела пальцами по лбу, потом по губам, ощущая призрачное эхо губ Адама на коже.

Она собиралась записать в дневник впечатления о бале, прежде чем упасть на кровать, но услышала тихий шепот Талии в комнате Грации и вместо этого отправилась туда.

Грация сидела за туалетным столиком, одетая в сорочку, пока ее горничная Мэри вынимала последние шпильки у нее из волос, чтобы потом расчесать и заплести их в косу. Талия, уже переодевшись в халат, устроилась на краю кровати и заплетала волосы, перекинув косу через плечо.

– Ну? – спросила Грация, искоса взглянув на Калли. – Стал ли наш дебютный бал тем, на что ты рассчитывала?

Калли упала на кровать рядом с Талией и закрыла лицо руками. «Я поцеловала Адама», – подумала она, изо всех сил пытаясь вспомнить события вечера, предшествовавшие этому грандиозному, смущающему моменту. Танцы. Мистер Солсбери.

– Все были так добры.

– Включая мистера Солсбери? – спросила Талия. Ее голос был мягким, но в словах чувствовалась легкая язвительность. Калли поняла, что она подразумевала: что Адам думает о твоем флирте с мистером Солсбери?

– Мистер Солсбери – приятный джентльмен и умелый танцор, – сказала Калли. – Он не имел в виду ничего такого. – За исключением того взгляда, который бросил на нее… возможно, он все еще не знал, что она помолвлена? Ей необходимо сказать ему. – А как прошел твой вечер? Вы с мистером Дарби довольно долго отсутствовали в бальном зале.

Вряд ли это справедливо. Калли даже не поцеловала Адама, а сплетни заставили их объявить о помолвке. Сестра же, Калли была совершенно уверена, целовала мистера Дарби, без каких-либо последствий, и теперь намеревалась заставить Калли чувствовать вину за флирт с мистером Солсбери на глазах у жениха, тогда как ее флирт ранил Адама гораздо сильнее, чем когда-либо смогла бы Калли.

У туалетного столика Грация тихо отпустила горничную.

Талия улыбнулась раздражающей улыбкой.

– Это был чудесный вечер, не так ли?

О, Калли ненавидела, когда сестра делала так: говорила что-то провоцирующее, но потом не поддавалась на провокации, будто придерживалась высоких моральных принципов.

– Должно быть, приятно баловать себя, не заботясь о том, как твои поступки отражаются на других.

– Например, флиртовать с кем-то, с кем ты не помолвлена? Я совершенно согласна. – Талия обнажила в улыбке ряд блестящих зубов.

– О, пожалуйста, не спорьте, – взмолилась Грация. – Особенно из-за флирта, любовников и прочей чепухи. Если собираетесь ссориться, идите в свои комнаты, а я сейчас же лягу спать.

К собственному удивлению, Калли рассмеялась.

– Да, любовники – это довольно нелепо, не правда ли?

– А флиртующие джентльмены еще хуже, – твердо сказала Грация. – Нельзя верить ничему, что они говорят.

– Полагаю, зависит от джентльмена, – сказала Талия. – Ты имеешь в виду мистера Левесона?

Дурные предчувствия охватили Калли.

– Грация, ты ведь не испытываешь к нему нежных чувств, не так ли? – Кузине не стоило влюбляться в одного из самых утонченных джентльменов Лондона. Она заслуживала любого счастья, о котором только могла мечтать, но такой мужчина, как мистер Левесон, мог лишь разбить ей сердце.

Грация ответила:

– Он довольно обаятельный, но я в безопасности, уверяю вас. Он приятное развлечение на сезон, но я не хочу отвлекаться от своей работы.

– Но тебе не кажется, – спросила Талия, откидываясь на подушки, – что можно одновременно и влюбиться, и заниматься работой, которая тебя увлекает? Мисс Хеманс пишет прекрасные стихи, и у нее есть муж и дети.

– Уверена, ты сможешь совмещать и то, и другое, – сказала Грация. – Но сомневаюсь, что предназначена для этого. Есть женщины, которые счастливы в одиночестве, которые души не чают в племянниках, но не нуждаются в собственных детях, чтобы ощутить удовлетворение. Думаю, что, возможно, я – одна из таких женщин.

Говоря это, Грация отвернулась и внимательно изучала свое отражение в зеркале. Сестры обменялись взглядами, и на этот раз между ними не было враждебности, только беспокойство за кузину, которую они сильно любили.

– Грация… не обижайся, дорогая, но ты говоришь так, искренне веря в счастливое одиночество, или потому, что не считаешь, что тебя кто-то полюбит, а незаинтересованной притворяться безопаснее? Если первое, я не стану дразнить тебя, но если второе… О, Грация, ты заслуживаешь любви так же, как и всего остального.

Сердце Калли сжалось, когда Талия говорила. Разве эти слова не были так же справедливы и для Калли? «Слишком поздно», – подумала она.

Грация пригладила волосы, все еще глядя на свое отражение.

– Есть любовь, которая способна удовлетворить человека, и, что касается меня, не думаю, что это – романтическая любовь. Мне не кажется, что я хоть раз была влюблена, и уверена, что никто никогда в меня не влюблялся. У меня нет тех качеств, которые молодой мужчина желает видеть в жене, и я бы предпочла остаться незамужней, чем выйти за того, кто хочет получить меня только ради денег или положения моего отца.

– Любому моднику повезло бы, заполучи он тебя, – яростно сказала Талия, и Калли могла простить ей почти все за свирепость, с которой она защищала кузину. – Ты умная, и забавная, и преданная, и…

– Пожалуйста, – сказала Грация, прерывая ее. – Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Она встала и подошла к кровати, подтолкнув Талию к Калли, чтобы освободить место для себя. Она откинулась на подушки, и после недолгого колебания сестры обменялись взглядами и сделали то же самое. Грация натянула на них одеяло, и они прижались друг к другу, как это было много раз в детстве. Калли хотела бы повернуть время вспять, стереть все, что произошло с тех пор, как они приехали в Лондон, и начать сначала.

Грация нарушила тишину.

– Если бы можно было иметь все, что захочешь, стать, кем захочешь, что бы вы выбрали?

– Мистера Дарби, – ответила Талия.

– Ты влюблена в него? – спросила Калли. Она старалась, чтобы в ее голосе не прозвучало осуждение… и надеялась, что сестра увидит в этом то, чем это и было – извинение за прежнюю резкость.

– Думаю, начинаю, – ответила Талия. – Я понятия не имела, насколько счастливой могу быть в присутствии человека, который понимает меня… понимает радость и боль борьбы с идеями, которые больше, чем ты сам.

– Он уже объяснился? – спросила Калли.

– Пока рано, но, думаю, он объяснится. Однажды.

– Тогда надеюсь, что ты очень счастлива. – Калли подавила горестное чувство. Она не хотела ссориться с сестрой теперь, когда они, наконец, снова разговаривали. Хотела радоваться за нее, с легкой грустью сознавая, что у нее никогда не будет того, что у Талии. О, она не сомневалась, что они с Адамом поладят: она даже воображала, что они могли бы полюбить друг друга той удобной, спокойной любовью, которая бывает у старых супружеских пар. Но это было не то… не всепоглощающая страсть, ощущение, что ты нашел кого-то, кто дополнит тебя.

Она больше не хотела говорить о романтике.

– А что насчет творчества? Я думала, ты собиралась стать поэтом.

Талия помолчала, а затем ответила:

– Не уверена, что мои каракули чего-то стоят. В любом случае есть вещи поважнее поэзии.

Калли моргнула, пораженная переменой в амбициозной сестре. Было время, когда та не говорила ни о чем, кроме мечтаний стать писательницей. Но прежде чем она смогла задать новый вопрос, Грация спросила:

– А как насчет тебя, Калли? Чего ты хочешь?

Она так долго была сосредоточена на своем первом сезоне, мечтая о сказочно-счастливом конце, который должен увенчать его, что не совсем представляла, какой будет ее жизнь после.

– Мне всегда нравилось помогать маме с младшими, – сказала она наконец. – Я хотела бы стать матерью. Но более того, изменить мир к лучшему. Мне важно помогать людям, облегчать их страдания, делать их жизнь радостнее.

– Тогда хорошо, что ты собираешься выйти замуж за священника.

Калли не слишком задумывалась о том, что означает брак с Адамом, кроме того, что она этого не очень хотела. Но, выйдя за Адама, она станет женой викария. Конечно, она не могла проповедовать, но разделила бы с мужем тяжесть его служения. Откровенно говоря, большая часть церковных речей казалась ей утомительной, даже проповеди отца, и она представляла, что писать их – еще тяжелее. Но она была бы рада выслушивать истории прихожан, их жалобы, находить способы помочь, облегчить тяготы и исправить ошибки. Крошечная надежда зародилась в ней. Возможно, ей стоит стремиться в жизни к большему, чем просто наладить теплые отношения с мужем.

– А ты, Грация? – спросила Калли, переводя разговор на кузину. Она позже спросит Талию о ее стихах.

– Я бы хотела иметь собственную лабораторию, – сказала она, никого этим не удивив. – И ассистента, чтобы убирал там, вел корреспонденцию и составлял документы аккуратным почерком. И кого-то, кто будет готовить и вести хозяйство. Когда-нибудь я представлю Королевскому обществу свою работу, хотя в настоящее время женщинам это не позволено, и меня пригласят выступать по всей Европе… возможно даже в Америке, Азии и Африке. Я буду путешествовать по миру и познакомлюсь со всеми самыми интересными людьми, и никому из них не будет дела, насколько плохо я танцую или вышиваю.

– Это звучит восхитительно, – сказала Талия.

Калли подумала, что все эти путешествия, должно быть, утомительны. Она не прочь совершить спокойное турне по Европе, но поездка за тридевять земель казалась большим приключением, чем ей хотелось бы. Ей нравилось быть в знакомых местах среди тех, кого она любит, и, если она и собиралась посетить другие страны, ей пришлось бы пробыть там достаточно долго, чтобы завести новых друзей, чтобы почувствовать себя комфортно.

Их разговор перешел на другие темы. Постепенно, сладко похрапывая, заснула Грация, а затем и Талия. Калли еще некоторое время не спала, думая о прошедшем вечере, и, когда она, наконец, задремала, вспоминала о танцах.

Но в воспоминаниях она танцевала не с мистером Солсбери, а с Адамом.

XVIII

Одного поля ягоды

Грация

С тех пор как была напечатана эта работа, я провел ряд исследований о пламени, и, как мне кажется они проливают новый свет на эту важную тему, помогая усовершенствовать практические методысвязанные с прикладными искусствами, поэтому я без дальнейшего промедления представлю их Королевскому обществу.

Сэр Хамфри Дэви, «Философские труды Королевского общества»

Примечание Грации: Интересно, он ставил себе цель «пролить новый свет» на изучение пламени? А еще я думаю, как убедить маму разрешить мне исследовать горючие вещества?

На третье утро после бала, когда Грация завтракала, ей доставили тоненькое письмо. Тост у нее во рту рассыпался в прах, когда она увидела обратный адрес. Она поблагодарила лакея, который оставил конверт рядом с тарелкой, и выпила залпом чай. Все еще держа чашку, она уставилась на послание, гадая, хватит ли у нее смелости вскрыть его.

Мама спросила:

– Ты откроешь письмо, Грация? От кого это?

– Возможно, от мистера Левесона, – заметила Калли, бросив насмешливый взгляд на сестру, которая сидела напротив.

Грация покачала головой.

– Это не от него.

На адресе значился Сомерсет-Хаус, где располагался кабинет Королевского общества и куда она отправила опровержение на статью Л. М.

Конечно, это был отказ, неопределенный и вежливый, что все равно чертовски бы ее задело.

Грация поставила чашку.

– Боюсь, я не слишком голодна, – сказала она, прижав к груди письмо и выбежав из столовой, чтобы спрятаться в своей комнате.

Она попыталась открыть конверт пальцем и тут же порезалась о край. Сунув кровоточащий палец в рот, Грация порылась на столе в поисках ножа для бумаги. Она просунула узкое лезвие под печать. И вскрыла письмо.

«Дорогой мистер Элфинстоун», – конечно, она подписала письмо «Г. Элфинстоун». Не было смысла указывать имя, если ее пол будет использован против нее. Грация глубоко вздохнула.

«Мы будем рады опубликовать ваше эссе с опровержением в следующем номере журнала “Философские труды”».

Далее следовали детали, но Грация едва прочитала их.

Ее работа будет опубликована.

В настоящем научном журнале. В том, где была опубликована Каролина Гершель примерно тридцатью годами ранее. Она прижала послание к груди и завизжала, падая на кровать в припадке радости.

Дверь в комнату открылась.

– Грация? – спросила Калли. – С тобой все в порядке?

Грация взмахнула письмом над головой.

– Я в порядке. Более чем! В восторге. Отлично. Превосходно. – Она села. – Я… буду опубликованным автором!

Кузина подошла к кровати и поцеловала ее в щеку.

– Это замечательная новость!

– Что за новость? – спросила Талия, войдя в спальню вслед за сестрой.

Грация колебалась. Она вспомнила, как Талия призналась, что завидовала ее решительности опубликоваться, и подумала о ее странно-пренебрежительном замечании относительно своих стихов несколько вечеров назад. Но Талия должна знать, поэтому Грация отбросила опасения.

– «Философские труды» опубликуют мою статью.

Талия на мгновение замерла. Затем обхватила Грацию руками и прижала к себе.

– Поздравляю, дорогая. Я так горжусь тобой.

Радость от этой новости не покидала Грацию все утро, вплоть до того момента, когда мама последовала за ней в спальню, чтобы проследить за подготовкой к долгожданному посещению Королевского общества вместе с мистером Левесоном.

– Мама, нет, – твердо сказала она. – Я не надену муслиновое платье с лавандовыми веточками. Я кажусь в нем больной.

– Но это такое красивое платье.

– Да. Для кого-нибудь другого. Почему бы тебе не перешить его для Калли? Я собиралась выбрать кремовый муслин.

– Но мистер Левесон уже видел тебя в нем! – Мама смотрела так испуганно, будто Грация предложила выйти на улицу в одной сорочке. – Если хочешь, чтобы он ухаживал за тобой, ты должна выглядеть достойно.

Грация вздохнула.

– Мистер Левесон ни сейчас, ни, вероятно, когда-либо не станет ухаживать за мной. Мы едем не на светское мероприятие, мама. Мы собираемся на публичную научную лекцию. Никому дела не будет, что на мне надето.

Но мама настаивала до тех пор, пока Грация не согласилась на новое платье с зелено-белым узором. Мэри помогла ей переодеться и уложить волосы, и у Грации хватило времени, лишь чтобы поцеловать маму в щеку и попросить ее перестать беспокоиться, когда внизу объявили, что пришел мистер Левесон.

На этот раз он приехал в фаэтоне, открытой четырехколесной коляске, поскольку мама убедила Грацию взять с собой горничную, чтобы не быть единственной женщиной в зале, полном мужчин.

Мистер Левесон помог Мэри забраться на сиденье рядом с грумом, затем устроил Грацию в просторной задней части экипажа и сел сам.

Мама, Талия и Калли махали им. Грация надеялась, что мистер Левесон не заметит алчного выражения на лице ее матери.

Дороги к лекционному залу были забиты экипажами, и Грация боялась, что они опоздают. Но мистер Левесон, казалось, нисколько не волновался, и Грация попыталась успокоиться.

Он старался быть любезным, расспрашивая о ее детстве в Оксфордшире, и, в свою очередь, рассказал о сестре и маме, которые все еще оставались в Индии после того, как несколькими годами ранее умер его отец.

– Папа настоял, чтобы меня отправили в школу-интернат учить английский, когда мне было семь.

– Таким маленьким? – в ужасе сказала Грация.

Ее кузену Эдварду, младшему в семействе Обри, было шесть. Она не могла представить, чтобы родители отослали его в школу за океан. – Было очень трудно?

– Это обычная практика в английских семьях в Индии. – Он встряхнул поводьями. – Когда я только приехал, надо мной безжалостно насмехались из-за акцента. А один мальчик постоянно махал передо мной платком, будто стирая грязь с моей кожи.

– О, нет. – Грация сжала руки, лежавшие на коленях. Ей хотелось обнять мистера Левесона, утешить того ребенка, которым он был, но она не знала, обрадуется ли он ее объятиям. – Как могла мать позволить вам уехать?

Его губы сжались в тонкую линию.

– Не уверен, что отец советовался с ней. Для него было важно, чтобы я стал британским джентльменом. Оказалось, я очень быстро учусь… это был лучший способ избежать издевательств. У матери оставалась моя сестра, чтобы утешить ее… Видите ли, у сестры кожа темнее, чем у меня, и к тому же она девочка, так что мама была вольна воспитывать ее так, как заблагорассудится.

– Вы, должно быть, ужасно по ним скучали, – заметила Грация.

Она запомнила, чтобы подумать над этим позже, то, что его сестра была не так важна для их отца из-за ее пола и цвета кожи.

– Да, – вот и все, что ответил мистер Левесон. Он сменил тему. – Я навещаю мать и сестру так часто, как только могу, и все еще надеюсь убедить поселиться тут, со мной, хотя, возможно, с моей стороны эгоистично настаивать на этом. Но мне нужно присматривать за поместьем отца и заниматься другими делами, которые удерживают меня в Англии. Я понял, что можно жить с сердцем, разделенным надвое, между домом, в котором родился, и домом, который полюбил.

– Ваша мать, должно быть, гордится вами, тем, кем вы стали, – произнесла Грация и покраснела. Но она не взяла свои слова обратно… она собиралась сказать именно это, и ей хотелось смягчить суровое выражение его лица.

– Надеюсь, хотя порой и сам не знаю, что во мне настоящее, а что – только маска. Общество большей частью живет внешним, и, возможно, я – не лучше прочих. Меня приняли, несмотря на неравный брак моих родителей, потому что у отца были деньги, и это богатство дало мне хорошее образование. В школе я понял, что, если буду выделяться в знаниях и спорте, смогу получить признание сверстников, и так… – Мистер Левесон широко развел руками, иронично указывая на себя.

Грация считала его высокомерным из-за изысканной одежды и репутации спортсмена и знатока моды. Но что, если это не проявление тщеславия, а что-то другое? Средство влиться в незнакомое общество, выжить и процветать в нем.

– У меня есть влиятельные друзья, и мне помогает то, что моя кожа достаточно светлая, чтобы я мог сойти за европейца, возможно – итальянца. Но все это хрупко… и может измениться в одно мгновение. Когда-то у каждого третьего британца в Индии была жена-индианка или любовница, но времена меняются, а вместе с ними – и общественные настроения. – Он яростно встряхнул головой. – Не знаю, зачем я вам это рассказываю. Прошу, забудьте о том, что я наговорил.

Грация долго молчала. Она не замечала и намека на уязвимость в мистере Левесоне, который всегда безупречно держал себя. Его признание что-то в ней изменило, в груди разлилось тепло, и она не могла отмахнуться от его слов, как он предлагал сделать.

– Один очень разумный человек однажды сказал, что я должна воспринимать популярность в обществе как доказательство того, что я достойна любви. – Она не точно цитировала его слова, но надеялась, что он поймет, о чем она.

Мистер Левесон усмехнулся.

– Очень разумный человек? Меня называли по-разному, но так, думаю, в первый раз.

– Тогда будем надеяться, что не в последний, – сказала Грация.

Когда они прибыли всего за минуту или две до лекции, зал был почти полон. Они нашли два кресла в последнем ряду, рядом с колонной, и мистер Левесон извинился за плохой обзор. Они удостоились нескольких подозрительных взглядов от джентльменов, сидевших рядом, и Грация поняла, что, кроме них с горничной, здесь нет других женщин.

– Мне следовало спланировать все лучше и забрать вас на полчаса раньше, – сказал мистер Левесон.

На полчаса раньше, и он застал бы Грацию, пока она переодевалась. Она представила, как принимает мистера Левесона в таком виде, и подавила смешок при мысли об испуганном выражении на лице мамы. Она подумала, пришел бы он в ужас, а затем покраснела. Не имело значения, как бы отреагировал мистер Левесон, увидев ее раздетой… такого никогда не случится.

– Пожалуйста, не извиняйтесь, – сказала Грация. – Это, безусловно, лучший подарок, что я получила за все время пребывания в Лондоне, и я не позволю ничему его испортить.

Джентльмен средних лет поднялся на трибуну, и оживленные разговоры вокруг смолкли. Он – Грация не расслышала его имя, решив спросить мистера Левесона позже, – делал доклад о недавней работе французского ученого Луи Жана Пьера Вьейо и его исследованиях в области орнитологии.

Месье Вийо был одним из немногих, кто изучал живых птиц, а не заспиртованные экземпляры, и во время путешествий по Вест-Индии и Северной и Южной Америке он встречал всевозможные фантастические виды.

Выступающий показал цветные изображения птиц, о которых рассказывал, и Грация со счастливым вздохом осела в кресле. Эта лекция велась на языке ее сердца.

Мистер Левесон оглянулся с веселой улыбкой.

– Наслаждаетесь?

– Очень, – ответила она. – Но, прошу, помолчите. Не хочу пропустить ничего важного!

Коротко хохотнув – хотя Грация не представляла, что в ее словах такого смешного, – он затих. Стоявшая рядом Мэри вытащила сумочку с вязанием.

Когда лекция окончилась, а голова Грации была приятно наполнена новыми идеями, мистер Левесон представил ее нескольким знакомым. Несмотря на странные взгляды, которыми одарили ее несколько джентльменов, никто из друзей мистера Левесона, казалось, не смутился из-за ее присутствия. А если бы и так, они были слишком вежливы, чтобы сказать об этом.

Грация энергично вступала в беседы, несмотря на ворчливые жалобы Мэри, и раз или два уловила выражение удивления и интереса к ее вопросам или мыслям. Но самым приятным оказалось услышать, как мистер Левесон пробормотал:

– Хорошо сказано, мисс Элфинстоун.

Она подняла взгляд и обнаружила, что он наблюдает за ней, и в выражении его лица проглядывало что-то такое, от чего ей стало и жарко, и холодно одновременно, и она потеряла нить разговора.

Она встречала немногих, кто, подобно мистеру Левесону, восхищался бы ее прямотой и пытливым умом вместо того, чтобы бояться их. Может, ее дядя Эдвард Обри или Адам. Иногда – папа, хотя он редко понимал ее. Но все они знали ее с младенчества, и при них она не чувствовала себя так, как сейчас, будто ее заземлило в собственном теле, обострив каждое нервное окончание и одновременно – подарив возможность летать. Она снова подумала о том ощущении тепла. О том, как хотела облегчить боль мистера Левесона.

Было ли это то чувство, которое испытывала Талия, когда находилась рядом с мистером Дарби?

Грация восхитилась этим ощущением, рассматривая его, как если бы это было перо неизвестного вида птицы, найденное во время прогулки.

– Мисс Элфинстоун? – спросил мистер Левесон, приподняв бровь в манере, которую она сочла очаровательной. – У вас очень странное выражение лица, сложно сказать, вдохновение это или несварение желудка. Не хотите поделиться?

– Ничего такого, – быстро сказала она, пытаясь вернуться к разговору.

Но это вовсе не походило на пустяк. Не то чтобы ей грозила опасность отдаться новому ощущению, отказаться от своих интересов лишь для того, чтобы насладиться присутствием рядом человека, который заставлял ее чувствовать себя живой. Его близость делала и все остальное в этом мире более интересным.

Грация поняла, что проще всего находиться в обществе, когда не ждешь, что другие ответят взаимностью на твою заинтересованность или привязанность… Она не надеялась, что мистер Левесон будет относиться к ней так же, как она к нему. Это было бы все равно что ожидать от солнца, что оно заметит планету на дальней орбите. Итак, возникал вопрос, что ей делать со своим чувством? По опыту наблюдений за Калли борьба с «нежными чувствами» редко срабатывала… лишь затягивала глубже. Но если она позволит всему идти своим чередом, скорее всего, то, что она теперь испытывает, оставит ее через несколько недель или месяцев. Она не думала, что разобьет себе сердце из-за мистера Левесона.

Так почему бы не насладиться сейчас? Грация будет получать удовольствие от тех моментов в его обществе, что ей доступны, приобретя немного опыта в области романтики и флирта, пополнит запас наблюдений о любви и через несколько десятилетий сможет развлечь племянниц историей о том, как однажды, в свой первый лондонский сезон, их тетя Грация влюбилась.

Решив таким образом рационально разобраться с растущей привязанностью, она вернулась к разговору. Потребовалось несколько секунд, чтобы уловить суть, а затем решительно возразить бедному джентльмену, который, почувствовав силу оппонента, вдруг вспомнил, что его где-то ждут.

– Напомните мне никогда не вступать с вами в спор, – сказал мистер Левесон.

Грация чуть грустно рассмеялась.

– Вы уже спорили со мной. И пережили это достаточно хорошо… сомневаюсь, что я могла бы отвечать яростнее!

В его глазах снова появился тот огонек. Грация не могла его понять, но твердо сказала себе, что не должна думать об этом. Наблюдения за мистером Левесоном уже осложняли ее неравнодушное отношение к нему.

– Не сомневаюсь, мисс Элфинстоун, что, если бы вы захотели, смогли бы перевернуть мир.

Сказав это, он заявил, что пришло время им с Мэри вернуться домой. Поездка была восхитительна: ясный весенний день, птицы пели над головой, и их разговор так же заполняли птицы… те, которых они встречали в своих изысканиях, те, которых изучал мсье Вийо, те, которых еще предстояло открыть.

– В Америке, – сказал мистер Левесон, – есть крохотная птичка под названием колибри, она так быстро бьет крыльями, что создает гул. Мне говорили, что в полете их крылья расплываются.

– Словно крошечные летучие драгоценности, – сказала Грация. – Хотела бы я увидеть одну.

– Уверен, однажды это произойдет, – сказал мистер Левесон, улыбаясь так, что внутри у нее все зазвенело. По правде говоря, это не причиняло неудобств, лишь приводило в замешательство.

Грация вдруг захотела поцеловать его. Прижаться губами к этим красиво очерченным линиям, почувствовать их тепло или прохладу, понять, иначе ли пахнет его кожа с близкого расстояния. Она напомнила себе, что ее горничная сидит в том же экипаже – хотя и лицом вперед, не видя ее сейчас, – и что слух о недозволенных поцелуях привел Калли к помолвке.

Но не помогло. Она все еще хотела сделать это.

И когда, в конце концов, у нее еще появится такой шанс? Она сомневалась, что найдет в Лондоне другого мужчину, который ей так понравится, а вернувшись домой, снова погрузится в исследования. Может, если она пообещает, что не будет настаивать на помолвке? Конечно, мистер Левесон более осторожен, чем Калли и Адам.

– О чем вы так напряженно думаете? – спросил он.

Убедившись, что Мэри не обращает на них внимания, Грация склонилась к нему и спросила:

– Вы поцелуете меня?

– Что? – Мистер Левесон посмотрел на нее так, будто она сошла с ума.

Возможно, так и было.

– Меня никогда раньше не целовали, – объяснила Грация, – и я хотела бы знать, на что это похоже. Людям, кажется, это нравится. – Она пожала плечами, скрывая волнение.

Улыбка тронула уголки его губ.

– Это в высшей степени необычная просьба, мисс Элфинстоун.

– Вам не стоит бояться, что я начну принуждать вас к браку, – поспешно добавила Грация. – Обещаю, что не стану. И никому не скажу, если и вы никому не расскажете. Я рассматриваю это как своего рода эксперимент.

– И на какой результат вы надеетесь?

– Не уверена. Вы хорошо целуетесь? Если да, думаю, мне понравится.

Мистер Левесон рассмеялся.

– И как мне ответить на это? Вам придется оценить самой.

Жар залил ее лицо. Она проигнорировала это.

– Так вы согласны?

Он кивнул.

– Признаюсь, мне тоже довольно… любопытно. – В его глазах горел странный огонек, который Грация не могла понять.

Это было ошибкой.

– А может, и не стоит. Я хочу сказать, довольно бесцеремонное предложение с моей стороны.

– О, думаю, стоит, раз уж речь зашла об этом. Каким бы вы были ученым, если бы не исследовали вопрос до конца?

– Совершенно верно. – Ее ответ прозвучал для мистера Левесона так же взволнованно, как и для нее?

Они уже подъезжали к дому, и Грация не знала, что делать. Как планируют такие вещи? Договариваются о времени или просто ждут удобного случая?

Мистер Левесон помог Мэри спуститься, а затем протянул руку Грации. Когда ее ноги твердо стояли на земле, она подняла на него взгляд.

– Думаю, мне хотелось бы немного размяться. Мисс Элфинстоун сказала, тут по соседству есть впечатляющий экземпляр Flora implausibilum, я не прочь его увидеть. Пожалуйста, подождите тут с лошадьми.

Грация нахмурилась, глядя на него. Она не говорила ничего подобного и не сомневалась, что такого растения не существует… О, возможно, это способ остаться наедине.

Мэри топталась на ступенях крыльца.

– Мне пойти с вами, мисс?

– О, нет, в этом нет необходимости. Скажи маме, что я скоро вернусь. Я покажу мистеру Левесону… растение. – Она не смогла вспомнить, как он его назвал.

Он протянул ей руку, и она взяла ее как ни в чем не бывало, будто отправлялась на обычную прогулку в общественном месте. Ее сердце билось так сильно, что она невольно задалась вопросом, не слышит ли он его стук. Они шли по улице до тех пор, пока не скрылся из виду и фасад дома Элфинстоунов, и экипаж мистера Левесона. Он завел ее за угол, а затем – под предусмотрительно рано зацветшую вишню.

Розовые цветы окутали их подобно вуали, когда мистер Левесон прижал Грацию к стволу дерева, даже сквозь спенсер она чувствовала шершавую кору. От сладкого аромата у Грации закружилась голова, хотя, возможно, причиной был взгляд мистера Левесона. Она провела языком по пересохшим губам.

Он остановился в нескольких дюймах от нее.

– Вы уверены, что хотите этого?

Грация кивнула. Она не сомневалась, что позже пожалеет об этом, но сейчас ей было все равно.

Мистер Левесон склонил к ней голову. Его веки затрепетали, закрывшись, но Грация наблюдала за ним до тех пор, пока могла сосредоточиться на чертах его лица, а потом тоже закрыла глаза. Его губы коснулись ее с удивительной нежностью, мягкие, словно лепестки.

Они теплые, отметила Грация, запоминая поцелуй, а затем прижалась губами к его и забыла обо всем на свете. Ее мир перевернулся.

Когда мистер Левесон отстранился, Грация упала бы, если бы не вишневое дерево, поддерживавшее ее. Она вцепилась руками в юбки и попыталась отдышаться. Ничто из того, что она когда-либо читала – хотя, нужно признать, совокупление пиявок не давало ей ясного представления о процессе, – не подготовило ее к ощущениям, охватившим ее… восхитительному жару в губах, покалываниям, щекотавшим кожу, теплу, которое посылал к кончикам пальцев запах цветущей вишни и сандалового дерева.

Неудивительно, что мама предостерегала ее от поцелуев.

– Это удовлетворило вас?

Как мистеру Левесону удавалось говорить таким невозмутимым тоном? Без сомнения, у него было больше опыта, и, конечно, эмоции не захлестывали его, как Грацию.

– Боже мой, – сказала она.

Мистер Левесон ухмыльнулся.

– Довольно неплохо, не так ли?

Раздражение укололо ее, вернув к действительности.

Она ответила беззаботно:

– Полагаю, этого достаточно. Спасибо, что удовлетворили мое любопытство. Думаю, мне лучше вернуться домой, к матери.

Она выскользнула из-под дерева, не обращая внимания на бормотание мистера Левесона, и посмотрела на дорогу, чтобы убедиться, что за ней никто не наблюдает. Вне поля зрения зевак – и мистера Левесона – она прижала руки к щекам, пытаясь их охладить. Он подошел и предложил ей руку, но она проигнорировала его. Ее нервы были все еще наэлектризованы, и она боялась, что, если снова прикоснется к нему, может воспламениться.

Или попытаться его поцеловать.

– С вами все в порядке? – спросил он, искоса взглянув на нее.

– Все хорошо, – солгала Грация. – Только полагаю, нам лучше сделать вид, что этого никогда не было.

– Замечательно. Но прежде чем я навсегда оставлю эту тему, могу попросить вас об одолжении взамен того, что оказал вам? – В его голосе звучала странная неуверенность, от которой у Грации сжалось сердце.

– Каком одолжении?

– Не могли бы вы прочитать что-нибудь из того, что я написал в научном направлении?

Грация не знала, что мистер Левесон питал к науке нечто большее, чем случайный интерес. Но если он что-то писал, то, должно быть, проводя исследования, а исследования означали серьезные отношения. И, если он предлагал ознакомиться с его трудами, значит, ценил ее мнение как друга и коллеги… а не воспринимал ее как нелепую девчонку, которая попросила поцеловать ее. Более того, если она изучит его работы, он, без сомнения, захочет узнать ее мнение, и это станет поводом для новой встречи.

«Встречи», – напомнила она себе. Не поцелуя. Это был единственный раз.

– Конечно. С радостью!

– Я принесу вам копию завтра. Это статья из последнего номера «Философских трудов».

– Но я…. – Грация собиралась сказать, что у нее есть этот номер, и спохватилась.

Постойте.

Она прочла все статьи в том журнале, узнала все что можно об авторах. Но не могла вспомнить никого, кого звали бы Левесон.

Только «Л. М.» не обозначил его – или ее – полного имени.

– Но… – Она сглотнула, борясь с нарастающим чувством паники. «Л. М.»

Левесон, М… Грация попыталась вспомнить его имя. Мэтью? Марк?

Нет. Она, наверное, спит, тревога и смущение из-за поцелуя заставляют ее рациональный разум путаться. С тем же успехом мистера Левесона могли звать «Чарльзом».

– Это было бы чудесно, спасибо.

Он придет, покажет ей статью, даст рациональное объяснение своему псевдониму, и она будет смеяться, когда поймет, как ошиблась.

– Тогда завтра.

– Завтра, – согласилась Грация.

XIX

Философия любви

Талия

На что мне эти поцелуи,

коль не целуешь ты меня?

Перси Биши Шелли

Лишь одно портило почти идеальное удовольствие Талии от посещения ее первого салона – Грация.

Сидя на диване в центре комнаты, Талия была окружена приятной компанией, как и обещал Джеймс: лучшими умами, поэтами и философами Лондона. Их беседа завораживала, перескакивая с одной темы на другую, от философии к политике, поэзии и обратно. Щеки Талии болели от улыбки, горло – от смеха и попыток перекричать нетерпеливый гул общества.

Но Грация, ставшая компаньонкой Талии на этот вечер, оставалась решительно невозмутима. Не имея возможности занять место рядом с диваном, на котором сидела Талия, она выбрала стул в углу, скрестив на груди руки в жесте «Не приближайтесь». Поначалу к ней присоединилась пара женщин средних лет, но вскоре они покинули ее – возможно, обнаружив, что познания Грации в поэзии далеко не так обширны, как ее понимание терминологии Линнея.

Талия почувствовала укол совести. Она повернулась к Джеймсу.

– Моя кузина несчастна. Возможно, мне следует присоединиться к ней.

Хотя это значило бы покинуть уютный круг друзей, с которыми Джеймс только что познакомил ее, а ей не хотелось этого делать.

– Ты несчастна? – спросил он.

– Конечно нет. Как я могу в таком обществе?

– С твоей кузиной все будет в порядке. Здесь приятная компания, а молодой женщине полезно учиться быть общительной.

Талия нахмурилась. Она любила Джеймса, но иногда он вел себя немного… беспечно… когда дело касалось людей, которые его не занимали. Никогда он не был таким с Талией, но иногда с другими.

– Грация вовсе не застенчива, но иногда чувствует себя неуютно среди незнакомцев, которые не разделяют ее интересов. И она странно вела себя весь день с тех пор, как вернулась с лекции в Королевском обществе.

Джеймс вздохнул.

– О, ладно. Я пошлю к ней Барнаби. Он – безобидная погремушка, разбирается в науке настолько, что, возможно, сможет развлечь твою кузину.

Талия сомневалась, что Грация найдет «безобидную погремушку» забавной, поэтому с тревогой наблюдала, как худощавый молодой человек отделился от их компании и подошел к ее кузине. Но уже через несколько мгновений он заставил Грацию рассмеяться.

Талия с облегчением выдохнула. Джеймс приподнял пальцем ее подбородок, поворачивая лицом к себе.

– Твоя забота о кузине делает тебе честь, но я привел тебя сюда не для того, чтобы ты беспокоилась. Я хотел, чтобы ты опьянела от идей, поплыла домой на волне вдохновения.

«Волна вдохновения». Что-то вспыхнуло в ней при этой мысли, стихотворная строка, танцующая где-то вне досягаемости. Талия погасила искру. Это не то вдохновение, которое она должна найти тут. Она заставила себя улыбнуться.

– А как выглядит опьянение идеями? Должна ли я идти домой, спотыкаясь, едва держась на ногах, и проснуться с головной болью, как это случается с моим братом Фредериком?

– Уверен, ты никогда не будешь столь не изящна. Надеюсь увидеть, как заблестят твои глаза и раскраснеются щеки. И я хотел бы снова услышать твой смех.

После этого они оба оказались втянуты в общий разговор, перескакивающий с одной идеи на другую со скоростью, от которой у Талии перехватывало дыхание. Раз или два она взглянула на Грацию, но замечала, что кузина улыбается, и в конце концов перестала следить за ней.

Беседа становилась все интересней, когда Джеймс переплел их с Талией пальцы.

– Пойдем со мной, – шепнул он ей на ухо.

Талия задалась вопросом, с кем он хотел познакомить ее на этот раз, но Джеймс вывел ее из салона в полутемный коридор, где у двери навытяжку стоял лакей. Они нашли нишу, частично скрытую от посторонних взглядов тяжелой занавеской. Джеймс притянул ее к себе, и сердце Талии бешено заколотилось в груди.

Она закрыла глаза и подняла лицо для поцелуя, но, когда его не последовало, ее глаза распахнулись.

Джеймс смотрел на нее. Он провел большим пальцем вниз по ее щеке, по губам.

– Ах, Талия, почему ты так мила?

Талию никогда особо не заботила собственная внешность. Она знала, что черты ее лица достаточно хороши, – ей говорили об этом все, от деревенских мальчишек, проходивших мимо по улице, до друзей тети, открыто обсуждавших ее во время утренних визитов, будто она не сидела с ними в одной комнате. Она всегда считала внешность наименее интересной чертой в себе, бессмысленной, если не учитывать, что она всегда вызывала расположение окружающих. Порой миловидность казалась ей даже недостатком, причиной, по которой к ней относились менее серьезно, будто нельзя быть одновременно красивой и умной.

Но сейчас она безумно обрадовалась, что Джеймс считает ее хорошенькой, что она может предложить ему это, что зажигает огонек в его глазах. Выходя замуж, она хотела брака равных: сердцем, разумом и телом.

Джеймс поцеловал ее в висок, и у нее забурлила кровь.

– Смотри, уходят к небу горы, а волны к берегу бегут. – Он поцеловал ее еще раз, ниже, в скулу, его руки легко кружили по ее спине. – Как брат к сестре друг к другу льнут.

– «Философия любви», – пробормотала Талия, узнав стихотворение Шелли. В голове у нее пронеслись строки, которых Джеймс не произнес:

«Все существа, как в дружбе тесной,

В союз любви заключены.

О, почему ж, мой друг прелестный,

С тобой мы слиться не должны?»

Последовали еще два поцелуя: в переносицу, линию подбородка, где дуновение дыхания на чувствительной коже заставило ее вздрогнуть.

– Целует Ночь – морские струи,

А землю – блеск лучистый Дня.

Джеймс замолчал, Талия процитировала заключительные строки стихотворения:

– Но что мне эти поцелуи,

Коль не целуешь ты меня?[5]

Его губы наконец коснулись ее. Талия нетерпеливо потянулась ближе, приподнявшись на цыпочки, пока они не оказались на одном уровне. Руки Джеймса скользнули вниз по ее спине, остановились на пояснице и притянули к себе. Его грудь поднималась и опускалась с каждым вздохом, искры вспыхивали между ними. Когда его губы прижались к ее, они показались ей теплыми и мягкими. Один поцелуй превратился в два, затем – в три, и Талия сбилась со счета, когда Джеймс углубил поцелуй, его язык дразнил ее губы, а руки выводили узоры на спине. У нее закружилась голова.

Наконец он отстранился, встретившись с ней взглядом. Его карие глаза стали почти черными от желания.

– Я хочу быть с тобой, Талия. На всю оставшуюся жизнь. Давай убежим. – Его дыхание было прерывистым.

Сердце Талии подпрыгнуло. Он любил ее. Хотел жениться на ней. Но…

– Нам нет необходимости убегать. Ты говорил с моим отцом?

– Меня интересует не согласие твоего отца, а твое.

– Я хотела бы получить одобрение семьи, – начала она, но Джеймс с коротким смешком отстранился. Вместо тепла его объятий она почувствовала холод.

– Ты думаешь, твоя семья одобрит это? Нас?

– А почему бы и нет? – спросила Талия, смущенная и немного обиженная. – Возможно, они не столь неортодоксальны, как ты, но они хорошие люди, которые хотят мне счастья.

– Но ты сказала, что твоя тетя не одобряет нас.

– Моя тетя – не мои родители. Я не верю, что они не поддержали бы наш союз, если бы познакомились с тобой. Давай поговорим с ними… тогда сможем, не торопясь, планировать наше будущее.

Показалось ли ей, что Джеймс помедлил, прежде чем взять ее руки в свои и поцеловать каждую?

– Конечно, ты права. Но разве это не моя обязанность как потенциального жениха написать твоему отцу? Я сделаю это немедленно и попрошу его благословения.

– Уверена, он не сможет не дать его, – сказала Талия, и ее сердце запело от счастья.

Она взяла Джеймса под руку, и они вышли из ниши, пройдя мимо лакея, устремившего взгляд в сторону. Прежде чем они дошли до двери гостиной, Джеймс остановился.

– Пожалуйста, не говори об этом сестре или кому-нибудь еще. Я хочу изложить свои доводы твоему отцу, а если он узнает о моих намерениях от кого-то другого… скажем, от твоей тети, это может настроить его против меня.

– Мой отец не так неразумен… – начала Талия.

– Пожалуйста, – повторил Джеймс, и неуверенность в его голосе задела ее.

– Очень хорошо, – согласилась Талия. – Если это успокоит тебя, то обещаю никому не рассказывать о наших планах, пока ты не переговоришь с моим отцом.

Джеймс открыл дверь, и они едва не столкнулись с Грацией. Лицо у нее было пунцовым и шло пятнами.

– Ой! Где вы пропадали?

Талия отстранилась от Джеймса.

– В чем дело?

– Этот…. Эта финтифлюшка! – Голос кузины дрожал. Скорее от гнева, чем от слез, подумала Талия. – Он пытался поцеловать меня! На виду у всех! Когда я не просила об этом!

Когда Талия нашла взглядом в толпе «эту финтифлюшку», долговязый юноша вовсе не выглядел смущенным. Увидев, что Талия смотрит на него, он отсалютовал бокалом.

Стоявший рядом Джеймс рассмеялся.

– Ах, да. Известно, что Барнаби вытворяет такое, когда он в подпитии. Вы должны воспринять это как комплимент, мисс Элфинстоун. Барнаби целует только хорошеньких девушек.

– Это не комплимент, мистер Дарби, – сказала Грация. – Я не хотела этого поцелуя и не стремилась получить его. – Она неуверенно посмотрела на Талию. – Неужели я скомпрометирована теперь, когда все знают, что он пытался поцеловать меня? Я лучше умру старой девой, чем выйду за кого-то вроде мистера Барнаби.

Сердце Талии смягчилось. Она подошла к кузине и обняла ее.

– Я так не думаю, дорогая. – Но она посмотрела на Джеймса, ожидая подтверждения.

– Конечно нет! – Он снова рассмеялся. – Да Барнаби стал бы настоящим многоженцем, если бы женился на всех, кого целовал или хотя бы пытался. Мы тут не придерживаемся столь строгих правил. Разум, а не респектабельность – вот наш девиз.

Талия почувствовала укол раздражения из-за того, что Джеймс так пренебрежительно отнесся к тому, что едва не погубило Калли. То, что нетрезвым юношей воспринималось как шутка, для молодой женщины, на которую та обращалась, было не так забавно.

Но затем Джеймс искупил вину, предложив немедленно отвезти их домой. В экипаже Талия сидела рядом с кузиной, пока та крепко сжимала ее руку – и больше ничем не выдала смятения. Время от времени Талия поглядывала на Джеймса, который встречал ее взгляд с такой нежностью и тоской, что она чувствовала, как ее переполняет счастье, и едва сдерживалась, чтобы не поделиться с Грацией хорошей новостью. Кузина опустила голову на плечо Талии, и остаток пути они провели в молчании.

Рассвет следующего дня выдался серым и ненастным. Талия посмотрела в окно на проливной дождь и вздохнула, понимая, что сегодня мало шансов выбраться на улицу. Она надеялась, что погода не помешает Джеймсу получить разрешение ее отца на их брак.

После завтрака она присоединилась к Грации и Калли в передней гостиной, чтобы поработать над художественными проектами, которыми последние пару недель пренебрегала из-за светских мероприятий. Талия пыталась запечатлеть силуэт Калли белым мелом на черной бумаге, но Калли, которая работала над узором из ракушек для верхней части маленькой шкатулки, не могла усидеть на месте.

Это была не вполне ее вина: предполагалось, что Грация рассортирует нитки для вышивания, но ту больше интересовали ракушки Калли, и она постоянно толкала ее.

– Грация! – воскликнула Калли, когда та вытащила три голубовато-серые ракушки из сложенного орнамента и положила их отдельно на стол. – Они мне нужны.

– О, извини, – сказала она, подталкивая их обратно к Калли. – По-моему, это береговые улитки, Littorina littorea. Довольно распространенные, но все равно прекрасные.

– Они будут хорошо смотреться в этом узоре, – согласилась Калли. – Если ты позволишь мне закончить.

– Ох, перестань шевелиться, – простонала Талия. – Я снова размазала тебе нос.

Она задавалась вопросом, что сказала бы сестра, если бы узнала секрет Талии… что в этот момент письмо – или сам Джеймс – возможно, летит к ним домой, просить у отца руки Талии. Тайна, казалось, разрасталась, угрожая вырваться наружу.

Но она обещала Джеймсу, что будет молчать.

– Как поживает Адам? – спросила она у Калли. Талия ничего не слышала о нем с тех пор, как он отправился навестить отца. Будет ли он в доме викария, когда придет письмо Джеймса? Она надеялась, что нет.

Калли ответила не сразу. Она вдавила еще одну ракушку в пятно клея. Затем покачала головой, и ее кудри слегка качнулись.

– Я ничего не слышала о нем с того времени, как он уехал. Кажется, он надеялся вернуться до конца недели, но, возможно, погода задержит его.

– А твоя статья для «Философских трудов», Грация? Когда она будет опубликована?

– Я еще не знаю точной даты, – ответила кузина. Она взяла со стола ракушку, поднесла ее к уху, затем снова положила. Взглянула на Калли, на Талию. – А как насчет твоих стихов? – поинтересовалась она. – Я не видела, чтобы ты что-нибудь писала в последнее время.

Талия подкинула мел на ладони, прежде чем положить его рядом с наброском.

– В эти дни я не писала ничего примечательного. – На самом деле она вообще отложила работу. Чтобы «созреть», как предложил Джеймс, но ее колодец идей не переполнился, как она ожидала. Вместо этого слова приходили с трудом, застывая на языке. Даже ее чернильница пересохла.

Между ними воцарилось молчание, дождь барабанил в окно, оставив каждую наедине со своими мыслями. Наполовину завершенный набросок выглядел одиноким и покинутым, мел рядом с ним – мертвым. Талия обнаружила, что потеряла желание работать, и отодвинула стул.

– Талия? – спросила сестра, поднимая голову от шкатулки.

– Я иду к себе, – сказала она.

– Можем поговорить о чем-нибудь еще, – предложила Калли. – Тебе необязательно уходить.

Но Талия не могла остаться.

В своей комнате она попыталась погрузиться в стихи Шелли, сборник которых купил для нее Джеймс, но слова не хотели стоять на странице смирно. Она отбросила книгу и принялась расхаживать перед окном, глядя на дождь.

Она скучала по Джеймсу. Должно быть, именно это и вызвало в ней беспокойство.

Это и погода. Все встанет на свои места, когда снова проглянет солнце, когда вернется Джеймс.

XX

За все приключения надо платить

Калли

О, что за сеть плетем себе, единожды солгав!

«Мармион», сэр Вальтер Скотт,

из альбома Каллиопы Обри

Череда дождливых дней наконец сменилась солнцем.

Обнаружив перемену в погоде, Калли практически скатилась по лестнице. Тетя Гармония не могла отказать в визитах, как делала последние пару вечеров, ссылаясь в качестве оправдания на грозящую простудой погоду.

Потеплело, снова выглянуло солнце, и Калли страстно хотелось побыть на свежем воздухе среди людей, с которыми она не была связана родственными узами. Более того, она мечтала покататься в открытом экипаже.

Она возлагала большие надежды на Адама, который только что вернулся в город и одним из первых нанес визит рано утром. Он устроился рядом с ней на диване, и она спросила, как поживает его отец.

– Он не настолько болен, чтобы оставаться в постели, но и не достаточно здоров, чтобы заниматься повседневными делами, хотя и старается. Думаю, мне скоро потребуется снова вернуться к нему, чтобы проверить, как идут дела. Я поручил твоему отцу написать, как только его здоровье изменится. – Адам улыбнулся. – Кстати, твой отец в порядке. Он и твоя мама передают тебе свою любовь. Антея просит прислать ей отрез кружев, а дети хотят мороженое от Гюнтера.

– И как можно выслать мороженое в Оксфордшир? – спросила Калли, но она тоже улыбалась. Было приятно получить весточку из дома.

– Не знаю, но Урания просила отметить, что ты обязательно должна выполнить это поручение, иначе «ее разбитое сердце истекет».

Калли рассмеялась.

– Хочешь сказать, «истечет»?

– Я лишь передаю ее слова. – Его улыбка стала шире.

– Как прошла твоя поездка? Было ли свободно на дорогах? Сегодня чудесный весенний день… представляю, как, должно быть, восхитительно на улице. Последние три дня мы провели в затворничестве.

– Дороги немного грязные, но в остальном все неплохо. Признаюсь, я не обращал внимания на солнце… думал о возвращении в город.

– Но разве ты не согласен, что после дождей приятно погреться на солнышке? Я жду с нетерпением возможности оказаться снаружи.

– Тогда, надеюсь, ты скоро сможешь выйти, – заметил Адам.

Вздохнув, Калли откинулась на подушки. Он, казалось, не обращал внимания на ее намеки. Она предположила, что могла бы прямо спросить, возьмет ли он ее на прогулку в коляске или верхом, но казалось неделикатным навязываться ему, когда он только что вернулся в город, пусть даже они и помолвлены.

Когда она больше ничего не сказала, Адам отошел и сел рядом с Талией, которая убедила его позировать для силуэта, сходного с силуэтом Калли, который она так и не закончила. Через несколько минут Талия уже смеялась и упрекала Адама в том, что он ее смешит, – невозможно провести ровную линию мелом, если у нее трясутся руки.

Калли закрыла глаза. Возможно, у нее получится вообразить себя в парке на солнышке. Если до обеда не представится возможности лучше, она возьмет с собой на прогулку Талию и Грацию.

Диван рядом скрипнул, и она, распахнув глаза, увидела Генри Солсбери, улыбающегося ей сверху вниз.

– Сладкие грезы? – спросил он.

Щеки Калли порозовели.

– Я не спала.

– Необязательно спать, чтобы грезить. Я отдал бы пенни, чтобы узнать, о чем вы мечтаете.

– Едва ли мои мысли столько стоят. Я лишь думала, как прекрасно вновь видеть солнце.

– Это так, – сказал он. – На самом деле, я надеялся, что смогу убедить вас прокатиться со мной.

Калли выпрямилась.

– Какое прекрасное предложение, – начала она. Но, возможно, тетя Гармония не одобрит прогулку с человеком, который не был ее женихом? – Позвольте мне спросить, – закончила Калли, вставая, чтобы подойти к тете.

Та лишь сказала:

– Если Адам не против, у меня не может быть возражений. – Однако она сжала губы так, что стало ясно, ей есть что добавить, но она воздерживается в присутствии посторонних.

Калли невольно задалась вопросом, станет ли она когда-нибудь самостоятельной личностью. Сначала родители, потом в качестве ее опекуна выступала тетя… а теперь, хотя они еще и не женаты, ее будущий муж.

Адам обернулся, заработав еще один упрек Талии.

– Калли, ты собираешься поехать покататься? – В его взгляде было что-то странное, что она не могла истолковать. На краткий миг ей захотелось, чтобы он сказал «нет», предъявил права на нее, на ее компанию.

Но она и правда отчаянно стремилась вырваться из дома. Она кивнула. Адам вернулся в ту позу, в которой сидел прежде, и махнул рукой.

– Тогда делай так, как хочешь.

Калли ждала, что он продолжит, но он так ничего и не сказал, поэтому она извинилась и вышла из комнаты переодеться. Она не могла позволить раздражению из-за пустяка испортить ей день, особенно теперь, когда она достигла цели и собиралась покататься.

У мистера Солсбери был прекрасный экипаж и упряжка гнедых, и, кроме того, он казался приятной компанией. Прошло совсем немного времени, прежде чем Калли, надев поверх платья темно-розовую трехцветную накидку и завязав отделанную атласом шляпку под подбородком, вернулась в гостиную. Глаза мистера Солсбери одобрительно загорелись, когда он увидел ее. Адам, который рассматривал законченный набросок Талии, поднял взгляд и улыбнулся ей, но его улыбка казалась немного натянутой.

Калли не понимала его. Иногда – как в музее или после бала у Элфинстоунов – между ними возникала близость, которая позволяла ей возлагать надежды на их брак. В других же случаях, как сейчас, он вел себя с ней как вежливый незнакомец. При мысли о десятилетиях супружеской жизни у нее похолодело сердце.

Но мистер Солсбери ждал ее. Калли отбросила тревогу и взяла протянутую руку Генри. Она последовала за ним вниз по лестнице и вышла из дома, перед которым стоял его фаэтон, а конюх удерживал лошадей.

– Ваш человек ждал все это время? – спросила Калли. – Вы были так уверены в положительном ответе?

Он мягко улыбнулся.

– Лучше сказать, надеялся. Кроме того, здесь проживают три молодые леди. Я думал, что у меня хорошие шансы уговорить кого-нибудь из вас прокатиться со мной.

Калли покачала головой с притворной суровостью.

– Боюсь, это было бы не слишком лестно для нас.

– Наоборот, это бы хорошо охарактеризовало вас, вашу сестру и кузину.

Генри помог ей сесть в открытый экипаж, но не отпустил ее руку.

– Но я надеялся, это будете вы.

Ее сердце совершило сальто. Калли строго сказала ему, что оно не должно переворачиваться ни для кого, кроме, возможно, Адама. Но с другой стороны, он в последнее время ничего не делал, чтобы заставить его трепетать, так что, возможно, оно просто заскучало без практики.

Мистер Солсбери забрался в экипаж, сел рядом с ней и, отпустив грума домой, тронул лошадей с места. Калли пожалела этого человека, ему предстояла долгая прогулка, но фаэтон едва ли мог вместить кого-то третьего. И, в конце концов, они ехали по людным местам, без риска вызвать скандал.

– Не скажете ли мне, – начал мистер Солсбери, – почему ваша тетя спросила мистера Хетербриджа, могу ли я взять вас с собой на прогулку? Она всегда подчиняется вашему жениху?

Значит, он знал о ее помолвке. Калли подумала, что ей следовало бы обрадоваться.

– Простите. Мне стоило самой сказать вам об этом.

– Я не имею права вмешиваться в ваши дела, как бы мне того ни хотелось, – ответил он, печально улыбаясь. – Он сильно рассердился, что вы поехали кататься со мной?

– Он не вызовет вас на дуэль, если вы этого боитесь, – заметила Калли.

– Я имею в виду, будет ли он сердиться на вас?

Калли сцепила на коленях руки в перчатках. Адама, казалось, совершенно не волновало, что она делает.

– Нет, не будет.

Мистер Солсбери долго рассматривал ее, и сострадание в его карих глазах едва не сгубило Калли.

– Хотела узнать, – произнесла она слегка высоким голосом, – как поживают ваши сестры?

Если он и заметил, как отчаянно она попыталась сменить тему, то ничего не сказал. Он последовал желанию Калли, передав ей привет от своих сестер и рассказав забавную историю об одном из друзей, у которого был: напившись, тот принял пальто, висевшее на вешалке, за молодую леди и сделал ему довольно страстное предложение.

Почувствовав облегчение, Калли рассмеялась гораздо громче, чем того заслуживала история, и откинулась на подушки, подставив лицо теплому весеннему ветру.

– Вы напоминаете мне апрель, – сказал мистер Солсбери.

– Потому что я холодная и ветреная? – поддразнивая, спросила Калли.

– Естественно, – он улыбнулся, и на его щеке вновь появилась ямочка. – Конечно, нет… вы яркая и удивительная.

– О, мистер Солсбери. Это самое приятное, что вы говорили мне.

Они подъехали к Гайд-парку, но дороги, огибающие его, были заполнены экипажами, которых, казалось, привлек свет солнца.

– Так не пойдет, – пробормотал мистер Солсбери и с трудом выехал оттуда.

– Куда мы направляемся? – Одно дело – кататься с мужчиной по общественному парку, и совсем другое – ехать в неизвестном направлении.

– Недалеко, – заверил он. – Но вам понравится.

Калли снова откинулась на спинку сиденья, наблюдая, как по одну сторону проносятся улицы Лондона, а по другую – зеленые лужайки и деревья. Когда они выехали на широкую магистраль, ведущую на север, у Калли мелькнула дикая мысль, что, возможно, он пытается увезти ее. Но он сказал, что это недалеко?

– Мистер Солсбери, – начала она, надеясь, что тон ее голоса достаточно легок, чтобы казаться поддразнивающим. – Я не могу ехать с вами в Гретна-Грин.

– Не верю, что мои математические способности настолько плохи, даже для меня Гретна-Грин – это далеко.

Калли расслабилась, пока они не добрались до длинного прямого участка дороги, на котором не было других экипажей.

– Отлично, – сказал мистер Солсбери, а затем с торжествующим возгласом: «Вперед!» – хлестнул вожжами.

Лошади рванулись. Калли вскрикнула и одной рукой схватилась за борт фаэтона, а другой – за мистера Солсбери. Вопреки тому, что можно было бы ожидать от молодой леди, любящей балы, Калли не особенно нравились сюрпризы. Или приключения, которыми они часто оборачивались. Ей нравилось все знакомое, удобное и веселое.

И безопасное.

Мистер Солсбери тоже вскрикнул, но его голос звучал скорее радостно, чем испуганно. Калли изо всех сил пыталась отдышаться. Она не могла стать одной из тех женщин, которые впадают в истерику, хотя и чувствовала, как от страха у нее начинает сжиматься горло. Когда к ней вернулся дар речи, она сказала так спокойно, как могла:

– Мистер Солсбери, пожалуйста, потише!

Ей потребовалось три попытки, чтобы он услышал ее. В голове промелькнула мысль, что Адам, тот, кто знал ее с детства, никогда бы не рискнул гнать лошадей, везя ее в экипаже, особенно в фаэтоне с высокой посадкой, и не испугал бы ее так.

Наконец мистер Солсбери понял, что она действительно напугана, а не просто встревожена, и натянул поводья, переведя лошадей на рысь. Калли не могла унять дрожь, и он порылся под сиденьем и вытащил для нее одеяло.

– Черт возьми, мне очень жаль, мисс Обри! Я подумал, что вам наверняка понравится небольшое приключение на свежем воздухе.

Стук сердца все еще отдавался у нее в ушах. Она не хотела, чтобы мистер Солсбери считал ее трусливой или слабой, но…

– Я не в восторге от быстрой езды. Наш экипаж разбился, когда я была маленькой девочкой. Конюх заснул, а лошади понесли. Я сломала руку.

Мама, ехавшая с ними, отделалась лишь синяками и сильно разозлилась на конюха. Остаток пути она несла Калли на руках, шепча ей в волосы слова утешения.

Чего бы Калли только ни отдала, чтобы сейчас рядом с ней была мама, которая гладила бы ее по голове и шептала что-то ободряющее.

– Мне очень жаль, мисс Обри. Ни за что на свете я не хотел напугать вас.

Мистер Солсбери, казалось, искренне раскаивался, так что Калли сказала, что она в порядке, хотя это было не вполне так.

Мистер Солсбери развернул фаэтон, и некоторое время они ехали молча. Затем он сказал:

– Я бы не повез вас в Гретна-Грин, если бы вы сами этого не захотели. Вы хотите, чтобы я сделал это?

Он не смотрел на нее, задавая вопрос. И от этого у нее сжалось сердце. Его робость означала, что он серьезен, его внимание было подобно воде в пересохшем саду.

Калли ответила мягко:

– Я помолвлена.

– И все же вы не выглядите счастливой. Когда вы говорите о женихе, в вашем голосе звучит смирение… и немного грусть.

Калли промолчала. Что она могла ответить? Он не ошибся.

– Если я переступаю границы, вам стоит только сказать, и я прекращу. – Мистер Солсбери глубоко вздохнул, и Калли не стала его останавливать. – Мне кажется, я влюбляюсь в вас. Вы добрая, обаятельная и любящая… Не знаю, замечаете ли вы это: как окружающих привлекает ваше тепло, как ваша доброта делает их мягче и добрее. Я… не так уж много видел в жизни. Мои родители были примером для меня, но пример не всегда оставляет место для любви.

Калли вспомнила, что рассказывала его сестра, как мистер Солсбери… Генри пожертвовал собственным счастьем ради близких. Как и она сама. Чего ему стоило теперь потянуться к чему-то, чего он желал? Ей хотелось обнять его, мальчика, которым он был. Хотелось навсегда сохранить в памяти восхищение, сиявшее в его глазах, когда он смотрел на нее. Она желала того, что не могла заполучить.

– Вы любите этого джентльмена? Мистера Хетербриджа? Любит ли он вас? Скажите, что это брак по любви, и я больше не вернусь к этой теме.

Калли опустила взгляд на руки, которые свободно лежали у нее на коленях. Голос Генри звучал яростно.

– Вы молчите, потому что это не так. Не выходите замуж за того, кто не может любить вас, мисс Каллиопа Обри.

Казалось, что-то острое застряло у нее в горле.

– Я согласилась выйти за мистера Хетербриджа, чтобы предотвратить скандал. Если я предпочту вас, это ввергнет меня в новый.

– Какое нам до этого дело, если мы будем вместе? В любом случае слухи улягутся быстро, едва мы поженимся. Мы могли бы в наш медовый месяц уехать за границу… посмотреть Европу и Грецию, Турцию и Египет. К тому времени, как мы вернемся, всем уже будет безразлично.

Калли положила одну ладонь поверх другой. Она подумала об Адаме, таком, каким увидела его в это утро: отстраненном, вежливом, равнодушным к тому, что его невеста уезжает кататься с другим мужчиной. Она подумала о жизни, проведенной в безразличии друг к другу. Подумала о Генри, который всегда относился к ней с теплотой и ждал встречи. Он утверждал, что любит ее, тогда как Адам, конечно, ничего такого не говорил.

И все же она колебалась.

– Как я могу так обидеть Адама? – Она может сбежать от скандала с Генри, но Адаму придется пережить все в одиночку. Она не стала бы просить об этом ни его, ни семью.

Генри снова посмотрел вперед, на дорогу. У него был приятный профиль.

– Вы бы лучше причинили боль мне? Вы не сможете выйти из этой ситуации, не ранив кого-то.

Калли посмотрела на зелень Гайд-парка, мелькнувшую вдали. Что она должна ответить? Ничто из маминых уроков не подготовило ее к тому, чтобы принять предложение, будучи помолвленной с другим.

– К черту все это… не берите в голову. Хотите, сделайте больно мне, хотите – ему. Только не вредите себе, лишь бы осчастливить одного из нас. В этом уравнении ваше счастье должно быть единственным, что имеет значение.

Если бы все было так просто. Калли не думала, что сможет наслаждаться счастьем, купленным за счет тех, кого она любит.

Генри продолжил:

– Вам необязательно отвечать сразу. Понимаю, вы не искали предложения. Но… не говорите «нет». Подумайте об этом. Ответьте, когда будете готовы… я не стану вам докучать.

Калли кивнула, затем поняла, что Генри все еще смотрит на дорогу и не может ее видеть.

– Хорошо. Я подумаю. А теперь, пожалуйста, давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Генри последовал ее желанию, непринужденно болтая на сотню тем, пока они не добрались до дома Элфинстоунов. Время от времени он делал паузы, словно ожидая, что Калли что-то добавит, а когда она молчала, продолжал говорить. С ним все казалось так легко.

Генри был идеален: обаятельный и добрый, мужчина, который заботился о своих сестрах и прислушивался к настроению Калли. Если он любил сюрпризы и приключения больше, чем она, что ж, нет совершенно одинаковых людей. Ответ казался простым, но что-то удерживало ее.

Хотела бы она знать что.

XXI

День расплаты

Грация

В результате повторных опытов я обнаружил, что как угнетенное дыхание, так и скопление мокроты, вызванные разделением восьмой пары нервов, можно предотвратить, гальванизировав легкие.

А. П. Уилсон Филип, «Философские труды Королевского общества»

Примечание Грации: Если использование металлических пластин и электричества способно стимулировать нервы в легких, возможно, то же следует применять и для лечения влюбленности.

Грация была единственной девушкой в доме Элфинстоунов, радовавшейся дождю. Благодаря ему мистер Левесон отложил визит, который обещал нанести, чтобы передать статью. Это подарило ей день, потом – два, потом – три. Когда дождь прекратился, и Калли оживилась, Грация лишь вздохнула.

Значит, сегодня.

Она оделась в бледно-золотистое платье с вышитыми по лифу желтыми цветами и спустилась в комнату для утренних приемов, ее руки и ноги одеревенели от ужаса, будто в ожидании казни. Грация подумывала сказать маме, что заболела, но это только бы вызвало суету. И встречу с мистером Левесоном нельзя было откладывать вечно. Лучше покончить с этим сразу.

Приехали несколько маминых друзей. Адам сел рядом с Калли, но, кажется, не осчастливил этим ни себя, ни ее, поскольку быстро оставил ее ради Талии. Потом пришел мистер Солсбери и увез Калли кататься. Грация не понимала, почему Адам так быстро согласился на это – после того, как Калли вышла из комнаты, он уставился на дверь с таким странным выражением лица, что она подумала – ему, вероятно, больно.

Следующим прибыл мистер Дарби. Грация видела, насколько он обескуражен, обнаружив Адама уютно устроившимся на диване рядом с Талией, хотя и быстро скрыл это. Он схватил единственный стул и пододвинул его ближе к Талии.

Где мистер Левесон? Неужели нарочно медлил, чтобы наказать ее? Возможно, он уже узнал о ее статье. Грация достала из кармана платок и начала крутить его в пальцах. Она рассеянно прислушивалась к разговорам, ведущимся рядом, но не принимала в них участия.

– Вы уже были в Воксхолле, мисс Обри? – спросил мистер Дарби Талию.

– Еще нет. Мне понравится? – поинтересовалась она.

Грация взглянула на нее, радуясь, что кузина сегодня казалась веселой по сравнению с ее мрачным настроением накануне.

– Не правда ли, это немного… рано? – спросила мама.

– О, нет, – заверил ее мистер Дарби. – Конечно, сады открыты для всех, поэтому могут присутствовать нежелательные лица, но, уверяю, представители высшего света не брезгуют ими. Я видел там вечера, устраиваемые герцогами и графами, чрезвычайно веселые.

– Звучит довольно обыденно, – сказал Адам, и легкая усмешка заиграла на его губах.

Он поймал взгляд Грации, и та не смогла удержаться от ответной улыбки.

– Я предлагаю устроить там вечер. Вам необязательно приходить, если находите это скучным, мистер Хетербридж.

– Он просто дразнится, мистер Дарби, – сказала Талия. – Когда поедем?

– Может, в следующую среду?

Чуть больше недели, заметила Грация.

Когда мама нахмурилась, мистер Дарби добавил:

– Я был бы рад пригласить вас всех. Уверен, вы и ваш муж придадите вечеру достоинства, леди Элфинстоун.

Мама уступила, и мистер Дарби с Талией начали подробно обсуждать план. Адам оставил их, чтобы присоединиться к Грации, и мистер Дарби с готовностью занял его место.

Сев в кресло рядом с Грацией, Адам заметил:

– Твоя семья довольно популярна сегодня. Удивлен, что никто из поклонников не осаждает тебя.

– Полагаю, новизна разговоров со мной улетучилась, – сказала Грация. В глубине души она была скорее благодарна этому. Ей хватало и тревоги, когда она гадала, написал ли ту статью мистер Левесон. Гораздо хуже было бы, если в момент, когда все разъяснится, рядом окажутся нежелательные свидетели.

– Любой, кто видит в тебе лишь новинку, не заслуживает наслаждаться твоим обществом.

– Вот это очень мило, – ответила Грация. – Ты практиковался?

Адам рассмеялся.

– Я, как правило, не практикуюсь в комплиментах. Я не мистер Коллинз[6], хотя и собираюсь стать священником.

– Тогда, увы, боюсь, ты никогда не получишь покровительства знатной дамы.

– Это бремя, которое я готов нести.

Грация изучала его улыбающееся лицо.

– Почему ты разрешил Калли поехать кататься с мистером Солсбери?

Он пожал плечами.

– Казалось, ей не терпелось уйти, и я… Не хочу, чтобы наша помолвка ограничивала ее в удовольствиях. – Его взгляд обратился к двери, как тогда, когда ушла Калли.

– Калли ждала, чтобы выйти на улицу, последние три дня. Если бы ты предложил ей покататься верхом или в экипаже, она бы с радостью поехала с тобой.

– Так вот почему она говорила о погоде? Я думал, она пытается наскучить мне, чтобы я оставил ее в покое.

– Калли не такая грубая, – ответила Грация. – Ты бы уже должен это знать.

Адам вздохнул.

– Ты права. Я лишь хочу, чтобы она была счастлива.

Их разговор перешел на другие темы, а затем Адам оставил ее, чтобы попрощаться с Талией и мамой, прежде чем уйти. В дверях он столкнулся с мистером Левесоном.

Кровь, казалось, застыла в теле Грации. Она сглотнула.

– Добрый день, мистер Левесон, – сказала она. Еще день, так ведь?

– Доброго дня, мисс Элфинстоун, – поздоровался он, улыбаясь и садясь. – Приношу извинения, что не пришел раньше.

– О, я вас не ожидала! Погода была ужасной. – Почему, ну почему она никогда не училась искусству светской беседы? Ей хотелось уметь, как Калли, часами болтать о погоде, не ограничиваясь одним кратким замечанием. А теперь мистер Левесон должен был раскрыть авторство злосчастной статьи.

Он полез во внутренний карман, чтобы вытащить что-то, до ужаса похожее на экземпляр «Философских трудов». Грация пожалела, что прочла этот проклятый номер.

– Я принес вам кое-что, – начал он, протягивая журнал.

– Конечно! Спасибо! – Грация схватила его, словно горячую сковороду из духовки, и сунула в корзинку для вышивания, стоявшую на полу у ее ног.

Мистер Левесон посмотрел на нее удивленно.

– Но я еще не показал вам, которая статья – моя.

– О! Приношу извинения. – Выглядела ли она так же глупо, как чувствовала себя? Грация достала журнал, захватив при этом моток ниток для вышивания. Она швырнула нитки обратно в корзину и вернула «Философские труды» мистеру Левесону.

Она с испуганным восхищением наблюдала, как его длинные, изящные пальцы перелистывают страницы.

– Вот, – сказал он наконец и указал на заголовок «К “Естественной истории беспозвоночных” Ламарка». – Вы знакомы с работами Ламарка? – спросил он. – Есть некоторые недостатки, но в целом это – отличная система. Я написал о его новой книге.

– Немного, – выдавила из себя Грация. У нее перехватило горло, взгляд пробежался по инициалам «Л. М.». Она оказалась права. О, это ужасно. Она должна немедленно написать в журнал, чтобы они не публиковали ее письмо. Не то чтобы она написала что-то не так, но в своем опровержении она была безжалостна и язвительна. Прежде, когда оппонентом являлся анонимный, безликий автор, это, казалось, не имело значения. Но теперь она представила, как темные глаза мистера Левесона распахиваются от боли, а эти прекрасные губы – которые она целовала! – кривятся от отвращения.

Так ли уж хорошо быть умной, если она демонстрировала свой ум за счет кого-то другого? Даже если бы оппонентом оказался не мистер Левесон, ей не следовало оскорблять неизвестного коллегу-ученого. Критика не должна приравниваться к жестокости.

– Спасибо, – сказала она, кладя журнал на столик рядом, ее руки слегка дрожали. – Я польщена, что вы доверяете моему мнению. – Вот, это правда. – Почему вы не подписались полным именем? – Сделай он это, и неразберихи можно было бы избежать.

Мистер Левесон, стараясь не встречаться с ней взглядом, снял невидимую пылинку с рукава.

– В Королевское общество поступило несколько жалоб на джентльменов-дилетантов. Я хотел, чтобы моя работа оценивалась по ее достоинствам, а не по имени моего отца.

Сердце Грации сжалось. Все хуже и хуже. Она не могла винить его за подобный поступок, слишком хорошо зная, каково это, когда твой ум не ценят.

Она сглотнула.

Мистер Левесон кивнул в сторону журнала.

– Я надеялся, вы сможете просмотреть статью сейчас, чтобы мы обсудили ее вместе.

Господи боже, неужели он думал, что она начнет читать это здесь? Она не могла. Лицо выдало бы ее. Грация быстро соображала.

– Боюсь, мама сочтет невежливым, если я буду игнорировать гостей ради чтения. – И неважно, что она постоянно так делала. – И к тому же мне будет неловко читать при вас.

Мистер Левесон кивнул, соглашаясь.

– Тогда поговорим о статье в другой раз. С нетерпением жду этого.

Их разговор переключился на недавно открытую художественную выставку. Мистер Левесон, как всегда, был обаятелен и интеллигентен. Но время, проведенное с ним, стало для Грации пыткой. Даже когда она улыбалась, смеялась и отвечала на вопросы, мысль о ее предательстве отдавалась в пульсе. Вероятно, мистер Левесон заметил, как она рассеяна, потому что через несколько минут спросил:

– С вами все в порядке, мисс Элфинстоун?

– Да, все хорошо, – ответила она. – Только, кажется, я и полминуты не могу сосредоточиться на одной теме. Возможно, я слишком долго просидела взаперти.

Она пожалела, что не прикусила язык, как только сказала это. Теперь мистер Левесон подумает, что она напрашивается на еще одно предложение покататься. Или намекает на новый поцелуй.

Но он сказал лишь:

– Тогда я вас больше не задерживаю.

Грация смотрела, как он уходит, чувствуя себя несчастной. Она хотела бы, чтоб он остался, но в то же время желала, чтобы он ушел, и понятия не имела, что делать со столь противоречивыми чувствами.

Мистер Дарби задержал его, пригласив присоединиться к вечеру в Воксхолле, и глупое сердце Грации подпрыгнуло, когда он согласился. Почему ее сердце не могло понять того, что знал разум, – между ними не может быть ничего? И следующая их встреча принесет только боль, потому что мистер Левесон хотел бы услышать ее мнение о проклятой статье.

Он возненавидит ее, когда узнает, что она сделала.

И о, он ей действительно нравился. Он не был тем высокомерным, полным презрения человеком, каким показался вначале, хотя в одном она не ошиблась. Он был горд, хотя и гордился своим умом, идеями, которые культивировал, а не богатством или вещами. И она собиралась выставить на посмешище единственный заботящий его предмет – его научную работу.

Она должна отозвать то письмо.

Днем, улучив несколько минут между визитами и переодеванием к ужину, Грация спешно написала записку в Королевское общество, сообщив, что переосмыслила отзыв на статью о Ламарке. «Если вы согласитесь, – писала она, – я внесу изменения в эссе и отправлю его обратно. Но в настоящем виде это не может быть опубликовано».

Прошла неделя, а ответа так и не последовало.

Мистер Левесон пришел снова, и Грация разочаровала его, сославшись на то, что у нее не нашлось времени прочитать статью так, как она того заслуживает. Боль, промелькнувшая в его глазах, быстро исчезла, но чувство вины мучило Грацию еще долго после того, как он ушел.

Наконец, она собрала все свое мужество, взяла горничную Мэри и решила бросить вызов самому Королевскому обществу. Две женщины поехали в экипаже до Стрэнда, где высадились у большого особняка в неоклассическом стиле, в котором размещалось общество, а также Королевская академия искусств и Общество древностей.

Они вошли в большой вестибюль, направляясь в восточное крыло. Там Грации пришлось остановить проходившего мимо джентльмена, чтобы спросить, где она может найти отдел Философских трудов.

Его указания привели ее к кабинету, дверь в который была приоткрыта. Заглянув внутрь, она увидела неопрятную, но, что более важно, пустую комнату.

– Что же нам делать, мисс? – спросила Мэри.

Грация вздохнула.

– Полагаю, следует подождать.

Она не хотела ждать. Они уже привлекли нежелательное внимание и косые взгляды ученых, которые, похоже, считали, что их территория осквернена присутствием женщин. Но потом она подумала, что почувствует мистер Левесон, когда ее письмо будет опубликовано, и подкатившей дурноты было достаточно, чтобы убедить ее не уступать.

Прошло примерно двадцать минут, прежде чем к ней подошел худощавый джентльмен средних лет.

– Могу я вам помочь? – спросил он холодным тоном, который наводил на мысль, что он предпочел бы, чтоб она ушла.

– Да, – твердо сказала Грация. – Я хотела бы узнать о письме, которое будет опубликовано в вашем новом номере… Ответ на работу «Л. М.» об «Естественной истории» Ламарка.

– О да, – сказал он, слегка улыбнувшись. – Я помню это эссе. Что вы желаете узнать?

– Я намереваюсь отозвать это письмо. Я переосмыслила некоторые аргументы, его нужно переписать перед отправкой в печать… если оно вообще будет опубликовано.

Узкие брови джентльмена приподнялись.

– Вы хотели бы отозвать письмо? Моя дорогая юная леди, мы не публикуемся по прихоти светских дам.

Грация почувствовала, как вспыхнули щеки.

– Боюсь, вы меня неправильно поняли. Я автор… Г. Элфинстоун…. и настаиваю, чтобы письмо было изъято. Я больше не придерживаюсь выводов в том виде, в котором они изложены.

– Я в это не верю, – сказал мужчина. – Ни одна юная дама не могла написать такую статью. В ней сквозит элегантный, линейный мужской ум.

– И все же ее написала я, – настаивала Грация, и ее сердце упало. Лишилась ли она шанса на публикацию в будущем, ведь теперь им известно, кто она? Неважно… это необходимо сделать. – Почему же это невозможно? В вашем журнале уже публиковались работы женщины, Каролины Гершель.

– Ах, да. Но не многие женщины достигают уровня мисс Гершель.

– Я не стремлюсь к ее уровню, – сказала Грация, пытаясь собраться с духом. – Я только хочу, чтобы вы изъяли мое письмо из следующего номера вашего замечательного журнала.

– Моя дорогая юная леди, позвольте заверить вас, что, будь это в моей власти, я бы, несомненно, так и сделал, поскольку принять его было явной ошибкой. Письмо от женщины! Но этот выпуск уже отправлен в типографию. Ничего не могу поделать.

– Но, разумеется, у вас или у сэра Джозефа Бэнкса, – сказала она, упомянув президента общества, – есть полномочия остановить печать.

– Это вне моей власти, – повторил он, отворачиваясь, чтобы заняться бумагами на столе, и Грации пришлось довольствоваться этим холодным ответом.

Но как ей смотреть в глаза мистеру Левесону, когда номер выйдет? Там подписано ее имя. Другие, возможно, и не уловили бы связи, но она не сомневалась, что он все поймет. И будет презирать ее.

XXII

Сады Воксхолла и тайные свидания

Талия

Уходи! Потемнела равнина,

Бледный месяц несмело сверкнул.

Между быстрых вечерних туманов

Свет последних лучей утонул.

Скоро ветер полночный повеет,

Обоймет и долины, и лес

И окутает саваном черным

Безграничные своды небес[7].

Перси Биши Шелли, «Стансы», апрель, 1814

День поездки в Воксхолл выдался ясным и приятным. Талия решила воспринять это как доброе предзнаменование, и, хотя день был занят утренними визитами, покупками и прогулками, ее сердце ни к чему не лежало. Все внимание было сосредоточено на предстоящем вечере и на том, что она снова встретит Джеймса. Не то чтобы она не видела его все восемь дней с тех пор, как он пригласил их в сады. Он почти ежедневно бывал в доме Элфинстоунов. Однажды они вместе катались верхом, а потом прогуливались по соседнему саду. Но все это происходило в компании других людей, и Талия чувствовала, что изголодалась по возможности остаться с ним вдвоем. Конечно, в таком месте, как Воксхолл, они могли похитить несколько мгновений, чтобы побыть наедине.

Они почти не говорили о тайной помолвке. Как-то раз Талия спросила Джеймса:

– Есть у тебя вести от моего отца?

И он, слегка нахмурившись, ответил:

– Пока нет. Будь терпелива, любимая.

Талия больше ничего не спрашивала.

Но сегодня вечером она твердо решила найти тихий уголок, чтобы поговорить с Джеймсом – и поцеловать его, – получив более подробный ответ.

Когда, наконец, начали сгущаться сумерки, она удалилась в свою комнату, чтобы подготовиться к предстоящему вечеру. Талия надела белое платье, расшитое серебром, в котором будут отражаться огни цветных фонариков и лунный свет. И позволила Ханне завить и уложить себе волосы, оставив несколько распущенных локонов ласкать шею. Зеркало сказало ей, что она хорошенькая, и она надеялась, что Джеймс тоже увидит это.

Она почти закончила, когда к ней присоединилась Калли.

– Ты замечательно выглядишь, – сказала она.

Калли была одета в бледно-голубое платье, отороченное кружевом, и Талия тоже сделала ей комплимент.

– Адам присоединится к нам сегодня? – спросила она.

– Думаю, да. Он сказал, что будет, хотя за последние два дня я почти не разговаривала с ним. – Калли прикусила губу и направилась к окну. – Раньше я считала, что знаю Адама довольно хорошо. Но, кажется, теперь, когда мы обручены, я понимаю его меньше, чем когда-либо.

Талия пристально посмотрела на сестру.

– Я злилась, когда ты согласилась на эту помолвку. Но все, чего хочу для тебя, это счастья, дорогая. Если Адам не сделает тебя счастливой, не стоит выходить за него… скандал не имеет значения.

Пальцем в перчатке Калли провела по своему отражению в окне.

– Я хочу поступить правильно. Но что, если этого недостаточно для счастья?

– Тогда откажись, – ответила Талия. – Спроси себя: это то, чего ты хочешь? По-настоящему?

– Что, если то, чего желаю я, сделает других несчастными?

– Ты должна жить своей жизнью, не жизнью других. Несчастные последствия твоих поступков останутся с тобой дольше, чем чье-то разочарование.

Калли кивнула, но казалось, раздумывала о чем-то другом.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросила Талия.

Взгляд Калли метнулся к ней.

– Нет, мне нечего говорить. Пока, во всяком случае.

Итак, Калли все же хранила что-то в тайне от нее. От этой мысли Талия почувствовала тупую боль: неужели их детская близость, когда они рассказывали друг другу все, потеряна. Но она тоже хранила секреты от сестры, так что не стала давить на нее.

Калли сказала:

– Постарайся не флиртовать с мистером Дарби на виду у Адама. Это ранит его.

– Я не флиртую, – с достоинством ответила Талия.

– Флиртуешь, – повторила Калли, чуть улыбаясь.

– Я не могу нести ответственность за все, что чувствует Адам, – заметила Талия. – Вероятно, тебе следует больше общаться с ним. Это определенно его отвлечет.

На лице Калли промелькнуло странное выражение, и Талия ощутила беспокойство. Раньше она без труда читала мысли сестры.

– Флирт с ним невозможен, – сказала она. – Он воспринимает все так буквально, что деликатные намеки могут быть совершенно неверно истолкованы.

Талия рассмеялась. Она всегда считала безыскусность Адама его очаровательной чертой.

– Ну, он не так и неразумен. Возможно, его еще удастся обучить.

Отмахнувшись, Калли направилась к двери, бросив:

– Возможно, но не уверена, что достаточно искусна, чтобы учить его.

Она вышла из комнаты и направилась к лестнице прежде, чем Талия успела подняться и надеть перчатки, нагнав Калли только в передней, где их уже ждали Джеймс и его сестра Эмма.

Джеймс улыбнулся ей той теплой, интимной улыбкой, от которой у нее переворачивалось сердце. Мгновение спустя появился мистер Левесон, затем Адам. Талия взглянула на сестру, но та разговаривала с тетей и не обратила внимания на жениха. Грация явилась последней, она влетела в комнату со слегка растрепанной прической и чернильным пятном на носу.

– Грация, дорогая, – сказала тетя Гармония, быстро подойдя к дочери и прошептав ей что-то на ухо.

Та сглотнула, бросила взгляд на мистера Левесона и, пятясь, вышла за дверь. Когда она вернулась через несколько минут, пятно исчезло, а кончик носа – сильно порозовел. А она отказывалась смотреть на мистера Левесона.

На двух экипажах они добрались до Уйатхолла, затем – сели в лодку, зафрахтованную Джеймсом. Когда они пересекали темную реку, на ее поверхности мерцали огни дальнего берега. Талия поежилась, несмотря на накинутую шаль и теплую весеннюю ночь. Вечер казался слишком идеальным: прекрасным и похожим на сказку в ожидании, когда спадет проклятие.

Она встряхнулась. Какие абсурдные фантазии.

Джеймс помог ей сойти с лодки, и они поднялись по ступеням на берег, пересекли улицу, подойдя к широким воротам Воксхолла, где Джеймс заплатил за них, прежде чем они вошли в сад.

Если огни на реке обещали сказку, то здесь была волшебная страна: вдоль главной аллеи мерцали разноцветные фонарики, а вдалеке Талия могла разглядеть замысловатую отделку изысканного здания. Звуки оркестра плыли в темном воздухе.

– Я договорился об ужине в девять, в отдельном зале, – сказал Джеймс, – но у нас еще есть время. Возможно, мы сможем сначала исследовать сады?

Вечер обещал быть приятным, и дядя Джон повел их по одной из дорожек. Они восхищались фонарями и статуями, расставленными среди кустарников, обменивались приветствиями со знакомыми.

Талия взяла Джеймса за руку, идя рядом. Она надеялась уединиться с ним, но, возможно, еще слишком рано… в любом случае тетя Гармония постоянно оглядывалась, будто боялась потерять племянницу, если не станет за ней присматривать.

Ужин прошел прекрасно, его сервировали в одном из многочисленных полуоткрытых альковов, расположенных вдоль большой аллеи, где размещались богато украшенные китайские павильоны. Было подано мясное ассорти, знаменитая воксхоллская ветчина, нарезанная так тонко, что она казалась почти прозрачной, и салат. На десерт официанты принесли сыры, заварной крем, чизкейк и пудинг, а также аракский пунш. Пока они ели, раздался свисток, и слуги принялись зажигать дополнительные фонари, так что все вокруг озарилось светом.

Джеймс склонился к ней.

– Ты выглядишь как сама Титания, пришедшая почтить смертных своим присутствием.

В этом свете серебряные нити ее платья отливали золотом.

Талия удовлетворенно улыбнулась.

После ужина их компания разделилась. Тетя хотела посмотреть ротонду и миниатюрный замок. Естественно, сэр Джон сопровождал ее, и мистер Левесон дал понять, что присоединится к ним.

– Калли, ты останешься со своей сестрой? – спросила тетя Гармония.

– Я останусь с Талией, – вызвалась Грация. Она была слишком тихой за ужином, обменявшись лишь несколькими словами с мистером Левесоном, который, хотя и сидел рядом с ней, разговаривал в основном с Калли. Такая неучтивость, в общем свойственная Грации, казалась странной, учитывая ее симпатию к этому джентльмену.

Тетя Гармония переглянулась с мужем.

– Прошу, пойдем с нами, – сказала она. – Я видела цветы, которые мне хотелось бы, чтобы ты опознала.

Бросив полный тоски взгляд назад, Грация послушно потрусила за мамой.

Талия и Джеймс оказались в компании трех сопровождающих: Эммы, Калли и Адама. Некоторое время они гуляли по главной аллее, а затем свернули в один из боковых садов. Талия хотела увидеть «Темные аллеи», известное место запретных свиданий, но прогулка по этим романтическим тропам с Адамом, Калли и сестрой Джеймса лишила ее план привлекательности.

На полпути вниз по тропинке Эмма споткнулась. Она вскрикнула от боли, и Адам был первым, кто подскочил к ней. Он помог ей подняться, и она ахнула, едва ее правая нога коснулась земли. Адам обхватил ее за талию, чтобы поддержать, но, кажется, она едва могла стоять на ногах.

– Мне позвать кого-нибудь на помощь? – спросил Джеймс.

– О, нет, думаю, я буду в полном порядке, если мистер Хетербридж и мисс Каллиопа помогут мне вернуться в обеденный зал, – сказала Эмма. – Мне нужно немного отдохнуть. Вы двое гуляйте дальше.

– Я справлюсь, – сказал Адам. – Калли, останься с Талией.

Калли стояла на тропинке, не двигаясь ни в сторону Талии, ни к Эмме.

– Ты не мой господин, чтобы указывать, что делать, – сказала она.

Адам посмотрел с удивлением.

– Я и не думал… только Талия не должна оставаться наедине с мистером Дарби. Тем более – в Воксхолле!

– Вы ставите под сомнение честность моего брата? – спросила Эмма.

Адам не ответил, но Талия прочла все на его лице. Конечно, он сомневался.

– Мы знаем, как слухи распространяются в высшем свете. Мне бы не хотелось, чтобы из-за них Талию вынудили к несчастливому союзу.

Талия посмотрела на побледневшую сестру. Адам подумал, как она воспримет его слова?

Не говоря ни слова, Калли развернулась и быстро пошла, почти побежала по темной тропинке, ответвляющейся от главной аллеи.

Адам, поддерживая Эмму, уставился ей вслед, и на его лице отразилось запоздалое понимание. Он тихо выругался, затем крикнул:

– Калли, постой! Я не хотел…

Талия не стала ждать дальнейших действий Адама. Она оставила Джеймса и бросилась за сестрой, надеясь, что Адаму хватит благоразумия отвести Эмму к обеденному залу и ждать там. Если он попробует последовать сейчас за Калли, скорее всего, сделает только хуже.

Талия не успела уйти далеко, когда почувствовала присутствие Джеймса, который быстро нагнал ее.

– С твоей сестрой все в порядке? – спросил он.

– Не знаю. У Адама опилки вместо мозгов. – На самом деле это не было похоже на обычно разумного Адама – проявить такую глупость. Может, он хотел оскорбить Калли? Только это тоже казалось маловероятным… Он слишком честен, чтобы позволить Калли одной нести позорное клеймо скандала. Был ли умысел в его словах, или все получилось случайно? Об этом она подумает позже. А пока надо догнать сестру.

Калли, казалось, мчалась наугад, сворачивая то вправо, то влево. Она двигалась быстрее, чем можно ожидать, учитывая ее рост, и Талия почти задыхалась, пытаясь угнаться за ней.

– Калли! – крикнула она. – Пожалуйста, подожди! Адам остался с Эммой, это всего лишь я.

Но сестра либо не слышала, либо не хотела слышать. Она углубилась в ту часть сада, где фонарей было меньше. На таком расстоянии она казалась призрачным, эфемерным созданием, плывущим в тенях.

Талия остановилась перевести дыхание, и Джеймс приобнял ее.

– Подожди, пожалуйста, я весь вечер пытался поговорить с тобой, но от твоих родственников чертовски трудно избавиться.

– Но Калли…

– С твоей сестрой ничего не случится. Если она хоть чуть-чуть похожа на Эмму, она предпочтет поплакать где-то одна и не будет рада свидетелям своего несчастья.

Талия прекратила вырываться, Джеймс прав. Возможно, Калли действительно нужно немного времени побыть одной, чтобы успокоиться.

Джеймс, будто почувствовав ее сомнения, продолжил.

– Она едва ли останется совсем одна в садах, и мы – в пределах слышимости, если с ней что-нибудь случится. Пожалуйста, умоляю, выслушай меня.

Она повернулась, чтобы смотреть ему в лицо. В его словах звучала настойчивость, во взгляде читалось напряжение, которого она не замечала раньше.

– Что? Что-то не так?

– Я… нет. Да. – Джеймс рассеянно провел рукой по волосам. – Утром я должен отбыть в Кале.

– Во Францию? – Шок вытеснил все мысли о Калли. – Почему? И почему так внезапно?

Он отвел взгляд, его щеки покраснели.

– Недоразумение и ошибка. Деньги, которые я задолжал и думал, что смогу выплатить, но мой дядя, как бы мне ни сочувствовал, не даст взаймы, и поэтому мне приходится уехать на континент, пока все не уляжется.

– Карточный долг? – Она знала от брата Фредерика, что карточные долги – долги чести, которые должны отдаваться немедленно. Долг перед портным можно игнорировать месяцами без малейшего намека на скандал. А карточный – нет. – Нет ли у тебя чего-то, что можно продать или заложить?

Он снова покачал головой.

– Я перепробовал все. Честное слово. Или побег, или долговая тюрьма. Сумма, которую надо выплатить… немаленькая, и человек, которому я задолжал, говорит, что не станет больше ждать.

– Уверена, твои друзья не захотят видеть твоего унижения.

– Не могу просить их об этом. Мне и так пришлось занять денег, чтобы оплатить сегодняшний вечер. А столько… нет, не могу. Через шесть месяцев я стану совершеннолетним и вступлю в права владения имуществом, тогда и отдам долг. А пока мне нужно затаиться.

Шесть месяцев. Перед Талией открылось безрадостное и одинокое будущее.

– Я буду ждать…

– Не жди. Едем со мной, сейчас.

Она всегда мечтала увидеть Париж, с Джеймсом впечатления стали бы богаче, глубже, острее. Но…

– Конечно, если мы подождем немного, с благословением моих родителей оформим брак, и я присоединюсь к тебе во Франции уже в этом месяце.

Тень скользнула по лицу Джеймса. Он отвел глаза от Талии, его желваки перекатывались. Когда он вновь посмотрел на нее, взгляд у него был тяжелый.

– Я не хотел этого говорить, но твой отец не даст согласия на наш брак.

Разочарование окатило Талию сперва горячей, затем – холодной волной.

– Он объяснил почему?

– Не слишком развернуто. Не сомневаюсь, что твоя тетя в своих письмах пичкала его ложью.

Талия подумала, что это не похоже на тетю Гармонию, но она понимала, что та не очень одобряет Джеймса.

– Он тебя не знает, вот и все. Возможно, если я поговорю с ним…

– Талия. – Джеймс взял ее за руки. – Есть лишь один вопрос, который имеет значение сейчас. Ты любишь меня? Я люблю тебя. Почему мы должны ждать, чтобы начать совместную жизнь, если твой отец ограничен в средствах, а мир ополчился против нас? Поедем со мной.

Талия переплела их пальцы. Она хотела сказать «да». Но побег был отчаянным шагом. Последним. И все происходило так быстро. Готова ли она оставить Калли, Грацию и тетю Гармонию, не сказав ни слова, подвергнуть их такому стрессу? Пойти против воли отца?

Джеймс тихо рассмеялся.

– Ах, моя дорогая Талия. Всегда так осторожна. Когда ты позволишь себе жить?

Талия разозлилась. Она не была осторожной… Калли и Грация – да. Ее мать. Талия же мечтательница с сердцем, жаждущим приключений. И если Калли расстроится из-за нее, она быстро оправится, когда увидит, как счастлива сестра. Родители отреагируют так же. Она вспомнила о том, что сказала этим вечером: печальные последствия собственных решений длятся гораздо дольше, чем людское разочарование.

– Хорошо, – заявила она. – Я поеду с тобой. – Она ждала, что ее захлестнет волна радостного возбуждения, но чувствовала лишь тяжелую тревогу за Калли. – Но сначала я должна найти сестру.

– Хорошая девочка, – сказал Джеймс, целуя ее в лоб. – Найди ее. Скажи, что у тебя болит голова, и я отвезу тебя домой. Мы остановимся у дома твоей тети, чтобы ты собрала вещи, и к тому моменту, как кто-нибудь обнаружит, что ты не в постели, мы уже будем на полпути к Дувру.

Талия кивнула. Она сделала пару шагов от него, затем вернулась. Прижалась к губам Джеймса в поцелуе, вложив в него всю любовь, страстное желание и надежду. Джеймс углубил поцелуй, одной рукой обхватив ее затылок, другой – обняв за талию и прижав к себе. На мгновение она забыла обо всем: об огнях Воксхолла, о Калли, о побеге. Остались лишь она и Джеймс, и пламя, разгорающееся между ними.

XXIII

Как часто рушится счастье

Калли

Почему не ухватить счастье сразу? Как часто счастье рушится приготовлениями, глупыми приготовлениями!

Автор «Эммы»,

из альбома Каллиопы Обри

Калли бежала, не представляя куда, главное было – убежать подальше. Разрываясь между болью и яростью, она знала, что Адам не хотел жениться на ней, но обязательно ли заявлять об этом публично? Она едва видела, куда ступает. Выбирала тропинки наугад и, когда открывалась следующая, сворачивала. Она миновала пару влюбленных, неприлично тесно прижавшихся друг к другу вне круга света, отбрасываемого цветным фонарем, и ее первой реакцией, заметив их, было не отвращение, а зависть. На что это похоже – любить и быть уверенным во взаимности? Призрачное прикосновение губ Адама к ее лбу, к ее губам вернулось к ней, и она потерла кожу, будто могла стереть это воспоминание.

В конце концов окрики Талии прекратились, и Калли перешла с бега на шаг. Ее туфли наверняка уже испортились, а кружевной подол бледно-голубого платья порвался, когда она пробежала слишком близко от кустарника, зацепившись за ветви. Она нашла свободную скамейку и опустилась на нее, ее мысли кружили, пока она переводила дыхание.

Ей хотелось знать, что думать об Адаме. Когда он сделал предложение, они оба находились в ужасе от того, что их ждет. Не то чтобы они недолюбливали друг друга, но она надеялась найти себе другого мужа, а Адам, она знала, был влюблен в Талию. Насколько она видела, ничего не изменилось – иначе зачем бы он заявил, что Талия не должна выходить замуж по принуждению?

Но были моменты, когда они, казалось, прекрасно понимали друг друга, и она начала надеяться, что, возможно, у них получится наладить отношения. А потом он проигнорировал ее, позволил поехать кататься с мистером Солсбери, который сделал ей предложение… и это стало еще одним поводом для сомнений. Что ответить Генри? Он очень нравился ей, и иногда, когда находился рядом, она испытывала восхитительную дрожь. Она наслаждалась ощущением его рук, обнимавших ее, пока они танцевали. Он сказал, что любит ее. Достаточно ли этого для брака? Она должна выйти за кого-то замуж или прожить следующие несколько лет – а возможно и всю жизнь – в позоре.

Будет ли это Генри, который любит ее и заставляет смеяться, даже если иногда, кажется, не понимает, что она хочет не приключений и волнений, а комфортной тихой жизни? Или добрый и порядочный, но влюбленный в ее сестру Адам? И если то, о чем он проговорился ранее, правда, он более несчастлив, чем она думала.

Между ними двоими Калли скорее склонялась к Генри. Учитывая, как вел себя Адам, она не будет мучиться совестью, разрывая помолвку. Возможно, он немного смутится, но справится с этим. Но почему она не почувствовала облегчения, когда приняла решение?

Потому что все неопределенно, сказала она себе. Но когда ее выбор станет известен общественности, когда уляжется скандал, все наладится. Возможно, Генри согласится на побег, чтобы она могла поставить всех перед свершившимся фактом, и им не придется терпеть поток сплетен. Нет… она не подвергнет людей, которых любит, публичному унижению.

Калли сняла перчатки и кончиками пальцев вытерла слезы со щек. Она сделала несколько долгих, медленных вдохов, затем снова надела перчатки и пошла обратно, чтобы найти остальных, когда в ее поле зрения появилась Талия.

Сестра тут же бросилась к ней и обняла.

– Ты в порядке, дорогая? Мне жаль, что Адам вел себя так ужасно.

Калли пожала плечами.

– Он всего лишь пытается защитить тебя, как всегда.

– Что ж, ему следует уделять больше времени тебе, и я так и скажу ему.

– Пожалуйста, не надо, – ответила Калли, отстраняясь от сестры.

Лицо Талии раскраснелось. Глаза блестели.

– С тобой все в порядке?

Она покраснела еще сильней.

– На самом деле нет, мне немного дурно. Болит голова, а после того, как я пробежалась за тобой, стало только хуже. Джеймс предложил отвезти меня домой.

– Я поеду с тобой, – сказала Калли. – Боюсь, Воксхолл испорчен для меня.

– О, уверяю, нет необходимости, – сказала Талия. – Только подумай, как распереживается тетя Гармония, если мы обе уедем. Идем, я отведу тебя к остальным.

Но Калли настояла, чтобы проводить сестру до главных ворот, где их ждал мистер Дарби. Она посмотрела, как он усаживает Талию в экипаж, потом вернулась на главную аллею и направилась к алькову, где они ужинали. Калли потерла предплечья, чувствуя себя беззащитной без сопровождения, но, казалось, никто ее не замечал.

По мере того как она шла, ей становилось все веселее. Худшее осталось позади, теперь она знала, что делать. Если она больше не помолвлена с Адамом, он не может ранить ее невниманием.

Калли не торопилась, останавливаясь, чтобы посмотреть на жонглера с шарами и полюбоваться на трио танцовщиц, платья которых были усыпаны маленькими колокольчиками. Когда она добралась до алькова, Эмма и Адам оказались там. Эмма выглядела скучающей, Адам пытался завязать разговор, но ему это плохо удавалось, так как Эмма не утруждала себя, давая односложные ответы.

Оба, похоже, обрадовались появлению Калли, что было бы приятно, если бы не уверенность, что они ждали не именно ее, а любого, кто прервет неловкую ситуацию. Адам открыл рот, словно собираясь заговорить, затем взглянул на Эмму и передумал.

Примерно через десять минут вернулись остальные, сэр Джон и тетя Гармония шли впереди, позади плелась поникшая Грация. Ее лицо покрылось пятнами, будто она плакала… или изо всех сил старалась не плакать.

Мистера Левесона нигде не было видно.

Поднявшись из-за стола, Калли подошла к Грации, которая делала вид, словно очарована гравюрой на стене, отделяющей их обеденный зал от другого.

– Где мистер Левесон? – прошептала Калли.

Если бы он обидел Грацию, Калли сломала бы ему нос, хотя, как правило, она приберегала насилие на крайний случай.

– Уехал домой, – ответила та.

– Он сказал что-то, что тебя расстроило? – спросила Калли, сжимая кулаки. Если подумать, мистер Левесон довольно высокий. Может, ей стоит ударить его в живот.

Грация сжала губы и покачала головой. Она всхлипнула.

– Ничего, чего я бы не заслужила.

Калли подняла руки, чтобы обнять кузину, но та отступила.

– Если ты будешь жалеть меня, я расплачусь по-настоящему, а мне не хотелось бы делать это на публике.

Руки Калли упали.

– Но где Талия и мистер Дарби? – спросила тетя Гармония, оглядываясь с тревогой.

– У Талии разболелась голова, и мистер Дарби повез ее домой, – ответила Калли.

Эмма пробормотала что-то, что вовсе не звучало подобающе для леди.

– Довольно неудачный вечер, не так ли? – заметил Адам. – Мисс Дарби повредила лодыжку, если вы поможете мне, сэр Джон, я смогу проводить ее домой.

Вдвоем они вывели ее из алькова: Калли не могла не заметить, что хромает она непоследовательно – сначала на правую, потом на левую ногу. Адам взял наемный экипаж, чтобы доставить их домой. А дядя Джон нанял кэб, ожидавший дальше по улице.

Тетя Гармония настояла, чтобы Грация и Калли сопровождали Адама с Эммой, чтобы, не дай бог, кто-то из молодых женщин не остался наедине с Адамом в закрытом экипаже. Калли надеялась сесть вместе с кузиной, но та устроилась рядом с Эммой, так что Калли пришлось занять место рядом с Адамом. Она попыталась забиться в угол, чтобы ни одна часть ее тела не касалась его, но возница резко повернул, и она соскользнула едва не на колени Адаму. Его руки обхватили ее, и на краткий, болезненный миг она расслабилась в их тепле, прежде чем отстраниться.

– Калли, – сказал он. – Я не имел в виду тебя… Я не несчастен… – Он замолчал, и Калли, подняв взгляд, увидела, что Грация и Эмма наблюдают за ними.

Она не поверила ему, но ей не хотелось вступать в спор при свидетелях, поэтому она коротко ответила:

– Чепуха. Обсудим это позже.

Ей нужно рассказать ему о Генри, о своем решении. Но она так устала – лучше сначала выспаться, прийти в себя.

Когда Адам вышел из экипажа, чтобы проводить Эмму до дверей ее дома, Калли пересела к Грации.

– Ты расскажешь, что произошло? С мистером Левесоном?

– Не могу, – хрипло ответила кузина. – Это только заставит меня расплакаться. Я не могу.

Калли обняла Грацию и положила голову ей на плечо. Когда Адам вернулся, она почувствовала на себе его пристальный взгляд и притворялась спящей, пока они не приехали домой.

Тетя Гармония ждала их в халате на лестничной площадке перед их комнатами.

– Грация, надеюсь ты не обидела мистера Левесона своими девичьими выходками.

– О, – ответила та, прижимаясь к Калли. – Едва ли я вела себя по-женски. Но не понимаю, какое это имеет значение. Не думаю, что мы увидим его снова.

– Какой удачей было бы для тебя стать миссис Левесон! Я и не надеялась, что ты будешь так хорошо устроена.

– Я бы не хотела, чтобы ты рассуждала об этом, мама. Я никогда не собиралась становиться миссис Левесон.

Мать, должно быть, заметила что-то в выражении лица дочери, потому что ее тон изменился. Она притянула Грацию в объятия и похлопала по спине.

– Не волнуйся, дорогая, все будет хорошо.

Она поцеловала дочь в макушку и послала воздушный поцелуй Калли, а затем удалилась к себе в комнату.

– Ничего не будет хорошо, – тихо сказала Грация.

Калли помогла кузине лечь в постель, затем прокралась по коридору и тихонько поскреблась в соседнюю дверь. Когда сестра не ответила, Калли приоткрыла дверь и увидела на кровати фигуру спящей. Она подождала немного, а потом отправилась спать.

Калли проснулась слишком рано с начинающейся головной болью, вызванной тем, что она плакала накануне. Она отодвинула тяжелую штору, смотря вниз, на конюшни за домом. День занимался, клочья тумана цеплялись за кирпичные стены переулка. Она вспомнила, что Талия приболела, и прокралась по коридору к комнате сестры, чтобы узнать, лучше ли ей. Калли на мгновение прислушалась у двери и, не услышав никаких звуков, осторожно приоткрыла ее. Она лишь хотела убедиться, что Талия спокойно спит.

Серый утренний свет просачивался сквозь щель в занавесках и падал на постель.

Калли застыла.

В фигуре под одеялом не было ничего человеческого.

Она зашла в спальню и, откинув одеяло, обнаружила пару подушек и одежду, сваленную в кучу, чтобы создать видимость спящего человека. Быстрый осмотр туалетного столика Талии и ее гардероба обнаружил пропажу некоторых принадлежностей и одежды… а на столе лежала карточка с именем Калли, выписанным неровным почерком сестры.

Когда Талия ушла? Куда?

Почему, как подозревала Калли, ей уже известно. Дрожащими пальцами она раскрыла записку.

«Моя дорогая Калли, пожалуйста, не суди меня сурово, когда прочитаешь это. Я уехала, чтобы стать самой счастливой женщиной в Англии – как бы банально это ни звучало, именно так чувствую себя сейчас. У Джеймса дела, которые требуют его отъезда из Лондона, и я буду сопровождать его. Мы поженимся во Франции. Я знаю, папа не одобряет этот брак, но надеюсь, что, когда он увидит, как я счастлива, он найдет в себе силы простить меня. Пожалуйста, сообщи осторожно эту новость тете Гармонии.

Люблю, Талия».

Калли прочла письмо дважды. Затем в третий раз.

Талия была не из тех, кто лжет, но Калли никак не могла осознать, что это правда. Сестра сбежала с Джеймсом Дарби. Но почему? Она написала, что папа не одобрил их брак, но Калли с трудом могла в это поверить. Разговаривал ли Джеймс с их отцом, или ему отказали в разрешении нанести визит? Это было совсем не похоже на папу. Его больше заботило их счастье, нежели статус, и, если Талия действительно любила Джеймса, он не встал бы у них на пути.

Возможно, Талии показалась романтичной идея побега. Но как она могла решиться на такое, если это приведет к страданиям ее семьи и друзей?

Калли понесла письмо вниз, ее руки похолодели. Пока она шла, стук в голове усиливался. Столовая оказалась пустой – слуги еще не накрыли стол к завтраку. Калли послала горничную наверх посмотреть, не проснулись ли тетя или дядя, и через несколько минут в комнату, зевая, в ночной рубашке, вошла тетя Гармония.

– Что такое, дорогая?

Калли протянула карточку. Тетя рассеянно начала читать, потом напряглась. Она подняла глаза на племянницу, затем, не говоря ни слова, положила письмо на стол и вышла из комнаты.

Калли ждала. Ее руки и ноги отяжелели. А сознание металось в панике – что делать, должны ли они помчаться за Талией? – в остальном она оставалась на удивление спокойной. Этот момент казался неизбежным, будто ничто не могло предотвратить его.

Дверь открылась, но это была не тетя Гармония и даже не дядя Джон. Адам. Калли покраснела, вспомнив, что не одета, успела лишь накинуть халат поверх ночной рубашки, а ее волосы заплетены в косу.

– Адам! – Что-то защемило в груди при виде знакомого лица.

Она подумала: «Я должна рассказать ему о Талии и мистере Дарби. И о Генри».

– Извини, что пришел так рано, но это не могло ждать, – сказал он, глядя на нее из-за стекол очков своими голубыми глазами. – Я не спал большую часть ночи, думал. Ты не позволила мне извиниться прошлым вечером, я мучился. Я был легкомысленным и невнимательным и причинил тебе боль, тогда как никогда не хотел…

– Адам, – прервала Калли. Она не могла вынести того, как он смотрел на нее, словно сосредоточен на ней всем существом, словно она единственная имела значение в этот момент. Что бы ни означал этот взгляд, она собиралась все испортить. Она подтолкнула к нему карточку.

Он поднял ее. Прочел.

– Кто-нибудь отправился за ними? – Он смотрел на письмо, не поднимая глаз на Калли. Она боролась с непреодолимым желанием подойти к нему, обнять и позволить заключить ее в объятия, найти утешение в физическом прикосновении.

– Мы только что узнали.

– Я должен…

В комнату вошел дядя Джон, за ним следовала тетя Гармония.

– Сэр. – Адам поклонился. – Боюсь, в настоящее время я – персона нон-грата, поскольку вмешиваюсь в то, что, должно быть, является непростым семейным делом. Но умоляю вас позволить мне, учитывая мою давнюю дружбу с этой семьей и помолвку с Каллиопой, отправиться за ними. Если повезет, я смогу отследить их и вернуть обратно в Лондон. Если они все же намерены заключить брак, пусть сделают это в окружении семьи и друзей, без скандала.

Дядя Джон слушал внимательно.

– Я поеду с вами.

– Нет, Джон, – сказала тетя Гармония. – Будь благоразумен. Такое путешествие станет тяжелым испытанием для твоих суставов… ты лишь задержишь его. Спасибо, Адам, это щедрое предложение, и мы с благодарностью примем его.

Они оба последовали за Адамом в холл, чтобы обсудить возможный путь, которым последовали беглецы. Калли проводила их взглядом, но никто не обернулся, чтобы взглянуть на нее. «Совершенно правильно», – сказала она себе. Сейчас следовало беспокоиться о Талии.

Она не могла пошевелиться. Узкий луч солнца пробился сквозь облака и оконные стекла, проведя линию по краю стола. Ей хотелось плакать, хотя в глазах щипало не от горя из-за исчезновения Талии. Или, по крайней мере, не только из-за этого.

Она кое-что поняла, когда Адам неожиданно вошел в комнату.

При его появлении, при виде его дружелюбного, знакомого лица на нее снизошло глубокое спокойствие – чувство защищенности, которое всегда ассоциировалось с домом. С родителями, с братьями и сестрами, с миром, в котором, она никогда не сомневалась, ее любят и ценят. Неважно, что Талия пропала, и в семье вот-вот разразится скандал.

Адам находился рядом, и все было правильно.

Когда это возникло, чувство, что Адам – ее дом?

Или оно всегда было с ней, напоминание о ее детском преклонении перед героем, которое она спрятала от самой себя, когда решила, что он принадлежит Талии?

Калли осознала, что любит его, в тот момент, когда отдала ему карточку Талии, когда его внимание переключилось с нее на сестру. Как всегда. Как, вероятно, и будет. Она провела пальцами по гладкой поверхности стола, широко расставив их, как пластины веера.

Две вещи она знала наверняка.

Она не могла выйти за Генри.

Не тогда, когда любит другого. Если бы ее чувства не были затронуты, возможно, она с чистой совестью согласилась бы на этот брак. Но зная, что Генри предложил ей свое сердце – или, по крайней мере, она так считала, – она не могла решиться на брак, в котором не в силах была ответить тем же. Может, через год или пять лет. Но не сейчас.

Она не могла выйти и за Адама, не тогда, когда ему все еще не безразлична Талия. Маленькая эгоистичная часть ее шептала: «Почему бы и нет? По крайней мере он станет моим». Но рациональная ее часть понимала, что так она лишь причинит себе боль. Как сможет она провести всю жизнь, наблюдая, как любимый мужчина загорается, увидев рядом другую? Лучше остаться одинокой, посвятить себя тому, чтобы помогать папе с его приходом, а маме с детьми.

Лучше позволить Адаму найти счастье с кем-то, кого он действительно любит.

Тетя Гармония, вздыхая, вернулась в комнату.

– Кто-то должен написать вашим родителям.

– Позвольте мне, – сказала Калли. Внезапно ей больше всего на свете захотелось оказаться дома. Обнять маму, посидеть за столом в кабинете папы и послушать, как он говорит о работе. – Еще лучше, если вы позволите мне поехать к ним и передать новость лично.

– Возможно, так будет лучше. Я разбужу Грацию. Она может сопровождать тебя. Осмелюсь предположить, ей пойдет на пользу пара дней вдали от Лондона, учитывая, как здесь идут дела.

Калли вернулась наверх собрать вещи в дорогу.

Но прежде чем подойти к гардеробу, присела к письменному столу.

Ей нужно написать два письма. Одно – Генри Солсбери.

И другое – Адаму.

XXIV

Постоянное и болезненное напряжение

Грация

У Lumbricus terrestris нет сердца, а органы аэрации расположены не внутри, а состоят из небольших боковых клеток с наружным отверстием.

Сэр Эверерад Хоум, «Философские труды Королевского общества»

Примечание Грации: Если бы у Homo sapiens отсутствовало сердце, можно было бы его разбить?

Карета с грохотом прокатилась по дорожной колее, и с колен Грации слетел научный журнал, а сама она чуть не упала на Калли, сидевшую напротив.

– Ты в порядке? – спросила Калли.

– Да, – ответила та. – А ты?

– В порядке, – сказала Калли.

Никто из них не умел врать. Но в данный момент Грация готова была смириться с ложью. Она хотела говорить о своих проблемах не больше, чем кузина – о своих. Она откинулась на спинку сиденья и сунула журнал в сумку. Почему она решила, что это может ее утешить? Хотя это и не были «Философские труды Королевского общества», каждая страница, каждый аргументированный научный трактат напоминал о катастрофе, в которую она превратила свою жизнь.

Она вовсе не надеялась, что мистер Левесон влюбится в нее так, как она влюбилась в него. Но хотела сохранить дружбу с человеком, чьи беседы и наблюдения сделали ее жизнь богаче. Теперь она разрушила и это.

Вдоль дороги мелькали деревья, но Грация их почти не замечала. Она видела деревья, растущие вдоль главной аллеи Воксхолла. Видела покрасневшее от гнева лицо мистера Левесона. Она заново переживала каждое мгновение той ужасной ночи.

Он вел себя тихо и сдержанно за ужином в саду, и Грация, чувствуя его настроение, но не до конца понимая – или, возможно, боясь понять, – тоже была молчалива. Никогда прежде она не проводила более неприятного времени в его обществе, включая их первую ссору.

После ужина они присоединились к ее родителям, чтобы посетить ротонду. Грация даже не могла вспомнить, как выглядело то здание. Все, что она помнила, это то, что, пока ее мать ходила вокруг, издавая восторженные восклицания, мистер Левесон положил руку ей на плечо.

– Могу я поговорить с вами наедине? – спросил он. В его взгляде не было и намека на теплоту.

С замиранием сердца Грация отошла с ним по одной из уединенных дорожек – достаточно далеко от ротонды, чтобы их не услышали, но достаточно близко, чтобы избежать скандала. Она все еще видела маму.

Мистер Левесон сунул руку во внутренний карман и вынул бумаги.

– Не потрудитесь объяснить это?

Грация взяла их, и все запутанные, недосказанные фразы, вертевшиеся у нее на языке, забылись. На листах черным по белому читались слова, выплеснутые ею в порыве страсти после того, как разразился скандал с Калли. Критика «Л. М.».

– Где вы взяли это? – спросила она, осознав, что это – неправильный вопрос, едва он слетел с ее губ.

– Один мой друг принес мне копию корректуры. Хотел знать, что я об этом думаю. Что я сделал, чтобы заслужить подобное презрение?

Грация не могла сглотнуть ком в горле. Бумаги в ее руках дрожали, слова расплывались перед глазами. Тихим голосом она спросила:

– И что вы об этом думаете?

– Что меня надули. Я сразу узнал ваши обороты речи… даже без «Г. Элфинстоун». Я не должен был верить вам. Вас забавляло добиваться моего интереса, насмехаясь у меня за спиной?

– Я никогда не хотела… Не представляла, что это вы. Не в тот момент, когда писала отзыв.

Но мистер Левесон был в ярости: если он и видел, что ее оправдания справедливы, то не признал это.

– А потом? Когда показывал вам статью? Вы могли предупредить меня.

– Я собиралась… – начала Грация, но замолчала. Почему она не сделала этого? Потому что боялась такого разговора. – Я пыталась отозвать свой отзыв, но они только посмеялись надо мной.

– И вы не подумали, что я мог бы добиться в этом вопросе большего успеха?

Горячая надежда охватила ее.

– А вы могли бы?

Мистер Левесон выхватил у нее бумаги и швырнул на землю.

– Если бы вы сказали об этом с самого начала, да. Но теперь слишком поздно. Страницы отправлены в печать, нет возможности изъять вашу статью, не задержав выход журнала. Общество не остановит выпуск, чтобы пощадить мое достоинство.

На мгновение между ними повисло молчание.

Грация уставилась на смятые страницы. Они напоминали раненого голубя, которого она как-то нашла в лесу за домом. Ей хотелось снова оказаться там, заботиться о существе, на исцеление которого у нее была хоть какая-то надежда. Не оставаться здесь. Не тогда, когда она понятия не имела, как залечить рану, нанесенную мистеру Левесону.

– Вы осознаете, что наделали, Грация?

Она в удивлении подняла на него взгляд. Он никогда раньше не называл ее по имени. Горько-сладкое чувство разрывало ее на части. Его взгляд был темным, напряженным, уязвленным, и она отшатнулась, увидев в нем неприкрытую боль.

– Знаете ли вы, как упорно я боролся, чтобы быть принятым высшим обществом, его умами? Надеялся стать членом Королевского общества. Теперь я, вероятно, буду высмеян.

– Мне жаль, – сказала Грация.

«Жаль, жаль, жаль», – слова эхом отдавались у нее в ушах. Возможно, ей надо вытравить их у себя на руках, чтобы каждый жгучий укол иголкой усиливал чувство вины.

– Мне не следовало быть такой язвительной. И рассказать вам…

– Вам не следовало писать эту чертову вещь, – ответил он.

Крошечная искра гнева вспыхнула в ней. Она была неправа, когда писала, не взвешивая слова, неправа, что причинила боль, скрыв все от него. Но не писать вообще? Всю жизнь ей говорили, что она неправильная: неправильная девушка, неправильный ученый. Услышать такое от мужчины, которого она начала любить, оказалось выше ее сил.

– Но разве правда не лучше молчания? Следовало ли мне промолчать, если ваши утверждения были неверны? Разве натурфилософия – это не вызов идеям в стремлении понять мир?

– Браво, – сказал мистер Левесон, хлопая. – Оскорбленное негодование – идеальный штрих к остальному. Сторонний наблюдатель может даже поверить, что вы – пострадавшая сторона.

– Нет, – ответила Грация, – вы не должны сваливать всю вину на меня. Я признаю… я писала, гордясь своим умом. Но суть моих аргументов от этого не меняется. Они… я… заслуживаю, чтобы быть услышанной.

– И вы думаете, что джентльмены Королевского общества, прочтя ваш отзыв, будут чествовать вас, узнав, что вы женщина? Большинство не скажут спасибо женщине-выскочке. Сама ваша наивность выдает, что вы не подходите для мира науки.

Кожу Грации обдало жаром.

– Я считала вас другом. Думала, вы, так же как я, цените обмен идеями. Но вы доказали, что такой же, как большинство джентльменов, которых вы презираете. Полагаю, хорошо, что вы продемонстрировали это сейчас, прежде чем я… – «Прежде чем я влюбилась в вас».

– Не уверен, что вы понимаете, как работает дружба, мисс Элфинстоун. – Его ярость угасла, осталось только презрение. – Но соглашусь, это к лучшему, что мы узнали истинную ценность друг друга сейчас, без далеко идущих последствий. Надеюсь, вы сможете найти дорогу обратно к родителям? Я обнаружил, что теперь для меня обременительна ваша компания.

Грация не могла найти слов, чтобы ответить, – лишь кивнула. Ее гнев прошел, и теперь она чувствовала усталость и озноб. Слезы защипали в глазах, и она усиленно заморгала, не желая доставлять мистеру Левесону удовольствия видеть, как она плачет. В оцепенении она вернулась к родителям.

Теперь, вспоминая те чувства, гнев, унижение и отчаяние, она снова ощутила подступающие слезы. Мистер Левесон был холодным, непреклонным, и он так ей нравился. Она шмыгнула носом и выглянула в окно кареты, замечая знакомые ориентиры.

«Так будет лучше», – сказала она себе. Он показал себя тем высокомерным человеком, за которого она приняла его вначале, и она рада избавиться от него.

Ее короткий романтический эксперимент закончился катастрофой, но в следующий раз она станет избегать сердечных привязанностей. Лучше держать всех на расстоянии, где они не смогут причинить ей боль.

Но как только Грация привела мысли в порядок, на нее нахлынули новые воспоминания. Смеющийся взгляд, который мистер Левесон бросал на нее, когда кто-то в компании говорил нечто забавное. То, как он одобрял ее мысли, когда они выезжали в парк, удовольствие, которое он получал от ее высказываний после публичной лекции. Поцелуй, перевернувший ее мир с ног на голову. Даже если предположить, что ей удастся в будущем найти кого-то, кто ей понравится, она, возможно, никогда не перестанет вспоминать о том поцелуе.

В любом случае, черт бы его побрал. Было бы легче справиться со всем, если бы не воспоминания о его доброте.

– Что я скажу родителям? – спросила Калли, обрывая мысли Грации.

Конечно. Талия. Волна стыда захлестнула Грацию. Как она могла настолько отдаться собственной боли, чтобы забыть о страданиях Калли? Ее семьи? Она отогнала мысли о мистере Левесоне и начала обсуждать с кузиной, как сообщить новость о побеге Талии.

Они доехали до деревушки, которую всегда считали домом, и Грация испытала странное ощущение, будто время замедляется и искривляется вокруг нее. Разве она не возвращалась сюда уже сотню раз? Но, несомненно, та девушка была кем-то другим, кем-то, кто не провел сезон в Лондоне, чье сердце не было разбито.

– Как думаешь, Адам привезет новости? – спросила Грация. – Если он найдет ее или…

– Не знаю, – ответила Калли, глядя в окно. Мимо промелькнула почтовая контора. Она снова посмотрела на Грацию. – Я оставила для него письмо. Разорвала нашу помолвку. Я собираюсь остаться дома. И не вернусь к закрытию сезона.

– Ты? – Грация сжала губы и задумалась. – Из-за Талии?

Калли кивнула, ее нижняя губа задрожала, она всхлипнула.

– Я люблю его, Грация. И не знала этого, но люблю, а он уехал за Талией, я не могу выйти за него.

Каким-то образом Грация все поняла, она пересела к Калли и заключила младшую кузину в объятия. Если несколько ее горячих слезинок и упали на каштановые кудри Калли, рядом не было никого, кто мог бы это заметить.

Когда экипаж прогрохотал по мощеной дорожке к дому священника, девушки уже стерли следы слез. Младшие дети Обри, шестилетний Эдвард и восьмилетняя Урания, стояли на лужайке, ожидая их. Они, должно быть, услышали стук колес по подъездной дорожке.

Когда Калли вышла, ее братья и сестры бросились к ней, обнимая и целуя, а потом кинулись к Грации. Она осторожно высвободилась из объятий: губы Эдварда были липкими, будто он опять ел варенье из банки. Дети побежали в дом, чтобы объявить о них.

Госпожа Софрония Обри, круглая, румяная женщина, встретила их в дверях.

– Боже мой, Калли. Я рада тебя видеть, но… не подумала бы, что ты приедешь! Как поживает тетя Гармония? И где Талия?

Грация и Калли переглянулись.

– Думаю, нам лучше пройти в гостиную, мама, – сказала Калли.

Мать, испытующе взглянув на дочь, отослала младших детей играть в сад за домом и повела их в гостиную. Потребовалось несколько секунд, чтобы ознакомить тетю Софронию с основными деталями: накануне вечером Талия покинула Воксхолл с молодым человеком и не вернулась.

– И они собираются пожениться? – спросила она, убирая прядь волос в растрепанный шиньон. – Но я не понимаю. Почему не спросить нашего благословения? Зачем убегать?

– Талия написала, что папа отказался дать согласие, – сказала Калли.

– Отказался? – Тетя Софрония наморщила лоб. – Знаю, что в письмах Гармония выражала опасения по поводу молодого человека, но ваш отец никогда не мог отказать вам, дети, ни в чем, к чему бы вы ни стремились.

Темная нить завязалась узлом в груди Грации. Талия всегда говорила о мистере Дарби так, словно собиралась выйти за него, и, хотя Грация удивилась, узнав о побеге, она не была шокирована. Но….

– Мистер Дарби не приезжал сюда просить руки Талии? – спросила она.

– Нет, уверена, что нет. И он не писал… Эдвард сказал бы мне об этом. – Тетя Софрония покачала головой. – Боюсь, я не понимаю, что все это значит. Очень надеюсь, Талия не в беде.

Грация тоже на это надеялась.

XXV

(Не)компрометирующий

Талия

И нарушены клятвы,

И у всех на виду

Твое имя поносят,

И я рядом иду.

Джордж Гордон, лорд Байрон

Талия проспала большую часть первой ночи побега, положив голову на плечо Джеймса. Это был неглубокий сон, прерываемый покачиванием кареты, пока та тряслась по ухабистым дорогам. Несколько раз она просыпалась от негромкого храпа, свидетельствовавшего, что Джеймс тоже спал. Ранним утром они остановились на почтовой станции позавтракать и поменять лошадей. Талия воспользовалась дамской комнатой и плеснула немного воды в лицо, прежде чем прогуляться по лужайке у почтового отделения. Она потерла ладонями плечи, чувствуя озноб, несмотря на легкий спенсер. Обнаружила ли Калли записку? Пошлют ли они кого-то за ней? Она надеялась, что нет – это было бы пустой тратой времени.

Она не собиралась возвращаться.

Джеймс подошел к ней, обхватив сзади руками. Она прижалась к нему, наслаждаясь теплом. Он поцеловал ее в шею, в чувствительное местечко чуть ниже уха, и восхитительный трепет пронзил ее.

– Есть какие-то сожаления? – спросил он.

– Никаких, – ответила Талия, поворачиваясь в его объятиях, чтобы поцеловать. Джеймс жадно прильнул к ее губам и хотел углубить поцелуй, но Талия отстранилась, внезапно осознав, что вокруг люди.

Снова оказавшись в карете, Джеймс устроился рядом с Талией и начал рассказывать о местах, которые он надеялся показать ей в Европе, особенно – после того, как достигнет совершеннолетия и расплатится с долгами.

Говоря это, он легко провел большим пальцем по ее руке без перчатки, по костяшкам пальцев, по углублениям между ними. Крошечные искры жара вспыхивали от его прикосновений.

– Я бы хотела увидеть Грецию, – сказала Талия. – И Стамбул. Возможно, мы могли бы отправиться в Египет.

– Дальше, – ответил Джеймс. – В Индию или Китай. Весь мир принадлежит нам.

Он запечатлел поцелуй у ее уха, и, когда она вздрогнула, придвинулся к ее губам. Его поцелуй был теплым и настойчивым, и, когда его язык скользнул по ее губам, она приоткрыла рот.

На мгновение она растворилась в поцелуях, в тепле, которое наполняло ее. Джеймс погладил ее подбородок, затем его рука скользнула вдоль шеи, большой палец коснулся впадинки у основания горла, прежде чем пробежаться по обнаженной ключице. Его рука опустилась ниже, обводя край ее лифа, его горячее прикосновение к мягкой выпуклости ее груди над корсажем.

У Талии перехватило дыхание. Никогда раньше мужчина не прикасался к ней так. И хотя она знала, что брак повлечет за собой нечто большее, чем поцелуи, и даже пыталась представить, как это могло бы выглядеть, воображение не подготовило ее к реальности: к жару его прикосновений, толчку возбуждения в животе и приливу дурных предчувствий.

Она оказалась не готова к этому. Еще нет. Когда пальцы Джеймса потянулись к тонкой ленте, стягивающей перед ее платья, она отстранилась.

– Джеймс, кучер…

– В закрытом экипаже кто нас увидит? И за стуком колес ничего не будет слышно. – Он снова наклонился поцеловать ее, на этот раз более нежно, коснувшись ее губ. – Все в порядке, – прошептал он ей в губы. – Тебе нечего бояться. Обещаю, тебе понравится.

Она отстранилась, пересев на сиденье напротив.

– Пожалуйста, – сказала она. – Не сейчас. Мне неудобно… в карете… – Она прикусила губу, пытаясь определить, что за чувства переполняли ее. Она посмотрела на Джеймса, испугавшись, что, возможно, обидела его.

Но легкая улыбка тронула его губы.

– Я на мгновение забыл, насколько ты невинна. Не стану дразнить тебя сейчас. – Настойчивый огонек в его глазах намекал на что-то позже.

Талия достала из дорожной сумки сборник стихов и начала читать вслух, слова образовывали хрупкий барьер между ней и Джеймсом, хотя она не могла сказать, для чего он понадобился. Джеймс откинулся на подушки и расслабился, а Талия читала до тех пор, пока ее руки не перестали дрожать – от неожиданности, говорила она себе, – а голос не охрип.

Когда золотистый свет весеннего вечера наполнил экипаж, они остановились перед деревенской гостиницей, простым двухэтажным домом с побеленными стенами. Талия не знала, где они находятся, но была рада, что смогла наконец выйти из тряской кареты и размять ноги. Мальчик-слуга отнес их багаж в дом, а кучер повел лошадей к конюшням.

Пока Джеймс договаривался с женой хозяина гостиницы, горничная сопроводила Талию в комнату на втором этаже с единственным окном, выходящим на дорогу. Комната была чистой, хотя и скудно обставленной: двуспальная кровать под белым покрывалом в центре, белые льняные занавески на окне и простой столик рядом с кроватью, над которым висел умывальник и маленькое овальное зеркало.

Талия подошла к умывальнику. Сняв шляпку, положила ее на стол, затем, позволяя локонам рассыпаться по спине, начала вынимать из волос заколки, которые оставались там с вечера в Воксхолле. Она вздохнула, потянулась и ущипнула себя за бледные щеки. Возможно, она могла бы заказать ужин в комнату, вместо того, чтобы снова выходить на улицу? Кто бы мог подумать, что побег окажется столь изнуряющим делом?

Кто-то постучал в дверь, и Талия обернулась, готовая сказать горничной, что ей ничего не нужно. Но вошла не горничная, а Джеймс. Талия вспыхнула, ее рука потянулась к распущенным волосам.

– Джеймс, ты не должен… – Она замолчала в растерянности. Если он станет ее мужем, несомненно очень скоро увидит ее с распущенными волосами.

– Не должен что? – спросил он с весельем. – Находиться в комнате, которую мы разделим?

– Разделим? – эхом отозвалась Талия, и внутри у нее все сжалось. – Я думала… – Она замолчала, пытаясь разобраться в странных чувствах, переполнявших ее.

Джеймс, все еще улыбаясь, подошел ближе. Он отвел прядь волос с ее плеча и поцеловал в основание шеи, там, где ткань платья соприкасалась с кожей. Дрожь пробежала по ее телу – и не только от удовольствия.

– А почему бы нам не остановиться в одной комнате? Мы убежали вместе, и это намного экономнее. Я сказал хозяйке, что мы женаты, если тебя беспокоят приличия.

– Конечно, – сказала Талия. – Только…

– Только это не то, к чему ты привыкла, – ответил он. – Я понимаю. Но все будет прекрасно… вот увидишь. Я люблю тебя, и ты любишь меня, и это все, что имеет значение.

Он прав, подумала Талия, закусывая губу. Конечно, имело смысл разделить комнату, когда финансы Джеймса в столь плачевном состоянии. Тогда почему она чувствовала себя такой потерянной? Джеймс застал ее врасплох, вот и все. Слишком много требовалось осознать, мысль, что теперь они, вероятно, тесно связаны, тогда как она представляла себе эту близость лишь в неопределенном будущем, после свадьбы. Она могла бы оставить свои ожидания ради Джеймса, но это заняло бы больше времени, чем один день. Как бы сильно она его ни любила, но не была готова к столь решительному шагу.

Талия расправила плечи. Конечно, Джеймс поймет ее чувства, если она объяснит.

– Я не ожидала, что мы будем делить постель до замужества, – сказала она.

Джеймс коротко хохотнул. Он провел большим пальцем по ее подбородку, остановившись на губах.

– О, моя милая Талия. Я влюбился в тебя за твой ум и твое изысканное тело. Не порти все теперь, ведя себя по-мещански жеманно. Ты, должно быть, поняла из нашего разговора, что я не верю в брак. Почему закон или церковь должны придавать дополнительные обязательства нашей привязанности? Наша любовь – единственная необходимая клятва. У нас нет причин откладывать близость.

Талия отступила, скрестив руки на животе. Вела ли она себя по-мещански жеманно?

– Я полагала, ты говорил о браке, когда просил меня связать свою жизнь с твоей.

Казалось, его это забавляло. Он выглядел «покровительственно», Талия попыталась выбросить эти слова из головы. Джеймс не стал бы опекать ее, если любит.

– Мэри Годвин ушла с Перси Шелли по любви, – заметил он.

– Перси Шелли уже был женат, – ответила Талия. – Кроме того, после смерти его первой жены они с Мэри поженились. – Талия вспомнила, что случилось это через несколько недель после того, как его первую беременную жену нашли утонувшей. Как бы ей ни нравились стихи Шелли, она не могла восхищаться этой стороной его личности.

Джеймс покачал головой.

– Брак с ней лишь запятнал нечто прекрасное и чистое… это было потворство условностям, самопожертвование в угоду общественному мнению.

– Или, возможно, это обязательство что-то значило для них, – произнесла Талия, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. Джеймс не будет уважать ее, если она устроит истерику. Ей вспомнился их разговор в Воксхолле. Она говорила о браке, и Джеймс не поправил ее. – Тогда давай внесем ясность. Когда ты просил меня бежать с тобой, ты не собирался жениться на мне? Ты писал моему отцу?

– Я не хочу быть стреноженным, нет. Но собираюсь поклоняться тебе своим телом и одаривать всеми мирскими благами, которыми обладаю. Клочок бумаги, несколько слов, сказанных в церкви перед богом, в которого не верю, этого не изменят.

Он не ответил на ее вопрос.

– А мой отец?

– Это не имеет никакого отношения к твоему отцу, – заявил Джеймс с нотками нетерпения в голосе. – Это касается нас с тобой.

«Он никогда не писал моему отцу».

– А если я хочу выйти замуж? – Ее голос казался чужим. Через окно долетали звуки подъезжающей кареты, в кустах пел жаворонок.

– Не говори глупостей. Разве я не сказал только что, что брак ничего не меняет? Нам не нужно одобрение общества, чтобы любить друг друга. Ты выше этого, Талия. Умнее.

Он шагнул к ней, склонив голову, будто собираясь поцеловать ее, но Талия отступила.

– Джеймс, это… Мне нужно подумать. Не уверена, что готова к… – Она махнула рукой в сторону кровати. – К этому.

– О чем тут думать? Либо ты любишь меня, либо нет.

Действительно ли все так просто? С ней что-то не так, раз она не могла ясно видеть путь впереди? Но Джеймс солгал… или намеренно вводил в заблуждение своим молчанием.

Он потер лицо руками.

– Я собираюсь чего-нибудь выпить. Принесу и тебе. Надеюсь, что к тому времени, как вернусь, ты образумишься. Ты разочаровала меня, Талия. Я думал, ты отличаешься от других светских дам, но, возможно, ты такая же.

Он вышел из комнаты. Талия вернулась к зеркалу. Стыд пронзил ее, за ним последовал холод, который пробрал ее до костей. Возможно, в конце концов, она просто ханжа? Она провела щеткой по волосам и постаралась подумать. Ее мысли, казалось, вязли в патоке, медленные и вялые.

Она представляла жизнь с Джеймсом, где они уехали со скандалом, но в конце концов – вернулись в общество. Но если они будут жить вместе, не будучи женаты, пути назад нет.

О, она понимала, что то общество, в которое ввел ее Джеймс, не беспокоилось о том, женаты ли они. Но ее семье, друзьям… им было бы не все равно. Она не думала, что родители отрекутся от нее, но дома ее никогда не примут так, как раньше, не тогда, когда ее скандальная репутация может навредить младшим братьям и сестрам. Особенно сестрам.

Возможно, любовь стоила этой жертвы. Как она сказала Калли, ей не надо жертвовать своим счастьем ради чувств других.

Но…

Разве любящие не должны уступать друг другу? Идти на компромиссы? От Талии требовалось отказаться от убеждений и ожиданий в отношении будущего, от всех, кого она любила, даже от комфорта. От чего отказался Джеймс ради нее?

И тут, когда ее руки вцепились в край туалетного столика, ее осенило, что мужчине, который по-настоящему любит ее, было бы небезразлично, что она еще не готова к близости. Небезразлично, что брак что-то для нее значит. Он не стал бы отмахиваться от ее опасений, как от мещанских. Не стал бы лгать, чтобы убедить сбежать с ним. Что бы Джеймс ни испытывал к ней или думал, будто испытывает, это не любовь.

Осознание пронзило ее. Она любила Джеймса… возможно, часть ее всегда будет любить… но она не могла быть с ним. Не могла остаться и лечь с ним в кровать, когда он давал ей так мало надежды на будущее.

Талия не сумела заколоть волосы без посторонней помощи, поэтому заплела их в косу, затем взяла с кровати дорожную сумку. В кошельке у нее нашлось несколько мелких монет и одна фунтовая банкнота. Ей и в голову не пришло, что, возможно, придется самой финансировать путешествие. Если ей повезет, хватит денег на место в дилижансе, который идет в Лондон. Если повезет чуть больше, она поймает его прежде, чем Джеймс заметит ее отсутствие.

Она надела шляпку, прокралась вниз по лестнице и выскользнула во двор.

XXVI

Возвращение домой

Калли

Мне нравятся люди, которые могут улыбаться в беде, которые в тяжелом положении могут собраться с силами и стать храбрыми. Сжиматься – удел малых умов, если твоя совесть спокойна, следуй своим принципам до самой смерти.

Томас Пейн,

из альбома Каллиопы Обри

Сообщив маме о побеге сестры, Калли проводила Грацию в свободную комнату – не было смысла отправлять ее в поместье Элфинстоунов, когда там оставалось всего двое слуг, остальные уехали в лондонский дом.

– Думаешь, мистер Дарби солгал Талии о том, что писал твоему папе? – спросила Грация, проходя через комнату к умывальнику и опрыскивая лицо водой, прежде чем зажечь свечу.

Калли села на кровать.

– Но зачем?

Грация нахмурилась.

– Не знаю.

Дрожь пробежала по телу Калли, отчего волоски на руках встали дыбом. Что-то страшно беспокоило ее. Была ли это ревность, ведь произошедшее прояснило чувства Адама к Талии? Неужели какая-то часть ее тайно, постыдно надеялась, что Адам вернется к ней, если побег Талии окажется успешным? Калли встряхнулась. Она не должна так думать. Ее единственной заботой должны быть безопасность и счастье сестры. Ее же могли подождать.

У нее скрутило живот. Она ненавидела ожидание и неизвестность. Калли встала, хлопнув в ладоши, будто так могла избавиться от страхов.

– Еще что-то нужно? Что-нибудь перекусить?

Кузина покачала головой, заверив, что хочет только прилечь.

В дверях Калли заколебалась. Сейчас она ничего не могла сделать для Талии, но не для кузины.

– Хочешь поговорить?

– О чем?

Грация не смотрела на нее, а продолжала разглядывать свое отражение в зеркале над туалетным столиком, теребя локон на виске.

– О чем угодно, – предложила Калли. – Возможно, о мистере Левесоне?

Грация повернулась к ней, сверкнув улыбкой. Слишком яркой.

– Тут нечего обсуждать. Он оказался не тем, за кого я его принимала. Мы поссорились, и я, вероятно, больше никогда не заговорю с ним.

Калли шагнула в комнату, вспомнив острую боль, пронзившую ее, когда Адам объявил, что едет за Талией. Она ни на секунду не поверила, будто эта размолвка не важна для кузины.

– Он меня не ранил, – фыркнула Грация.

Калли сделала еще шаг к ней.

– Ты обнимала меня сегодня в карете, когда я плакала. Если тебе нужно хорошенько выплакаться, я тут, рядом.

Грация покачала головой, и локоны запрыгали вокруг ее лица.

– Я отказываюсь рыдать из-за мистера Левесона, – заявила она, но слезы катились у нее по щекам.

Калли подошла и потянула Грацию за собой, чтобы усадить на кровать.

– Ну и отлично. Не рыдай из-за мистера Левесона. Но поплачь, если хочется. Возможно, ты почувствуешь себя лучше.

– От слез становится лучше?

– На самом деле, да.

У Грации вырвался сдавленный смешок.

– Ну, тогда… – Она замолчала, ее лицо сморщилось, и она закрыла его руками.

Калли обняла кузину, вспоминая объятия, которые та подарила ей несколько часов назад. Она держала ее в кольце своих рук до тех пор, пока Грация не выплакала все слезы, а потом высвободилась и забралась в постель, сказав, что хочет спать.

Калли подоткнула ей одеяло и выскользнула из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. В коридоре она остановилась.

Что теперь? Предстояло заполнить часы, прежде чем они хоть что-то узнают. Калли хотелось заняться чем-нибудь, чтобы не волноваться из-за Талии. Чтобы не думать об Адаме. Чтобы удержаться от слез. Но она оставила вышивку и шкатулку из ракушек в Лондоне, торопясь вернуться домой, и в любом случае это могло бы занять ее руки, но не ум.

Возможно, у мамы найдется для нее какое-нибудь задание. Калли побрела на кухню, где мама советовалась с поваром и складывала в корзинку желе, хлеб и горшочек с супом. Калли просияла. Корзина обычно означала визит, а значит – возможность быть полезной. В голове всплыло воспоминание об Адаме во время болезни, бледном и все же улыбающемся, но Калли безжалостно отогнала его прочь.

– Для кого эта корзинка? – спросила она.

– Для Ламбетов, – ответила мама. – Миссис Ламбет только что потеряла ребенка и плохо себя чувствует. Ее муж подумал, что визит викария мог бы подбодрить ее. Ты бы хотела пойти с отцом?

И вот Калли обнаружила, что идет под весенним солнцем. Ветерок приносил прохладное напоминание, что зима еще не ушла далеко, но солнце было мягким и теплым, и Калли запрокинула голову, чтобы почувствовать на лице его лучи.

Адам потерян для нее, и Талия, возможно, попала в беду, но в мире еще оставались прекрасные вещи и места, и она дома. Ее папа шагал по дороге рядом. Каждый знакомый поворот проселочной тропы, каждая пурпурная вспышка там, где распустились фиалки, даже пятнистые тени поднимали ей настроение.

Папа взглянул на нее.

– С тобой все в порядке, моя Каллиопа-Белл? Знаю, ты беспокоишься о Талии, мы все беспокоимся, но не могу отделаться от чувства, что тебя тревожит что-то еще. Это связано с помолвкой?

Ее окатила ледяная волна. Знали ли они, что она разорвала помолвку? Но откуда? Она даже не была уверена, получил ли ее письмо Адам.

Папа продолжил.

– Ты должна знать, что мне очень нравится Адам, и я бы порадовался, если ты не сомневалась, что он сделает тебя счастливой, но, Калли, ты не обязана выходить за того, кого не любишь, лишь потому, что тетя боится за твою репутацию. Брак с правильным человеком – это большая радость, но я вижу слишком много несчастливых союзов, чтобы желать подобного кому-то из моих детей. Лучше оставаться незамужней, чем обременять себя так.

Доброта отца растрогала ее. Калли заморгала от жжения в глазах, удивляясь, как у нее еще не иссяк запас слез.

– Тебе не стоит беспокоиться об этом, папа, – осторожно сказала она. – Перед тем, как мы уехали из Лондона, я написала Адаму, сообщив, что не верю, будто мы подходим друг другу.

– Неужели? – спросил папа, внимательно глядя на нее.

Она кивнула и отвела взгляд. Большую часть жизни отец проводил в тумане, подобном сну, его мысли были где-то далеко, но у него имелась приводящая в замешательство привычка неожиданно сосредотачиваться на чем-то тогда, когда больше всего хотелось, чтобы он этого не делал.

Он потянулся, чтобы взять ее за руку, и сжал ее.

– Я рад, что ты вернулась, Каллиопа-Белл, – произнес он. – Я скучал по тебе. Можешь оставаться дома с нами, сколько захочешь.

Калли шмыгнула носом и крепко обняла отца, уткнувшись лицом в его пальто.

– Я тоже скучала по тебе, папа. Спасибо.

Они шли рука об руку по аллее, пока не добрались до дома Ламбетов. Снаружи коттедж выглядел так же опрятно, как всегда, по побеленным стенам вился плющ. Но внутри царил хаос, по углам скопилась пыль, а на ковре валялись кукла и одинокий ботинок. Мистер Ламбет встретил их в дверях с натянутой улыбкой. Он смущенно указал на грязный коридор.

– Сожалею о беспорядке. Я пытался, но у меня не такие ловкие руки как у Роуз, а Роуз… Ну, вы увидите.

Двое светло-русых детей подобрались к нему. Младшая – двухлетка, как предположила Калли, – сунула в рот большой палец и уставилась на гостей широко раскрытыми голубыми глазами.

Калли передала корзину, которую несла, мистеру Ламбету, и он поставил ее на столик у двери. Затем он повел их по коридору в затемненную комнату, где лежала его жена. Калли помнила миссис Ламбет хорошенькой молодой женщиной. В двенадцать лет, только начав обращать внимание на такие вещи, Калли считала свадьбу Ламбетов в усыпанной розами церкви воплощением романтики. Но теперь миссис Ламбет выглядела бледной и изможденной, будто с нее сошел весь цвет цветка, в честь которого ей дали имя.

Взгляд женщины упал на отца Калли, она слегка улыбнулась и попыталась подняться.

– Викарий. Спасибо, что пришли.

Папа сел на стул у постели.

– Ваш муж попросил меня. Он – хороший человек и беспокоится о вас.

Роуз посмотрела на мужа, который в тревоге стоял в дверях рядом с Калли, держа детей за руки.

– Лучший из людей. Не так уж много найдется мужчин, которые станут присматривать за детьми или вести хозяйство вместо больной жены.

«Адам стал бы», – подумала Калли, удивленная, неожиданно ощутив боль. Она могла представить его в подобной ситуации – спокойного, сосредоточенного, слушающего. Желающего помочь. Нет. Она не станет думать о нем.

Миссис Ламбет закрыла глаза и откинулась на подушки. Слезы потекли из ее глаз. Она яростно прошептала:

– Иногда я ненавижу Бога за то, что он забрал моего ребенка. Иногда ненавижу себя, что не смогла родить его живым и здоровым. – Она открыла глаза. – Это делает меня порочной?

Папа покачал головой.

– Нет. У вас огромная потеря. Скорбеть – это нормально. Я здесь, чтобы разделить скорбь с вами.

В горе этой матери было что-то личное, почти священное: Калли почувствовала себя незваной гостьей. Младшая девочка оставила отца и заковыляла к матери, протягивая руки, чтобы ее взяли. Но миссис Ламбет была глубоко погружена в свои мысли и, казалось, не замечала малышку. Калли поспешила вперед и подхватила ребенка на руки. Она вынесла девочку из комнаты, задержавшись в дверях, чтобы забрать и старшего ребенка, и вывела обоих на улицу поиграть на солнышке, пока их мама начинала долгий путь к исцелению.

Когда день клонился к вечеру, она и дети бегали по саду, играли в прятки и пили волшебный чай, поданный в чашечках из листьев. Калли порой думала об их матери, скорбящей в затемненной комнате, и о том, что есть горе больше, чем потеря мужчины, которого любишь. Она думала о Талии, о младенцах, которые могли бы родиться – или которых та могла бы потерять, – где-нибудь в Европе, и надеялась, что сестра скорее вернется домой. Но прежде всего она сосредоточилась на детях, их радостных лицах и смехе, и что-то, узлом завязанное внутри, начало ослабевать.

Возможно, у нее и нет той жизни, о которой она когда-то мечтала – опрятного дома и мужа, – но она могла жить здесь, с родителями, помогая растить братьев и сестер и служа людям, которых любила.

Она все еще могла быть счастлива.

XXVII

Неподходящий наблюдатель

Грация

В натуральную величину лапки мухи настолько малы, что по ним ничего нельзя определить, и любой исследователь может представить свое предвзятое суждение.

Сэр Эдвард Хоум, «Философские труды Королевского общества»

Примечание Грации: Разве не так же поступила я: мои предрассудки сделали меня неподходящим наблюдателем, который видел лишь то, что хотел?

Грация проснулась рано, от трелей птиц за окном, и на какое-то безумное мгновение не могла вспомнить, где находится. Она уже несколько месяцев не слышала певчих птиц за грохотом и шумом Лондона… Затем нахлынули воспоминания. Она была дома или почти дома. Как бы сильно она ни любила библиотеку и оранжереи поместья Элфинстоунов, небольшие и шумные комнаты дома викария Обри всегда казались ей более уютными.

Грация натянула старое платье, оставив пуговицы сзади, до которых не могла дотянуться, расстегнутыми, и накинула на плечи шаль, чтобы скрыть это. Она надела ботинки и тихо выскользнула из комнаты. Никто из Обри, казалось, не проснулся. Она вышла через главную дверь, затем прошла через ворота, выходящие на дорогу. Через несколько минут она оказалась в лесу.

Если в доме священника было тихо, то здесь шла шумная жизнь. Крошечные певчие птички – дрозды, садовые славки, пеночки – кувыркались в воздухе, перелетая с ветки на ветку, распевая так, словно от их пения зависело, взойдет ли солнце. О, как она скучала по этому. Она даже не возражала против холодного утра и сырости, начинающей просачиваться в ботинки.

Грация бродила среди деревьев, подсчитывая птиц и другую утреннюю живность. Она не увидела ни одного языкана обыкновенного, которых собиралась изучать летом, но для них было еще рано. Зато она заметила древесную славку, редкую оксфордширдскую птицу, которую прежде встречала всего несколько раз: с желто-белым брюшком, мягкой серой спинкой, шапочкой и пятнышками на глазах. В такие редкие моменты она ощущала себя пиратом, наткнувшимся на зарытый клад с сокровищами.

На мгновение ей захотелось, чтобы с ней был мистер Левесон, чтобы она могла показать ему лучших птиц графства и сравнить их с теми, что обитали в его поместье. Потом она вспомнила, что они больше не разговаривают, но ей все равно хотелось быть с ним.

Птицы и мотыльки – это безопасно. Не надо бояться разочаровать их или причинить боль, и на них гораздо приятнее смотреть. Нет, подумала она, неисправимо честная даже с собой. Это должна быть действительно редкая птица, чтобы она посмотрела на нее с большим удовольствием, чем на мистера Левесона, но она разрушила эту дружбу и вынуждена довольствоваться малым.

Грация услышала свое имя, далекое и едва различимое, и подумала, не почудилось ли ей. Но когда оно повторилось, она пошла на звук, пока не нашла Калли.

Кузина покачала головой, увидев Грацию, на ее лице отразилось мягкое раздражение.

– Я думала, мы снова потеряли тебя.

– Ты когда-нибудь задумывалась, что жизнь животного намного проще? – спросила Грация, игнорируя ее слова. – Я уверена, что птицы чувствуют радость и боль так же, как мы, но ход их жизни прямолинеен. Вставай вместе с солнцем, пой, спаривайся, когда тобой движет порыв, высиживай яйца, несколько недель выхаживай птенцов и двигайся дальше. Человеческая жизнь намного сложнее.

– Тебе бы понравилось сидеть на кладке яиц? Уверена, мы сможем придумать что-то получше.

Грация шлепнула Калли, радуясь, что у кузины улучшилось настроение.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Но одно знаю наверняка: я не собираюсь отвлекаться на романтику. Меня вполне устраивает роль кузины и дочери, и я буду наслаждаться общением с твоими детьми и детьми Талии и заполнять время учебой.

Калли помолчала, шаркая носком ботинка по земле.

– Неужели любовь – всего лишь отвлечение? Грация, я знаю, как много для тебя значит твоя работа. Думаю, тебе следует учиться и публиковаться столько, сколько хочешь. Но жизнь – это не только работа. Не закрывайся от любви, думая, что это защитит тебя. Этого не случится.

Грация знала, что кузина хотела как лучше и пыталась облегчить то, что, как представляла, было горем для Грации. И все же…

– Я не говорила о том, что закрываюсь от любви. Разве я не сказала, что буду хорошей кузиной и дочерью? Я покончила лишь с романтикой.

– Но Грация… ты заслуживаешь любви, как каждый из нас.

Горячий гнев захлестнул Грацию. Она резко повернулась к кузине.

– А ты нет? Как можешь ты читать мне лекции о любви и романтике, когда не хочешь бороться за свое счастье? Ты сказала, что любишь Адама, но отказалась от него. Возможно, мне нравился мистер Левесон, и я его даже любила, но он никогда не хотел быть со мной.

Калли вздрогнула.

– Грация… я… – Она сильно заморгала, потом резко вздохнула. – Уверена, это не так. Я видела, как он смотрел на тебя.

Грация вспомнила, как мистер Левесон взглянул на нее при их последней встрече, как его лицо исказилось от ярости.

– Ему нравилась та версия меня, которая не была настоящей. Настоящую меня он презирает. – Она расправила плечи, поправляя шаль. – В любом случае я отказываюсь изменять себе ради кого бы то ни было. Меня должны любить такой, какая я есть, или не любить вовсе.

– Безусловно, – сказала Калли, вкладывая холодную руку в руку Грации. – Прости, если расстроила тебя… я не собиралась. Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть.

Грация вздохнула и сжала ее руку.

– Я никогда не могла бы возненавидеть тебя. Но, пожалуйста, давай поговорим о чем-нибудь… о чем угодно другом.

Калли любезно расспросила кузину о том, что она видела во время прогулки, и эта тема занимала их до тех пор, пока они не добрались до дома священника.

Обри уже собрались за столом для завтрака, двое младших детей ссорились из-за тостов, а мистер Обри пытался читать газету, пока миссис Обри разговаривала с ним. Средняя дочь, четырнадцатилетняя Антея, с длинными худыми руками и большими глазами, пыталась выглядеть гордо и отчужденно, но забыла о манерах, как только увидела Калли и Грацию.

Она выскочила из-за стола и побежала к кузине, размахивая чем-то.

– Грация! Только подумай, это пришло для тебя с утренней почтой.

Грация взяла пакет – это был новый номер «Философских трудов». Не обращая внимания ни на кого, Грация листала журнал, пока не нашла свое имя и не провела пальцем по подписи.

Она сделала это. Она опубликовала первую научную статью – первую из многих, как она надеялась. И все же эта публикация стоила ей дружбы. Неужели каждое достижение будет таким горько-сладким? Нет. Она этого не допустит. Она больше не позволит чувствам затуманить рассудок.

Калли заглянула ей через плечо.

– О! Грация… это твое эссе? Блестяще.

– Спасибо. – Она хотела, чтобы голос звучал радостно, но могла расслышать в нем безразличие.

Калли развернулась, чтобы посмотреть на кузину.

– Что такое? Я думала, ты будешь кричать об этом с крыш. Ты всегда этого хотела.

Грация ткнула указательным пальцем в имя на странице: «Л. М.»

– Это мистер Левесон, – тихо объяснила она. – Это его статью я… Я не знала.

– Кто такой мистер Левесон? – спросила Антея.

– О! О, Грация, – охнула Калли.

– Теперь все кончено. – Грация закрыла журнал, положила его на стол рядом с пустой тарелкой и села в кресло. – Было ли еще что-нибудь кроме этого?

Тетя Софрония кивнула.

– Записка от твоей матери. – Она передала Грации через стол квадратную карточку.

«Моя дорогая Грация, это пришло тебе сразу после того, как ты уехала. Хотя признаю, что понимаю лишь одно слово из пяти, я рада за тебя. Я также рада, что у тебя хватило предусмотрительности не указывать свое полное имя – немногие джентльмены мечтают, чтобы их жена оказалась синим чулком! Я хотела бы, чтобы у нас были столь же радостные новости о Талии, которыми мы могли бы поделиться, но Адам до сих пор не напал на их след, хотя продолжает искать, а я – молиться. Даст Бог, скоро у нас будут новости получше».

Она подняла взгляд.

– Вы читали это?

Тетя Софрония кивнула.

– Твоя мама вложила карточку в письмо ко мне. – Она взглянула на Калли.

Хорошо… значит, Грации не придется читать это вслух. Ее задело то, что мама не могла просто порадоваться ее успеху, хотя Грация знала, что та делает все возможное, чтобы понять ее.

– Мне следует вернуться в Лондон, – сказала она.

Она бы предпочла остаться в деревне, где могла бы погрузиться в учебу и избежать неприятных встреч. Но, с другой стороны, она знала, как, должно быть, волнуется мама, ожидая в Лондоне известий о Талии, и решила отбросить собственные желания.

– Зачем? – спросила тетя Софрония.

– Ты ничем не сможешь помочь там, а твоя мама слишком занята, чтобы сопровождать тебя на светские вечера. Лучше останься здесь, пока все не уляжется.

– Мама захочет, чтобы я утешила ее, – сказала Грация.

Старшие Обри переглянулись. Антея хихикнула.

– Что? – требовательно поинтересовалась Грация.

Калли улыбнулась.

– Грация, дорогая, ты во многом выдающаяся личность, но утешение – не твоя сильная сторона. Ты настолько же утешительна, как жук.

– Мне нравятся жуки! – сказала Грация, начиная злиться.

– Конечно, – ответила тетя Софрония. – Но когда моя сестра расстроена, ей нужны ласковые слова, затемненная комната и хороший роман, чтобы успокоиться. Твой папа и ее горничная прекрасно о ней позаботятся. На самом деле, думаю, Гармония предпочла бы, чтоб ты осталась тут, где могла помочь мне, пока мы ждем новостей о Талии.

– О, – произнесла Грация. Ее негодование стихло так же быстро, как и разгорелось.

Беспокоясь о маме, она совсем забыла, что, должно быть, чувствует тетя Софрония.

– И, возможно, – сказала Калли мягче, – твоя мама догадывается, что тебе сейчас неприятно находиться в городе.

Грация опустила взгляд. Она не будет думать о мистере Левесоне. Она не станет… черт побери. Вот, она о нем думает.

Антея просияла.

– Это из-за мистера Левесона? Он один из твоих кавалеров? О, как бы я хотела поехать в Лондон и найти себе кого-то. Вам там понравилось?

Калли и Грация переглянулись через стол, скорчив гримасы.

К счастью, им не пришлось что-то отвечать, потому что Урания заявила с отвращением:

– О, пойди охладись, Антея. Никто не хочет говорить о кавалерах.

После чего тетя Софрония отчитала ее за грубость. Урания возразила, что Фредерик постоянно так говорит. Антея сказала, что Урания – неблагодарная маленькая интриганка, тетя Софрония обратила гнев на нее, и начался всеобщий гомон.

Воспользовавшись тем, что все отвлеклись, Грация взяла «Философские труды» и ускользнула в свою комнату. Возможно, прочитав другие статьи, она вернет себе тот рациональный взгляд на мир, который всегда культивировала, это избавит ее от мучительных сомнений и постоянных мыслей о том, что могло бы быть, если бы она действовала иначе.

XXVIII

Новая надежда

Талия

Забрала муза строки и спрятала слова,

Того не замечала я неделю, месяц, два.

И бросилась искать, но мой язык затих.

Хочу сказать я что-то, но не родится стих.

Искала в своем сердце, покуда не нашла

Для чувств своих и мыслей все верные слова.

Талия Обри

Двор конюшни наполняло движение – пассажиры выходили из экипажа, вторая карета пыталась объехать первую, чтобы выехать на дорогу, конюхи спешили через двор к лошадям. Талия замерла в нерешительности. Это так на нее не походило. Она, как правило, была той, кто знала, чего хочет и как этого достичь. Но сейчас она чувствовала себя непривычно: маленькой и уязвимой, словно моллюск, потерявшийся на пляже без раковины.

Вздернув подбородок, крепче сжала сумку и окунулась в хаос. Она похлопала по плечу стоявшего рядом конюха.

– Прошу прощения. Не могли бы вы подсказать, где останавливается дилижанс?

Тот чистил лошадь и даже не взглянул на нее.

– В полумиле дальше по дороге, у «Милой вороны». – Но он не сказал в какой стороне.

– Где это? – уточнила Талия.

Он неопределенно махнул рукой на юго-восток, и Талии не захотелось переспрашивать, поскольку он явно не был расположен отвечать. По пути она встретит кого-нибудь и спросит.

Но этого не понадобилось. Она миновала несколько лавок в центре городка: модистку, бакалейщика, пекарню, – и показалась «Милая ворона», впечатляющая трехэтажная гостиница с вывеской, изображающей черную кляксу, которая, вероятно, должна была символизировать ворону, но больше походила на умирающего барсука.

Задав несколько вопросов матроне, стоявшей перед гостиницей, она узнала, что лондонский дилижанс ожидается в течение часа, хотя все места в нем уже забронированы ею и ее чадами. Талия посмотрела на группу детей: пятеро, если она правильно сосчитала, хотя они не стояли на месте ни секунды, так что трудно было сказать наверняка. Что ж, она не могла просить мать уступить ей место в экипаже, а значит, оставалось лишь наверху или позади.

Талия задумчиво оглядела горизонт. Еще не стемнело, но свет уже тускнел. Готова ли она провести холодную весеннюю ночь под открытым небом? Казалось, у нее нет выбора: Джеймс, скорее всего, отправится искать ее, и в любом случае она не думала, что ей хватит денег на ночь в гостинице, учитывая плату за поездку. По крайней мере, место снаружи стоит дешевле, сказала она себе. И у нее останутся деньги, чтобы поесть.

Приняв решение, Талия вошла в зал гостиницы и попросила чая с пирогом. Ужиная, она скоротала четверть часа. Чай с сахаром успокоил нервы, заставив ее почувствовать себя не беззащитным моллюском, а девушкой, чей мир перевернулся, но которая собирается вернуть все на свои места.

Когда она вышла во двор, сильно встревожилась, обнаружив, что к семье матроны, ожидавшей дилижанс, присоединилось несколько мужчин. От парочки сильно пахло джином.

– Ждете дилижанс, мисс? – спросил один. На вид он был примерно ровесником ее отца, с седыми бакенбардами, спускавшимися по щекам к шее.

Его приятель, моложе лет на десять, с рыжеватыми волосами и залысинами, заметил:

– Если поедете сверху, лучше найти что-то потеплее, ночью будет холодно.

Талия вздрогнула от его тона. Или, возможно, оттого, что солнце садилось, а холод усиливался.

Первый расхохотался.

– Думаю, мы вас согреем.

Матрона бросила на нее неодобрительный взгляд, будто Талия напрашивалась на подобные комментарии, и та отошла от мужчин, ее руки дрожали. О, как бы она хотела, чтобы Калли была рядом. Или Грация с ее деловитой грубостью. Она даже согласилась бы на брата Фредерика.

По крайней мере, она поедет наверху не только с ними. Эти двое не смогут приставать к ней на виду у свидетелей. Ведь правда? Ей всего-то нужно не заснуть.

Легкий экипаж, запряженный гнедыми меринами, остановился перед гостиницей. Молодой джентльмен, одетый в пальто и сапоги с белым верхом, спрыгнул с кучерского места и бросил поводья груму.

– Эй, трактирщик! – крикнул он, подбегая к ступеням. – У меня пересохло в горле. Бокал вашего лучшего… – Он осекся, увидев Талию, стоявшую в стороне. – Мисс Обри?

Она прищурилась, вглядываясь, ее сердце забилось сильнее. Она не ожидала встретить здесь кого-то из знакомых. Молодой человек подошел ближе и снял цилиндр, обнажив вьющиеся рыжие волосы, и она ахнула.

– Мистер Солсбери! Что вы тут делаете?

– Могу спросить вас о том же. Я слышал, ваша сестра уехала домой. Думал, вы, конечно, поехали с ней. Как, черт возьми, вы оказались здесь одна?

– Погодите… Калли уехала домой? В Оксфордшир?

Должно быть, она отправилась к родителям, чтобы рассказать о побеге Талии.

– Мои тетя и дядя все еще в городе?

– Да, думаю, да. Но вы не ответили на мой вопрос.

Она вздохнула.

– По ошибке. Это долгая история. Я возвращаюсь в Лондон.

Он оглядел двор, словно высматривая экипаж и грума. Но единственный экипаж принадлежал ему. Его глаза загорелись при виде толпы, собравшейся у дилижанса, и почти комично распахнулись.

– Но, мисс Обри, вы же не думаете ехать в дилижансе?

– Почему нет? Вряд ли я могла бы позволить себе частный экипаж.

Мистер Солсбери помолчал, потирая подбородок.

– Черт возьми. Совесть не позволяет мне оставить вас тут. Мне придется отвезти вас в Лондон.

– Но вы же только приехали! – И что он делал здесь в разгар сезона? Она считала, что он привязан к матери и сестре, сопровождая их повсюду.

– Ничего не поделать. Вы в беде. Я должен помочь.

– Я в силах справиться сама.

– Конечно, – любезно согласился он. – Но только подумайте, дилижанс! Вам будет гораздо комфортнее со мной.

– А что будет с вашей репутацией, когда станет известно, что вы провели ночь, везя меня в закрытом экипаже? – Общественный дилижанс, возможно, и убог, но поездка с другими пассажирами помогала избежать скандала. Даже если мистер Солсбери поедет рядом с грумом, как он прибыл сюда, пойдут слухи. И едва ли ему понравится всю ночь провести снаружи.

– Я найму дочь хозяина гостиницы. У него обязательно найдется такая, которая ухватится за возможность увидеть Лондон. Кроме того, важна не моя репутация, а ваша. И если вы не возражаете, что я могу иметь против? Что скажете?

Она, конечно, предпочла бы поехать с мистером Солсбери, а не провести ночь в холоде и тесноте на крыше дилижанса. Но она не смела воспользоваться его добротой.

– Уверена, у вас есть другие неотложные дела.

Он покачал головой и печально улыбнулся.

– Ничего срочного. На самом деле я был слегка обижен. Позвольте мне сделать это для вас… так я восстановлю самоуважение.

– Обижен? – спросила Талия, начиная чувствовать любопытство.

– Ваша сестра отказала мне.

– Она отказала… – Ее мысли путались. – Но она помолвлена с Адамом Хетербриджем. – Кажется, по возвращении домой им с Калли нужно будет поговорить.

– И, похоже, вовсе не счастлива от этого, – заметил мистер Солсбери. – Но ни вашим, ни нашим. Леди говорит «нет», и вот мы здесь.

Талия подумала о скандале, который заставил Адама и Калли обручиться, о скандале, который ждал бы ее, если бы просочился хотя бы намек на этот неудавшийся побег. Мистеру Солсбери, похоже, ничего не было известно, так что, возможно, тете Гармонии удалось сдержать сплетни. И все же он заслуживал того, чтобы получить некоторые гарантии.

– Я должна сказать сейчас… даже если начнут судачить обо мне… о нас, я не стану принуждать вас к браку. Вы в полной безопасности.

У его красиво очерченного рта появилась ямочка.

– Не уверен, что хоть один мужчина в безопасности рядом с вами и вашей сестрой. По крайней мере, ваша сестра позволила мне сделать ей предложение прежде, чем разрушить мои надежды. – Он улыбнулся, демонстрируя, что ничуть не обескуражен ее словами. – Означает ли это, что вы согласны сопровождать меня в Лондон?

Заметила ли Калли эту ямочку на его щеке? Талия задумалась. Сестра всегда была неравнодушна к ним.

– Да, спасибо, – ответила она более резко, чем хотела бы. – Для меня было бы честью принять ваше сопровождение.

Мистер Солсбери настоял, чтобы они поужинали в «Милой вороне» – он отказывался ехать так далеко на пустой желудок. Он заказал ужин и для Талии, хотя поначалу она возражала. Но когда в отдельной гостиной перед ней поставили тарелку с бараниной, картофелем с подливкой и горшок сливок, она обнаружила, что умирает с голоду, несмотря на выпитый ранее чай с пирогом. Она с удовольствием принялась за еду и, через несколько минут подняв взгляд, обнаружила, что мистер Солсбери наблюдает за ней.

– Что? Я что, испачкалась?

– Нет. Просто мне нравятся женщины, которые не боятся наслаждаться едой.

Талия задумчиво посмотрела на него.

– И вам нравится моя сестра. Почему вы сделали ей предложение?

– Кто, зная вашу сестру, мог бы не полюбить ее? Она сердечная, добрая и забавная. – Его лицо приняло скорбное выражение. По крайней мере, ей так показалось. – Увы, она не испытывала ко мне тех же чувств.

Талия отложила вилку.

– Испытывать симпатии и жениться – две разные вещи. Конечно, вы нравитесь Калли. Но не уверена, что она была бы счастлива с вами. Или вы с ней.

– О? Объясните подробнее.

– Вы возили ее на прогулку неделю назад, куда-то за Лондон?

Он нахмурился.

– Что она вам сказала?

– Ничего особенного. Лишь то, что вы заехали дальше, чем она ожидала. И ехали гораздо быстрее, чем ей хотелось бы. Зачем?

– Я думал, это будет приключение. Побег из Лондона.

Талия взяла вилку и наколола кусочек мяса.

– Если бы вы лучше знали Калли, то поняли, что больше всего она рада оставаться рядом с домом. Она любит веселиться, и некоторые ошибочно принимают это за тягу к приключениям. Но моя сестра не склонна к авантюрам, мистер Солсбери. Она находит их утомительными.

– А вы нет?

– Нет. Но мы говорим не обо мне, а о вас и о моей сестре. Если не ошибаюсь, вы находите приключения волнующими? Вас тянет к новым вещам и новым местам.

Он сложил руки на столе.

– Вы правы.

– Тогда представьте, что вы женаты на моей сестре. Она хочет оставаться дома, растить детей. Вы – поехать за границу. Тогда вам останется лишь оставить жену горевать в ваше отсутствие, потому что Калли, несмотря на все недостатки, преданная и любящая. Или тащить ее за собой, постоянно думая, почему она несчастна. Но она слишком добра, чтобы сказать, что ненавидит то, что вы любите.

Мистер Солсбери рассмеялся и поднял руки.

– Достаточно. Этого ужасного видения хватило, чтобы убедить меня. Хотя, возможно, мне понадобится навестить вас через неделю или две, чтобы напомнить себе, как я чудом спасся.

Талия рассмеялась.

– Вы можете нанести визит, но напоминание не потребуется, я уверена. – Ей казалось, что отказ Калли ранил не столько его сердце, сколько гордость. Он скоро оправится.

Как и она, хотя сейчас ее сердце казалось разбитым.

Мистер Солсбери убедил хозяина гостиницы отпустить старшую из дочерей – он оказался прав, у того их было трое, – чтобы она сопровождала Талию. Он помог девушкам сесть в экипаж, занял место кучера рядом с грумом, и они отправились в путь.

– Боже мой, какой прекрасный экипаж! – воскликнула девушка, широко распахнув глаза. Затем зажала рот ладонями. – Мама сказала, я должна вести себя прилично и не беспокоить такую леди, как вы. Но вы ведь не возражаете, если я поболтаю немного, да? У вас добрый взгляд.

Талия улыбнулась, усталость и облегчение нахлынули на нее. Она возвращалась домой. Оставляла Джеймса позади. И болтовня девушки была милой.

– Я не возражаю.

Мисс Элли Кинг болтала еще час при минимальном участии Талии. Она рассказала о сестрах, о городских новостях и о скандале, случившемся в их гостинице, когда прекрасную леди застали в постели с прекрасным джентльменом, который не был ее мужем, и настоящий ее муж прострелил дыру в стене.

– Однако никто не пострадал.

Наконец, даже на Элли Кинг, казалось, подействовало покачивание кареты. Она зевнула, оборвав фразу, затем закрыла глаза. Мгновение спустя она уже тихо посапывала.

Несмотря на усталость, Талия не могла уснуть. Ее разум прокручивал последний разговор с Джеймсом, а затем – другие их диалоги, пытаясь разгадать, как она могла понять его так неверно. Возможно, ее желания оказались сильнее рассудительности – грустное осознание для той, которая гордилась, что руководствуется логикой, а не эмоциями. Она вела себя совершенно не логично в том, что касалось Джеймса, и вот к чему это привело.

Экипаж останавливался время от времени, чтобы сменить лошадей. Всякий раз мистер Солсбери проверял, как она, помогал ей выйти, когда видел, что она не спит, приносил чай.

– К счастью сегодня лунная ночь, – сказал он, – и хорошие дороги. Мы проводим время лучше, чем я ожидал.

– Я рада, – ответила Талия, жалея, что у нее нет более точных слов, чтобы выразить, как она благодарна за помощь, за возможность посидеть в затемненном экипаже и подумать, позволить ночи окутать ее дружеской лаской. Ночь не осуждала ее. Как и мистер Солсбери – неожиданное милосердие.

Был полдень пятницы, когда они, наконец, остановились перед домом Элфинстоунов. Если лакей, открывший дверь, и удивился, увидев ее, он не подал виду. Он впустил их с мистером Солсбери. Элли Кинг топталась на пороге позади, и лакей вскинул брови, едва увидев ее.

– Не могли бы вы отвести мисс Кинг на кухню и проследить, чтобы ее накормили и предоставили на день одну из комнат для прислуги, а также забронировали проезд домой на завтрашний день почтовой каретой? – спросила Талия. – Я в долгу перед ней.

Лакей кивнул и увел девушку прочь.

Тетя Гармония, спотыкаясь, спускалась по лестнице.

– О, мое дорогое дитя! Ты дома! – Она сжала ладонями лицо Талии, внимательно изучая ее. – Ты в порядке? Мы ужасно волновались за тебя. Как ты могла так нас напугать?

Талия вздохнула.

– Я в порядке. Только устала. Мне жаль, что я вас побеспокоила… я совершила глупую ошибку, но многому научилась.

– Что ж, мы поговорим, когда ты отдохнешь. – Тетя потрепала Талию по щеке и повернулась к ее спутнику. – Дорогой мистер Хетербридж… – Она замолчала. – Мистер Солсбери? Что вы тут делаете?

– Я застал вашу племянницу в затруднении, мэм, и имел честь проводить ее домой.

– Я была уверена, что это мистер Хетербридж. Он отправился на поиски Талии. Я должна буду послать ему весточку. О! И Софронии… уверена, она места себе не находит.

– Адам ищет меня? – спросила Талия, почувствовав странный спазм в животе. – Я думала, Калли отправилась домой. Разве он не с ней?

– О, да, она уехала. Такая неразбериха. Я должна сказать тебе… – Тетя Гармония замолчала, посмотрев на мистера Солсбери. – О, где мои манеры? Входите, мистер Солсбери. Вы позавтракаете? Чай?

Он покачал головой.

– Спасибо, но нет. Боюсь, я тут лишний. Но надеюсь, мне будет позволено навестить вас через день или два, когда все уляжется?

– Да, конечно. Спасибо, – сказала Талия, провожая его до двери.

Прежде чем уйти, он обернулся.

– Мужайтесь, мисс Обри. Все будет хорошо. – Затем, насвистывая, пошел к экипажу.

Талия провожала его взглядом, и у нее щипало в глазах от осознания его доброты.

– Какой приятный молодой человек, – сказала тетя, ко-гда Талия вернулась. Она взяла племянницу под руку и проводила в переднюю гостиную, затем – послала горничную за чаем. – Он бы очень подошел умной молодой леди. Мне никогда не нравился мистер Дарби, и теперь, когда ты образумилась, мы можем найти кого-то подходящего.

Талия не знала, плакать ли или смеяться. После двух ночей без сна и эмоционального потрясения, через которое ей пришлось пройти, слушать оптимистичные заявления тети было уже слишком.

– О, тетя, хватит с меня мужчин, уверяю вас.

– Может, он подошел бы Калли теперь, когда она отказала мистеру Хетербриджу? Перед отъездом она отправила ему записку, в которой расторгла помолвку. Он рассказал мне об этом вчера вечером, когда зашел сообщить, как идут твои поиски.

Талия застыла. Калли отвергла Адама? Тогда почему она не приняла предложение мистера Солсбери? Что-то случилось, избавив Калли от страха перед остракизмом общества и заставив отклонить не одно, а два предложения? О, она должна поговорить с ней. И опередить тетю.

– Тетя, пожалуйста, умоляю, не пытайтесь выдать Калли замуж.

Как только Талия осушила чашку, тетя Гармония позволила ей удалиться в свою комнату. Талия собиралась упасть в постель и проспать целые сутки. Но когда добралась до кровати, что-то остановило ее.

Она склонила голову набок, пытаясь понять, что с ней. Что-то глубоко внутри не давало покоя. Звало ее.

Слова. Это клокотали слова. Стихи, она почти не сомневалась в этом, хотя те еще и не оформились в ее сознании.

После знакомства с Джеймсом она стала писать гораздо хуже. Пыталась раз или два после того, как поделилась с ним своей поэзией, и каждый раз слышала его голос, повторяющий, что это слово не подходит, а тот образ слишком банален. Она восприняла это как знак, что его превосходный вкус направит ее талант к более совершенным вещам, но что, если дело не в этом? Что, если она позволила Джеймсу занять место критика, потому что так было проще? Если она вообще перестанет писать, то не сможет сочинять и всякую чушь. Это был беспроигрышный вариант.

Ей нужен не критик, а сторонник. Она поддерживала Джеймса в его идеях и фантазиях, но он ни разу не попросил ее показать свои стихи и выслушал – неохотно, как она предполагала теперь, – ее стихотворение, лишь когда она попросила об этом.

Что ж, она прогонит Джеймса из своей головы.

Он ошибался насчет нее, насчет того, что она хотела. Возможно, он также ошибался насчет ее поэзии.

Талия села за стол, повернувшись к окну. Утро было пасмурным, но ей нравились серые облака. Они с ней, казалось, подходили друг другу. Были поэтичными. В конце концов, разве возвращаются героини, избежав скандала, к солнечному небу и радушным объятиям? Серый цвет выглядел приглушенным. Изящным. Идеальным.

Она взяла перо и начала писать.

XXIX

С тех пор как ты покинула нас

Калли

Конечно, брак по любви – единственное условие счастья, когда стороны могут позволить себе это.

Мария Эджворт, «Замок Рэкрент»,

из альбома Каллиопы Обри

– Каллиопа, – сказала мама, когда та за завтраком попыталась оставить столовую и ссорящихся братьев и сестер. Грация уже сбежала, взяв с собой журнал. В мамином тоне слышалось что-то зловещее.

Сердце Калли упало.

– Не пройдешь со мной в гостиную?

Калли послушно проследовала за ней в гостиную, где никто не мог им помешать. Мама подождала, пока Калли сядет на диван с цветочной обивкой, и сама устроилась рядом, прежде чем начать.

– Вместе с письмом для Грации Гармония прислала записку. Представляешь, что там написано?

Калли отвела взгляд от хмурого лица мамы и принялась изучать свои руки. Либо тетя Гармония обвиняла Калли в том, что та ничего не знала о побеге сестры, либо ей стало известно о расторгнутой помолвке. Ни тот, ни другой вариант не обещал ничего хорошего.

– Адам сообщил Гармонии, что ты оставила ему записку о расторжении помолвки. – Мама приподняла пальцем подбородок Калли, чтобы посмотреть на нее.

Мамины глаза были серьезными и грустными, а доброта в них заставила горло Калли сжаться.

– Почему ты ничего не сказала? Что случилось?

Калли долго молчала. Больше всего на свете ей хотелось обрушить всю эту печальную историю на маму, чтобы почувствовать себя лучше. Но, возможно, та решит, что Калли поступила глупо?

– Адам влюблен в Талию, а он небезразличен мне, поэтому я расторгла помолвку. Хочу, чтобы он был счастлив.

– О, дорогая. – Мама обхватила лицо Калли ладонями, и та прильнула к ним. Она скучала по этому.

– Адам говорил тебе, что любит Талию?

– Нет, но я знаю. Он ходил за ней повсюду и сразу уехал, едва узнал, что она сбежала.

– Но твоя сестра и правда сбежала… с кем-то, – сказала мама, скривив губы. – Даже если Адаму она настолько небезразлична, Талия его не любит. А ты… любишь Адама?

Калли кивнула.

– Ему известно об этом?

Не имело значения, знал ли он о ее чувствах. Он не отвечал ей взаимностью.

Мама вздохнула.

– Каллиопа. Я любила тебя еще до того, как ты родилась, и наблюдала, как ты превращаешься в умную, образованную молодую леди. Твое заботливое сердце – твоя сила, но, кажется, сейчас оно ограничивает тебя. Ты так заботишься о счастье других, но как же твое собственное? Ты не должна постоянно жертвовать собой, особенно – когда этого не требуется. Адам не просил тебя расторгать помолвку… ты уверена, что знаешь, чего он хочет?

Калли не ответила. Воспоминания о разговоре с Талией перед поездкой в Воксхолл вернулись к ней: «Что, если то, чего желаю я, сделает других несчастными?» Сестра ответила на это: «Ты должна жить своей жизнью, не жизнью других».

Мама взяла ее за руку и нежно сжала. Затем встала.

– Я должна проверить, как там дети. Но, Каллиопа, если ты любишь его, не отказывайся от своего счастья, не сразившись.

Остаток дня прошел без известий о Талии. Калли разрывалась между беспокойством за сестру и запутанными мыслями об Адаме. Она не знала, что он чувствовал к Талии или к ней. Должна ли она спросить его? Что плохого может случиться? Ей представилось несколько неловких сценариев, и ее решимость начала ослабевать.

Старшие Обри ходили по дому в растущем беспокойстве и раздражении, пока Эдвард и Урания не пожаловались Калли, что все очень сварливые, и она вывела их на улицу под моросящий дождь, чтобы побегать по грязи.

На следующее утро, на третий день ее пребывания в Оксфордшире, курьер доставил записку, в которой сообщалось, что Талия найдена, что она цела и невредима, не замужем и направляется домой. Ближе к вечеру она прибыла вместе с Адамом и Ханной. Как только за домом викария послышался стук колес экипажа, Калли бросилась к двери, а за ней последовали Грация и мама.

Адам вышел первым, повернувшись, чтобы помочь Талии сойти с экипажа, и Калли замерла, впившись взглядом в его знакомую фигуру. Она позволила Грации и маме пробежать мимо нее и наблюдала, как они обнимают Талию и ахают. Адам посмотрел поверх их голов на Калли, свет отразился от его очков. Как только их взгляды встретились, она развернулась и убежала в дом, едва не столкнувшись с Антеей, которая вышла из своей спальни, заложив пальцем середину романа.

– Что такое? – спросила она.

– Талия вернулась, – проговорила Калли, бросилась в безопасность комнаты, которую делила с сестрой, и упала на кровать. Она думала, думала и думала о том, что будет делать, когда снова увидит Адама, но теперь, когда он оказался здесь, чувства переполнили ее. Казалось, сердце вот-вот вырвется из груди.

Через несколько минут Антея позвала ее через дверь и сообщила, что мама приготовила ланч.

Калли ответила, что не голодна, хотя в животе у нее урчало. Вскоре после этого кто-то снова постучал.

– Калли? – это была Талия.

– Уходи, – сказала Калли, уткнувшись лицом в подушку. Она не была готова к разговору с сестрой.

Дверь открылась. Она услышала шаги Талии по ковру, потом – как та села на свою кровать.

– Ты злишься на меня? – спросила Талия. – Поэтому избегаешь?

Калли вздохнула.

– Я не сержусь.

– Тогда обижена?

Талия пересела к Калли, положив ей руку на плечо. Кровать прогнулась под ее весом, тихо скрипнув. Калли начала отрицать и это, но замолчала. Ее действительно ранило исчезновение Талии, ее безразличие к тому, как побег может отразиться на семье. Она не станет молчать об этом, лишь чтобы успокоить совесть Талии.

Та вздохнула.

– Я никогда не хотела причинить тебе боль… думала, что имею право на счастье. Но то будущее, на которое, как мне казалось, я претендовала, оказалось лишь миражом.

Калли повернулась к сестре, приподнявшись на локте.

– Что случилось? Мистер Дарби обидел тебя?

Поджав губы, Талия покачала головой.

– Мое сердце и гордость, может, и задеты, но мистер Дарби не причинил мне вреда. Он лишь показал свое истинное лицо – я нравилась ему достаточно, чтобы завести роман, но он никогда не женился бы на мне.

Потрясенная Калли села и обняла сестру.

– О! Дорогая, мне очень жаль. – Она попыталась улыбнуться Талии, но улыбка получилась неуверенной. – Мы все трое провалили наш сезон. Скандал, неудавшийся побег, и Грация серьезно оскорбила мистера Левесона.

– Я бы не пожалела о побеге, если бы Джеймс оказался таким, каким я его считала. – Талия улыбнулась, слегка приподняв уголки губ. – Но я не знаю, как дошла до такой глупости.

Калли яростно покачала головой и снова обняла сестру.

– Не глупости. Нам всем казалось, что мистер Дарби влюблен в тебя. И поскольку ты не замужем, а он не женат, и ты – не из тех, кто становится любовницей, было логично предположить, что, увозя тебя, он имел в виду брак.

– Логично! – Талия рассмеялась, но в ее смехе прозвучала горечь. – Спасибо тебе, Калли. Ты вернула мне уверенность в себе. Я подумала, что, возможно, вовсе отринула логику. Но в будущем стану с большей рассудительностью относиться к любви.

Калли сглотнула. «Будь храброй», – сказала она себе.

– Ты говоришь об Адаме?

– Какое отношение имеет к этому Адам? – спросила Талия, нахмурившись. Она убрала темный локон с лица Калли. – Почему ты отменила помолвку? Я считала, вы двое подходите друг другу.

Калли подтянула колени к груди и обхватила их руками.

– Ты так не думала. Ты была вне себя от ярости, когда мы обручились.

Талия потянулась к Калли, но опустила руку, когда та склонила голову набок, избегая ее прикосновения.

– О, возможно, поначалу мне казалось, что ты используешь его, чтобы спасти свою репутацию. И потому что Адам всегда был твоим близким другом.

– Ты ревновала, – заметила Калли.

– Я не была… спокойна. Вероятно, немного. Но лишь поначалу. Потом я влюбилась в Джеймса и стала понимать, что вы с Адамом могли бы подойти друг другу. Я даже решила, что он начинает тебе нравиться. Я не права? Поэтому ты все отменила? Точно не потому, что хотела выйти за мистера Солсбери.

– О, Генри! – Калли беспомощно рассмеялась. – Как ты узнала об этом?

– Он сам рассказал мне. Он нашел меня, когда я сбежала от Джеймса. И привез обратно в Лондон в своем экипаже.

Калли посмотрела на нее широко распахнутыми глазами.

– Это история, которую я хотела бы услышать.

– Позже, – пообещала сестра. – Но ты мне не ответила. Я не права насчет того, что тебе нравится Адам?

Калли уткнулась лицом в колени.

– Нет, – проговорила она, ее голос приглушила ткань юбки. – Ты не ошиблась.

Талия легко провела рукой по спине сестры. Калли вздрогнула.

– Тогда почему, дорогая?

– Потому что он любит тебя.

Рука Талии застыла.

– Почему ты так решила?

– Он всегда тебя любил. Это понятно всем, кроме тебя. – Калли подняла взгляд на сестру. – Он бросился за тобой, как только узнал, что ты сбежала. Он едва ли сказал мне хоть слово.

Талия долго молчала.

– Возможно ли, – нерешительно произнесла она, – что он бросился за мной потому, что я твоя сестра? Потому что, будь я замешана в скандале, это бы коснулось и тебя?

Калли покачала головой.

– Не могу в это поверить.

– Даже если он сделал это не только ради тебя, то ради нашей дружбы. Но мы всего лишь друзья, Калли, не более. Мы бы не смогли быть вместе. Мне всегда хотелось большего – новых книг, мест, идей. А ты знаешь, что Адам, как и ты, счастливее всего дома. Он слишком степенный, а я – слишком неортодоксальная для него. Мы не подходим друг другу, как подходите вы.

– Адам не степенный! – возмутилась Калли. – Он успокаивающий, спокойный и глубокий.

Талия весело улыбнулась.

– Именно это я и сказала. Степенный.

– Но он не любит меня… – прошептала Калли.

– Странно тогда, что по дороге сюда он едва ли говорил о чем-то кроме тебя. Полагаю, тебе следует поговорить с ним. Предположим, он тебя не любит. Что ты теряешь, кроме собственной гордости? И подумай, что выиграешь, если он тебя любит.

Слова Талии перекликались с тем, о чем думала Калли. Она встала. Ее сердце усиленно билось. Она не могла сказать, от надежды или от ужаса.

Сестра ободряюще кивнула.

– Очень хорошо, – сказала Калли, потягиваясь. – Но сначала я должна что-нибудь съесть, иначе залью слезами его галстук, а этого я не переживу.

После легкого ланча Калли отправилась на поиски Адама. Его не было ни в кабинете с папой, ни в гостиной с мамой, Талией и Грацией. В коридоре она прошла мимо Антеи, и ее младшая сестра приподняла брови, пытаясь выглядеть взрослой.

– Ищешь Адама? Он в саду.

Калли покраснела. Собрав все достоинство и мужество, она поблагодарила Антею и прошла через французские двери, ведущие на лужайку. Она пересекла газон и направилась к маминому цветнику на заднем дворе. Розы, которым предстояло расцвести позже весной, еще не распустились, но уже раскрылись тюльпаны – розовые, красные и белые.

Адам сидел на скамейке, залитой солнечным светом, и читал. Его песочного цвета волосы закрывали уши, и у Калли руки чесались откинуть их назад. Адам поправил очки указательным пальцем и перевернул страницу. Сердце Калли перевернулось. Она хотела запомнить этот момент, то, как свет играл янтарными бликами в его волосах, сильный разворот его плеч, эти длинные, тонкие руки, которые она так любила.

Она любила его.

А значит, ей придется быть храброй. Она сделала несколько шагов. Адам, казалось, ничего не заметил. Только когда она оказалась перед ним, и ее тень упала на книгу, он поднял взгляд.

За стеклами очков его глаза были удивительно голубыми, почти такими же чистыми, как небо над головой.

Сердце Калли стучало в горле.

– Могу я присоединиться? – Она указала на скамейку, и он кивнул.

– Пожалуйста, садись.

Калли устроилась рядом, осторожно оставив между ними несколько дюймов пространства.

– Спасибо, что искал Талию, – сказала она.

Адам немного печально рассмеялся и потер подбородок.

Калли заметила, что он побрился. Его подбородок был гладким, а не покрыт золотистой щетиной, как она заметила в момент его приезда. Будет ли его щека такой же мягкой на ощупь, как кажется?

Она сцепила пальцы на коленях.

– Это многому меня научило, – сказал он. – Мне следовало знать, что Талия способна позаботиться о себе.

– Но ты пытался. Это черта настоящего друга. – Только ли друга? Она задержала дыхание, ожидая ответа.

– Может быть. Я едва ли об этом думал… я увидел, как огорчена ты и ваша тетя, и бросился действовать. Будь у меня больше времени подумать, мне кажется, я бы больше доверял Талии. Если побег и был тем, чего она хотела, какое право я имел мешать ей?

Адам отвел взгляд, разглядывая сад вокруг.

– Ты пытался предотвратить скандал. – Калли было больно видеть выражение, появившееся на его лице: разочарование и самоирония. – Но она не была бы счастлива, а теперь вернулась домой. Все кончено, Талия свободна. Ты… – Она замолчала, едва не подавившись словами. – Ты любишь ее? Я освободила тебя от нашей помолвки.

Он откинул голову, его голубые глаза встретились с ее, яростно сверкнув из-за стекол очков.

– Люблю ли я Талию? Да. Как друга. Как сестру.

О. Калли опустила взгляд. Ей стало трудно дышать.

– Так вот почему ты разорвала нашу помолвку? Потому что думала, что я влюблен в Талию? Или есть кто-то еще?

Рассказала ли Талия ему о Генри? Калли заставила себя поднять глаза и посмотреть на Адама. От блеска в его глазах у нее запылали щеки. Надежда затрепетала в груди.

– Больше никого. Адам, я… мне нужно тебе кое-что сказать.

Он ждал, и на его губах появилась едва заметная улыбка. Он умел ждать. Калли захотелось поцеловать его в уголок рта, где собрались веснушки.

– Я люблю тебя, Адам Хетербридж.

То, как напряженно он смотрел, было невыносимо, и она перевела взгляд на сад.

– Если ты не чувствуешь ко мне того же, я пойму. Я освободила тебя от нашей помолвки. Но… хотела, чтобы ты знал.

Она украдкой взглянула на него. Адам все еще смотрел на нее, и от нежности, смягчившей черты его лица, у нее перехватило дыхание.

– Каллиопа Обри, – сказал он тихо, – для меня тоже больше никого нет.

Его слова повисли между ними, прежде чем он наклонился к ней.

Калли не шевелилась, боясь разрушить чары, чем бы они ни были, и Адам поцеловал ее. Сначала поцелуй был нерешительным, лишь легкое касание губ, задающее вопрос. Калли подалась вперед, с готовностью отвечая, углубляя их поцелуй. Она высвободила руки и запустила одну ему в волосы, слегка улыбнувшись, когда услышала, как у него перехватило дыхание. Губы Адама замерзли оттого, что он сидел под открытым небом, на прохладном весеннем воздухе, но они согрелись от прикосновения Калли.

Адам обхватил ее голову руками и отстранился, чтобы проложить дорожку поцелуев от виска к линии подбородка, прежде чем снова завладеть губами. Затем настала очередь Калли отстраниться и запечатлеть поцелуй в уголке его губ, как она и хотела. Она провела пальцем по веснушкам на его щеке, словно составляя карту созвездия, а затем скользнула по ним губами. Адам немного подразнил ее, прежде чем снова поцеловать.

Несколько минут – часов? – спустя они оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, улыбаясь. Калли заметила движение в доме, когда кто-то опустил занавеску. Она покачала головой, скорее удивленная, чем пристыженная, и задалась вопросом, кто из ее сестер – или, боже упаси, родителей – наблюдал за происходящим.

Она переплела их пальцы, большим поглаживая его ладонь. Он поднес их соединенные руки к губам и поцеловал тыльную сторону ее ладони.

– Я люблю тебя, Калли, – сказал он. – Это пришло постепенно, так что я не осознавал, насколько сильно, пока не получил твое письмо. Ты представляешь, каково мне было после того, как я провел день в бесплодных попытках выяснить, где Талия, вернуться домой и получить твою записку? Такие аккуратные, чопорные строки, но каждая из них – как колотая рана.

– Мне жаль, – сказала Калли, но она улыбалась. Она никогда бы не причинила Адаму боль намеренно, но, если благодаря этой боли он сейчас здесь, с ней, она не могла сожалеть об этом.

– Нет, тебе не жаль, – ответил Адам, прочитав выражение ее лица. – По правде говоря, я это заслужил. Я был против помолвки, тогда как мне следовало увидеть, что я получил неожиданный подарок. Я разрешил этому ослу Генри Солсбери увезти тебя кататься, потому что был слишком упрям, чтобы признать свои чувства, и сказал себе, что не имею права требовать твоей привязанности. Я думал, что должен позволить тебе жить так, как ты хочешь.

– Так вот почему? – произнесла Калли, приободренная этим признанием. Адам ревновал, а не проявлял безразличие. – Но ты должен знать, жизнь, которую я хочу, включает тебя… я хочу быть с тобой, делить твою работу, иметь от тебя детей… – Ее щеки загорелись, но Адам не выглядел шокированным. Он попытался снова поцеловать ее, но она его оттолкнула. Она должна была закончить эту мысль.

– Ты женишься на мне, Адам Хетербридж?

– Я думал, ты никогда не спросишь, – сказал он, и Калли рассмеялась.

Она поцеловала его, а когда отстранилась, губы Адама были восхитительно розовыми, а дыхание – прерывистым. Калли почувствовала странную смесь гордости и нежности: она могла так влиять на мужчину, которого обожала.

– Нам придется подождать некоторое время, – сказал Адам. – Я не смогу обеспечить нас, пока мне не исполнится двадцать четыре, то есть примерно через три года, а тебе еще нет восемнадцати.

– Я готова ждать, если это означает, что смогу быть с тобой, – ответила Калли. Она изучала открытое, улыбающееся лицо Адама, и ее сердце раскрылось. – Однажды ты сказал, что я не должна целовать кого-то другого, пока помолвлена с тобой.

Адам приподнял бровь.

– Ты оспариваешь это?

Калли постаралась придать лицу как можно более чопорное выражение.

– Нет, сэр. Но поскольку я не собираюсь целовать никого другого, считаю, вам придется поцеловать меня снова.

Адам засмеялся и наклонился. Все еще улыбаясь, Калли ответила на его поцелуй.

Это, думала она, и есть счастье. Не будущая возможность, а нечто такое, что есть сейчас. И с Адамом, она надеялась, будет всегда.

XXX

Узнай собственное счастье

Грация

Согласно данной точке зрения в отношении водорода, следует, что среди прочих горючих веществ требующие наименьшего тепла для горения могут гореть в более разреженном воздухе, чем те, которые требуют большего тепла.

Сэр Хамфри Дэви, «Философские труды Королевского общества»

Примечание Грации: Возможно, мне не стоит развивать ассоциации о горючих телах, вызванные этим замечанием.

Улыбаясь, Грация положила на туалетный столик письмо от Калли. Сестры Обри не собирались возвращаться в Лондон в этом сезоне: Калли решила остаться дома рядом с Адамом, да и слухи о Талии еще не утихли. Но Грация не могла сердиться на них. Калли была счастлива, ее слова почти светились со страницы, которую она полностью исписала, и этого было достаточно. Талия снова начала писать стихи. Она приложила копию одного к письму Калли, ее дикие каракули разительно контрастировали с аккуратным почерком сестры.

Взгляд Грации зацепился за часы, стоявшие на туалетном столике. Боже, неужели уже столько времени? Она опоздает. Грация начала подниматься, когда вспомнила о прическе. Точно. Она поднялась в комнату, чтобы привести в порядок волосы, но отвлеклась на письмо и забыла об этом.

Дело не в том, что она считала внешность мерилом ценности человека. Конечно, нет. Но она собиралась на проводимые по четвергам лекции Королевского общества и не вынесла бы, если кто-нибудь – особенно некто Л. М. – увидел бы в ее неряшливости признак эмоционального расстройства. Или, что хуже, посчитал бы это неуважением к ученому сообществу.

Она раздумывала, стоит ли ей идти. Никто не стал бы винить ее. Скорее всего, никого за пределами ее семьи это даже не взволновало бы. Но она по-прежнему хотела посвятить жизнь естественным наукам и не могла допустить, чтобы возможность неприятной встречи с мистером Левесоном помешала ей.

Папа любезно предоставил в ее распоряжение экипаж и грума, а горничная Мэри сопровождала ее. Грация затаила дыхание, когда вошла в лекционный зал, ожидая, что без мистера Левесона ей запретят быть здесь, но, хотя она поймала на себе несколько хмурых взглядов, никто ее не остановил.

Сэр Эдвард Хоум начал читать лекцию о прохождении яйцеклетки из яичников в матку у женщин, и Мэри почти сразу заснула, хотя Грация не могла понять, как возможно заснуть, слушая такую захватывающую лекцию. Сэр Эдвард Хоум рассказал, как открыл яйцеклетку, и, хотя Грации было жаль служанку, которая умерла ради того, чтобы его открытие стало возможным, лекция показалась ей увлекательной. Подумать только, наука лишь сейчас начала понимать женскую анатомию! Конечно, для функционирования рассматриваемой части не требовалось понимания – иначе в мире возникла бы острая нехватка детей, – но было странно и волнующе найти собственное тело объектом для научного исследования.

Грация запоздало осознала, что несколько джентльменов, стоявших рядом, украдкой бросали на нее взгляды. Некоторые открыто пялились, неодобрительно сдвинув брови.

О, боже. Ей казалось, она привела волосы в порядок. Но не слишком деликатно пригладив их, она убедилась, что с прической все в порядке. Тогда почему… О, возможно, они считали, что женская анатомия, особенно такая интимная, была неделикатной темой для молодой леди? Но это абсурд. Если у нее есть яичники, конечно, она может слушать лекцию о них.

Рисунки, которые демонстрировал лектор, тоже показались ей увлекательными. Грация пожалела, что не может рассмотреть их внимательнее, но, когда лекция закончилась и слушатели поднялись, она обнаружила, что между ней и докладчиком стоит мистер Левесон.

Его присутствие, возможно, и не помешало ей прийти сюда, но намерение избегать его оказалось гораздо сильнее, чем желание увидеть яйцеклетку вблизи.

Грация обернулась, обнаружив, что Мэри проснулась от шума, и потянула ее за руку, чтобы заставить встать и вый-ти из зала. Мэри запротестовала.

– Что-то горит, дорогая? Не надо так меня тащить.

Наконец, они выбрались из толпы, и колотящееся сердце Грации начало успокаиваться. Они проскользнули в отделанный мрамором холл и направились к ведущей вниз лестнице, чтобы выйти на улицу, где их должен был ждать грум.

Они почти подошли к экипажу, когда она услышала свое имя.

– Мисс Элфинстоун!

Мистер Левесон.

Она притворилась, будто не слышит его. К сожалению, ее горничная не была столь же искусна в игнорировании неприятностей.

– Мисс Элфинстоун, – прошипела Мэри, дергая Грацию за рукав. – Этот джентльмен зовет вас.

Та не остановилась.

– Мисс Элфинстоун! – снова позвал мистер Левесон.

Мэри схватила Грацию за запястье, останавливая. Та вздохнула и обернулась.

Мистер Левесон спускался по лестнице, чтобы присоединиться к ней. Их двухнедельная разлука не сделала его менее привлекательным, скорее Грации было жаль, что они расстались, и ее предательское сердце дрогнуло, когда он подошел. Она хотела прижаться к нему, ощутить его тепло, вдохнуть знакомый сандаловый одеколон, но приходилось держать себя в руках.

– Мисс Элфинстоун, я надеялся поговорить с вами. Могу проводить вас домой?

Грация бросила тоскливый взгляд на экипаж отца. Лучше бы она прошлась до дома на руках.

– Прошу, – сказал он.

Что-то в простоте его просьбы тронуло ее больше, чем могли бы витиеватые возражения.

– Хорошо, – согласилась она, подозревая, что пожалеет о своем решении. – Полагаю, вы можете присоединиться ко мне.

– Я бы предпочел разговор наедине, – сказал он, глядя на горничную. – Мой экипаж неподалеку, а мой грум – осторожен.

Грация не отвечала.

– Прошу, – повторил он.

Она вздохнула и отправила Мэри домой в экипаже отца, велев сообщить маме, что планы поменялись. Мистер Левесон предложил ей руку, и она по привычке приняла ее, тут же пожалев об этом. От такой близости его тепло разлилось по ней и принесло с собой прилив жара, не имевшего ничего общего с температурой его тела, а связанный с ее. Черт возьми, почему физические ощущения управляются не интеллектом, а телесными реакциями? Если бы это зависело от нее, она реагировала бы только тогда, когда разум указывал на необходимость этого. Хотя, поразмыслив, она признала, что некоторые действия – например поцелуи – стали бы гораздо менее приятными, будь они исключительно рациональны.

– Вам понравилась лекция?

– Понравилась, – ответила она. – Хотя, признаю, я нахожу странным, что в наших собственных телах еще так много того, что мы не понимаем. Как легкие узнают, когда нужно набрать воздух, или почему сокращается сердце? Как получается, что мои глаза моргают рефлекторно, но я также могу открывать и закрывать их по собственному желанию?

Охваченная растущим энтузиазмом, она почти забыла, с кем разговаривает, и, только когда увидела едва заметную улыбку в уголках его губ, разволновалась и замолчала.

– Мне докладчик показался несколько напыщенным, – сказал мистер Левесон, – но я рад, что вам понравилось.

Грация почувствовала унижение. Зачем он настоял, чтобы проводить ее домой, если ведет себя так покровительственно? Они подошли к его экипажу, коричнево-кремовому фаэтону, к которому она уже привыкла. Она подумала, слегка развеселившись, что это зеленое платье для прогулок не так идет ей, как то, в котором она была в первый раз, когда они поехали кататься.

Мистер Левесон помог ей забраться в экипаж, затем опустился рядом на сиденье и взял поводья. Грум, державший лошадей под уздцы, забрался на сиденье позади.

Какое-то время они молчали, пока мистер Левесон был занят, направляя фаэтон по запруженной улице у Соммерсет-Хаус, а Грация пыталась не поддаваться панике. Ее мозг услужливо прокручивал всевозможные сценарии, при которых эта встреча могла закончиться катастрофой. Наименее тревожным вариантом была дорожная авария, которая позволила бы ей вернуться домой в одиночестве.

Наконец мистер Левесон сказал:

– Я прочитал вашу статью.

Грация скрестила руки на груди, жалея, что не может сжаться еще больше.

– О?

– Это было хорошо. Даже блестяще. Если бы целью являлся кто-то другой, а не я, мне бы, возможно, даже понравилось.

Значит, ему не понравилось. Зачем он говорит ей это? Ни один автор не хочет слышать негативных отзывов о своей работе.

– Это что, какая-то форма пытки, чтобы отплатить за дискомфорт, который вы получили от ее публикации? Если так, должна сказать, это не очень галантно с вашей стороны.

Мистер Левесон удивил ее взрывом смеха.

– О, мисс Элфинстоун, мне не хватало вашей откровенности. Нет, я предложил отвезти вас домой не для того, чтобы ругать. Я действительно считаю, что статья блестящая. Пусть это послужит бальзамом для вашей уязвленной гордости. Или вы предпочли бы, чтоб я солгал и сказал, что мне понравилось то, как ясно вы обозначили границы моего мышления и гордости?

– Да, – ответила она, и он улыбнулся.

Ее сердце перевернулось, что, как она знала, было физиологически невозможно, но это ощущалось именно так. Она пообещала себе – и своенравному сердцу – строгий выговор, когда они вернутся домой. Такого рода нарушения в кровеносной системе недопустимы.

– Я задолжал вам извинения, а не фальшивые комплименты. Вы были правы. Единственный способ двигать вперед науку – задавать вопросы и отбросить гордость, когда становится ясно, что мы ошибались. Я был не прав. И выместил это на вас вместо того, чтобы признать свою ошибку. За это прошу прощения. Мы должны добиваться правды любой ценой. – Он помолчал, глядя на нее, в его глазах светился юмор. – Даже ценой своей гордости.

Его улыбка вызвала у нее трепет. О, это становилось опасно. Он был опасен. Благие намерения покидали ее. Но если он признал свою ошибку, ей тоже следовало.

– Да, давайте стремиться к правде. Мы не должны прятаться от нее. Но отношения… дружба… тоже важны. Мне следовало рассказать вам о той статье. И не нападать на коллегу ученого в таких выражениях, даже если я с ним незнакома. Я позволила уму управлять собой.

– Действительно. Если вы собираетесь оскорблять меня в будущем, делайте это, глядя мне в лицо.

Грация рассмеялась.

– О, в этом вы можете не сомневаться. – Она сделала глубокий вдох, откинув голову, чтобы солнечный свет проскользнул под поля ее шляпки и согрел лицо. – Значит ли это, что мы снова друзья?

Мистер Левесон ответил не сразу, и Грация пожалела, что спросила. Дружелюбный профессионализм – не то же самое, что дружба, она это знала. Возможно, профессионализм – это все, что он готов предложить ей после всего, что случилось. У нее защемило сердце, будто кто-то сунул руку под грудину и сдавил его.

– Если вы хотите, я буду счастлив быть вашим другом.

Грация заставила себя улыбнуться. Она хотела этого, разве нет? Тогда почему слово «друг» прозвучало так пусто? Она протянула затянутую в перчатку руку к мистеру Левесону, и он взял ее, другой не выпуская вожжи.

– Значит, друзья.

Ей нравилось ощущать свою руку в его. Слишком нравилось. Разорвав рукопожатие, она стала изучать свою ладонь. На одном пальце перчатки виднелось чернильное пятно, которое она не замечала прежде. Увидел ли его мистер Левесон?

– Мисс Элфинстоун… Грация, – сказал он, заставив ее поднять взгляд. Веселость исчезла с его лица, но в глазах появилось странное, нежное выражение. – Вы однажды обещали никогда не лгать мне.

Грация кивнула.

– Я и не лгу.

– Тогда позвольте мне признаться. Я не хочу вашей дружбы.

Грация сморгнула раз, второй. Хотя его слова ранили, она не собиралась показывать насколько.

– Я слишком эгоистичен. Я хочу вас… всю вас. Ваше время, ваше общество, ваши мысли… ваше сердце. Хочу, чтобы вы стали моей женой.

– Что? – спросила Грация. Несомненно, она не так расслышала последний набор слов.

– Я хочу жениться на вас, – повторил он. – Если вы примете меня. Мне дали понять, что я могу быть гордым, высокомерным, а иногда и неприятным. Но ручаюсь, что могу измениться, я действительно стараюсь усмирить свою гордость. И я обожаю вас: ваше тело, разум и душу. Сможете ли вы найти в себе силы принять меня?

– Прошу прощения, – сказала Грация, – но… вы серьезно? Я знаю, что неглупа, и, кажется, вас развлекают наши разговоры, но это недостаточное основание для женитьбы. Как вы можете «обожать» меня?

– Возможно, я не вполне оценил вас при нашей первой встрече, но уверяю, что прошло немного времени, прежде чем я стал считать вас одной из самых красивых женщин, которых знаю. Я бы хотел быть с вами, предпочтя всем остальным.

Щеки Грации вспыхнули. Он говорил слишком откровенно, чтобы играть с ней. А это значило, он имел в виду именно то, что сказал.

– Вы уверены, что хотите жениться на мне?

– Уверен, как ни в чем другом. Что еще мне сделать, чтобы убедить вас? – В его глазах появился лукавый блеск. – Я поцеловал вас однажды, потому что вы попросили меня об этом… Могу поцеловать снова, потому что я этого хочу?

Грация кивнула, не доверяя своему голосу.

Мистер Левесон перегнулся через сиденье и поцеловал ее, не обращая внимания на то, что правил лошадьми или что кто-нибудь мог их увидеть. Поцелуй был коротким, едва ощутимое прикосновение губ, но он обещал будущие, и по телу Грации пробежала приятная дрожь. Она подумала, что ей понадобится больше поцелуев мистера Левесона, чтобы определить, почему они производят на нее подобный эффект. Для научных наблюдений, конечно. Только, возможно, не тогда, когда он правит экипажем и они находятся на людной улице.

– Поцеловав меня дважды… один раз – публично… боюсь, вы скомпрометировали меня, и у меня нет другого выбора, кроме как жениться на вас, – заявил мистер Левесон.

Она вопросительно посмотрела на него.

– Разве это не вы скомпрометировали меня? Вы же знаете, из меня выйдет ужасная жена, – сказала она, предпринимая последнюю попытку отговорить его. – Я одеваюсь так, как мне нравится, я хочу иметь лабораторию и не откажусь от своей работы, даже если у меня будут дети. Я не разбираюсь в ведении домашнего хозяйства… мама и близко не подпускает меня к бухгалтерским книгам, потому что я использую их в неподходящих целях… и не обещаю, что всегда буду там, где должна быть, в тот момент, когда должна.

– И это все? Я стерпел бы гораздо больше, если бы это значило провести всю жизнь с вами. В любом случае я предупредил вас, что союз со мной – невыгодная сделка.

– Нет, неплохая, – ответила она, качая головой и протягивая руку, чтобы взять его ладонь. – Любой, которая заполучит вас, повезет.

– Мне безразлична любая, – ответил он, глядя на нее. – Только вы. Желаете ли вы заполучить меня? Это единственный вопрос, который имеет значение. Вы хотите выйти за меня?

Поскольку Грация обещала никогда не лгать ему, она сказала правду.

– Я бы не хотела ничего другого. Я действительно люблю вас, мистер Левесон.

– И я действительно люблю вас, мисс Элфинстоун. Но, думаю, вам лучше называть меня Марк.

Эпилог

Грация Элфинстоун снова пропала.

Ничего необычного, если не учитывать, что это была ее свадьба.

Калли неловко заерзала на деревянной скамье и поймала взгляд отца, стоявшего в облачении в боковом нефе церкви. Он приподнял брови и склонил голову в сторону входа. Калли прочитала выражение его лица, как она надеялась, безошибочно: «Пойди и узнай, что происходит».

Мистер Левесон, в строгом черном сюртуке и бриджах до колен, ждущий рядом с ее отцом, тоже смотрел на нее, хотя выражение его лица было трудно прочесть. Калли повернулась к Адаму, но он видел их безмолвный диалог и не нуждался в объяснении. Он нежно сжал ее пальцы.

– Ступай, – шепнул он.

Одно короткое слово, но по спине Калли пробежала приятная дрожь. Они были помолвлены всего два месяца, но ей нравилась эта защищенность, то, что Адам был рядом и доверял ей, зная, что она может отважиться выйти в мир, но всегда, всегда вернется к нему. Калли пожала его руку и встала.

Мама, сидевшая вместе с Талией на скамье позади, наклонилась вперед.

– Что-то не так? Где Грация?

Калли покачала головой.

– Иду выяснять.

Фредерик рядом с Талией засмеялся.

– Держу пари, у нее поджилки трясутся.

Талия и мама уставились на него, что заставило Фредерика рассмеяться еще сильнее, тряхнув светлыми кудрями, которые так походили на локоны Талии.

Эдвард спросил:

– Почему у нее поджилки трясутся? Она заболела?

Мама шикнула на него, а Калли, задумавшись, пошла по проходу церкви. Дядя Джон должен был провести Грацию к алтарю, когда начнется церемония, так что его отсутствие было объяснимо, но тетя Гармония тоже отсутствовала. Возможно, они просто опаздывали. Папа выпроводил семью из дома Элфинстоунов на добрых три четверти часа раньше, потому что не хотел опаздывать на церемонию, и они приехали так рано, что им пришлось ждать, пока другая свадебная группа покинет церковь, прежде чем они смогли занять места внутри. В июне в церкви Святого Георгия проводилось множество свадебных церемоний.

Калли прошла мимо группы родственников и друзей. В дополнение к горстке тетушек и кузин, прибывших в Лондон, мистер Левесон пригласил несколько близких друзей. Его мать и сестра не смогли приехать из Индии, но Грация и мистер Левесон намеревались отправиться туда в свадебное путешествие. Калли старалась не обращать внимания на перешептывания. Конечно, Грация всего лишь опаздывала.

Она толкнула двери, ведущие на крыльцо, и прохладный воздух пасмурного утра устремился ей навстречу. Карета Элфинстоунов оказалась на улице перед церковью, а дядя Джон и тетя Гармония стояли рядом, разговаривая с кем-то, кто сидел внутри.

Калли сбежала по лестнице.

Тетя Гармония повернулась к ней.

– О, Калли. Слава богу. Можешь убедить Грацию выйти?

Калли заглянула через открытую дверцу экипажа туда, где в углу, крепко сжав руки, сидела кузина. Кремовые июньские розы были искусно вплетены в ее золотые волосы, а платье цвета слоновой кости с красновато-коричневой и золотой вышивкой идеально подчеркивало фигуру. Она выглядела очень хорошенькой… и запуганной. Забравшись в экипаж, Калли села рядом с ней.

– Грация, дорогая, что случилось?

Грация смотрела на нее широко распахнутыми глазами.

– Что, если я обрекаю Марка на несчастливую жизнь?

Калли проглотила смех. Любому здравомыслящему человеку было очевидно, что мистер Левесон души не чаял в Грации. Но смех не избавил бы кузину от страхов.

– Думаю, судить об этом может лишь сам мистер Левесон, а он уже принял решение.

– Но что, если я окажусь ужасной женой?

– Ты не ужасный друг, а дружба, как говорит мама, самая важная часть брака.

В браке имелись и другие аспекты, к которым Калли стремилась все сильней.

– Мистер Левесон целовал тебя?

Грация кивнула.

В темном салоне экипажа было трудно сказать наверняка, но Калли показалась, что та покраснела. Хороший знак.

– И тебе понравилось?

Грация снова кивнула.

– Что ж, значит, тебе нравится мистер Левесон и тебе нравится целоваться с ним, и то, и другое, кажется, сулит вам счастье в будущем. Во всяком случае, когда ты сказала ему «да», тебе так и казалось. Какой ученый откажется от гипотезы, даже не проверив ее?

Грацию, похоже, поразила эта мысль.

Тетя Гармония вздохнула с явным облегчением, когда Калли вышла из экипажа, а Грация последовала за ней. Калли бросилась в церковь, чтобы предупредить отца и снова занять место рядом с Адамом. При ее появлении напряжение на лице мистера Левесона немного спало, и Калли ободряюще улыбнулась ему. Взяв Адама за руку, она вознесла безмолвную молитву о счастье для всех: себя и Адама, Грации и мистера Левесона, Талии и остальных членов семьи.

Грация прошествовала по проходу, ее рука в перчатке легко покоилась на руке отца. Ей потребовались все силы, чтобы не вцепиться в него, как она делала, когда была ребенком, испугавшись ночного кошмара. Не то чтобы она боялась… о, черт, она боялась. На ходу она повторяла про себя аргументы Калли, но это не могло заглушить страх того, что она вот-вот разрушит жизнь Марка Левесона.

Она не понимала, когда это неф церкви стал таким длинным: церковь Святого Георгия была всего лишь маленькой, невзрачной церковью, обслуживавшей приход, к которому принадлежал дом ее родителей. Возможно, она столкнулась с каким-то неоткрытым научным феноменом, исказившим как время, так и пространство. Она хотела обвенчаться дома, в Оксфордшире, с дядей Эдвардом в качестве священника, но мама была настроена на светскую свадьбу. И тогда Марк признался, что его друзьям и кузенам проще приехать на свадьбу в Лондон, так что Грация согласилась. В качестве уступки мама договорилась с местным викарием, что церемонию проведет дядя Эдвард.

Грация пожалела, что не настояла на своем желании, потому что церковь вдруг показалась ей незнакомой и мрачной, хотя последние четыре месяца она почти каждую неделю бывала здесь. Даже ее тело, затянутое в великолепный корсет и платье, казалось, не принадлежало ей.

Они с отцом подошли к передней части церкви, откуда она могла видеть Марка. Он улыбнулся ей, но она заметила напряжение в его взгляде, выдававшее тревогу.

Он нервничал так же сильно, как и она. Осознав это, она поняла, что страх почти покинул ее, будто она пришла из морозного зимнего дня постоять у костра. Она улыбнулась Марку.

Дядя Эдвард начал читать из общей молельной книги, и знакомые слова нахлынули на Грацию. Она много раз слышала их раньше. Но теперь они казались новыми, личными, как никогда не звучали прежде. Грация украдкой взглянула на Марка. Он смотрел на нее с таким выражением любви и надежды, что ее лицо потеплело. Дядя Эдвард спросил собравшихся, знает ли кто-нибудь о препятствиях к этому браку, и был встречен молчанием, поэтому продолжил церемонию.

Он повернулся к Марку.

– Марк Ананд Левесон, берешь ли ты эту женщину в свои законные жены?

«Момент истины», – подумала Грация, задержав дыхание. Если Марк не хотел этого, у него был шанс сказать сейчас «нет». Но он не колебался, уверенность в его взгляде не угасла.

– Беру.

Настала ее очередь принести обет.

– Беру, – сказала она уверенно и спокойно.

Они обменялись брачными клятвами, затем Марк взял у дяди Эдварда кольцо и надел его на безымянный палец Грации. Держа его, он повторил едва слышно:

– Этим кольцом я венчаю тебя, телом своим, любовью и всем своим мирским имуществом я наделяю тебя.

Они преклонили колени перед священником, прочитавшим слова молитвы, прежде чем объявить их мужем и женой.

Все, что случилось после, виделось Грации как в тумане – подписание брачных контрактов, наилучшие пожелания и поцелуи гостей.

Она вышла замуж. Она стала миссис Левесон. Она не отпустила руку Марка после того, как дядя Эдвард соединил их ладони, и наклонилась, чтобы прошептать:

– Я лишь надеюсь, что ты не пожалеешь об этом.

Он встретился с ней взглядом.

– Ничуть. И у меня есть все основания доказать тебе, как сильно я не пожалею об этом, едва мы останемся наедине.

Тело Грации вспыхнуло. Она начала думать, что Калли была права: ей понравится проверять свою гипотезу о браке.

Мысли Талии блуждали среди длинного перечня брачных клятв. Слова были старыми и поэтичными, но этого оказалось недостаточно, чтобы привлечь ее внимание, особенно когда у нее урчал живот. И она все еще чувствовала тупой укол боли, когда думала, что однажды представляла, как говорит их Джеймсу.

По другую сторону от Талии Эдвард и Урания пытались усидеть на месте, а Фредерик старался пощекотать Антею, чтобы та рассмеялась. Талия ткнула его пальцем.

– Прекрати, – прошептала она. – Нельзя портить свадьбу Грации.

– Мешаешь удовольствию, – прошептал Фредерик, но остановился.

Талия подняла взгляд на красивый витраж над алтарем. Стекло не светилось так, как тогда, когда на него падал солнечный свет, но все равно было прекрасно. Ее мысли порхнули от стекольной мозаики к рукам, которые ее изготовили, создавая из расплавленного песка новые формы. В этом ей виделась поэзия…

А затем она ушла, погрузившись в слова и лишь отчасти осознавая, что вокруг нее – свадьба, пока все не встали, поздравляя друг друга и гудя от удовлетворения хорошо проведенной церемонией. Талия поцеловала Грацию в щеку, когда новобрачная проходила мимо, затем проследовала за матерью к портику церкви.

Мама уже рассказывала о завтраке, который она подготовила для гостей в доме тете Гармонии: булочки, тосты, ветчина, яйца и шоколад, горячий и готовый к подаче, как только все соберутся. Они должны были ехать немедленно, а папа – позже последовать за ними вместе с дядей Джоном. Грация, конечно, отправится со своим мужем.

Экипаж еще не прибыл, поэтому, пока мама переживала из-за невыполненных поручений, Талия продолжала мысленно писать стихи. Она не слышала, как ее окликнули по имени, пока мама не подтолкнула ее локтем.

– Талия! Этот джентльмен желает поговорить с тобой.

Талия сморгнула. Ее глаза сфокусировались на молодом человеке в хорошо сидящем синем пальто, который стоял у основания лестницы, в нескольких футах от нее.

– Мистер Солсбери! Что привело вас сюда? – Едва ли он хотел встретиться с Калли, для этого было уже слишком поздно.

– Просто проходил мимо, шел по поручению матери. А вы? – Он взглянул на церковь, на свадебную процессию, которая начала выходить на паперть, и, казалось, только теперь вспомнил, что было не воскресное утро. – О! Свадьба! Надеюсь, не ваша?

Талия рассмеялась.

– Ближе всего в этом сезоне я была к браку в той неприятной ситуации, из которой вы меня спасли.

– Признаюсь, рад это слышать… Не… ваша сестра?

– Нет, пока нет. Хотя Калли здесь со своим женихом. Если подождете, увидите ее.

Мистер Солсбери поправил галстук – первый признак дискомфорта.

– Ах, что касается этого, предпочел бы, чтоб вы передали ей мои добрые пожелания. Все еще немного неловко, знаете ли.

Талия понимала. Она не видела Джеймса, успешно сбежавшего на континент, но два дня назад на вечере заметила его сестру Эмму с компаньонкой, и обе молодые женщины предприняли немалые усилия, чтобы избегать друг друга.

– Вы надолго останетесь в Лондоне? – спросил он.

– Вероятно, на неделю или около того, но недолго.

– Позволите ли вы навестить вас, может, взять покататься? Я читал ваши стихи, «Холод обжигает ветер». Довольно симпатичная вещь.

– Вы читали? – Талия уставилась на него. Свою первую работу она опубликовала в небольшом литературном журнале неделю назад, но и представить не могла, что, не считая ее семьи, на это обратили внимание хотя бы несколько человек. И конечно, не такой честолюбивый денди, как мистер Солсбери.

Он сверкнул улыбкой.

– Не удивляйтесь. Я человек многих талантов и скрытых глубин.

– Очевидно, – она вернула улыбку. – Я с удовольствием отправлюсь с вами на прогулку.

Ее внимание привлекла суматоха. Грация и мистер Левесон наконец вышли из церкви, Калли и Адам следовали за ними.

Мистер Солсбери приподнял шляпу перед молодоженами, затем – перед Калли, которая с широко распахнутыми глазами переводила взгляд с него на Талию. Талия подавила смешок, когда мистер Солсбери зашагал прочь, а потом поднялась по лестнице, чтобы присоединиться к сестре и кузине.

Лондонский сезон закончился не так, как они планировали. Но каким бы невероятным он ни оказался, это был сезон возможностей. И то, что выглядело как финал, не являлось таковым. Не вполне.

Поэт в Талии верил, что начала рождаются из завершений так же верно, как за зимой следует весна. Реалист в ней знал, что жизнь не так проста: отношения и пути начинались, заканчивались и возобновлялись, извиваясь и трансформируясь повсюду, куда ни кинь взгляд.

Но это… Талия одной рукой обняла Калли, другой – Грацию, отводя их от партнеров для крепких объятий, пахнущих лавандой и розой.

Это продолжалось.

И следующую главу напишут они, так, как захотят.

Примечание автора

До того как начала писать исторические романы, я писала фэнтези, создавая миры, которые существовали лишь в моем воображении. Создание книги об Англии эпохи Регентства – во многом упражнение для воображения.

Я люблю романы этой эпохи с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать, когда мама впервые дала мне такой роман и сказала: «Думаю, тебе может понравиться». Но, несмотря на то, что я наслаждаюсь помпой, блеском, церемониями и романтикой, опытный писатель во мне чувствует себя вынужденным признать, насколько многое в этом мире является фантазией. Забавной эскапистской фантазией, которую любят многие из нас. И хотя нет ничего плохого в том, чтобы наслаждаться этим – я так и делаю! – полезно и осознавать реальность.

Высший свет составлял относительно небольшую часть британского общества, и большинство людей, живших в Англии, зарабатывали себе на жизнь, многие жили за чертой бедности. Согласно сайту Napoleon Series в 1818 году в Англии насчитывалось двадцать восемь герцогств («Британское пэрство в 1818 году»). Любой, кто хоть немного знаком с романтикой эпохи Регентства, знает, что герцогов было намного больше в художественной литературе того периода, большинство из них были молоды и эффектны. Романы эпохи Регентства всегда включали в себя элемент фантастики.

Хотя я не хочу отрекаться от удовольствия эскапизма – часто именно ради него я читаю и пишу, – считаю, что крайне важно помнить, на чем строится побег от реальности. Само богатство, о котором интересно читать, в английском высшем обществе в значительной степени зависело от денег, полученных в результате британской колониальной экспансии, особенно – в результате британского владычества в Индии и благодаря карибским колониям. Я сделала мистера Левесона англо-индийцем, чтобы в его лице признать эту сложную историю. Как отметил историк Дурба Гхош, для англичан в Индии не было редкостью брать в жены индианок и отсылать детей в Англию для получения образования (информация с канала BBC History Extra, «Вдохновляющий Бриджертон: настоящие женщины Южной Азии в Англии эпохи Регентства»). По словам историка Уильяма Далримпла, в конце XVIII века почти каждый третий британец, живший в Индии, оставил свое состояние индийским женам и детям, хотя двадцать лет спустя такие отношения стали более запретными («Ассимиляция и транскультурные процессы в Индии восемнадцатого века», Common Knowledge, том 11, выпуск 3, осень 2005 года). Автор Таша Сури 4 апреля 2022 года опубликовала фантастическую запись, где утверждает, что, хотя читатели могут и должны наслаждаться фантазиями о Регентстве, особенно расово инклюзивными, такими как сериал «Бриджертоны», нам также нужны книги, исследующие реалии жизни в условиях колонизации. Хотя я не обладаю достаточной квалификацией, чтобы писать такие книги, надеюсь, что читатели обратят внимание на эти истории.

Британский колониализм также кратко представлен в книге в виде знаменитых мраморов Элгина, которые Талия и Калли видят в Британском музее. В начале девятнадцатого века Томас Брюс, седьмой граф Элгин, приказал вывезти из Парфенона и Греции многие мраморные скульптуры в Британию. В 1816 году британское правительство выкупило их у обремененного долгами Элгина и поместило в Британский музей. Даже тогда этот шаг казался спорным, и многие англичане, в том числе и лорд Байрон, осуждали разграбление Парфенона (Кристофер Кейси, «Греческие вельможи и грубое разграбление древностей: Британия, Мрамор Элгина и послереволюционный эллинизм, Foundations, том 3, номер 1, осень 2008). В последние годы правительство Греции обратилось с петицией о возвращении скульптур. В 2021 году премьер-министр Великобритании Борис Джонсон отказал, заявив, что лорд Элгин приобрел скульптуры по законам того времени. Позже, в том же году, консультативный совет ЮНЕСКО рекомендовал Великобритании пересмотреть это решение. На момент написания этой заметки статус мрамора Элгина остается нерешенным.

Последнее замечание об исторической точности: «Философские труды Королевского общества» – старый и уважаемый научный журнал, в котором в конце восемнадцатого, начале девятнадцатого веков была опубликована работа Каролины Гершель, наряду с редкими письмами за авторством женщин. Хотя женщин обычно не допускали на собрания, Маргарет Кавендиш была первой, кто в семнадцатом веке присутствовал на них. Ради своей истории я ускорила цикл публикации журнала, который в то время выходил один раз в год, в январе. (Подробнее о женщинах в «Философских трудах» читайте в разделе «Женщины и Королевское общество» в Google Arts and Culture).

Благодарности

В голове автора может зародиться любая книга, но, чтобы она состоялась, требуется помощь множества людей.

Я выражаю искреннюю благодарность следующим:

Моему агенту Джошу Адамсу за то, что с самого начала поверил в книгу, моему редактору Джанин О,Мэлли за ее энтузиазм и проницательность, а также фантастической команде Macmillan, включая Мелиссу Уортен, Азию Харден, Чандру Волебер, Старр Бэр, Лелию Мандер и Элизабет Кларк. Моей писательской группе за их постоянную поддержку: Хелен Чуанг Босуэлл-Тэйлор, Эрин Шекспир Бишоп, Таше Сигмиллер и Элейн Викерс. Друзьям, которые предлагали стать первыми читателями, проявляли интерес к проекту, поддерживали и/или давали советы: Синди Болдуин, Джоанне Баркер, Рэйни Кларк, Шеннон Кули, Натали Купер, Саре Иден, Джессике Спрингер Гернси, Аманде Роусон Хилл, Лизе Мангум, Мелани Джейкобсон, Эмили Риттел-Кинг, Джолин Перри, Шар Петерсен и Лидии Суэн.

Грации Эллисон – за то, что позволила мне позаимствовать ее потрясающее имя. Джулианне Дональдсон – за организацию волшебного отдыха в стиле Регентства, который дал мне повод сшить и впервые надеть корсет. Чутким читателям, которые помогли сделать эту книгу лучше (любые ошибки, очевидно, принадлежат мне).

Моей семье, особенно мужу и детям – они знают, в чем их заслуга.

И, наконец, читателям – книги на самом деле не существуют, пока читатели не возьмут их в руки и не полюбят. Надеюсь, вам понравится эта книга так же, как мне понравилось ее писать.

Примечания

1

Набоб – титул правителей некоторых провинций Восточной Индии.

2

In flagranti delicto – термин, означающий, что преступник был пойман с поличным. Сокращенный вариант фразы: in flagranti. Данная фраза может также употребляться по отношению к супружеской измене.

3

Мелюзина – фея кельтских и средневековых легенд, дух воды в святых источниках и реках. Изображалась как женщина-змея или женщина-рыба.

4

Силлабаб – британский десерт из густых сливок, взбитых вручную с сахаром и белым вином.

5

Перевод К. Д. Бальмонта.

6

Герой романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение».

7

Перевод К. Д. Бальмонта.

Content

Розалин Ивз
Невероятный сезон

I Уехать в Лондон

II Радости вечеринок

III Все, кроме меня, любят повес

IV Безумное, плохое и опасное знакомство

V Неосторожности в саду

VI Дело принципа

VII Надвигающаяся катастрофа

VIII Признавая препятствия

IX Неудобное соглашение

X Томится женская душа

XI Перспектива бала

XII Приходится, когда черт гонит

XIII Любовь напоказ

XIV Неподобающее поведение

XV Быть звездой

XVI Жизнь ума

XVII Полуночные примирения

XVIII Одного поля ягоды

XIX Философия любви

XX За все приключения надо платить

XXI День расплаты

XXII Сады Воксхолла и тайные свидания

XXIII Как часто рушится счастье

XXIV Постоянное и болезненное напряжение

XXV (Не)компрометирующий

XXVI Возвращение домой

XXVII Неподходящий наблюдатель

XXVIII Новая надежда

XXIX С тех пор как ты покинула нас

XXX Узнай собственное счастье

Эпилог

Примечание автора

Благодарности

Примечания